Эллен Датлоу

Невеста зверя

Сказки про оборотней

The Beastly Bride

Tales of the Animal People

Edited by Ellen Datlow and Terri Windling

Introduction by Terri Windling

Составители Эллен Датлоу и Терри Уиндлинг

Предисловие Терри Уиндлинг

Перевод с английского Г. Северской

The Beaslty Bride – Copyright © Ellen Datlow; Terri Windling, 2010

© Перевод. Северская Г. М., 2015

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2015

* * *

Посвящается Чарльзу де Линту и Мэри-Энн Харрис, которые знают про оборотней, возможно, лучше всех – спасибо за то, что храните волшебство.

Э.Д. и Т.У.

Введение

Оборотни, летучие мыши-вампиры, лисы-демоны, анимаги в книгах о Гарри Поттере, герой комиксов «Юные титаны» Бистбой… Что общего у всех этих персонажей? Они оборотни – полулюди-полузвери, которые умеют превращаться то в людей, то в животных. Традиция мифотворчества, к которой они относятся, стара, как сама сказка.

В сегодняшней народной культуре самый популярный оборотень – это, без сомнения, вервольф, человек-волк. Но если обратиться к мировой мифологии, мы увидим, что в легендах о превращении фигурируют практически все виды зверей – а также самые разнообразные птицы, рыбы, рептилии и даже насекомые. Иные перекидываются в зверей по своему усмотрению, как сказочные ведьмы, которые превращаются в зайца, сову или индюка (да-да, индюка!). Других превращают против их воли – так в «Одиссее» волшебница Цирцея обратила воинов в свиней. По некоторым преданиям, люди-звери, обладающие и человеческими, и животными характеристиками, были первыми жителями Земли, от которых произошли все двуногие и четвероногие твари. В других народных сказках лишь немногие числят среди своих предков и зверей, и людей – например, сибирские шаманы, чьи праотцы – лебеди, ирландские ведьмы с тюленьей кровью в жилах или малазийские жрецы-анимисты, почитающие тигра как духа предков. Сказки и предания про оборотней можно, таким образом, разделить на три, во многом пересекающиеся, группы: истории о богах, людях и волшебных созданиях, которые меняют обличье со звериного на человеческое и наоборот; истории о тех, кого превратили в животных против воли; и сказки о тех, кто родился от брака зверя и человека и отразил в своем обличье оба этих начала.

В этой книге собраны сказки, авторы которых, известные писатели, вдохновились сказаниями и легендами разных стран, но переосмыслили и пересказали их. Животные рассмотрены очень широко – сказки здесь не только о медведях, кошках, крысах, оленях и других четвероногих созданиях, но и о рыбах, тюленях, огненной саламандре и ребенке йети. В сказаниях про оборотней часто встречается мотив брака мужчины или женщины со зверем или звероподобным чудовищем – и на этих страницах вас тоже ждут необычные невесты и женихи.

«Невеста зверя» – четвертый выпуск нашей антологии сказочной литературы, каждый том которой посвящен определенному аспекту мировой мифологии. В первых трех томах мы представили легенды о лесе, сказки о волшебном народе эльфов или фей и сказания о трикстерах. На этот раз мы пойдем по следам оленя на снегу, набросив на плечи отороченный мехом плащ из перьев. Поднимается луна, опушка леса неясно маячит в сумерках…

Вперед, читатель!

Эллен Датлоу и Терри Виндлинг

Предисловие

Оборотни, вервольфы и влюбленные звери

Кто из нас не задумывался, каково это – увидеть мир глазами зверя? Бегать по лесам волком, летать над деревьями на вороньих крыльях, резвиться в волнах, как морской лев, или проспать всю зиму в медвежьем логове?

На этой присущей каждому ребенку мечте пожить с дикими зверями основаны многие книги для юных читателей – от «Книги Джунглей» Редьярда Киплинга до «Там, где живут чудовища» Мориса Сандака. Но превратиться в зверя самому еще заманчивее. Т. Х. Уайт вплел этот мотив в свой классический роман «Бывший и будущий король». В нем Мерлин, воспитывая юного Артура, превращает его в барсука, рыбу, филина, муравья и других созданий: живя их жизнью, юноша осваивает новые навыки и набирается мудрости. Повествования об этом мы не найдем в классических сказаниях артуровского цикла, но Уайт создал его не на пустом месте. Он опирается на множество преданий, еще более древних, чем артуровские – легенды о трансформациях, оборотничестве и шаманских инициациях.

Рассказы о превращении зверей в людей мы находим в священных текстах, мифах, эпических романах и народных сказках всего мира. Они делятся на три группы, которые частично совпадают. Первая – рассказы о бессмертных и смертных существах, которые меняют свой физический облик по собственной воле, как с добрыми, так и со злыми намерениями. Во второй разновидности историй персонажи (обычно люди) претерпевают превращение из-за проклятия, действия чар или навлекая на себя гнев богов. Третий вид сказок – о сверхъестественных существах, в которых сочетаются человеческое и животное начала. Они обладают физическими и умственными свойствами обоих видов и не принадлежат полностью ни к миру людей, ни к миру зверей. Сказки о необычных невестах и женихах, в которых человек, мужчина или женщина, вступает в брак со зверем или звероподобным чудовищем, могут относиться к любой из этих трех категорий. Зверь-супруг может быть оборотнем, простым смертным, которого постигло проклятие, или полукровкой из мира зверей, людей или богов. В народных сказках самых разных культур есть столько историй о невестах и женихах-зверях, что позднее мы еще вернемся к этому архетипу, чтобы рассмотреть его подробнее.

А пока давайте начнем, как во многих народных преданиях, с богов, богинь и волшебных созданий, которые наделены чертами как человека, так и животных. Вспомним о божествах древнеегипетского пантеона с человеческими телами и головами птиц или зверей. У бога солнца Ра голова ястреба, у бога неба Гора – сокола, у бога мудрости Тота – голова бабуина, а у повелителя царства мертвых Анубиса голова пса или шакала. Великая мать Хатор – наполовину женщина, наполовину корова. У любвеобильной богини Баст голова кошки, а речной бог Шебек наделен головой крокодила.

В греческих мифах богиня Артемида в ипостаси повелительницы зверей изображалась с головой медведицы. Юные жрицы богини, девочки в возрасте от пяти до десяти лет, наряжались для отправления обрядов в медвежьи шкуры и жили на лоне природы, как дикие медвежата, пока не наставало время замужества и взрослой жизни. У лесного греческого божества Пана верхняя часть тела человеческая, а ноги и рога козлиные. Он предводитель сатиров, козлоногих духов леса, известных своими бесчинствами и любвеобильностью. У лесного бога кельтского пантеона Кернунноса тело человека и голова оленя. Он мелькает в лесной дали, как неясное видение, и культ его связан как с плодородием, так и со смертью. Бог Аруи с головой собаки – повелитель лесов в сказках африканского племени йоруба, которое в трюмах работорговцев переплыло через океан в Бразилию и на Кубу. Бог индейцев майя может принимать обличье человека или ягуара или же сочетать их черты. В Центральной и Южной Америке он ассоциируется с черной магией шаманов. В индийских преданиях у веселого толстяка – бога Ганеши голова слона с одним бивнем, а тело человека с четырьмя руками. Его почитатели верят, что он устраняет препятствия, и часто изображают его верхом на мыши. Проказники Кролик и Койот, герои шутливых сказок, которые издавна рассказывают во всей Северной Америке, иногда выступают как звери, иногда как зверолюди, а иногда оборачиваются молодыми красавцами. В последнем своем обличье они завлекают девушек и всячески досаждают человеческому роду.

У сотен индейских племен, живущих на территории США и Канады, есть разнообразные предания о том, что первыми Землю населили звери. В некоторых из этих историй звериный народ – божества, внешне похожие на обычных животных, но обладающие волшебными способностями и даром речи. В других – это оборотни, принимающие вид то человека, то зверя; а в третьих так и остается неясным, кто же звериный народ на самом деле. По этим легендам, сотворение людей – дело рук звериного народа, это звери разместили на небе солнце и звезды, создали реки и горы, им Творец поручил задачу научить людей, как жить правильно. Подобные сказки рассказывают японские айны – для них во всех животных таится искра камуи, божества гор или моря. К этим бессмертным созданиям принадлежит Кимун Камуи – бог-медведь, который посылает оленей с холмов своим родичам-людям для охоты и пропитания. Если убитых оленей почтить молитвами и песнопениями, их духи поднимутся в небо, вернутся в родные горы и расскажут, что их встретили гостеприимно. Только тогда они будут готовы возродиться во плоти и снова позволить на себя охотиться.

Кроме божеств, которые предстают полулюдьми-полузверями, в мире есть боги и богини, являющиеся в более или менее человеческом обличье, но способные превращаться в зверей. В норвежских мифах верховный ас Один может превращаться в любую птицу или зверя. А злокозненный Локи хвалится тем, что своим оборотническим искусством сравнится с самим Одином. Свободолюбивая Фрейя, норвежская богиня любви, красоты и чувственности, оборачивается птицей, набросив на себя волшебный плащ из перьев зарянки. Греческий бог неба Зевс обращается в зверей, когда одержимо преследует юных красавиц… и спасается от гнева свой супруги Геры. С царицей Спарты Ледой Зевс сошелся в облике огромного белого лебедя, а финикийскую царевну Европу он похитил, обернувшись священным быком. А вот богиня плодородия Деметра, наоборот, превратилась в кобылу, чтобы избежать любовных посягательств Посейдона, неистового бога моря, но тот тут же обернулся жеребцом и все-таки добился своего. Египетская богиня воды и влаги Тефнут в гневе превращается в львицу. По знаменитой легенде, эта богиня поспорила с богом воздуха и сухости Шу и оставила Египет ради Нубии. Другие боги хотели уговорить ее вернуться, но Тефнут в своем зверином обличье убивала любого бога или человека, который к ней приближался. Юлунггул из преданий австралийских аборигенов является людям в образе женщины или разноцветной змеи. Она богиня перерождения, она же следит за посвящением мальчиков во взрослую жизнь, инициацией. Инари – бог риса, земледелия и лис в японских синтоистских мифах. Этот бог может принимать как мужское, так и женское обличье и перекидываться из человека в лисицу. В японском фольклоре кицунэ (духи-лисы) находятся под покровительством Инари. В одних старинных кельтских преданиях Ирландии Эдайн и Флидаис – богини-оборотни, превращающиеся в кобылу и лань, а в других они принадлежат к Туата Де Даннан (волшебному народу Изумрудного Острова), и их оборотничество – всего лишь иллюзия, чары, которыми они обманывают смертных.

Есть много легенд, в которых, как в мифе о Деметре, физическое преображение вызвано желанием получить защиту или избежать опасности. В римской легенде бог моря Нептун хотел взять силой прекрасную царевну Корникс. Услышав ее крики, богиня Минерва превратила Корникс в ворону, этой немалой ценой сохранив ее девичью честь. В греческом мифе Протей, сын Посейдона, может принять любое обличье и предсказывает будущее, но эти предсказания смертные могут вырвать у него лишь силой. Царю Спарты посоветовали схватить Протея и держать его так крепко, чтобы он не вырвался, меняя обличья, – если он не уйдет, ему придется ответить на вопросы спартанского царя. В европейской классической литературе Протей символизирует переменчивость.

Легенде о Протее вторит классическое уэльское сказание. Гвион Бах, слуга колдуньи Керидвен, похитил три капли мудрости из котла знания. Он бежал из дома, а ведьма бросилась за ним в погоню. Он перекинулся в зайца, Керидвен – в борзую. Он стал рыбой, а она превратилась в выдру. Так продолжалось, пока он не стал пшеничным зерном. Тогда Керидвен обернулась курицей и проглотила его. Через девять месяцев ведьма родила Гвиона Баха-младенца. Ребенок вырос и стал Талиесином, величайшим из бардов Уэльса.

Подобная же история рассказывается в шотландской балладе «Колдун и колдунья». Спасаясь от преследований колдуна, колдунья пытается улизнуть, прибегнув к превращениям. Ведь речь идет о ее девственности, которую она твердо намерена сохранить. В другой знаменитой шотландской балладе «Тэм Лин» одноименный герой, попав в плен к эльфам, проходит целый ряд превращений не хуже Протея – лев, медведь, ядовитая змея, булатный меч, раскаленный докрасна железный прут. Его возлюбленная, Дженет, несмотря ни на что, не отпустила его. Так она спасла душу Тэма Лина и вернула ее из царства эльфов.

Сам волшебный народ эльфов и фей, по преданиям Британских островов, тоже не чужд оборотничества. Фейри так часто и неожиданно меняют облик, что и не поймешь, какие они на самом деле. Старая карга оборачивается юной девой, морщинистый горбун – речистым красавцем, а эльфийские подменыши могут ничем не отличаться от человеческих младенцев, чью колыбельку они заняли. Когда эльфы не пытаются сойти за смертных, они уподобляются земным стихиям (земля, воздух, огонь, вода) или представителям растительного и минерального царства (деревья, цветы, грибы, валуны-дольмены). Но некоторые фейри оборачиваются и животными. Например, келпи – злые речные фейри, которые могут принимать обличье человека или лошади. А духи-гайтеры, напротив, народец безобидный, они превращаются в разных птиц. Писки любят обращаться в ежей или зеленых зайцев. Пука превращаются в огромных черных лошадей или собак, чтобы сыграть шутку со смертными людьми, а селки на суше – люди, а в море становятся тюленями.

Среди японских духов ёкай, которые бывают и демонами-убийцами, и уморительными проказниками, тоже есть немало оборотней. Тануки – веселый и смешной оборотень-енот, на многих изображениях у него такие огромные тестикулы, что ему приходится закидывать их за спину. А мидзина – дух опасный. В животном обличье он хомяк, но также принимает форму безликого призрака, чтобы пугать смертных. Бакэнеко – оборотень-кошка, инугами – дух-собака. Но самые знаменитые духи ёкай – кицунэ, лисы-оборотни. Кицунэ известны тем, что оборачиваются прекрасными смертными (обоего пола), очаровывают людей и даже иногда вступают с ними в брак. В большинстве сказок кицунэ – злокозненные духи, которые способны свести человека с ума или даже погубить, но некоторые кицунэ, дзенко («хорошие лисы») – создания разумные и мудрые, часто склонные к стихосложению и наукам, из которых получаются верные супруги и хорошие родители.

Оборотни-львы и гиены, которые встречаются в сказках народов Африки, во многом напоминают кицунэ. В сказке племени мбунду стая львов, причесав и нарядив молодую львицу, превратила ее в стройную и красивую девушку. Она вышла замуж за богача, собираясь убить его во сне и украсть его скот, но один мальчик заметил, что ночью она обращается львицей, и поднял на ноги всю деревню. Женщина-олениха из легенд североамериканских индейцев священна, но и опасна. В одной сказке племени лакота юноша, отойдя далеко от своего поселения, встретил в лесу прекрасную девушку. Он принял ее за свою прежнюю возлюбленную, которая его отвергла. Но теперь она ласково улыбалась и показалась ему в своем наряде из оленьей шкуры привлекательной, как никогда. Разговаривая с красавицей, он игриво дернул за плетеную веревку, повязанную вокруг ее талии. Она испугалась и хотела бежать, приняв свое истинное оленье обличье. Но веревка ее не пускала. «Отпусти! – взмолилась она. – Отпусти, и я дам тебе волшебный дар!» Молодой человек выпустил веревку из рук, и женщина-олениха исчезла в чаще леса. Юношу стошнило от отвращения – он понял, что если бы он добился благосклонности женщины-оленихи, то сошел бы с ума, как другие молодые люди, которым она повстречалась в лесу. После этого он жил один и иногда вел себя странно, будто перенял повадки дикого оленя. Но женщина-олениха сдержала слово и наделила его волшебным даром – теперь никто не мог сравниться с ним в уходе за лошадьми и другими четвероногими созданиями.

Человек-лось – еще один коварный оборотень-обольститель из индейских мифов. «Лосиное зелье» варили как приворотное или афродизиак. В сказке племени пауни рассказывается о молодом красавце, умевшем обольстить любую женщину, какую только пожелает. Скоро в племени почти не осталось женщин с незапятнанным добрым именем. Другие мужчины племени решили от него избавиться. Они уговорили его брата им помочь, обещая в награду богатые дары. Юношу погубили, но его сестра унесла его голову и руку и спрятала их неподалеку в лесу. Молодой человек воскрес и пришел домой, в вигвам своего брата. Он был в обиде не на брата, а на других мужчин племени, не выполнивших договор. Он направился в вигвам совета, чтобы потребовать обещанное брату богатство. Напуганные старейшины отдали ему коней, вигвамы и теплые покрывала. Молодой человек забрал их дары, и братья стали жить припеваючи. После этого молодой человек «так приворожил всех женщин, что ни одна в том племени не осталась верна мужу. А потом узнали, что на самом деле этот юноша был лось, и никто не властен ни убить его, ни помешать ему обольщать женщин. Так что племя смирилось и больше ни слова ему не сказало. Тут и сказке конец».

Если человек умеет оборачиваться в зверя, это значит, что он или не настолько человек, как кажется (в сказках про женщину-олениху и мужчину-лося), или что он оборотень – шаман, целитель или ведьма. Например, в Мексике считается, что у колдунов и ведьм есть дар превращаться в собак, ослов или индюков, а западноафриканские колдуны преследуют врагов в совином обличье. Шаманы-оборотни племени навахо могут принять форму любого животного, а шаманы-ягуары Амазонки черпают свою магию из тесной связи с одним зверем-покровителем. Ученики чародеев, стремясь обрести целительский, пророческий или шаманский дар, иногда проходят ритуальную метаморфозу, принимая обличье одного или нескольких зверей, чтобы лучше понять природный мир и подчинить его своей власти. В легенде о короле Артуре Мерлин после битвы при Ардеридде впал в безумие и бежал в лес, где долго жил среди кабанов и волков. В этот период безумия (который во всем мире считается одним из этапов шаманского посвящения) он научился обращаться в зверя, понимать язык животных, управлять стихиями, предсказывать будущее и совершать другие волшебные подвиги. Ирландцы рассказывают подобную легенду о Суибне, воине, проклятом в бою, который вынужден был бежать в лесную глушь. В птичьем обличье он скитался там много лет, охваченный тоской и безумием, но, когда вернулся домой, снова превратившись в человека, он обрел магические силы и подружился с лесными зверями. Но у других сказок, в которых превращение было вызвано проклятием, конец не такой счастливый – людей, поневоле ставших зверями, ждет трагическая или ужасная судьба. Вервольфы европейского фольклора, индийские тигры-оборотни и шакалы-оборотни Ближнего Востока редко снова становятся людьми – они остаются проклятыми Богом отщепенцами, которых люди страшатся и избегают.

Во многих сказках люди превращаются в зверей против воли: злые чары, проклятие мачехи, наказание феи. В сказке братьев Гримм брат и сестра бежали от злой мачехи через страшный темный лес. На пути их лежали три реки, и брат останавливался на переправе, желая напиться воды. «Не пей!» – каждый раз говорила сестрица. Но на третий раз мальчик ее не послушался. К воде он склонился человеком, а встал уже оленем. Позднее сестре и ее брату-оленю пришлось жить в одинокой хижине в лесах… но в итоге юноша с помощью сестры вновь обрел свой истинный облик. В сказке «Белый олень», которую сочинила французская писательница мадам д’Олнуа, фея, оскорбленная королем и королевой, наложила проклятие на маленькую принцессу, лежащую в колыбели. Горе принцессе, сказала фея, если она увидит солнце до свадьбы. Много лет спустя, когда принцесса ехала на свадьбу, в окно кареты проник луч солнца. Принцесса превратилась в лань, выпрыгнула из кареты и исчезла в лесной чаще. Ее ранил на охоте ее жених, когда она в тоске блуждала по лесам.

Есть множество сказок, в которых женихом или невестой героев становится зверь – лягушка, змея, медведь, кошка, крыса или звероподобное чудовище. Герои идут на такой союз из-за бедности, ради выполнения клятвы или по неосмотрительности родителей. Среди тысяч сказок о невестах и женихах зверей самая известная, наверное, «Красавица и чудовище». Это не народная сказка – ее написала Габриэль-Сюзанна Барбо де Вильнев в восемнадцатом веке, – но сюжет взят из более древних сказаний о невестах и женихах зверей, среди которых греческий миф об Амуре и Психее, средневековые рассказы об «уродливой даме» и известная скандинавская народная сказка «На восток от солнца, на запад от луны», в начале которой героиня выходит замуж за зверя (огромного белого медведя). Каждый вечер, с наступлением темноты, он приходит на их брачное ложе в обличье человека, но жене запрещено зажигать свет, как ни хочется ей посмотреть, кто ее муж, мужчина или зверь. Она все же нарушила запрет, и белый медведь исчез. И молодая жена отправилась за любимым в далекий путь «на восток от солнца, на запад от луны», расколдовала его, и он снова превратился в человека.

В этой сказке прослеживаются три мотива, присущие всем историям о невесте или женихе зверя: брак или сожительство со зверем или звероподобным существом, нарушение запрета и исчезновение волшебного супруга (любимого, возлюбленной) и, наконец, паломничество, чтобы в конце долгого пути вновь обрести любимого и вступить с ним в более прочный союз. Большинство сказок заканчиваются на этой счастливой ноте, но если мы рассмотрим более старинные народные предания, то увидим, что многие из них заканчиваются после второй части этого цикла. В этих трагических или страшных историях союз возлюбленных из человеческого и животного мира распадается. Обычно к этой категории относятся сказки Британских островов и Скандинавии о селки:

«Как-то раз ночью заметил рыбак, как тюлени выходят из моря, сбрасывают шкуры и на суше превращаются в прекрасных девушек. Пока селки танцевали в лунном свете, рыбак украл одну из шкур. Когда поднялось солнце, девушки снова превратились в тюленей и уплыли – осталась только одна, которая лишилась своей волшебной тюленьей шкуры. Она умоляла рыбака вернуть ее, но он не согласился, потому что решил взять ее в жены. Она смирилась, пошла за ним в его хижину и выучилась жить, как люди. Потом она полюбила своего мужа и родила ему семь сыновей, красивых на загляденье, и дочь с глазами, как луна. Но в один прекрасный день она нашла свою шкуру и сразу же вернулась в родное море. Некоторые рассказывают, что она уплыла, даже не вспомнив о своей семье. Другие – что ее дети тоже превратились в тюленей и исчезли вместе с ней. А третьи говорят, что в волнах ее поджидал огромный тюлень-самец. „Я люблю тебя, – крикнула она рыбаку, – но первого мужа люблю больше“».

Подобные сказки рассказывают о девушках-лебедях в Швеции, о женах-лягушках в Китае и Тибете, о женщинах-медведицах в Северной Америке и об апсарах (нимфах), которые появляются в облике водяных птиц, в Индии. В японской сказке «Жена-цапля» девушка-птица была счастлива в браке и, чтобы угодить своему мужу-ткачу, ткала роскошные ткани на продажу, но муж в своей жадности замучил свою верную жену работой до смерти. Сказка кончается трагически: когда ткач понял, что любит свою волшебную супругу, было уже поздно.

В некоторых сказках женихи и невесты-оборотни вовсе не так безобидны. В английской сказке «Рейнардин» девушка вышла замуж за рыжеволосого красавца из дальних краев, а тот на самом деле оказался оборотнем-лисом. Он замыслил убить и съесть ее в своем мрачном замке в лесной чащобе. Зато жены-кошки в английских сказках – безобидные проказницы. В одной сказке свекровь, встревоженная веселым и нескромным нравом новобрачной жены своего сына, выведала, что раньше та была кошкой, которая грелась у очага. Женщина наказала сыну прогнать жену вон, и тот, горюя, согласился, но потом горько пожалел об этом, потому что скучал о своей прелестной кошечке-жене. В сказке индейцев с северо-западного побережья Тихого океана человек, заблудившись в лесу, встретился с прекрасной женщиной-медведицей и взял ее в жены. Она родила ему двух медвежат-сыновей, и семья жила дружно, пока охотники из его племени не убили медведицу-жену в берлоге, чтобы спасти своего сородича из плена.

В сказках Ближнего Востока невеста-оборотень часто оказывает жениху ценные услуги. В одной старой арабской сказке сын султана обещал черепахе взять ее в жены. «Но это невозможно, сын мой! – в тревоге воскликнул султан-отец. – Эта черепаха не из нашего селения, она не нашего рода и не нашей веры – как ты станешь с ней жить?» Старшие братья не пришли на свадьбу, а их жены отказались стелить новобрачным постель. Но молодой человек провел с черепахой брачную ночь и еще много ночей после этого. По утрам он казался довольным, и кумушки в селении много об этом судачили. Султан заболел, и пришла пора выбирать, кто из сыновей унаследует трон. Он решил выбрать сына, который счастливей всех в браке, и замыслил для жен целый ряд трудных испытаний, из которых, благодаря своей мудрости, рассудительности – и чуточке волшебства – победительницей вышла черепаха. В конце сказки она, сбросив панцирь, обернулась молодой красавицей, и трон достался ее мужу.

Подобные сказки есть у многих других народов – в России это «Царевна-лягушка», а во Франции «Белая кошка». Правда, в них нет откровенных сексуальных намеков, которые придают пикантность арабской версии истории. Во французской сказке, написанной мадам д’Олнуа, принц женится только в конце сказки, после того, как кошка превратилась в женщину. Мы с самого начала знаем, что невеста-оборотень под кошачьей шкуркой – девушка, заколдованная злой феей. Но в более древних сказках, таких, например, как арабская, невеста действительно животное или волшебное переменчивое создание, и в конце сказки она соглашается отказаться от своего подлинного обличья, чтобы жить в мире людей.

Фольклорист Боря Сакс в своем захватывающем исследовании «Змея и лебедь» пишет: «Как брак между двумя людьми объединяет два семейства, так и брак между человеком и животным в мифе и сказке соединяет человечество с природой» (Boria Sax, The Serpent and the Swan: The Animal Bride in Folklore and Literature. Blacksburg, 1998).

Он указывает на то, какие изменения произошли в сказках о женихах и невестах-оборотнях на протяжении веков, отражая изменения в отношениях между человечеством и природным миром. Самые древние сказки обычно содержат лишь первую часть цикла: любовь и/или брак человека и животного (или другого создания, связанного с природой). Среди таких сказок – древние мифы, в том числе китайские истории семей, происходящих от брака людей с драконами, или фольклор сибирских шаманов, которые приписывают свою волшебную силу и целительский дар тому, что среди их предков были лебеди. Эти сказки напоминают о древнем мировоззрении, по которому люди являлись неотъемлемой частью природного мира и жили с животными как братья, а не были отделены от природы и поставлены выше всех прочих тварей земных.

Те истории о невестах и женихах-оборотнях, в которых повествование доходит до второго этапа цикла – потери любимого или возлюбленной – возникли, когда между человеческим миром (цивилизацией) и природой (диким миром) были проведены более резкие границы. В таких сказках люди и их возлюбленные-оборотни – дети разных миров, и все их попытки соединиться обречены на неудачу. Жены-цапли всегда умирают, а селки всегда возвращаются в море.

Те повествования, которые переходят к третьей части цикла – такие как «На восток от солнца, на запад от луны» или арабская сказка о жене-черепахе, – заканчиваются союзом двух возлюбленных и преображением одного из них или их обоих. Такие сказки, как отмечает Сакс, отражают «почти всеобщее стремление восстановить утраченную связь с миром природы». Хотя черепаха и согласилась расстаться с панцирем, чтобы жить при дворе султана, она приносит в цивилизованный мир воздух лугов и степей. Она никогда не станет обычной женщиной и навсегда останется фантастической невестой, соединяющей героя с тайнами природы.

В более древних народных сказках брак между людьми и животными нарушал некоторые табу и поэтому мог обернуться бедой, но обычно подобные союзы не описывались как безнравственные или губительные. Даже если пара обречена на расставание, после него часто остается дар – дети, богатство, везение или колдовское искусство (например, умение всегда добывать вволю рыбы и дичи). Однако в Средние века к союзам людей со зверями стали относиться более подозрительно, а созданий, меняющих облик с человеческого на звериный, начали считать прислужниками дьявола.

Одна из самых известных средневековых европейских сказок про невесту зверя – история о Мелюзине, которую записал Гервасий Тильберийский в 1211 году. Один граф встретил Мелюзину у пруда и полюбил ее. Она согласилась стать его женой, но при одном условии: он не станет видеться с ней по субботам, когда она принимает ванну. Они поженились, и фея родила графу девять сыновей, но у каждого из них был некий физический изъян. Настал день, когда граф нарушил запрет, подсмотрел за женой в ванне и раскрыл ее тайну. Раз в семь дней его жена ниже пояса превращалась в змею. Когда Мелюзина узнала о проступке графа, она окончательно обернулась змеей и исчезла. После этого она появлялась лишь в виде призрака, чтобы предупредить его об опасности. В средневековых повествованиях сыновья-уроды указывают на демоническое происхождение Мелюзины, но в более древних версиях сказки Мелюзина – просто водяная фея. В этих вариантах подчеркивается проступок мужа, который нарушил свое обещание и поэтому потерял волшебницу-жену, а не чудовищная природа Мелюзины, обнаруженная графом.

В пятнадцатом веке странствующий алхимик Парацельс написал о волшебных духах, порожденных стихиями воды, земли, воздуха и огня и живущих бок о бок с человеком, в параллельном измерении. Эти духи якобы могли принимать облик мужчин и женщин – чтобы стать настоящими людьми, им не хватало лишь бессмертной души. Душу такое создание может обрести, писал Парацельс, если вступит в брак с человеком, и дети, родившиеся от подобного союза, смертны (но живут необычайно долго). Считалось, что несколько благородных семейств происходят от рыцарей, женившихся на водяных феях (которых называли «ундины» или «мелюзины»), принявших человеческое обличье, чтобы заслужить бессмертную душу. Позднее, в девятнадцатом веке, идеи Парацельса вдохновили немецких романтиков на создание таких произведений, как «Новая Мелюзина» Гёте, «Золотой горшок» Э. Т. А. Гофмана и, прежде всего, «Ундина» Фридриха де ла Мотт Фуке – трагическая история водной нимфы, мечтавшей о любви и человеческой душе. Знаменитой повестью Фуке, в свою очередь, вдохновился Ганс Христиан Андерсен при создании «Русалочки». Также эта повесть повлияла на некоторые другие литературные, театральные и музыкальные произведения Викторианской эпохи. Многие фольклористы считают, что эти повествования относятся к преданиям о невесте зверя, поскольку в них описывается союз смертных мужчин с природными созданиями.

В промежуток лет между Парацельсом и Фуке сказки расцвели как литературный жанр образованных классов. Они обрели особую популярность благодаря итальянским и французским изданиям, которые распространились по всей Европе. К этому очаровательному литературному движению относились и сказки о невестах и женихах зверей. В «Пентамероне» Джамбаттиста Базиле, который вышел в печать в Неаполе в семнадцатом веке, было несколько подобных историй – например, сказка «Змей-жених» о принцессе, которая вышла замуж за змея, потеряла его и обрела вновь лишь ценой суровых испытаний. Позднее в том же веке термин «волшебная сказка» (conte de fées) разошелся среди писателей парижских салонов, вдохновлявшихся в своем творчестве фольклором, мифами, средневековыми романами и более ранними произведениями итальянских писателей. Некоторые сказки были написаны женщинами – они прибегли к языку метафор, чтобы критиковать общественную систему того времени, избегая судебной цензуры. Особенно непримиримо они восставали против системы брака, в которой у женщины практически не было законных прав: она не могла сама выбирать себе мужа, не вправе была отказываться от супружеского долга, распоряжаться своей собственностью и даже не имела права на развод. Многих невест, едва вышедших из детской, отдавали замуж за мужчин, которые были на несколько десятков лет их старше. Если жена переставала устраивать мужа, ее вполне могли отправить в монастырь или запереть в сумасшедшем доме. Писательницы сказок во французских салонах восставали против таких обычаев, проповедуя идеи любви, верности и уважения между мужчинами и женщинами. Их сказки о женихе-звере отразили страхи женщин их времени и класса, которые не знали, зверя они найдут на брачном ложе или любимого. Например, мадам д’Олнуа, одну из самых известных писательниц сказок, выдали замуж в пятнадцать лет за жестокого барона на тридцать лет ее старше. Она избавилась от него после приключений, более невероятных, чем иные сказки. Зато в сказках д’Олнуа возлюбленные прекрасно подходят друг другу по возрасту и характеру – они любят книги, музыку, науки, интересные разговоры и друг друга. Перу д’Олнуа принадлежат несколько сказок о невесте и женихе-звере, которые и сегодня пользуются любовью читателей: «Зеленая змея», «Белая кошечка», «Белый олень» и трагическая сказка «Королевский баран».

Госпожа де Вильнев, автор сказки «Красавица и чудовище», относится ко «второй волне» французских сказок в следующем веке, но когда она села писать свою классическую сказку, браки по сговору все еще были нормой. Первоначальная версия насчитывает более ста страниц и несколько отличается от той истории, которая известна нам сегодня. В начале повествования судьба Красавицы полностью в чужих руках, и, когда отец отдает ее в жены Чудовищу, ей остается только повиноваться. Чудовище действительно ужасно, это не добрая душа в звериной шкуре, а создание, которое когда-то принадлежало к миру людей, но теперь пропало для него. В сказке описана медленная метаморфоза монстра, который возвращается к человеческому миру, облагороженный добротой и волшебством.

Через шестнадцать лет госпожа Ле Принс де Бомон, француженка, работавшая в Англии гувернанткой, укоротила и переделала сказку мадам де Вильнев. Ее версия вышла под тем же названием в английском журнале для девушек. Приспособив сказку для этой аудитории, Ле Принс де Бомон приглушила чувственность ее образов и убрала явную критику сговоренных браков. Она также избавилась от излишних подробностей – мадам де Вильнев очень любила закрученные боковые сюжетные линии, – так что сказка получилась менее взрослой и социально направленной, но более ясной и запоминающейся. В изложении Ле Принс де Бомон (и последующих пересказах) сказка стала поучительной. Теперь внимание обращено не на метаморфозу Чудовища, а на преображение героини, которая постепенно учится видеть то, что скрыто под ужасным обликом. Ей надо разглядеть в Чудовище хорошего человека до того, как Зверь снова обретет человеческий облик. Теперь главное в сказке – не критика общественных устоев и восстание против них, а нравственное воспитание. В последующих пересказах эту тему развивали с прицелом на все более юных читателей: сказка постепенно перешла из литературных салонов в детские. К девятнадцатому веку чудовищен лишь внешний облик персонажа: в детской версии сказки он не угрожает Красавице ни насилием, ни домогательствами.

Однако в 1946 году Красавица с Чудовищем вернулись из детской литературы благодаря блестящему фильму Жана Кокто «La Belle et la Bête». Здесь Чудовище буквально пышет сексуальностью, и в приключениях Красавицы можно прочесть метафору ее сексуального пробуждения. Этот мотив присущ многим сказкам о невесте и женихе оборотня, начиная с середины двенадцатого века, – возрождение взрослой сказки вернуло классические сюжеты читателям, уже вышедшим из детского возраста. Среди самых известных писателей этого направления – Анджела Картер, в чьем сборнике взрослых сказок «Кровавая комната» (1979) есть две яркие и чувственные фантазии на тему жениха-оборотня: «Женитьба мистера Лайона» и «Невеста тигра». В произведениях Картер и других писателей этого движения возрождения (А. С. Байетт, Танит Ли, Роберт Кувер, Кэрол Энн Даффи и др.) мы видим, что снова вернулись к истокам. Современные писатели пользуются темой превращения людей в животных, чтобы исследовать вопросы гендера, сексуальности, расы, культуры и процесс преображения… точно так же, как древние сказители разных стран мира много веков назад.

Однако же в современных пересказах есть одна важная перемена, отражающая изменения в наших отношениях с животными и всей природой. Большинство жителей цивилизованного мира никогда не сталкивались в лесу с настоящей угрозой для жизни. Поэтому белый медведь, стучащий ночью в дверь, представляется не таким уж и страшным в роли жениха – напротив, он экзотичен и почти привлекателен. Там, где дикая природа когда-то угрожала цивилизации, теперь она приручена и одомашнена (или скрыта за оградой заповедника); опасности животного мира приобрели ностальгический оттенок – так далеки они от нашей повседневной жизни. Эта отдаленность придает «дикой природе» особую силу. Мы скорее стремимся к ней, чем боимся ее. Оборотень, вервольф, лесное божество с головой оленя из лесной чащи – все они пришли из полузабытого мира дремучих лесов прошлого, первобытной мифической чащи, лесов наших детских фантазий – нетронутых, девственных, безграничных. Сказки о невестах-оборотнях и женихах-оборотнях также пропитаны древним волшебством, но при этом тесно связаны с современностью. Они напоминают о дикой стороне каждого из нас, а также наших возлюбленных и супругов; той их стороне, которую мы никогда не сможем познать до конца. Они представляют Других, которые живут с нами рядом – кошку, мышь, койота, сову, – и Других, которые живут только в снах и кошмарах нашего воображения. Тысячи лет сказки о них возникали на границах, которые мы проводим между животными и людьми, природным миром и цивилизацией, женщинами и мужчинами, волшебством и иллюзией, выдумкой и жизнью. Но эти линии начерчены на песке, они меняются со временем, а сказки меняются всегда. Когда-то в дверь стучался белый медведь. Сегодня на пороге стоит Эдвард Руки-ножницы. А завтра? И завтра тоже будут Звери. И будут те, кто преображает их своей любовью.

Терри Виндлинг

Э. Кэтрин Тоблер

Остров на озере

Если смотреть с мостков, старое дерево на острове похоже на женщину: ветви его согнуты, как руки, держащие ребенка. Все зовут его «дерево Мадонны», хотя оно выглядит так только с наших мостков. С другого берега озера – это обычное старое дерево, которое вот-вот рухнет.

На примере дерева Мадонны отец учил меня с моей сестрой Лаурой перспективе, показывал, как по-разному выглядят предметы с разных углов зрения, а еще в зависимости от того, кто на них смотрит.

Моя сестра смотрит на дерево и видит прыгающую рыбу, а зеленые побеги для нее – как брызги пенящейся воды. Она зовет ее своей рыбкой-мадонной. Я вижу только Мадонну, но не понимаю, взаправду я ее вижу или потому что меня так приучили.

* * *

Зубы Лоры оставили на золотистой мякоти яблока длинные борозды, сок потек с подбородка. Она вытерла его и, прищурив карие глаза, посмотрела на меня.

– Может быть, это случится сегодня, малышка Лиззи, – сказала она.

Я растянулась на теплых шершавых мостках, греясь на послеполуденном солнце, и болтала ногами в озерной воде рядом с Лорой. Я растопырила пальцы, не чувствуя в эту минуту, что моя левая нога недоразвита. В воде обе ноги становились невесомыми.

– Сегодня… – повторила я и потянулась всем телом. Руки, свободные от трости или перил, нащупали край мостков. Пальцы скользнули меж досок. Нижняя сторона мостков была влажной, теплой и ароматной под моими пальцами, шершавой, как плюшевая ткань, если ее погладить против ворса.

Погода стояла великолепная, облака строили пенные замки в августовском небе над головой. Это было не простое небо – под таким небом к нам должен был вернуться отец. Мы не видели его уже четыре года, но казалось, что дольше – с тех пор, как японцы напали на Пёрл-Харбор. Когда он в последний раз взял нас на руки, мне было десять, а Лоре – двенадцать.

Мама сказала нам, что папа потерял руку и что он привезет домой урну с прахом дяди Юджина. На войну ушли два брата, а домой возвращался только один. Я закрыла глаза, не глядя больше на замки, и молча возблагодарила Бога за то, что в живых остался именно наш отец. Нашей двоюродной сестре, которая осталась в доме, не так повезло.

– Ты думала о том, что для тебя значит дядя Юджин? – спросила Лора.

Я приоткрыла один глаз. Сестра смотрела на озеро, жуя яблоко. Сок снова стекал по подбородку, но она его не вытирала.

– Я не знаю, что он для меня значит, – сказала я.

Сегодня утром бабушка велела нам подумать о нашем дяде и о том, что он значил для нас. Она хотела, чтобы на его похоронах мы обе рассказали об этом семье.

Его лицо я могла вспомнить только по фотографиям. С тех пор когда я еще была здорова, у нас сохранилось много карточек – некоторые были сняты перед тем самым прудом, что меня искалечил.

Про дядю я помню вот что: большие руки, вытирающие меня сухим, жестким полотенцем, гнилой запах застоявшейся воды, хриплое «…и чтобы больше туда не совалась!».

– Тетя Эсме испекла персиковый пирог, – сообщила Лора.

Она доела яблоко, а огрызок бросила в озеро. Он плюхнулся в воду с громким всплеском, и я поднялась на локтях, чтобы посмотреть, как он качается на волнах. Вскоре из воды высунула голову серебристая рыба и проглотила его целиком.

В детстве мы проводили лето с дядей и тетей – так мне рассказывали. Лора помнила больше, чем я: пирог, пикники, пруд. О пруде она говорить не любила.

Я услышала, как вдалеке хлопнула дверца машины, затем другая. Лора повернула голову на звук:

– Отец!

Она вскочила так резко, что ее желтая юбка в белую ромашку мазнула меня по лицу. Засунув мокрые ноги в сандалии, она добежала до середины луга, не успела я даже сесть. Я вынула ноги из воды и потянулась за туфлями.

Но Лора вернулась за мной. Она привычно легко вскинула меня на руки и понесла по лугу на холм, на который я не могла взбежать вместе с ней.

Мне и хотелось, и не хотелось увидеть отца. Я желала помнить его таким, каким он был раньше, широкоплечий, красивый, как ясный месяц. Мне не хотелось слышать о том, как он горевал о смерти брата, не хотелось видеть, что сделала с ним война.

Лора донесла меня до вершины холма, а затем – вверх по тринадцати ступенькам, которые вели на веранду второго этажа. Там она взяла полотенца, оставленные нам бабушкой на креслах-качалках. Нам строго-настрого велели заходить в дом с сухими ногами или не заходить вообще. Лора осторожно опустила меня в кресло, и я вытерла мокрые ноги.

– А теперь туфли.

Я совсем не хотела, чтобы отец увидел меня такой. Держась за колено моей высохшей левой ноги, я прислушивалась к тому, как отец – после всех этих лет – здоровается с мамой и бабушкой, тетей Эсме и Винни. Они плакали, когда отец выходил из машины, а я тосковала о моей обычной юбке, а не об этих коротких бриджах и о толстых, на крепких подошвах, туфлях.

– Пешком или верхом? – спросила Лора. Она протянула руки, но я замотала головой:

– Пешком.

Моя трость осталась у мостков, но у задней двери стояла запасная. Я взялась за светлую деревянную палку и восхитилась про себя ее гладкостью. Да, наш дедушка умел делать хорошие трости. Если бы ту трость, что я оставила, унесла рыба, он бы мне спасибо не сказал.

Я захромала в дом вслед за Лорой, которая вбежала туда легкими шагами. Она ворвалась в открытую дверь и бросилась в объятия отца.

Пустой левый рукав его рубашки был завернут и аккуратно заколот, чтобы не мешать. Но это была та рубашка, которую я помнила – бледно-голубого цвета, точно такого же, как мамина любимая ваза. Правая сторона воротничка и левый локоть были потерты. Она, наверное, пахнет лосьоном для бритья «Бирма». Пахнет отцом.

Я стояла в дверях, глядя, как мама вытирает слезы, а Лора берет за руку кузину Винни. Домой должны были вернуться двое мужчин. Я почти не помнила второго, но все остальные его здесь помнили.

Отец искал меня глазами и наконец нашел, даже в полумраке. Он улыбнулся и бросился ко мне быстрыми, широкими шагами, напомнив мне коня. Он сохранил ловкость и проворство, даже без левой руки.

– Девочка моя, – прошептал он, вскидывая меня вверх.

Моя маленькая нога невесомо поднялась в воздух, когда отец закружил меня – по кругу, по кругу, по кругу…

* * *

Когда я увидела на острове огни, мы с отцом сидели на задней веранде.

Оба мы качались в качалках, доски под нами музыкально поскрипывали. Взад-вперед, вперед-назад – спокойно мы усидеть не могли. Лора тоже была с нами, но она сидела рядом с оградой веранды, болтая ногами в воздухе, и молчала. Мы с отцом пытались заполнить четырехлетний промежуток в общении, а Лора смотрела через темный луг на озеро.

Его поверхность блестела, как черное стекло, время от времени отражая огоньки в окнах домов на другом берегу. Но сегодня зажегся еще один огонек – не иначе как на острове.

– Лора, что это? – спросила я.

Но она не заметила огонька, пока я ей на него не указала. Этот огонек был не похож на огни окон или их отражения. Он был золотой и мерцал. Ветра не было, и я подумала, что он мигает каждый раз, когда кто-то проходит перед ним.

– Не ходите туда, – произнес отец и выпустил струю дыма из трубки в ночной воздух.

Дым поплыл, как бледный плюмаж на фоне ночного неба, и постепенно рассеялся. Глядя на озеро, я прищурилась, будто могла рассмотреть того, кто там был, но увидела только волну на гладкой, как стекло, поверхности, минутное волнение отраженного света. «Туда нельзя», – подумала я, но именно туда меня сейчас и тянуло. На лице Лоры я прочла то же желание. Что это за огни? Кто там ходит? Нам обеим хотелось это узнать.

* * *

Кузина Винни ни за что не хотела плавать в озере. Когда она узнала, что там водится рыба, то прямо-таки передернулась от отвращения.

– Только представьте себе эти рыбьи рты! Нет, я в воду ни ногой, – заявила она и села на середине мостков.

Я от нее недалеко ушла, ведь я могла только опустить в воду босые ноги. Рыбы меня не пугали – их беззубые укусы были мне вовсе не страшны. Но из-за своей высохшей ноги я не могла плавать.

Пока Лора плыла, держа нос над водой, с волосами, колышущимися в воде, словно водоросли, мы с Винни сидели на мостках и придумывали сказки о костре на острове.

Винни рассказывала о юношах с длинными, загоревшими ногами, с волосами, блестящими от озерной воды. Она рассказывала, как они отталкиваются сильными ногами от глинистого берега острова, как бросаются в воду, сверкая плавками неописуемых расцветок. Как наяву, она видела отпечатки их ног на глине – с шестью, а не пятью, перепончатыми пальцами.

Я придумала девушек – Деллафину, Аллегру и Мирабель, – одела их в наряды из осенних паутинок и украсила водяными лилиями. У Аллегры волосы были длинные и черные, и в них прятались от солнечного света пугливые пауки. Но когда она ныряла в озеро, пауки всплывали вверх, к водяным лилиям, оставляя за собой вереницу пузырьков. Они выбирались из воды по скользким стеблям и находили пристанище в венчиках водяных цветов. Деллафина была огненного цвета, кожа ее и волосы были как расплавленное золото – ведь она и была тот огонь, который мы видели с берега. А как она танцевала! А Мирабель оказалась на острове впервые – она с удивлением разглядывала всех и вся своими большими глазами цвета еловой хвои.

– Глупышки вы! – сказала Лора, лениво плавая кругами в воде. – Это всего-навсего привидения. Призраки японцев, убитых на войне. Они приходят к отцу и не дают ему спать по ночам.

Отец и правда ночами долго не ложился: я слышала, как он ходит взад и вперед по веранде, и чуяла дым от его трубки. От слов Лоры я вздрогнула, хоть и понарошку. Она просила его рассказать о войне, о том, как он убивал врагов, но он отказался.

Лора расспрашивала его обо всем, а я лишь иногда вставляла словечко. «Как тебе было на войне, отец?» – пролепетала я. А он только рассмеялся, подхватив меня на руки, – как рассказать детям про войну? Он обещал, что когда-нибудь попробует, но пока было слишком рано – призраки, о которых сказала Лора, были слишком близко.

Лора забарахталась в воде, притворяясь, что тонет. Она била руками и брызгалась:

– Ой, меня кто-то схватил! Помогите, призраки меня на дно утащат!

Винни опустилась на колени, вытаращив глаза, как Мирабель, и визжала, пока сестра не встала на ноги, как Венера в воде, и не засмеялась.

Эта шутка вовсе не понравилась Винни, и она широкими шагами стала взбираться вверх по холму. Но шла она медленно, чтобы я могла за ней поспеть. Рядом с домом коричневая земляная тропа раздваивалась, и Винни пошла по правой тропке, направившись к саду, где работящие пчелы жужжали, перелетая от цветка к цветку. Она прошла между ежевичных кустов, время от времени срывая мелкие верхние побеги.

– Я рада, что он умер. Рада!

Винни швырнула в меня горсть зелени и убежала так быстро, что я не смогла бы ее догнать, даже если захотела бы. Я проводила ее взглядом, слыша издалека ее плач.

* * *

Каждую ночь отец расхаживал туда-сюда по веранде. Я поднималась в кровати на колени и выглядывала в окно через тонкие занавески. Иногда у меня хватало храбрости раздвинуть их и посмотреть не на отца, а дальше на озеро и остров с мерцающим золотым светом. «Не плавайте туда», – велел отец. «Призраки», – думала я и залезала глубже под одеяло.

На следующую ночь я выглянула в окно и вместо отца увидела, как мелькнул бледно-голубой подол сестриной рубашки – она спустилась по лестнице и исчезла в темноте. Я увидела, как она босиком сбежала вниз по склону холма и исчезла из виду.

Я еще долго сидела на краю постели, поджидая Лору, но она не возвращалась. Стрелки отмерили полчаса, Лоры все не было. Через час ночное небо за окном стало светлеть. Я сняла ночную рубашку, надела блузку и юбку, засунула ноги в туфли и, взяв трость, тихонько вышла из дома.

Трава была мокрой от росы. Я пошла по тропинке, которая вела к мостику, раздумывая, на каком острове побывала Лора – на острове Винни, где жили юноши, или на моем, где танцевали красавицы. Или ее унесли призраки.

– Глупости! – строго сказала я себе.

Но даже звук собственного голоса меня не успокоил – я пошла вперед быстрее. Я представила себе, как Лора качается на волнах озера, распущенные волосы колышутся вокруг ее головы, а водяные лилии длинными стеблями обвивают шею. Представила себе ее посиневшее лицо, глаза, черные, как обгоревший в костре на острове подол ее рубашки. Я споткнулась.

Земля, казалось, ушла у меня из-под ног. Едва переводя дыхание, я упала на мокрую от росы траву, ища Лору глазами. Я уже готова была громко позвать ее, как увидела, что она лежит неподалеку на траве.

Волосы и рубашка Лоры насквозь промокли, как будто она только что вылезла из воды. Рубашка прилипла к ее телу, волосы растрепались. Встречая первые лучи солнца, Лора потянулась, растопырив пальцы на руках и ногах, и увидела меня. Она засмеялась.

– Ты где была? – спросила я, стуча зубами так, как будто это я промокла после купания в озере.

Лора ничего не ответила. Она легко вскочила на ноги, направилась к дому и оставила по мокрому отпечатку босой ноги на каждой из тринадцати ступенек веранды. Полотенца для нее никто не выложил.

Я смотрела на озеро, все еще темное под светлеющим небом – заря пока не коснулась его. Затаив дыхание, я ждала.

Когда рыба плеснулась на поверхности воды, я взялась за трость и, опираясь на нее, встала. Я пошла к мосткам. Теперь рыбы всплывали то и дело, охотясь за мошкарой, которая порхала над водой на заре. Рыбы скользили по поверхности, как какие-нибудь сказочные создания, и я опустилась на колени, чтобы их рассмотреть.

Одна скользнула к мосткам. Я протянула руку, чтобы погладить ее по спине, но, когда она повернулась, моя рука встретила не рыбью чешую, а теплую кожу.

Я отдернула руку и вытаращилась на молодого человека, улыбавшегося мне из воды. С его рыжеватых курчавых волос стекала вода. Он сморгнул капли, нырнул в озеро и снова всплыл у самого края мостков. Я отшатнулась, испугавшись, что он вылезет и… Что «и»? Я не могла закончить свою мысль – я не представляла себе, что он может сделать.

– Ты откуда? – прошептала я.

Он засмеялся и махнул рукой в направлении острова.

– Я увидел твою сестру, – сказал он, – и вышел поздороваться.

В воде плавали и другие рыбы, теперь мне их стало лучше видно. А может быть, это были вовсе не рыбы. Я прижала трость к груди. Если он подберется ближе, я его ударю. Но он не приближался – побарахтался в воде невдалеке от мостков, затем развернулся, нырнул и исчез.

Так он пропал из виду и больше не всплыл. Я ждала, глядя на воду, отец вышел за мной на веранду, а юноша все не выныривал за глотком воздуха. Зато я дышала так быстро, что хватило бы на двоих.

Потом, умываясь в ванной, я заметила, что к кончикам моих пальцев прилипли блестящие чешуйки. Я торопливо смыла их и поспешила к завтраку.

* * *

– Ей было не больше пяти, – сказала тетя Эсме. Она вытерла свои унизанные кольцами пальцы о фартук на животе, оставив на ткани в горошек широкие белые полоски муки.

– Да нет, все семь – уж я-то, как мать, знаю, – спорила мама.

Моя мама и тетя Эсме трудились бок о бок, раскатывая тесто для пирога и припоминая, когда я снова выучилась ходить. Я хотела сказать им, что все еще учусь, что не освоила эту науку ни в семь, ни в четырнадцать лет, но я молчала. Я вдавила формочку-звезду в раскатанное ими тесто для печенья. Рядом со мной сидела бабушка, украшая плетенкой из теста пироги с вишнями. Отец отдыхал, а Лора с Винни ушли утром гулять без меня.

– Значит, правильно Юджин делал, что каждый день тогда с ней гулял, – заметила бабушка.

Я вскинула голову:

– Это дядя Юджин научил меня ходить?

Мама с тетей Эсме обернулись на меня вместе, как пришитые друг к другу. Они были больше похожи на сестер, чем на невестку и золовку, – у обеих были вьющиеся рыжие волосы и зеленые глаза.

– Он и вылечил бы тебя сам, если бы знал как, – ответила тетя Эсме с широкой улыбкой. У нее был красивый рот, подкрашенный дугой алой помады. – Хочешь верь, а хочешь нет, он бы что угодно сделал, хоть к лебедке тебя привязал, только чтобы эта твоя нога распрямилась.

Я опять вдавила формочку в тесто, но не вытащила ее:

– Я о нем мало что помню.

Но эти слова, вопреки моим опасениям, не огорчили тетю и маму. Я вытащила из кармана фотографию дяди Юджина; увидев ее, Эсме вздохнула:

– Боже мой, какой же он был красивый, как солнышко ясное. – Эсме вытерла руки и взяла фотографию: – Здесь он в Сиэтле, у пруда рядом с домом. – Она вскинула на меня глаза: – Прости, милая.

– Ничего страшного.

– Она к этому пруду так и рвалась, будто приворожили ее, – сказала мама и улыбнулась мне успокаивающе, как будто думала, что я могу заплакать.

– Вы, наверно, думаете, что я помню, – сказала я.

– А что там помнить? – вздохнула Эсме. Она отдала мне фотографию, а потом отделила вырезанные мной печенья, а остатки теста скатала в шар. – День был жаркий, и тебе захотелось поплавать.

Не повезло мне тогда: плавать я полезла в отравленную воду.

– Я про дядю. Он меня заново ходить научил. Он… – Я взглянула на тетю, наконец собрав свои воспоминания в единую картину. – Ведь это он меня тогда из пруда вытащил, правда?

– Да, он. Я же сказала, он бы тебя и вылечил, если бы только знал как.

Я сунула карточку в карман – в комнату вошли Лора и Винни. Их щеки пылали, кончики мокрых волос прилипали к блузкам. Я смотрела на то, как они заплясали вокруг мамы и Эсме, кружась и хохоча.

– Пойдем поплаваем, – позвала Лора, осыпая маму брызгами с мокрых волос.

– Да, пожалуйста! – Винни бросилась обниматься к Эсме, но та с напускной строгостью ее оттолкнула.

– С каких это пор ты, дочка, плаваешь? Ну-ка, отвечай? – засмеялась Эсме, когда Винни схватила ее за руку и закружила.

«Противно и думать о рыбьих ртах…»

«Не ходите туда…»

Винни перегнулась через кухонный стол и схватила меня за руки, раздавив локтями звездочки из теста. Ее пальцы сжали мои ладони, словно тиски.

– Пойдешь с нами? – спросила она.

– Я…

– О! – Рот Винни открылся, как буква «О». – И я поняла, что она не забыла, что я не умею плавать, а просто была не прочь мне об этом напомнить.

Винни посмотрела на меня, и в ее милой улыбке никто другой не увидел бы дурного, но у меня щеки загорелись, как от пощечины. Я увидела черноту в ее карих глазах и услышала отзвук ее голоса в ежевичных зарослях: «Я рада, что он умер! Рада!» Как может человек даже подумать такое – а уж тем более родная дочь?

* * *

Каждую ночь я ждала, когда Лора выйдет из дома. Она всегда уходила в ночной рубашке и теперь догадалась даже оставлять на веранде полотенце. Сегодня она ушла еще до того, как наши родители потушили свет в спальне.

Она казалась совсем маленькой на траве у мостков в своей ярко белеющей ночной рубашке. Подол развивался за ней, как крылья, волосы рассыпались по плечам. Я представила, что она убегает на свидание со своим тайным поклонником, и вспомнила того юношу в озере.

Теперь я смотрела, как Лора опустилась на колени на мостках, полоща ладонь в воде. Она встала, скинула рубашку и нырнула в воду.

В соседней комнате засмеялась мама. Потом послышался голос отца – кажется, он напевал. Я прижала лоб к прохладному стеклу и стала смотреть на белое пятно Лориной рубашки. Что она там делает? Она что, с ума сошла? Я увидела далекий огонек на острове и поежилась.

Ночной путь к озеру был для меня слишком опасен, но я все-таки подумала, не выйти ли мне из дома. Я думала долго и напряженно, но заснула, так и не успев ни на что решиться. Проснувшись, я рывком приподнялась – на часах было восемь.

Я вышла из своей комнаты и в гостиной наткнулась на Лору. Она, напевая, завязывала бантом волосы на затылке.

– Лора…

– С добрым утром, соня, – бросила она и проскользнула мимо меня в свою комнату. Она закрыла за собой дверь – вот и все.

За весь день не выдалось ни минуты, когда я могла бы ее спросить, чем она занималась. Я смотрела, как они с Винни заговорщически переглядываются, и думала, не пристрастилась ли Винни плавать в озере вместе с ней. Были ли они на острове?

Точно так же Лора уходила и в следующие две ночи, но Винни я с ней не видела. А на третье утро Винни пришла ко мне незадолго до рассвета, вся в слезах.

– Она здесь? – Винни осмотрелась. Она заглянула даже в шкаф и под кровать, а потом, всхлипнув, упала на постель.

– Она?

– Да, она, Лора, твоя сестра!

– Что случилось? – спросила я и медленно села на край кровати.

Винни вытерла мокрые щеки рукавом ночной рубашки:

– Это была вроде как игра, но ты в нее не играла.

Я нахмурилась, но промолчала.

– Огонек на острове, сказки и то, что Лора уплывала. – Винни улыбнулась было, но вместо смеха послышался еще один всхлип. – Почему ты не стала с нами играть?

Но ведь слова отца не были игрой – он серьезно велел нам не плавать на остров. Он знал его тайну или просто по-отцовски за нас беспокоился?

– А что, мне надо было плыть за ней?

Винни кивнула.

Я покачала головой и протянула кузине носовой платок. Она взяла его, не поднимая глаз.

– Я не могу выходить в темноте, я могу упасть.

– Даже ради сестры?

Она намекала, что Лора пропала по моей вине, и это от меня не укрылось.

– Я думала, что тебе хочется гулять с ней только вдвоем, чтобы я тебе завидовала, а может быть, она начала с кем-то встречаться…

Теперь Винни смотрела на меня в упор, и мне не понравилось ее выражение – угрюмое лицо словно постарело, морщины проступили на нем, будто кто-то провел по нему испачканной в кофе тряпкой.

– С кем-то встречаться? С кем? Что ты об этом знаешь?

Стук в дверь избавил меня от ответа – мне не пришлось рассказывать Винни о юноше в озере.

– Лиззи, с тобой все в порядке? – спросил отец.

Прежде чем подойти к двери, я схватила одеяло и набросила его Винни на голову. Я открыла дверь и улыбнулась отцу.

– Винни приснился дурной сон, – сказала я.

Отец заглянул в комнату и уставился на кровать. Я проследила за его взглядом и увидела, как бледное лицо Винни выглянуло из-под одеяла.

– Как тебе, лучше? – спросил ее отец.

Винни кивнула:

– Лиззи умеет утешить. – Она улыбнулась сквозь снова навернувшиеся слезы.

– Это точно, – подтвердил отец. Он поцеловал меня в лоб, закрыл дверь и ушел.

– Так что ты знаешь? – снова спросила Винни, подавшись ко мне так близко, что я вздрогнула.

Я обернулась на кузину и почувствовала, что храбрость, словно плащ, укрыла мне плечи.

– Почему ты рада, что твой отец погиб?

Винни не отвела взгляда и сначала ничего не сказала. Когда она попыталась отвернуться, я схватила ее за руку. Руки у меня были сильные, и я легко ее удержала. Винни поморщилась, но я не отпускала – ей пришлось смириться.

– Все было бы хорошо, если бы только ты тогда не прыгнула в пруд, – процедила она сквозь зубы.

Я выпустила руку Винни. Вся храбрость вдруг оставила меня, и я почувствовала себя такой же маленькой и беспомощной, как всегда, мечтая только поскорее выбраться из этой комнаты. Но теперь меня схватила Винни:

– Ты заболела от воды, и он винил в этом себя. – Она встряхнула меня за плечи. – Как только он о тебе не заботился! Платил докторам. Часами ехал к вам на машине, только чтобы погулять с тобой. – Винни склонилась ко мне так низко, что наши лбы почти соприкасались. – Он любил тебя так, как должен был любить меня.

– Винни, нет!

– Мне не нужна была сестра, и Лоре тоже. Я сама хотела тебя бросить в пруд, чтобы тебя там рыбы съели!

Лора рассказала мне когда-то, что меня зимним вечером подбросили на крыльцо цыгане в коробке из-под лосьона для бритья «Бирма». Я так замучила их табор, что они решили избавиться от кособокой уродины и оставили меня у первого же дома, который выглядел достаточно крепким, чтобы не развалиться от моих криков.

Отец подумал, что он выиграл в конкурсе приз – свой любимый крем для бритья. Когда он понял, кто в коробке, было уже поздно – по цыганскому заклятию, стоит взять ребенка в дом, и он навеки твой.

Нога у меня высохла не от полиомиелита, рассказывала Лора, это цыганская кровь виновата. Наши родители, говорила она, стараются не обращать на это внимания, но ее они любят больше – ведь она их родная дочь. В первый раз, когда я это услышала, я плакала и плакала, пока не ослабела от усталости, и отцу пришлось отнести меня в постель. Теперь вокруг меня сгущалось то же чувство – ощущение необъяснимой, безнадежной пустоты.

– Я пыталась тоже заболеть, – прошептала Винни, – но не смогла, и тогда я пожелала тебе смерти, я столько раз хотела, что бы ты умерла, а умер… а умер он…

И Винни захлебнулась слезами. Мне хотелось то ли обнять ее, то ли оттолкнуть от себя. Винни отвернулась от меня, подошла к окну, раздвинула занавески и поглядела на озеро. В дневном свете все казалось совсем обычным – остров был просто кусочком поросшей деревьями суши.

– Она там, – произнесла Винни. – На острове, с теми юношами. Они ее похитили.

Сердце у меня забилось в самом горле.

– Но как…

– Что ты видишь, Лиззи, когда смотришь на то дерево? – спросила она меня.

Я встала рядом с ней, ища утешение в изгибах могучего дряхлого ствола.

– Это дерево Мадонны, – заученно ответила я.

– Так все говорят. А что ты видишь на самом деле?

Я посмотрела на дерево и увидела широкие плечи, две руки, обнимающие двух детей. Я увидела отца, сильного и здорового, – он обнимал меня с Лорой, защищая от всех опасностей. Я встряхнула головой, не желая говорить об этом Винни.

– Просто старое дерево, вот и все.

– А я вижу ястреба, – сказала Винни. – И если мы поплывем на остров, он обглодает наши кости дочиста.

* * *

Мы с Винни друг друга недолюбливали, но при родителях и бабушке ходили под ручку и притворялись лучшими подругами. Мы сказали тем утром, что Лора ушла без нас прогуляться вокруг озера, а мы собираемся пойти в другую сторону, чтобы встретиться с ней, когда она его обойдет. Бабушка улыбнулась нам и протянула по пирожку, завернутому в бумагу. Мы взяли пирожки и со всех ног бросились из дома.

Мы прошли мимо двух домов, а потом через двор пробрались к озеру. Я не забывала о том, что Винни с Лорой, возможно, все еще играют в свою игру. Но теперь я играла вместе с ними. Как бы отвратительно Винни себя ни вела, ее испуг, когда она хватилась Лоры утром, был неподдельным.

– Мы доберемся до острова на лодке, – заявила Винни и опустилась на колени рядом с пришвартованной к мосткам маленькой зеленой лодочкой. – Мы…

Что бы Винни ни хотела еще предложить, вместо этого раздался ее вопль. Поблескивающая серебром рука схватила ее за запястье. Я закрыла ей рот ладонью и заглянула в глаза того самого юноши, с которым разговаривала на днях.

– Мы пустим только Лиззи, – сказал он.

Винни резко отпрянула от нас, так что я растянулась на мостках. Ноги не держали ее, она только и могла, что отползти в сторону.

– Что это? – спросила она.

Утреннее солнце залило плечи юноши не золотым, а серебряным светом. Он был весь серебряный, только копна волос на голове отливала медью. Его чешуя вся так и светилась.

– Лора зовет тебя, Лиззи, – сообщил он и протянул мне руку. – Она на острове.

– Я не умею плавать, – сказала я. – Но я попробую. Сейчас…

Юноша покачал головой:

– Переправиться можно не только вплавь. Садись на весла… И захвати для нее пирожок, – добавил он и снова исчез в воде.

Я посмотрела на Винни и протянула руку за ее пирожком:

– Ты слышала, что он сказал?

– Ты что, поплывешь? Лиззи!

– Я не могу оставить там Лору. – Уж теперь-то я точно знала, что все это не понарошку.

– Он тебя до косточки обглодает, – прошипела Винни, швырнула мне пирожок и обхватила колени руками.

Пирожок упал на доски, но я подобрала его, глядя на кузину, испуганно сжавшуюся в комок. Когда я забиралась в лодку, мне на секунду стало жаль ее, и я почувствовала себя такой же маленькой. Я положила пирожки на сиденье напротив.

– Отвяжи веревку, Винни.

Она отшвартовала лодку и оттолкнула ее, а я приладила тяжелые весла к уключинам. Я смотрела, как Винни уменьшается, отдаляясь, и чувствовала, как растет дерево Мадонны у меня за спиной. Его тень раскинулась по поверхности озера и словно притягивала меня к острову.

Когда я снова увидела в воде его рыжую голову, я подскочила от удивления и страха, что он ударит меня веслом. Но юноша только плавал, легко, как рыба, оплывая лодку и подныривая под килем и веслами. Дважды он выглянул из воды, улыбаясь мне и маня вперед, когда руки мои слабели.

– Совсем чуть-чуть осталось, – успокоил меня он, и минутой позже лодка ткнулась в глинистый берег острова.

Я выбралась из лодки на трясущихся ногах, которые задрожали еще сильнее, когда юноша протянул мне пирожки и трость. Ноги у него были нормальные, человеческие, но между пальцами рук и ног были перепонки, и весь он, с ног до головы, сверкал серебристой чешуей.

– Она здесь, неподалеку, Лиззи, – сказал он и вошел в рощу.

Я оглянулась на дальний берег – домики почти исчезли за деревьями и кустами. Какими маленькими они казались теперь! Винни было не разглядеть, но я все равно чувствовала, что она следит за мной.

Я повернулась и вошла в рощу следом за юношей. Он привел меня в самый центр острова, к дереву Мадонны, под которым горел костер и сидела моя сестра в одной рубашке. Ноги ее до колен были в засохшей грязи.

– Лора!

Она вскинула голову, глаза ее расширились при виде меня.

– Лиззи! О, Лиззи, вот здорово! Пойдем со мной!

Лора обняла меня, и тогда я заметила, что на ней не рубашка, а серебристое платье, которое сверкает точно так же, как чешуя юноши. Я огляделась, ища его взглядом, и увидела его на другом конце огромного бального зала, в темно-синем одеянии с ног до головы. Он кивнул мне и унесся прочь, кружа какую-то девушку. Это была Деллафина, стройная и золотистая, порхающая в танце на фоне синевы и серебра партнера, под нежные звуки флейты. Ножки Деллафины так и мелькали, озаряя все вокруг теплым золотистым светом.

– Ты когда-нибудь видела такое? – спросила меня Лора. – Смотри!

На бал явилась и Аллегра с пауками в черных волосах. Ее платье было черным, как эбеновое дерево, а губы пунцовыми, и все расступались перед ней. Она зашла в воду и скрылась в глубине. За ней потянулась вереница призраков, сероватых и полупрозрачных, как облака, кутающиеся в плащи тумана. Среди них я узнала дядю Юджина, красивого, как румяное осеннее яблоко. Он помахал рукой мне, а я ему. Слезы затуманили мои глаза.

– Спасибо, спасибо… – бормотала я, осознавая, сколько он для меня значил, и понимая, что никогда не смогу выразить это в словах. Он был для меня так же важен, как Лора, мама с папой и бабушка. И даже Винни. Даже она. Мы все были частью единого целого, друг без друга мы были несовершенны.

Юджин вслед за Аллегрой и другими призраками вошел в воду, и я ощутила, как пусто стало на сердце. Я поняла, что чувствовал отец, когда потерял брата; поняла, что почувствовала бы я, если бы потеряла Лору.

– Берегись, Лиззи!

Лора засмеялась, когда меня вскинули на руки. Ноги мои оторвались от земли, а мир вокруг утратил ясность и превратился в головокружительную круговерть танцующих призраков. Я попыталась вырваться, но не смогла, и тогда я поникла в обхвативших меня руках и почувствовала, что это объятия отца. Я глубоко вздохнула и ощутила пряный запах его трубки – мир словно выскользнул у меня из-под ног. Все остальное могло подождать.

Но и в этом танце передо мной стояло лицо Лоры, четкое и настоящее, даже когда расплывалось все остальное. Когда я сосредоточила взгляд на сестре, я смогла выскользнуть из цепких объятий, подойти к ней и оставить бальную суету за спиной.

– Лиззи! Потанцуй со мной!

– Тебе надо поесть. Бабушка прислала пирожки, – сказала я и развернула бумагу. – Вот, бери.

Мы ели пирожки, и крошки бабушкиного слоеного теста падали нам на колени, как снег. Мы съели все до кусочка – пирожок Лоры был с голубикой, а мой с черешней – и вылизали пальцы дочиста. Когда мы доели пирожки, бал исчез, как прекрасный сон.

Я засыпала костер Лоры землей и проверила перед уходом, чтобы не осталось ни одного горящего уголька. Лора не засмеялась над тем, что я приплыла на остров одна; она молчала, когда мы отплывали.

Солнце опустилось над горизонтом – неужели прошел почти весь день? Я представила себе, как Мирабель следит за нашей удаляющейся лодкой своими большими глазами цвета хвои, и налегла на весла со всей силы, чтобы скорее оставить остров позади.

* * *

Винни ждала нас на соседских мостках и помогла нам выйти из лодки. Ее глаза покраснели и опухли от слез, одежда промокла насквозь, в воротничке блузки застрял длинный гибкий стебель водяной лилии. Винни обняла даже меня, бормоча извинения и невнятные слова о призраках. Может быть, она увидела своих призраков, пока ждала?

Когда мы вернулись домой, все трое представляли собой печальное зрелище – мокрая одежда, грязные ноги. Бабушка ничего не сказала, только протянула нам полотенца и велела умыться. Когда Винни и Лора, хихикая, исчезли в ванной, отец придержал меня за локоть.

– Я же говорил тебе, не плавай на остров, – сказал он, правда, совсем не сердитым голосом.

– Я не могла иначе.

Отец понял это, как никто другой в доме не мог бы понять. И я почувствовала: что бы война ни сделала с ним, он все еще мой отец, он моя неотъемлемая часть. Он пригладил мои мокрые волосы и поцеловал меня в нос.

В спальне я сбросила одежду и натянула ночную рубашку. В щель занавесок мне был виден кусочек озера. Волны по нему ходили слишком высокие – их подняли явно не рыбы. И я затаила дыхание.

Юноша в серебряной чешуе выпрыгнул в воздух, изогнувшись в лучах солнца. Он протянул руки вверх, потянулся за чем-то, что я не могла разглядеть…

…край мостков под моими пальцами был теплый и бархатный…

Когда я снова вскинула взгляд, он исчез, быстрый и яркий. Я надеялась, что Мирабель его увидела.

Кэтрин Тоблер живет и пишет в Колорадо – вот такие бывают совпадения. Ее рассказы были опубликованы в «Журнале фэнтези», «Царстве фантазий», «Сказочнике» и «Розовом венке леди Черчилль», а почитать о ней вы можете на сайте www.ecatherine.com.

Примечание автора

Озеро с островом – настоящее. На его берегу живут мои бабушка и дедушка, и я провела не одно лето, рыбача и плавая в нем. Мы с двоюродными сестрами доплывали до острова в середине озера на надувных кругах, и какие-то непонятные создания скользили мимо наших ног под темной водой.

Иногда это были просто стебли водяных лилий. А иногда – кто знает? Может быть, это были не просто рыбы, покусывающие нас за ноги беззубыми ртами? Меня, как писателя, с юных лет вспоила вода этого озера. Из него я и выудила эту историю.

Танит Ли

Дочь пумы

1. Невеста

Мэтью Ситон с восьми лет знал, что обручен с девушкой, живущей в холмах. В детстве его это не заботило. Ведь среди фермерских семей такие ранние сговоры нередки. Его старший брат Чентер в восемнадцать лет женился на девушке, которую выбрали для него, когда ей было всего четыре года, а ему пять.

Даже в двенадцать лет Мэтт не слишком беспокоился. Он ни разу не видел свою суженую, да и она его, в чем тоже не было ничего необычного. Он знал, что у нее странное имя и что она на год его младше.

Когда Мэтту исполнилось тринадцать, он все же начал испытывать некоторый интерес. Захотелось узнать о ней побольше. «У нее длинные золотые волосы, – сказала ему мать. – Когда она расплетает косу, волосы достают до самых колен». Звучит здорово. «Она сильная, – сказал отец. – Умеет ездить верхом, рыбачить и готовить, да и с ружьем управляется, говорят, не хуже тебя». В этом Мэтт сомневался, но возражать не стал. Там, на поросших дремучими лесами предгорьях высоких синих гор, умение стрелять всегда пригодится. «А читать она умеет?» – все же спросил он. Он читать умел и любил книги. «Мне говорили, – ответил Венайя Ситон, – что она умеет делать почти все, и, причем в совершенстве».

Но только вечером своего четырнадцатого дня рождения Мэтт услышал о своей невесте и кое-что другое.

Рассказы эти не касались ее умений и достоинств, и ничего хорошего в них не было.

* * *

Мэтту было семнадцать, когда он подъехал к Шурхолду, где теперь жил его брат, чтобы поговорить с Чентером.

Они сидели с кофейником у по-зимнему жарко растопленного камина. Снег еще не выпал, но ожидался через неделю или около того. Снег каждый год отрезал их от мира на пять-шесть месяцев, и теперь ферма и земля Чентера принадлежали к этому внешнему миру и, во всяком случае, были далеко от фермы Венайи. Значит, Мэтт приехал в гости к брату в последний раз перед весной. И перед своей свадьбой.

Некоторое время они беседовали о самых обыкновенных вещах – урожае, скоте и новых сплетнях, – например, о том, как в пору листопада две девушки из семьи Хэнниби убежали после танцев с двумя парнями из Стайлс. Нечего и говорить, что после этого их ославили, а родные от них отреклись.

– Наверное, со мной то же самое было бы, а, Чентер, если бы я просто взял и сделал ноги?

– Пожалуй, – отвечал брат Мэтта как будто беззаботно, только взгляд его насторожился и посуровел. – Но зачем тебе убегать из дому? Ты что, встретил кого-нибудь по нраву? Закрути роман с работницей, парень. Она эту дурь у тебя из головы выбьет. А по весне обвенчаешься.

– С Финой Проктор.

– Ну да, с Финой Проктор.

– Я ее даже в глаза не видел, Чент.

– Ну да, парень, не видел. Но ее тебе выбрали. Она девушка видная. Наш папаша никогда бы нам не подсунул второй сорт. Возьми хоть мою жену. Красивая, как картинка, а сильная, как медведь.

Мэтт смотрел на огонь, и синие глаза его были полны тревоги.

Чентер ждал.

– Ты слышал… Что рассказывают об этой девице Проктор?

– Да, – ухмыльнулся Чентер. – Золотые волосы, талия, как стебелек розы, а сильная – оленя свалить может.

– А как она это делает, Чент?

– Мне-то откуда знать, Мэтт?

Мэтт отвел взгляд от очага, его глаза напомнили Чентеру два синих, наставленных на него ружейных дула.

– Может, она прыгает ему на спину, запускает в бока когти, а в шею клыки – вот так и валит, а?

Чентер поморщился. Мэтт понял, что не один он слышал такие сплетни.

Медленно и тяжело Мэтт продолжал:

– Может, ее длинные волосы становятся короче, зато обрастает она ими с головы до пят? А лапы оставляют на снегу круглые отпечатки? А белые зубки становятся острыми и отрастают с мой палец?

Чентер допил кофе:

– Кто это такое болтает?

– Да все говорят.

– Ты же понимаешь, что люди иногда завидуют – наш папаша богатый, а мы его наследники, тебя просто хотят запугать. Из зависти.

– Понимаешь, Чент, мне вот кажется, что эти люди не запугать меня хотят, а предупредить.

– Предупредить страшными сказками.

– А точно ли это сказки? Они говорили…

Чентер встал, глядя зло и решительно.

Мэтт тоже поднялся. К этому времени они были почти одного роста.

Они смотрели, сверля друг друга рассерженными взглядами.

Чентер сказал:

– Тебе рассказали, что старик Проктор – оборотень. В полночь, в полнолуние, он сбрасывает человеческую кожу и бегает по своему поместью в шкуре горного льва.

– Да, что-то в этом роде. И она такая же.

– Ты думаешь, что наш отец, – закричал Чентер, – отдал бы тебя этой…

– Да, – сказал Мэтт ровно, холодно и твердо, хотя сердце у него ухнуло вниз, как валуны в камнепаде. – Да, если сговор был выгоден. Если за ней дали довольно земли и денег. Прокторы – семья влиятельная. Но за Фину больше никто не посватался.

– Потому что все знали, что ее руки будем просить мы, Ситоны.

Мэтт как-то странно посмотрел на брата:

– В конце этого лета, недели три назад, довелось мне как-то ехать верхом в эту сторону, через лес. И давай я тебе, братишка, расскажу, что я увидел тогда.

* * *

В тот вечер Мэтт совсем не думал о Прокторах. Несколько коров отбилось от стада, и он с отцовскими работниками въехал в лес над долиной. Эта местность была окрашена в три цвета, словно лоскутное одеяло. Березы, клены, дубы были зелеными, но местами мелькали показавшиеся уже по-осеннему красные и золотые листья. Дальше росли более высокогорные леса – ели, лиственницы и сосны, чья хвоя казалась особенно темной в свете заходящего солнца. И наконец, горы небесного цвета со снежными полосками на вершинах.

Солнце должно было сесть часа через два. Когда они нашли коров на заросшем диким разнотравьем лугу у опушки, то решили разбить на ночь лагерь, а на ферму Ситонов вернуться на следующий день.

Мэтт знал большинство работников с самого детства. Некоторые были его ровесниками. Пока на огне грелся кофе, они перекидывались шутками и прибаутками. А потом Эфран вспомнил, что чуть дальше, там, где начинается сосновый бор, бежит узкая речушка. Он с Мэттом и еще два парня решили устроить там ночную рыбалку. Там прохладнее, да и рыба в полнолуние выплывает поглазеть на небо и сама идет на крючок.

После ужина, по пути к реке, Эфран обратился к Мэтту:

– Ты, наверное, знаешь, там, наверху, поместье Джоза Проктора.

– Да, точно, – ответил Мэтт. Странно было, что он этого не вспомнил. Но он ведь никогда точно не знал, где находится ферма Проктора и где начинается его земля. И никогда даже об этом не спрашивал. И никогда у него не возникало ни малейшего желания пойти посмотреть на его владения. В те минуты, когда они шли по темному лесу, он подумал, что совсем не хочет об этом разговаривать, но добавил беззаботным тоном: – Ты там был, Эфран?

– Ну уж нет. Но ты не беспокойся, Мэтт. Мы ведь миль на десять ниже этого места.

– Думаешь, старик Джоз заподозрит, что я за ним пришел шпионить, на ссору нарываться? И шуганет меня?

– Да нет. Дело не в этом.

Некоторое время они шагали молча. На небо уже взошла полная луна, словно прожигая дыры в листве деревьев по левую руку от них.

Восемнадцатилетний Эфран был не из тех, кто перешептывался о Джозе и его золотой доченьке. Лет в четырнадцать Мэтт счел, что он эти сплетни подслушал случайно. Но потом он задумался, а не нарочно ли люди завели об этом разговор – не из глупости и зависти, а ради предупреждения, – о чем он недавно и сказал Чентеру.

О чем же тогда говорили люди?

«…Не повезло парню. Он-то сам этого не знает. Но Венайя Ситон должен бы…»

«Бог свидетель, должен».

И тише, мрачнее зазвучал голос старика из угла амбара:

«Не жена ему достанется, а дикая зверюга. Пуму парню в невесты подсунут. Помоги ему Бог».

Были и другие случаи в последующие годы. Раз или два Мэтт слышал такие шуточки: «Проктор, старая пума…», «Ферма Джоза-пумы…» Сначала Мэтт считал это все враньем. Потом – злыми шутками. А потом…

Показалась река.

Река была узкая и извилистая и отливала серебром в лунном свете.

Их спутники пошли дальше, а Эфран остановился, вроде как удочку проверить.

– Слушай, Мэтт, – сказал Эфран. – Ты не слишком беспокойся. Насчет нее, невесты.

– Почему это? – спросил Мэтт беззаботным, как и прежде, голосом.

– Потому что выход всегда найдется. Поступай с ней, как должен. Это будет нетрудно. Просто делай, что следует, и не лезь в ее секреты. А потом, когда настанет время, можешь освободиться. Не уйти от нее, конечно, у Ситонов и Прокторов ведь уговор, брак надо будет сохранить. Но поместье Проктора большое. Дело всегда найдется. Оставь ее в покое, да и точка. Не пытайся ею командовать, не попадай под горячую руку – просто делай по-своему, и ей дай все делать по-своему. Так-то лучше будет.

– Значит, ты думаешь, это правда? – спросил Мэтт.

Эфран ухмыльнулся:

– Ничего я не думаю.

– Она оборотень.

– Да не говорил я…

– И отец ее тоже.

Парень сердито нахмурился:

– Ты мои слова не перетолковывай. Ты, может, и хозяйский сын, но я тебя свободнее. Я-то могу и расчет взять.

Мэтту так и захотелось дать Эфрану в зубы. Но он только кивнул:

– И то правда. Пойдем рыбачить.

И они забросили удочки. Луна стояла высоко, и рыба всплывала к поверхности. Они таскали из воды гладких серебристых рыбок на завтрак, и ни слова больше не было сказано ни о помолвке Ситона, ни о доме Проктора, таящемся где-то в лесу, в десяти милях вверх по горному склону.

Это случилось, когда они наловили довольно рыбы и собирались вернуться в лагерь.

Мэтт вскинул взгляд, и там, на другом берегу узкой речки, ближе к нему, чем к другим мужчинам, стояла она, жемчужная в лунном свете, и смотрела на него.

Он никогда не видел ее живьем – только в книжке с картинками, в школе.

Пумы жили в лесах и в предгорьях. Но людей они избегали и показывались из чащи изредка, лишь на рассвете или закате, но тогда могли и убить. В последний раз этот хищник убил кого-то из односельчан, когда Мэтт был совсем мальчишкой – примерно в то время, вспомнил он, когда он увидел пуму на картинке в книге. Пума…

Никто другой, казалось, не заметил ее. Все были слишком заняты тем, что нанизывали пойманную рыбу на прутики.

Один захватывающий миг стояли он и она в молчании, неподвижно, наедине, глаза в глаза.

Ее глаза были мутно-зелеными, как старое стекло, и горели. Гладкая шкура отливала перламутровым блеском.

Мэтт подумал, что она прыгнет на него прямо через речку и вцепится в горло или в сердце. Но какая разница? Ему было не страшно.

Он чувствовал ее запах – запах мускуса, трав и сырого мяса.

Она открыла алую пасть, которая в лунном свете показалась еще ярче, и, казалось, усмехнулась, а потом сделала гигантский прыжок, и хвост ее, длинный и толстый, словно расколол темное стекло ночи в стремительном беге.

Тут все обернулись, вытаращили глаза и закричали. Старик Купер вскинул ружье. Но Эфран рявкнул: «Брось!»

Как бесшумная черная молния, стремительная фигура огромной кошки, петляя, мелькнула среди сосен и пропала из виду. За ней остался какой-то отблеск, словно сияющие искорки во тьме, но они скоро померкли.

Когда они шагали к пастбищу, с Мэттом почти никто не заговаривал. В лагере все быстро улеглись спать. Мэтт лежал на спине, глядя на звезды, пока луна не прошла весь небосвод и не вернулась домой, под землю, как кинжал входит в ножны.

* * *

– Вот я и задумался, – говорил Мэтт своему брату Чентеру в Шурхолде, – Фина Проктор это была или ее папаша? Кто из них вышел на меня поглядеть?

Чентер неспешно подошел к огню и подбросил еще одно полено:

– Слишком уж ты прислушиваешься к тому, что люди болтают. Ты эту кошку сам-то вообще хорошо разглядел?

– Уж я-то разглядел. Да и все видели. Эфран аж побелел, как кость. Он Куперу не дал стрельнуть в нее. Да и взяла бы ее пуля, как думаешь?

Тут он замолчал, потому что увидел, какое у Чентера стало лицо. Таким он не видел Чентера никогда. Видел он его и веселым, и в ярости, видел выражение серьезности и неловкости, которые появлялись на его лице, стоило ему взять в руки книгу, видел он и безумно счастливую улыбку, с которой Чентер смотрел на свою жену. Но сейчас это был новый Чентер – а может быть, очень давний, из детства.

– Мэтт, я не знаю. Откуда мне знать? Я только уверен, что отец нам желал добра – нам обоим. Но мне кажется… кажется, он про все это как следует не думал. Может, это все сплетни и глупости. Эти горные семьи – им сотни лет, они уходят корнями в старые графства… То, что ты видел… Что Джоз Проктор и она, та девушка… я ведь ее только на рисунке видел, нарисовал ее кто-то. Красивее ясного лета. Отца ведь с ней познакомили. И очень она ему понравилась. Прекрасная, сказал, девица.

– Пума, – проговорил Мэтт с медленным, холодным вздохом, – была просто красавица. Вся – шелк и струны. Жемчуг… и кровь.

– О боже, Мэтти. Фина Проктор – обычная девушка. Кем же ей еще быть? Человек она.

Мэтт улыбнулся.

– Пума, – прошептал он.

2. Свадьба

Свадьба была весной.

Долины и холмы еще не высохли от растаявшего снега, реки и ручьи разлились, так и бурля прозрачной водой. Запах сосен был свеж, как будто Мэтт вдыхал его впервые.

Как обычно у древнейших семейств, ни невесте, ни жениху не разрешалось друг друга видеть. Таков был обычай. Со старых времен бытовала шутка: это для того, чтобы кто-нибудь из молодых – или оба – не сбежали, если им не понравится увиденное. Ни у кого не хватало смелости нарушить запрет в молитвенном доме. Впрочем, может быть, и было парочку раз, хе-хе, только так давно, что никто не упомнит.

А Мэтт? Мэтт не сбежал. Он уже не задавал вопросов. Он просто ждал.

Никто из клана Ситонов не показывал, что происходит что-то необычное. Даже Чен, когда пришел со своей Анной. Он даже ни разу испытующе не взглянул на Мэтта.

Как бы там ни было, Мэтт уже понял, что остался совсем один.

За зиму он раза два-три видел во сне огромную горную кошку. Нет, это не было кошмаром. Он только краем глаза замечал, как пума крадется ночью среди деревьев или высоко на горном хребте и глаза зверя – самца или самки? – блестят в темноте.

Они подъехали к молитвенному дому на упряжке вычищенных, звенящих бубенцами выездных лошадей, разряженные в пух и прах. Мэтт был умыт, побрит, причесан, ворот белой шелковой рубашки натирал ему шею.

Что он чувствовал? Пустоту какую-то. С виду-то он был, как всегда, крепкий и сильный, мог и кивнуть, и улыбнуться, и обменяться словечком-другим, вежливо, без сучка без задоринки, не заикаясь и не потея. Во рту у него не пересохло. Он увидел мать в новом бархатном платье, важную и счастливую. А Венайя будто сошел с картины «Отец – гордый патриарх»…

«Да они тут все с ума посходили», – подумал Мэтт, когда они въехали под покрывающимися молодой листвой деревьями во двор церкви. – Они знать не знают, что наделали». И кроме пустоты, он почувствовал презрение к ним всем – это немного ему даже помогло.

Церковь была украшена вазами с первоцветами, утварь сверкала начищенным оловом, окна впускали бледный ясный свет. Все явившиеся на церемонию фермерские семейства были разодеты пышно, как праздничные индейки в День благодарения.

Он встал лицом к алтарю, и священник ему кивнул. Тогда на хорах зазвучала фисгармония, и все волосы на голове и шее Мэтта встали дыбом. Ведь музыка значит, что его невеста здесь – и сейчас идет к нему. Он не станет оборачиваться, чтобы увидеть… горную дикую кошку в человеческом обличье и свадебном платье, под руку с ее отцом-оборотнем.

На ней было голубое шелковое платье.

Это он все же разглядел уголком глаза, когда она встала рядом с ним.

Пахло от нее только тем, чего он мог ожидать, если бы все было без обмана – чистотой и молодостью, и дорогими духами из флакона.

Когда их руки соединили, он увидел, что ручка у нее маленькая и тонкая, с чистыми, коротко подстриженными ноготками и двумя-тремя шрамами от царапин.

– А теперь повторяйте за мной…

Тут-то ему все же пришлось на нее взглянуть. Если бы он принес брачный обет, не глядя, он бы показал себя грубым мужланом – или трусом. И он повернул голову.

Фина Проктор, которую всего несколько секунд отделяли теперь от превращения в Фину Ситон, была всего на несколько дюймов ниже ростом, чем он.

Загорелая дочерна, как большинство девушек в фермерских семьях, которых учили хозяйству в полях, – загорелая, как Мэтт. Глаза у нее тоже были карие, как лещина.

Она была недурна собой. Лицо умное, с широким и высоким лбом, дугами бровей, прямым носом, полными, но красиво вылепленными губами, белыми зубами. Правда, она не показала их в улыбке.

Она серьезно встретила его взгляд.

А она-то что об этом думает? Да, выйду, мол, замуж, ради союза Ситонов и Прокторов, чтобы принести своему клану землю и власть. А потом, когда муж наскучит, убью его ночью на поле или в лесу, одним ударом когтистой лапы – папаша поможет замести следы, убедить всех, что какой другой зверь его сгубил…

Мэтт сам ужаснулся этим мыслям.

Он почувствовал, как кровь отлила от щек.

Вот в этот самый момент ее прохладная ручка, такая маленькая в его руке, и сжала ее чуть заметно. Она зажмурила правый глаз всего на миг – вправду подмигнула или показалось?

Он чуть не спасовал, а она его поддержала. «Может, она все же настоящая женщина?» – подумал он. Или это все ее звериная хитрость?

Волосы ее, золотые, густые и длинные, были убраны в сложную прическу – заплетенные косы заколоты на затылке, завитые локоны спущены вдоль спины, словно кукурузные косички, что плелись на Праздник урожая.

Мэтту понравились ее волосы, и глаза, и то, как она ему подмигнула. Ему понравилось ее имя, которое он только сейчас впервые услышал полностью от священника – Афина. Из своих книжек Мэтт знал, что Афина – мудрая богиня-воительница древних греков. Все было бы хорошо, правда хорошо – если бы остальное было по-другому.

* * *

Они сели за свадебный стол в гостиной молитвенного дома, среди букетов цветов.

Там Мэтт познакомился наконец с Джозом Проктором, неприметным, мускулистым, черноволосым человеком. Он пожал Мэтту руку, хлопнул его по спине и сказал, что о Мэтью Ситоне он слышал слова только самые хвалебные и лестные, и с радостью принимает его в народ Предгорий.

За столом вино лилось рекой. Мэтту казалось теперь, что он раздвоился. Один был вполне доволен и все косился на свою молодую жену. А второй прятался в сумрачной пустоте и хмурился, напрягшись, словно взведенный курок.

Джоз подарил молодым дом – обычный подарок главы важного семейства новому зятю. Чентеру Аннин отец тоже в свое время подарил дом. И после ужина, под ливнем конфетти из рисовой бумаги, Фина с Мэттом забрались в украшенную лентами двуколку Проктора, и Мэтт щелкнул кнутом над головами разукрашенных серых коней, и поскакали они вверх, в холмы, в звоне бубенцов и лучах солнца. Она и он. Вдвоем.

* * *

– Наверное, ты хочешь переодеться.

Это были, по сути, первые слова, с которыми она обратилась к нему с тех пор, как они остались наедине, – вообще, с тех пор, как встретились у алтаря.

– Вообще-то… да. Шею натирает.

– А ведь шелк такой гладкий… – сказала она, почти игриво.

Но, как бы там ни было, оба они поднялись по великолепной деревянной лестнице и в разных комнатах переоделись в более будничные наряды.

Когда он спустился, одна из служанок разводила огонь, но лампы зажигала Фина – Афина. Служанка, похоже, вовсе ее не боялась. Но ведь даже дикие звери, когда привыкнут к людям, могут вести себя, как ручные.

Они сели за поздний ужин при свечах.

– Тебе нравится твой дом, Мэтью? – учтиво спросила она, впервые произнеся его имя.

– Да.

– Мой отец постарался предусмотреть все удобства.

И денег, видно, немало потратил.

– Да, дом просторный и богатый.

– Мне бы хотелось, – проговорила она, – кое-что изменить.

– Разумеется, пусть все будет на твое усмотрение.

– Хорошо.

Девушка-служанка обошла вокруг стола и подлила ему кофе, как Мэгги сделала бы дома. Но теперь его дом здесь.

– Завтра я поеду, поговорю с работниками и осмотрю поместье, – деловито сказал он.

– Но Мэтью, никто этого не ожидает, в первый-то день… – Она осеклась.

И правда, никто бы не ждал такого наутро после первой брачной ночи.

– Ну-у… – протянул он. – Я, пожалуй, все равно поеду. Осмотрюсь тут.

Он уже увидел часть поместья, когда они ехали сюда под садящимся солнцем. Мили полей, расчищенных от рощ и лесов, ожидали посева, стройные сосны подрастали для лесопилки, паслись на лугах коровы, и овцы, и козы. Видел он хлева и свинарники, и сады, осыпанные розовым цветом. Дом назывался Высокие Холмы.

После этого краткого разговора они помолчали. В очаге стрельнуло полено. Слуги уже ушли и оставили их наедине. Золотистый циферблат больших старых часов на каминной полке показывал, что до полуночи оставался лишь один час.

– Ну что же, – сказала она, поднявшись на ноги одним изящным движением. – Я поднимусь наверх. – И тут она вскинула руку и вытащила гребень или шпильку из заколотых волос – они волна ми упали ей на плечи и спустились до колен, как ему и обещали. Расплетающие косы заструились, как вода из растаявшего родни ка, и заблестели золотом, как огонь.

Она обернулась и бросила на него взгляд через плечо.

– Тебе совсем не нужно подходить ко мне, Мэтью Ситон. – Голос ее почти не дрожал, как ставшие вровень чаши весов. – И подниматься наверх ты не обязан. Если не хочешь, конечно.

– О, но я… – начал он, уже вскочив на ноги, как настоящий джентльмен.

– Но ты… Но ты меня не хочешь, уж это-то заметно. Я против тебя ничего не имею. Ты мужчина сильный и красивый, и глаза у тебя честные. Но, если я тебя чем-то не устраиваю, мы можем держаться друг от друга на расстоянии.

И с этими словами она оставила его – он даже рот не успел закрыть.

Незадолго до полуночи, когда кофе на столе остыл и почти все свечи догорели, Мэтью снова отодвинул свой стул и поднялся вслед за ней по лестнице.

Он постучал к ней в дверь. Ему подумалось, что теперь она, возможно, уже спит. А может, он на это надеялся? Но она ответила, тихо и спокойно, и он открыл дверь и вошел.

Большая спальня и сама кровать были самые лучшие. Белые пуховые подушки, накрахмаленные льняные простыни, лоскутное одеяло, которое двадцать мастериц изукрасили бегущими оленями и ночными звездами.

Фина сидела, откинувшись на подушки, и читала книгу. Ее распущенные волосы золотились, словно патока. Она подняла на него глаза:

– Мне подвинуться или нет?

Мэтт закрыл за собой дверь.

– Ты красавица, – проговорил он, сам чуть покраснев от своих слов. Никакой мужчина лучшего и не пожелал бы. – Дело не в том.

Она смотрела на него, не мигая. В косом свете лампы глаза ее светились по-другому. Он уже видел когда-то такой драгоценный камень – топаз. Вот такими были ее глаза.

– Так в чем же? – тихо спросила она.

Что он мог сказать?

Что-то в нем, что не было им – а может быть, что было больше им, чем он сам, – вдруг крепко захватило его ум, его кровь, а может быть, и сердце. Он сказал:

– Будь так добра, подвинься немного, Фина Ситон.

Пока он снимал сапоги, она прикрутила фитилек лампы. И в окне он увидел, что звезды улетели с покрывала и благополучно вернулись на полуночное небо.

3. Жена

Настало лето. Оно пришло и в новый дом, легло на каменные полы прозрачными желтыми коврами, скользнуло по дубовым лестничным перилам, превратило оконные стекла в бриллианты.

На полях созревали хлеба, меняя зеленый цвет на золотистый. В саду уже краснели яблоки. Персиковая ветвь, привитая к старому дереву, была увешана круглыми фонариками плодов.

Мэтт хорошо ладил с работниками – некоторые из них достались от Джоза Проктора, иные были бродягами и приходили на ферму батрачить каждое лето, но слыли при этом надежными и порядочными. Убедившись, что Мэтт свое дело знает, и со скотом, и с прочим хозяйством, они сменили в общении с ним обычную небрежную услужливость на уважение. Никто из них ничего не говорил о Джозе Прокторе, но этого и следовало ожидать, раз они имели дело с Джозовым зятем.

Но и неловкости никто из работников не испытывал, даже если работали они рядом с домом. И никто не бросал слишком пристальных взглядов на Фину – разве что иногда, видя ее, кто-нибудь из парней помоложе заливался краской или восхищенно улыбался.

Каждый вечер, когда Мэтт возвращался домой, просторные и прохладные комнаты, до блеска убранные и вычищенные, освещались лампами с заходом солнца. Входя, он слышал, как Фина играет в гостиной на старом пианино. Играла она так, что заслушаешься, только вот никогда не пела. Иногда ей удавалось уговорить спеть Мэтта. Она говорила, что у него приятный тенор и хороший слух. Вечерами, после ужина, они сидели, бывало, за книгами по обе стороны от очага, который обычно приходилось зажигать даже летом, когда заходило солнце. Иногда она читала ему вслух – какую-нибудь историю из сборника мифов, пьесу древнего драматурга или стихотворение. Иногда он читал ей. Но за чтением они засиживались не слишком долго и ложились рано. Они рассказывали друг другу о своем детстве – как он запряг свою первую собаку в тележку и поехал по полям, играя в римлянина на колеснице; как она однажды увидела ярко-голубую падучую звезду, и никто не поверил ей, но Мэтт сказал, что верит.

Работу по дому, штопку или шитье Фина предпочитала оставлять служанкам. Но частенько она выпроваживала их со смехом из кухни, чтобы приготовить для мужа настоящий пир. Бывало, они скакали верхом бок о бок, осматривая поместье и обсуждая хозяйственные вопросы.

Полюбил ли он ее уже тогда – так быстро? Он не знал. Но он был рад возвращаться к ней, рад быть с ней – всегда. Днем он часто вспоминал о ней, особенно когда был далеко в предгорьях и не мог вернуться домой к вечеру, увидеть ее и лечь в постель с ней рядом.

А она… Любила ли его она?

Конечно, если бы обычная женщина вела себя так, как Фина с Мэттом, можно было бы точно сказать, что она его любит. Другие его возлюбленные, которые точно любили его, пусть и недолго, вели себя примерно так же, хоть ни одна из них не была такой умной и чудесной, как Фина. Она была словно принцесса – царственная в своих щедрых дарах, строгая лишь к себе, и даже в величии ее никогда не было холода.

Так почему же Мэтт всегда остерегался и даже боялся ее? Почему он не был уверен, что все, что говорилось о ней, только дурацкие россказни, сплетни безмозглых завистников, как и предупреждал его Чент? Ведь, ко всему прочему, уже прошло пять полнолуний с их свадьбы. И в каждую их этих ночей она спокойно лежала в его объятиях до самого утра.

Казалось, обвинить жену Мэтта в том, что она оборотень и звериное отродье – все равно что назвать закат солнца его смертью.

* * *

Дело шло к листопаду, на ферме кипела работа, а скоро, с жатвой, ее должно было еще прибавиться.

Той ночью они поднялись в спальню сразу после ужина, около девяти по солнечным часам, потому что Мэтту надо было уходить на заре.

Он причесывал ее волосы. Когда-то, когда он был еще мальчишкой, его мать иногда позволяла ему это делать. И тогда, и теперь живые переливы женских волос, их запах и электрическое тепло очаровывали его, словно своенравные пряди были диковинной зверушкой…

– Когда ты вернешься домой? – спросила Фина, с закрытыми глазами нежась под прикосновениями щетки. Любая женщина могла бы спросить об этом своего молодого мужа.

– Думаю, завтра ночью мне не придется дома ночевать. Как это ни жаль.

– Понятно, – протянула она. В голосе ее слышалась, кажется, легкая печаль, его это обрадовало.

– Может быть, – сказал он, – я все-таки смогу вернуться завтра, только очень поздно – так будет лучше?

– Нет, Мэтт, – ответила Фина. – Не торопись домой.

Что-то в нем насторожилось. Он замер.

Будто шутя, он произнес:

– Что же, ты не хочешь, чтобы я вернулся домой, даже если смогу? Разве я так уж тебя обеспокою, коли заявлюсь после полуночи? Ты ведь нечасто возражаешь, когда я бужу тебя.

Она протянула свою маленькую, чуть загрубелую ручку и положила ее на его запястье.

– Приходи, когда хочешь, Мэтт. Только меня, может быть, в это время дома не будет.

В голове у него вдруг прояснилось. Ну конечно! За несколько миль отсюда, на соседней большой ферме, ждали рождения ребенка. Там жила другая родня Джоза – кто-то из семейства Флетчеров. Наверное, они попросили Фину, теперь женщину замужнюю, помочь, когда придет время.

– Ну что же, я буду по тебе скучать. Надеюсь, что жена Флетчера родит быстро – и ради ее здоровья, и для моего спокойствия.

– Ох, нет, Мэтт, я вовсе не туда собираюсь. Ребенка там не ждут раньше Медового Спаса.

Снова обескураженный, он медленно опустил щетку. Фима, решив, что он закончил, с мягким «спасибо» собрала все волосы на правом плече, которые заструились словно водопад. Она собиралась заплести их в косу, и он захотел ей помешать. Он любил, когда она ложилась в постель с распущенными волосами. Но сейчас он промолчал. Сказал только:

– Тогда почему тебя не будет дома, Фина?

Ее руки все так же мелькали, заплетая косу. Он не видел ее лица.

Мэтт обошел вокруг нее и сел напротив, в большое резное кресло в углу. Лица ее все еще было не видно. Она не отвечала.

Тогда он продолжил, все тем же ровным голосом:

– Или ты хочешь, чтобы я подумал, что у тебя завелся какой-нибудь шикарный ухажер, который тебе милее меня? Если нет, скажи, куда ты собралась?

На это она ответила сразу:

– В лес.

Подкрученные фитили ламп в спальне горели розоватым светом. Ни один не погас. Но в ту минуту словно вся комната, весь дом и все поместье за окнами погрузилось в глубокую, черную тьму.

Все эти месяцы он не верил в свои прежние страхи – он почти забыл о них! Но теперь они в ту же минуту вернулись, прыгнули на него, запустили в него свои клыки и когти, размахивая хвостами, и растерзали на куски эту ночь и его покой.

– В лес? Почему? Нет, Фина. Посмотри на меня. И скажи мне правду.

Фина отпустила косу.

Она подняла голову и встретила его взгляд своими топазовыми глазами, и вдруг он понял, что ни у одной женщины, даже в косом свете лампы, глаза так не отсвечивают.

И спокойно, словно рассказывая о ценах на пшеницу, Фина промолвила:

– Дело в том, что иногда мне надо побыть той другой, которая тоже я. Не человеком, а тем созданием, которое ты однажды увидел, когда я вышла из леса, чтобы посмотреть на тебя, – ты тогда ловил рыбу в речке при луне.

Дрожь охватила Мэтта с головы до ног. Он едва видел жену – она словно погрузилась в туман, из которого горели только глядящие на него глаза.

– Нет… – прошептал он.

– Да, – возразила она. – Уж такая я есть. Мне нужно оборачиваться, но не в полнолуние и не в какое-нибудь другое определенное время – это совсем не так случается. Но вдруг, иногда – как другая женщина может безумно захотеть надеть красное платье, или отведать какого-нибудь блюда, или отправиться в гости или в город, – просто так. У меня есть выбор. Но теперь я хочу поступить именно так и сделать это по своему усмотрению.

Мысленным взором он увидел, чего ей захотелось – как другая женщина пожелала бы посидеть в гостях или нарядиться в красное, – Фине захотелось превратиться в горную кошку с черным мехом. В пуму. В оборотня.

– Нет, Фина, нет, нет!

Она ушла от него сразу же: вышла из спальни в маленькую комнату и закрыла дверь. А Мэтт все сидел в резном кресле. Он просидел там до четырех утра, когда ему все равно пора было вставать, чтобы уехать на заре.

* * *

Потом он так и не вспомнил в подробностях, что делал в тот день. Скот, изгородь… Хоть Мэтт и справился с делами, вместо него работал словно кто-то другой. К закату он с работниками был на Дремучем перевале, черные леса раскинулись внизу, а дом, в котором они жили с Финой, был далеко-далеко отсюда.

Он и всегда-то о ней думал. Но сегодня он просто не мог думать ни о чем другом.

Мэтт все время спрашивал себя, правильно ли он ее расслышал? Точно ли она сказала то, что он помнит? Или он сходит с ума? Но, хотя он и не мог как следует сосредоточиться на работе, все же на этот счет его совесть была чиста. И слова работников звучали логично и понятно. На что ни посмотри – все как полагается. Солнце поднялось не на севере и садится теперь не на востоке. Значит, он не сошел с ума, да и весь мир тоже. А стало быть, и слова ее были на самом деле. Ему не померещилось.

Он все же задумывался – зачем? Разве это имело значение? Откуда она узнала, что в ту ночь он удил рыбу на реке? Но он с тревогой подумал, что у пумы все чувства острее – может быть, она его учуяла острым звериным нюхом. Она шла по его следу.

Или она просто врет?

Может все это сплошное вранье, чтобы сбить его с толку, запугать – но зачем бы ей это? Она любила его… а может быть, и нет.

Может, она его ненавидит, и все это – ее козни, чтобы от него избавиться, а возможно, даже свести с ума, чтобы отделаться от него.

К закату голова у него раскалывалась.

Ему хотелось только уснуть у огня, чтобы под спиной был твердый утес, а в лицо заглядывали звезды.

Но вместо этого Мэтт дал лошади немного отдохнуть, без всякой охоты разделил с работниками трапезу и снова вскочил в седло. Мужчины посмеялись над ним, но беззлобно. Ведь он с женой и шести месяцев не прожил вместе. Неудивительно, что он рвется домой на ночь глядя.

Лошадь пробиралась сначала по горной тропе, а потом, легким, но твердым шагом, через сосновый бор.

От деревьев уже тянуло осенью, а обмелевшие реки с журчанием текли под гору.

И в каждом лунном лучике, в каждой темной тени чудились ему топазово-зеленые глаза, гибкое четвероногое тело, закругленные уши, острые зубы…

Но он никого не встретил.

Луна только народилась – тонкая, беленькая и изогнутая. Словно кошачий коготь.

Еще три часа скакал он через лес, проезжая под лиственницами, дубами и янтарными деревьями. Наконец он, кажется, уснул прямо на спине своей смирной кобылы. Но лошадь знала дорогу – дорогу домой.

* * *

Мэтт приехал домой до рассвета. В спальню он поднимался словно во сне. Он думал, что жена здесь и спит, рассыпав золотые волосы по подушкам. Но ее в спальне не было. И в доме не было никого, а во дворе его встретил только старик Сеф, такой же безразличный, как всегда, и отвел лошадь в конюшню. И нигде ни признака того, что что-то не так. Только кровать была пуста, и когда Мэтт стукнул в дверь маленькой спальни, он увидел, что в ней тоже нет никого. И лег спать в маленькой комнате.

Проснулся он за полдень – все шло своим чередом. И когда он спустился, Фина была в гостиной, она помогала одной из служанок чистить серебро, и обе смеялись. Фина приветствовала его, казалось, беззаботно, подошла поцеловать в щеку и только тогда прошептала: «Не расстраивай девушку. Притворись, что все хорошо». Так он и сделал. И, позавтракав, отправился в поля.

После этого они с Финой не встречались до самого ужина.

* * *

С ним в дом пришло молчание. Оно сидело за столом как третий лишний. Когда слуги ушли, за столом остались трое – он, Фина и молчание.

Наконец Мэтт подал голос:

– Что мне делать?

Он обдумал все возможные реплики – мольбы, угрозы, даже насмешки. Он мог сказать, что она его одурачила, потому что он ей доверял.

Но он сказал только:

– Что мне делать?

Она ответила сразу:

– Пойдем со мной сегодня ночью.

– Пойдем?

– Пойдем, сам увидишь. Ах да, – добавила она. – Ты ведь в обморок не упадешь, а, Мэтью Ситон? И не убежишь? Надеюсь, ты этим по-книжному, по-научному заинтересуешься. Правда?

– И я увижу, как ты превращаешься…

– Как я превращаюсь в другую себя.

– О боже, – только и выдавил он, опустив взгляд на тарелку с почти нетронутым ужином. – Это правда?

– Сам знаешь, что да. Иначе зачем вся эта суматоха?

– Фина… – начал он. И опустил голову на руки.

Наконец-то она подошла и положила ладонь, прохладную и сильную, на его горящую шею. Как по-человечески легла на кожу ее тонкая рука со шрамами и мозолями – человеческая, знакомая, добрая рука.

– В мире божьем, – начала она, – чудес так много! Кто мы такие, чтобы спорить с премудрым чудотворцем Богом? Значит, в полночь, – прошептала она, словно приглашая его на запретное свидание. – У черного хода.

И она ушла.

Черный ход вел из погреба. Туда можно было спуститься через кухню, но ключи от погреба были только у Фины и у него. Отправляясь на встречу с ней, он был настолько погружен в тревогу, что уже не ощущал волнения – он боялся, что она уже будет в том, другом обличье. Но нет. Она все еще была Финой – с уложенной вокруг головы косой, в наряде для верховой езды.

Вместе они выскользнули на холодок начинающейся ночи.

Звезды рассыпались по черному небу, как серебряная шрапнель. Луны было не видно, а может, она уже закатилась. Мэтт не помнил, какой была луна в ту ночь, помнил только, что она не полная, а в первой четверти и что луна на Фину не действует. Перекидывалась она по собственному усмотрению. По решению пумы…

Они не взяли с собой лошадей и пешком отошли от дома и фермы, направились дальше по полям, добрались до опушки и вошли в лес.

И снова тишина шла за ними все это время.

А потом Фина вдруг обернулась, легким движением повернула его голову к себе и поцеловала в губы.

– Это горный край, Мэтт, а не Долина Смертной Тени.

И вдруг она прянула прочь, и понеслась меж деревьев, и он побежал следом, чтобы не потерять ее из виду.

Тени проносились мимо. Звезды свистели над ухом. Горы высились впереди, очень близко, высокие-превысокие, как стена, что охраняет мир. Возможно ли взойти на эти горы? Перебраться через них и попасть на ту сторону. В ту ночь ему казалось, что за горами ничего нет. Что здесь последняя граница мира – как говорили древние, «Ультима Туле».

Она остановилась на лужайке, где скалистые отроги уже маячили первыми ступенями горной лестницы. Через лужайку бежал ручей, и Фина сняла одежду, всю до нитки, распустила волосы, освободив их от гребней, как в их самую первую ночь. И теперь, в скромном пестром наряде из теней, что отбрасывали сосны в звездном свете, она опустилась на четвереньки и стала лакать воду из ручья, словно зверь.

Ему было плохо видно ее в сумерках. Почти не видно… Только тень шевельнулась, разлилась шире… Изменилась. Вот из ручья пьет молодая женщина, а вот, секунду спустя, странное создание, ни женщина, ни зверь, а потом, всего через полминуты – или через полгода, так медленно для него текло время, – она, уже в бархатистой шкуре пумы, подняла морду, роняя хрустальные капли с зубов, и глаза ее были яркими, как цветы, а хвост медленно раскачивался.

Это – моя жена.

Они воззрились друг на друга. К удивлению своему и почти гневу, Мэтт не почувствовал боязни. Он был в ужасе, но уже и за пределами страха. Или скорее, все было настолько страшно и ужасно, что Фина и пума были всего лишь незначительным осколком этого хаоса.

Ее красота ослепила его. Она была так прекрасна!

Она – пума – была прекрасна.

Пума выпрямилась и стряхнула с усов последние капли воды.

Она повернулась – быстро, как ртуть в колбе темноты. Зверь. Женщина.

Он не мог последовать за ней сейчас. Он никогда не поймает ее, такую, какой она стала. До чего же странно! Вдруг он почувствовал, что все это правильно, все так и должно быть.

Мэтт сидел у ручья, на берегу которого ее платье распласталось, словно мертвое. Он поймал себя на глупом желании подобрать одежду, встряхнуть, сложить поопрятнее. Он не стал этого делать.

Он пытался понять, что теперь делать, но вместе с тем казалось, что делать ничего не надо. Некуда было спешить. Устал ли он? Он и сам не знал. Он подбирал камешки и праздно бросал их в воду.

Когда она вернулась – всего часа два спустя, то принесла с собой в зубах убитого олененка. Это не поразило его и не оттолкнуло. Возможно, этого он и ожидал. Олененок был убит чисто и быстро – хребет сломан одним укусом. Мэтт знал, что самые лучшие стрелки среди работников – и даже Чент, непревзойденный охотник – иногда промахивались, принося зверю перед кончиной страдание и муки. А она, пума, сидела над мертвым оленем и смотрела на него, Мэтта. И он точно услышал, как Фина говорит, хоть и без слов: «Вот видишь, так лучше».

И это было взаправду. Все это было настоящее.

Они переночевали у ручья, и несколько футов было между ними – человеком и пумой. Но когда он заворочался во полусне, они оказались спиной к спине, и тепло ее согрело его. Она его не тронула. Хоть он не мог заставить себя прикоснуться ней, это было не из трусости, а из уважения. Она пахла травой и бальзамической смолой сосен, холодным горным воздухом, звездами. А еще кровью и убийством.

Он сначала не собирался спать. Он все думал, все никак не мог понять случившееся.

Но на восходе, когда он проснулся и стволы деревьев уже порозовели с востока, Фина опять была женщиной. Она оделась и развела огонь, разделала оленя и не торопясь принялась его готовить. Вместе с синим дымком от костра поднялся вкусный запах свежайшего жареного мяса.

– Ну, что? – спросила она.

– Мне все это приснилось? – отозвался он.

– Может быть.

– Нет, не приснилось. О, Фина, как это было? Как это – быть такой?

– Это чудесно, – ответила она просто. – Что еще ты хочешь знать?

– Но ты помнила, кто я, даже тогда?

– Я всех вас помню. Я ведь не перестаю быть собой. И не забываю. Просто я – другая. Может быть, настоящая, как ты думаешь?

А потом они ели мясо, и пили из ручья, и валялись на сосновой хвое. До этого дня Мэтт не любил ее, а теперь полюбил. Вот что было самое странное, думал он потом. Что он полюбил ее по-настоящему, только когда увидел ее душу пумы. И в тот день он верил, что ничто не сможет разрушить их союз. Он встретился лицом к лицу со страхом, который оказался не страхом, а великим, редким чудом, благословением Божьим. И было в мире волшебство, о котором ему давно поведали предания и сказки в любимых книгах.

4. Зверь

Годы спустя, когда Мэтью Ситон стал старше, он иногда задумывался, не волшебство ли было причиной того, как он это все воспринял. Колдовство-заклинание. Она наложила на него какое-то заклятие, околдовала, заставив воспринять все как должное.

Но он не ощутил ничего подобного. Наоборот, он чувствовал, что все это было как нельзя более разумно и естественно. А еще в душе его выросла любовь.

Недобрым колдовством наверняка можно пробудить любые дурные чувства – жадность, жестокость, ярость. Но оно не сможет породить ощущение абсолютного счастья. Чувство правильности и гармонии. Надежду.

И это было, в каком-то смысле, хуже всего.

Но только с одной стороны.

* * *

После той ночи в лесу они, конечно, об этом разговаривали. Она разрешала ему задавать вопросы и охотно отвечала на них. Она рассказала, что ее оборотничество началось в раннем детстве. Как он понял, так же было и с ее отцом; в юности он часто принимал обличье дикой пумы, но с возрастом это случалось с ним все реже. Впрочем, сама она этого никогда не видела. Да и никто не видел. Отец считал, что это не для чужих глаз. Он рассказал об этом дочери, только когда понял, что и она обладает тем же даром. Именно даром он это называл: когда она подросла, он сравнил это с ее талантом к игре на фортепиано. Он рассказал, что его прабабка, как он слышал, обладала такими же способностями. Но кто сказал ему об этом, он так и не упомянул.

Испугалась ли Фина, когда впервые поняла, что это за дар? Она ответила, что нет – только, как ни странно, даже ребенком она интуитивно понимала, что его надо скрывать от других. Но что-то толкнуло ее рассказать обо всем отцу. А вот страха она никакого не чувствовала. Ей всегда казалось, что именно так все и должно быть, ведь научилась же она ходить и говорить, а потом и читать. Она сказала, что некоторые естественные возрастные перемены в ее растущем женском теле испугали ее куда больше.

Опять же, много времени спустя, Мэтт, вспоминая об этом, удивлялся своим спокойным вопросам и ее прямым ответам. Позднее, в горе и печали, он припоминал: ничто в ее «даре» в то время его не тревожило. И правда, предоставив ей наслаждаться своей другой жизнью, он не ощущал ни дурных предчувствий, ни, тем более, ужаса. И это, разумеется, само по себе было ужасно. Несказанно, немыслимо ужасно.

Странно – впрочем, может быть и нет, учитывая все остальное, – было и то, что он перестал интересоваться ее ночными эскападами и не препятствовал этим одиноким забавам, – он просто целовал ее на прощание в такие ночи, отпуская без малейших угрызений совести, словно она всего лишь отправлялась в гости к подруге по соседству.

Ему казалось тогда, что все в доме на Высоких Холмах, и в поместье тоже, знали, чем занимается Фина. Они наверняка видели, как она уходит и приходит, но не боялись – просто знали, что бояться здесь нечего. Наверное, даже коровы и овцы, щиплющие траву на горных склонах, провожая ее взглядом в обличье пумы с оленьей кровью на усах, и ухом не вели. Фина не станет охотиться на своих. Фина, даже в образе пумы, оставалась хозяйкой и хранительницей.

К тому же, когда выпал первый снег, она сказала Мэтту, что у них теперь появилась забота поважнее. Она забеременела. У них скоро будет ребенок!

* * *

В последние месяцы беременности Фина, казалось, ушла в себя. С некоторыми женщинами так бывает. Мэтт видел такое у своей матери, когда она ждала младших детей. Ожидая отцовства со священным трепетом, он обращался с женой благоговейно-бережно. Но он был счастлив, и, слыша добрые пожелания от работников, чувствовал, что доволен собой.

Когда снег стаял, в гости стали съезжаться родственники. Вслед за кланом Ситонов приехали Прокторы и Флетчеры. Мэтт увидел молодых и старых родичей, с которыми встречался лишь однажды, на свадьбе. Джоз был таким же веселым и добродушным, каким он его помнил, – он хвалил и будущих родителей, и все хозяйство на ферме. Однако, держался он довольно замкнуто, как и раньше. Мэтту пришло в голову, хоть тогда он и не остановился на этой мысли, что та же замкнутость была и в Фине. Как ни тесна теперь стала связь между ними, какая-то часть ее всегда оставалась вдалеке, где-то за ее взглядом, за горизонтом ее души. Может быть, там она, как и ее отец, прятала свою внутреннюю пуму? Колдовскую, стихийную свою сторону…

Поля зазеленели в начале нового лета, и Фина сказала Мэтту, что малыш, возможно, скоро поторопится прийти на свет.

Нося дитя, она с четвертого месяца беременности никуда не выходила ночами. Они никогда не обсуждали это. Ему казалось разумным, что она перестала перекидываться в пуму в этот период. Хотя с ней, правда, случались превращения, как он припомнил, в начале беременности, когда она, может быть, и не знала еще, что носит под сердцем ребенка. Как это подействовало на маленькое существо в ней? Он не спрашивал жену и не волновался. Он доверял Фине. В будущем ему еще предстояло вспомнить об этом, проклиная свою слепоту.

Время от времени, ночами, он видел, как она стоит у окна, с тоской глядя на леса и горы. Он с удовлетворением замечал, что в эти минуты рука ее всегда, словно оберегая, лежала на растущем животе.

Фина была права. Ребенок родился почти на две недели раньше срока.

Когда начались роды, Мэтт был в отъезде. По возвращении он увидел, что дом весь кипит бурной, полагающейся в таких случаях деятельностью. Докторская повозка уже стояла во дворе, женщины бегали вверх и вниз по лестнице. Но о Мэтте никто не забыл. Его поджидали горячий кофе и холодная вода. Ванна была наполнена, и ужин, как уверили его служанки, вскоре будет готов.

Когда он стал расспрашивать о жене, его старались не подпускать к ней. Ведь с ней был доктор, а также две женщины из Прокторов и Флетчеров. Когда он наконец разгневался – или разволновался, – ему тоже позволили подняться наверх.

Фина лежала в постели, под глазами ее залегли темные круги, но она все же улыбнулась ему.

– Держись, Мэтью, – сказала она. – Не пройдет и часа, как я рожу.

И женщины снова выставили его из комнаты. Двадцать минут спустя раздался дикий вопль Фины – он впервые услышал, как она кричит. Он уронил фарфоровую кофейную чашку и взбежал вверх по лестнице – его уже поджидал доктор.

– Все хорошо, Мэтт. Слышишь?

И Мэтт услышал плач младенца.

– А жена? – крикнул он.

Когда его все же впустили, Фина лежала с той же усталой улыбкой, но теперь на руках ее был ребенок.

У них родилась дочь. Его не расстроило ни это, ни то, что пух на ее головенке был темный, а не золотистый. И он похвалил ребенка, потому, что другого от него не ожидали, и потому, что, если бы он промолчал, кто-нибудь подумал бы, что он досадует на то, что жена не подарила ему сына. Но на самом-то деле он едва разглядел девочку. Она была не больше, чем новорожденный ягненок, – хорошенькое, долгожданное, безрассудное создание. Для него только одно было важно сейчас, что Фина выжила в родах и протянула ему руку.

Отцовские чувства могли пробудиться в нем позднее – но он к этому не стремился. Сильнее всего он теперь чувствовал замешательство. Ведь теперь с ними был третий. Он, Фина – и ребенок. Их стало трое. Как в то время, когда молчание встало между ними – он, она и молчание.

* * *

Как-то ночью он увидел сон, который позднее несколько раз повторился. Сон был все время одним и тем же. В нем не было четких образов – только изменчивые тени и лунный свет в лесу. И незнакомый голос, не мужской и не женский, тихо говорил ему во сне: «Фина» и затем: «Дочь пумы». И это печалило его во сне, словно он не знал, никогда не слышал о ее оборотничестве, не видел ее перемены, не лежал рядом с женой-пумой, не едал ее добычи, не полюбил ее за все это еще сильнее.

* * *

Иногда Фина играла на фортепиано один музыкальный отрывок. Мэтт даже не помнил композитора – эта музыка ему никогда не нравилась. Она начиналась тихо и, как ему казалось, монотонно, не привлекая внимания, но затем вдруг темп менялся, превращался в отрывистый галоп, полный гнева и злых предчувствий, а заканчивалось все двумя-тремя слишком громкими аккордами, от которых так и хотелось вздрогнуть.

Солнце, как часы, отсчитывало пролетающие дни и ночи. Книга, в которую записывались все работы на ферме, исчисляла проходящие недели и месяцы. Времена года сменяли друг друга в вечной повторяющейся неизменности. Как и фазы луны.

Люди тоже приходили и уходили, как должно, – гости, прислуга, наемные работники.

Как бы там ни было, времени прошло не так уж много. Куда меньше года. Куда больше века.

В это время муж и жена отдалились друг от друга. Словно два стройных дерева – одно едва колышется, танцуя с ветром, другое клонится к земле, сгибаясь, будто под тяжестью.

Это Мэтт сгибался, Мэтт оглядывался назад. Он пытался вернуть, хотя бы в памяти, то, чем они были до того, как ребенок явился на свет. Или то, какой раньше была их семья. Но от ребенка никуда было не деться – девочка все время требовала внимания и заботы. Дочь была рядом – если не в комнате, то в доме, и служанка то и дело прибегала за Финой, а та покорно бросала готовку, или фортепиано, или чтение и спешила к ребенку.

Но спустя какое-то время Фина по вечерам начала уходить из дома по своим делам. В это время с девочкой оставалась няня. Считалось, что так Мэтт с Финой наконец могут провести ночь вместе. Но не с Мэттом она проводила эти ночи. Она спешила в лес, как спешат к любовнику.

Никогда теперь не говорила она ему: «Пойдем со мной». А он никогда не предлагал ей сопровождать ее. Ведь она и сама этого не захочет, верно? Ей там и одной хорошо.

Ребенок совсем выматывает ее, думал он. У нее терпение вот-вот лопнет. Как будто она раба своей дочери. Нет, он должен был ее отпустить.

Малышка уже сделала свои первые шаги; вскоре ей предстояло крещение в молитвенном доме, на этот праздник должно было собраться много гостей. А еще на землю пришла весна, забурлили в растениях молодые соки… Сколько работы, сколько воспоминаний!..

Настала ночь: обессиленный Мэтт спал так крепко, словно весь день стреножил коров или вязал снопы. Но он проснулся: что-то разбудило его.

Он лежал на спине на их супружеском ложе и раздумывал, что бы это могло быть, – и вдруг увидел луну: полная и белая, она горела в окне, как снежный костер.

Комната была освещена бледно-голубым светом. Еще секунда – и он заметил, что Фины рядом с ним нет. Протянув руку, он обнаружил, что простыни с ее стороны постели уже остыли.

В эту ночь няня не сидела с ребенком. Дочь лежит в колыбельке в углу – сейчас она проснется и заблеет, как ягненок, – так говорила Фина, – а Фины не окажется рядом. Мэтт сел на кровати и посмотрел на колыбель: она была пуста, так же пуста, как кровать, – пуста, словно ребенка украли.

Если раньше дочь ничего для него не значила, то теперь он вдруг понял, как она ему дорога.

Окрестить ее должны были именем Эмми.

Мэтт крикнул: «Эмми! Эмми!» – и откинул одеяло. Он бросился в маленькую комнату, где ночевала няня, когда там ставили колыбель, но там не было ни няньки, ни Фины, ни ребенка. Он так и предполагал.

Мэтт второпях оделся, натянул сапоги. Пробежал по комнатам. Никого не было ни в доме, ни в конюшне. Он оседлал лошадь и галопом поскакал прямо через поля, топча молодые посевы.

Он вдруг понял – Фина, жена его, сбежала.

В висках пульсировала кровь, перед глазами стояла лишь одна ужасная картина. Ему пришла в голову фраза из старой священной книги: «И пелена спала с глаз моих».

Слепой – слепой дурак! Она ведь зверь и дочь зверя. Горная кошка взяла его ребенка с собой, в глухой сосновый бор, на скалы, под безжалостный взгляд горящей луны.

О, эта картина! Она залила его душу ужасом, как злая луна заливала мир своим холодным светом. Пума бежит по лесам, держа в красной пасти узелок, откуда виднеется головка с темными волосиками и раздается жалобный ягнячий плач.

Стоило ему войти в первый же перелесок и вскинуть голову, он все увидел. Пума, освещенная луной, на высоком камне; пума перебегает от одного дерева к другому. Серебристая пума с зажатым в белых зубах спеленутым комочком – точно такая, как он себе и представлял.

Он дернул лошадь за удила так резко, что она, остановившись, чуть не сбросила его на землю. Он застыл в седле, глядя вверх, на своего ребенка в клыках смерти.

Как ни странно, он не издал ни звука, ничем не привлек внимание дикой кошки. Ребенок не плакал. Неужели она уже убила его дочь?

Затем они снова исчезли в соснах; наваждение словно спало с него, он спрыгнул с лошади и побежал изо всех сил вверх по лесистому склону, сжимая в руке винтовку.

В любом предании или сказке, случись это, он бы их быстро нашел. В действительности же это было нелегко. Он понимал это, но все равно продолжал бежать. Но вдруг Мэтт ощутил всю нереальность происходящего, и это наконец подтвердилось, когда он подбежал к краю освещенной холодным голубым светом опушки. Они были там, на льдисто-синей траве – Фина и ее дочь. И они…

Они играли. Но не как обычная женщина играет с ребенком. Ведь Фина была горной кошкой, а Эмми – ее детенышем. Не комнатная лампа, а луна ярко осветила перед Мэттом эту картину: гибкая мать-пума катается и борется со своим полным сил детенышем, котенок покусывает ее, а она нежно трогает его лапой, убрав когти, и темная шкура обоих светится под лунными лучами, красные пасти открыты: мать шутливо порыкивает, детеныш неумело шипит в ответ. Казалось, обе они смеются открытыми пастями. А когда игра закончилась и пума легла и стала вылизывать детеныша, ее хриплое мурлыканье заглушило все ночные звуки.

Мэтт стоял, спрятавшись за дерево. Впоследствии он думал, что они должны были заметить его присутствие, но так сосредоточились друг на друге, что не обратили на него внимания. Невидимый, затаившийся, он словно перестал существовать.

Некоторое время он следил за ними. А когда луна опустилась и опушка, уже не залитая ее пламенеющим светом, превратилась в смутное скопище теней, он успел заметить, как оба создания быстро и легко снова приняли человеческое обличье. Вот она, Фина. И вот ее ребенок. Фина подхватила малышку, поцеловала ее и высоко подняла свою дочь, смеясь от радости и гордости, а малышка засмеялась в ответ, размахивая в ночи беленькими кулачками, которые всего минуту назад были кошачьими лапами.

Она никогда ему не принадлежала, его Фина. Ни она, ни ее дочь. Нет, они не были людьми – они были оборотнями. Его она только использовала. Может ли Фина навредить своей дочери? Никогда. Фина любит ее. Знает ее. Теперь они стали друг для друга всем, и никто другой в целом свете им не нужен.

Раньше Мэтт иногда раздумывал, можно ли подъехать на коне к какому-нибудь горному перевалу, перебраться через горы и уйти в другие края, где живут другие люди. Просто люди. Обычные.

В ту ночь Мэтт Ситон, в чем был, ничего не взяв с собой, кроме лошади и ружья, взобрался вверх по склонам гор со своей стороны и прочесывал перевалы, пока наконец не нашел проход. Он оставил в прошлой жизни все. Родных, союз Ситонов и Прокторов, семью, дом и имущество, себя. Только брак свой и отцовство он не покинул, они уже были у него украдены. Украдены его ревностью. Его обманутой человечностью и одиноким человеческим сердцем.

Танит Ли написала почти 100 книг и более 270 рассказов, а еще радиопьесы и телесценарии в таких разнообразных жанрах, как фэнтези, научная фантастика, романы ужасов, книги для молодежи, исторические и детективные романы, а также повести о современной жизни и сочетания этих жанров. Среди ее последних публикаций трилогия о Льве-Волке – «Отброшена яркая тень», «Здесь, в холоде ада» и «Пламя только мое» – и три романа для молодежи «Пиратика». В последнее время она также опубликовала несколько коротких рассказов и повестей в «Научно-фантастическом журнале Азимова», «Странных Сказках» и «Царстве Фэнтези» и в антологиях «Призрачный квартет» и «Колдуны».

Она живет в Сассексе с мужем, писателем и художником Джоном Кайном, и двумя вездесущими кошками. Дополнительную информацию о ней вы можете получить на сайте www.tanithlee.com.

Примечание автора

В рассказе «Дочь пумы» мне пришло в голову «вывернуть наизнанку» обычный сценарий о Красавице и Чудовище, чтобы на этот раз испуганный молодой человек против воли взял замуж незнакомую, обладающую сверхъестественными способностями девушку-зверя.

Конечно, не стоит забывать, что при любом браке по сговору обе стороны часто испытывают тяжелые терзания.

Затем мне надо было решить, каким зверем будет невеста. Я выбрала пуму, которую иногда еще называют горным львом, потому что всегда любила этого зверя за красоту, а его боевой крик, который я услышала в фильме, когда мне было лет одиннадцать, наводил на меня ужас. Как ни странно, этот крик, хоть он и характерен для пумы, в этой сказке не упоминается. Когда я выбрала пуму, вокруг сразу нарисовалась ее природная среда обитания – не просто фон, а третий главный герой: параллельный мир, напоминающий североамериканские Скалистые горы времен 1840-х годов.

Кристофер Барзак

Карта семнадцати лет

Секреты есть у всех. Даже у меня. Мы таскаем их с собой, как контрабанду, всегда под какой-нибудь маскировкой, придуманной нами, чтобы прятать те части самих себя, о которых миру лучше не знать. Я бы писала о том, что думаю, в дневнике, если бы могла поверить, что в него не сунут нос, но в этом доме о неприкосновенности частной собственности никто даже понятия не имеет. Если уж хочешь иметь секреты, придется научиться записывать их в своем сердце. И держать их при себе. Или хотя бы не раскрывать кому попало.

Вот это меня и беспокоит – тот парень, с которым мой брат, похоже, собирается вступить в брак. Кстати, о секретах. Уехал, значит, Томми в Нью-Йорк, в колледж, попросил родителей помогать ему деньгами целых четыре года, а потом, когда закончил колледж лучше всех в группе – по специальности не какой-нибудь там, а «живопись» (которая даже ученой степени не дает, чтобы найти работу и отдать долги, в которые влезли родители, платя за его образование), – приехал домой и сообщил, что он гей. Не успели мы и слова сказать, ни хорошего, ни плохого, как он снова сбежал, и даже трубку не брал, когда мы звонили. А когда он наконец соблаговолил откликнуться, то папа с мамой ничего от него не видели, кроме коротких телефонных звонков и электронных писем с просьбами о материальной помощи.

Пять лет, значит, от него практически ни слуху ни духу, и вот он вдруг объявляется и приводит домой парня по имени Тристан, который играет на фортепиано лучше, чем наша мама, а корову видел только по телевизору. И от нас Томми ожидает, чтобы мы встретили его, как ни в чем не бывало, чтобы, значит, не смущать парнишку, и слова не сказали о том, что четыре года назад он удрал, никого из нас не послушав. Вот такой он человек, Томми Терлекки, мой старший брат, американский художник-сюрреалист-гей, широко прославившийся в узких кругах не своими изображениями сказочных созданий и волшебных видений, а ужасными, карикатурными семейными портретами, на которых мы представлены в самых смехотворных ролях. «Американская готика»: отец с вилами наперевес, мама протягивает к зрителю вязальные спицы и моток шерсти, как будто уговаривая тоже попробовать, я, угрожающе скрестив руки на груди, хмурюсь из-под оборок чепца на Томми, который сидит у моих ног, расстегивая тесный детский костюмчик в стиле позапрошлого века. Что я не люблю в этих картинах, так это то, что он про нас все наврал. На картинах Томми показывает, что на него давит образ жизни его семьи, но Томми сам же нас в эти костюмы нарядил. Он изобразил нас такими, какими он нас видит, а не такими, какие мы есть на самом деле, и в своих картинах театрально выставил напоказ конфликт, который сам же и придумал.

Однако же, если взглянуть на это дело с практической точки зрения, надо сказать, что серией картин «Американская готика» Томми создал себе имя, чего нельзя сказать о том цикле, над которым он сейчас работает, – «Сыны Мелюзины». Эти картины похожи на его ранние работы со сказочными животными, которые искусствовед, отбиравший картины для выставки, посчитал слишком претенциозными по сравнению с «многообещающими абсурдистскими, полными глубокого самоанализа семейными портретами, созданными молодым дарованием из диких степей Огайо». Спасибо тебе, Гугл, что рассказываешь мне о том, что мой братик поделывает. «Сыны Мелюзины» все как на подбор мускулистые красавцы с голой грудью, змеиным хвостом и лицом, как у Тристана. Все они невероятно прекрасны, и все жутко страдают – кого выбросило из воды, кто задыхается в грязных городских переулках, кто высыхает и истекает кровью на пляжах, кто попался на застрявший в щеке рыболовный крючок. Как сказал Томми, показывая нам эти творения, «это новый Христос». Мама с папой, разумеется, покивали: «А-а-а, понятно».

Томми сказал, что хочет повесить свою «Американскую готику» в гостиной. Это выяснилось, когда мы, собравшись впервые за столько лет, сидели и разговаривали, а его друг Тристан вежливо улыбался. Еще мы пытались тактично выведать, что же Томми делал все эти годы, и по мере возможности узнать у Тристана, кто же он-то такой. «Боюсь, что жизнь моя ужасно скучна, – сказал Тристан, когда его спросили, что он делает в городе. – Моя семья, понимаете ли, довольно богата, поэтому я занимаюсь в основном тем, чем захочется в данный момент».

«Обеспеченная семья… Скучная жизнь… Занимаюсь тем, что в голову взбредет в данный момент…» Я просто поверить не могла, что мой брат встречается с этим парнем, а тем более планирует с ним пожениться. Но это ведь Томми, напомнила я себе, и в ту же минуту он сказал: «Мама, папа, если вы не возражаете, мне хотелось бы повесить одну из картин „Американской готики“ здесь, в гостиной. Раз уж мы с Тристаном некоторое время с вами поживем, неплохо нам внести и свой штрих в интерьер».

Томми улыбнулся. Тристан тоже улыбнулся и, посмотрев на маму, чуть пожал плечами. Я кинула на них злобный взгляд из своего угла и нарочно скрестила руки на груди. Томми это заметил и, изобразив тревогу на лице, спросил меня, что не так. «Я просто не мешаю жизни подражать искусству», – ответила я ему, но он только озадаченно на меня посмотрел. Притворщик, подумала я. Он прекрасно понял, что я имею в виду.

* * *

Не успел закончиться тот первый вечер, как я поняла, что так все будет и дальше, пока Томми и Тристан живут с нами, ожидая, когда рядом с родительским домом достроят их собственный: Томми будет править бал, словно дирижер оркестра, помахивая своей волшебной палочкой. Он усадил маму с Тристаном рядом за пианино и упросил их сыграть «Душу и сердце». Некоторое время он стоял у них за спиной и подпевал, а потом махнул папе, чтобы и он присоединился. Он попытался и меня втянуть в это своей очаровательной шкодливой ухмылочкой, которой он умудряется перетянуть на свою сторону всех – родителей, учителей и даже полицейских, когда те ловили его за превышение скорости на проселочных дорогах. Но я молча покачала головой и вышла из комнаты. «Мег?» – жалобно позвал он вслед. Пианино замолчало, и я услышала, как они шепчутся между собой, не понимая, на что я в этот раз взъелась.

Ну что ж, я не славлюсь легким, уживчивым характером. Учитывая умение Томми устроить людям жизнь, как на картине, и мою несгибаемую силу воли, а проще сказать упрямство, наши родители наверняка гадали, не подменили ли им детей злые эльфы темной ночью. Тогда стало бы ясно, почему Томми кого угодно может очаровать, даже в глухой глубинке, где люди к геям не всегда тепло относятся. Понятно было бы, почему люди, полюбовавшись созданиями на его первых картинах – полузверями, полулюдьми на городских улицах и деревенских дорогах, – как-то нервно начинают на него посматривать. А еще это, несомненно, объяснило бы, почему я без малейшего труда решаю любую математическую задачку, а также все задачи по физике и химические уравнения, которые мне только задают учителя. И, разумеется, откуда у меня моя знаменитая сила воли. Она у меня такая, что иногда я чувствую ее внутри себя, как нечто чужеродное.

Наша мама – эдакая серая мышка, всю жизнь живущая в нашем маленьком городке в заднице мира, Огайо. Главная городская площадь – не площадь даже, а перекресток двух автострад, где городской муниципалитет, универсальный магазин, салон красоты, пресвитерианская церковь переглядывались через асфальт, словно потерянные старухи, которые надеются, что хоть кто-нибудь из них знает, где они и куда направляются. Кто здесь вообще может задержаться? Мама работает в библиотеке, расположенной в здании, где сто лет назад была школа всего с одним классом. Там дату на выданных книгах до сих пор ставят штампом. Отец – один из членов муниципалитета, а еще он занимается нашей фермой. Мы разводим коров на мясо, в основном герефодской породы, хотя в нашем стаде есть и несколько гибридов с ангусами – черные коровы с белыми пятнами на морде. Мне никогда не нравились гибриды, не знаю почему. Томми всегда говорил, что они лучше всех телят, и добавлял, что метисы умнее, чем чистокровки. А мне всегда казалось, что они похожи на грустных клоунов с полными слез черными глазами на белой физиономии.

Из моей комнаты на втором этаже я снова слышу пианино, на этот раз что-то классическое. Наверняка Тристан. Мама знает только такие пьески, как «Душа и сердце», а еще всю книгу гимнов наизусть. Родители ходят в церковь, а я нет. Мы с Томми отказались от церкви много лет назад. Я все еще считаю себя христианкой, хоть и не воцерковленной. Нам повезло, что родители не привязались к нам с вопросами и не пытались заставлять ходить в церковь насильно. Когда я сказала, что я там не могу узнать ничего, что мне пригодится для жизни в мире, они не рассердились, а только кивнули, и мама сказала: «Если так, лучше тебе и впрямь сейчас поискать свой путь, Мег».

Они такие хорошие! Вот что с моими родителями не так. Они хорошие, как дети какие-то – невинные и наивные. Они, конечно, не глупые, но слишком по-доброму относятся к людям. Они никогда не обижаются на Томми. Просто позволяют ему обращаться с ними так, как будто они страшные люди, которые погубили ему жизнь, и даже слова против не говорят. Только обнимают его и успокаивают, как ребенка. Я ничего не понимаю. Томми старший. Разве не он должен быть более зрелым и уравновешенным?

Я прислушивалась к доносившимся снизу, из гостиной, звукам игры Тристана, лежа на кровати и глядя на пятнышко на потолке – то ли протечку, то ли дефект штукатурки, который всегда привлекал мой взгляд, когда я сердилась. Сколько я себя помню, когда ярость подступала к горлу, я поднималась сюда и лежала в этой постели и смотрела на это пятнышко, изливая на него все свои обиды, как будто оно было черной дырой, способной засосать все плохое. С годами я излила на него столько дурных мыслей – даже странно, что оно не потемнело и не выросло до таких размеров, чтобы поглотить человека целиком. Когда я смотрела на него в тот вечер, я чувствовала, что гнева во мне меньше, чем я думала. Нет, впрочем, и это не то. Я понимала, что весь мой гнев, вместо того, чтобы найти привычную точку приложения, плавает по комнате в нотах фортепиано, в Тристановой игре. Мне казалось, что я видела, как эти ноты зажигаются в воздухе на долю секунды, словно моя досада была электричеством. Но когда я моргнула, то увидела, что в воздухе ничего нет. Да и Тристан перестал играть.

Минуту стояла тишина, затем послышались приглушенные голоса, а потом мама начала «Великую благодать». Мне сразу стало лучше: я вздохнула с облегчением. И тогда кто-то постучал в дверь и она приоткрылась на несколько дюймов – как раз достаточно, чтобы Томми заглянул внутрь.

– Эй, сестренка! Можно войти?

– У нас свободная страна.

– Ага, – поддакнул Томми. – Вроде как.

Мы засмеялись. Над шуткой, которую мы оба понимаем, и посмеяться можно вместе.

– Ну, – начал Томми, – чем мне заслужить твои сестринские объятия?

– А ты не слишком взрослый для обнимашек?

– Ох! Наверное, на этот раз я и впрямь проштрафился.

– Ну не то чтобы очень. Но что-то ты определенно наделал. Что именно, не знаю.

– Хочешь поговорить об этом?

– Возможно.

Томми сел на край моей кровати и оглядел комнату:

– А что случилось с лошадями и единорогами?

– Умерли, – ответила я. – Мирно, во сне, среди ночи. И слава богу.

Он засмеялся, и я против воли улыбнулась в ответ. Уж такой он у нас, Томми: на него просто невозможно подолгу сердиться.

– Значит, через месяц школу заканчиваешь? – спросил он.

Я кивнула, перевернула подушку и устроилась поудобнее.

– Ты боишься?

– Чего это? – откликнулась я. – Есть что-то, чего мне надо бояться?

– Ну, ты знаешь. Будущее. Вся оставшаяся жизнь. Ты больше никогда не будешь ребенком.

– Томми, я вообще-то давно уже не ребенок.

– Ты знаешь, что я имею в виду, – вздохнул он, вставая и засовывая руки в карманы, как он делает всегда, когда играет в старшего брата. – Тебе придется делать выбор… Решать, что ты хочешь от жизни. Ты же знаешь, что после школы ты получаешь не просто диплом. Это церемония, на которой с твоего детского велосипедика снимают боковые колеса. Эта символическая черная шапочка, которую каждый хочет забросить в воздух, означает, что чего-то в жизни ты достиг: закончил школу. Все так торопятся оставить школьные годы позади, выйти в огромный мир. А потом они понимают, что на выбор у них есть всего пара вариантов. Служба в армии, колледж или работа на бензозаправке. Жаль, что мы до сих пор не понимаем, что на самом деле значит окончание школы. Сейчас, мне кажется, дети после школы чувствуют себя потерянными.

– Томми, – сказала я. – Да, ты на одиннадцать лет меня старше. Ты знаешь больше, чем я. Но, честно говоря, затыкаться во время и не читать мораль ты пока не научился.

Мы снова расхохотались. Повезло мне, что, как бы я ни сердилась на брата, мы всегда можем вместе посмеяться над собой.

– Так о чем же ты беспокоишься? – спросил он, когда мы угомонились.

– О них, – ответила я, стараясь говорить серьезно. – О маме и папе. Томми, ты думал о том, что с ними-то будет?

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что люди будут говорить? Томми, ты знаешь, что в их церковной рассылке есть список молитв за прихожан и в него включили нашу семью?

– Почему? – спросил он встревоженно.

– Да потому что ты гей! – ответила я. Но это прозвучало не так, как я хотела. Видя, как вдруг замкнулось его живое лицо, на котором всегда отражались малейшие эмоции, я поняла, что обидела его. – Ты не понял, – добавила я. – Они не просили, чтобы их включили в список. Это сделала Ферн Бейкер.

– Ферн Бейкер? – воскликнул Томми. – И как эту старую грымзу только земля носит?

– Я серьезно, Томми. Я просто хочу спросить, понимаешь ли ты, в какое положение их поставил?

Он кивнул.

– Понимаю, – сказал он. – Я уже три месяца назад поговорил с ними о том, чтобы мы с Тристаном приехали сюда жить. Они сказали то же самое, что всегда говорят мне или тебе, когда нам хочется или нужно вернуться домой.

– И что же они сказали?

– Конечно, приезжай, милый. Наш дом – дом и для тебя, и для твоего Тристана. – Я опустила глаза и стала пристально рассматривать ткань подушки, а Томми добавил: – Конечно, они и тебе то же самое скажут про дом. Разве что Тристана не упомянут. Ах да, и если говорить будет папа, он может назвать тебя «солнышко», так же, как мама зовет меня «милый».

– Томми, – улыбнулась я, – если бы на рынке труда был спрос на людей, умеющих смешить своих сестер, я бы сказала, что ты неправильно выбрал себе профессию.

– Может быть, сформируем этот сегмент рынка?

– Для этого много народу потребуется.

– Массовая культура. Хм-м… Это я уже пробовал. Потому и вернулся. А вот тебе неплохо бы попытаться. Интересный опыт. Это может даже тебе подойти, Мег. Ты уже думала, в какой колледж хочешь поступить?

– Все уже решено. Осенью, в государственный колледж Кент.

– Кент, да? Школа там неплохая. Но неужели тебе не хочется в Нью-Йорк или в Бостон?

– Томми, даже если бы ты уже не растряс семейную копилку, меня раздражает, что на улицах Манхэттена или Кембриджа люди кишат, как муравьи в муравейнике.

– А как насчет специализации?

– Психология.

– А, понимаю, наверное, ты думаешь, что с тобой что-то не так, и хочешь понять, как это исправить.

– Нет, – ответила я. – Я просто хочу вскрывать людям мозги, чтобы понять, почему они ведут себя как идиоты.

– Довольно жестоко, – сказал Томми.

– Так я и есть довольно жестокая девушка.

* * *

Когда Томми ушел, я заснула, так и не переодевшись. Проснулась я утром под легким одеялом, которое кто-то, наверное, мама, набросил на меня вчера вечером. Я села в кровати и выглянула в окно. Утро было уже позднее. Это я поняла по тому, как свет отражался от пруда в лесу – ближе к полудню, когда солнце светит под определенным углом, виден тонкий полумесяц сверкающей воды. Мы с Томми летом, бывало, подолгу сидели на мостках, которые построил там отец. Читали книги, отмахивались от мух, болтая в воздухе босыми пыльными ногами. Томми намного старше меня, но никогда не обращался со мной, как с маленьким несмышленышем. В тот день, когда он уезжал в Нью-Йорк и отец собирался отвезти его в аэропорт, я обняла его на крыльце, но вдруг расплакалась и побежала за дом, через поля, в лес, на наши мостки. Я понимала, что Томми побежит за мной, но он был последним человеком, которого мне тогда хотелось видеть, и я мысленно вернулась назад и попыталась оттолкнуть его. Я повернула его на полпути и заставила сказать родителям, что он не смог меня найти. Видя, что он не пришел за мной, я поняла, что во мне есть что-то, что смогло его остановить. Томми никогда, никогда бы не отпустил меня так, не догнав и не утешив, если бы я дала ему выбор. Я лежала на мостках целый час, глядя на свое отражение в воде и повторяя: «Кто ты такая? Черт тебя подери, ты же знаешь ответ. Кто ты такая?»

Если бы мама пришла за мной и увидела меня такой, услышала бы, что я говорю, у нее бы, наверное, случилась истерика. Сына-гея она еще может принять. Но чего бы она точно не вынесла, так это того, что ее ребенок так вот сам с собой разговаривает в семь лет. Еще хуже было бы, если бы она поняла, почему я задаю себе этот вопрос. Это был первый раз, когда моя воля повлияла на события. Именно она заставила Томми уйти, не сказав мне больше ни слова.

Иногда я думаю, что дальше моя жизнь будет все труднее с каждым днем.

Когда я оделась и позавтракала мюсли с бананом, я взяла с кухонного стола роман, который читала, открыла заднюю дверь и пошла на пруд. Воспоминания о летних днях, проведенных вместе с Томми, навели меня на мысль, что надо почтить мое детство, сохраняя эту традицию в последнее лето перед отъездом из дома. Я уже закрывала за собой дверь, когда Тристан вошел в кухню и сказал:

– Доброе утро, Мег. Куда направляешься?

– На пруд, – ответила я.

– Ах, на пруд! – воскликнул Тристан, как будто он был туристом, а пруд – достопримечательностью, которую он давно мечтал посетить. – Не возражаешь, если я составлю тебе компанию?

– У нас свободная страна, – буркнула я и сразу подумала, что надо было ответить повежливее, но все равно молча направилась к двери.

– Вроде как, – откликнулся Тристан, и я остановилась как вкопанная.

Я оглянулась на него. Он пожал плечом так же, как вчера вечером, когда Томми спросил маму и папу, не может ли он повесить портрет «Американская готика» в гостиной, а потом слегка улыбнулся.

– Так и будешь стоять или пойдем? – спросила я.

Тристан быстро вышел за мной, и мы зашагали через поле за домом, к лесу. Наконец мы дошли до опушки – пруд отражал небо, как широко открытый голубой глаз, смотрящий на Господа Бога.

Я устроилась на мостках: расстелила полотенце и открыла книгу, наполовину прочитанную. Сердце героини уже разбито, и сколько бы герой ни оставлял подборок любимых песен в ее почтовом ящике и шкафчике в школьной раздевалке, это ничего не исправит. Зачем я это читаю? Взять бы велосипед, съездить в библиотеку и выбрать что-нибудь из классики, подумала я. Ведь наверняка есть книга, которую мне надо начать читать прямо сейчас, потому что все в колледже ее уже прочитали. Я о таких вещах очень беспокоилась. Ни мама, ни папа в колледже не учились. Я помню, как летом, перед тем, как уехать в Нью-Йорк, Томми тревожился, что никогда не сможет там прижиться. «Детство в провинции – как позорное клеймо, – сказал он. – Я из-за этого просто не буду знать, как себя вести».

И однако, именно провинция – а точнее, мы – помогла Томми начать его карьеру. Прямо ирония судьбы!

– До чего же красивые места, – сказал Тристан. Он растянулся на животе рядом со мной, свесился с мостков и опустил пальцы в воду. – Неужели это все ваше? Вам так повезло!

– Возможно, – процедила я и поджала губы. Я еще не узнала Тристана достаточно хорошо, чтобы доверять ему и общаться не только вежливо, но и сердечно. Ну да, ну да. Я красивая, бессердечная девочка. Я знаю.

– Ну и ну! – Тристан вздохнул и выпрямился, устраиваясь на мостках рядом со мной. Он устремил взгляд на воду, моргая от слепящего солнца. – Ты меня и впрямь невзлюбила.

– Неправда! – сразу ответила я, хотя и сама понимала, что ответ мой не слишком искренний. Я попробовала переформулировать: – То есть я тебя не то чтобы не люблю, просто пока не очень хорошо знаю, вот и все.

– Не доверяешь мне, да?

– Ну ничего себе! – возмутилась я. – Почему это я должна тебе доверять?

– То, что твой брат мне доверяет – еще не причина?

– Томми никогда не отличался особым здравым смыслом, – ответила я.

Тристан присвистнул.

– Ну и ну, – снова протянул он. – Суровая же ты девушка.

Я пожала плечами. Тристан кивнул. Я сочла это знаком того, что мы поняли друг друга, и вернулась к чтению. Но не прошло и двух минут, как он опять меня прервал.

– Что ты скрываешь, Мег?

– О чем это ты? – спросила я, поднимая взгляд от книги.

– Ну, если ты настолько не доверяешь людям, тебе наверняка есть что скрывать, это очевидно. С недоверчивыми людьми так часто бывает. Они очень скрытные. Ну, или им очень много боли принесли люди, которых они любили.

– Ты же знаешь, что вы с Томми не можете заключить брак в Огайо, правда? Народ это решил на референдуме два года назад.

– О-хо-хо, – вздохнул Тристан. – Народ, народ, народ… Боже мой, вечно этот народ! Люди защищают свои права, но всегда готовы лишить прав кого-нибудь другого. Проснись, малышка. Все это уже в прошлом. Разве это когда-нибудь мешало людям жить так, как они хотят? Хотя да, конечно. Как бы там ни было, пошел он, этот народ! Мы с твоим братом поженимся, принял народ какой-нибудь глупый закон, который это запрещает, или нет. Люди, моя дорогая, влияют на твою жизнь, только если ты им это позволяешь.

– Значит, вы будете так же считаться семейной парой, как я считаюсь христианкой, хоть и не хожу в церковь.

– Право же, Мег, ты ведь понимаешь, что, хоть ты и считаешь себя христианкой, другие люди вовсе так не думают?

– Ты это о чем?

Тристан повернулся на бок, лицом ко мне, и оперся щекой на ладонь. У него зеленые глаза. У Томми голубые. Если бы у них могли быть дети, они были бы прекрасны, как русалки или эльфы. У меня глаза тоже голубые, но я пошла в папу, их цвет тусклый и блеклый, как у старухи, и совсем не похож на океан с танцующими синими отблесками – такие глаза у мамы и Томми.

– Я хочу сказать, – продолжал Тристан, – что эти люди считают тебя настоящей христианкой, только если ты ходишь в церковь. Причастие, тело Христово и все такое. Ты ведь читала Библию, правда?

– Не всю, – ответила я, прищурившись. – Но как бы там ни было, мне все равно, что они обо мне думают. Я знаю, что у меня в сердце.

– В том-то и дело!

Я перестала щуриться и посмотрела ему прямо в глаза. Он не отвел взгляда.

– Ладно, – сказала я, – ты все очень хорошо объяснил.

Тристан встал, стянул через голову рубашку, скинул сандалии и нырнул в пруд. Голубизна на поверхности покрылась рябью, круги дошли до самого дерева, а потом вода успокоилась, и снова повисла тишина. Но Тристан не вынырнул. Я подождала немного, потом привстала.

– Тристан? – произнесла я и подождала еще несколько секунд. – Тристан! – позвала я громче. Но он не всплыл. – Тристан, хватит! – крикнула я, и сразу же его голова показалась в центре пруда.

– Хорошо-то как! – воскликнул он, мотая головой и рассыпая брызги с каштановых волос. – У вас на заднем дворе настоящий центральный парк!

Я взяла книгу и ушла, всерьез рассердившись за то, что он меня так напугал. О чем он только думает? Это что, такие шутки? Я не стала у него выяснять. Я даже не оглянулась и не ответила, когда Тристан начал меня звать.

* * *

Когда я ворвалась на кухню, словно торнадо, и захлопнула за собой заднюю дверь, Томми как раз готовил для всех обед.

– А на этот раз что случилось? – спросил он, поднимая голову от томатного супа и гренок с сыром. – С мальчиком поссорилась?

Он смеялся, но я даже не улыбнулась ему в ответ. Томми знает, что я нечасто встречаюсь с мальчиками – не настолько сильно меня интересует поход в кино или в забегаловку фастфуд с каким-нибудь парнем из школы, которому только и надо, что попрактиковаться на мне в своем умении убедить девушку, что он неотразим. Не понимаю, что в этом хорошего. То есть нет, мальчики мне нравятся. У меня даже был бойфренд. Я имею в виду, настоящий, а то ведь есть девочки, которые мальчика уже называют своим бойфрендом, сходив с ним один раз в кино. Я считаю, что это не бойфренд, а кандидат. Некоторые не понимают разницы. Во всяком случае, я уверена, что мои родители думали, что я такая же, как Томми, потому что не привожу домой мальчиков, но на самом деле я не приглашаю их, потому что мне кажется, это лучше оставить на потом. А пока я хочу просто подумать о самой себе, о своем будущем. Я еще не научилась мыслить в первом лице множественного числа.

Я сурово посмотрела на Томми и сказала:

– Твой бойфренд сволочь. Он только что изобразил, что утонул, а я поверила.

Томми усмехнулся.

– Он плохой мальчик, я знаю, – сказал он. – Но, Мег, он не нарочно. Ты все принимаешь слишком всерьез. Тебе действительно надо бы немножко расслабиться. Тристан любит пошутить. В этом часть его очарования. Он просто хочет подружиться с тобой, вот и все.

– Напугав меня до смерти? Отличный прием, чтобы расположить к себе человека. До чего же вы с твоим городским дружком умные! Тристан тоже в Нью-Йоркском университете учился?

– Нет, – сухо ответил Томми. И в этом слове, в этой перемене интонации я услышала, что заставила его занять позицию, которая обычно принадлежит мне: оборона, защитная броня. Я перешла границу и почувствовала себя маленькой, мелочной склочницей. – Тристан из богатой семьи, – сказал Томми, – но он отрезанный ломоть. Он с родными не ладит. Он мог бы учиться, где бы только захотел, но не стал – думаю, потому что они бы гордились тем, что он похож на них, а не на себя самого. Они совсем не такие, как он, хоть и родные по крови. Между ними такие же разногласия, как между нами и родителями насчет церкви. И к тому же они угрожают отречься от него, если он не вернется домой и не даст им подогнать его под свои стандарты.

– Сделать гетеросексуалом, женить на обеспеченной женщине из их круга, чтобы он стал уважаемым членом какого-нибудь совета директоров? – предположила я.

– Вообще-то нет, – ответил Томми. – Собственно говоря, они не возражают против того, что Тристан гей. Он от них другим отличается.

– И чем же? – спросила я.

Тристан поглядел в потолок, обдумывая, стоит ли рассказывать мне дальше.

– Мне не хотелось бы об этом говорить, – наконец с досадой вздохнул он.

– Томми, расскажи! – взмолилась я. – Неужели это настолько страшно?

– Не столько страшно, сколько странно. Может быть, даже невероятно для тебя, Мег. – Я нахмурилась, но он продолжал: – Забавнее всего, что они больше всего не любят в Тристане то, чем сами же его и наделили. Годы назад это назвали бы проклятием. Теперь, я думаю, правильное слово будет «гены». Во всяком случае, это в семье Тристана передается из поколения в поколение. Обычно это проявляется не в каждом поколении, но время от времени один из мальчиков рождается… ну, не таким.

– Не таким – не значит геем? – спросила я, не понимая.

– Нет, не значит, – улыбнулся Томми, качая головой. – Он отличается тем, что у него как бы две жизни. Одна на земле, со мной и тобой, а другая, ну, в воде.

– Он что, заядлый пловец?

Томми расхохотался.

– Да, можно и так сказать, – подтвердил он. – Хотя, впрочем, нет. Послушай, если хочешь знать, я тебе скажу, но обещай, что не расскажешь маме и папе. Они думают, что мы здесь, потому что семья Тристана отреклась от него за то, что он гей. Я рассказал им, что его родители пятидесятники, так что у них сложилось определенное представление.

– Хорошо, – кивнула я. – Обещаю.

– Что бы ты подумала, – начал Томми, подняв глаза к потолку, словно подыскивая нужные слова в воздухе, – что бы ты подумала, Мег, если бы я сказал тебе, что все дело в том, что Тристан – не совсем человек. То есть не в том смысле, в каком мы это понимаем.

Я прищурилась, поджала губы, потом выпалила:

– Томми, ты принимаешь наркотики?

– Если бы! – фыркнул он. – Здесь их небось и не найдешь! – Он засмеялся. – Нет, я не придумываю. Правда. Тристан… он другой. Он как русалка или водяной – ну знаешь, такие, с хвостом? – Томми махнул рукой в воздухе. Я заранее улыбалась, ожидая шутки. Но, не дождавшись, постепенно начала понимать.

– Это связано с «Сынами Мелюзины», правда ведь?

Томми кивнул:

– Да, на эти картины меня вдохновил Тристан.

– Но, Томми, – начала я, – почему ты вернулся к картинам такого типа? Конечно, интересная фишка – говорить, что твой друг вроде водяного. Но ведь критикам твои картины в стиле фэнтези не понравились. Им пришлась по вкусу «Американская готика». С чего бы им сейчас передумать?

– Есть две причины, – с досадой проговорил Томми. – Во-первых, хороший критик не отмахивается от целого жанра. Он смотрит на технику, композицию элементов и то, какие отношения у картины складываются с окружающим миром. Во-вторых, это не фишка. Это правда, Мег. Послушай. Я больше не шучу. Тристан заключил со своими родителями договор. Он обещал им поселиться в каком-нибудь тихом провинциальном местечке, а они пусть рассказывают о нем своим друзьям что угодно, объясняя его отсутствие. Родители, со своей стороны, должны были выделить ему его часть наследства прямо сейчас. Они согласились. Поэтому мы и приехали сюда.

Я не знала, что сказать, просто стояла и смотрела на него. Томми разливал по мискам суп для нас четверых. Скоро отец придет из коровника, Тристан вернется с пруда. Мама дежурила в библиотеке и должна была прийти домой только вечером. Нормальный летний день. В этой монотонности мне было уютно и безопасно. Я не хотела, чтобы она разрушилась.

Я увидела, что Тристан бежит к дому через поле, вытирая волосы своей розовой рубашкой. Когда я повернулась к Томми, он тоже смотрел в окно над раковиной на Тристана, и в глазах его стояли слезы.

– Ты его любишь по-настоящему, да? – спросила я.

Томми кивнул и смахнул слезы с глаз тыльной стороной руки.

– Да, люблю, – сказал он. – Он не такой, как все, он как те создания, которых я видел когда-то давно. Те, о которых я на некоторое время позабыл.

– Ты закончил цикл «Сыны Мелюзины»? – спросила я, чтобы переменить тему. Мне было непонятно, как разговаривать с Томми в эту минуту.

– Нет, – ответил Томми. – Еще одна картина осталась. Я ждал, когда найдется подходящий фон. И вот он нашелся.

– Что ты имеешь в виду?

– Я хочу написать Тристана у пруда.

– Почему у пруда?

– Потому что, – произнес Томми, снова глядя в окно, – теперь это место, где он может быть собой. Раньше у него никогда не было такого.

– Когда ты хочешь его написать?

– Скоро, – сказал Томми. – Но я хочу попросить тебя, маму и папу об одном одолжении.

– О чем же?

– Не подходить к пруду, пока мы работаем.

– Почему?

– Он не хочет, чтобы люди узнали, кто он такой. Я не говорил об этом ни маме, ни отцу. Только тебе. Поэтому обещай мне две вещи. Не подходи к пруду и не говори Тристану, что я рассказал тебе о нем.

В этот момент Тристан открыл заднюю дверь. Он надел рубашку, волосы его почти высохли. На ногах еще блестели капли воды. Я не могла себе представить, что эти ноги превращаются в хвост с плавниками. Наверное, Томми сошел с ума.

– Я опоздал к обеду? – спросил Тристан, улыбаясь мне.

Томми повернулся к нему и просиял улыбкой в ответ.

– Ты как раз вовремя, любимый, – сказал он, и я поняла, что наш с ним разговор подошел к концу.

* * *

Когда отец не пришел к обеду, я захватила его порцию и пошла по лугу к коровнику, где он работал. О боже, как мне хотелось рассказать ему, каким странным стал Томми, но я обещала ничего не говорить, и даже если мой родной брат сходил с ума, я не собиралась отступаться от своего слова. Я увидела, как отец выходит из коровника и сваливает с вил навоз на прицеп трактора, стоящего у дверей. Потом он, наверное, удобрит этим навозом поле, и мне неделю придется внимательно смотреть под ноги на пути к пруду. Когда я дала ему суп и сандвич, он поблагодарил меня и спросил, чем занимаются мальчики. Я ответила, что они устроились в гостиной под портретом «Американская готика» и вроде как собирались заняться любовью. Он так расхохотался, что чуть не подавился сандвичем. Мне нравится смешить отца, потому что он веселится слишком редко. Мама чересчур утонченная, что иногда убивает весь юмор, а с Томми отцу всегда приходилось непросто, так что привычки подшучивать у них как-то не сложилось. Зато я всегда знаю, чем его насмешить и чем шокировать.

– Ну ты даешь, Мег, – сказал он, успокоившись. – Что, правда, что ли?

Я замотала головой:

– Не-а. Ты мне правильно не поверил. Я пошутила.

Я не хотела говорить отцу, что его сын съехал с катушек.

– Ну да, я так и думал, но все же… – произнес он, откусывая от сандвича. – В наше время столько нового – ко всему сразу и не привыкнешь.

Я кивнула.

– И ты не против? – спросила я.

– А как же, – ответил он, – выбора-то нет.

– Кто это сказал?

– Насчет этого мне ничье мнение не нужно, – заметил папа. – Если у тебя есть дети, ты их любишь, что бы ни случилось. Так уж в жизни устроено.

– Но ведь не у всех так, папа.

– Слава тебе Господи, что я не все, – усмехнулся он. – Зачем нужна такая жизнь, когда, чтобы любить, нужно ставить условия?

Я не знала, что сказать. Как я умела его смешить, так и он умел заставить меня замолчать и задуматься. Уж так мы друг на друга действовали, как инь и ян. Мой папа хороший человек, ему нравится простая жизнь. Он носит бейсболки «Элис Челмерс», словно тракторист, фланелевые рубашки и джинсы. Любит овсянку, мясной рулет и макароны с сыром. И вдруг открывает рот и превращается в Будду. Богом клянусь, он этот номер выкидывает, когда вы этого меньше всего ожидаете. Я иногда думаю, не скрывает ли он, как мы с Томми, что-нибудь о себе, а умение не вызывать никаких подозрений пришло с жизненным опытом. Может быть, под этой загорелой на солнце человеческой кожей с первыми морщинами он на самом деле – ангел.

– Ты правда так думаешь? – поинтересовалась я. – Говорить-то так дело нехитрое, а вот легко ли на самом деле так чувствовать?

– Ну, не сказать, что легко, Мег. Но это правильно. Обычно правильные поступки труднее неправильных.

Пообедав, он протянул мне свою миску и тарелку и спросил, не хочу ли я взглянуть на Ромашку. Она, похоже, что-то приболела. Я поставила посуду на сиденье трактора и пошла в коровник навестить свою любимую старушку – корову Ромашку, которая считалась моей с самого детства. Мне ее подарили на день рождения, когда мне исполнилось четыре года. Тогда я впервые увидела ее телочкой, которая паслась с матерью на ромашковом лугу, и все лето провела с ней – спала днем в поле, играла с телочкой, дрессировала ее, как собаку. Когда Ромашке исполнился год, она позволяла мне ездить на ней верхом, как на лошади. О нас говорил весь город, и отец даже разрешил мне проехаться на ней по арене на ярмарке графства. Теперь любой фермер пустил бы ее на мясо – ни одна корова не прожила столько, сколько Ромашка у отца на ферме, – но я спасала ее каждый раз, когда отцу приходило в голову с ней расстаться. Ему даже говорить ничего не надо было – я видела его мысли так ясно, словно они были камнями под чистой речной водой. Я могла проникнуть в них и разорвать или изменить по своему усмотрению – точно так же, как заставила Томми передумать в тот день, когда он уезжал в Нью-Йорк: заставила его повернуться и оставить меня одну у пруда. На самом деле, применения для своей воли я находила самые дурацкие. Я могла бы менять людские умы, но пользовалась этой волей, чтобы отослать любимых людей прочь обиженными или продлить жизнь корове.

Отец был прав. Старушка выглядела плохо. Ей было тринадцать, и из них лет десять она каждое лето приносила по теленку. Теперь я смотрела на нее и понимала, каким эгоизмом с моей стороны было то, что я принудила отца оставить ее в живых. Ромашка лежала на земле в своем стойле, сложив ноги под собой, как королева на паланкине, глаза ее были полузакрыты ресницами, длинными, словно у красивой женщины. «Старушка, – позвала я. – Ну, как ты?» Она взглянула на меня, жуя жвачку, и улыбнулась. Да, коровы умеют улыбаться. И как люди этого не замечают? Кошки умеют улыбаться, собаки умеют, и коровы тоже. Просто это не сразу видно, и смотреть надо очень внимательно. Не нужно ожидать человеческой улыбки: у зверей она другая. Надо научиться видеть в звере его самого, и только после этого он даст вам разглядеть свою улыбку. Улыбка Ромашки была теплой, но короткой. Даже это приветствие, похоже, смертельно ее утомило.

Я погладила ее, почистила щеткой, взяла на ладонь патоки и дала ей облизать. Мне нравилось чувствовать ее шершавый язык. Иногда я думала, что, если психология мне не подойдет, надо будет заняться ветеринарией. Но тогда мне придется привыкнуть к смерти, смириться с тем, что иногда приходится помогать животным умирать. Глядя на Ромашку, я понимала, что это мне не под силу. Если бы я только могла своей волей заставлять себя так же, как других.

Когда я ушла из коровника, отец уже сидел в тракторе и протягивал мне посуду.

– Ну, я поехал, разбросаю следующую партию, – сказал он и завел мотор.

Ему не надо было ничего больше говорить о Ромашке. Он знал, я поняла, что он имеет в виду. Настанет день, когда мне придется ее отпустить. Но об этом мне еще предстояло подумать. Я пока была не готова.

* * *

На следующий день я опять пошла на пруд, но увидела, что Тристан и Томми уже там расположились. Томми принес с собой радиоприемник и поставил его на мостки: из него лилась классическая музыка, пока мой брат что-то набрасывал в своем альбоме. Тристан подплыл к нему, выглянул из воды, держась за мостки, поцеловал Томми и нырнул обратно. Я попыталась разглядеть, есть ли у него ниже талии чешуя, но он уплыл слишком быстро.

– Эй! – крикнул Томми. – Ты мне весь набросок закапал, кит ты эдакий! Думаешь, ты у себя, в морском мире?

Я засмеялась – Томми и Тристан обернулись на меня, вытаращив глаза и раскрыв рты, словно мое присутствие неприятно их поразило.

– Мег! – крикнул Тристан из пруда, помахав рукой. – Ты давно здесь? Мы не слышали, как ты пришла.

– И минуты не прошло, – сказала я, ступая на мостки, потом передвинула радио Томми и расстелила свое полотенце, чтобы лечь рядом с ним. – Надо тебе приучиться не мешать ему, когда он работает, – добавила я. – Томми перфекционист, знаешь ли.

– Потому я и мешаю. – Тристан засмеялся. – Должен же кто-то следить за тем, чтобы его картины были ближе к жизни. Ничто не совершенно, верно ведь, Томми?

– Но близко к совершенству, – ответил тот.

– Что ты рисуешь? – спросила я, и он сразу же перевернул страницу и начал делать новый набросок.

– Это не важно, – сказал он, покрывая лист серыми и черными штрихами. – Тристан все равно уже это испортил.

– Но мне нужно было поцеловать тебя, – заявил Тристан, подплывая поближе.

– Вечно тебе нужно меня целовать, – пробурчал Томми.

– Ну, да, – признал Тристан. – Разве меня можно за это упрекнуть?

Я закатила глаза и открыла книгу.

– Мег, – обратился ко мне Томми через несколько минут, когда Тристан исчез в глубинах пруда и с радостной улыбкой вынырнул на другой стороне. – Помнишь, что я говорил об одолжении, которое жду от тебя, мамы и папы?

– Да.

– Я начну работать завтра, так что не надо больше вот так появляться без предупреждения, ладно?

Я отложила книгу и посмотрела на него. Он говорил серьезно. Никакой шутки за этой сурово высказанной просьбой не последовало.

– Ладно, – ответила я с некоторой обидой. Мне не нравилось, когда Томми говорил со мной таким тоном, да еще и не в шутку, а взаправду.

Не прошло и часа, как я дочитала книгу и встала, чтобы уйти. Томми вскинул взгляд, когда я наклонилась, чтобы подобрать полотенце, и я увидела, что рот его открылся – он хотел что-то сказать мне, напомнить, или, хуже того, попросить поверить тому, что он сказал вчера о Тристане. И я заглянула в его глаза и схватила эту мысль, прежде чем она превратилась в слова. Она яростно вырывалась из моей хватки, билась, словно рыба, попавшаяся на удочку. Но я победила. Я сжала ее в цепких пальцах своей воли, и Томми вернулся к своему наброску, не проронив ни слова.

* * *

Со мной много чего не так. Но я стараюсь, чтобы люди этого не видели. Я стараюсь, чтобы все это было незаметно или естественно, или засовываю свои странности в то темное пятно на моем потолке и силой воли заставляю их раствориться. Но это обычно ненадолго. Они возвращаются, всегда возвращаются, если это действительно часть меня, а не просто минутное настроение. Как бы я ни напрягала волю, все равно ничего не меняется. Все это остается со мной – то, что я не могу отпустить Ромашку, мой гнев на людей нашего города, досада на то, что родители так добры к миру, который того не заслуживает, злость на брата, с такой легкостью шагающего по жизни. Меня бесит, что все, что мы любим, обречено на смерть, я презираю узколобость, меня обижает несправедливость мира и то, что я не могу чувствовать себя в нем как дома – как другие люди. Все, что у меня есть, это моя воля – это острое лезвие внутри меня, прочнее металла, которое крушит все, что я встречаю на своем пути.

Мама как-то раз сказала мне, что это мой дар, и посоветовала ценить его. В тот день я до истерики разозлилась на школьный совет и на горожан. Они уволили одного из учителей школы за то, что он не хотел на своих уроках объяснять, наряду с теорией эволюции, сотворение мира Богом и считал свою позицию совершенно оправданной. Никто не возмутился его увольнению, кроме меня. Я написала письмо в газету о том, что это нарушение свобод учителей, но все остальные – и ребята в школе, и их родители – просто смирились с этим. И только год спустя суд объявил, что увольнение было неправомерно.

В тот день я долго рыдала и разгромила всю свою комнату. Мне не хотелось больше ходить в школу, в которой так поступили с мистером Терни. Когда мама услышала, как я срываю плакаты со стен и разбиваю вдребезги моих лошадей и единорогов, она вбежала в комнату, обняла меня и держала, пока моя воля не успокоилась. А потом, когда мы сидели на кровати, я склонила голову ей на плечо, а она гладила меня по волосам, пропуская пряди через пальцы, и тихонько говорила: «Мег, не бойся того, что можешь сделать. Это письмо, которое ты написала, было прекрасно. Не надо корить себя только потому, что больше никто ничего не сказал. Ты сделала собственное заявление. На прошлой неделе люди говорили об этом в церкви. Может, они не заметили меня, а может, наоборот, хотели, чтобы я услышала. Как бы там ни было, я горжусь тем, что ты выступила против того, что от всего сердца считаешь неправильным. Это твой дар, милая. Может, ты этого и не заметила, но не у каждого есть такая прекрасная, сильная воля».

Слыша это, я почувствовала себя немного лучше, но не могла же я сказать ей, что пользуюсь своей волей и для недобрых целей: что я заставила Томми уехать в Нью-Йорк, не дав ему убедиться, что со мной все в порядке, вынудила папу слишком долго не расставаться с Ромашкой, держу людей на расстоянии от себя, чтобы не полюбить их и не привязаться к ним. Своей волей я удерживала весь мир подальше от себя. Это и был мой секрет – в глубине души я не любила жизнь, которая была мне дана, и не могла не сердиться на нее, на то, что, чем больше я люблю людей и вещи, тем хуже будет, когда я в итоге их потеряю. И вот Ромашка лежит в коровнике, потому что ноги ее больше не держат – и все из-за того, что я не смогла ее отпустить. И Томми повернулся ко мне спиной и ушел, потому что я не могла вынести печаль расставания. И нет у меня близких друзей, потому что я не хочу терять еще кого-то, хватит мне и членов моей семьи.

Мама сказала, что моя воля – мой дар. Так почему я ощущаю ее как проклятие?

Когда мама вернулась домой вечером, я посидела с ней в кухне за чашкой чая. Она всегда пила чай сразу же по возвращении домой. Она говорила, что он ее успокаивает, помогает переключиться с работы в библиотеке на жизнь дома.

– Как Томми с Тристаном, привыкают к новому месту? – спросила она меня после нескольких глотков, и я пожала плечами.

– На мой взгляд, с ними все прекрасно, но Томми ведет себя как-то чудно и не очень по-доброму.

– В чем именно? – поинтересовалась мама.

– Он велел мне не подходить к ним, пока он работает, а еще рассказал кое-что странное о Тристане и его семье. Не знаю. Мне в это трудно поверить.

– Не надо недооценивать способность людей вредить друг другу, – перебила меня мама. – Даже если они говорят, что делают так из любви.

Я знала, что она сказала это, потому что Томми объяснил ей с папой, что семья Тристана отреклась от него из-за того, что он гей. Я покачала головой.

– Это-то как раз понятно, мама, – сказала я. – Но есть и кое-что другое. – Мне не приходило в голову, как объяснить ей, что рассказал мне Томми. Я ведь обещала ему держать это в секрете. Поэтому я сказала только: – Тристан, по-моему, не такой человек, который бы захотел жить здесь, вдали от всяких городских развлечений.

– Может быть, ему все это надоело, – проговорила мама. – Люди ведь меняются. Посмотри на себя – через месяц ты уедешь учиться. А домой ты вернешься уже другим человеком, а как ты менялась, я даже не увижу. – На глазах ее показались слезы. – Все твои перемены в эти годы – Бог дал нам возможность пережить их вместе, а теперь мне придется отпустить тебя, чтобы ты превратилась в кого-то другого, и меня не будет рядом, чтобы защитить тебя.

– Ой, мама, – вздохнула я. – Не плачь, пожалуйста.

– Нет-нет, – встрепенулась она. – Эти слезы мне в радость. – Она вытерла щеки тыльной стороной ладоней и улыбнулась. – Я просто хочу сказать, Мег, не будь так жестока с другими. Да и с собой тоже. Жизнь в этом мире и без того достаточно трудна. Не надо судить так сурово. Не мешай себе видеть и других людей, пусть они и не умещаются в твою схему мира.

Я поморгала, взяла кружку чая и стала пить. Я не знала, что ответить. Обычно мама никогда нас не критикует, а сейчас, хоть она и высказала все достаточно мягко, я поняла, что она за меня волнуется. Когда она говорила такое, я понимала, что пора мне отложить щит и меч и, вместо того, чтобы драться, осмотреться вокруг. Но разве драка – это не то, что я умею делать лучше всего?

– Прости меня, мама, – сказала я.

– Не извиняйся, дорогая. Будь счастлива. Найди то, что сделает тебя счастливой, и наслаждайся этим, как твой брат.

– Ты имеешь в виду живопись? – спросила я.

– Нет, – ответила мама, – я имею в виду Тристана.

* * *

Однажды, к концу моего последнего школьного года, наша учительница английского, мисс Портвуд, сказала нам, что скоро перед нами откроется новая жизнь. Что мы начнем чертить для себя карту мира за пределами наших первых семнадцати лет. Услышав это, я сравнила годы жизни с картой мира. Моя карта семнадцати лет была простая и маленькая, с очертаниями родного города и всего несколькими ориентирами: овраг Мэрроу и главная площадь, школа, пруд, наши поля, коровник и дом. Бумага карты чистая и хрустящая, потому что путешествовала я недалеко и только знакомыми дорогами. А вокруг города – только волны бесконечного океана. В океане я бы нарисовала морских тварей, которых можно увидеть на старых картах мира, а над ними написала бы слова: «Там Драконы».

Что еще водится за краем того мира, где я живу? Кто еще там меня поджидает? Действительно ли у меня есть причины так бояться внешнего мира?

Обо всем этом я думала, когда проснулась на следующее утро и стала смотреть на черное пятно на потолке. Оно тоже могло быть картой семнадцати лет. Вокруг – только белизна, и никуда не спрячешься. Мама была права. Хоть я и завидовала способности Томми жить своей жизнью так свободно, он тоже шел по собственному пути, трудному пути, и ему нужны были любящие люди, которые бы его поддержали. Я могла помочь и ему, и Тристану – просто быть теплее и добрее, не такой подозрительной и недоверчивой. Для начала можно было закрыть глаза на странные слова Томми о том, что Тристан – проклятый сын Мелюзины, и поступить, как мама и папа: просто ему не противоречить. Он ведь, в конце концов, художник.

Я встала, оделась и вышла из дома, даже не позавтракав. Я не могла больше ждать ни дня, мне надо было помириться с Томми, показать, что я уже не сержусь на него за то, что он уехал на все эти годы. Я бежала через поле, через лес, все быстрее – скорее, скорее найти Томми. К той минуте, когда я вбежала на опушку у пруда, я хотела сказать ему тысячу вещей. Но, оказавшись на опушке, я застыла на месте с открытым ртом и не произнесла ни слова.

Томми сидел на стуле на мостках с мольбертом и палитрой и писал Тристана. А Тристан – не знаю, как описать его, чтобы в это можно было поверить, но на ум мне пришли такие слова: хвост, чешуя, зверь, красота. Сначала я не могла понять, что он за существо, но зато сразу же поняла, что Томми не сошел с ума. Или я тоже сумасшедшая.

Тристан лежал на мостках перед Томми, верхняя часть его обнаженного тела была сильной и мускулистой, а вместо нижней половины на мостках извивался длинный змеиный хвост. Время от времени Тристан двигал хвостом, на секунду опускал его в воду, а затем возвращал в нужное Томми положение. Я чуть не закричала, но в последнюю секунду удержалась. Я еще не уехала из дома, но это создание забрело сюда из белых пятен за пределами карты того уголка мира, где я жила семнадцать лет. Как такое возможно?

Я вспомнила о выставке в Нью-Йорке, на которую мы летали всей семьей – выставке, где Томми показал не только первые картины своего цикла «Американская готика», но и странных, волшебных созданий, которых он рисовал, когда только что закончил университет. Критик, который заметил его на той выставке, сказал, что у Томми есть техника и талант, который то завораживает, то раздражает, и стоит подождать, когда у Томми разовьется более зрелое видение мира. Тогда я согласилась с этим отзывом.

Я забыла, что обещала Томми не подходить к ним, когда они работают. Томми не солгал, когда сказал мне, что они переселились сюда ради Тристана, который хотел жить подальше от своей семьи и людей, ожидавших от него, что он перестанет быть собой. Я задумалась, как давно он скрывал эту часть себя, прежде чем познакомился с Томми, который смог полюбить его за то, кем и чем он являлся на самом деле. Какой дар и какое проклятие выпали на их долю – быть таким, как Тристан, и видеть это так ясно, как Томми. Чем дольше я смотрела на них, тем более мелкими и незначительными казались мне мои собственные проблемы. И тем яснее я понимала, какие опасности их ожидают, как легко люди нашего мира могут разбить их судьбы и любовь, выставив их из жизни так же, как школьный совет выгнал мистера Терни за то, что он учил нас правде о мире.

Я повернулась и тихо пошла через лес к дому, но, как только сошла с тропы на поле, перешла на бег. Я свернула с полей и побежала мимо дома, остановилась на пыльной проселочной дороге и стояла, глядя на горизонт, где границы нашего городка ждали конца лета, когда я наконец перешагну их. Ждут ли меня драконы за пределами карты моих первых семнадцати лет? Пускай! Я подружусь с теми, которые мне понравятся, и сражусь с теми, кто на меня нападет. Это был мой дар, как сказала мама, – сила моей воли. Может быть, вместо психологии я начну изучать право и научусь защищать мир и улучшать его, чтобы когда-нибудь Томми и Тристан могли рассчитывать в жизни на то же, что и другие люди.

Ведь у нас свободная страна. Ну, вроде как. И, если у меня есть право голоса, однажды настанет день, когда эти слова для нас с Томми перестанут быть шуткой.

Рассказы Кристофера Барзака опубликованы в «Годовом сборнике лучших рассказов фэнтези и ужасов», в «Салоне Фантастик», «Трамполине», «Журнале научной фантастики Азимова», «Нерве» и других журналах и антологиях. Его первый роман, «За грусть», завоевал в 2008 г. приз Кроуфорда за лучшее первое произведение в жанре фэнтези и был номинирован на приз за лучшую книгу Великих озер 2008 г. Его второй роман, «Любовь, что мы делим, не зная о том», вышел в 2008 г. Крис вырос в сельской глубинке Огайо, жил в приморском городке в Южной Калифорнии и в столице Мичигана, в 2006 г. вернулся из Японии, где два года преподавал английский язык в японской школе неподалеку от Токио. Теперь он преподает писательское мастерство в Государственном университете Янстона, Янстон, Огайо. Его блог можно прочесть по адресу www.christopherbarzak.wordpress.com.

Примечание автора

Многие думают, что маленькие городки в провинциальной Америке либо милые и своеобразные, как на картинах Нормана Рокуэлла, либо ужасные и отсталые, как в рассказах Шерли Джексон. Конечно, в обоих описаниях есть доля правды, но в сельской Америке живут разные люди, хоть города там и правда небольшие.

Я родился и жил на маленькой ферме в Огайо, вырос из нее и вышел в огромный мир за ее пределами. Я обнаружил, что не только многое в мире устроено совсем не так, как мне рассказывали, но и что люди, которые с детства живут, как я, на маленьких фермах, вовсе не соответствуют тому, что от них обычно ожидают те, кто вырос в больших городах. Поэтому в «Карте семнадцати лет» я хотел показать, как сельская семья Среднего Запада справляется с конфликтом между своими устоями и ожиданиями безграничного мира за пределами ее мирка. Мне хотелось написать о том, что люди, в которых мы склонны видеть чудовищ или монстров из-за того, что они отличаются от нас, на самом деле прекрасны, стоит только взглянуть на них под правильным углом зрения.

Делия Шерман

Говорит селки

Мама говорила: не отплывай далеко от дома.

Мама говорила: не говори людям, кто ты.

Мама говорила:

Люди не такие, как тюлени. Они охотятся ради забавы и ради выгоды.

Мне было тесно

в моем заливе, в моей жизни,

моих беспокойных желаниях,

в далеко-далеко заплыла я от дома

по дорогам китов,

меж крутых утесов

к островам, где выводятся из яиц черепахи,

и стала смотреть.

Я увидела:

сети, как руки великана, вытаскивают рыбу из моря.

Я увидела:

радужная грязь расплывается по волнам.

Я увидела:

люди охотятся на тюленей ради забавы и наживы.

В гневе, в ярости

я нашла пляж, заполненный людьми,

и выпрыгнула из волн,

на лету сбрасывая шкуру.

Я схватила нож, я разрезала их сети,

я кричала от горя,

слишком много ужасного я увидела:

не зря меня мать предупреждала.

Все убежали с пляжа.

Только один остался.

Он сказал:

Твой дом далеко.

Он сказал:

Ты прекрасна.

Он сказал:

Я ловлю рыбу только для пропитания. Как ты.

Наш дом стоит на скале над морем.

Моя шкура лежит у нашей постели.

Он учит наших детей строить корабли и ходить под парусом.

Я учу их плавать и ловить рыбу.

Вместе мы учим их науке волн и ветра,

учим бороться, когда надо, и любить, когда возможно.

Ночью им спится теплее под их шкурами.

Мы говорим им:

Заплывайте так далеко, как можете, но не дальше.

Мы говорим им:

Радуйтесь, что вы – это вы.

Мы говорим им:

И люди, и тюлени охотники. Но не ради забавы, и никогда не ради наживы.

Рассказы Делии Шерман напечатаны в антологиях «Зеленый человек», «Волшебный хоровод», «Дорога койотов», «По» и «Голый город». Она написала романы для взрослых «За медным зеркалом» и «Фарфоровая голубка» (лауреат приза Мифологической поэзии), а также, в соавторстве с Эллен Кушнер, «Падение королей».

Вместе с Эллен Кушнер и Терри Виндлингом она стала редактором антологий «Интерфикшн: антология на стыке жанров» (с Теодорой Госс) и «Интерфикшн 2» (с Кристофером Барзаком).

Ее первым романом для подростков стал «Оборотень». Его продолжение, «Волшебное зеркало королевы русалок», вышло в 2009 г.

Делия была членом Совета конкурса Джеймса Типтри-младшего и в настоящее время является членом Студии мифических искусств Эндикотта, а также членом-основателем Исполнительного совета искусств на стыке жанров. Она живет в Нью-Йорке, любит путешествовать и пишет везде, в том числе и в пути. Ее сайт в Интернете: www.deliasherman.com

Примечание автора

Все фольклорные произведения о девушках-тюленях обычно посвящены насильно заключенным бракам, предательству в любви, несчастной совместной жизни и зачастую заканчиваются тем, что жена находит свою шкуру, которую ее глупый (а может быть, и злой) муж спрятал на чердаке, и уплывает одна или захватив с собой своих детей-селки. Вначале я задумалась об одной из этих матерей-селки из традиционных преданий, о том, какую горечь и обиду вызвало у нее пребывание в мире людей. Но в итоге я написала о странствии ее дочери. Я благодарю Клаудию Карлсон и Эллен Кушнер, которые помогли мне соткать узор моей сказки о девушке-тюлене.

Йоханна Синисало

Невеста медведя

Катайя лежала на свежем мху среди лишайников и радовалась жизни. Она наблюдала за муравьями на протоптанной ими во мху тропе, ее забавляла их суета, казалось бы, беспорядочная, но на самом деле целеустремленная. Она играла – ставила на пути муравьев мелкие препятствия – сосновые иголки, чешуйки шишек, свежие еловые побеги, собственные волосы. Муравьи просто перебирались через препятствия сверху, подползали под них, обходили сбоку. Или же, в лучшем случае, принимали ее подарок и тащили его к себе в муравейник, хоть и не знали толком, что с ним делать.

Катайя сосредоточилась, стараясь передать муравьям мысленный приказ, куда отнести семечко сосны. Она знала, что не может приказать муравьям отнести добычу прочь от муравейника или, например, в лужу. Это цирнике не по силам. Но все же Катайя немного умела руководить муравьями. Она начала с муравья, который трудился рядом с ней – полузакрыла глаза и постаралась дотянуться до муравьиного разума. Он был маленький, разгороженный на тесные комнатки, кисловатый, очень простой и в то же время сильный в своей простоте.

Муравей упрямо шел своей дорогой, и Катайе это не понравилось. Она подняла руку, но сразу же вспомнила лесную науку. Она представила себе, как огромная рука поднимается из-за вершин елей… поднимается, а потом опускается, чтобы ее раздавить. Катайя содрогнулась всем телом и снова стала смотреть на муравьев. Возможно, ее цирника еще не окрепла – у нее есть только то, чем она наделена с рождения, а разовьет и дополнит это цирникела. Но и сейчас уже девушка была кое на что способна. Во всяком случае, ума ей хватало, чтобы не нарушать правила цирники.

Цирникела.

Катайя снова вздрогнула всем телом – ей не хотелось думать о цирникеле. Каждая женщина ее племени пережила этот ритуал, так или иначе: или лично, или как участница общей церемонии. Это захватывающее, правильное и уместное событие в жизни каждой соплеменницы все равно страшило Катайю. Она помнила по меньшей мере двух девушек, которые так и не вернулись с цирникелы.

И, чтобы отвлечься от этих мыслей, Катайя снова уставилась на муравьев. Тот, за которым она наблюдала, остановился, словно задумавшись. Она легонько дотронулась до разума муравья и почувствовала ответное прикосновение: маленький ум говорил «я должен идти вперед», средний ум – «я принадлежу к племени», а большой ум – «надо делать то, что надо».

Катайя сосредоточила всю свою волю. Она сплела в голове огромный узор – такой узор, который поймет и муравей, и в узоре было место для того, что она хочет приказать муравью. Похоже, подействовало! На секунду она почувствовала всем телом закатные лучи, затем увидела, как муравей на тропе неуверенно опустил свою ношу на землю.

– Катайя! – услышала она знакомый голос. Да, она ожидала этого, и все же решила последние часы провести в своем любимом уголке леса.

Цирникела.

* * *

Катайя услышала рассказ о цирнике еще в раннем детстве. Потом он стал ее любимой сказкой – впрочем, не просто сказкой. Все это случилось взаправду – много-много поколений назад. Когда она была маленькой, даже мальчики из ее племени слушали историю о цирнике с блестящими глазами. Но, когда они подросли, смысл сказки стал ускользать от их понимания, и девочки говорили теперь о цирнике только между собой.

У Катайи до сих пор звучал в ушах голос Акки Исмии, старейшей женщины племени, которая рассказала ей о цирнике:

Помнит племя стары годы —

были люди слабы, вялы,

за оленем быстрым тщетно

и за лосем понапрасну

по лесам они гонялись.

Помнит племя стары годы —

люди были слабосильны,

волки по пятам за ними

шли, и рыси настигали;

в битве люди тоже слабы,

немощны и робки были.

И от голода, от страха,

словно дети все страдали.

Девам смерть тогда грозила.

*

Акка мудрости искала,

в дальних странствиях по лесу

шла сквозь заросли, чащобы.

Грянул гром тогда над лесом,

осветила все зарница,

дух с небес тогда спустился,

с высоты пришел Даритель.

«Где родился славный Бруин?

Медоуст пришел откуда?

Где живут луна и звезды,

на плечах Жнеца высоко,

вот оттуда-то на землю

он пришел, в златом уборе,

серебром ночным блистая».

Тут Акка Исмия, бывало, спрашивала ребят:

– Что принес нам Бруин?

– Цирнику, – отвечали даже самые маленькие.

Хотя Катайя уже много раз сама рассказывала эту сказку, она знала, что Акка Исмия передает ее правильнее всех, точнее всех повторяет старинное предание.

Первая Акка увидела, как спускается с неба золотая колыбель Бруина, и Небесные медовые лапы шагают к ней. Шкура у него была, как у лесного бурого медведя, но ходил он на двух ногах, умел говорить, и рот у него был человеческий. Дотронувшись до первой Акки, небесный Бруин подарил ей цирнику, и она стала учить этому дару других. А потом он вернулся в свою золотую с серебром колыбель и, словно птица, взлетел обратно в небеса – к Большой Медведице, созвездию, которое племя зовет теперь Звездами Бруина.

После этого Акка увидела, что получила власть над зверями – может отгонять волка и призывать оленя, выманивать форель из ручья и убеждать змею уйти с дороги. Но потом она однажды переспала с мужчиной, и цирника исчезла. Дар был вручен нетронутой деве, и Бруин не знал, что женщина может измениться. Но через некоторое время у Акки родилось много дочерей, и каждая дочь была рождена с даром цирники – так певицы передают детям по наследству прекрасный голос. И Акка научила их пользоваться этим даром, и племя росло и процветало.

Когда к Катайе впервые пришел кровавый знак луны, отмечавший превращение девочки в женщину, Акка Исмия завела с ней серьезный разговор:

– Катайя, скоро тебе надо будет решить, хочешь ли ты сохранить свою цирнику. У каждой дочери племени есть дар Бруина, но только ритуал цирникелы придаст ему такую же силу, как у первых дочерей Акки. Или ты хочешь завести детей прямо сейчас?

– Нет, пока нет, – ответила Катайя.

– Это хорошо, гораздо лучше провести несколько лет с цирникой, прежде чем рожать детей – дети будут сильнее, а мать здоровее.

Но теперь, ожидая своей цирникелы, Катайя проклинала тот день, когда она решила сохранить дар Бруина и обрести подлинную, сильную цирнику. Она вспоминала страшные рассказы о цирникеле, которые старики пересказывали у вечернего костра – женщины в ответ на эти россказни презрительно фыркали, но в душе Катайи они поселили страх.

И все же, цирникелу пройти было надо.

Катайя пошла на повелительный голос Акки Исмии, к знакомой деревенской площади совета, которая сейчас казалась ей чужой, почти угрожающей. Войдя в круг людей, она снова услышала голос Акки Исмии:

– Ведь как глина распускается в воде, так и дар цирники распространяется в племени, разжижается и делается слабее. Как кровь Бурого унесло бы течением, так и дар небесного Бруина, распространяясь, слабеет. Вот почему укреплять его надо нам самим.

Другие женщины племени отступили назад, когда Катайя подошла к Акке Исмии, глядя ей прямо в лицо. Мужчин на площади было не видно. Женщины принесли большой кожаный короб и маленький берестяный туесок.

Что за тайна в небосводе?

Высоко небесный купол,

ярко звездами осыпан:

вот где крепнет дар Бруина.

Где сестра у небосвода?

У осины в чаще леса,

у коры ветвей сосновых

прячется под розмарином,

спит в березовых ветвях…

Пока Акка Исмия рассказывала сказку, две женщины, Аэлла и Митар, вышли вперед, вдвоем неся короб. Они поставили его на землю и сняли с Катайи одежду, оставив на ней лишь берестяные лапти. Когда они открыли короб, Катайя в страхе отшатнулась. В коробе кишел целый рой красно-бурых, пятнистых божьих коровок, которых в племени еще называют «кровными сестричками». Наверное, их собирали целое лето.

– Только в хорошие годы удается набрать достаточно божьих коровок для цирникелы, – объяснила Акка Исмия. И тут Катайя поняла, что сложенные крылышки божьей коровки, полукруглые и пятнистые, напоминают небосвод. И правда, не каждый год божьи коровки выводятся в изобилии, но в это лето их было столько, что многие лесные поляны покрылись красными пятнами. Божьи коровки красно-бурые, как кровь, за это их и прозвали «кровными сестричками».

Катайя стояла голая, вся дрожа, а Аэлла и Митар подняли деревянные пестики и ударили по кишащим божьим коровкам, давя и круша. Раздался хруст и треск, и до ноздрей Катайи долетел острый запах. Она вспомнила, как в детстве играла с божьими коровками, и они, стоило до них неосторожно дотронуться, оставляли маленькие оранжевые пятнышки на коже. Теперь короб наполнился красно-черной пастой, состоящей не только из телец и крылышек божьих коровок, но и из их едкого сока.

Немало времени понадобилось, чтобы раздавить всех кровных сестричек, но Катайе показалось, что слишком рано настала минута, когда Аэлла и Митар выпрямились, закончив свою работу. Акка Исмия подошла к ней и, зачерпнув горстью пасту из короба, размазала ее за ушами Катайи, по шее, по груди. Затем она подала знак Аэлле и Митар, чтобы они последовали ее примеру, и вскоре к ней присоединились все другие женщины, кроме Арры, которая держала туесок. Они покрыли Катайю красноватой пастой, размеренно втирая ее в кожу, особенно в те места, где под тонкой кожей просвечивали вены.

Кровная моя сестричка,

ты лети в лесную чащу

на крылах, подобных небу,

подлети к камням огромным,

загляни в ущелья, норы —

ты лети, ищи повсюду

где укрылся Прародитель?

Разыщи и Мать Верховну,

что всех тварей породила,

что накормит всех голодных.

Женщины хором повторяли ритуальные слова. Паста из божьих коровок уже покрывала Катайю с ног до головы. Голова закружилась, по коже забегали мурашки, все звуки казались невыносимо громкими.

На восток лети и запад,

к дальним северным пределам,

и на юг, где светит солнце.

Из берлог гони Бруина,

пусть на свет Медовый выйдет.

Отведи глаза Лесному

сладкоежке, острый разум

затумань ты Бурой Морде.

Тут вперед вышла Арра с туеском. В нем лежала шляпка гриба, ярко-красная с белыми пятнышками. Еще одно подобие небесного свода.

– Приведи мальчика, – услышала Катайя голос Акки Исмии, словно издалека.

Аэлла убежала и вернулась с Кешем, юношей чуть постарше Катайи. Он с нескрываемым любопытством уставился на Катайю, до самых корней волос обмазанную раздавленными божьими коровками. Арра протянула корзину Кешу – тот нервно сглотнул, вынул шляпку гриба, отломил кусочек и положил себе в рот. Он какое-то время пожевал, потом скривился и выплюнул пережеванную массу на кусок бересты, протянутый ему Аррой.

Арра передала бересту Катайе. Та чувствовала себя все более странно – голова кружилась, она видела все вокруг с чудесной ясностью, и в то же время все ей было безразлично. Масса, которую она взяла в рот, была еще теплая, мягкая и немного слизистая. Она сглотнула и в тот же миг увидела, как Кеша скрутили рвотные судороги.

– В шомье всегда есть яд, – объяснила Акка Исмия безразличной ко всему Катайе. – Его вредное действие можно преодолеть, если гриб пожевать.

Акка Исмия подняла одежду Катайи с земли и помогла ей одеться, затем зачерпнула пригоршню раздавленных божьих коровок и втерла их в платье Катайи. Где-то далеко Кеш упал на колени на мох с посеревшим лицом, весь в поту, выплевывая желтую желчь.

Катайя стояла в круге женщин, а в голове у нее словно поднималась волна.

– Иди, дитя мое, – сказала Акка Исмия, взяла из рук Арры туесок и вручила его Катайе. – Иди ищи своего Бурого.

* * *

Катайя пустила корни и проросла в подлеске. Катайя пила лес, воздух и темноту. Сколько времени прошло? Она не знала. Катайя сидела, Катаяй лежала. Кожа ее горела и чесалась от едкого сока небесных сестричек, душа зудела и пламенела от яда небесного гриба. Только это был не яд. Шомья больше не вызывала у нее рвоту – Катайя доела все грибы в корзинке и нашла новые. Красный купол шомьи то и дело сверкал в чаще под осинами. Катайя пела про себя песни:

Ты приди к смиренной деве

На лесную нашу свадьбу,

Попируем в чаще леса.

Жду я Бурого Владыку,

Как невеста жениха ждет.

Ты приди, Лесной Красавец,

И слижи лесного меда

Капли с тела юной девы,

Научи лесной науке.

Медведица подошла так тихо, что Катайя ее даже не заметила.

Медведица увидела ее, обнюхала, но Катайя пахла только землей и божьими коровками. Медведица поглядела на нее глазами Акки Исмии, но увидала, что Катайя – всего-навсего холмик, поросший вереском, и не рассердилась. Еще три вечера медведица приходила лакомиться ягодами на соседней поляне, и на третий вечер Катайя пошла за ней.

Катайя училась.

Когда медведица ходила по болоту, поедая голубику – она умела выискивать только спелые ягоды и срывать их губами, словно пальцами, – Катайя с гудящей от шомьи головой следовала за ней, отставая всего на пару шагов, и собирала ягоды. Она была тенью медведицы. Когда медведица острыми когтями разламывала трухлявый пень и поедала затаившихся в нем личинок, Катайя подходила к пню вслед за ней, разыскивала еще несколько личинок и торопливо их глотала. Мало-помалу Катайя научилась читать медвежьи мысли. И в то же время со всех сторон на нее лились мысли других созданий – красногрудой птицы в ветвях, лисы, спешащей по своим делам, вспугнутого медведем зайца и барсука, роющего нору.

Когда медведица обедала вкусными грибами в ельнике, Катайя ела их вместе с шомьей. Когда медведица нашла олененка со сломанной ногой, Катайя помогла ей – она успокоила олененка, чтобы его проще было убить. А когда медведица насытилась, Катайя обглодала оставшиеся кости. Катайя – тень медведицы, Катайя – невеста медведя. Катайя ела бруснику и ходила за медведицей с испачканным красным соком ртом. Катайя всегда была рядом. Катайя – дыхание, Катайя – линька. Катайя вошла в медвежью жизнь.

Медведица Катайи была подругой Акки Исмии. Постепенно Катайя поняла и это. Катайя всегда была рядом с ней и чувствовала то же, что и она, даже когда медведица находила себе кавалера. Катайя угадывала также разум медведя-самца, но остерегалась вторгаться в него. И это было только начало.

Шли дни, летели ночи. И вот в одну из ночей настали заморозки. В ту ночь Катайя легла спать рядом с медведицей, и та не отогнала ее. Когда Катайя тихо растянулась около медведицы, та подняла морду и обнюхала лицо Катайи, словно поцеловала.

Запах медвежьего дыхания запомнился Катайе на всю жизнь. И дрожь недоверия, которую она все еще чувствовала в медвежьем уме. И чувство облегчения, когда бурая подруга приняла ее, узнав прикосновение цирники.

Вскоре после этого медведица начала рыть зимнюю берлогу под корнями большой ели, откидывая землю на несколько шагов, а Катайя помогала ей – она раскидывала землю, повинуясь мысленному приказу медведицы. Она собрала еловую хвою, ветки низкорослой полярной березы и остро пахнувшего багульника, пучки вереска, траву и мох. А еще последние, подмороженные грибы шомья. Когда берлога была готова и медведица вползла внутрь, Катайя последовала за ней на четвереньках – в голове у нее шумело. Для нее едва хватало места, как бы она ни устраивалась, и она ощущала медвежью враждебность, но Катайя уже набралась ума-разума. Она погладила ум медведицы и стала уговаривать и успокаивать ее своими мыслями. Паста из божьих коровок, прослужив много месяцев, уже отваливалась от кожи Катайи. Она проглотила последние куски шомьи, прижалась к боку медведя и закрыла глаза. Снег падал на землю, и от этого в лесу становилась все тише, а медведица с Катайей спали все крепче.

Тишина росла, и Катайя росла вместе с ней. Ум медведицы наполнил тесное зимнее логово, и своим умом Катайя сосала его, откусывала кусочки, усваивала, а семя цирники зрело в ней.

Катайя впитывала в себя ум медведицы. Она сосала его, как медвежонок сосет грудь матери, и крохотные частицы тела Катайи перестраивались, становились другими. Заживо погребенная в берлоге, Катайя должна была умереть от жажды и ядов собственного тела, но те силы, которые управляли умом и телом медведицы, теперь правили и умом Катайи, и нечистоты ее тела превращались в телесные силы, а телесные силы превращались в сон. И все время разум бурой подруги подкармливал цирнику.

Катайя спала, спала и медведица, положив морду ей на плечо.

* * *

В середине зимы Катайя проснулась.

На секунду ее охватил удушающий страх. Покрытый изморозью потолок из сплетенных корней был всего в пальце от ее носа и глаз, а в воздухе сгустился запах багульника, земли, выделений и зверя. Она лежала, прижавшись к медведице, словно вросла в ее мех. От слабости и головокружения ее тошнило. Медведица забеременела еще в середине лета, и теперь цирника Катайи достаточно укрепилась, чтобы дотянуться до ума двух медвежат. Она почувствовала, что они готовы родиться, и поняла, что ей пора уходить. Позднее Катайя узнает ум этих медвежат. Хотя они маленькие и слепые и еще не родились, она уже успела с ними познакомиться. О да, ей еще суждено их встретить.

С великой осторожностью Катайя выползла из засыпанной снегом берлоги, оцарапав пальцы о край, обледеневший от их дыхания. Она знала, что, если оставить снежную дверь открытой, медведица может проснуться, и засыпала ее за собой, а хозяйку берлоги вновь убаюкала цирникой.

Затем она выпрямилась, поглядела на небо и подумала, что Акка Исмия, наверное, ждет ее.

* * *

Катайя шла к деревне, от голода едва волоча отяжелевшие ноги. Вся покрытая грязью, худая, как скелет, она пахла растертыми кровными сестричками, шомьей и медведем. Она не могла больше сказать, хорошие то запахи или плохие – они просто въелись в нее, слились с ней навсегда.

Ее ноги в истрепанных лаптях не чувствовали холода заснеженной тропы. Ее ум был и пуст, и полон. Катайя остановилась на своей любимой лужайке, где снег уже давно занес муравьиную тропу. Она вспомнила, как играла здесь всего несколько лун назад, и не узнала ту, прежнюю Катайю.

У тропы возвышался большой муравейник, и Катайя поняла, что женщины племени своей цирникой не дали медведям до него добраться. Какая-нибудь бурая подруга построила бы себе из этого муравейника берлогу, если бы ей не велено было держаться подальше от деревни. Теперь Катайя понимала это, потому что половина ее все еще мыслила, как медведица.

Она посмотрела на муравейник, и цирника разлилась в ней с такой свирепой мощью, что у Катайи закружилась голова. Над головой шумели ветви в зимней тишине, серое небо низко нависло над вершинами елей. А на снежной шапке муравейника показались черные точки. Муравьи не знали, что их выгнало из дома в это неурочное время, но высыпали наружу, подхваченные необоримой силой.

Катайя устало улыбнулась. Понимая, что это гордыня и злоупотребление цирникой, она быстро отослала муравьев обратно в муравейник, уснуть или умереть. Она опустилась на колени перед муравейником и сама засыпала снегом оставшиеся отверстия, чтобы мороз не погубил его обитателей.

Катайя выпрямилась и вздохнула. Она вновь пустилась в путь домой, но шаги ее теперь сделались быстрее.

* * *

Навстречу ей вышла Акка Исмия. Она, конечно, уже знала, что Катайя ушла от медведицы.

Все женщины племени собрались на поляне. Они выжидающе смотрели на Катайю. Она понимала, что после всех пройденных ею испытаний это, последнее, не должно показаться трудным. Но тем не менее оно было трудным. Нет важнее песни, чем песня цирникелы. Песня очень важна – она очищает, она говорит о том, что девушка овладела цирникой. Эта песня зажигает искру в душе у девочек и подтверждает: певица сделала то, что должно. Спеть песню цирникелы – один из самых важных поступков в жизни женщины.

Вдруг Катайя вспомнила, как Аэлла вернулась из леса, и глаза ее были полны ужаса и безумия. Аэлла упала на колени посреди круга и кричала так долго, что у всех заболели уши. Женщины молча ждали, когда Аэлла успокоится. Наконец она подняла грязное, залитое слезами лицо, и дикое выражение исчезло у нее из глаз. Тогда Акка Исмия подняла ее на ноги и сказала: «Это была ее песня».

Теперь рядом с Аккой Исмией в круге женщин стояла Катайя. Несмотря на головокружение, она постаралась гордо выпрямиться. Взглянув на нее и ласково, и сурово, Акка Исмия задала ритуальный вопрос:

Что, Катайя, дева леса,

принесла с собой медведя?

Есть в утробе Дух Лесов?

Голос старухи был мягок, но требователен.

Катайя знала ответ. Да, она была полна медведя, медведь словно рос внутри нее, в груди билось медвежье сердце; даже теперь она чувствовала ум спящего медведя, как вторые мысли, как чужака внутри себя – но чужака такого знакомого.

Катайя поискала слова:

О мой Суженый, приди же…

Она приободрилась, услышав в своем голосе новую силу. Ее душа наполнилась воспоминаниями о лете. Ужасное и прекрасное – вот слова для лета, которое она провела, укоренившись в пролеске, врастая в мох, не отпуская медведя ни на минуту из своих мыслей. Она знала медведя, как может знать только его невеста.

О мой Суженый, приди же,

иль отправлюсь за тобою,

за руку тебя возьму я,

пусть змея скользнет по пальцам…

Катайя задрожала, вспомнив тот день, когда медведица ударила по вереску тяжелой лапой, и из-под когтей метнулась змея – черная, блестящая, ядовитая. Медведица одним ударом разорвала ее пополам и съела, рыча и фыркая.

Прямо в губы поцелую,

будь хоть полон волчьей крови

рот твой красный и глубокий…

Медведица нашла дохлого лося, но за той же добычей пришел и седой волк. Когда волк подошел ближе и заметил Катайю, она не успела даже испугаться, как медведица с басовитым рычанием показала зубы, и волк боком отбежал в ельник. Медведица защищала ее, свою молчаливую, упрямую тень, как часть своей жизни.

Суженый в моих объятьях,

пусть медведь сдавил мне шею…

Послышались смешки – эти слова Катайи были очень смелы. Никто и подумать не смел о том, чтобы обеспокоить медведя во время спаривания. И в песню эти слова были вставлены только для красного словца, а священное медвежье имя и вовсе вслух упоминать было не принято: его заменяли прозвищем «Бурый». Но Катайя помнила ужас и возбуждение, когда огромный медведь покрыл ее медведицу всего в нескольких шагах от нее. Она чувствовала горячие мысли медведицы, рычащей от горько-сладкого вожделения, пока самец пыхтел и ворчал, слегка кусая подругу за шею.

Сяду рядом я с Любимым,

даже кровь мне не помеха!

Катайя допела песню, задыхаясь, с неистово бьющимся сердцем. Женщины племени переглянулись. Сегодня они услышали что-то новое, не похожее ни на какую другую цирникелу. Возможно, это была лучшая песня цирникелы на свете, особенно последние строки, напоминающие о том, что паста из кровных сестричек и гриб способны остановить на время цирникелы месячные, чтобы медведь не взбесился от запаха крови. Здесь Катайя говорила, что познакомилась со своей медведицей так близко, что может подойти к ней даже во время месячных. О, что за гордая и прекрасная песня! Акка Исмия выступила вперед и взяла Катайю за плечи.

– Мужчины! – крикнула она.

Мужчины племени подошли осторожно, искоса глядя на исхудавшую, грязную, но торжествующую девушку, вышедшую из леса. Катайя заметила среди них Кеша, и он показался ей маленьким мальчиком, хотя, когда она ушла за цирникелой, Кеш в ее глазах был почти взрослым молодым человеком.

– Акка Катайя, – сказала Акка Исмия, и мужчины ее поняли. Все они преклонили колени на белом снегу и опустили головы.

Только тогда Катайя позволила себе заплакать.

* * *

Твердо ступая, Катайя шла к отведенному ей дому. Слезы смыли с ее щек последние следы пасты из кровных сестричек. Ей согрели котлы с водой, и мальчики были готовы омыть ее мыльным корнем шуны, выкопанной на берегу реки. Она слышала за спиной шум торжества – женщины пели ее песню:

О мой Суженый, приди же,

иль отправлюсь за тобою,

за руку тебя возьму я,

пусть змея скользнет по пальцам.

Прямо в губы поцелую,

будь хоть полон волчьей крови

рот твой красный и глубокий.

Суженый в моих объятьях,

пусть медведь сдавил мне шею.

Сяду рядом я с Любимым,

даже кровь мне не помеха!

И тогда Катайя засмеялась – смело и звонко.

Когда Йоханна Синисало в 1997 г. закончила свою пятнадцатилетнюю карьеру в рекламе и решила стать профессиональной писательницей, она уже была шестикратным лауреатом Финской национальной премии «Аторокс» за лучший рассказ года в жанре научной фантастики и фэнтези (сейчас у нее их уже семь). В 2000 г. она опубликовала свой первый роман «Не раньше заката» (он вышел в США в 2004 г. под названием «Тролль, любовный роман»). Этот роман завоевал и главную финскую литературную премию «Финляндия», и премию Джеймса Типтри-младшего в США в 2004 г. С тех пор у Йоханны Синисало вышло еще три романа и сборник рассказов. Также она является редактором таких антологий, как «Книга финской фэнтези Дедала».

Рассказ Синисало «Куколка», впервые опубликованный на английском языке в 2007 г., стал финалистом премии памяти Теодора Стерджена и премии «Небула». Синисало особенно гордится тем, что ее рассказ «Красная звезда» был записан на международный мультимедийный DVD «Видение Марса», который послали на Марс на зонде «Феникс»: он достиг поверхности планеты в 2008 г.

Перу Синисало принадлежат сценарии для кино, телевидения и комиксов, статьи, колонки редактора и эссе. Основные темы ее прозаического творчества – мифология, феминизм и проблемы экологии.

Примечание автора

В финском фольклоре говорится о ритуале символической свадьбы убитого медведя с девственницей. В древней Финляндии и у большинства первобытных народов медведь вызывал благоговение и страх, он считался духом лесов, а душу убитого медведя полагалось задобрить всяческими почестями. Даже слово «медведь» не произносилось вслух – вместо этого люди прибегали к иносказаниям.

В финской эпической поэме «Калевала» рассказывается о том, что медведь прибыл на землю в золотой колыбели из глубин космоса. Это, конечно, не может не привлечь внимания писателя фэнтези. В 1985 г. я написала рассказ о корнях мифа о девственности, придумав древнее финское племя, в котором девственницы обладали способностью разговаривать со зверями. В «Невесте медведя» я вернулась к этому племени, а также к мифам о медведе.

Ассоциация мухомора с куполом небес и шаманский аспект этого сходства (с учетом наркотических свойств гриба), а также роль божьей коровки, как небесной помощницы, тоже входят в финский фольклор. Обращенные к божьей коровке просьбы о помощи до сих пор живы в детских стишках. Задумавшись о том, что могло лечь в основу древних преданий, я постаралась объединить все эти элементы.

Надо отметить, что песня Катайи в конце сказки – настоящая, очень известная финская народная песня, которую девушки пели женихам. В тексте песни я не изменила ни слова – стихи удивительно подошли для этого обращения к медведю.

Это первая публикация на русском языке «Невесты медведя».

Кэрол Эмшуиллер

Сказка об ужасном ребенке

Мама говорила, что надо все время спускаться по тропинке? Или все время подниматься?.. Говорила ли она, что сначала надо идти по берегу большой реки, а потом вдоль маленькой? Сначала по тропе, потом по дороге? А если дорога покрыта чем-то ровным и твердым? Кажется, она говорила, что, если идти достаточно долго, впереди появится город…

Или предостерегала: никогда, ни за что не ходи по дорогам? Держись подальше от городов?

Она всегда говорила: «Ты нигде не заблудишься». Говорила: «Ты моя лесная девочка. Ты всегда знаешь, куда идти». Она имела в виду, что я всегда знаю, где я, и уж тем более – в любом случае смогу отыскать дорогу.

Но мама не вернулась. Хотя она тоже лесная девочка. У нее с собой были самые лучшие лук, праща и нож.

Я ждала и ждала. Я сама сварила суп из сурка. Он получился вкусный, и тем более было жалко, что мама не вернулась. Я заперла дверь на засов, но все время прислушивалась, не идет ли она. Я повторила вычитание и прочла урок истории. Спала я плохо. Я ведь привыкла, что мама греет меня своим боком.

Она действительно сказала: «Если я не вернусь через три дня, уходи из дома»? Или она так говорила, когда я была совсем маленькая и еще не умела жить в лесу одна? Тогда я бы не прожила без посторонней помощи.

Но она уж точно ругала меня за то, что я никогда ее не слушаю и не обращаю внимания на ее слова – увы, только теперь мне стало ясно, что она была права.

А если она вернется, а меня не будет? Что, если она вернется уставшей? Тогда ей понадобится моя помощь. Я могу, например, принести воды.

Только вот – вдруг она не вернется…

Я всегда ее спрашивала, не можем ли мы поселиться там, где живут люди, а она отвечала: «Здесь безопаснее». А я: «А как же горные пумы?» А она: «Все равно, нам безопаснее здесь».

Мама говорила, что нам никому нельзя показываться, но не объясняла почему.

Она говорила, что люди всегда стреляют, не рассмотрев как следует, кто находится перед ними.

А что если они решат, что я зверь, в которого можно стрелять? Подумают, что меня можно съесть?

Или ее? Мы ведь совсем не похожи. Может, это она не такая, как все.

Однажды я спросила ее об этом, но она не захотела отвечать. Иногда, летом, когда люди живут в палатках здесь, в предгорьях, мы забираемся еще выше в горы и прячемся, пока они не уедут. Мама всегда говорила: «Давай и мы уйдем в летний лагерь», но этим меня не перехитришь. Я понимала, что она хочет, чтобы о нас никто не узнал, но подыгрывала ей. Я никогда не говорила, что не хочу уходить. Мне совсем не хотелось для нас каких-либо неприятностей.

Я ведь понимаю куда больше, чем она думает.

* * *

Я побродила вокруг дома, стараясь понять, что с ней случилось. Я увидела, где она перешла речку и направилась к заболоченному пруду, но потом сбилась со следа. Я проверила пруд, но до него она явно не дошла. На нашу удочку попалась рыба. Я принесла ее домой на ужин.

Хочу ли я провести здесь всю жизнь одна – вот в чем вопрос? Вот так сидеть и ждать? А мама бы этого хотела? Я просто посмотрю, что творится там, где кончаются лесные тропы, а потом вернусь. Мама говорила, что там есть двухэтажные дома, и даже трехэтажные. А еще мне ужасно хочется увидеть асфальтовую дорогу – ну, хоть разок.

Я выждала три дня, все время продолжая разыскивать маму, а потом ушла. Я взяла мамино сокровище – записную книжку в кожаном переплете. Даже когда мы уходили в горы прятаться, она брала ее с собой и очень берегла.

Здесь у нас масса книг, целая дюжина, но их я с собой не взяла – только книжку, которую мама всегда запирала на замочек после того, как что-нибудь там записывала.

Я остановилась, осмотрелась и подумала, что надо бы опять заглянуть в дом – вдруг мама вернулась как раз после того, как я ушла… Но я ведь оставила записку. Даже целых две записки – одну на двери, другую в комнате. Ту, что в комнате, я написала на сердечке, которое вырезала из самодельной бумаги из стеблей растений. Писать ей, куда я ушла, не понадобилось. Она сама это увидит. Я ведь оставляю по пути разные метки.

* * *

Все оказалось точно так, как говорила мама: ручей, потом река побольше, тропа, переходящая в узкую дорожку, а после этого самая настоящая чудесная асфальтовая дорога. Скоро я увидела на горизонте город. Даже издали было видно, какие там высокие дома.

Я дождалась темноты. Не знаю, почему я испугалась, ведь в этом городе много кустов. Спрятаться, наверное, будет нетрудно. Я так за все время и не разглядела как следует тех людей, которые приходят летом. Мама старалась меня увести как можно скорее. Я видела их только издали. Да их было и не разглядеть за одеждой, солнечными очками и кепками.

У нас кепки тоже есть.

Мне хотелось увидеть, как выглядят другие люди, чтобы понять, что не так со мной. А вдруг, думала я, мама когда-то давно натворила что-то ужасное, и ей пришлось прятаться в горах. Они же не могут посадить меня в тюрьму за то, что сделала она, правда?

* * *

Я дождалась темноты и тихонько вошла в город. Все двери в домах были закрыты. Свет почти нигде не горел (я знаю про электричество, хотя раньше его никогда не видела). Я дождалась, пока не погаснут все огни, кроме уличных фонарей. Они гаснуть никак не хотели.

Я пробиралась по задним дворам, пытаясь заглядывать в окна. Но я слишком долго ждала, чтобы погасли фонари, и в домах было уже темно, только кое-где горели окошки в верхних этажах.

В одном дворе я спряталась за сохнущим бельем, которое чья-то мама забыла снять с веревки. С моей мамой тоже иногда такое бывало, а вот со мной никогда. Мама часто была погружена в свои мысли, она вечно о чем-то беспокоилась.

Я уже было отступилась – все, похоже, легли спать, – но увидела, как кто-то потихоньку вылезает из окна. Это было в том самом дворе, где висело белье.

Я спряталась за простынями, но и человек из окна сделал то же самое. Мы внезапно наткнулись друг на друга и оба ахнули. Я увидела, что это ребенок, и он сейчас закричит, и тоже чуть не закричала, но мы одновременно закрыли свои рты руками, потому что не хотели, чтобы нас услышали и сбежались на наш крик. Мы стояли молча и смотрели друг на друга.

Если этот ребенок такой, какой должна быть я, значит, со мной определенно что-то не так. Он похож на маму, а не на меня. У меня слишком много волос по всему телу. Неужели все люди выглядят именно так? Вообще-то я уже давно подозревала, что я сильно отличаюсь от обычных людей, а то зачем бы нам с мамой все время от всех прятаться?

Я не могла понять, мальчик передо мной или девочка. Мне не доводилось видеть, как люди выглядят и одеваются. Потом я решила, что это наверняка девочка. На ней было что-то кружевное. У меня такой одежды сроду не было, а мама надевала что-то похожее. Девочка была со мной одного роста. Ну, хотя бы с ростом у меня все в порядке.

Она похожа на мою маму – волосы растут только на голове. Мама говорила, что это неудобно, когда на теле нет шерсти. И правда, она вечно мерзла. Но все равно, мне бы хотелось выглядеть как нормальные люди.

Итак, мы стояли, прижав руки ко рту, и таращились друг на друга.

– Ты умеешь говорить? – спросила девочка.

– Конечно. Почему нет? – ответила я.

Странный вопрос. За кого она меня принимает? Хотя я и правда не такая, как все. Этого я и боялась. Но мы одного роста, и обе худенькие. На мне шорты и футболка. На ней тоже шорты и эта кружевная блузка. Я вижу, что у нее начинает расти грудь, совсем как у меня. Разница – только волосы на теле. На лице у меня их не так много, к счастью.

– Со мной что-то не так?

Этот вопрос я мечтала задать всю свою жизнь, но только теперь это поняла.

По тому, как девочка замялась, я поняла, что со мной действительно что-то не так и что она не хочет меня обидеть.

– Заходи, – сказала она.

В уголке ее сада стоит маленький смешной домик, в котором можно уместиться только согнувшись. Там две крохотных комнаты, где можно улечься, если просунуть ноги в дверь другой комнаты. А еще там стоят столик и стульчики, которые были бы малы любому человеку нормального роста. Может быть, на свете есть и другие люди, о которых я никогда не слышала?

Девочка зажгла свечку, и мы, согнувшись, уселись на детские стульчики у стола.

Даже при этом свете я увидела, что глаза у нее такие же голубые, как у меня. Мы, оказывается, ужасно похожи.

– Папа хотел снести этот домик, но я упросила его подождать.

У нее есть папа!

– Слушай, а ты кто? – поинтересовалась девочка.

Я не могла ответить. Мне захотелось плакать, но оставалось только сказать:

– Я не знаю.

– Мы можем посмотреть в Интернете. Там много есть про таких, как ты: йети, ужасный снежный человек, большеногие…

Она обо мне знает больше, чем я сама.

– Наверное, я страшная.

– Вовсе нет. Ты по-своему милая. Ой, ты плачешь?

Я подумала, что мне так плохо, потому что я стараюсь сдерживаться – и разревелась по-настоящему. Мама бы сказала: «Ну, где моя лесная девочка?»

– Ничего, поплачь. Я тебе налью чая, а еще у меня есть печенье. У меня здесь нет печки, папа не позволил бы ее разжигать, поэтому чай не настоящий, а просто настой в холодной воде, но он вкусный. Конечно, я уже выросла из этого домика, но мне он все равно нравится. А теперь, видишь, даже пригодился.

Чай не похож ни на какие другие отвары трав, которые я пробовала, а трав у нас много. И печенья такого я еще не ела.

– Я такого никогда не пробовала, – сказала я.

– Это овсяное печенье с изюмом. Мама говорит, оно полезное. Она считает, что нет еды лучше овсянки.

Наверное, ее мама права. После чая и печенья я почувствовала себя лучше.

А вдруг, подумала я, у этой девочки мама не такая уж хорошая? Я о таких родителях слышала. Ведь она вылезла из дома в окно…

– Ты что, из дома хотела убежать? Я подумала, может быть, твоя мама с тобой плохо обращалась, и ты решила уйти…

– Нет-нет, родители у меня что надо. Я часто вылезаю из окна, когда луна светит так ярко. Мне ведь уже четырнадцать – я достаточно взрослая, чтобы гулять одной.

– Мне тоже четырнадцать, и я осталась совсем одна, но не по своей воле.

– Честно говоря, я не знаю, что мама сделает, если увидит тебя. Наверное, вызовет полицию… или врача. А может быть, позвонит в зоопарк.

– Я ненормальная?

– Наверное, у тебя какая-нибудь мутация.

Как она может все время быть настолько уверенной в себе?

Но она, похоже, и правда много знает.

– Я не хочу, чтобы меня заперли в зоопарке.

– Там не так уж и плохо. Я бы на твоем месте совсем не возражала. Я бы приходила к тебе в гости. Но ведь я даже не знаю, как тебя зовут! Я – Молли. Я сама выбрала себе имя два года назад, когда перешла в средние классы.

– Ты сама себя назвала?

– Так многие делают. И ты тоже можешь. А у тебя есть имя?

– Конечно. Я ведь не… – Но может быть, я все-таки какой-нибудь зверь? – Мама зовет меня Бинни. Это уменьшительное от Сабины.

– Сабина! – Молли поглядела на меня с уважением. – Только не меняй имя!

* * *

Мы обе захотели спать одновременно. Молли снова залезла в окно дома и принесла мне из своей спальни подушку и одеяло. Она велела мне держаться потише и обещала принести завтрак, когда родители уйдут на работу. «Не беспокойся, – сказала она. – Никто – никто! – не сунется в мой игровой домик без приглашения».

Очень приятно растянуться на целых две комнаты, когда ты так долго просидела, скрючившись. А такой мягкой подушки у меня раньше никогда не было.

* * *

Я проснулась на заре, как обычно. Во всем городе стояла тишина. Я осмотрелась в домике, который вчера вечером при свече почти не разглядела. Там было зеркало. Я увидела в нем себя. Вообще-то мы с Молли довольно похожи. Глаза у нас голубые. Волосы золотистые.

Волосы!

На полке я нашла куклу – очень истрепанную куклу (без волос), а рядом с ней – пушистую, хотя и немного облезлую, игрушечную собачку.

* * *

Город начал просыпаться. Захлопали двери. Мимо проезжали машины, но от них меня отделяла лужайка перед домом. Я их видела вчера вечером. Некоторые даже проносились совсем близко, когда я ждала, пока стемнеет. Небольшие автомобили, грузовики. Я увидела все, о чем рассказывала мама, что я рисовала на картинках. Я даже подошла к одной машине и заглянула внутрь – там были руль и педали. Вот если бы меня покатали на автомобиле! – думала я. Может быть, Молли меня покатает… В грузовике будет еще веселее, чем в легковой машине – ведь чем машина больше, тем лучше. Я ее попрошу.

Я ждала и ждала, когда Молли принесет завтрак. И вот наконец она принесла то, что я никогда не пробовала, – тосты и сосиски для нас обеих. Она решила позавтракать со мной.

– Терпеть не могу яйца, – поморщилась она.

Я, конечно, не сказала, что часто ем яйца и люблю их.

– Сейчас мне надо в школу. Делай что хочешь, только не выходи отсюда днем. Я выведу тебя вечером. Там решим, что с тобой делать.

Я согласилась, хотя не была уверена, что смогу просидеть в этом домике весь день.

– Когда ты вернешься?

Молли посмотрела на часы (я их узнала). Она не заметила, что у меня часов нет, и ответила:

– Где-то в полчетвертого.

* * *

Вскоре вокруг стихло. Все машины уехали, дети разошлись. Мне надоело сидеть в домике. Оставаться там не хотелось, но и выходить было немного страшно. И тогда я вспомнила про окно в доме Молли. Я пробежала через лужайку (белье уже сняли с веревки) и залезла через окно в комнату.

Какая красота! Бледно-желтые стены, белоснежная, мягкая-премягкая постель (я полежала на ней на пробу), еще одна игрушечная собачка на подушках (даже пушистее, чем та, что в домике), а на красивой полочке столько книг! Наверное, штук двадцать. Я узнала школьные вещи. Тетрадь была точь-в-точь такая, какую дала мне мама.

Время пролетело быстрее, чем я думала. Я долго листала книги, но потом проголодалась. Я нашла кухню. Холодильник! Там мороз, как зимой. Я даже не знала, как называются продукты, которые я пробовала. О сыре я слышала. А еще я могла прочесть надписи на упаковках: мясная нарезка, чеддер, творог… а еще редиска! И все это я попробовала. Я порадовалась, что мама рассказала мне о продуктах. Наверное, она тосковала по такой еде и поэтому часто о ней рассказывала. Тогда мне казалось, что она говорит слишком много… Не слушала я ее, и что теперь! Удивительно, что я хоть про редиску запомнила.

Я обошла весь дом. У этой семьи оказалось множество книг, они стояли по всему дому. Я начала читать несколько, выхватывая отрывки то из одной, то из другой. Были там и журналы. Сколько я пропустила в жизни! Мама знала об этом. Она пыталась это исправить. Когда я осмотрела дом, я поняла, как она старалась. У меня на глаза навернулись слезы. Я задумалась, где она, все ли с ней в порядке.

Часы в доме показывали третий час. Я решила вернуться в домик.

Я взяла с собой несколько книг и журналов, но читать их не стала. Я задумалась о папах. Я знаю, у меня должен быть папа, но до сих пор я о нем не думала. Мне казалось, что у нас с мамой нормальная семья. Как у медведей и оленей – мама и один-двое детенышей. А в этом доме жил еще и отец. Я увидела через маленькое окошко, что вся семья вышла из дома вместе. Значит, здесь отцы живут вместе с семьей!

Мама мне много чего рассказала, но о многом и умолчала. Я ее спрошу: где мой отец? Кто он? А главное, есть ли у него шерсть?

Тут я, наверное, нечаянно уснула, потому что Молли меня разбудила.

– Пошли, быстро, – позвала она, – пока родители не вернулись. Поищем тебя в Интернете. Если мама войдет – а она всегда сначала стучит, – просто полезай под кровать.

– Под кровать?!

В тот день я получила первый компьютерный урок. Мы искали везде, но не нашли никого, кто был бы похож на меня. Все снежные люди на картинках были толстые, со страшными лицами.

Молли сказала:

– Ты гораздо красивее, чем они. Мне нравится твой цвет волос. Они такие золотистые.

Я обрадовалась, что она так сказала, но забеспокоилась, что один из этих снежных людей может оказаться моим папой. Как мама даже подойти могла к такому уроду? Надеюсь, он хотя бы был хороший человек… если я смогу думать о нем, как о человеке.

Я спросила Молли:

– У тебя есть папа. Как тебе с ним живется?

– Папа у меня хороший. Но он считает, что я еще маленькая. Наверное, он решит, что я выросла, только когда мне будет лет сорок пять. А у тебя разве нет папы? А, конечно нет, а то бы ты знала, какой он на вид.

Я думала о том, что внешность еще ничего не значит. Может быть, папа Молли тоже не красавец. Впрочем, на это не стоит надеяться. Да и зачем бы я стала на это надеяться? Так думать нехорошо.

И тогда я вспомнила о машинах и грузовиках. Я спросила Молли, не может ли она покатать меня на грузовике.

– На грузовике? Конечно нет. У нас ведь нет грузовика. Но я могу покатать тебя на нашей машине, когда все лягут спать. Прав у меня нет, но водить я умею. Папа меня уже научил. Никому не разрешается водить машину, пока не исполнится шестнадцать лет. Не знаю, почему нас заставляют ждать так долго.

Я поспешила вернуться в игровой домик, пока мама Молли не вернулась. Молли нагрузила меня печеньем и молоком (раньше я никогда не пила молока), на случай, если ей не удастся принести мне ужин.

– И не зажигай свечу, пока все огни в доме не погаснут.

* * *

Наконец она за мной пришла.

Молли принесла широкополую шляпу, отцовскую белую рубашку, брюки, носки и сандалии. Сандалии оказались ужасно неудобными.

– Ты, наверное, большеногий снежный человек, – засмеялась она.

Я посмотрела на нее с обидой. Она сказала:

– Извини, это была шутка. Не очень удачная. Смотри. – Молли поставила ногу рядом с моей. – Размер почти одинаковый. Но тебе не обязательно надевать сандалии, – добавила она. – Вряд ли кто-нибудь увидит твои ноги.

А еще она велела мне застегнуть рубашку и поднять воротник, чтобы получше закрыть шею.

Если для прогулки на машине мне нужно скрыться под всей этой одеждой, наверное, я ужасная уродина.

* * *

Еще только садясь в машину, я почувствовала, что приключение начинается.

Машина резко рванулась вперед.

– Извини. Я не очень часто вожу машину, зато сейчас потренируюсь. Лучше пристегнись.

Мы катили вперед, и это было великолепно. Потом выехали за город, чтобы набрать скорость. Молли сказала, что в городе не разрешается разгоняться больше двадцати пяти миль в час. Мы открыли окна, задул свежий ветерок.

– Я могу и быстрее, – сказала Молли, – только перестань все время говорить «спасибо».

Я перестала, и она поехала быстрее.

Она включила радио, оно для меня тоже было в новинку, хоть я о нем и слышала. Понажимала кнопки, чтобы найти хорошую музыку. Сказала: «У папы оно все время стоит на новостях». Лично я бы от новостей не отказалась.

Мы начали поворачивать и неожиданно съехали с дороги. Нас встряхнуло, подбросило вверх, а потом машина перевернулась.

С нами ничего не случилось, но передние двери заклинило. Наконец Молли открыла заднюю дверь, и мы выбрались наружу.

Молли была сама на себя не похожа – до смерти испугана и явно не знала, что делать.

– У меня даже мобильника нет, – всхлипнула она.

Было уже за полночь. Вокруг – ни огонька. Молли заплакала. Я почувствовала, что сейчас я сильнее нее.

– Хватит плакать, – сказала я. – Пойдем обратно в город.

– Зря я ехала так быстро! Если бы скорость была не больше семидесяти, мы бы не заехали так далеко. Папа меня убьет.

– Папа тебя убьет?

– Нет, дурочка, конечно нет. Ты что, вообще ничего не понимаешь? – Рассердившись на меня, она почувствовала себя лучше. Она зашагала в темноте по дороге, но споткнулась и упала. И снова заплакала.

Наверное, у меня глаза видят лучше, чем у нее – я в темноте кое-что могла разглядеть. На небе висел узкий месяц.

– Все будет в порядке, – сказала я. – Только держи меня за руку.

Скоро рассвело, мы увидели ферму и направились к ней.

– Я зайду в дом и позвоню папе. А тебе надо спрятаться. Что бы никто не увидел.

Чем чаще она так говорит, тем больше я за себя беспокоюсь.

– И что папа станет делать? У нас ведь даже машины теперь нет… А тебя-то куда девать?

– Я не хочу в зоопарк.

– Смотри, тут сарай. Спрячься здесь, пока я буду в доме.

Я вошла и увидела стойла. Почти все они были пустые, только в дальних двух стояли лошади. Сначала я подумала, не забраться ли по приставной лестнице на сеновал, но я до сих пор никогда не видела лошадей – только в книжках с картинками – и решила посмотреть на них. Мне было страшно, что они меня лягнут или укусят, но они просто подошли познакомиться и были ласковые-преласковые. Как только я стала гладить большую, теплую лошадь, я сразу почувствовала себя лучше. Потом я забралась наверх и растянулась на сене.

Молли так долго не возвращалась, что я испугалась, не бросила ли она меня здесь. Я слишком переживала, что могу заснуть, поэтому спустилась и стала беседовать с лошадьми. Мы с ними сразу нашли общий язык. Одну я звала Пятнашка, а другую – Гнедая.

Наконец Молли все-таки пришла.

– Я никак не могла вырваться от хозяев фермы. Они такие добрые! Предложили отвезти меня домой, потому что все равно собирались в город, но мне надо было позвонить отцу. Сейчас они уехали в город. Я знаю их сына, он пока еще дома. Он учится класса на два старше меня в школе и ездит туда на школьном автобусе. Отец возьмет машину напрокат. Он приедет сюда, как только сможет, но все равно придется подождать. Про тебя я ему ничего не сказала. Что будем с тобой делать?

Я промолчала. Откуда я знаю?

В конюшню вошел мальчик. Сначала он спросил:

– Что это вы здесь делаете?

Но увидел меня и ахнул.

Я одета с головы до ног – ну, почти до ног, но и того, что он увидел, хватило.

– Ты кто?

– Большеногий снежный человек, – ответила я.

Он опустил взгляд на мои ноги и засмеялся. Мы все засмеялись.

– Я в тебя не верю, – сказал он.

– Никто не верит, – ответила я.

И мы рассмеялись еще сильнее.

Он решил не идти в школу – ведь Молли в школу не пошла – и пригласил нас на завтрак.

Пока мальчик готовил блины, он все время на меня смотрел. И все время все ронял.

Он сказал мне: «Мне нравится твой цвет волос», а потом: «Никогда не думал, что снежные люди бывают такими милыми», и еще: «У тебя красивые глаза». Я даже забеспокоилась. Хотя, возможно, он просто пытался меня ободрить. Наверное, я должна была ему за это сказать спасибо.

– Тебе, пожалуй, не надо возвращаться с Молли, – вдруг произнес он. – Лучше поживи здесь, тебе будет удобнее прятаться в нашем сарае.

Молли вздохнула с облегчением.

Я бы лучше вернулась в ее игровой домик, но не знала, как добраться туда никем не замеченной.

А потом мальчик сказал: «Мы можем покататься верхом», и я подумала, что, возможно, здесь будет не так уж и плохо. Я в эти дни узнала и испытала столько нового – даже попала в аварию. Покататься на лошади было бы здорово.

Отец Молли приехал в прокатной машине. Он едва остановился, посигналил, открыл дверь и начал кричать. Наверное, он здорово разозлился. Молли испуганно взглянула на нас и выбежала во двор. Даже если бы я хотела с ней уехать, ничего бы у меня не вышло.

* * *

Мальчика звали Бак. Он тоже сменил себе имя. Я не знала, что любой подросток может это сделать. Раньше его звали Джадсон.

– Джад тоже было неплохо, – сказал он, – но Бак мне нравится больше.

Он пошел переодеться для езды верхом. Оказалось, у него есть и шляпа, и сапоги – костюм настоящего ковбоя, как на картинках. Наверное, он хотел произвести на меня впечатление, да и просто покрасоваться. Сразу было видно, до чего он собой доволен.

Бак захватил с собой мешок припасов для пикника, мы вывели и оседлали лошадей. Сначала он их почистил, чтобы под седлом не оказалось грязи или соломинок. Он показал мне, как это делается, и я ему помогла.

Мне было странно сесть верхом на лошадь, с которой я только что разговаривала, но она, похоже, не возражала.

Бак направил свою лошадь к холмам, и вскоре мы въехали в рощу. Он перешел на галоп, хоть и видел, как я подскакиваю и больно ушибаюсь о седло. Рысь оказалась не многим лучше. Он ни слова не сказал, чтобы объяснить мне, что делать – похоже, ему нравилось, что я ничего не понимаю. Он все время смотрел на меня со странной улыбкой – как будто издевался.

Мы нашли хорошее тенистое местечко, слезли с лошадей и привязали их. Он расстелил одеяло, пояснив, что это для пикника.

А потом он снял свой ковбойский костюм… и все остальное тоже. У людей, что ли, так принято? – недоумевала я.

Но я уже начинала догадываться, что к чему. Я вспомнила, о чем меня предупреждала мама. Я ее, как обычно, не слушала, но в памяти все-таки кое-что отложилось.

Бак был гораздо выше и сильнее меня. Он порвал рубашку, которую дала мне Молли. Мне пришлось с ним драться, он резко навалился на меня, но тут я нашарила камень, и он живо отскочил.

– Какая тебе разница? – закричал он. – Ты же просто животное. Тебе не все равно?

– Я не зверь! А если и зверь, то только наполовину. Моя мать такой же человек, как и ты.

Бак снова бросился на меня, но я побежала в гору. Я решила вернуться в нашу хижину и разузнать, что случилось с мамой.

Бегала я гораздо быстрее, чем он, ведь я всю жизнь прожила в горах. Вскоре он отстал окончательно. С высоты я увидела, как он надел свой костюм, вспрыгнул на лошадь и ускакал прочь, держа вторую лошадь под уздцы.

Я села, чтобы перевести дух. Я была ужасно злая, а еще мне хотелось плакать. Молли ведь не думала, что я зверь. Или я все-таки зверь? Ах, если бы вернуться к ней, думала я.

Хорошо, что в горах мамы с детьми живут сами по себе. Сначала я думала, что хотела бы познакомиться со своим отцом, но теперь уже не была в этом уверена. Ведь он, наверное, больше зверь, чем я. Хотя, если мама его любила, вряд ли он был такой уж плохой. А может, она его и не любила, а просто не смогла отбиться.

А потом я вспомнила, что мамина книжка осталась в кармане моих шорт, в игровом домике. Значит, вернуться туда надо обязательно.

Я уже добиралась дотуда пешком, значит, и теперь получится. Я не стану спускаться с предгорий, а идти буду ночами. Моя шерсть прикрыта рубашкой, хоть она и порвана и осталась без половины пуговиц, а с брюками все в порядке. Шляпа где-то потерялась.

Я задумалась о том, как теперь поступит Молли. Может, она заедет за мной на ферму? Конечно, не на машине. Интересно, думала я, что она сделает, когда узнает, что я пропала. Она хоть понимает, какой Бак на самом деле? Хотя, может быть, он так себя ведет только со зверями…

Мне было слишком не по себе, чтобы дожидаться темноты. Я пошла к городу, держась подальше от дорог и домов. Путь был неблизкий, ведь Молли ехала очень быстро. Я даже не знала, как называется этот город, но пах он по-особому. Этот запах было легко узнать.

Потом я вышла к реке, увидела на берегу большую кучу хвороста и земляничник и решила отдохнуть здесь до темноты.

Но заснуть я никак не могла – слишком была взбудоражена. Мне нужно было срочно поговорить с Молли. И я пустилась дальше в путь по предгорьям.

* * *

Лучше бы я осталась на берегу.

Сначала мне показалось, что за мной гонятся волки, но потом я увидела, что это стая бродячих собак. Я взобралась на можжевельник – они, разрываясь от лая, скучились под деревом.

И тут вышел человек с ружьем. Он выпалил в воздух, и собаки разбежались. А он подошел посмотреть, кого они загнали на дерево. Он вытаращил глаза и обошел вокруг дерева, чтобы рассмотреть меня со всех сторон. Рубашка и брюки не так уж много скрывали. Мои шерстяные лапы висели прямо у него над головой.

Хоть на нем и была ковбойская шляпа, но одет он был не так, как Бак. У него были пушистые, почти седые усы. Он выглядел гораздо старше Бака, и я не знала, хорошо это или плохо: а вдруг он еще быстрее сорвет с себя одежду и схватит меня? Вдруг он влезет на дерево, стащит меня вниз и попытается сделать то, что не удалось Баку?

– Ты говорить умеешь?

«Почему все у меня это спрашивают? – подумала я. – Что, я настолько похожа на зверя? Наверное, похожа».

– Конечно, умею, – ответила я и забралась чуть повыше.

– Не бойся, я тебя не трону. Честно. Слово даю. Ты есть хочешь?

Ну конечно, решил сманить зверя вниз лакомым кусочком.

Он сел под деревом и снял шляпу. Лоб у него был высокий-превысокий. Я видела такое на картинках. Это называется «лысый». Может быть, когда я стану старше, и у меня все волосы выпадут?

Мужчина достал яблоко и бутерброд и не торопясь принялся есть. Время от времени он косился на меня и качал головой, будто тоже не верил в меня, как и Бак.

– Я слышал о таких, как ты, но еще никогда такого не видел. Ты откуда?

Я не знала, как ему ответить.

– У тебя есть имя?

«За кого он меня принимает? – рассердилась я. – Впрочем, это как раз понятно».

– Конечно, есть.

– Меня зовут Хайрам. Но все называют меня просто Хай.

– А меня Сабина.

– Я в жизни никого не встречал по имени Сабина. Это имя принято у твоего рода?

– Рода?

– Ну, племени… или как это у вас называется.

Я никогда не думала о том, что принадлежу к какому-то «роду». Может быть, он хотел сказать, виду?

Несколько минут мы оба, чуть смутившись, просто смотрели на раскинувшиеся вокруг поля с едва заметными вдалеке черными коровами. Потом он сказал:

– Может, тебе стоит слезть? Ведь все равно когда-нибудь придется. Лучше уж теперь. Когда я уйду, эти собаки могут вернуться. Если хочешь, можешь съесть половину моего бутерброда и яблока.

Он прав, подумала я, и слезла.

Я взяла бутерброд и села в нескольких ярдах от него, надеясь, что сижу и ем я по-человечьи, а не по-звериному. Я села так же, как и он. Я была ужасно голодная, но старалась не торопиться. А еще я пыталась, как могла, запахнуть порванную рубашку.

Он, к счастью, не стал снимать одежду, и после обеда мы просто посидели молча. Я подумала, что, может быть, мне стоит спросить его про мужчин, которые снимают одежду, но все же промолчала. Хоть он и мужчина, подумала я, он может помочь мне вернуться в город.

Незнакомец меня все время разглядывал, так буквально и ел глазами. Наконец он сказал:

– Извини, я знаю, что глазеть нехорошо. Мне бы хотелось тебя сфотографировать. Конечно, никто все равно не поверит. Все подумают, что я это на компьютере нарисовал.

– Ты умеешь водить машину? Я хочу добраться до города. Если поможешь мне, я тебе попозирую. Ехать придется ночью. И мне нужно добраться только до окраины. А еще не одолжишь ли мне шляпу? Я потом тебе ее отдам.

* * *

Он отвез меня к себе домой. Сначала я не хотела входить. Ну и пускай считает, что я веду себя, как испуганный зверек, решила я. Я не хочу туда входить, я ведь сейчас и правда испуганный зверь. Он вынес фотоаппарат и сделал кучу снимков с разных сторон. Я забеспокоилась, потому что Молли сказала, что мне надо прятаться, а так я могу выдать себя. Но что поделать, иначе мне было ее не найти. Если уж Хай решил мне помочь, подумала я, его надо как-то отблагодарить.

А потом мы сидели и ждали полуночи. Я извинилась за то, что не даю ему спать.

Он так и не снял одежду. Может быть, не все мужчины так делают, подумала я, и решила, что спрошу у Молли. Она ведь говорила, что в компьютере можно найти ответы на все вопросы. Если она про это не знает, мы можем посмотреть там.

Хай приготовил мне на ужин похлебку, в которую чего только не намешал. Он сказал, что это называется «хрючево», и это такая мужская еда. Он накрыл для нас стол во дворе, чтобы не надо было заходить в дом. Я начала думать, что зря его боюсь. Интересно, задумалась я, мой отец такой же добрый?

Хай сидел напротив меня и ел.

– Тебя, наверное, кто-нибудь обидел. Или ты всех нас, людей, опасаешься?

– Молли мне нравится. Я хочу ее разыскать. Но с Баком мне не повезло. Он снял одежду и начал меня трогать.

И я рассказала ему про Молли, про то, как перевернулась машина, и про Бака.

– Ты вроде бы не такой, как он, – добавила я.

– Боже сохрани. Вообще-то, когда мужчина начинает при тебе раздеваться, сразу давай деру. У меня дочь тебе ровесница. Я живу один, а она ко мне приезжает на каникулы. Если я кому-нибудь покажу твои фотографии, у тебя будут неприятности. Тебя начнут разыскивать – даже если спрячешься, из-под земли достанут. Возвращайся обратно в горы и оставайся сказкой, как и весь твой народ. Я не станут вывешивать эти снимки, пока ты хорошенько не спрячешься.

– Но я ничего не знаю о моем народе. Отца я никогда не видела, а мама такая же, как ты. Молли предложила меня побрить папиной электробритвой. Как ты думаешь, получится?

– Плохая идея. У тебя вырастет колючая щетина, так что к тебе никто и близко подойти не сможет. Пощупай вот мою щеку. Я со вчерашнего дня не брился.

Я потянулась через стол и погладила его по щеке.

– Ты уверена, что не хочешь, чтобы я тебя завез повыше в горы и там отпустил? Я тебе дам рюкзак с едой и водой на пару дней. Так для тебя было бы лучше.

– Я хочу сначала увидеть Молли. А еще я у нее оставила мамину книжку.

Он принес мне чистую рубашку. Темно-зеленую – в ней удобнее прятаться, чем в белой.

Вечером мы, чтобы убить время, разглядывали звезды. Он их все знал по именам. Я сказала, что мама тоже их знает. Потом мы выпили кофе, хотя мне Хай налил только чуть-чуть. Он сказал, что, если я не привыкла к кофе, я от него начну нервничать. И наконец, мы поехали в его старом тряском грузовичке. Он дал мне запачканную ковбойскую шляпу и сказал, что, может, она и неказистая, зато непромокаемая.

Хай высадил меня на окраине города, как я его и попросила. Дорогу к дому Молли я могла найти по запаху, но только не из грузовика.

На прощание он мне сказал:

– Знаешь, я никому не покажу эти снимки. Оставайтесь лучше сказкой. А ты скорее возвращайся в горы. Твой дом там.

Я рада, что встретила его после Бака. А то я уж было подумала, что никогда и близко не подпущу к себе мужчину.

* * *

Дом Молли я нашла быстро – я хорошо запомнила, где он. В лесу всегда можно определить, где ты, по приметным деревьям и скалам, но среди домов и улиц дорогу искать было труднее.

Я залезла прямо в игровой домик и вытянулась на полу, чтобы проспать остаток ночи. Подушку и одеяло забрали, но я положила под голову старую игрушечную собачку. В рубашке Хая мне было тепло.

Но прежде всего я нашла свои шорты там, где их оставила – мамина книжка из кармана никуда не делась.

Мне хотелось дать Молли знать о себе, но не будить же ее среди ночи. А потом оказалось, что я проспала. Все, как всегда, ушли из дома по своим делам. Я задумалась, не искала ли Молли меня у Бака, и не пытался ли Бак… сделать то же самое с ней. Наверное, нет, решила я. Он ведь думает, что я в счет не иду. А по-моему, зверь я или нет, все равно нельзя заставлять меня против воли. Вот и Хай тоже так думает.

Стало быть, ничего другого мне делать не оставалось, кроме как дожидаться Молли. Я прокралась в дом, взяла немного еды и снова внимательно осмотрела все комнаты. Но без Молли пробовать залезть в компьютер я не осмелилась. Жаль – она ведь говорила, что там можно найти что угодно.

Я взяла несколько книг и вернулась в домик. Зачитавшись, я даже не заметила, как пришла Молли. Когда я поняла, что она уже дома, я заглянула к ней в окно: вот и она, лежит на постели с журналом. Я постучала по стеклу. Увидев меня, она вскрикнула. Хорошо, что дома больше никого нет. Она распахнула окно, обняла меня, а потом выскочила во двор, и мы вместе забрались в домик.

– Я так волновалась, – начала она, – я не знала, как забрать тебя оттуда, ведь папа теперь, когда я разбила его машину, никуда больше меня не отпускает. Мне придется сидеть здесь много месяцев, а еще делать всякую работу по дому, чтобы помочь расплатиться за новый автомобиль.

И она заплакала.

Я не знала, что делать. Мама бы меня обняла, но с Молли, наверное, другое дело… Я протянула руку и погладила ее по плечу. Это вроде бы помогло. Молли перестала плакать.

– Это ведь я виновата? – спросила я. – Ты же поехала меня покатать.

– Конечно нет. Виновата я сама. У меня ведь даже прав нет. Папа говорит, что я должна отвечать за свои поступки.

– Я могу тебе помочь?

– Не знаю. Может, побудешь со мной, раз я теперь сижу дома каждый вечер.

– Это я могу. Я, кстати, хочу кое-что разузнать в компьютере. Про мужчин. – И я рассказала ей про то, что пытался сделать Бак.

Она сильно рассердилась и сказала мне, что не все мальчики такие, а с ним она больше никогда в жизни не будет разговаривать, и всех своих подруг предупредит, чтобы они его остерегались.

– Да, но я ведь зверь.

– Ты просто девочка. Это любому видно, у кого есть хоть немного мозгов.

– Спасибо.

– И выглядишь ты очень мило.

Тут я тоже чуть не заплакала, но решила, что на сегодня хватит слез.

– Вообще-то, ты по-своему даже хорошенькая.

Значит, по-своему.

– Может быть, есть какое-нибудь лекарство, от которого у тебя выпадут волосы. Наверняка есть. В наше время лекарства есть от всего. Я поищу в Интернете.

Но я уже не так доверяла Молли. Она знала куда меньше, чем хотела показать. У меня не было желания глотать пилюли от волос.

И вообще, у меня вдруг пропала уверенность, что я хочу надолго задержаться у нее в гостях. Может быть, только поищу что-нибудь в компьютере, распечатаю картинки со снежными людьми, которые, возможно, похожи на моего отца. Я чувствовала, что это не мое место, да и Хай тоже так сказал. А еще я соскучилась по горам. Мама говорила, что я создана для гор. Мне там было тепло, даже ноги не мерзли. А у мамы всегда были холодные ноги. Вдруг она уже вернулась домой? – подумала я. Но в душе понимала, что особо надеяться не стоит.

* * *

На следующий день Молли сделала вид, что ушла в школу, а вместо этого вернулась домой. Потом она собиралась все-таки пойти к концу уроков, потому что из школы ее забирал отец. Наверное, теперь он все время следит за ней. Ах, если бы я могла ходить в школу, подумала я. Молли вот может, а все равно прогуливает.

Мы с ней распечатали картинки с йети и снежным человеком. Не очень-то они были красивые, но я все равно обрадовалась их портретам. Я сложила их, спрятала в карман рубашки Хая и застегнула его на пуговицу.

На следующий день Молли все-таки ушла в школу. Она сказала, что не может слишком много пропускать, потому что у нее не очень хорошо с математикой и французским. Надо же, французским! Интересно, услышу ли я когда-нибудь этот язык? Молли сказала, что папа уже и так на нее сердится, а уж если она завалит целых два предмета… И я снова осталась одна.

Я зашла в дом и принесла себе много-много книг, но потом подумала, что лучше почитать ту мамину книжку. Может быть, я выясню, почему она решила встречаться с таким странным… созданием. Я чуть не подумала «человеком», но все-таки я не уверена, что меня или моего отца можно считать людьми.

Я взломала замок на мамином дневнике. Прямо на первой странице большими буквами было написано:

ПОВЕСТЬ О НАСТОЯЩЕЙ ЛЮБВИ!!!

А потом:

«Только сначала я этого не знала.

Зря я отправилась на горную прогулку по такому опасному склону одна, но мне нравится лазать по утесам. Идти по той тропе было трудно, но увлекательно. Я помню, как сорвалась… А потом, очнувшись, увидела большие карие глаза. Я почувствовала, что это создание (ага, мама его тоже так называла) вытирает мне лоб мокрой тряпкой. Он грустно покряхтывал, будто ему было меня жаль. Он был весь покрыт шерстью, и я не ожидала, что он заговорит, но, увидев, что мои глаза открылись, он сказал: «Я думал, что ты умерла».

Я попыталась встать, но все тело у меня болело.

«Лежи», – сказал он. Он поднес к моему рту воду в бурдюке и, приподняв мне голову, напоил меня.

Я сломала руку и ногу, но тогда еще не знала этого.

Он просвистел какую-то сложную птичью песню, и сразу же появился точно такой же волосатый человек. Их язык похож на свист. Многие фразы звучат, как настоящие птичьи песни – необыкновенно красиво. Но мне так и не удалось его выучить. Они и на нашем языке тоже разговаривают.

На его сородиче был рыбацкий жилет с множеством карманов. Он вытащил мягкие, похожие на лозы, веревки. Они сделали лубки из палок и привязали к ним мои руку и ногу, чтобы не сдвинуть сломанные кости. Потом положили меня на носилки вроде гамака и отнесли в свою тайную деревню. Это было кочевое племя – они никогда не проводили больше двух ночей на одном месте».

Потом текст обрывался, а со следующей страницы начинался снова.

«Дорогая Сабина!

(Значит, дальше она пишет для меня, и правильно, что я это читаю.)

Первые строчки дневника я написала вскоре после несчастного случая, а потом произошло так много событий, что я перестала писать. Я не писала много лет – отчасти потому, что мне надо было заботиться о тебе. Но теперь я начала снова, для тебя. Я хочу, чтобы ты узнала о нашей с Грауном любви. Спасти меня Грауну помог его брат, Гринер. Все остальные в его племени были против. Они думали, что помогать мне опасно. Я чуть ли не весь день пролежала без сознания, прежде чем они все же изменили свое решение. Если бы не Граун, никто из них и пальцем бы не пошевелил. Наверное, Граун влюбился в меня уже тогда, но я не сразу ответила на его любовь.

Ты знаешь, Бинни, они прекрасны. Они не похожи на то, какими их изображают ученые. Не думай, что они такие! И ты должна знать, как прекрасна ты сама».

Что, правда?

«Сначала я не отличала Грауна от Гринера, да и остальных не различала тоже. Ну, разве что женщин от мужчин. Через некоторое время я заметила, что Граун смотрит на меня не так, как остальные. С надеждой. Я бы написала, с тоской, но это было не совсем так, потому что он всегда был уверен в себе. Как будто все его желания должны исполниться, а когда – лишь вопрос времени. Как будто он знал, что скоро я замечу, насколько он меня достоин.

Бинни, я надеюсь, что теперь, когда ты это читаешь, ты уже выросла и тоже узнала, что такое любовь – тогда ты меня поймешь».

Может быть, мне перестать читать и отложить это на потом, когда я стану старше? – подумала я. Я ведь еще никого не встречала, кого могла бы полюбить. Или все-таки прочесть это сейчас, а позднее перечитать еще раз?

«Конечно, я влюбилась в него не сразу. Всё было слишком непривычно и казалось слишком странным. Но когда тебе больно и с тобой обращаются по-доброму, важно только это. Граун так тревожился, так поддерживал меня и смотрел на меня с таким обожанием!

Кроме Грауна и Гринера, я не нравилась никому из их племени. Они построили нам хижину, чтобы мы с Грауном жили подальше от их утесов, пещер и гнезд.

Я не знаю, как бы они теперь поступили с тобой. Ты гораздо больше похожа на них, чем на меня. Надеюсь, что они найдут тебя, хотя, пока я рядом с тобой, они не захотят ни с кем из нас иметь дело. Знаться со мной для них опасно. Они видят опасность во всем, и, наверное, они правы. Они бы не могли сохранить свой народ в тайне на протяжении стольких лет, если бы не остерегались всех и вся.

Надеюсь, что я своим присутствием не привлекла к ним внимания. Представляешь, что будет, если всех их запрут в зоопарке? Или отовсюду понаедут туристы и станут щелкать фотоаппаратами, снимая их – или тебя! Будь осторожна! Никогда, никогда, никогда не спускайся с гор, ведь внизу так трудно спрятаться!!!!!»

О боже мой, что я наделала?

Я не знала, что мне так важно никому не показываться. Что, спустившись сюда, в город, я поставила под угрозу всех их… или, лучше сказать, всех нас. А теперь обо мне узнали Хай, Бак и Молли. Хай обещал, что он не покажет снимков, но Бак-то уж точно обо мне расскажет, думала я. Хоть и не сможет доказать. То есть я надеялась, что не сможет.

И вдруг мне до того захотелось найти свой народ, что я ни минуты не могла больше сидеть на месте. Мне нужно вернуться. Но ведь я уже излазала все горы и никто из них ко мне не подошел – я не видела ни малейшей приметы, что они существуют.

В книжке еще оставалось несколько страниц, но мама написала лишь отдельные строчки с большими промежутками, как будто хотела дописать позднее. Одна строка была: «Сегодня умер Граун». Может быть, она слишком горевала, чтобы написать что-то еще.

* * *

Я надела свои шорты и футболку, а поверх – зеленую рубашку Хая и его чудесную непромокаемую шляпу. Из дома Молли я не взяла ничего, даже печенья. Только надеюсь, что она не будет сердиться на меня за то, что я унесла с собой ее книжку про этнографию. Мне интересно читать про людей с разным цветом кожи и разными лицами, хотя ни у кого из них и нет шерсти. Впрочем, думаю, Молли не интересуется этнографией.

Эта книжка не поместилась в кармане рубашки, где уже лежала мамина тетрадь. Мне пришлось нести ее в руках. Я подумала, что подберу где-нибудь на улице пластиковый пакет.

Мне было неловко уходить, не попрощавшись. Ведь Молли из-за меня нажила себе столько неприятностей. Следовало бы остаться и помогать ей, но я должна была вернуться в горы.

Я уходила, твердо решив найти свое племя, даже если для этого придется свалиться со скалы и лежать на дне ущелья со сломанной ногой.

Но вдруг и они тоже не примут меня за свою? Вдруг я вообще для всех чужая?

* * *

Я шла по знакам, которые оставила маме, чтобы она могла меня найти, и без труда добралась до нашей хижины. В горах еще лежал снег. Там для обычных людей слишком холодно, и даже прятаться почти не от кого.

Чем ближе подходила я к дому, тем больше волновалась: вдруг мама меня давно ждет?

Дверь хижины была открыта. Наверное, она дома, подумала я.

Но вдруг забеспокоилась. Может быть, кто-нибудь вломился в наш дом? И может, этот кто-то похож на Бака, а не на Хая.

Я замедлила шаг и спряталась.

И тут из дома вышло создание, которое мне показалось очень красивым. Снежный человек вскинул голову и принюхался. Наверное, нюх у него был еще лучше, чем у меня. Он точно понял, где я прячусь.

Он весь был покрыт золотистой шерстью. Я отметила широкий лоб и смелое, открытое лицо. Неудивительно, что мама в такого влюбилась. Лицо у него было безволосое, как у меня. Он был невероятно хорош собой, и вдруг я поняла, что сама на него очень похожа.

На нем был рыбацкий жилет с набитыми карманами и пояс, с которого свисали всякие полезные вещицы.

– Сабина? Бинни?

«Он меня знает!» – ахнула я. Может быть, все-таки показаться?

Голос у него был низкий и тихий, больше похожий на шепот.

– Я твой дядя, Гринер. Выходи.

Но я не вышла.

– Твоя мать… Мне очень жаль. Она… Мы нашли ее недалеко от Скалистой расселины. Выйди, пожалуйста. Чтобы рассказать это, мне надо смотреть тебе в глаза.

Значит, это правда. Этого-то я и боялась. Но я не могу выйти.

Он сел и повернулся к моему убежищу спиной. Широкой, сильной, золотистой спиной.

– Я пришел, чтобы забрать тебя домой. Тебе там понравится. Там твоя тетя Сабби. Знаешь, тебя назвали в ее честь.

Я не могла выйти.

– У нас есть ручная лисица. Есть сойки, которые едят из рук.

Я не могла.

– Прости, что я не пришел к тебе раньше – пока ты еще не спустилась с гор. Надеюсь, там, внизу, тебя никто не обидел…

Я не выходила.

– Выходи же. Я научу тебя прятаться. Научу ускользать без единого звука. Я научу тебя нашему языку свиста. Выходи. Я отведу тебя домой.

Я была рада, что на мне широкополая черная шляпа Хая. Я надвинула ее пониже на глаза и решительно шагнула к нему.

Кэрол Эмшуиллер выросла в Мичигане и во Франции, а теперь живет то в Нью-Йорке, то в Калифорнии. Она двукратный лауреат премии «Небьюла» за рассказы «Тварь» и «Я живу с тобой». Также она награждена премией Всемирного конвента фэнтези за прижизненные достижения.

Она получила Национальный грант искусств и два гранта штата Нью-Йорк. Ее короткие рассказы опубликованы во многих литературных, в том числе научно-фантастических, журналах. Недавно она выпустила романы «Мистер Бутс» и «Тайный город» и сборник «Я живу с тобой». Ее сайт: www.sfwa.org/members/emshwiller.

Примечание автора

Мне всегда было интересно представлять, как бы себя чувствовал ребенок, выросший в лесу – полудикий или совсем дикий. Еще до того, как Эллен попросила меня сочинить рассказ для сборника «Невеста зверя», у меня было записано несколько первых абзацев этой истории. Вообще-то я не умею писать «по требованию», но история уже была начата, и я подумала, что она подойдет.

Тогда я еще не знала, что моя девочка будет пушистой, а отцом ее будет йети, или снежный человек. Это вошло в рассказ, потому что подходило к профилю антологии. Я думала о ребенке диком, но похожем на нас. И Сабина получилась именно такой. Я полюбила моих пушистых красавцев. Думаю, что благодаря предложению Эллен написать рассказ для сборника «Невеста зверя», эта история получилась гораздо интереснее.

Хироми Гото

Хикикомори

[1]

– Масако-тян! – По чуть приглушенному голосу матери чувствовалось, что она улыбалась. – К тебе пришла девушка из Общественного центра здравоохранения.

Через стену и закрытую дверь Масако различила в материнском голосе несколько слоев разных чувств. С беспристрастностью судебного следователя она могла выделить каждое из них: вина, стыд, гордыня, обида, удушающая любовь, жалость к ней, жалость к себе. Ненависть.

Масако не отвечала.

– Прошу тебя, – взмолилась мать, чуть повысив голос. – Она пришла помочь тебе. Помочь нам! Я больше не могу! Открой дверь! – Ее задрожавший голос звенел, как стекло.

Масако представила себе острые осколки в горле – они поднимались, наполняя ей рот.

Уходи! Я не могу вернуться в школу. Меня там ненавидят. Это невыносимо. Мне больно. Они увидят меня. Я не могу вынести их взглядов. Они перешептываются. Не тревожь меня. Не входи! Со мной что-то не так. Да, не так. Оставь меня. В покое.

– Масако-тян! – Голос, звонкий, чистый, незнакомый, прорезал душные, кишащие страхи Масако. – Меня зовут Мория. Я твоя патронажная сестра из Общественного центра здравоохранения. Отдел семьи и молодежи. Я буду посещать тебя каждое утро в девять, с понедельника по субботу. Со временем ты ко мне привыкнешь. И откроешь дверь. Ты снова сможешь влиться в общество. Ты не одна.

Масако неподвижно смотрела на синий экран ноутбука. Кто эта незнакомая женщина? Кем она себя возомнила? Почему она думает, что может вот так ворваться к ним в дом и начать предсказывать ей будущее. Распоряжаться ее жизнью, как будто уже знает Масако.

Неужели она взломает дверь? Посмеет ворваться в ее убежище?

– Я с удовольствием приду к тебе снова, – раздался звонкий женский голос. – Я приду завтра, – обещала она.

В коридоре послышались голоса. Масако почти чувствовала, как ее мать благодарно кланяется незнакомке. Ужасно. Голоса удалились вместе с поскрипыванием деревянной лестницы, когда обе направились на первый этаж.

Она услышала, как открылась, затем закрылась входная дверь. Эта Мория вышла из их дома на солнце.

Масако знала: если она сейчас выйдет на солнце, оно ее съест. Она выбиралась из дома совсем изредка, в самые тихие ночные часы, когда лишь далекие сирены пожарных машин и «скорой помощи» оплакивали чужие трагедии. Когда измученные стыдом родители утомленно засыпали. Когда те, кто работает ночью, еще не закончили свою смену, а те, кто работает днем, спали, не думая о жизни во тьме. Именно тогда такие люди, как она, выползали из своих убежищ на звездный свет, хоть ненадолго. Выходили подышать лунным светом, испить сладкого ночного воздуха.

Масако содрогнулась от тоски по этим минутам и от страха. Выходить из комнаты становилось все труднее и труднее. А теперь еще эта тварь Мория будет мучить ее, досаждать ей каждый день. Невыносимо!

Если бы только она могла сбежать, сбросить с себя все, как экзоскелет, и обновленной, нагой, вступить в новую жизнь. С какой радостью она бы сделала это!

Но застрявшие в пригороде Сибы пятнадцатилетние девушки такого не делают – особенно такие, как она.

Козел отпущения в школе, толстая в стране худых, названная в честь неуравновешенной невесты крон-принца, Масако приговорена к этому аду пожизненно.

«Принцесса-жирдяйка, – гоготали они. – Принцесса-пончик!» Они подбрасывали ей в сменную обувь собачье дерьмо. Они сфотографировали ее мобильным телефоном на унитазе и запустили снимки в Интернете. Они прижали ее лицо к прыщавой щеке задохлика Рё, вопя: «Любовь! Любовь!» А учителя просто отворачивались, будто боялись запятнать себя, обратив на такое внимание. Впрочем, никакого авторитета у них не было. Школой управляли наглые, всегда готовые к насмешкам заводилы.

Как-то раз утром она переоделась в школьную форму, но не смогла выйти из комнаты. Она легла обратно в постель и замкнулась в молчании. Все мольбы, угрозы, обещания, притворные ласки матери и, наконец, неудачная попытка побоев не заставили ее одуматься.

Масако стала хикикомори – «летучей мышью».

* * *

Луна, на три четверти полная, струила бледный свет сквозь газовые занавески. Масако встряхнула головой, ошарашенно моргая.

Только что она стояла перед открытым холодильником, запихивая в рот остатки оладий и соленые огурцы и запивая их сладким йогуртом. Она не помнила, как вошла в гостиную. Она вытерла рот тыльной стороной руки. На пол упали хлебные крошки.

Ночь смягчила острые углы квартала. Везде были тени, темные щели, где можно спрятаться, а узкую улочку с горящими оранжевыми фонарями словно омывал золотистый свет. Прямо как на старинных подкрашенных фотографиях. Улица манила к себе.

* * *

Прохладный ночной воздух, казалось, впитался ей в лицо, в кожу – она подняла дрожащие ладони, чтобы отвести от щек свои чудовищно спутанные волосы. Пальцы запутались в немытых, сбившихся в колтуны прядях. Но она чувствовала, что вся сияет.

Поминутно оступаясь, она шлепала тапками по асфальту, ноги у нее и вспотели, и замерзли. Звук шагов отдавался от бетонных стен. Масако опустила взгляд. Она вышла из дома в тапочках «Хелло Кити» на босу ногу, в грязной школьной форме, без жакета.

Наверно, я выгляжу просто жутко, подумала она. Но воздух был сладок, как лимонад. Масако шлепала по темному тротуару с полузакрытыми глазами и полуоткрытым ртом. Ей хотелось проглотить ночь и нести ее в себе.

Масако была в своем уме. Она знала, что похожа на сумасшедшую, и если кто-нибудь увидит ее такой на улице, то вызовет полицию или прогонит прочь. Она шарахнулась от света фар автомобиля какого-то трудяги, спешащего к четырем утра на свою рабочую смену, и нырнула в переулок.

Где-то неподалеку залаяла собака, в этом звуке слышалась надежда.

Стуча зубами, сжав ноющие пальцы, она ускорила шаг и целеустремленно направилась к неоновой вывеске «Лоусон». У двери она украдкой огляделась по сторонам, а затем заглянула в ярко освещенный магазин. От режущего искусственного света ее глаза заслезились еще сильнее. Сонный продавец клевал носом над книжкой. Наверное, студент университета, подумала Масако.

Дверь пропела свои две ноты, и продавец вскинул голову. «Чем…» – начал он, но осекся, когда увидел ее волосы, грязную, заскорузлую школьную форму… и домашние тапочки «Хелло Китти» на босу ногу.

Продавец громко и выразительно прокашлялся. Масако почувствовала, как у нее горят уши. Она таращилась на журналы на стойке – манга, таблоиды, легкое порно. Все журналы были в пластиковых обертках, чтобы покупатели не листали. Нижняя губа у Масако задрожала, перед глазами поплыл туман.

Снова звук открывающейся двери.

Опять в кашле продавца слышится неодобрение и предостережение.

Шарканье ног: хлоп-шлеп, хлоп-шлеп. Вошедший продавца явно не стеснялся. В поле зрения Масако, не отрывавшей взгляда от пола, показалась пара грязных кед. Шнурков в них не было, так что их хозяину приходилось волочить ноги, чтобы не потерять свою обувку. Штанины синих школьных брюк внизу были обтрепаны и покрыты грязью и прилипшими сосновыми иглами.

А этот запах…

Нет, это был не удушливый запах мочи и немытого тела. Не приторный звериный запах грязных волос.

Человек пах деревьями.

Костлявые пальцы обхватили запястье Масако.

Она застыла.

Тощая рука почти нежно повернула ее руку ладонью вверх.

Он осторожно положил что-то ей на ладонь и сжал ее пальцы в кулак.

Масако вся дрожала. Он до нее дотронулся. В кулаке чувствовалось что-то маленькое, продолговатое.

Он ее коснулся.

Не в силах удержаться, она подняла взгляд. Но худой и грязный школьник пошел дальше, громко волоча свои дырявые кеды. Она лишь мельком увидела его профиль и щеку, покрытую шрамами от угрей.

Его лицо…

Что это, морщины? Проседь в отросшей щетине? Школьнику, похоже, было за тридцать. А может, это какой-нибудь извращенец прикидывается старшеклассником?

Масако скривилась.

Ладонь, сжимающая что-то крохотное, горела. Что за гадость он сунул ей в руку? Она медленно, со страхом разжала пальцы, чтобы рассмотреть сомнительный подарок.

На грязной ладони лежало семечко. Бледно-желтое, коническое. Она точно уже видела такое раньше, но не могла припомнить где. Странно! Оно напоминало маленький зуб. Что этому уроду было нужно?

Она вскинула голову, обратив сердитый взгляд на ушедшего. Но его нигде не было видно.

Плечи Масако покрылись мурашками от холодного сквозняка, волосы на затылке встали дыбом.

Что-то шмыгнуло по полу мимо ног. Масако обернулась как раз вовремя, чтобы увидеть, как длинный голый крысиный хвост исчез за холодильником с мороженым.

Она встряхнула головой. Чепуха какая-то. Что это значит? Как он мог исчезнуть? Он ведь ростом был не меньше 185 сантиметров! Черного входа в магазине «Лоусон» не было: выйти можно было только через входную дверь.

Неужели?..

Зажав крохотный странный подарок в руке, Масако присела на корточки и осторожно заглянула за холодильник. Там было темно и пыльно. Что это, дырка в стене?

– Кора! Кора! – Чья-то нога грубо пнула ее в правое бедро. – Не смей у меня тут блевать. Пошла вон! А ну выметайся отсюда, уродина!

Испуганная Масако, чуть не упав, вытянула руки, и семечко выпало на грязный пол. Она судорожно зашарила вокруг, нащупывая его.

– Эй, ты! – воскликнул продавец. – Ты что-то украла? А ну отдай, а то полицию вызову!

Масако быстро сунула семечко в рот.

Она сжала зубы так, что грязь с пола противно хрустнула во рту, а потом по языку разлился сладковатый ореховый вкус.

Кедровый орешек.

Рассерженный продавец попытался схватить ее за шиворот, но она не почувствовала его прикосновения.

Пол бросился к ней, все остальное отдалилось, словно увеличиваясь в размерах, – консервные банки, салфетки и пузырьки с раствором для контактных линз исчезли в расплывчатой дали. Пол вдруг оказался прямо перед ее глазами – она четко видела каждый стык между плитками, каждую крошку, пылинку, жирное пятно, какие-то черные нитки.

Тапки она потеряла, потому что стояла на четвереньках на полу.

– Ох, – выдохнула Масако. Но вместо выдоха раздался только писк.

Руки! Во что превратились ее руки? Вместо ногтей – узкие коготки, пальцы покрыты бледной шерстью. Она удивленно повернула руку и поднесла ее к глазам: похожа на ручку, но все же лапа.

– Фу! Крыса! – пророкотал громовой голос. И гигантский ботинок поднялся в воздух и двинулся к ней, словно неумолимый маятник.

Инстинкты взяли свое – она ловко повернулась и бросилась в безопасную тьму за холодильником.

Из дырки в стене шел чистый, свежий запах. Она нырнула в нее как раз в тот момент, когда нога продавца опустилась на пол, чуть не придавив ей хвост.

На волосок от смерти, промелькнуло у нее в голове. На волосок… Те черные нитки на полу были на самом деле не нитки, а человеческие волосы!

Она стала такой маленькой!

Масако замедлила бег и остановилась. Она нюхала и нюхала темноту, шевеля усами.

Каждого усика коснулся чудесный легкий ветерок: удовольствие было почти невыносимым. Как в детстве, когда мама почесывала ей спинку долгими, медленными движениями… только теперь это восхитительное ощущение она чувствовала каждым волоском.

А запахи! Она чувствовала их все! Каждый запах – единственный и неповторимый, как снежинка. Влажный, волнующий запах мокрой глины. Она почти ощутила вкус земли, кисленькой, как грейпфрут. Пряный запах сосны и кедра, сладковатый и острый. Сложный аромат дождя. Целое пиршество многогранных, обворожительных ароматов…

И крыса.

Крыса была немолодая и тоже обладала своим неповторимым запахом.

Но это была не вонь тестостерона и агрессии… Чувствовалось, что самец крысы устал. Но не слишком. В последние два часа он съел мосбургер с рисом, но без жареной картошки. У него были две сестры и старший брат, а отца уже не было в живых. Она узнала все эти подробности по оставленным им крохотным меткам мочи. По едва различимым испарениям в воздухе.

«Выходи».

Если это и был голос, то прозвучал он без слов. Если он что-то и произнес, то услышала она это не ушами, а каждой клеточкой своего тела.

Она превратилась в крысу.

Масако осознала это и только теперь задрожала. Она присела на все четыре лапы, обернула их хвостом и сжалась в крохотный серый комок страха.

Хвост… Она сжала его передними лапами. Он охладил ее пылающие кожистые крысиные ладошки. Это ее немного успокоило.

«Иди за мной, – снова позвал ее голос. – Не бойся».

Масако стиснула зубы. Громкий звук больно отозвался в чувствительных ушах. Она крепко сжала хвост и покачала головой.

«Здесь хорошо, – продолжал голос. – Вот я и подумал, что ты захочешь ко мне присоединиться. Но это не для людей. Поэтому тебе пришлось сначала пройти превращение. Принять свое истинное обличье».

Масако застыла. В тишине ее сердце стучало быстро, как никогда. Истинное обличье?

«Поторопись, – продолжал голос. – У меня много дел». Масако отвернулась от манящего запаха зеленого леса. У нее кружилась голова от его сложности и богатства. Она увидела бледно-золотистый свет.

«Я ухожу…» – Голос удалялся.

«Подожди!» – пискнула Масако.

Писк прозвучал так странно и незнакомо, что она испуганно бросилась прочь.

Она вслепую неслась вперед. Все или ничего. Может быть, это и ловушка, но уже слишком поздно. Она выскочила на открытое место, дрожа каждой шерстинкой, и снова побежала так быстро, словно за ней черти гнались.

И тут она врезалась в густую грубую шерсть – и обе крысы взвизгнули, закувыркавшись в вихре сухих листьев и мелких прутиков.

Масако схватили чьи-то когти. Пришла моя погибель, подумала она. Наверное, она уже умерла – умерла и возродилась крысой, потому что спустилась вниз по пути просветления, принесла родителям стыд и страдание, а теперь, едва успела побыть крысой, ее убьют снова, и с ней случится наверняка еще более низкое перерождение – улиткой или моллюском.

На гран слышимости раздался странный звук – еле различимое крысиное хихиканье.

Заразительный смех наполнил все ее существо, и она запищала от удовольствия.

– Не глупи, – ласково сказала крыса-самец. – Крыса – это твое истинное обличье. Ты всегда будешь крысой. Я узнал тебя, как только увидел в магазине. Пойдем. – Он повернулся и вбежал в подлесок. – Здесь не так безопасно, как нам бы хотелось, зато несказанно красиво.

– Но я почти ничего не вижу, – жалобно пропищала Масако, все еще не в силах расстаться с воспоминаниями о человеческом зрении.

– Смотри всеми своими чувствами, – ответил ее новый товарищ. – Смотри телом и духом.

* * *

Они бежали через пятна тени и света, держась темных, узких троп. Ночной ветерок едва рассеивал туман, полный манящих запахов. Впечатлений было столько, что Масако скоро утомилась, но они все углублялись в лес, едва останавливаясь передохнуть.

Казалось, они бежали много часов.

– Подожди. – Масако уже ноги не держали.

– На, поешь. – Крыс сунул ей кедровый орешек. Она жадно схватила его ловкими лапками. Пальцами, подумала она. Они больше похожи на пальцы, чем на лапы. Но тут вкус и аромат сладкого, сытного орешка опьянили ее, и она самозабвенно впилась в него зубами.

Масако вздохнула от наслаждения. Она не могла припомнить, когда ощущала жизнь с такой… полнотой. Подумать только, что эти ощущения вернулись к ней, лишь когда она превратилась из человека в крысу.

– Куда мы бежим? – спросила Масако.

– Я веду тебя к госпоже, она тебе все объяснит, – обернулся ее спутник и надменно вскинул голову.

Что за госпожа? Масако осмотрелась, но ничего не увидела в лесной ночи. Что она объяснит? Масако подумала, что попала в мир, где людям не место, и вздохнула было с облегчением. Но тревога снова зашевелилась в ней, словно внутри прорастали съеденные кедровые орешки.

– Когда-то госпожа Кедр сама пришла ко мне. – Усы самца затрепетали в нежном ветерке. – Это она рассказала мне о моем истинном обличье. Она освободила меня. Пойдем же, – настойчиво повторил он. – Для крыс время бежит быстрее, чем для людей. – И они побежали дальше, из тени в тень, по самым незаметным тропам, пока наконец не остановились.

– Смотри, – показал лапой крыс.

Масако подняла голову высоко-высоко и увидела темную, расплывчатую громаду гигантского дерева. Ветки раскинулись широко и привольно, кора была толстая и шершавая. Усики Масако задрожали. Что-то здесь не так, почувствовала она. Дерево должно сладко и пряно пахнуть хвоей и зеленью, а у этого запах совсем слабый. Она близоруко заморгала.

Почти все ветки дерева были голыми.

Лишь на самых нижних сохранилась хвоя. Верхние ветви дерева уже засохли. Оно переломилось бы надвое от первой же бури. Что-то серое кольцом сдавило тело умирающего исполина – Масако не могла понять, что именно.

– Госпожа, – позвал ее друг. – Госпожа Кедр! Я нашел еще одну.

Масако задрожала. Что значит «еще одну»?

Из ствола дерева выскользнула бледная фигурка. Ее длинные светлые волосы сияли, как лунный свет. Лицо казалось и молодым, и умудренным годами. Платье из тончайшего шелка было любовно соткано множеством пауков, нашедших пристанище на ветвях кедра. Масако ахнула от удивления: какая госпожа красивая! По сравнению с ней Масако почувствовала себя неотесанной и вульгарной. Она туго обернула лапки хвостом и сжалась от смущения.

Госпожа медленно обвела взглядом опушку и только через некоторое время заметила их, таких крошечных в густом мху. Она опустилась на колени со стоном, словно на плечах ее лежало неподъемное бремя.

Масако тревожно вскинула взгляд, любуясь ее зрелой красотой.

Кожа у госпожи была белая и гладкая, но под глазами залегли усталые темные тени, а веки покрыли морщины, говоря о долгой прожитой жизни. Казалось, ей могло быть и шестнадцать лет, и сто.

– Дорогая моя крыса. – Она улыбнулась. Дыхание ее было чистым, но глаза потемнели от боли. – Хранительница… Защитница… Ты оказала мне большую честь, согласившись ко мне прийти.

– Кто, я? – недоверчиво пискнула Масако.

– Да, ты.

Госпожа протянула руку, и Масако взбежала ей на ладонь. Она опустила голову, смущенная приветствием госпожи. Бледная госпожа подняла руку, и Масако еле удержалась, чтобы не вонзить коготки ей в кожу.

– Крысы всегда были моими самыми верными стражами – преданными, мудрыми, храбрыми. Но вот уже тысячу лет меня с каждым днем медленно губит заклятье. Мои хранители рассеялись по миру и потерялись. Они пропали для меня, заблудились в самих себе. Моих хранителей разбросало по внешним царствам, далеко от Леса Сновидений. За много веков я научилась отделять свой дух от тела. – Госпожа свободной рукой ласково погладила грубую кору высокого кедра, затем положила ладонь себе на грудь. – В этом обличье я исходила много далеких стран в поисках моих верных хранителей, утративших память о доме…

Уголки ее блестящих глаз наполнились золотыми смолистыми слезами.

– Я думала, если они съедят орешек с моего дерева, то вспомнят обо всем и вернутся ко мне. О да, они вернулись, но лишь для того, чтобы обобрать мои ветви в поисках новой еды, сорвать да же хвою от жадности. Они ели и ели, пока не умерли. А я до сих пор в плену. Из сотен крыс, которых я нашла и призвала к себе, со мной осталась лишь одна. – Она с улыбкой указала на пожилого самца.

Он как раз поднес орешек ко рту, но тут же уронил его на землю и в смятении попытался закрыть задней лапой.

Госпожа Кедр печально улыбнулась:

– Это мой самый верный слуга, но и он небезупречен.

Масако заморгала черными глазками-бусинками. Она нюхала воздух, шевеля усами. Сколько еще осталось кедровых орешков? Да и откуда им взяться, дерево-то почти голое!

– Масако-сан, – тихо позвала Госпожа.

Масако перестала принюхиваться и присела на задние лапки.

– Ты можешь избавить меня от тысячелетнего проклятия?

Масако нервно потерла усики обеими лапами.

– Я попробую, – пропищала она. – Могу попробовать.

Госпожа Кедр закрыла глаза. Ее веки были темны и морщинисты, как древесная кора. Вдруг она показалась очень старой – исполнившись почтения, Масако не могла не поклониться ей.

Госпожа Кедр наклонилась было, чтобы опустить Масако на землю, но до конца согнуться не смогла.

– Вот видишь, – прошептала госпожа. – Я связана вот здесь, и путы убивают мой дух, останавливают течение жизненных соков.

Масако ахнула. Веревка! Ее талия была перевязана веревкой так туго, что она сквозь платье врезалась ей в тело до самых костей. Из раны сочилась золотистая смола. Путы медленно разрезали ее пополам!

Госпожа мучительно содрогнулась, и Масако вцепилась в ее пальцы когтями.

Но спазм вскоре прошел, и госпожа изящным движением промокнула рукавом платья уголки губ. На серебристой ткани осталось золотое пятно.

– Боюсь, мне недолго осталось, – спокойно проговорила она.

– Чем я могу помочь? – Масако вцепилась в палец госпожи обеими лапками. – Может, хотя бы попробовать перегрызть веревку зубами?

Госпожа грустно покачала головой.

– Если бы это было так просто, маленькая хранительница… – прошептала она. – Она подняла свободную руку и указала на огромное голое дерево. Высоко над головой, не меньше чем в двадцати футах, Масако разглядела светлую полосу, окружающую толстый ствол.

– Видишь, – тихо сказала госпожа. – Мои путы вон там. Это их надо разомкнуть.

Масако закрыла глаза. Ее сердечко дало сбой, словно заводная игрушка. Она вовсе не обязана помогать! И кедр, и дух кедра она видит в первый раз. Еще можно вернуться по собственным следам назад, в магазин, в свой мир. Никто не заставляет ее приходить госпоже на помощь. Масако вздохнула. Открыла глаза.

И прыгнула.

Взобраться вверх по толстой, морщинистой коре дерева для крысы не составляло особого труда. Но для этого требовалось много сил, и вскоре Масако начала задыхаться. Крыса не отличалась выносливостью, хоть и могла быстро пробегать короткие расстояния. Она обрадовалась, что видит вперед не больше чем на несколько футов. Она ужасно боялась высоты.

Масако все карабкалась и карабкалась. Ободранные лапы нестерпимо болели. Она едва переводила дух. Она не представляла, сколько еще ей оставалось лезть вверх. Но, несмотря на ужасную усталость, она все равно продолжала свой путь, даже после того, как ее первый приступ альтруизма угас. Теперь она боялась, что, стоит ей остановиться, как она сразу упадет.

Сквозь отчаянный стук сердца и пульсацию крови в ушах прорвалась какая-то жужжащая вибрация. Впереди замаячило что-то серовато-белое, как грязный зимний снег.

Веревка! Она добралась до веревки, которая душит дерево!

Дрожащей лапкой Масако коснулась пут, но как только ее когти вонзились в них, веревка шевельнулась и сдвинулась на полдюйма вбок, уходя от ее когтей.

Дерево застонало от корней до вершины.

Далеко-далеко внизу вскрикнула женщина.

– Ох! – Масако сжала зубы, шерсть ее ощетинилась, а усы прижались к мордочке от ужаса.

Веревка была живая и сжималась сильнее, стоило ее коснуться.

Но как? Как же ей снять ее, если до нее нельзя дотронуться?

Стуча зубами от страха, Масако поползла по стволу горизонтально, под сдавившей его белой веревкой. Это было куда труднее, чем лезть вверх. Цепляясь коготками задних лап, она передними нащупывала выступы на пути. Но как только она вцепилась когтями в кору, хрупкий кусочек обломился под ее весом. Сила тяжести рванула вниз ее круглое брюшко, и она отчаянно запищала, чувствуя, что падает. Но хвост ее, словно сам по себе, намертво уцепился за ложбинки на коре, а тут и для другой лапки нашлось место. Она запустила коготки в кору и всхлипнула от облегчения.

Когда она наконец отважилась открыть глаза, то увидела белую веревку прямо перед глазами. Здесь веревка была куда толще, чем в прежнем месте. Стало быть, она не везде одинакова. Что это значит?

Масако поползла вперед еще осторожнее, перед каждым движением вцепляясь в кору хвостом. Медленно, дюйм за дюймом, она огибала ствол – ее уши и хвост покраснели от натуги. Она была твердо намерена осмотреть все кольцо веревки, чтобы найти изъян, обнаружить малейшую слабинку и хоть как-нибудь разорвать путы.

Она обошла уже три четверти массивного ствола. Веревка постепенно расширялась – в одном месте она была втрое шире крысы, а затем снова стала сужаться.

Но нигде не было видно потертостей, нигде веревка не отставала от ствола. Масако не смела дотронуться до нее и проверить, ведь тогда веревка еще сильнее сдавила бы госпожу. Даже усиками она не осмеливалась коснуться веревки.

Постепенно сужающаяся веревка вдруг снова резко расширилась. Она стала толстой и закругленной. Шерсть у Масако на хребте встала дыбом от отвращения. Ее бы стошнило, если бы крысы были на это способны. Но она только содрогнулась, и кровавые слезы выступили в уголках ее глаз.

И хоть в глубине души какой-то голос кричал ей: «Беги!», Масако двигалась вперед, ища в тугой веревке слабое место.

Закругление продолжалось, пока не перешло в точку, где хвост веревки исчезал в глубине расширенной части. Нигде не было видно слабых мест. Масако заметила только толстую черную вертикальную линию, похожую на какую-то отметку, и место, где сходились два конца.

Но вдруг – движение. Черная вертикальная линия постепенно сужалась, утончалась, придвигаясь ближе к Масако, которая отчаянно вцепилась в кору всеми когтями.

Это был глаз.

А черная вертикальная полоса была его зрачком.

Зрачком змеи.

Это была самая огромная змея в мире. Она туго сдавила госпожу Кедр, зажав в зубах свой хвост.

Масако закричала.

Змея сжала свою петлю; снизу донесся хруст.

– Нет! – вскричала Масако. Она набросилась на змею, кусая ее в лихорадочной ярости. Но чешуя змеи была неуязвима. Зубы Масако с лязганьем ударялись о нее, будто о железо. Но она не отступала. С отчаянным писком она кусала и кусала, пока ее зубки не раскололись на части. Мордочка крысы окрасилась кровью, она выплюнула зубы, и отчаяние наполнило ее лихорадочно бьющееся сердечко.

Она не в силах помочь госпоже.

Они обе умрут.

Но зачем умирать обеим, если может умереть одна?

Масако дрожала всем телом от изнеможения: хвост, лапы, сломанные зубы, сорванные когти.

Но она поползла вперед, к закругленной морде змеи, к ее узким ноздрям. Крыса подобралась соблазнительно близко. Змея чуяла жизнь дрожащего грызуна, его отчаянно бьющееся сердце. Запах густой крови, пульсирующее тепло жизни. Масако махнула хвостом, чтобы глаза змеи остановились на нем, пока ее запах проникает в затуманенный временем змеиный мозг.

– Ну же, возьми мою жизнь, – произнесла Масако. Она махнула лапкой, заскребла когтями по коре.

Чешуя змеи зазвенела, как выхваченный из ножен меч, когда змея выпустила хвост и мгновенно повернула голову.

Голод мучил змею уже тысячу лет.

Перед глазами Масако поплыли красные круги.

Снизу, казалось, донесся вздох.

Клыки змеи сейчас сомкнутся над ней – они летят к ней в холодной ночи, как акробаты, как падающие с неба ангелы.

В воздухе раздался свист.

Все свершилось так быстро, что она не успела даже вздохнуть.

Ее окружила темнота.

Она падала и падала…

* * *

На лицо Масако упали капли ледяного дождя, и она пришла в себя. Она открыла глаза – все тело отозвалось болью, словно она только что проползла по целой горе битого стекла.

Во рту стоял металлический привкус.

Она осмотрелась – вокруг был лес. Стояло холодное, сырое утро. Дыхание сгущалось в пар перед ее лицом. На опавших листьях краснела кровь. Она провела языком по зубам. Нескольких не хватало. Болела ушибленная голова. Пальцы горели огнем. Она подняла руки и воззрилась на них в замешательстве.

Но ее удивили не окровавленные ладони и вырванные ногти, а сами руки. Они были такие чужие…

Исцарапанные, грязные, окровавленные – и… человеческие. Она больше не крыса! Масако встряхнула головой и нахмурилась, почувствовав тяжесть непривычно длинных, спутанных волос.

Ее несчастные волосы, все в хвое, колючках и репьях, доставали теперь до самых колен…

Мысли текли медленно. Наверное, это неспроста, подумала она. Госпожа… Неужели она все же подвела госпожу?

Масако вскинула голову.

Вокруг лес. Солнце клонится к вечеру, между ветвями деревьев виднеется красный закат, чирикают и галдят невидимые птицы, где-то раздается стакатто дятла. Издалека доносится шум автострады – служащие возвращаются на машинах домой после рабочего дня. На фоне деревьев виднеется темный силуэт.

Это ворота синтоистского храма – того самого, куда она зашла во время экскурсии в начальной школе, когда они изучали листья. В то время у нее еще были друзья. Какая приятная была поездка…

Что-то валяется на земле, увидела она уголком глаза.

Обрывок веревки. Он лежит на мху, у корней огромного старого кедра со странным сужением в середине ствола.

У Масако перехватило горло.

Она подковыляла к дереву и осторожно потрогала оставшуюся в коре рытвину. На стволе еще белели волокна веревки, вросшие в дерево. Оно сочилось золотистой смолой, но разорванные путы его больше не сжимали. Дерево было ранено, возможно смертельно, но наконец свободно.

Это была одна из тех узловатых веревок, которыми синтоистские жрецы обвязывали особо почитаемые деревья. Но про этот кедр давным-давно позабыли. Вдалеке от прохожих путей, вдали от алтаря он все рос, и не было никого, кто бы развязал его путы и позаботился о нем.

Масако отвернулась, уронив веревку на мох. А вот и пластиковые тапочки «Хелло Китти». Она бы засмеялась, если бы у нее остались силы. Она надела их и зашагала к огням, которые стали загораться теперь, когда вечер клонился к ночи.

* * *

До своего квартала она дошла лишь с первыми лучами солнца. Она не помнила, какая дорога привела ее домой. Но теперь, когда увидела знакомые улицы, Масако испытала приглушенное чувство облегчения.

Только вот…

Хоть они и были знакомые… но не совсем. Так она почувствовала бы себя, если бы кто-нибудь вошел в ее спальню, пока ее не было, а потом, вернувшись туда, она бы обнаружила, что все вещи переставлены.

Дома почти такие же. И деревья.

Наверное, я сплю, подумала Масако. Все это сон.

Скрипнула металлическая калитка дома. Она открыла дверь своим ключом.

Запах в доме стоял знакомый, но какой-то затхлый. Не похоже на маму, безучастно подумала Масако, сбрасывая тапочки.

Ноги так дрожали, что по лестнице пришлось подниматься на четвереньках. Ободранные ладони, подсохшие по пути домой, снова закровоточили под весом тела. Масако оставила кровавые отпечатки на светлом деревянном полу; длинные волосы тащились за ней следом. Она проползла по коридору и поднялась на колени, только чтобы открыть свою дверь. Потом вползла в комнату – в свое логово, свое укрытие. И заперла дверь.

* * *

Стук.

Настойчивый стук.

Масако натянула одеяло на пульсирующую болью голову. Под спиной что-то неприятно кололось. Она вытащила сухую ветку, высунула руку из-под одеяла и бросила мусор на пол.

– Масако-тян, – позвал мамин голос. Он звучал безучастно. Однотонно – уже не как коллаж из эмоций. Словно она больше ничего не чувствовала.

Масако подняла голову.

Мамин голос. Тот же, что и прежде.

Но какой-то другой.

– Масако-тян, – повторила мама. – К тебе пришла Мория-сан из Общественного центра здравоохранения.

– Мория, – с трудом прошептала Масако ноющими, распухшими губами.

– Масако-сан. – Женский голос зазвучал, как музыка ветра ясным летним утром. – Пожалуйста, выйди. Я хочу увидеть тебя, чтобы поблагодарить.

И словно кто-то поперхнулся. Ее мать не плакала. Она смеялась.

– Поблагодарить ее! – воскликнула она. – За что? Да вы спятили еще почище, чем она. Пятнадцать лет ходите сюда с понедельника по субботу. А она ни разу даже дверь не открыла. Ни словечка вам не сказала. А вы ее благодарить хотите! – Мать смеялась и смеялась, и ничего неприятнее, чем этот смех, Масако в жизни не слышала.

Пятнадцать лет?

О чем она говорит?

Масако уставилась на свои истерзанные руки.

Кожу покрывали тонкие морщинки, пересекаясь крохотными ромбами. Она утратила юную гладкость и упругость.

Дрожащей рукой Масако подхватила пряди длинных волос. Среди черных прядей серебрилась седина.

Пятнадцать лет…

Она подбежала к зеркалу, прикрытому пыльным покрывалом. Рывком открыла его, со стуком сметая с полочки безделушки, и в косых лучах солнца поднялось облако пыли.

Пятнадцать лет…

На лицо ей упали три полосы света.

Но из зеркала ей ответила взглядом уже не заплаканная толстая девочка.

Из зеркала смотрела женщина. Грязь и годы въелись в ее кожу. Лицо окружали колтуны спутанных, грязных волос. Между приоткрытыми губами зияли провалы на месте выпавших зубов.

Пол качнулся под ногами – она зашаталась и ухватилась за тумбочку запачканной рукой.

Что с ней стряслось? Что с ней сделали? Нижняя губа Масако задрожала.

Как могла она столько потерять?

Так быстро?

В ушах у нее зашумело от ярости. Гнев обжег ей горло и колом встал в желудке.

Она бросилась к двери спальни и распахнула ее.

Ее мать с согнутой от старости спиной, растрепанными седыми волосами подняла дрожащую руку к морщинистому рту. Глаза ее пораженно расширились.

Масако недоверчиво смотрела на нее.

Значит, все… Не только она…

– Масако-тян? – хрипло проговорила мать. – Масако-тян… Ты открыла дверь. Через пятнадцать лет. Через пятнадцать лет… – Ее голос пресекся от слез. Слез облегчения, слез горя.

Сильный запах. Пряный. Сладкий.

Из-за спины ее постаревшей матери выступила вторая женщина.

Одетая в синий костюм, она выглядела, как обычная пожилая государственная служащая. На груди у нее была приколота табличка с именем: Мория. Ее глаза… Они наполнились мириадом эмоций. Но самым сильным чувством среди них было уважение.

Эта опрятная, совершенно обычная женщина грациозно опустилась на колени на пыльный пол коридора, без малейшей брезгливости или смущения. Она что-то положила к ногам Масако и низко поклонилась.

– Спасибо, Масако-сан, – сказала она дрожащим голосом. – Ты спасла мне жизнь. Я перед тобой в долгу. Я и все мои родичи всегда придем к тебе на помощь. Мы никогда этого не забудем.

Женщина встала. Она не смахнула пыль с колен. Глаза Мории-сан светились, и Масако опустила взгляд от страха и смущения.

– Тебе удалось то, что не смог никто другой, – тихо сказала Мория-сан. – Ты необыкновенная.

Масако моргнула и потерла глаза тыльной стороной руки.

На полу лежал обрывок потертой веревки, посеревшей от плесени и времени. Воздух в коридоре наполнился пряным, сладким запахом кедра.

Мория-сан протянула руку.

Через несколько секунд Масако подняла руку до талии, ладонью вверх.

Да. Она хотела вернуться в огромный лес. Оставить позади человеческую жизнь с ее болью и разочарованием. Она никогда не чувствовала себя такой живой, как в том ночном лесу. Каждой клеткой тела она жаждала снова отведать кедрового орешка. Пусть Мория отведет ее назад. И ничего, что для крыс время летит быстрее, – это не страшно, если она сможет прожить его с такой яркостью.

Мория-сан нежно сжала ее руку пальцами. Кедрового орешка у нее не было.

– Пойдем, – мягко сказала она. – Ты сможешь вернуться в лес к концу жизни, а пока тебе еще многое предстоит сделать в этом мире, моя хранительница и мой кумир.

Масако медленно подняла голову.

Ее голова наполнилась громом водопада.

Выйти из убежища не под покровом ночи…

Выйти вместе с другими людьми…

Она не выдержит, она распадется в пыль. Она сразу умрет – незащищенная, голая среди незнакомцев…

В глазах Мории-сан зажегся золотистый свет.

– Пойдем, – твердо сказала она.

Масако закрыла глаза – и переступила порог.

Мать ахнула.

Под истерзанные болью ноги Масако легли прохладные доски деревянного пола. Стук сердца отдавался даже в ладонях. Мория-сан сжала ее руку ласково, но сильно.

Когда они вышли, послышалась высокая, мелодичная птичья трель. Далекий звук поезда, гнусавый голос продавца тофу. Жалобный гудок грузовика, свернувшего на другую улицу.

Мория-сан медленно повела Масако к лестнице, ведущей к солнцу.

Масако не распалась на атомы.

Она выжила.

Хироми Гото родилась в Японии и в детстве эмигрировала в Канаду. Ее роман «Ребенок каппы» в 2001 году был удостоен премии Джеймса Типтри-младшего и стал финалистом премий «Санберст» и «Спектрум». В том же году она выпустила и детский роман-фэнтези «Вода возможности». Ее первый роман для взрослых, «Хор грибов», удостоился регионального государственного приза за лучшую первую книгу и стал одним из победителей в конкурсе Канадско-японской книги. Ее первый сборник рассказов «Надежды чудовищ» вышел в 2004 г. Последний роман Гото, эпическая фэнтези-сага «Половина мира», вышел в издательстве «Пингвин Канада» в 2009 г.

Ее сайт в Интернете: www.hiromigoto.com.

Примечание автора

Сейчас я живу и мечтаю в Британской Колумбии. Каждый день я прочитываю, довольно жадно, несколько онлайн-изданий, в том числе японский журнал в переводе на английский. Я рада, что у меня есть это окно в жизнь моей страны и людей родного мне культурного наследия. И я не могу не видеть, как по-разному в разных странах и культурах проявляется отчаяние. Острая хроническая социофобия разрушает жизни и семьи. В Японии это расстройство приняло особую форму, но поводы для него заметны во всем мире. Слишком жесткое социальное давление, завышенные ожидания родителей, издевательства в школе… Иногда добровольное отшельничество представляется самым логичным выходом. Но отступление может обратиться приговором… Из мира хикикомори зачастую больше не возвращаются. Но я верю – верю в силу преображения, и буквального, и символического. Прежде чем измениться, мы должны представить себе это изменение. А если в вас не осталось духа, чтобы начать в воображении этот путь, обратитесь к земле. К лесу. К реке. Коснитесь коры живого дерева. Проводите глазами синицу. Восхититесь совершенством стрекозы. Упорством крысы. Уйдите от бетона и стен. Вступите в жизнь. Дышите.

Хороший психолог-консультант тоже может показать вам дорогу – в этом я убедилась.

Грегори Фрост

Заслуженное наказание Кригуса Максина

Сегодня утром, когда я читал последнее письмо от брата, кое-что любопытное напомнило мне о том, что произошло лет двадцать назад, весной 1908 года. В ту весну Мэри пришлось продать отцовскую ферму, и почти все жители долины приехали на распродажу сельскохозяйственной техники, инвентаря и всего прочего. Подозреваю, что многие из них завышали ставки, потому что сочувствовали Мэри.

В прошлую осень ее папаша взял да и бросил ее там одну. Матушка Марии умерла, когда рожала ее на свет, а братьев и сестер у нее не было. Может быть, это было и к лучшему, ведь Кригус Максин фермер был никудышный, а человек еще и того хуже.

Мы, мальчишки, собирались там в этот день целой оравой, болтая о разных разностях. На ферму нас взяли с собой наши родители, но мы ничего не покупали, и нашим мнением никто не интересовался. Вот нас и отпустили на все четыре стороны.

Хоть ночами уже стало холодать, в тот день стояла адская жара, и мы сидели на брикетах сена у стены сарая. Сено спрессовала Мэри собственной персоной, и все мы украдкой косились на нее через двор, не желая показать, насколько нас это впечатлило. Не сомневаюсь, что в пятидесяти милях окрест не было ни одного парня, который бы не был в Мэри влюблен. Она была на год старше меня, и в любых проказах могла дать фору кому угодно из нас, пацанов.

Когда началась распродажа домашней мебели – помню, как раз торговались за круглый столик, – к нам подошел доктор Макфиллими. Док был человек долговязый и сухощавый, пользующийся всеобщей если не любовью, то уважением за свои учтивые манеры и целительские таланты. У доктора, был, как говорится, глаз-алмаз. Только взглянет на больного – и сразу понимает, что делать, даже когда вроде бы ничего и не поделаешь. Среди взрослых, наших отцов, он славился еще и красноречием, особенно после пинты-другой пива. В его устах даже самые заурядные события превращались в сказку.

Так вот, было уже за полдень, когда он уселся рядом с нами на сено и сказал:

– Ну, молодые люди, о чем толкуете?

Дейви Крокет (клянусь, его так и звали) ответил:

– Да сами небось знаете, док. Переживаем за Мэри и думаем, что с ней теперь будет.

– А еще, – добавил я, чтобы не отстать от шутника Дейви, – думаем, что, может, теперь она получше заживет, без этого Кригуса Максина.

Док вытащил свою глиняную трубку и кисет из чертовой кожи и принялся набивать трубку.

– Что же, – проговорил он, не отрываясь от своего занятия. – Она ведь вам как родная. Она вместе с вами выросла, и вы о ней и Кригусе знаете немало такого, о чем родители вам не рассказывали, потому что сами делают вид, что ведать об этом не ведают.

Надо сказать, что мы, ребятня, были с доком Макфиллими так дружны, что он выкладывал нам всю правду даже тогда, когда другие взрослые только хмыкнули бы, отвернулись и заговорили о чем-нибудь другом.

– И, кстати, ты прав, – сказал он, глядя на меня. – Зима у нее была тяжелая, но теперь, без него, ей куда лучше.

– Мой папа сказал, что ее отец убежал с какой-то шлюхой, – вставил Джонни Макклендон. – В Чикаго.

– Что такое шлюха? – спросил Люк Виллет, которому недавно исполнилось восемь.

Док на этот вопрос не ответил, но подался вперед с заговорщическим видом и сказал:

– Парни, я расскажу вам секрет. Я знаю, что случилось с Кригусом Максином.

От того, как он это сказал и как у него заблестели глаза, у меня мурашки по коже побежали. Он откинулся к стене, достал спичку и чиркнул ею о дверную петлю сарая. Все это значило, что док собирается рассказать историю – я увидел, как пара фермеров в задних рядах аукциона толкнули друг друга локтем в бок и направились к нам, увидев, что он разжигает трубку. Секунду спустя он раздавил головку спички коричневыми от никотина пальцами и снова наклонился к нам.

– Кто-нибудь из вас был в городе в прошлом октябре, когда Мэри привезла Кригуса ко мне? Лошадью она правила сама, и, вообще, казалось, одна приехала. Когда она остановилась перед моим домом, я заметил, что она сгорбилась, будто ей неловко сидеть. Пациентов у меня в кабинете не было, и я сразу вскочил из-за стола, чтобы поглядеть, в чем дело.

Кригус лежал в телеге на спине. Когда я вышел, он приподнялся на локте и вроде как подполз к краю. Чтобы слезть, он оперся на лопату, лежавшую рядом с ним. Проходя мимо Мэри, я покосился на нее, но она сидела, разглядывая свои ладони так, будто поводья стерли на них кожу, и она не знает, что делать дальше.

А старик ее уже ковылял вдоль телеги, всем весом опираясь на лопату и приволакивая ногу. Я спросил его: «Что с тобой стряслось, Кригус?» Когда он подошел поближе, я почуял запах спиртного, который выпаривался из него на солнышке и увидел, что виски у него чуть не из глаз льется – не хотелось бы мне, парни, когда-нибудь вас увидеть такими.

Кригус сразу так и затараторил – видно, всю дорогу с фермы свою историю в голове вертел.

«Это все тот паршивый жеребец, – начал он. – Я подумал, что он охромел, а он просто подкову с задней ноги сбросил, ну я его и отвел в конюшню, привязал, ногу зажал в станок, и уже вбил пару гвоздей в копыто и собирался взять новый. Гвозди лежали на чурбаке рядом со мной, но тут этот черт возьми да и вырвись, и копытом мне прямо на ногу. Да к тому же сначала подкова отвалилась, а потом он ее еще копытом припечатал. Пальцы на ноге, док, будто ножом отрезало, искры из глаз так и посыпались. – Он сплюнул и выругался. – Но когда в глазах снова прояснилось, я схватил березовые розги и так отделал этого мерзавца, что любо-дорого. Нога у меня как огонь горела, и я ему это так не спустил, ну уж нет, сэр!»

Я покачал головой и ответил: «Да, не сомневаюсь, что ты преподал коню хороший урок».

Люк поморщился.

– Но конь ведь не виноват, – сказал он. – Это Кригус ему копыто не закрепил как следует.

Док кивнул:

– Верно, молодой человек.

К тому времени вокруг собралось уже четыре-пять фермеров. Один из них поставил рядом с доком на сено стеклянную банку с завинчивающейся крышкой и снова отошел слушать вместе с остальными.

Док прервался, чтобы сделать глоток, и улыбнулся:

– Я помог Кригусу добраться до дома, а Мэри осталась в телеге. Нога у него так распухла, что я хотел разрезать сапог, но на это он никак не соглашался – дескать, сапоги ему и так не по карману, а я хочу последние испортить. «Если надо, не стану снимать сапог, пока не заживет», – сказал он. Но тогда мне бы к Рождеству пришлось ему отнять ногу, понимаете в чем дело? Так что я намочил тряпку в эфире, поднес ему к носу, он разок вздохнул и – брык в обморок. А я стащил сапог, как он и просил, хоть ноге от этого лучше уж точно не стало. Даже когда я ее от грязи отмыл, все равно она была точь-в-точь как баклажан с пальцами. Копыто упало прямо на клиновидную кость, как это у нас, докторов, называется, и все остальные кости в ноге тоже сразу переломались. Если сломаете одну кость ноги, парни, можете считать, что сломали сразу дюжину. Я туго забинтовал ногу, чтобы кости не сместились, и оставил Кригуса на столе досыпать. Было очевидно, что на эту ногу он не сможет наступить всю зиму, – стало быть, на Мэри ложился не только уход за ним, но и все хозяйство. Поэтому мне надо было с ней поговорить.

Она так и не слезла с козел. Я пригласил ее в дом. Она не поднимала глаз и морщилась с каждым шагом. Сначала она не хотела заходить, но я настоял, и когда увидел ее сзади, понял, отчего она с козел не слезала. Платьишко ее клетчатое сзади было все в пятнах, сразу видно – кровь. Я отвел ее в заднюю комнату, подальше от ее старика, зажег лампу и сказал: «Ну ладно, Мэри, теперь снимай платье и дай мне осмотреть твою спину. Можешь ни слова мне не говорить, я и так все увижу. Так что папе ты честно скажешь, что доктору Макфиллими ты ничего не говорила».

Она была вся заплаканная, но кивнула и сделала все, как я сказал. Рубашка была еще хуже, чем платье – вся в кровавых полосах. Видно, Кригус не только над своим рабочим конягой в тот день поизмывался. Мэри, храбрая девочка, пыталась защитить коня от обезумевшего отца, а Кригус еще пуще плетью размахался. Изранил он ее страшно. Рубашка прилипла так, что мне отдирать пришлось. Девочка едва сознания не лишилась, а потом обняла меня и чуть все глаза не выплакала. Кригус ее всю исхлестал, до самых ног. Не знаю уж, как ей удалось доехать до города. Вы только представьте, парни – ей ведь пришлось сначала переодеться, чтобы я не увидел, что он с ней сделал. Ну вот, перевязал я ей раны и уложил ее немного отдохнуть. Да уж, когда я говорю, что она девушка сильная, я точно знаю, силы в ней больше, чем, почитай, у всех здешних мужиков.

Нас-то, мальчишек, ему не надо было убеждать в ее стойкости – думаю, он больше к взрослым обращался.

– Когда ее отец проснулся, я не слишком нежно погрузил его на телегу, помог Мэри сесть на козлы, и они уехали прочь. Я денек выждал и отправился их навестить.

Я велел ему на ногу не наступать и он, разумеется, послушался: восседал в гостиной на качалке, важно, как на троне, с вытянутой ногой на чурбачке. В комнате воняло, потому что ходил он на горшок, который Мэри ему подносила по первому требованию. Синяки с ноги еще не сошли, но отек уменьшился. Пользуясь тем, что старый Кригус не мог за нами последовать, я попросил Мэри проводить меня в конюшню, чтобы еще раз взглянуть на ее спину. Она была вся в рубцах, но моя мазь помогла, и раны начали затягиваться. Шрамы у нее и по сей день остались, это уж точно. Я снова намазал ее мазью, а потом осмотрел коня. Бедняга ничем не заслужил таких побоев – все бока, шея и даже морда были в открытых ранах, по которым ползали мухи. Они тучей взлетели вверх, когда я к нему вошел. Хорошо еще, что хозяин ему глаз не выхлестнул. Немало времени я обрабатывал его раны, тревожно мне было за него.

Потом я проводил Мэри обратно в дом, и Кригус тут же осведомился, что это я в конюшне делал. «Чинил то, что ты поломал», – ответил я. Он в ответ оскалился: «Кто тебя просил?» Если тебе пациент такое говорит, у него точно с головой не в порядке.

Людям редко нравится слушать о том, в чем они напортачили, но тут я не смог сдержаться.

«Знаешь, для человека, который не может себе лишнюю пару сапог купить, – сказал я, – странно избивать чуть не до смерти свою рабочую лошадь. Ты что, сам по весне в плуг впрячься собрался?»

На это он засмеялся и сказал, что если конь подохнет, то он запряжет Мэри, да еще и подкует – и никто ему не указ. А я ответил, что не надо бить животных и детей за свои собственные ошибки.

Он попытался выскочить из кресла, но только свой чурбак сшиб. Чурбак откатился, а Кригус так ударился пяткой об пол, что от боли зубами заскрипел.

«Девчонка моя собственность – такая же, как и конь! Я могу с ней сделать все, что захочу, и никто мне за это слова не скажет. Я в церковь хожу не реже тебя, док, и не реже кого другого. Бога я больше боюсь, чем все вы, вместе взятые».

«Ну да, разумеется, – отвечал я. – У тебя ведь больше причин его бояться, чем у всех твоих соседей». Мы оба знали, о чем я говорю, и прикидываться не было смысла.

«Уходи и не возвращайся! – крикнул он мне. – Пусть нога у меня хоть сгниет, а тебя я больше на порог не пущу!»

– Удивительно, что мать Мэри прожила с этим сукиным сыном достаточно долго, даже ребенка родила. – Доктор замолчал. Его трубка потухла. Он так увлекся своим рассказом, который начал для нас, детворы, что теперь удивленно вздрогнул: вокруг собралось человек десять взрослых, которые слушали с серьезным и чуть смущенным видом. А смущало их, конечно, то, что они сами все прекрасно знали о Максине, но помалкивали. Думаю, все они понимали, что от дока Макфиллими ничего не утаишь.

Он выбил пепел из трубки, снова раскурил ее и продолжал:

– Я попросил Мэри при каждом ее приезде в город заходить ко мне, а если меня нет дома, то в мой кабинет. Раны у нее быстро зажили, но конь все-таки умер, ничего не поделаешь. Она даже из конюшни вытащить его не могла – только попоной накрыла. Нога ее отца уже должна была зажить, но старый дурак никак не мог дать ей отдых. Бывало, напьется, станет бранить дочь за ее стряпню, кинет тарелку в камин, а потом бросится на Мэри, от ярости даже забыв, что он на ногах не держится. Я попросил ее передать, что, если он не будет осторожнее, ногу придется отнять. Зря я это сделал – когда Кригус узнал, что я с ней разговаривал, он опять попытался подняться и ее избить. Горбатого, как говорится, могила исправит. Никогда, мальчики, не будьте как Кригус Максин.

Еще некоторое время доктор курил молча. Наконец я не выдержал:

– А дальше что случилось?

Доктор ткнул трубкой в моем направлении.

– А дальше, Томас, первого ноября Кригус Максин сам подкатил к моему дому на своей телеге. Совсем один. И на козлах рядом с ним лежал дробовик. Он слез с телеги, чуть не подпрыгивая от злости. Он соорудил себе костыль из рогатины, а может, Мэри его смастерила. Как бы там ни было, смотрю, хромает он на этом костыле вперед, зажав дробовик под мышкой. Я заметил, что пальцы у него на ноге хоть и покраснели от холода, но выглядели нормально. Несмотря на всю свою дурость, он выздоравливал. Он злобно посмотрел на меня своими налитыми кровью глазами, вскинул дробовик и сказал, что я его неправильно лечу. А дочь свою обвинил в том, что она пыталась его отравить.

Отец Макклендона, шериф, посмотрел на него стальным взглядом и спросил:

– Думаешь, она и правда хотела, док? Ты считаешь, что эта девушка отравила своего отца?

Услышав такое, док удивленно заморгал.

– Ты что, Рори, – сказал он. – Не дури. Хотя я бы ее не стал обвинять, даже если бы она ему голову топором раскроила, но все дело в том, что я знаю, что с ним случилось, как и сказал уже этим парням. С этого я и начал свою историю.

Шериф, недоумевая, нахмурился:

– Погоди. Значит, ты все это время знал, что произошло, и ни словечка не сказал? Мы зимой все окрестности прочесали, его разыскивая. Он сбежал от долгов. Почему, ты думаешь, она распродает почти все имущество?

– Я ничего не сказал, потому что это ничего бы не изменило. Старый злыдень сбежал, ферма досталась его дочери, и никто это не собирается оспаривать. Долги бы все равно не исчезли, и Мэри их выплачивает, а как выплатит, станет полноправной хозяйкой фермы, если только захочет.

Макклендон фыркнул, но все же спросил:

– Ну так и что же с ним случилось?

– Сейчас я до этого дойду, – сказал док. Он взял банку и сделал еще один долгий глоток прозрачной жидкости. – Я собирался рассказать об этом мальчикам, но раз уж ты пришел, то наверняка тоже захочешь услышать эту историю, а может быть, и арестовать меня, кто знает.

Собравшиеся – да и мы, мальчишки, – испуганно переглянулись. Неужели наш добрый, честный док Макфиллими собрался признаться в убийстве?

– Я сказал Кригусу: «Я хочу показать тебе кое-что в конюшне». «Что еще?» – раздраженно спросил он. «Ты ведь забил свою лошадь до смерти, – сказал я ему. – Вот я и решил предложить тебе взамен другую лошадь, да не простую». Он хотел, чтобы я привел лошадь к дому, но я не согласился. Тогда он с ворчанием и проклятиями по плелся за мной. Мы зашли в темную конюшню, и я спросил его: «Ты помнишь, какой сегодня день?» «Разумеется, – фыркнул он. – Первое ноября». «Точно, – согласился я. – А знаешь ли ты, что мои предки родом из Ирландии?» – «Ну да, но мне-то что за дело?» – «А дело все в том, что в Ирландии бывают такие парни, которых называют „пука“. Они и вообще ребята хоть куда, а первого ноября у них к тому же просыпается дар ясновидения. Это значит, что пука может заглянуть в будущее и увидеть, как все обернется, а если окажется в настроении, то и с тобой своими знаниями поделится».

Кригус поморгал и спросил наконец: «Ну и что?»

«А то, – говорю. – Хочешь сам услышать предсказание?»

«Так ты, что ли, сам из этих?.. – Я кивнул, а он усмехнулся и говорит: – Ну давай, предскажи мое будущее». А сам прицеливается, готовый, если предсказание ему не понравится, застрелить меня на месте.

Ну я и говорю: «Самая главная хорошая новость – жизнь у твоей дочери удачно сложится. Она выйдет замуж за отличного парня по имени Томас».

И с этими словами док уставился прямо на меня, а Дейви, Чарли и все прочие заулюлюкали и принялись толкать меня под бока, так что пришлось кому-то из взрослых на них прикрикнуть.

– Кригус ухмыльнулся: «Да неужели? Думаешь, мне интересно знать, что случится с этой девчонкой? Ты мне скажи, господин гадатель, что со мной будет?»

«С тобой? По правде говоря, – отвечаю, – будущего для тебя я не вижу никакого».

Док откинулся на сено и продолжал курить со странной улыбкой на лице. Ни к кому в особенности не обращаясь, он добавил:

– И я угадал, правда ведь?

– Но что с ним случилось-то, черт подери? – подступил к нему Макклендон. – Говори, не тяни.

– Я показал ему того непростого коня, как и обещал. Ты, Макклендон, знаешь какого, даже если другие не знают.

– Ну да, я знаю, кто такой пука. Конь из ночных кошмаров, на котором, упаси Бог, прокатиться.

– Точно. Так вот, не успел Кригус и глазом моргнуть, а не то чтобы найти курок на своем дробовике, как я тем конем – раз, и обернулся. Вскинул этого дурня на спину и ускакал с ним к самому холму Шендхилл. Там я три раза топнул по земле, холм расступился, туда я его и сбросил. Он вопил, пока земля не сомкнулась и не поглотила его. И если вы меня спросите, я скажу, что там он и остался.

Док приветственно вскинул банку, подмигнув раскрывшим рты слушателям. Секунд через десять они наконец рассмеялись. Макклендон чуть не вдвое согнулся, держась за бока от смеха. Наконец выговорил, грозя пальцем:

– Ну, ты даешь, док, старина! Сначала чуть в убийстве мне не признался, а потом рассказал, что ты пука!

– Святые угодники, – хохотал Алан Петрис. – И ведь все знают, что Кригус в Чикаго удрал, где у него родня.

– Со шлюхой! – громко добавил Люк, и все опять расхохотались. Они хлопали дока по спине и чокались с ним банками. Каждый стал рассказывать о том, что вытворял отец Мэри и делиться догадками, куда он сбежал. Сумасшедшая история дока развязала всем языки, и они разговорились о том, о чем раньше молчали.

Постепенно все разошлись – кто на аукцион, кто к накрытому на свежем воздухе столу. Перекусив, все отправились по домам, и большинство везли на телегах покупки. Родители созвали сыновей. К закату половина собравшихся разъехалась.

Позднее, когда уже стемнело, я пошел прогуляться один, чтобы убить время. Кто-то развел костер – ночью похолодало. Мои родители задержались позже всех: мама вместе с другими членами церковного комитета помогала Мэри навести порядок после аукциона.

Когда я проходил мимо конюшни, кто-то окликнул меня:

– Томас!

Я чуть не до луны подпрыгнул. Это док все еще сидел на брикете сена, словно и минуты не прошло.

– Ох и испугали ж вы меня, док, – сказал я.

– Да ну, парень, разве тебя так просто испугаешь? – Он чиркнул спичкой, огонек загорелся и отразился в его глазах, когда он стал раскуривать трубку. Огонек, казалось, наблюдал за мной. – Скажи-ка, Томас, холм Шендхилл ведь на вашей земле?

Эта земля и правда принадлежала моей семье – я с ним согласился.

– Это хорошо. Знаешь, когда я расколол там землю, то увидел здоровенную золотую жилу. Богатства в ней, как на всей Аляске. Вот я и подумал: надо вашему семейству сохранить эту землю, ведь твоей молодой леди не пристало жить в бедности, а обеспечивать ее будешь ты.

Я вытаращился на него. Обычно глаза у него были добрые, но сейчас огонек трубки отражался в них блеском адского пламени.

– Откуда вы знаете про нас с Мэри?

– Откуда? – усмехнулся он, вынув трубку изо рта. – А откуда люди вообще узнают такие вещи?

И больше он ничего не сказал.

* * *

О доке Макфиллими я не вспоминал с самых его похорон. Насчет Мэри он был прав. Она на меня давно глаз положила, а когда моя мать взяла ее под свое крылышко, мы стали больше времени проводить вместе, и какой-то огонек между нами затеплился. Через год мы уже были помолвлены. Наверное, помогли и рассказы других мальчишек о предсказании дока. Когда отец умер в четырнадцатом году, я унаследовал ферму. На следующий год мы продали кусок земли, но холм Шендхилл, казалось бы, никчемный, я оставил себе, и нанял геолога его изучить. Как док и обещал, он нашел там золото – да столько, что я и придумать не мог, что с ним делать. На вырученные деньги я купил это ранчо в Орегоне, и мы с Мэри и детьми сюда переехали. Ферма досталась брату с женой. Года через два брат написал, что док отошел в мир иной. На поминках был весь город. Жаль, что я не смог приехать. Брат писал, что они весь день и всю ночь рассказывали истории о доке – вспомнили и его рассказ про то, как он унес отца Мэри под холм в наказание за жестокость. Пара подвыпивших гуляк ввалились ночью в дом, твердя, что видели, как мимо по улице проскакал черный конь с огненными глазами. Им никто не поверил, а кто-то из более трезвых гостей указал на то, что черную лошадь темной ночью и вовсе не разглядишь.

Хотя мне не удалось ни забыть, ни до конца понять тот рассказ дока, а уж тем более то, как ему удалось предсказать мое будущее, сегодня мне напомнило о нем письмо брата. Вот что там говорилось:

Сегодня, Томми, горняки обнаружили в шахте на Шендхилле нечто странное. Это были чьи-то останки. Тело находилось в земле слишком глубоко для обычных похорон. Сохранились лоскуты одежды, похожие на джинсовую ткань, – стало быть, это не индейский могильник. Самое странное, что этот парень был зарыт с деревянной рогатиной, засунутой под мышку, как костыль. Никто понятия не имеет, как тело могло оказаться так глубоко под холмом, что его не смогли найти за все эти годы, и никто не знает, кто бы это мог быть. Разве что у твоего старого друга Дейви Крокета есть догадка. Кстати, он теперь бригадир. Дейви на Библии готов поклясться, что мы нашли Кригуса Максина, а док Макфиллими и вправду был, как он говорит, «пука». И еще он сказал, что ты все поймешь, даже если ни я, ни кто другой его не понимаем. О том, что мы нашли Кригуса, Мэри лучше не рассказывай, но тебе, я думаю, это надо знать.

Мой брат был прав. Никто не поверит Дейви, тем более, что он уже успел прославиться своими розыгрышами, но я точно знаю, что он прав. Я знаю это с той самой ночи на ферме Мэри, когда я в последний раз оглянулся на дока через двор и вместо него увидел черного коня, который скрылся за сараем тихо, как лунный свет.

Грегори Фрост – писатель в жанре фэнтези, научной фантастики и мистических триллеров. Его последняя работа – фэнтези-дилогия «Мост теней» и «Лорд Тофет».

Его предыдущий роман – исторический триллер «Невесты Фичера», основанный на сказке «Синяя борода». Рассказы Фроста опубликованы в журнале «Царство фэнтези», сборнике под редакцией Эллен Датлоу «По: 19 новых историй, вдохновленных Эдгаром Алленом По», антологии в честь двухсотлетия со дня рождения По и в антологии «Городские волки-оборотни» под редакцией Даррелла Швейцера. Он один из директоров Литературной мастерской при Суортморском колледже, Суортмор, Пенсильвания. Его сайт www.gregoryfrost.com, а блог: frostokovich.livejournal.com.

Примечание автора

Прежде всего, должен сказать, что понятия не имею, откуда взял эту историю. Все, что я знаю о пука, связано с Джимми Стюартом, тавернами и невидимыми кроликами. Но у меня есть несколько книг о кельтских преданиях, и в одной из них упоминается, что пука (это одно из десяти, не менее, написаний этого слова) обладает даром 1 ноября предвидеть будущее. Из этой книги я узнал, что пука вовсе не гигантский кролик, а кошмарный черный конь с огненными глазами, который увозит своих несчастных всадников в весьма невеселые путешествия. После нескольких дней чтения и размышлений – срок для меня необычно краткий – я вчерне набросал рассказ, который вы только что прочли. Сначала мне показалось, что имя для негодяя я придумал абсолютно уникальное, но теперь выяснилось, что в мире живут и другие Кригусы. Голоса рассказчиков меня здорово повеселили – первый похож на Марка Твена или Гаррисона Кейлора, а второй, добрый доктор, больше напоминает ирландца. Кстати, его фамилию я взял из романа Флэнна О’Брайена. И в его книге тоже так звали пуку. Оказалось, что я знаю об этих мрачных шутниках больше, чем думал. Вот проныры, везде-то они пролезут!

Джеффри Форд

Ганеша

На плоту, плывущем по спокойному Морю Вечности, сидел Ганеша на золотом троне под пологом из восьми кобр. Голова у него была слоновья, глаза смотрели в сторону луны, а огромные уши полоскались на ветерке. Все его четыре человеческих руки были заняты, поэтому щеку он почесал согнутым хоботом – этот зуд был проявлением зла. В одной руке у него был острый осколок его сломанного бивня, которым он писал на пергаменте, зажатом в другой руке. В третьей руке у него был цветок лотоса, а четвертая ладонь была повернута наружу, показывая вытатуированный красным цветом солнечный крест – пожелание здоровья. Широкие шелковые штаны цвета солнца лежали мягкими складками, а мощная грудь и округлый животик ничем не были прикрыты. Ожерельем и поясом ему служили живые змеи. У ног сидела крыса Кронча, грызя украденный сладкий рисовый шарик-модаку.

На западе что-то упало с ночного неба, прочертив яркую дугу. Ганеша проследил за падением, и когда звезда упала в море, шипение затихло, а свет погас, он указал туда хоботом, встал и потянулся.

– Мы отправляемся в путешествие, – сказал он Кронче.

Крыса побежала за ним, и к плоту подплыла открытая ладья с удобными подушками. В мгновение ока они оказались на борту. Ганеша откинул на подушку свою большую голову, прикрылся зонтиком от лунного света и скрестил ноги. Только отчалив, они вспомнили о сладостях – они тут же появились. Поднялся ветер и мягко направил лодочку в море.

И вечности не прошло, как они доплыли до того места, куда упала звезда.

– Приплыли, – сказала Кронча, сидевшая на зонтике. Ганеша встал, и крыса сбежала вниз по его спине.

Лодка подплыла к качающимся на волнах обломкам. Ганеша наклонился и вытащил что-то из воды.

– Ты только посмотри, – сказал он, поднимая в воздух молитву. Она затрепетала у него на ладони, а потом он засунул ее в рот и проглотил.

– А теперь куда? – спросила Кронча, опираясь лапкой на миску со сластями.

– В мое любимое место – Нью-Джерси, – ответил Ганеша, и мантра «Ом», прозвучав в его смехе, породила новые реальности.

Ганеша уверенно вскочил Кронче на спину, и они свернули от туннеля Холланд на южную магистраль. Крыса мчалась на скорости сто двадцать километров в час и горько жаловалась на езду впритык. Когда они попадали в пробку, крыса грациозными дугами прыгала с одного автомобиля на другой, приземляясь тихо и ритмично. Вернувшись на дорогу, Ганеша велел крысе свернуть на шестой южный съезд с магистрали. Кронча повиновалась со вздохом облегчения.

В следующую секунду, когда солнце перевалило за полдень, Кронча уже несла Ганешу по широкому выжженному солнцем полю к роще рядом с озером. Среди деревьев виднелись столы для пикника, и за одним из них сидела, одна во всем парке, темноволосая юная девушка и курила сигарету. На ней были джинсы с обрезанными штанинами, красная майка и кроссовки на босу ногу. Когда она увидела слоноголового бога, она засмеялась и сказала:

– Так и думала, что на этот раз ты придешь. Я воскурила тебе пять палочек благовоний.

– Лакомый кусочек! – припомнил Ганеша, спрыгивая с крысы. От прыжка живот и грудь у него затряслись, как желе. Девушка встала и направилась к нему. Когда она подошла, он поднял свой хобот и положил ей на плечи. Девушка закрыла глаза и ласково похлопала его по хоботу.

– Флоренс, – шепнул он ей своим глубоким, архаичным голосом.

– Я сменила имя, – сказала она, развернулась и направилась обратно к столу.

Ганеша засмеялся.

– Сменила имя? – переспросил он, идя за ней. – Как же мне тебя называть – Мифрадитлиаинак?

Она села на край скамьи, а он, как мог осторожно, опустился на противоположную сторону, отчего скамейка с ее стороны приподнялась на пару дюймов над землей. Доски между ними жалобно заскрипели, когда оба откинулись и оперлись на спинку скамьи.

– Называй меня Хлоей, – сказала девушка.

– Хорошо, – кивнул Ганеша.

– Флоренс – противное имя, – продолжала она. – Чем-то напоминает старуху в корсете и с сеткой для волос на голове.

– Премудрая ты дева, – усмехнулся Ганеша и материализовал на столе перед ними вазу со сластями.

– Хлоя гораздо лучше… Ну, не знаю… Обожаю эти конфеты! – сказала она, взяв один из золотистых рисовых шариков. – Но сколько же в них калорий?

– Каждая конфета – целый мир, – ответил он, хоботом нащупав модаку и поднеся ее к рту.

– Тогда мне только половинку.

– Ей половинку, – хмыкнула Кронча, устроившаяся у их ног.

– Если надкусишь, придется доедать, – предупредил Ганеша.

Ее губы уже приоткрылись, она поднесла сладкий шарик ко рту. Аромат затуманил взгляд Хлои, ей уже виделся прекрасный сад, полный бабочек и бирюзовых птиц, но тут она услышала предупреждение Ганеши.

– Нет, – вздохнула она и положила конфету обратно в вазу.

– Ага! – воскликнул Ганеша и взял ее нетронутую модаку. Он встал так внезапно, что ее край скамьи, резко опустившись, стукнул по земле. Ганеша вышел на поляну среди рощицы, вскинул свою слоновью голову и затрубил. Его человечьи ноги заплясали, а четыре руки завращались. Когда его трубный зов разнесся среди деревьев, по полям и над озером, он подбросил модаку в небо.

Девушка проводила взглядом ее полет: золотая точка на голубом небе вдруг превратилась в огненный шар, летящий сквозь ночь. Солнце сменилось луной настолько стремительно, что у Хлои чуть не закружилась голова. Но она все же увидела, как конфета превратилась в звезду среди миллионов других звезд. Когда Ганеша, чуть светясь в темноте, повернулся к ней, она захлопала в ладоши. Он раскланялся.

Они снова расположились на скамейке, и девушка закурила сигарету. Ганеша изящно обмахнулся ушами, прогоняя дым, и положил хобот на левое плечо. Кронча вспрыгнула между ними на скамью, свернулась в клубочек и заснула.

Хлоя оперлась локтями о колени и, повернув голову, посмотрела на Ганешу.

– Сейчас ночь? – спросила она.

Он кивнул и показал тремя руками на луну и звезды.

– А что случилось с днем?

– Потом вернется, – ответил Ганеша.

– Мне сегодня пришли по почте оценки, – сказала Хлоя и сделала еще одну затяжку.

– Без сомнения, это был триумф, – предположил он.

– Когда отец увидел, он проверил мне пульс. А мама расплакалась. Ну что мне прикажешь делать? Меня их причитания только смешат. Оценки! Какое они имеют значение?

– Хороший вопрос, – сказал Ганеша.

– Может, мне стоит обращать на них больше внимания?

– А сама-то ты как думаешь? Стоит?

– По-моему, нет, – ответила девушка и швырнула тлеющий окурок на землю.

– Значит, эту головоломку ты решила, – подытожил он.

Хлоя нагнулась к спящей Кронче и принялась ее гладить.

– Когда мы с тобой встретились в месяц красных листьев, ты сказала, что влюбилась, – напомнил Ганеша.

Она улыбнулась.

– У слонов хорошая память, – вздохнула она. – Вот это мне в тебе и не нравится.

– У того парня еще была татуировка на ноге, поросенок Порки?

Она с улыбкой кивнула:

– Ты знаешь старину Порки?

Ганеша замахал четырьмя руками и процитировал:

– «Вот и все, ребята!»

– Его звали Саймон, – сказала она. – Какое-то время у нас все было хорошо. Мы ездили на велосипедах по лесу, он помог мне выстроить для тебя алтарь из шлакобетонных блоков с заброшенного завода. Я принесла твой портрет, и мы ходили туда по вечерам пить пиво и жечь ладан. Он был ужасно милый, но все-таки слишком глупый. Все время либо пытался схватить меня за грудь, либо хлопал по плечу. Смеялся он, как клоун. Когда я его бросила, я как-то поехала в лес к алтарю и увидела, что он его осквернил – разорвал в клочки твое изображение и развалил то, что мы построили, – честно говоря, больше всего это сооружение напоминало печь для барбекю. А еще он всем рассказал, что я странная.

– А ты не странная? – спросил Ганеша.

– Наверное, странная, – согласилась она. – Мой любимый писатель Эдгар По, а еще мне нравится гулять одной. Я люблю слушать, как шумит ветер в деревьях рядом со старым зданием завода. Я люблю, когда родители ночью спокойно спят и не беспокоятся обо мне. Их тревогу я спиной чую. Я часто мечтаю – например, представляю себе, что я на войне, или вышла замуж, или снимаю мультики про дикобраза по имени Флоренс… Что я ушла из дому, что стала настоящим поэтом, что занимаюсь сексом, что вдруг сделалась ужасно умной и объясняю людям, что им делать, что купила машину и разъезжаю по всей стране.

– Если хочешь все это осуществить, времени терять не стоит, – заметил Ганеша.

– Ну да, как же, – фыркнула девушка. – Единственное, что я как следует умею делать, так это спать.

– Дело благородное, – улыбнулся он.

– На днях, – начала Хлоя, – я после обеда ушла гулять и дошла до самого завода. Села на большой камень рядом с ним и смотрела, как ветер играет в листьях. И вдруг я увидела, что листья на фоне неба сложились в фигуру русалки – она как будто летела в воздухе.

Ганеша закрыл глаза, стараясь это себе представить.

– Но тут из-за дерева выскочил кролик, и я на секунду отвернулась. А когда снова посмотрела на листья, русалка исчезла. Как я ни щурилась, как ни крутила головой, так ее больше и не увидела.

– Больше никогда… – пробормотала Кронча во сне.

– Я подумала, что, может быть, это знак от тебя.

– Нет, – ответил Ганеша. – Русалка была твоя.

– Я хочу сочинить про это стихи, – продолжала она. – Я чувствую, что у меня есть к этому склонность, но когда сажусь и пытаюсь сосредоточиться – слова не приходят. Начинаю думать о чем-то другом, и все. Я боюсь, что если хоть на день об этом забуду, она совсем исчезнет у меня из памяти.

– Но ведь я устранитель препятствий, – сказал Ганеша, приосанившись. – Разве не так?

И как только он это произнес, все краски в нем словно выцвели, и он засиял чистым белым светом. Из воздуха соткались еще четыре руки, так что теперь у него их стало восемь, и держал он петлю, стрекало, зеленого попугая, ветвь кальпаврикши, священный сосуд, меч и гранат. Восьмую руку он повернул ладонью вверх, словно поднося девушке что-то невидимое.

– Так вот ты какой, Лакшми Ганапати[2], – засмеялась девушка.

Семь вещей вдруг исчезли из рук Ганеши, но он сохранил свой лунно-белый цвет.

– Покажи мне то, о чем ты начинаешь думать вместо русалки, – попросил он.

– Как это?

– Просто вспомни. Закрой глаза.

Хлоя послушалась, но через некоторое время вздохнула:

– Ничего в голову не приходит… Хотя подожди. Вот оно. – Ее глаза зажмурились еще плотнее. Она почувствовала, что образ в ее мыслях выплыл из головы, словно мыльный пузырь. Он, будто поцелуем, коснулся мочки ее левого уха и уплыл, подгоняемый ветерком. Она открыла глаза, чтобы его разглядеть. И точно: он парил в воздухе футах в пяти от нее – прозрачный пузырь с картинкой внутри.

– Кто это? – спросил Ганеша.

– Моя мама.

– Она что-то готовит?

– Мясной рулет.

– Тебе он нравится?

– Да нет – гадость страшная.

– Да уж, не модака, – согласился Ганеша. – Давай посмотрим еще.

Хлоя закрыла глаза и задумалась. Через некоторое время из каждого ее уха вылетело по целой стайке пузырей. И в каждом – крохотная сценка из жизни. Светясь голубым светом, они порхали в легком ветерке. Некоторые взмыли до самых высоких веток, а некоторые, оставляя в воздухе сверкающие дорожки, полетели через рощу к озеру или полю.

– А вон и Саймон, – показала она на последние пузырьки, вылетевшие у нее из правого уха.

– Позови их обратно, – приказал Ганеша.

– Но как?

– Свистни.

Не успела Хлоя свистнуть, как все светящиеся пузыри прервали свой неторопливый полет и медленно вернулись обратно. Она свистнула снова, и они полетели к ней со всех сторон, все быстрее и быстрее. Каждый напевал свою песенку, и их хор наполнил всю рощу. С головокружительной скоростью они столкнулись, и голубая взрывная волна затопила стол для пикника. Вскоре ослепительный голубой свет рассеялся, и перед ними предстал человечек, сплошь состоящий из пузырей. Теперь вместо картинки в центре каждого пузыря был глаз. Это странное создание заплясало перед Хлоей и Ганешей, высовывая длинный, змеистый язык, тоже состоящий из глаз.

Хлоя шарахнулась от стола:

– Кто это?

– Демон. Мы должны его убить, – ответил Ганеша и вскочил со скамьи. Под его ногами дрогнула земля – демон испугался и пустился в бегство. Фигура его замигала, как изображение на экране старого телевизора, превращаясь в чистое электричество.

– Кронча, на охоту! – скомандовал Ганеша. Его белая окраска сменилась красно-синими спиралями.

Крыса протерла глаза, вскочила и спрыгнула на землю.

– За демоном? – деловито спросила она, когда Ганеша вскочил ей на спину.

– Точно, – подтвердил Ганеша, потрясая в воздухе своим отломанным клыком, словно гарпуном.

Кронча ринулась вперед, набирая скорость.

Хлоя удивленно захлопала глазами. Она хотела броситься за ними, но не могла сдвинуться с места.

– Зря она отказалась от модаки, – пропищала крыса.

Ганеша кивнул, и они скрылись из виду.

И лишь когда бог и его скакун почти исчезли из вида, маяча среди деревьев далеким ярким пятнышком, Хлоя преодолела электрический треск в голове и пришла в себя от изумления. Ее привела в себя мысль о том, что демон вполне может вернуться, и тогда ей придется схватиться с ним в одиночку. Прилив адреналина сорвал ее со скамьи. Она бросилась через опушку к деревьям, боясь закричать, – мало ли кто может ее услышать.

Сначала она думала, что нагонит Ганешу, но недооценила быстроту Крончи. Вдруг тропа под ногами исчезла. Из неровной земли торчали узловатые корни. Хлоя спешила вперед, охваченная страхом. «Где же солнце?» – прошептала она. Ночь делалась все холоднее. Она бежала по незнакомому лесу, ожидая нападения демона и радуясь, что светит хотя бы луна.

Наконец деревья расступились, и перед ней оказалась каменистая горная тропа. Она знала, что за сотню миль от ее дома гор и в помине нет. Все лишь только сон во сне, подумала она, вскарабкиваясь отдохнуть на плоский валун. Ноги у нее болели, она только сейчас поняла, насколько устала. Хлоя растянулась на камне и поискала в небе свою звезду, но она затерялась среди подобных ей других светил.

Если я засну здесь, а потом проснусь, то очнусь за столом в парке, на склоне дня, подумала она. Она закрыла глаза и прислушалась к ветру.

Девушка и впрямь заснула, но лишь на минуту, а когда открыла глаза, застонала от разочарования – ее снова окружала ночь. Она оказалась не на камне, а на мягком песке, и поняла, что попала куда-то еще. Вспомнив, что демон может напасть в любую минуту, она быстро вскочила и, сжав кулаки, развернулась, внимательно глядя по сторонам. В нескольких ярдах от нее в лунном свете виднелась отвесная скала с зияющей в ней пещерой. В пещере мерцал огонек.

Он здесь, подумала она, и в тот же миг ощутила в левой руке сломанный клык Ганеши. Она поняла, что, если не схватится с демоном в единоборстве, солнце для нее никогда не взойдет. Ей вспомнилась мать с мясным рулетом – воспоминание грузом легло на плечи и замедлило ее бег к пещере, открывшейся в горе. Каждый шаг давался тяжело, словно она бежала против ветра. И тут на Хлою обрушился целый каскад воспоминаний – Саймон, отец, снисходительный взгляд учительницы английского, смешки ребят, отражение в зеркале спальни… Она отчаянно боролась, отвоевывала каждый сантиметр, несмотря ни на что продвигаясь к свету в пещере. У входа она вдруг остановилась, не в силах двигаться дальше, но занесла клык, рубанула сплеча и пробила мучительную преграду. Раздался взрыв – мириады глаз, из которых состоял ее демон, взорвались, и его власть над ней быстро растворилась в ночи.

В пещере оказался высечен храм с высокими сводами, уходящими в темноту над головой. Вместо демона Хлою встретила сияющая женщина с синей кожей и цветком лотоса в руке. Она парила над землей на высоте человеческого роста, в нефритово-зеленых одеждах и золотом шлеме. Она улыбнулась Хлое с высоты, и девушка почувствовала, как по ее телу разливается чудесное тепло, прогоняя страх и наполняя ее энергией.

– Я Шакти, – сказала синяя женщина.

– Сила? – спросила Хлоя.

Женщина кивнула. Она жестом пригласила девушку сесть за стол, на котором лежал чистый лист бумаги. Хлоя опустилась на каменную скамью и перевернула клык, превратив его из копья в перо. Света от Шакти было достаточно; бивень так и заскользил по странице, рождая слова со скоростью мысли.

Неделя лиц в деревьях

Зеленый лик

в ветвях возник

на фоне синих небес.

Русалка в листве,

а не в пене морей,

я вспомнила вдруг о тебе.

Русалочий хвост

сквозь ветер пророс,

на солнце прикрыты глаза.

Мне машет рукой,

а в зрачках непокой —

что хочет русалка сказать?

Когда-то с тобой

на берег морской

мы на солнце погреться пришли.

Под мерный прибой

волны голубой

я вспомнила эти стихи:

«Все, что зрится, мнится мне,

Все есть только сон во сне»[3].

А ты покачал головой.

Это лето сменилось зимой,

как ни жаль, поняла я с тех пор

что сложнее жизни узор,

чем мне виделось.

В небеса ту русалку унес прибой.

И задумчив мой медленный шаг.

Что мне завтрашний день принесет,

что за новые словеса

я сплету в разговорах с собой?

Вернувшись в погожий день, в рощу у озера, за деревянный стол, Флоренс сложила лист бумаги со стихотворением и спрятала его в задний карман. Потом она закрыла ручку колпачком, влезла на стол и села со скрещенными ногами, глядя на последний отблеск солнца на озере. Она покурила, наблюдая, как мир погружается в сумерки и одна за другой зажигаются звезды. Среди них она с удивлением заметила свою звездочку и протянула к ней руку. Сначала звезда обожгла ей ладонь холодным пламенем, но, когда Флоренс поднесла ее ко рту, превратилась в сладкую модаку.

* * *

– Целая Вселенная, – сказала Кронча, примостившись у подножия трона Ганеши на плоту, плывущем по Морю Вечности. – Мясного рулета ей сегодня точно не захочется.

Ганеша кивнул, и живот его заколыхался от смеха. Эхо его веселья наполнило миллион реальностей и сокрушило миллион препятствий.

Джеффри Форд – автор романов «Физиономия», «Памятные вещи», «По ту сторону», «Портрет миссис Чербьюк», «Девушка в зеркале» и «Год тени». Его рассказы были опубликованы в трех сборниках: «Помощник писателя фэнтези», «Империя мороженого» и «Утонувшая жизнь» и завоевали Всемирную премию фэнтези, премию «Небьюла», премию Эдгара Аллана По. Он живет в Нью-Джерси с женой и двумя сыновьями и преподает литературу и писательское мастерство в муниципальном колледже Бруксдейла.

Примечание автора

Не могу вспомнить, когда именно я узнал о Ганеше, слоноголовом индуистском боге, но было это немало лет назад. Однако я прекрасно помню, что его образ сразу пришелся мне по сердцу. Я почувствовал в нем космическое веселье – представьте себе, слоновья голова на человеческом теле, уютное брюшко, крыса в качестве скакуна и несколько пар дополнительных рук. Познакомившись с Ганешей, я время от времени читал о нем в последующие годы. Сначала я не подозревал, насколько могуществен этот бог. Ганеша – одна из самых важных фигур индуистского пантеона. В историях о его похождениях звучат и бытовые, и мифологические мотивы. Это слоноголовый бог – устранитель препятствий.

Я давно уже хотел написать о Ганеше. Этот персонаж прямо-таки стоял у меня перед глазами. Но было одно огромное препятствие. Я слишком мало о нем знал. Индуизм – необыкновенно древняя и сложная религия, и чем больше ты узнаешь о Ганеше, тем больше меняется его восприятие, потому что все время открываются новые аспекты, о которых ты раньше не знал.

Несколько семестров назад среди моих учеников в писательской мастерской оказался пожилой джентльмен, физик на пенсии, доктор Патель. Это был замечательный человек, необыкновенно интеллигентный и наделенный также скромностью и прекрасным чувством юмора. Как-то раз, после занятий, я спросил его о Ганеше. Господин Патель, родившийся в Индии и воспитанный в традициях индуизма, обладал весьма глубоким знанием в этой области. Он поведал мне много интересного об этом боге.

Я рассказал ему о том, что собираюсь написать о Ганеше, упомянул и о своих колебаниях и беспокойстве, что я недостаточно знаю тему. Он подумал минуту и сказал: «Если ты будешь писать с открытым сердцем, Ганеша примет твой дар». Я подумал еще полтора года, а потом написал этот рассказ.

Если вас интересует Ганеша, о нем легко найти информацию в Интернете. Для этого рассказа я воспользовался информацией из книги «Ганеша: помощник. Начало» Нандиты Кришны и Шакунталы Яганнатан. Это популярная книга с интересными рассказами, полезной информацией и хорошими иллюстрациями.

Джейн Йолен

Жена слона

Жена слона меньше мужа,

легче, слабее.

У нее не было хобота,

только сундук с одеждой.

Нос у нее был маленький,

с двумя ноздрями,

во сне она храпела,

но куда ей разбудить

гиганта, спавшего рядом.

Жена слона

не спала одна

никогда в жизни.

У сестер не бывает отдельных кроватей.

Они спят вместе,

словно в коконе,

словно ложки в коробке

прижавшись:

голова к голове,

сердце к сердцу.

Замуж ее выдали

еще девчонкой.

А теперь ее любимый

великан умер.

Он был такой огромный,

но усох от болезни.

Уши поникли,

облезла кисточка на хвосте,

воспалились глаза,

побледнела серая кожа.

Сгорбилась сильная спина,

и упал он прямо на дорогу.

Жена коснулась

длинного холодного бивня,

ставшего просто слоновой костью.

Прошептала: «Прощай, любимый, я уйду за тобой».

Лучше уж так, чем быть

вдовою слона.

В мире людей вдова

ни жива ни мертва.

Чтобы поднять труп

на погребальный костер,

потело десять человек,

скрипел подъемный кран.

Вдова развела огонь,

легла в пламенную постель,

сложила руки на груди,

закрыла глаза

и ждала рая, как чуда.

Трещали поленья,

ревело пламя,

но надежды вдовы

обратились в пепел.

Она встала – маленькая, седая,

вся в золе.

Чудо это

или аллегория?

Ни морали в моей сказке,

ни шуток.

У кого вера как пламя,

у кого сердце как камень —

я не им чета.

Я лишь сплетница,

врунья, болтунья.

Кто водой,

кто вином

разжигает свой

погребальный костер.

Джейн Йолен недавно подсчитала уже вышедшие и готовящиеся к публикации книги. Их оказалось невероятно много. Триста двадцать. Конечно, если считать все ее стихотворения, то произведений получится еще больше. Ее первой любовью всегда была поэзия.

Ее сайт в Интернете www.janeyolen.com.

Примечание автора

Меня давно завораживала ужасающая индийская традиция сати: вдова взбирается на погребальный костер мужа, чтобы умереть вместе с ним. Я сама недавно овдовела. Когда меня попросили сочинить что-нибудь для этой антологии, я смогла написать об этом ритуале и о моем собственном вдовстве, как бы взглянув на него со стороны.

Эллен Кушнер

Дети Кадма

Говорит дочь:

У дочерей Кадма есть долг перед отцовским домом, есть он и у сыновей. Поэтому счастье ни мне, ни брату не суждено.

Он любит ночь, неприветливое время, когда все люди спят. Он любит медленное движение и блеск звезд, которыми боги усыпали небосклон, любит смотреть, как герои и чудовища держат путь по небу, пока розовоперстая Аврора не прогонит их прочь, освобождая путь колеснице Аполлона. Лишь тогда мой старший брат валится в постель и нежится на перинах полдня, пока солнце не перевалит за небесный зенит. Только тогда он неверными шагами выходит из своих покоев, протирая глаза и моргая, и ищет, чем бы утолить голод. Обычно я нахожу для него еду.

Удивительно, что мы с братом вообще встречаемся. Ведь я люблю холодный серый рассвет, когда трава мокра от росы. Я люблю вставать, когда все еще спят, кроме домашних рабов и псарей, готовящихся к охоте, – любимой моей забаве. Мчаться по лесам при свете пробуждающейся зари, в утренних тенях от деревьев, преследуя прекрасных быстроногих зверей, которых мы любим, даже когда желаем их погубить, чтобы украсить наш стол и набить утробу на пиршестве. Я люблю бежать с гончими, с копьем в руке, в коротком хитоне, чтобы ветер обвевал мои руки и ноги…

Но эти дни для меня прошли. Я Креуза, дочь Антинои, дочери Кадма, фиванского царя. Я уже не ребенок, я достигла тех лет, когда девушек выдают замуж.

Вы наверняка слышали о нашем деде Кадме – это он посеял зубы дракона, из которых выросли воины, построившие наш прекрасный город Фивы. Он сделал это не один. Бог Феб Аполлон открыл Кадму, где он найдет свою судьбу, и сама Афина Паллада стояла с ним рядом, когда он рассыпал драконьи зубы по полям Беотии. Наш дед Кадм любим богами.

И мы должны любить и почитать их в ответ.

Так я и делаю. Я приношу жертвы Зевсу Громовержцу, покровительнице домашнего очага Гере, багряному Марсу, богу войны и отцу моей бабки Гармонии, матерью которой была родившаяся из пены морской Афродита.

Но люблю я лишь Артемиду, девственную богиню охоты. И в этом причина моего отчаяния.

Говорит сын:

Моя сестра Креуза сошла с ума. Я так и сказал моему учителю, кентавру Хирону, и он по своему обыкновению меня отчитал. В наказание он хлещет меня хвостом, что неприятно, но не слишком больно. Я и в десять раз худшую боль стерпел бы, чтобы оставаться его учеником. Кадм с моими родителями думают, что великий кентавр учит меня охоте, но это мы давно уже оставили позади. Хирон и правда превосходный лучник, и я тоже благодаря ему стал неплохим стрелком. Но Хирон еще непревзойденный целитель и знает движения звезд.

Звезды рассказывают о многом. Некоторые звезды – это наши родичи, которых забрали в небо от страданий человеческой жизни. Звезды складываются в созвездия, и их порядок, несомненно, важен. Здесь, на Земле, – боль, кровь и раздор. Но звезды движутся упорядоченно, верша во времени и пространстве колоссальный танец, и никто еще не видел, чтобы они остановились.

Мне кажется, если я буду следить за ними достаточно упорно, то сумею понять их движения.

Но пока, увы, меня слишком часто выгоняют из постели в холодное, сырое утро, бегать с улюлюканьем за вонючими псами, которые своим лаем поднимут и мертвого. Псы – добрые твари, но на охоте они превращаются в чудовищ. И вот я гоняюсь за несчастными, ничего мне плохого не сделавшими дикими зверями, чтобы глубоко вонзить им в бока копье или стрелы – если собаки не доберутся до них раньше, – проткнуть их красивую гладкую шкуру и навсегда погубить их, а потом следить, как бедняги истекают кровью и бьются в судорогах, тщетно пытаясь спастись.

Когда я покину эту землю, я не прочь стать звездой или даже целым созвездием. Люди будут смотреть на меня и рассказывать о моей жизни, и я вольюсь в этот великий узор, в грандиозный танец.

Хирон сказал, что я не должен смеяться над мечтами моей сестры. Он говорит, что наши мечты – это наша правда, даже если мы не можем их воплотить в жизнь, и что я должен сделать все, чтобы помочь сестре пережить ту судьбу, которую боги ей предназначат. Я попробую.

Говорит дочь:

Я не могу этого вынести. Я не могу даже думать о том, что, если я девочка, и уже почти взрослая девушка, моя судьба – стать женой любого мужчины. Я хочу идти за моей богиней. Хочу вечно бежать за ней на охоте днем и спать рядом с ней и ее нимфами ночью.

И вместо этого – терпеть прикосновение мужских рук? Губы мужчины на моих губах, тело мужчины на моем теле?

Грубую кожу и шерсть я могу терпеть только на своих охотничьих трофеях. Я лучше сама превращусь во льва, кабана, зайца или оленя, только бы не покоряться мужчине.

Такое случается. Рассказывают, как люди превращались в зверей, деревья или цветы и даже звезды, чтобы избежать худшей участи. Боги бывают жестоки, но они всегда помогали нашей семье.

Так кому же мне молиться?

Фебу Аполлону, который возжелал и преследовал прекрасную нимфу Дафну, а та бежала от него, как бежала бы я, даже от бога – зовя на помощь? Лишь только его руки коснулись ее, Дафна превратилась в лавровое дерево. Ее ноги стали корнями, кожа – корой, волосы – листьями, и бог остался ни с чем… Я не хочу быть деревом. Я хочу бегать на воле.

А может, грозному Зевсу, который влюбился в прекрасную смертную Ио? Но когда его разгневанная жена Гера обратила красавицу Ио в корову, он не смог помочь любимой, и она, преследуемая оводами, не могла даже пожаловаться на свои муки.

Значит, от богов помощи не жди. Но какая богиня услышит мои молитвы? Гера, богиня жен и семей, хочет подчинить меня себе. Мудрая Афина посмеется надо мной. А Афродита… ее страстная любовь не для меня. Спасти меня может только Артемида – охотница.

Я всю жизнь ей молилась. Но даже если она услышала меня, я ей безразлична.

Оттого ли это, что я недостаточно благочестива? А может, дело в том, что я люблю богиню Артемиду слишком сильно? В ее храме стоит мраморная статуя с высокой округлой грудью и стройными белыми бедрами. Однажды, когда там никого не было, я протянула руку и потрогала их, проведя пальцами по их белизне, холодной, как камень, но гладкой, как безупречная кожа. Меня наверняка никто не видел. Я мечтаю снова прикоснуться к ним. Но я боюсь: одна эта мысль разжигает во мне голод, который нельзя утолить пищей; тоску, похожую на сладкую боль. И стоит мне вспомнить, как я коснулась ее, это чувство охватывает меня вновь. Не думаю, что для него есть название. Оно наполняет меня до краев, и я бессильна перед ним. Поразмыслив, я посмела назвать его любовью. Возможно, именно поэтому Зевс не мог отступиться от Ио, хоть это и грозило ей гибелью. И именно поэтому Аполлон бежал за плачущей Дафной.

Может быть, богине такая любовь и не требуется. Но все равно я отдала ее ей.

Говорит сын:

Моя сестра совсем поблекла. Сердце разрывается смотреть на нее. Она плачет, прядет и жжет травы на алтаре Артемиды. Вчера она попросила меня принести ей из леса рога могучего прекраснейшего оленя.

Я готов выполнить любую просьбу бедной Креузы. Я возьму с собой острую пилу и отпилю рога у первого же оленя, которого мы убьем. Сейчас не сезон для оленей с большими рогами. Старые олени хитры и не попадаются нам, а молодняк еще не подрос. Но я найду сестре оленя, чего бы мне это ни стоило, если это ее развеселит.

Говорит дочь:

К нам едут женихи. Четверо с севера, трое с юга и двое с востока. Они ожидают от дома Кадма гостеприимства. Я должна встретить их, когда они приедут.

А может быть, мне убежать?

Что мне делать, о, что же мне делать? Выбрать того из них, кто будет внушать меньше отвращения, и покориться?

Или покинуть наш спокойный город и отчий дом, уйти и жить отшельницей в лесной глуши? Жить одной в пещере у источника, посвятив жизнь и девственность той, что охотится днем и светит нам ночью? Мои волосы собьются в колтуны, одеждой мне будут служить шкуры убитых мной зверей. Я буду пить только воду, а есть свою добычу. Под силу ли мне такое?

Говорит сын:

Я застал Креузу с ножом в руке, она уже поднесла лезвие к своей шее.

– Остановись! – Я схватил ее руку с занесенным ножом и почувствовал, какая она маленькая по сравнению с моей. – Сестра, умоляю тебя! Как бы ни была тяжела наша жизнь, она лучше, чем блуждания в беззвездных потемках.

– Здоровый стал, как бык, а все бы тебе на звезды глядеть, – усмехнулась она. – Я просто собиралась обрезать волосы.

Она была в коротком хитоне, а рядом на сундуке лежал плащ, хотя погода стояла жаркая.

И тогда я понял:

– Ты уходишь?

– Да, – прошептала она. – Такова моя судьба.

– Стать безымянной, бездомной странницей? О нет, Креуза!

– А что я еще могу сделать? Дед не позволит мне посвятить себя Артемиде и на всю жизнь сохранить девственность. Пока я живу в его доме, я должна подчиняться его воле. – Она похлопала меня по руке. – Вот я и ухожу. Я буду искать богиню всю свою жизнь, и, может быть, она сжалится надо мной и позволит мне ее найти.

– А если нет? Креуза, что тогда?

Глаза ее наполнились слезами.

– Не знаю. Я не знаю, что мне еще делать.

Я взял ее руки в свои. Они были такие холодные! Я посмотрел ей прямо в глаза, блестящие от непролитых слез.

– Не уходи. Подожди хоть немного. Когда ты уйдешь, ты уже не сможешь вернуться назад. Еще есть время.

– Время для чего?

– Я что-нибудь придумаю, – пообещал я ей. – Я в звездах прочту, что делать. В их узоре, в их танце.

Креуза покачала головой. Она не верила, что в ночном небе есть ответы. Но она отложила нож, снова заколола волосы и свернула плащ.

Говорит дочь:

Как я была глупа! Я ведь с самого начала могла предположить, к чему приведет мой побег.

Когда я сидела и пряла под большим деревом во дворе, вошел старый друг деда, седой и скрюченный, как посох, которым он нащупывал дорогу.

Пророк Тиресий.

Я бросилась к его ногам, схватилась за подол, с мольбой глядя на него. Я не поднялась с колен, и старый пророк сам склонился на мой шепот:

– Пророк, боги ослепили тебя за то, что ты увидел, – умоляю, открой мне тайну твоего превращения!

– Вставай, – сказал он, – посиди со мной. Неужели дочь дома Кадма хочет стать пророком? Или ослепнуть и постареть? Последнего достичь легко, достаточно долгих лет и терпения.

– Но у меня нет времени!

– И терпения, судя по всему тоже.

Я взяла свое веретено и протянула ему.

– Помнишь это? – спросила я. – Помнишь то время, когда ты носил женское тело, как свое собственное?

Я никогда не верила в эти россказни. Тиресий такой сухой, некрасивый, корявый, бородатый – мужчина до самых кончиков ногтей. Но когда он взял у меня веретено, то продолжил прясть, скручивая и натягивая нить с уверенностью, которой не знают мужские руки.

– Это правда! – ахнула я. – Ты был женщиной, и твоя мужественность вернулась к тебе только через семь лет.

– Но ты ведь не о моей мужественности хочешь поговорить, маленькая царевна.

– Как раз о ней!

Пророк отодвинулся от меня на скамье, и я засмеялась:

– Да нет, не об этом. Совсем не об этом!

Тиресий пожал плечами и засмеялся сам.

– Тогда о чем же?

– Я хочу уйти из отцовского дома.

– И уйдешь, когда тебя выдадут замуж.

– Я не хочу замуж. Я хочу уйти за богиней.

– Ты спросила разрешения у родных?

– Они только смеются надо мной. Они говорят, что девушка сама не знает, чего хочет! – горячо проговорила я. Старик кивнул. – А когда я клянусь, что знаю, они отвечают, что царевна должна выйти замуж, чтобы продолжить свой благородный род.

– Ты думаешь, они ошибаются?

Я повесила голову, стыдясь того, о чем собиралась спросить.

– Возможно ли, пророк, что человек рождается не в том теле?

Напрягшись всем телом, я ждала, что он отодвинется. Но он только вертел веретено в руках. Прясть он перестал:

– Продолжай.

Я склонилась к нему и прошептала в седые волосы, закрывающие уши:

– Я не хочу того, чего хотят женщины. Мне не нужен муж, дети и дом. Я хочу… хочу того, чего хотят мужчины! – Вот я и сказала это. Мое сердце стучало, щеки горели. Но я чувствовала странную радость, как будто камень упал с моей души. Слова так и посыпались из меня: – Я хочу быть свободной, охотиться, убивать, наслаждаться моей ловкостью и силой! Если я не могу добиться этого как женщина, пусть обрету это как мужчина! – Едва сознавая, что делаю, я схватила старика за плечи. – Открой мне свою тайну! Скажи, что ты сделал, когда обратился в женщину, и как мне стать мужчиной?

Тиресий не двинулся, но его слепые глаза уставились в мои.

– А если скажу? К чему ты стремишься, дитя Кадма? Каково твое истинное желание?

– Артемида, – прошептала я, выдыхая любимое имя ему в лицо, как молитву. – Я буду искать Артемиду-охотницу.

Не знаю, где он нашел силы оттолкнуть меня. Как будто кто-то другой мощной рукой сбросил меня на землю. Воздев посох, Тиресий завыл, как волк, возвышаясь надо мной:

– Горе! Горе дому Кадма! Кровь и ужас, ужас и кровь! Бежит прекрасный олень!

– Замолчи. – Я приподнялась и дернула его за полу, но он даже не заметил, словно меня и вовсе не было.

– О страшное превращение! – Старик снова вскинул руки, словно пытаясь заслонить незрячие глаза от видения. – Охотник обратился в дичь, ужас выпущен на волю! Горе опустевшему дому! Горе его семенам, им не суждено прорасти!

Пророчество было ужасно и так – но что, если люди услышат, и выбегут на крики?

– Я это все не всерьез, – пролепетала я. – Умоляю, замолчи, я не хотела…

Пророк медленно опустил посох и оперся на него всем своим весом. Ноги его дрожали.

– Ох, царевна, что я увидел! – Он тяжело опустился передо мной на колени. – Умоляю тебя, ради твоего деда и ради меня, не преследуй богиню. Что за ужасное превращение… Смерть и безумие. Ужас, ужас…

Старик плакал у моих ног. Я тоже упала на колени и обещала, что никогда не буду пытаться стать кем-то другим.

Но что он увидел?

Говорит сын:

Сестра встала среди ночи, чтобы рассказать мне о кровавом пророчестве. Она нашла меня на крыше, где я следил за ходом Сатурна, которому впервые в моей жизни предстояло встретиться с Альфой Змееносца.

Ее лицо было цвета луны и серебра, словно лунный свет выпил из нее всю кровь. Она не плакала, но я все равно обнял ее озябшие от ночного холода плечи.

– Я не смею уйти, – проговорила она. – Не смею покинуть дом. – Сестра устремила взгляд через спящие поля на далекий лес. – Ах, если бы я могла найти богиню, взглянуть на нее хоть раз перед смертью…

– Креуза!

– Я так чувствую. Я не могу объяснить.

– И не надо, – сказал я. – Я просто не хочу, чтобы ты умерла.

Она улыбнулась и погладила меня по щеке:

– Ах ты, мой бык-звездочет.

И тогда я понял, как могу ей помочь. Дурак я был, что не подумал об этом раньше. Хирон был прав – боги решают нашу участь, но в наших силах взглянуть им прямо в глаза, взять то, что полагается нам по праву, и применить это наилучшим образом.

Если волею судеб я охотник, значит, буду охотиться. Но в погоню за добычей я пущусь ради сестры. Богиня любит тех, кто охотится целеустремленно и с душой.

Креуза зевнула. Ночью от нее толку мало.

– Пора мне на покой, – печально проговорила она. – Скоро прибудут женихи, у меня будет полно забот по дому.

– Мне тоже пора спать, – сказал я, притворившись, что зеваю. – Охота начнется рано утром, мне надо добыть мяса на всех твоих женихов.

– Надеюсь, кролик им по вкусу, – усмехнулась Креуза. – В это время года все равно другой дичи не найдешь.

– Свою добычу, какова бы она ни была, я посвящу тебе и твоему будущему счастью.

Так я ей сказал. Но на кого я в самом деле буду охотиться, я сохраню в секрете, пока не принесу печальной сестре моей весть, которая окрасит ее бледные щеки румянцем радости.

Говорит дочь:

Актеон ушел на охоту. Его нет уже пять дней и четыре ночи. Все это время небо было безоблачно. Может быть, он заблудился, глазея на звезды?

Его товарищи сказали, что потеряли его на второй день охоты. Они бежали с сетями и копьями, алыми от крови убитых диких зверей. Был солнечный, жаркий полдень, и даже в густом подлеске тени укоротились. В тот день они закончили охоту, разбили лагерь в жидкой тени, пили из ручьев и чистили сети. На следующее утро они собирались снова пуститься в путь.

Охотники говорят, что мой брат в одиночестве направился вдоль журчащей горной реки, уходящей в густой тенистый лес. Он исчез среди сосен и кипарисов и больше так и не появился.

Шли часы, но Актеон все не возвращался. Они подумали, что он уснул где-то в тени и поэтому не встревожились. А позднее случилось чудо – из соснового леса выбежал огромный олень, стряхивая с рогов сверкающие капли воды. Собаки радостно сорвались с мест, как будто весь день ждали этого оленя, словно узнали его запах. Забыв об усталости, все бросились за ним.

Олень бежал, не разбирая дороги, в ужасе ломясь через подлесок. Но псы беспощадно преследовали его, не останавливаясь и не сбиваясь со следа. Когда олень наконец повернулся к собакам, вместо того чтобы отбиваться от них рогами, он вытянул шею и закричал, будто призывая их остановиться! Псы смущенно отступили, но охотники уже окружили оленя, науськивая их.

– Где Актеон? – кричали они. – Он должен это видеть. Актеон! Актеон! – разнеслось по лесу имя моего брата.

Тогда олень повернул голову и снова издал вопль, почти человеческий. Он обвел всех измученным взглядом, ища, куда бежать, – но кольцо охотников сузилось еще больше.

Когда собаки обступили оленя, он упал на колени, словно прося пощады. Но псы уже взялись за него, и терзали, пока он не перестал стонать. Охотники отчаянно звали моего брата, но он так и не вернулся, не захотел даже взглянуть на добычу.

Правда, я знаю, что на самом деле он не любил охоту, а лишь притворялся, чтобы не навлечь позор на наш дом.

Его товарищи пытались пустить собак по его следу. Но они добегали только до сосняка и кипарисовой рощи, а потом пугались и теряли след. Глупые, они все время возвращались в тому месту, где убили оленя.

Хирон поискал среди звезд. Моего брата там нет.

И снова говорит дочь:

Артемида наконец пришла ко мне.

Она явилась во всем сиянии своей красоты, омываемая лунным светом, таким ясным, что казалось, он стекает по ней, как вода – или это вода была яркая, как лунный свет? Сквозь этот свет я видела ее тело, сильное и гибкое, как лук.

– Иди за мной, – позвала она, – если хочешь.

Я вскочила с постели и побежала за ней по лунной тропе, которая вела от окна моей спальни на лужайку за домом деда. Там, где ступали ее ноги, расцветали ночные цветы, а мелкие зверюшки – мыши, сони и даже кролики – с обожанием глядели на нее из травы, ведь у нее сейчас не было лука, только лунный полумесяц на челе.

На опушке богиня остановилась:

– Здесь нет света, кроме меня. Ты пойдешь за мной?

Я кивнула.

В лесу было темно, но она была луной, и я бесстрашно шла вперед при свете ее тела, скользящего между деревьев. Я услышала журчание бегущей воды. Из скалы бил источник, впадая в небольшой чистый пруд, по берегам которого росли среди камней папоротники.

Артемида стояла на берегу пруда. Теперь вода так ярко отражала ее свет, что моим глазам было больно. Одну ногу она опустила в воду, другой опиралась о камень. Она повернулась ко мне спиной, улыбаясь через плечо, и один за другим скинула сандалии. Изгиб ее напряженной, как лук, спины, волосы, заколотые над затылком…

– Смотри вволю, девственная дочь дома Кадма. Для таких, как ты, у меня нет запретов.

Я почувствовала, что голодная тоска, так давно зреющая во мне, возросла стократно. Чем больше я смотрела на нее, тем больше она росла – я уже едва держалась на дрожащих ногах. Между нами серебрилась вода.

Богиня протянула мне руку:

– Войдешь ли ты в воду, чтобы приблизится ко мне?

Ради нее я была готова и через огонь пройти. Я ступила на край пруда.

– Но помни, – молвила богиня, – смертные, увидевшие богиню в ее наготе, должны за это заплатить. Ты запомнишь это?

Я кивнула. Она опустила в воду белую руку. Лунные капли взлетели в воздух и попали прямо мне в лицо.

Я вздрогнула всем телом и почувствовала, что кожа задрожала на моих костях, словно желая от них отделиться. Я стала странно легкой и чуть не упала, потеряв равновесие. Я качнулась вперед, но удержалась за камень.

И тут я увидела свое отражение в воде.

Я закричала и услышала, как олений вопль разрывает темноту ночи, потом в зеркале воды увидела, как черный рот оленихи открылся, чтобы снова издать крик.

Богиня вспрыгнула мне на спину. Ее бедра, сжавшие мои бока, горели, как огонь, от ее тяжести на спине меня охватило ужасное ликование. Я неслась по ночным лесам, охваченная ужасом, которого доселе не знала, и сжигаемая радостью, которую, возможно, не испытаю больше никогда.

Прошли то ли часы, то ли годы. Я не помню, где я побывала. Помню только, как она снова подвела меня к пруду и подтолкнула, чтобы я погрузилась – задыхаясь, с мокрой от пота шкурой, – в его ледяную серебряную воду, а потом вынырнула, ловя ртом воздух, дрожа и давясь, на поверхность воды, опять в своем человеческом обличье.

– Ты дрожишь, дочь Кадма.

Я попыталась скрыть свою наготу руками и волосами. Мне было нестерпимо стыдно. Стыдно того, чем я была – и чем я теперь стала.

Богиня взяла мое лицо в ладони и поцеловала меня. Я почувствовала, как оленья сила бежит по жилам, оленья дикая радость бьется во всем теле. Но мои руки оставались моими руками, а мой голос, когда я застонала от удовольствия – моим голосом. То ли несколько ударов сердца пролетело, то ли годы прошли. Мое страдание перешло в сладкую боль, а затем только в наслаждение. Так я наконец узнала, каково это – утолить мой странный голод.

Богиня обхватила мою голову ладонями.

– В жаркий полдень, когда я отдыхала с моими девами и купалась в прохладной воде, твой брат пришел сюда. – Ее губы двигались, касаясь моих. – Он увидел то, что мужчинам видеть запрещено. И заплатил за это. Ты помнишь о цене, о дитя Кадма? Ты поняла, что я сказала?

Я поняла. Горе дому Кадма, ужасно превращение… Я почувствовала горечь своих слез на наших губах.

– Ты поняла, что его псы пытались спасти его, а друзья только смотрели и науськивали их?

Горе дому Кадма, ужас и кровь! Мой стон сотряс наши тела.

– Но прежде чем дар речи оставил его, он выкрикнул твое имя. И прежде чем его руки превратились в копыта, он воздел их, умоляя меня пощадить его. И поэтому я пришла к тебе рассказать о судьбе твоего брата.

Ее руки обвили меня, удерживая то, что еще осталось от меня, и готово было распасться на части.

– Ты должна была бы прийти ко мне сама, – сказала богиня. – Не стоило посылать мужчину делать за тебя твою работу.

Я услышала пискливый плач, похожий на крик потерявшейся чайки, прилетевшей с моря.

– Ты все еще хочешь стать моей прислужницей? И служить мне до конца своих дней?

Она дала мне все, что, как мне казалось, я желала, и взяла у меня самое дорогое. Боги любят наш дом, и мы должны любить их в ответ.

– Отвечай, – поторопила она, – дара речи я тебя не лишила.

– Да, хочу, – хрипло выговорила я.

– А второй вопрос?

– Я всегда буду твоей прислужницей.

– Ты уйдешь за мной в лес? Со мной ты забудешь все человеческие печали, а именем твоим станет шепот листьев.

Меня снова охватила тоска по ней.

– А имя брата?

– И его имя будет в этом звуке.

– Я должна зайти домой. Его ждут. Я должна рассказать о судьбе моего брата, чтобы все могли оплакать его, и узнали, как дорого платит тот, кто видит твое ужасное великолепие.

– Иди же, дитя Кадма. Я принимаю твою службу. Служи мне.

Ее поцелуй обжег мне лоб, как серебряные рога луны.

Когда я вернулась в дом Кадма, я не чувствовала, что изменилась. Но женихов тихо отослали прочь, богато их одарив. Богиня сделала меня своей жрицей, как и обещала. Я пою гимны в ее честь и поддерживаю огонь у алтаря моего брата. Я охочусь, как могу – на мух, жужжащих в жаркий день у щек спящих детей; на солнце, выжигающее цвет из шерстяных тканей; на мышей, крадущих зерно. Я говорю от лица богини, и никто не смеет сказать мне и слова.

Похоже, Эллен Кушнер существует в двух экземплярах: радиоведущая известной американской передачи «Пи-ар-ай Саунд энд Спирит», в которой рассказывается о музыке и мифах, традициях и верованиях, составляющих человеческий опыт во всем мире и во все времена, и писательница, создавшая, среди прочих произведений, романы «Острие меча» и «Привилегия меча» в стиле «маньеристского панка» и мифический роман «Томас-Рифмач». Некоторые очень удивляются, когда узнают, что обе они живут в одном теле. К тому же Эллен организует шоу и лекции, преподает писательское искусство и обожает путешествовать на поездах. Эллен Кушнер выросла в Кливленде, Огайо, а теперь живет в Нью-Йорке.

Обо всем этом подробно рассказано на ее Интернет-сайте www.ellenkshner.com.

Примечание автора

Все мы любим греческие мифы о богах и героях. Но боги бывают жестоки, и самые великие легенды полны несправедливости.

Когда мне было шесть лет и я только что научилась читать, мой отец на год отвез всю нашу семью во Францию. У нас было очень мало книг на английском языке, а читать мне ужасно хотелось. Наверное, мои родители тоже тосковали по книгам на английском – отец пошел в Американскую библиотеку и купил несколько распродававшихся там старых книг. Я взяла небесно-голубой том в твердом тканевом переплете, с порванным корешком (вышедший в Лондоне еще до моего рождения) и с головой погрузилась в чтение. Это был пересказ греческих мифов, в основном по мотивам поэмы «Метаморфозы» римского поэта Овидия. Теперь, глядя на титульную страницу, я вижу, что книжка называлась «Боги и люди», а автором был Рекс Уорнер, но для меня она была Голубой греческой книжкой, перечитанной множество раз. Больше всего мне понравились трагедии.

Для «Невесты зверя» я обратилась к одной из моих любимых историй – ужасной легенде об Актеоне. В классической литературе есть несколько версий истории Актеона, и в каждой свое объяснение его жестокой кары. Некоторые считали, что он был наказан за то, что нарочно подглядывал за богиней Артемидой, стремясь увидеть ее наготу. А по мнению Овидия, несчастный юноша просто оказался не в то время не в том месте.

Однако во всех версиях подчеркивается, что молодой Актеон был страстным охотником, и ни в одной не упоминается его сестра.

Жаннин Холл Гейли

Белая косуля: три стихотворения

Белая косуля оплакивает свое детство

Взаперти

в крепком каменном доме без окон,

без стекол, в которые попал бы свет,

пробились бы лучи солнца,

я все бледнела с каждым годом – я бледная, как луна,

бледная, как голубка, и кожа моя нежна.

До пятнадцати лет, пока не просватают,

предстоит мне скрываться от света:

от деревьев, птиц и людей, чьи голоса

доносятся через стены,

от конского ржанья, от дневных песен,

хоть я и гуляю по ночам,

когда пищат, мелькая над головой,

летучие мыши.

Ни с кем не заговаривать,

никому не открывать дверей.

Со мной только книги и картины,

драгоценности и зеркала.

Тихая жизнь, невеселая, одинокая и медленная.

Я не знаю – смерть, печаль или клевета

заперли меня в мире темноты,

в мире зажженных свеч…

Неверный блеск огня —

единственный намек на то,

что мне готовит солнце.

Когда жених поклялся, что полюбил меня,

как только увидел мой портрет —

влюбился в портрет, глупый мальчик, —

и не послушал мольбы моей матери,

а распахнул мою дверь, ранив меня светом,

я вырвалась и убежала в лес,

обратившись белой косулей.

Свет обрек меня на молчание,

мое новое тело мелькало, как лунные блики,

в незнакомом лесу.

Но юный охотник все гнался за мной:

даже в новом обличье я не спаслась от его любви.

У ручья он ранил меня стрелой —

я истекаю кровью, голова тяжелеет,

близится смерть.

Ах, если бы я могла

вернуться в свою комнату,

где темнота обнимала меня и хранила мою жизнь.

Жестокий свет все ярче,

ярость солнечных лучей жжет нежную кожу…

Запрети ему, мама, касаться меня,

ведь, когда солнце сядет, я снова превращусь в девушку.

Пусть не плачет он обо мне,

ведь он сам, своим себялюбивым желанием

обрек меня на эту участь.

Любовная песнь белой косули

Не трогай меня,

не входи!

Если откроешь мою дверь,

я обернусь белой косулей,

понесусь в леса, быстрее ручья,

и ты меня не догонишь.

О жених, я не в силах смотреть на тебя,

как на солнце

в человеческом обличье.

Солнце жжет меня,

с детства обреченную жить в темноте.

Тьма – моя подруга, и крик ночных птиц —

мой единственный спутник.

Но теперь, в этом теле,

я не могу ни говорить, ни петь.

Еще одна тюрьма, сначала замок без окон,

теперь это тело – четыре ноги.

А ты так стремишься заполучить меня —

мой портрет на твоей стене, —

подумай как следует, как меня поймать, —

застрелить, загнать,

ворваться ко мне,

ранить меня

блестящим и острым жестоким лезвием?

Лучи солнца на коже, стрелы в оленьей шкуре,

ты всегда угроза, и твои мужские желания

бездумны и требовательны,

и сам ты в их власти.

Ты не знаешь меня настоящую —

только бледную девушку на стене,

она не говорит и не мечтает,

она никуда не убежит,

никогда не станет чем-то больше, чем твоя мечта о ней.

Так приди же в леса, больной любовью ко мне,

найди меня там, и рань, и искалечь,

задуши, если хочешь,

все равно не достанусь тебе —

охотничьим трофеем к тебе на стену.

Косуля приняла решение

Если солнца ей не видать, пусть будет хотя бы свобода. Она вырвалась из цепких рук и, не разбирая дороги, ринулась вперед, сквозь хлещущие ветви. Она никогда не спала по ночам. Крестьяне зовут ее призраком и проклинают за то, что она портит им охоту. Она живет, как кролики и цапли, питается полевыми цветами, зелеными папоротниками и белыми лилиями. Одна, всегда одна, скрывается она от преследований тщеславных принцев. Но вот настал день, когда она легла у воды и при свете луны снова стала самой собой. Она отерла кровь с лодыжки, вернулась в пустую кровать, со спутанными волосами и исцарапанной терновником кожей – уже не та принцесса, которой она была раньше. Когда встанет солнце, она снова превратится в зверя, вскочит, и дикое сердце забьется под тонкой шкуркой. С каждым днем ей все проще бегать на четырех ногах, слушать вечную песню утра, все привычнее свет солнца на шее. Лес лучше дворца, думает она – и бежит еще быстрее, обгоняя старые страхи и руки, пытающиеся удержать. Быстрые ноги ее мелькают на бегу. В последний раз человеческими, голубыми, печальными глазами оглядывается она сквозь ветви.

Жаннин Холл Гейли – автор книги «Как стать злодейкой». Ее работы представлены в изданиях Национального пресс-релиза «Альманах писателя», «Поэтический ежедневник» и в «Фэнтези и ужасы: лучшие рассказы года». В 2007 г. она была награждена грантом Художественного треста ГЭП штата Вашингтон и поэтической премией Дороти Сарджент Розенберг. В настоящее время она работает над двумя книгами, одна посвящена японским народным сказкам о превращениях в зверей, а другая – жизни спящих принцесс. Ее Интернет-сайт: www.webbish6.com.

Примечание автора

Меня всегда увлекали истории о метаморфозах женщин – не только Дафна из греческих мифов и Филомела Овидия, но и оборотни и подменыши из народных сказок, фантастики и комиксов. Мне казалось, что в этих историях описывается связь женщин, обладающих волшебными способностями, с неземными силами, а еще отражается опасение и даже страх мужчин перед «инакостью» женщин. Ведь многие волшебные жизненные превращения – как у женщины-дракона Мелюзины – связаны с деторождением и различными женскими ритуалами.

«Белая косуля» – французская сказка, конец которой ужасен для бедной принцессы, – сначала какой-то принц влюбился в ее портрет, затем навлек на нее проклятие, открыв дверь в ее башню (не послушав предупреждений). Когда девушка впервые увидела лучи солнца, она превратилась в волшебную белую косулю, и принц ранил ее стрелой, но она все равно вышла за него замуж! В моей истории принцесса испытывает неоднозначные чувства к жениху и своей несчастной участи. Сначала, запертая в башне, она не видит света солнца, затем превращается в зверя.

Всегда приятно, переписывая сказки, давать несчастным принцессам чуть больше свободы и власти над их судьбой.

Терра Л. Герхарт-Серна

Койот и Валороза

Много лет назад, среди выжженных холмов, в жарких ветрах Юго-Запада жила девочка по имени Валороза, а еще – хоть она пока и не знала об этом – в тех же краях жил один проказливый бог индейских племен. Звали его Койотом, потому что койотом он и был. Но не просто койотом, малышка моя, mijita, а самым большим, умным и красивым койотом всех плоскогорий. Койот мог обхитрить любого, даже самого себя! Валорозе недавно исполнилась пятнадцать, и она знала, что стала взрослой девушкой, потому что так сказал священник на ее дне рождения. Мать назвала ее «Валороза», чтобы ее дочь знала, что обладает valor – и смелостью, и ценностью. Отец девочки, человек неплохой, с крупным носом и громовым голосом, звал Валорозу Розой – своей розочкой, ведь была эта милая девушка настоящей испанской красавицей, с румянцем ярким, как цвет розы, и прекрасными черными волосами. Мать ее считала, что отец Валорозы понимал ее имя неправильно. Но что тут поделаешь, если в свое время вышла замуж по воле отца? Можешь дать дочери хорошее имя и надеяться, что когда-нибудь, un dia, она станет его достойна. Матери всегда этого ожидают, всегда хотят лучшего для своих дочерей.

Валороза была гордой и бесстрашной девочкой. Она знала, что ей на роду написано совершить великие дела или хотя бы найти хорошего мужа. Ведь ее отец был команданте всего округа – человек весьма почтенный. Мама объясняла Валорозе, что она достойна уважения и сама по себе, даже если бы ее отец был бедняком с одним лишь ослом за душой, но Валороза думала, что это звучит глупо. Ведь деревенского голодранца Хосе Бафьяко, у которого ничего не было, кроме осла, почему-то никто уважаемым человеком не считал.

Ну так вот. Как-то раз отец Валорозы услышал, что индейские племена на окраине округа готовят бунт. Команданте должен был охранять порядок во имя его величества короля Испании и потому сразу же собрался в путь, в гнездо мятежников – индейскую деревушку. Перед отъездом он спросил Валорозу: «Розочка моя, что тебе привезти в подарок из дикарского племени? Хочешь, папа привезет тебе украшения – ожерелье из яркой бирюзы и блестящего серебра?» Но Валороза лишь покачала головой и попросила отца привезти ей букет цветов песчаной вербены. Она любила эти мелкие, неприхотливые розовые цветы, распускающиеся в жарких песчаных пустынях. Отец ответил ей обескураженным взглядом. «Но у тебя ведь есть розы, дочка! – воскликнул он. – Прекрасные розы, равных которым нет во всем округе, прямо у нас во дворе. Они и посажены-то для тебя!» Но Валороза повторила, что ей не нужно ничего, кроме цветов песчаной вербены, и отец обещал исполнить ее просьбу.

Когда отец Валорозы добрался до мятежной индейской деревни, он и его люди валились с ног от усталости. Казалось, индейцы утихомирились и сожалели о содеянном и попросили команданте пойти в холмы с вождем и знахарем племени – для переговоров; они обещали больше не творить никаких бесчинств. Команданте согласился и ушел с вождем и целителем в выжженные солнцем холмы рядом с деревней. Конечно, индейцы были не так глупы, как думал команданте. Они договорились с проказником-Койотом, что выведут испанского генерала из деревни, а Койот напугает его как следует, чтобы он впредь остерегался притеснять индейцев.

Вскоре отец Валорозы с двумя индейцами поднялись на вершину большого холма. Индейцы развели костер из сухого кустарника и пригласили генерала присесть и подождать, пока они подстрелят кролика на ужин. Команданте сел на землю, чуть не раздавив растущий под его ногами цветок песчаной вербены. «Que grosera… что за вульгарный цветок», – пробормотал он про себя и наморщил нос от острого, пряного запаха. Однако же любящий отец наклонился и сорвал несколько цветов. Но вдруг вздрогнул и недоверчиво протер глаза. Всего в нескольких футах от него, там, где за костром сгущалась темнота, вокруг старого мескитового дерева обвилась прекрасная плеть диких роз. И не просто роз, малышка! Таких пышных и ароматных цветов и в раю не сыщешь! Едва веря своей удаче, команданте протянул руку и сорвал одну розу. Но сразу же послышался разгневанный рев:

– Не трогай мои цветы! – Это был Койот. Он выращивал эти розы, чтобы провести время в ожидании испанского команданте, и до того увлекся, что даже не заметил его прихода.

Команданте весь затрясся. Как и многие грозные усатые мужчины в военной форме в душе команданте был трусоват.

– Умоляю, сеньор! – вскричал он, дрожа, как лист в песчаную бурю. – Пожалуйста, не убивайте меня! Я сорвал их для дочери, моей Розочки, дороже которой для меня нет ничего на свете.

Теперь Койот понял, кто такой этот глупец, и тихонько захихикал про себя, чтобы команданте его не услышал.

– Ах ты, трусливый воришка, – проворчал он угрожающе, – для дочери или нет, я тебе вот что скажу: эти розы были моей гордостью! Моей единственной радостью! Твоя кража не останется без наказанной! Вот что я с тобой сделаю: сначала отпущу тебя домой попрощаться с женой и привести дела в порядок. А когда солнце сядет семь раз, ты вернешься назад и прослужишь мне семь лет.

С этими словами Койот испустил ужасный нечеловеческий вой, и глупый команданте понесся со всех ног, подальше от холма и живущих на нем демонов. Так он и бежал без остановки до самой деревни, улепетывая, как испуганный кролик, а там вспрыгнул на коня и скорей помчался домой.

Койот посмеялся над глупым испанцем, уверенный, что научил его уму-разуму. Он вовсе не хотел брать генерала к себе в слуги, и не расстроился бы, если бы никогда больше его не увидел! Весьма довольный, Койот вернулся к себе в логово грызть кости куропатки и смеяться, как умеют только койоты.

Но у бедняги команданте воображения было поменьше, чем думал койот. Он ни на секунду не заподозрил, что это шутка, и домой приехал, горестно причитая, бледный и дрожащий. Он заперся у себя в кабинете и стал метаться из угла в угол, трясясь от страха. Валороза постучалась к нему в дверь: «Что такое, папа? Что случилось?» Несколько минут отец пытался мужественно молчать, но не выдержал и все рассказал дочери. «Нет, папа! – воскликнула Валороза. – Никуда ты не пойдешь! Ты ведь команданте! Я, как твоя дочь, пойду и скажу демону, чтобы он забрал меня вместо тебя! Меня защитит Пресвятая Дева». Отец пытался запретить, но Валороза его не слушала. Про себя она думала: «То-то будет весело! Этот демон у меня попляшет!» Но отец ни в какую не соглашался, и Валороза не сказала об этом больше ни слова.

В ту ночь Валороза выпрыгнула из окна спальни, оседлала свою лошадь и поскакала через пустыню в индейскую деревушку, из которой ее отец спасся бегством. Она хвалила себя за то, что она такая хорошая, самоотверженная и любящая дочь. Но в глубине души она знала, что ей просто надоело сидеть дома и захотелось попутешествовать. Жажда приключений кого угодно сорвет с насиженного места!

Когда Валороза доехала до того места, где отец встретил демона, она отпустила лошадь пощипать траву и крикнула:

– Эй, дьявол! Демон! Я пришла к тебе вместо моего отца, и меня защитит Пресвятая Дева!

Койот услышал ее и удивленно усмехнулся. Он вышел из зарослей мескита и обошел вокруг девушки.

– Значит, это ты «Розочка»? – хитро улыбаясь, спросил он. – Ты вовсе не такая нежная и хрупкая, как мои розы.

– Ха! – отозвалась Валороза. – Я Валороза храбрая! Я тебя не боюсь.

Услышав это, Койот немного разозлился и решил, что над Валорозой тоже неплохо сыграть злую шутку. «Я оставлю ее у себя, – подумал он. – Ее родные подумают, что она исчезла навсегда, что ее похитили пустынные духи! Я пошлю одну из моих жен-койотих пройтись перед домом девушки с розой в зубах. Ха! Они подумают, что я превратил их девчонку в койота. Хороший будет урок для надутого задавалы-команданте!» И койот ухмыльнулся во всю свою зубастую пасть.

Валороза тем временем с любопытством разглядывала крупного золотисто-серого зверя. Он умел говорить! Он сумел напугать ее отца чуть не до смерти – значит, это не простой койот. С воображением у Валорозы было получше, чем у команданте: она понимала, что он, возможно, местный дух или даже бог. Ведь это неправда, что все духи – дьяволы, один католический Святой Дух хороший. Запомни это, малышка.

Обдумав свою шутку, Койот сказал Валорозе, что оставит ее при себе служанкой, чтобы она ему готовила и вычесывала пыль из его шерсти, а потом, позже, может быть, и отпустит.

Валороза топнула ногой и испепелила его негодующим взглядом.

– Ха, – снова хмыкнула она. – Станет надо мной какой-то жалкий грязный койот шутки шутить! Не бывать такому!

Койот аж уши прижал. Что она такое говорит?

– Если бы у тебя и впрямь была сила, – с презрением продолжала Валороза, – ты бы превратился в человека! Разве ты не знаешь, что человек создан по образу и подобию Божьему, а значит, бог должен быть человеком? Ни один настоящий бог не захочет быть койотом!

Теперь Койот рассердился уже не на шутку, хотя в глубине души чувствовал, что девушка его впечатлила.

– Да неужели? – воскликнул он заносчиво. – Тогда смотри, жалкая букашка! – И с этими словами он обратился в человека – высокого, мускулистого мужчину с песочно-рыжими волосами.

Нахмурившись – он задумался, не над ним ли сыграли шутку, – он увел Валорозу к себе в логово.

Прошли недели. Валорозе приходилось прислуживать Койоту, но она не роптала. Койот раздумывал про себя, когда ему закончить эту шутку, да и стоит ли вообще это делать. А еще он размышлял над словами, которые Валороза бросила ему в тот первый день.

Валороза, однако же, соскучилась по шутовской ухмылке, с которой Койот встретил ее на холме. Хоть в человеческом обличье он и казался ей красивым, перемена в нем ей не понравилась. Как-то вечером она пришла к нему и попросила снова обратиться в койота.

Койот улыбнулся:

– Ах, значит ты все-таки не думаешь, что быть зверем так уж плохо?

Валороза опустила взгляд на свои запыленные босые ноги и тихо ответила:

– Пожалуй, нет.

Койот сразу же обрел прежнее обличье, и они с Валорозой отправились побегать по холмам при лунном свете.

Наконец, после многих таких вечеров, Койот отпустил Валорозу домой. Он не хотел с ней расставаться, но понимал: надо – значит надо. Это и есть мудрость, малышка.

Валороза вернулась в богатый отцовский дом, где отец приветствовал ее с распростертыми объятиями, со слезами вознося Богу благодарственные молитвы. Ее мать, чувствуя, что за чудесное возвращение, скорее всего, надо благодарить саму Валорозу, просто улыбнулась.

Через несколько месяцев на службу к команданте поступил новый солдат, веселый и смекалистый. Вскоре они с Валорозой обручились, и Валороза была очень счастлива. Перед самой свадьбой мать Валорозы подарила ей рамильете – букетик, в котором было два цветка песчаной вербены и одна ароматная дикая роза. Между лепестков розы виднелось несколько золотисто-седых волосков. Валороза вскинула глаза на мать, а та усмехнулась, и улыбка ее очень напомнила усмешку койота. И вот что я тебе скажу, малышка, много раз после того люди видели, как молодая женщина и койот бегают по холмам под луной с веселым визгом и хохотом. Если муж Валорозы об этом и слышал, то не возражал, а может быть, отправлялся на эти прогулки вместе с женой. Ты спросишь, малышка, чему учит эта сказка? Никогда не выходи замуж за человека, которому не нравятся койоты.

Терра Л. Герхарт-Серна пишет рассказы с десятилетнего возраста, но «Койот и Валороза» – ее первая публикация. Эта сказка была написана, когда она училась в Университете Пенсильвании, и оказалась в этой антологии по рекомендации ее преподавателя английского языка. Сейчас Терра учится на юридическом факультете Йельского университета, где пишет правоведческие труды, в которых сносок больше, чем текста.

Примечание автора

Я написала сказку «Койот и Валороза» в качестве семестровой работы для семинара «Феминистские сказки». Чтобы подчеркнуть сочетание в этой истории двух культур и языков, я освежила детские воспоминания о сказках Дикого Запада и двуязычных cuentos популярного сказочника из Санта-Фе Джо Хейза.

Обычно мы представляем себе оборотничество как чисто физическое явление, но для меня, как молодой латиноамериканки, его восприятие скорее было связано с испаноязычной семьей моей матери на Западе и англосаксонской семьей отца на Востоке, с моей жизнью между английским и испанским языками, между переплетающимися нитями индейского (Нью-Мехико), испанского и англосаксонского наследия, а в последнее время – между пустынями Юго-Запада и университетом на Восточном побережье. В «Койоте и Валорозе» герои также кружат среди идентичностей и традиций: английских и испанских, латиноамериканских и индейских, перемещаются между мужским и женским, гордостью и смирением. Валороза проходит метаморфозу из ребенка в женщину, пытаясь усвоить новый, непохожий на прежний, культурный и жизненный опыт; если учесть эти перемены, какое имеет значение, она ли превращается в койота или койот в человека?

Стюарт Мур

Медный грош

В этом доме уж наверняка на сладости не скупились. Если на Хэллоуин дом украшен так роскошно, значит, и в конфетах недостатка не будет, к тому же самых вкусных. Во дворе были выставлены яркие старинные афиши: Дуг-мальчик-динозавр, настоящий Джек-тыквенная голова, Таинственная черная вдова, Кейт – девочка с львиным хвостом. Все эти пожелтевшие афиши, аккуратно вставленные в рамки под стекло, висели на столбиках, воткнутых в мокрый от росы газон. Выстроившись в жутковатый отряд, стояли они на страже дома. Сам дом, такой белый и неприметный при дневном свете, теперь скрывался в тени старых дубов. Незатейливая рожица, вырезанная в тыкве и освещенная изнутри свечкой, сияла зубастой улыбкой с одной из ступеней, а на крыльце дымился и булькал огромный ведьминский котел – прямо как настоящий! Уж здесь-то конфеты будут что надо!

Только вот свет в доме не горел – ни огонька. Поэтому маленький пират топтался на дорожке, переминаясь с ноги на ногу и не решаясь постучать. Его отражение нервно пританцовывало в стекле каждого плаката.

Мама пирата предупредила его, чтобы он не подходил близко к домам, в которых не горит свет, и уж тем более не входил туда. Этот дом простоял пустой много лет, но в прошлом месяце туда кто-то въехал. Взрослые говорили о новой домовладелице лишь шепотом. Пират глядел, как дымится котел. Он ясно помнил, что мама тихонько назвала ее ведьмой.

От того, что луна была полная, что последние сухие листья на деревьях шуршали, словно крошечные косточки на холодном ветру, а где-то в темноте ухала сова, становилось совсем жутко.

Наконец пират решил не рисковать. Когда он повернул к следующему, гостеприимно освещенному дому, из глубоких сумерек на крыльце выступила черная тень, и мягкий, вкрадчивый голос проговорил:

– Ну и кто же ты будешь, милый маленький монстр?

Парнишка застыл. Это был женский голос – молодой, моложе, чем у мамы, но старше, чем у няни. Голос был тихий, но бульканье котла его не заглушало.

– Что?

Искатель сластей снова стал переминаться с ноги на ногу. Он оглядел свой костюм, словно и сам не знал, кто он, – великоватая белая рубашка, черные брюки, ботинки с пряжками, блестящий пластмассовый крюк, закрывающий его левую руку. Ощупал повязку на глазу и бандану на голове. И наконец неуверенно пискнул:

– Я пират!

Девушка в сумерках засмеялась. Это был ласковый смех, а не ужасный гортанный хохот, который ожидаешь услышать на темной веранде в ночь на Хэллоуин.

– Это я вижу, – ответил голос. – Но кто из пиратов? Может быть, ты Черная борода, Эдвард Тич, что умер с двадцатью шестью пулями в теле и бородой, пропитанной чужой кровью? Или Жан Лафит, новоорлеанский мастер вуду, чьи сокровища сторожили мертвые матросы? Или – но это вряд ли – кровожадный капитан Уильям Дейви, который был такой злодей, что даже корабль свой назвал «Дьявол»? Говорят, перед тем, как его поймали и повесили, он заставил свою команду проглотить его золото и прыгнуть за борт, что бы вернуть ему сокровища, когда он окажется в аду, – десять тысяч дублонов, звенящих в животах! Неужели и ты у нас такой?

Мальчик почерпнул свои представления о пиратах в основном из игры «Скуби-Ду». Имена, которыми сыпала женщина в темноте, звучали кроваво, и они ему не понравились. Он наспех попытался придумать себе хорошее пиратское имя, но теперь в голову приходили только зловещие клички, которые бы пришлись впору лишь отъявленным негодяям. Он растерянно потупился и снова буркнул:

– Я пират.

– И пират ты хоть куда. Но ведь ты не собирался пройти мимо, правда?

– У тебя свет не горел. – Маленький пират точно знал, что по этому вопросу хэллоуинские правила, которые ему объяснила мать, совершенно недвусмысленны.

– Я знаю, – сказал голос, не дрогнувший, даже признаваясь в нарушении правил. – У меня все свечи догорели. Ты разве не хочешь «сладость или гадость»?

Отец маленького пирата тоже любил задавать такие вопросы с подковыркой, поэтому мальчик знал, как нужно отвечать:

– Так что – сладость или гадость?

Снова послышался смех.

– Сладость. Для тебя – конечно, сладость. Тебе надо только… – Голос сделал длинную паузу, словно ожидая, что вдали жутко заухает сова, что она и сделала. – Тебе надо только достать ее из котла.

Котел все еще булькал и дымился, но как раз в этот момент больше ничего угрожающего не делал – не плевался разноцветными искрами и не показывал из-под крышки скользкое серое щупальце. Не в силах противостоять соблазну, маленький пират сделал несколько неуверенных шагов по дорожке.

– Как тебя зовут? – спросил он. Если она представится, он хотя бы почувствует твердую почву под ногами.

– О нет, – промурлыкал голос. – На Хэллоуин имена не называют. Это опасно. Ведь никогда не знаешь, кто может тебя подслушивать. Правда?

Тень, говорившая из тени, наконец пошевелилась и вышла на свет. Появилась молодая женщина с длинными золотистыми волосами и смуглой кожей, в красном мундире, как у укротителя львов, и черном цилиндре. А еще у нее был длинный, золотистый хвост, которым она беспечно помахивала.

– Дорогой Лонг-Джон Сильвер, – сказала она. – Но где же твой попугай?

Маленький пират обернулся на ближайший к дому плакат: Кейт, девушка с львиным хвостом была точь-в-точь похожа на улыбающуюся как ни в чем не бывало женщину, стоявшую у котла.

– На плакате – ты, – заметил он.

– Да. – Кейт подмигнула. – Ну что же, разве ты не хочешь что-нибудь сказать?

Пират молча опустил взгляд на свой крючок.

– Сладость… – подсказала Кейт.

– …или гадость?

– А ты что предпочитаешь?

– Сладость, пожалуйста, – быстро ответил пират.

– Конечно! – Кейт раскинула руки, словно хотела принять его в распростертые объятия. – Давай. У меня очень хорошие конфеты. Бери. Я и пальцем не шевельну.

Маленький пират взобрался по ступенькам крыльца – намного медленнее, чем какой-нибудь настоящий пират всходил по ступеням на эшафот. На последней ступеньке он остановился, будто опасался стоять на одном крыльце с львинохвостой девушкой. Мальчик заметил, что теперь ее хвост подергивался быстрее. Он попытался заглянуть в котел, но ничего не смог разглядеть, кроме бурлящего внутри белого дыма.

– Значит, говоришь… вкусные конфеты?

– Лучше не бывает, – усмехнулась Кейт.

Белое облако под крышкой котла выплюнуло щупальце пара, и пират шарахнулся назад. В его пластиковой тыкве загремели уже собранные конфеты – пока немного. А котел был такой большой… Наверное, там много сладостей поместилось. Наконец он собрался с духом и, крепко зажмурившись, запустил руку в котел. Его пальцы погрузились в холодную жидкость. Он ожидал жара и поспешно выдернул руку. Она была вымазана клубничным сиропом… Нет, не сиропом. Кажется, он знал, что это такое. Да это ведь…

– О, как глупо с моей стороны! – Кейт засмеялась. – Ты же сказал «сладость», правда? – Она сама потянулась к котлу и ловко, словно кошка лапкой, зачерпнула полную гость конфет, затем протянула руку, терпеливо ожидая, чтобы маленький дрожащий пират подставил свою тыкву. Но, прежде чем наполнить ее сокровищами, она склонила голову и спросила: – Ты уверен, что не хочешь посмотреть, какую шутку я для тебя припасла?

Он замотал головой так яростно, что черная повязка съехала с глаза на щеку. Кейт засмеялась и высыпала конфеты в тыкву. В ту же секунду пират понесся, словно пушечное ядро, прочь от этого безумного места. Девушка крикнула ему вслед:

– Надеюсь, ты найдешь своего попугая!

Немного поодаль, под фонарем у дороги, стоял и смотрел на них старый-престарый старик, глубоко запустив руки в карманы шинели, которая, наверное, помнила еще битву под Верденом. Когда мальчик убежал, старик подошел поближе и остановился на том же месте, где маленький пират простоял так долго, прежде чем решиться подойти к дому. Старик приподнял шляпу.

– Значит, смущаете умы молодежи? – спросил он.

– Что тебе надо? – спросила Кейт, чуть отступая назад, в тень.

Старик снял шляпу. Скудные пряди седых волос пошевелил ветер. Он протянул ей шляпу, словно для подаяния:

– Сладость или гадость?

– А где твой костюм? – Кейт снова сделала полшага на свет.

– Да ты на лицо мое посмотри! – отозвался старик. – Я настоящая египетская мумия, мне десятки тысяч лет, я вот-вот развалюсь на части. У тебя в котле, случайно, волшебных кореньев не найдется?

Кейт, скрестив руки на груди, искоса поглядела на него:

– А ты сам проверь.

– Ну, уж нет. Только не после того, что я увидел. Боюсь, у меня сердце не выдержит.

– Очень жаль, – сказала Кейт и бросила ему шоколадку.

Он поймал ее шляпой и засунул в карман.

– Премного благодарен, мисс Кейт, – поклонился он, снова надевая шляпу.

– Однако! – воскликнула она. – Откуда ты знаешь, как меня зовут?

– Ну, у тебя здесь очень удобная афиша.

– Эта афиша старше тебя, – ответила Кейт.

– А еще с тех пор, как ты здесь поселилась в прошлом месяце, весь город только о тебе и говорит. Наверное, из-за твоих повадок, а может, и хвост сыграл свою роль.

Кейт чуть улыбнулась:

– Стало быть, сейчас ночь Хэллоуина, и ты знаешь, как меня зовут. Это дает тебе немалое преимущество. Но сам-то ты кто такой?

Старик снова приподнял шляпу и представился:

– Корвин Коршун, к вашим услугам.

Кейт восторженно рассмеялась:

– Да не может быть!

– Конечно, по правде меня зовут не так. Зато это имя прямо-таки напрашивается, когда беседуешь с хвостатой женщиной. Разве нет?

– Действительно, – ответила Кейт, и хвост ее радостно задрался вверх. – Но что привело человека по имени Корвин Коршун к моему порогу в такую ночь? Вряд ли ты охотишься на бесплатные шоколадки. С таким именем – уж скорее на драконов.

Старик огляделся по сторонам, словно надеясь, что в кустах у дома Кейт притаился дракон на привязи.

– Нет, мне драконы без надобности, – отозвался он. – Да и оружия у меня нет. А что, ты знаешь, где их найти?

– Когда-то знала, – проговорила Кейт, задумчиво глядя вдаль.

Старик покосился на плакат, с которого смотрел Дуг-мальчик-динозавр – тираннозавр в школьном галстуке и коротких штанишках. Может быть, в наш механизированный век он бы и сошел за дракона, подумал он.

Кейт покачала головой:

– Теперь он, наверное, уже не тот, что прежде.

Вдалеке кто-то завыл. Вероятно, собака. Или волк? Не может быть, чтобы это одинокий лесной волк жалобно выл с голодухи. Поднявшийся ветер продувал потертый пиджак насквозь. Старик, поежившись, скрестил руки на груди.

Кейт напряженно улыбнулась:

– Пора тебе домой, Корвин. Сегодня ведь Хэллоуин, и на прогулку скоро выйдут всякие твари. Сегодня ночь призраков и эльфов.

– И гоблинов? – подмигнул Корвин.

– Что? – ахнула Кейт, глядя на него с глубочайшей обидой. – Ты меня за гоблина принимаешь?

– А иначе откуда у тебя такой хвост?

Кейт фыркнула. Хвост ее возмущенно хлестнул по сапожкам.

– От родни с материнской стороны, конечно. И думай, что говоришь, а то наутро жабой очнешься.

– У твоей матери тоже был хвост? – поинтересовался Корвин.

– Он у нее был красивей, чем у меня, но она и заботилась о нем лучше. Французский шампунь, немецкие витамины и много упражнений.

– А как насчет ее матери?

Кейт долго глядела на Корвина. Ее хвост застыл, словно окаменев.

– У моей бабушки был всем хвостам хвост. Она умела им чай разливать. И даже одно время путешествовала с бродячим цирком. От нее и остались все эти плакаты. – Кейт сошла с веранды и встала на первой ступеньке, уперев руки в бока и тихо поводя хвостом. – Ты ведь знал ее?

Корвин покачал головой:

– Нет. Но я видел ее как-то раз – только один раз, когда цирк проезжал через наш городок. Мне тогда было лет двенадцать. После этого я уже слишком вырос, чтобы признаться моим друзьям, что до сих пор люблю цирк, но недостаточно повзрослел, чтобы понимать, что все они чувствуют то же самое. Вообще-то, это был последний цирк, который я посетил, пока сам не обзавелся детьми. В тот вечер я шел домой, слизывая с пальцев остатки сахарной ваты, и увидел девушку с львиным хвостом перед старым шатром-паноптикумом – она зазывала зрителей, чтобы вытрясти у них за представление последние центы.

Кейт прыгнула с крыльца на траву и беззвучно приземлилась среди своих плакатов.

– Леди и джентльмены, – воззвала она к невидимой публике. Хоть она и не кричала, каждое слово эхом разнеслось по всей улице, даже за углом было слышно. Ее голос звенел у Корвина в ушах – мимо не пройдешь! – Леди и джентльмены! Всем вам известно, какие чудеса создал Бог за шесть дней творения. Но знаете ли вы, что он сотворил за шесть ночей, в темноте, вдали от людских глаз? – Широкими, медленными шагами подошла она к плакату, на котором красовался клубок тьмы с огромными глазами: – Видели ли вы нашу знаменитую Черную вдову, самое ужасающее чудо природы в истории? Она в шатре – вас отделяют от нее всего десять центов…

Кейт выхватила из кармана куртки сверкающую монетку и ловко завертела ее в пальцах.

– Вы видели настоящего пришельца из страны Оз – нашего Тыквоголового Джека? – Она ткнула в плакат с огромной, улыбающейся оранжевой тыквой с черными пустыми глазами. Тыква красовалась вместо головы на плечах у высокого худого человека – наверное, маска. – И все они здесь, в этом шатре! Чтобы посмотреть на них, от вас требуется всего лишь жалкая мелочь, десять центов – бросьте монетку мне и входите. – Кейт вспрыгнула обратно на крыльцо и распахнула входную дверь. За дверью была темнота. – Если вы сейчас уйдете, то будете просыпаться ночами в темноте и горько жалеть о пропущенном зрелище! Но пока еще не все потеряно! Всего десять центов! Вот такая – крошечная – монетка!

Кейт застыла в театральном жесте, обеими руками показывая на темный дверной проем. Корвин смотрел на ее представление затуманившимися глазами. Он встряхнул головой.

– Ну, вылитая бабушка, – вздохнул он. – И внешне, и по характеру.

Кейт облокотилась на перила веранды:

– Да, мне это уже говорили. – Она пожала плечами. Хвост ее поник.

– Знаешь, – сказал Корвин, – мне всегда было интересно, что за чудо природы была эта Черная вдова и чем она так ужасна.

– Так ты не входил в шатер?

– Нет. Я потратил последний десятицентовик на играх – бросал бейсбольные мячи в молочные бутылки. – Он запустил руку в один из своих глубоких карманов и вытащил старую тряпичную игрушку – лев с облезлой гривой и заводным ключиком в спине. – Сшиб все бутылки три раза подряд и выиграл его. Я назвал его Ралли. Раньше он играл песенку, если его завести.

– Какую песенку? – спросила Кейт.

– Уже не помню. Кажется… – Он закрыл глаза, подумал и стал напевать. Мотив был одновременно и печальный, и беззаботный. Именно такой, который приятно услышать после долгой, тяжелой ночи, на голубой туманной заре, перед восходом солнца. – Но на самом деле она звучала совсем не так… Ну да ладно. Странная штука с музыкой, правда? Помнишь, как она звучала много лет назад, а напеть не можешь.

– А что случилось с Ралли? – Кейт села на верхнюю ступеньку, положив подбородок на руки и обвив ноги хвостом. – В один прекрасный день ты завел его слишком сильно, и у него внутри лопнула пружинка?

– Нет-нет. По правде говоря, я просто однажды положил его куда-то и совсем позабыл о нем. Я нашел его в старой коробке много лет спустя. И играть он просто не стал. Я повернул ключ – и ничего. С тех пор я с ним не расставался, но… он, конечно, так и не заиграл. Как-то я отнес его в игрушечный магазин, чтобы спросить, можно ли его починить, но мастер сказал, что ему придется разрезать Ралли живот, а на это я пойти никак не мог.

– Можно мне взглянуть? – спросила Кейт. Корвин подошел, медленно шагая между выцветшими цирковыми афишами, и осторожно положил львенка ей в ладони.

– Знаешь, – сказал он, – я в тот вечер думал подарить его твоей бабушке. Но она как раз исчезла в шатре. Конечно, она могла бы сама купить себе льва, но… – Он пожал плечами. – Мне было всего двенадцать.

Кейт осторожно вертела Ралли в руках.

– Все игры на ярмарках – сплошное плутовство, – тихо произнесла она. – Так бабушка говорила. Мячи набивали опилками, а бутылки приколачивали гвоздями.

– Возможно, мне просто очень сильно хотелось заполучить этого льва. – Корвин усмехнулся. – А может, я верил, что мне по силам победить. – Он запустил руку еще в один карман, вытащил древний желтый бейсбольный мяч и перебросил его с ладони на ладонь. – Но еще вероятнее то, что я подменил мяч. Этот набит орехами.

– Чего у тебя в карманах только нет! – воскликнула Кейт.

– Трех золотых волосков дьявола и лекарства от рака. Все остальное вроде в наличии.

Кейт улыбнулась и протянула Ралли Корвину. Тот покачал головой.

– Нет, – сказал он. – Я, собственно, из-за него и зашел. Он на самом деле всегда принадлежал твоей бабушке, по крайней мере, на мой взгляд. Поэтому теперь он твой.

– Спасибо, – поблагодарила Кейт и прижала к себе игрушку.

– Не за что, – ответил Корвин. Он дотронулся до полей шляпы и направился прочь.

– Выступление Черной вдовы, – проговорила ему вслед Кейт, и он остановился, – было совсем простое. Она глотала четырехдюймового тарантула и выплевывала его невредимым.

Корвин содрогнулся:

– И все?

– Ну, она и еще кое-что умела, но это было слишком серьезно для цирка. На самом деле, не надо тебе этого знать, не спрашивай.

– Ага. Вот, значит, что мне полагается за то, что я потратил свой десятицентовик на молочные бутылки вместо шоу. – Он пошел по дорожке прочь от дома, но на краю лужайки обернулся: – Значит, бабушку твою тоже звали Кейт?

Хвост Кейт дернулся.

– И бабушку, и маму. Это в нашей семье популярное имя.

Старик в последний раз приподнял шляпу:

– Желаю хорошо провести остаток Хэллоуина, мисс Кейт.

Проворно, как дикая кошка, Кейт спрыгнула с крыльца и подбежала к нему. Она сунула ему в руку десятицентовик и прошептала:

– Еще один билет на представление. – Она улыбнулась. – На этот раз, смотри, не растрать.

– Спасибо тебе, – сказал старик, крепко зажав монетку в кулаке.

– Спокойной ночи, Корвин Коршун, – попрощалась Кейт через плечо, шагая по дорожке к дому, и махнула хвостом.

– Спокойной ночи, – отозвался Корвин Коршун. Кейт легко взбежала по ступенькам, вошла в дом и закрыла за собой дверь.

Старый-престарый старик еще долго не уходил. Он стоял под фонарем, глядя на поблескивающий у него на ладони десятицентовик – фиолетово-белый, когда в нем отражался фонарь над головой; голубой, когда он поворачивал его к лунному свету. А потом в монетке отразился другой свет, теплый и золотистый, которого он не видел много лет, такой свет, который бывает только от древних ламп – как раз таких, что освещали когда-то бродячий цирк. Он вскинул голову и увидел, как он мерцает в доме Кейт. Проходя мимо окна, она махнула ему – рукой и хвостом, а потом занавески закрылись, и свет погас.

Когда Корвин отвернулся, ему показалось, что где-то далеко заиграла музыка – простой мотив музыкальной шкатулки, и беззаботный, и печальный. Как раз такая мелодия, которую можно услышать к утру длинной холодной ночи, когда небо светлеет и поднимается солнце.

Он крепко зажал монетку в кулаке и засунул обе руки глубоко в карманы. «Всего десять центов, – усмехнулся он, – за такое представление». Он медленно направился домой и, шагая в ночи, напевал услышанную песенку.

Стюарт Мур провел на сцене слишком много времени, чтобы это не отразилось на его здоровье, как сказала бы Кейт – девушка с львиным хвостом. Он работал актером, осветителем, режиссером и сценаристом. Он также был корректором в юридической фирме, что не так интересно. А еще он муж и отец, что куда интереснее. Его работы опубликованы в «Палимпсесте» и «Энциклопедии раннего иудаизма».

В настоящее время он пишет докторскую диссертацию, посвященную еврейской Библии, но смысла жизни он не разгадал – во всяком случае, пока.

Примечание автора

Когда я жил в Манхэттене, я работал ночами и часто возвращался домой в ранний утренний час через Центральный парк. Один из моих маршрутов лежал через зоопарк, где в это время не спали только тюлени, а плавали кругами в своем бассейне… А еще, если я приходил вовремя, я слышал музыкальные часы Делакорта. Ровно в 8 часов утра бронзовый пингвин пускался в погоню за кенгуру, которая прыгала за козой, преследовавшей гиппопотама, бежавшего за медведем. И аккомпанировала этому Каллиопа – обычно звучала идиллическая, звенящая мелодия вроде «Братец Яков» или «У Мэри был ягненок».

В одно прекрасное утро заводные звери, пустившись в путь по кругу, сыграли самую грустную песню, которую я когда-либо слышал. Я совершенно не помню, что это был за мотив, и, хотя вроде бы слышу его почти так же живо, как и раньше, он ускользает из памяти. В то время я был достаточно молод, но однажды просто представил себя старым-престарым стариком, сжимающим в руке заводную игрушку, которая когда-то, много лет назад, играла печальную песенку, но теперь молчала. Такая песня ассоциировалась у меня с бродячим цирком моей юности (таких цирков уже в те времена почти не осталось: сахарная вата, карусели и паноптикумы).

И на сцену сразу выпрыгнула Кейт. А мне осталось только записать рассказ.

Мидори Снайдер

Обезьяна-невеста

Салим прикрыл глаза от палящего солнца, которое выжгло пустыню до медного цвета. Его конь едва волочил копыта, задыхаясь и увязая в песке. «Я сам виноват, что оказался здесь, – сердито подумал Салим, – и зачем я только отправился в пустыню, на поиски этого дурацкого копья?»

В то утро его отец-эмир призвал к себе Салима и двух его старших братьев.

– Сыны мои, – сказал он, – вы теперь взрослые, сильные муж чины. Вы прекрасные охотники, и ваши копья никогда не пролетают мимо цели. Пришло время вам жениться на невестах, которых я вы брал для вас много лет назад, при вашем рождении. Отправляйтесь к дому предназначенной вам девушки и воткните копье в землю перед ее дверью, чтобы ее семья знала, что время настало.

Салим видел, как его старшие братья с копьями проскакали по деревне. Старший, Джамал, вонзил свое копье в землю перед дверью богатого купца, дочь которого была щербатой. Второй брат, Сулиман, воткнул копье у двери зажиточного караванщика и его дочери-толстушки. Когда настала очередь Салима, он проскакал по всей деревне, но копье из руки не выпустил. Эмир позвал его:

– Салим, почему ты не заявил свои права на невесту? Разве ты не хочешь жениться?

– Конечно, я хочу жениться, – ответил Салим.

Однако он вовсе не хотел брать в жены ту девушку, которую выбрал его отец. Салим видел, как грустно она глядела на сына ювелира, а от него отворачивалась, когда видела его на улице. Как он мог жениться на женщине, которую не любил и которой был не нужен?

И Салим бросил вызов судьбе: он повернул коня и крикнул:

– Пусть мое верное копье само найдет мне жену!

И с этими словами он запустил копье далеко в пустыню.

Отец его разгневался:

– Глупый мальчишка! Я выбрал тебе жену, которая принесла бы нашей семье почет и достаток. Но ты презираешь мою мудрость. Если хочешь, можешь наплевать на мои советы и пожелания, но знай – по этому пути ты пойдешь один.

Устыдившись самого себя за то, что обидел отца, Салим отправился на поиски копья. Может, еще не поздно загладить свою вину, думал он. Но чем дольше он скакал по пустыне, не находя копье, тем больше волновался. «Мое копье всегда было мне верным другом, а теперь завело меня далеко от дома. Не иначе, в дело вмешалась некая злая сила, – думал он про себя. – Но раз уж я сам выбираю свою судьбу, то должен идти туда, куда она меня ведет».

На вершине высокого бархана показалась одинокая акация. Конь заспешил к ней, чувствуя запах воды, что журчала в источнике под деревом. Приблизившись к нему, Салим увидел, что его копье торчит из ствола дерева. Он спешился и пошел за копьем, разочарованный тем, что его поиски здесь и закончились. Но тут он услышал тихий кашель и, подняв голову, увидел обезьянку, примостившуюся высоко в ветвях.

– Ты что, моя будущая невеста? – с усмешкой спросил он ее.

– А то как же, – ответила мартышка.

Салима поразил ее неожиданный ответ: он с ужасом осознал, что оказался наедине с последствиями своего необдуманного поведения.

– Ну что ж, – грустно сказал он. – За душой у тебя ни гроша, но хорошо, что ты хоть говорить умеешь.

– Еще бы! – подтвердила обезьянка, ловко слезая с дерева. – И помни, что ты сам меня выбрал.

– Да, – согласился несчастный Салим, жалея, что не может повернуть копье вспять. Он вскочил на коня и, протянув обезьяне руку, посадил ее рядом. Она прижалась пушистой щекой к его плечу и обняла его длинной рукой за талию. Ноздри Салима наполнил терпкий звериный запах, и сердце его упало.

* * *

Всю длинную дорогу домой Салим молчал. Когда он приехал, то показал обезьянке ее комнату. Не говоря ни слова, она легла на старую тахту-ангареб и тут же заснула. Тогда Салим отправился к отцу, неся ему дурные вести.

– Отец, ты был прав, когда бранил меня за глупость, – признался Салим. – Я запустил копье наудачу, в пустыню, и упало оно там, где жила обезьяна. Она заговорила со мной.

– И что ты сделал?

– Я привез ее домой и теперь должен, как честный человек, жениться на ней.

Эмир покачал головой:

– Ты сам навлек на себя это несчастье, сын мой, ты все и улаживай.

После женитьбы Салим стал каждый день уезжать охотиться далеко от дома, надеясь спастись от собственного отчаяния. С тех пор как обезьяна жила в его простых холостяцких покоях, они казались ему особенно неприютными. Настоящая невеста принесла бы в его дом богатое приданое – ковры, подушки, лампы с ароматным маслом, сандаловые столы и медные блюда. Она привела бы с собой слуг, которые бы готовили и убирали. Она бы делила с ним ложе. А теперь у Салима была только обезьяна, которая каждый день терпеливо ожидала его возвращения. Когда он садился за накрытый глиняной посудой стол и начинал свой незатейливый ужин, обезьянка приходила и устраивалась рядом с ним. Досада и гнев поднимались в нем от острого запаха обезьяньей шкуры, но, слыша ее вздохи, ему становилось стыдно. Он понимал, что она так же несчастна, как и он. Ведь что за жизнь для обезьяны среди людей? И все это по его вине, ведь это его копье вырвало ее из родной пустыни.

Как-то вечером, возвращаясь с пустыми руками после долгого дня охоты, Салим встретил на деревенской площади эмира. Он поздоровался с отцом и спросил, что заставило его покинуть дом в такой поздний час.

– Я ужинал у твоих старших братьев, – отвечал эмир. – Сегодня и вчера я ходил к ним в гости, чтобы проверить, как протекает их семейная жизнь.

– И как же? – спросил Салим, чувствуя, что печаль, словно копье, пронзает ему грудь.

– Лучше не придумаешь. Их жены красивы, а дома – полная чаша. Поужинал я очень вкусно. – Эмир довольно погладил себя по животу. – А как ты поживаешь, младший сын мой?

– Не так хорошо, как братья, – отвечал Салим, покраснев от стыда. – Прости меня, отец, что не могу пригласить тебя на ужин. – И он повернул коня и поскакал к дому.

В доме не горело ни огонька. Салим спешился и отвел коня в стойло, а затем отправился в постель, где ворочался и метался в печали, пока к нему не пришла обезьянка.

– Что тревожит твой сон? – спросила она. – Не могу ли я пособить твоему горю?

Салим сел на кровати и посмотрел в ее встревоженные глаза:

– Спасибо, что спрашиваешь, но ты для меня сделать ничего не можешь. Жизнь моя была бы лучше, если бы я женился на той девушке, которую выбрал для меня отец, да и твоя участь была бы веселее, если бы ты нашла себе вместо меня самца обезьяны. Я и твою, и свою жизнь загубил.

– Ты человек, – сказала обезьяна, – и не можешь понять, что у обезьяны на сердце. Ты меня еще плохо знаешь и не ведаешь – я могу многое сделать для тебя, стоит тебе попросить. Так скажи мне, что тебя гложет?

Салим рассказал ей, как встретил вечером отца, упомянул и о том, как его братья с женами привечали его в своих роскошных жилищах. Он признался, что страдает от того, что не может последовать их примеру.

– Только и всего? – спросила обезьяна. – Это горе поправимо. Отвези меня обратно, и я приведу тебя в город, где все женщины богаты и красивы. Многие из них пожелают выйти за младшего сына эмира. Выбери любую, и она приедет с тобой сюда и привезет свои богатства, слуг и благословения своей семьи. Ты сможешь пригласить отца на ужин, и жизнь твоя наладится.

Сердце Салима забилось быстрее. Но он молчал, видя в глазах обезьяны тоску и разочарование.

– Спасибо, что готова помочь мне, – сказал он. – Но если я выберу другую жену, что случится с тобой?

– Я умру, – ответила она.

От ее слов радость Салима словно разбилась на куски.

– Тогда я не поеду. Я привез тебя сюда и не стану менять твою жизнь на свое счастье. Нет, обезьянка, ты все еще моя жена. Я не хочу тебя губить.

– Говорю тебе, Салим, нет ничего проще, – настаивала обезьянка, положив руку ему на колено. – Отвези меня обратно в пустыню, и ты найдешь там красавицу жену, о которой мечтаешь.

Салим закрыл глаза, представляя ее себе – длинные черные волосы, стройные ноги, округлое лицо… Но, стоило ему снова открыть глаза, видение рассеялось – перед ним была только обезьянья мордочка, окруженная шерстью.

– Но что станет с тобой? – снова спросил он.

– Я умру, – тихо ответила она.

– Я не стану платить тебе за добро смертью! – покачал головой Салим. – Нет, обезьянка, ты останешься здесь, со мной. Как-нибудь проживем.

– Как скажешь. – Обезьянка пожала плечами. – Но, Салим, разве ты не задумывался, почему я умею разговаривать? И если я способна на это, то не сумею ли я выполнить задачу потруднее?

– А ведь и правда… – удивленно проговорил Салим.

– Вот и хорошо, – сказала обезьянка, глядя Салиму прямо в глаза своими добрыми глазами. – Тогда доверься мне. Пригласи завтра отца на ужин. Поверь, что я не хуже, чем жены твоих братьев, смогу его приветить.

– Ладно, приглашу, – согласился Салим. На сердце у него стало легче. И впервые он задумался о том, что за создание нашло его копье в пустыне.

* * *

В ту ночь, охваченный любопытством, Салим вошел в спальню своей жены. Лунный свет, пробившийся через щель в крыше, освещал спящую обезьянку. Салим шагнул ближе и увидел, что сзади в ее пушистой шкурке показалась прореха. Через нее виднелись черные волосы, заплетенные золотыми цепочками. Он осторожно дотронулся до них, удивленный их мягкостью. Обезьяна вздохнула и повернулась во сне; Салим, полный боязливого изумления, тихо вышел.

На следующий день Салим постучал в ворота отцовского дома. Слуги встретили его и отвели к эмиру, который сидел в саду со своей второй женой, – матерью Салима. Поклонившись родителям, Салим сказал:

– Отец, я пришел пригласить тебя к себе домой на ужин. Моя жена готовит сейчас пир.

Эмир нахмурился:

– Как ты можешь просить о таком, сын мой? Ты ведь не состоишь в настоящем браке, потому что презрел мой совет и не выбрал девушку себе в жены. Пристало ли мне ужинать в таком доме как твой?

– Я клянусь, что не будет тебе от этого ни разочарования, ни бесчестья, – отвечал Салим, стараясь придать своему голосу как можно больше уверенности, и так настаивал на своем приглашении, что эмир, хотя и неохотно, наконец согласился.

Когда они шли вместе через деревню, у Салима забурчало в животе при мысли о его темном и мрачном доме. Откуда обезьяне знать о том, как принимать в гостях эмира? Но, когда они дошли до дома, то увидели, что окна блестят светом сотни масляных ламп. У двери стояли слуги с чашами ароматной воды для умывания. На полах лежали яркие шерстяные ковры и расшитые шелковые подушки. Резные сандаловые столы ломились от аппетитно пахнущих блюд.

– Откуда у тебя такое богатство, сын мой? – удивленно спросил эмир.

– От моей жены, отец, – ответил Салим.

Эмир обошел комнату, дотрагиваясь то до стола, то до занавеси, словно чтобы убедиться, что они настоящие. Потом он сел на шелковые подушки и отведал роскошного пиршества, но ел мало. Салим понял, что его отец не очень доволен обретенным сыном богатством. Отец считает, что я солгал ему, подумал он. Разве у обезьяны может быть такое приданое? Я и сам ничего понять не могу. Чтобы разгадать эту загадку, надо разузнать, что еще скрывается под обезьяньей шкурой.

На следующее утро, когда Салим проснулся, в доме снова было темно и неприютно. Он бы счел, что великолепие вчерашнего вечера ему приснилось, но остаток жирных пряностей на губах и полный желудок подсказывали, что все было в реальности. Он решил поговорить с обезьяной, но не успел ее найти, как в дом к нему явился гонец.

Посланник низко поклонился.

– Я пришел передать тебе приглашение эмира, – сказал он. – Эмир желает отплатить тебе за гостеприимство и приглашает тебя с женой на ответный пир, на котором также будут твои братья с женами.

Салим онемел. Привести обезьяну на ужин с братьями и их женами никак нельзя – такого стыда ему не вынести. Он закрыл лицо руками, но тут в комнату вошла обезьяна.

– Что тебя тревожит? – спросила она. – Разве твой отец не остался доволен вчерашним ужином?

– Он доволен, – глухо ответил Салим, не поднимая головы. – Так доволен, что теперь приглашает всех троих сыновей с женами к себе на ужин. Я не знаю, что делать.

– Ты должен пойти, – ответила обезьяна.

– Не могу. Ты моя жена, обезьянка. Я своего слова не нарушу. Но я не могу привести обезьяну в дом к эмиру.

– Тогда отвези меня назад в пустыню, и я покажу тебе, где найти новую жену.

– Но что будет с тобой?

– Как я уже сказала, я умру, – ответила обезьяна.

– И как сказал я, я не позволю этому случиться.

– Тебе придется выбирать: исполнить желание твоего отца – взять меня с собой к нему в гости и представить как свою жену – или отвезти назад в пустыню и найти вместо меня кого-нибудь себе под стать.

– Нет.

– Тогда возьми меня с собой к отцу на пир.

– Как скажешь, – ответил Салим немного раздраженно. – Но ступай лучше одна, я с тобой не пойду. – И он в гневе выбежал из комнаты, вскочил на коня и ускакал.

* * *

Весь день Салим скакал по пустыне, словно пытаясь убежать от своего горя. Конь устал, бока его потемнели от пота. Салим остановился в маленьком оазисе, чтобы дать ему отдохнуть. Спешившись, он почувствовал, что гнев его прошел, а мысли прояснились. Он знал, что не может предать обезьяну, – раз он привел ее в свой дом, то не станет выгонять, только лишь из-за стыда перед людьми. Хоть он и горевал, что у него такая жена, от обезьяны он видел только добро. И что он дал ей взамен? Он даже не поблагодарил ее за вчерашний роскошный ужин, не спросил, как ей удалось его организовать. Поглощенный мыслями о своей необычной супруге, он только теперь заподозрил, что без волшебства дело не обошлось. Он вспомнил, как лунный луч играл на длинных черных волосах, видневшихся из прорехи на обезьяньей шкуре, когда его жена спала. И Салим решил не убегать, а поискать разгадку этой загадки.

* * *

Уже темнело, когда Салим оставил коня в соседской конюшне и тихонько вошел к себе во двор. Он взобрался на крышу дома и нашел трещину в потолке над спальней обезьяны. Через нее он стал наблюдать, как она готовится к пиршеству у эмира.

Мартышка махнула лапой, и на глинобитной стене появилось зеркало. Она с интересом осмотрела свое отражение. А потом среди густого меха на спине показалась трещина, и из уродливой шкуры выступила девушка. Салим закусил кулак, чтобы не вскрикнуть от удивления. Девушка была молодая, красивая и стройная, с высокой грудью, миндалевидными глазами и точеными скулами. Он смотрел, как она надела тонкое платье, золотые серьги, драгоценные ожерелья и гребни, которые вытащила опять же из обезьяньей шкуры. Затем она накинула на плечи большую шелковую шаль и направилась на пир к его отцу.

Как только она вышла из дома, Салим поспешил в ее комнату. Он поднял сброшенную обезьянью шкуру, вывернул ее и понял, что она пуста, как высохшая шкурка личинки цикады. Волшебство было не в ней, а в самой девушке. Она сама пошла к эмиру в своем обличье, подумал Салим, и обезьянья личина ей больше не нужна! Он схватил уродливую шкуру и швырнул ее в очаг. Она зашипела в огне, в комнату повалил странный синий дым, и вскоре вместо шкурки осталась только кучка золы. Салим сел и стал ждать, когда жена вернется домой.

* * *

Шагая к дому эмира, Фатима, дочь царя Алледжену, улыбалась. Ведь она полюбила Салима в ту самую минуту, когда увидела, как он скачет через пустыню. Обратившись коршуном, она летала за ним, когда он охотился неподалеку от владений ее отца, а он так и не узнал, что с неба за ним следила царская дочь. С тех пор она много раз наблюдала за ним, любуясь его смуглой кожей, добрыми карими глазами и ровными белыми зубами. И в тот день, когда сын эмира бросил свое копье в пустыню, она призвала копье к себе и привела любимого в небольшой оазис во владениях ее отца.

Но красивое лицо еще не было порукой тому, что он мог любить Фатиму так, как ей того хотелось – верно и крепко. Это предстояло проверить. И Фатима придумала испытание, сменив гладкое оперение коршуна на косматую шкуру обезьяны. О, как дорого Салим поплатился за свое сострадание к ней! Человек менее благородный ухватился бы за возможность освободиться от несчастной судьбы и обрести богатую красивую жену. Но не таков был Салим. Она предложила ему самый легкий способ выйти из положения, но он не захотел счастья такой ценой. Хоть он и горевал, но к жене-обезьяне всегда относился великодушно.

Фатима подняла голову, уловив принесенный ветром резкий запах паленой шкуры. Конечно, она оказалась права. Доброта и благородство Салима позволили ей выйти из обезьяньей шкуры. Девочка-обезьяна умерла, чтобы позволить красавице-женщине стать настоящей женой Салима. Шкура больше не нужна ни ему, ни ей.

Фатима подошла к дому эмира, и двое слуг отвели ее во внутренние покои, где он принимал свою семью. Фатима остановилась в дверях, прикрыв лицо покрывалом. Она услышала, как перешептываются другие жены, недовольные тем, что их пригласили отужинать с обезьяной.

Эмир обратился к ней:

– Жены моих сыновей сидят здесь с открытым лицом. Ты тоже сними покрывало и покажись. Мы тебе слова дурного не скажем.

– Разве избранница твоего младшего сына заслужила твое дурное слово? – спросила Фатима. Сброшенное покрывало темными складками легло ей на плечи, и красота ее засверкала, словно солнце, вставшее из туч.

Братья и их жены вытаращились на нее, онемев от удивления. Эмир пожирал ее взглядом – все недовольство браком младшего сына рассеялось при виде этой царственной юной женщины в золоте и драгоценностях.

Фатима скромно опустила глаза. Она достала завернутый в отрез шелка крупный бриллиант и подарила его свекру:

– Прими этот дар от моего отца, царя Алледжену, он, зная о моей любви к твоему сыну, разрешил мне выйти за него замуж. Я знаю, что мое таинственное появление огорчило тебя, господин. Я пришла в обезьяньей коже, чтобы проверить, так же добр и честен твой сын, как он красив. Обезьянья шкура была ему не по нраву, но он не захотел погубить обезьяну и найти себе другую жену. Салим прошел мое испытание. А теперь, с твоего позволения, я вернусь домой в собственном обличье женщины и любящей жены.

Фатима поклонилась своим новым родичам, застывшим от изумления, накинула на голову покрывало и ушла.

* * *

Умелая волшебница Фатима поняла, что чувствует Салим, задолго до того, как дошла до дома. Она ощущала силу его волнения, слышала, как бьется его сердце в предчувствии ее возвращения, и приказала темному, мрачному дому наполниться теплом и светом. Мысли ее летели перед ней, богато украшая каждую комнату, готовя дом к ее приходу. Особое внимание она уделила сералю, где этой ночью им с Салимом было суждено впервые взойти на брачное ложе.

Придя домой, она прошла по изящно украшенным покоям в сераль, где ждал ее молодой муж. В очаге горел голубоватый огонь. От обезьяньей шкуры не осталось и следа. Салим улыбнулся, вначале робко, затем шире, не отводя глаз от ее лица. С радостным смехом, понимая, что любима, Фатима бросилась в его объятия.

Мидори Снайдер – писательница, фольклорист и один из директоров отмеченной наградами Студии мифических искусств Эндикотта. Она выпустила восемь книг для взрослых, подростков и детей и завоевала Мифо-поэтическую премию за свой роман в итальянском стиле «Влюбленные». Ее рассказы, эссе и поэмы опубликованы во многочисленных журналах, антологиях и сборниках лучших произведений года. К изданию готовятся ее волшебный роман в соавторстве с Джейн Йолен и продолжение ее романа «Влюбленные». В настоящее время она живет в Аризоне со своим мужем Стивеном Хесслером.

Примечание автора

Кто из нас, мечтая о будущем друге или подруге, муже или жене, не составлял списка их достоинств? Иногда человек привлекает нас своей красотой, но это редко длится долго. Поэтому все мы устраиваем для будущих партнеров «испытания» на основе нашего списка предпочтений. Вот почему мне всегда нравилась сказка суданского племени кордофан о девушке-обезьяне. Невеста-волшебница давно заметила молодого человека, полюбила его и придумала хитрый план, чтобы как следует проверить, насколько он порядочен, честен и добр. Эти качества для нее были важнее всего, и, к счастью для влюбленных, юноша оказался ее достоин. Я считала, что одно из самых важных качеств моего будущего мужа – чувство юмора, и до сих пор, через тридцать лет после свадьбы, мы с мужем часто смеемся вместе.

Швета Нараян

Пишах

В тот день, когда деда Шрути должны были кремировать, ее бабушка вышла в сад их многоквартирного дома нарвать роз для гирлянды. Она не вернулась. В крематорий на погребальную церемонию тело повезли отец и дядя Шрути со священником. Мать Шрути сидела на полу в своем тяжелом шелковом сари и плакала у тети на груди, а полиция искала Анкиту Бай.

Шрути залезла на освещенный солнцем подоконник, измяв новое платье из розовой парчи. Она прижалась к сетке на окне, чтобы посмотреть на сад, – верхушки кокосовых и банановых пальм, миндальных и манговых деревьев раскинули зеленые кроны над яркими пятнами роз и бугенвиллей. Мама громко высморкалась, хлюпнула носом и вытерла лицо вышитой полой сари. Тетя закатила глаза.

В дверь позвонили. Брат и кузен Шрути бросились открывать и вернулись, чуть ли не подпрыгивая от радости: за собой они вели полицейского с фуражкой в руке.

– Вам надо допросить мою сестру, – важно сказал Гаутам. – Бабушка Анкита с ней все время разговаривала.

Полицейский подошел к окну и склонился над Шрути, уперевшись руками в колени. Его лысеющая голова блестела от пота, а под формой цвета хаки обрисовалось круглое брюшко.

– Девочка, ты знаешь, куда ушла бабушка? – спросил он.

Шрути кивнула и показала на окно.

Полицейский выглянул, вздохнул, погладил ее по голове и пошел поговорить с мамой.

Оставив их вдвоем, тетя направилась в кухню. Она вынула ярко-оранжевые, блестящие от сиропа джалеби из холодильника и поставила блюдечко рядом с полисменом. Каждому из мальчиков досталось по штучке, а Шрути – половинка. Шрути посмотрела на липкую конфету и протянула ее Гаутаму, но двоюродный брат Викрам выхватил сладость у нее из рук и убежал в детскую. Гаутам помчался за ним.

Шрути сидела на подоконнике в потоке золотого света, в котором порхали пылинки, и наблюдала за матерью и тетей. Она не плакала и ничего не говорила. Они никогда больше не услышали от нее ни слова.

* * *

Бабушка мне многое рассказывала.

Она рассказала, что вокруг нас лес, что он близко, как дыхание, близко, как близка моя тень к земле. Она рассказала, что вход в лес можно найти везде. Даже здесь, в Мумбаи. Но я никак не могу до него добраться. Город прирос ко мне, как кожа – не отдерешь.

Правда, кожу оторвать все-таки можно. Я пыталась. Но от этого становится больно, течет кровь, а мама мажет царапины мазью-антисептиком и ругается.

Бабушка рассказала, что змея сбрасывает шкуру, и ей не больно. Только люди истекают кровью, когда меняются. Она рассказала, что, когда я стану женщиной, у меня пойдет кровь, и тогда я смогу сменить кожу, ведь одна перемена порождает другую. Она мне все объяснила.

Она не сказала, куда ушла, но я поняла это и так. Она вернулась в лес. Мама не знает об этом, и я не могу ей сказать, потому что это тайна.

Бабушка открыла мне много тайн. Ими полон мой рот, они пузырятся на языке, как кола или музыка. Но я никогда их не разболтаю, пускай даже папа кричит, а тетя отвешивает мне шлепки. Бабушка мне запретила.

* * *

Когда Шрути вернулась в школу, она поняла, что стала знаменитостью. Даже старшие ребята столпились вокруг нее, наперебой спрашивая, что случилось с ее бабушкой. Про этот случай написали в газетах.

Шрути не отвечала.

Сначала все подумали, что она молчит от горя, но она не плакала, и вскоре школьная заводила сказала, что она просто задается. И Шрути сначала осыпали насмешками, а потом она словно в воздухе растворилась, нигде ее было не найти.

Наконец ее выследили по звукам флейты. Она играла, сидя со скрещенными ногами на ограде в два раза выше нее самой. По ограде ползали ящерицы и мелкие змеи, а одноногая ворона смирно сидела на худой коленке Шрути.

И ее прозвали пишах – демоница.

* * *

Они всегда за мной гоняются. Они знают, я не буду кричать. «Пишах!» – выкрикивают они и смотрят недобро, будто своим молчанием я им угрожаю. «Пишах! Пишах!» И они дергают меня за волосы и брызгают мне в глаза едким соком из апельсиновой кожуры.

Когда брата нет рядом, Викрам дразнит меня вместе со всеми.

Но я умею бегать быстрее их и не боюсь лазить на крышу. А они боятся. Глупые мальчишки.

Я люблю крышу, хотя она пахнет дымом, мочой и марихуаной, которую курят большие мальчики. Викрам туда не приходит – старшие бы его побили. Я вылезаю из тени на яркое дневное солнце, чихаю и пробираюсь по горячей крыше к нижней стене, идущей вдоль ее края. Я осторожно переступаю через битое стекло и шприцы. Гаутам говорит, что от них можно заразиться СПИДом.

Все это остается позади вместе с запачканным матрасом и использованными презервативами. Все равно все это иллюзия, как говорит мама. Здесь, в середине крыши, где она слишком непрочная, чтобы выдержать взрослых, находится мой дворец. Я иду через двор к балкону – я волшебная принцесса, которую выгнали из ее страны и лишили истинного обличья злые ракшасы, и мое единственное утешение – игра на старой дедовой флейте.

Викрам рассказал мне, для чего нужны матрас и презервативы. Гаутам велел ему не говорить при мне грязных слов, но мне все это безразлично.

Мой балкон ярко-желтый, ярче стены. Я сижу, скрестив ноги, гляжу на полный людей и шума город, а потом достаю дедушкину флейту и играю всему миру.

* * *

На самом деле флейта принадлежала Гаутаму. Дед завещал ее ему. Но Гаутам не мог извлечь из инструмента ничего, кроме противного визга и стонов, и поэтому флейта пылилась на комоде до того утра, когда Гаутам проснулся под дедову игру и увидел силуэт у окна на светло-сером фоне ранней зари. Гаутам приподнялся на постели и, вытаращив глаза, с пересохшим горлом смотрел на силуэт играющего, пока фигура не шевельнулась и не оказалась его сестрой.

Викрам все проспал. Он только несколько дней спустя заметил, что флейта досталась Шрути, и сказал:

– Надо было отдать флейту мне.

– Ты даже играть не умеешь, – ответил Гаутам. – И вдобавок, дедушка был не твой.

– Зато я старше вас.

Но Шрути оставила флейту у ног семейного бронзового изваяния Кришны, и с алтаря ее не смел взять даже Гаутам. Так флейта там и поселилась.

* * *

Вороны – мои братья, которые рады принять крылатое обличье до заката. Бесчисленные гекко – двоюродные братья и сестры, они бегают и суетятся, но их легко распугать. Змеи, которые находят меня даже здесь, в вышине, – это Наги, бабушкина родня, что любят музыку, как и весь змеиный народ. А воробьи – просто воробьи.

Музыка призывает ко мне моих тайных родичей, и с ней я, закрыв глаза, вижу мир таким, какой он есть. Она взлетает – между надеждой и отчаянием, слагая сказку о пленной принцессе.

Скоро полнолуние, а я скоро стану женщиной. На этой неделе мама взяла меня в магазин выбирать бюстгальтеры.

Три ночи подряд я должна купаться в лунном свете – на полнолуние и в ночи до и после него – и молиться, чтобы кто-то пришел и разбил мои чары. Это должно случиться, пока я стою на пороге изменений. Уже через месяц луна принесет мне месячные, и с кровью я сброшу свою теперешнюю кожу. Бабушка сказала, что будет именно так. Она сказала, что будет больно, но я совсем не боюсь.

Если я не искупаюсь в луне, я буду обречена принять человеческую участь.

* * *

На уроках рисования Шрути рисовала змей. Сначала – карандашные закорючки, а потом настоящие рисунки и наброски извивающихся красавиц: кобры на стенах и дверях, силуэтами на фоне полной луны. Эти рисунки удостаивались отличных оценок – конечно, не на тех уроках, когда задавали нарисовать портрет или цветы.

Еще Шрути рисовала змей на математике и хинди, но там хороших отметок ей за них не ставили.

* * *

Полнолуние.

Лунный свет почти не проникает в нашу квартиру – он тускнеет и становится водянистым, застревая в противомоскитной сетке. Вчера ночью я поднялась за ним на крышу, но люди на матрасе чуть не увидели меня. Сегодня я попробую выйти в сад. Гаутам спит крепко, а мимо взрослых пробраться легко – папин храп громче моих шагов, а тетя с дядей спят в большой комнате в конце коридора. Но Викрам вчера ночью проводил меня глазами, когда я вернулась.

Колыбельная на флейте сегодня его усыпила. Я сама чуть не заснула и, зевая, выскользнула из квартиры.

Я тишина в доме, я тень на тропе, босая девочка-змея в саду. Я подставляю руки луне, чтобы она серебристым светом омыла мои пальцы, и кручусь, и качаюсь, и танцую в бессловесной молитве под беззвучную музыку темной ночи.

За моей спиной хлопнула дверь. Я обернулась. На ступенях – силуэт, он приближается. Викрам! Я отступаю в тень.

– Куда ты ходишь по ночам одна, Пишах? – Длинноногий, он без труда поравнялся со мной. Он говорит тихо, но его монотонный голос звучит противно и угрожающе: – Ты живешь в нашем доме, ешь нашу еду, мы тебя терпим – да мы тебя, можно сказать, на руках носим, немая ты уродка. И после этого ты смеешь убегать, как воровка? Нет, даже не думай дуть в свою бесовскую флейту. Я знаю, что ты со мной сделала.

Я отступила в темноту под деревьями и отпрянула, когда его рука потянулась ко мне.

– Ага, вспомнила свое место! Может, еще вспомнишь, что делают с непослушными девчонками? – Он вдруг улыбнулся во весь рот, так что лунный свет блеснул на белках его глаз и зубах. – Ты даже кричать не можешь. Все подумают, что ты сама захотела.

Я переступила с ноги на ногу.

– Ну и куда ты побежишь? – зашептал он. – Ты ведь вышла без ключа. Ты не сможешь вернуться без меня. Глупая шлюшка.

Я слышу, как у меня в ушах пульсирует кровь. Викрам смеется. От него удушливо пахнет одеколоном и сигаретным дымом. Какой-то фургон сдает назад, звучит резкая, металлическая мелодия: «Ода к радости». Я могла бы убежать на улицу. Но и в этом есть свои опасности. Я делаю шаг назад, и еще шаг, и тут моя пятка касается чего-то гладкого и теплого – это не трава и не цветок. В ответ на мое прикосновение змея ползет вперед, мимо меня, и Викрам застывает от страха. Я останавливаюсь. Сигналят машины. Все вокруг, кажется, становится видно более четко. Я слышу фырканье мотоцикла.

Кобра поднимает голову гибким движением, лунный свет блестит на ее чешуе. Я делаю глубокий вдох. Пахнет жасмином, спелыми бананами, кровью. Хвост ласково касается моей пятки, затем скользит прочь.

Я медленно ставлю ногу на землю. Викрам застыл, как и я, белки расширенных глаз белеют. Ветерок касается моей кожи, остужая пот.

Змея останавливается между нами и поднимается, почти не качаясь, пока не оказывается вровень с лицом Викрама; затем опускается и превращается в тень, оставляя за собой молчание. Я чувствую, как рычит мотоцикл, чувствую спокойствие деревьев, быстрый стук моего сердца. Я ничего не слышу.

Викрам делает прерывистый вдох и пятится к дорожке.

– Твое счастье, если она тебя не укусит, сука, – кричит он, скрещивая руки на груди, и ухмыляется. – Я посмотрю.

И тут я вспомнила о флейте.

Хоть сейчас и полнолуние, все равно через несколько дней ночная тьма сгустится. И я играю Викраму эту тьму, играю его безымянные кошмары, страх медленной и болезненной смерти, страхи неудач и несчастной любви. Я играю гипнотическую, смертельную красоту кобры и кошмарный хаос автомобильной аварии. На вкус моя музыка, как кровь и желчь. Она кидается на него с воем и визгом, и Викрам обращается в бегство.

Пока он шарит по карманам в поисках ключа, я выхожу из сада, а затем бегу за ним. Я успеваю поймать дверь, пока она не закрылась. Я смотрю на него.

Я подаюсь вперед, улыбаюсь Викраму и говорю: «Бу!»

* * *

В ту ночь Викрам не вернулся к себе в комнату. Остаток ночи он дрожал на диване, хотя было не холодно. Там тетя и нашла его на следующий день. Когда она подошла к нему, он проснулся, склонил голову к ней на плечо, как малыш, и прошептал:

– Мама, та демонская флейта… Она меня заколдовала.

Мать ласками и уговорами выведала у него, что, по его мнению, случилось, а затем уложила сына спать в свою постель и, кипя от злости, пошла на кухню варить кофе.

Когда сонная мать Шрути тоже вышла на кухню, тетя сказала:

– Если ты не можешь совладать со своей… дочерью, пускай она теперь спит у вас в комнате.

Мама никак не могла понять, в чем дело. Она расспросила тетю, Гаутама и Викрама, когда он проснулся. Но не Шрути, конечно.

* * *

Я жду, пока дыхание Гаутама не замедлится во сне, затем поднимаюсь на ноги и прокрадываюсь в кухню, неслышно ступая по твердому, прохладному полу. По пути я включаю свет в ванной и закрываю дверь.

Алтарь – это альков в стене кухни. Он слабо пахнет сандалом. Я протягиваю руку, чтобы взять мою флейту у Бога Кришны.

Флейты нет.

Я падаю на колени перед алтарем, обшариваю пол под ним, трещину между его краем и стеной, но нахожу только пепел ароматных палочек.

– Ты что-то ищешь?

В темноте мелькает золотистый свет. Я оборачиваюсь и вижу, что Викрам стоит, освещенный открытым холодильником, зажав в руке мою флейту.

– Ты что, думала, я тебе ее отдам после вчерашнего? – спрашивает он. Его голос слишком спокоен. – Ты хотела обмануть меня светом в ванной? Я не дурак.

Я вскакиваю на ноги и пытаюсь выхватить у него флейту. Одной рукой он держит ее над головой, другой отталкивает меня. Я ударяюсь о стену.

– Ну давай, – говорит он. – Дай мне повод ее сломать.

Я бегу к двери. Он бежит за мной, и, когда я берусь за ручку, тихо смеется мне в ухо. Его дыхание шевелит мои волосы.

Мне нужно прикоснуться к лунному свету еще хоть раз.

Но вряд ли он даст мне хотя бы спуститься вниз. Может быть, у меня все-таки не пойдет кровь, пока ритуал не завершится? Повесив голову, я иду обратно к нам в комнату, подтаскиваю свой матрас к постели Гаутама и ложусь. Чувствуя на себе взгляд Викрама, я молюсь луне и богине Дурге: дайте мне время.

Через четыре дня приходят мои первые месячные. Как и предупреждала бабушка, это действительно больно.

* * *

Жила-была когда-то девушка-нагиня необыкновенной красоты. Ее хвост скручивался огромными кольцами, а чешуя блестела, словно только что отлитая из стали, и не было в ней ни одного изъяна. Она была прелестна и в человеческом облике: ресницы длинные, а волосы блестящие и темные, как ночь в новолуние. Человеческая кожа у нее была светлая, как змеиное брюшко, и она сохраняла свою змеиную грацию.

Может быть, она была царевной, может быть, царицей, а может быть, просто красавицей из селения нагов.

Принимая человеческое обличье, эта девушка часто убегала из своей страны в наши края, чтобы послушать музыку, – ведь в стране нагов ее нет. Только этого им и не хватает, и поэтому они рядятся в наши одежды и осмеливаются проникать в наш мир. Эта девушка любила музыку больше всех и рисковала сильнее – добром это не кончилось: ее поймал заклинатель змей, привел к себе домой и сделал своей женой.

Так рассказывала бабушка, и на этом месте она всегда останавливалась.

«Что с ней стало, бабушка?»

«Она научилась готовить жаркое и карри, стелить постели и не ловить при людях ни мышей, ни крыс, – отвечала бабушка. – Через некоторое время у нее родилась дочь, а у дочери появилось двое детей – мальчик и девочка. И эта девочка, внучка нагини, несет в себе волшебство нашего народа».

Это казалось невероятным, даже тогда. Нет, в то, что моя бабушка из волшебного народа, я как раз верила. Это подтверждали ее мудрые темные глаза на смуглом лице и волосы, похожие на нити лунного света. Меня удивляло то, что когда-то она была молода.

«Ты правда была красавицей, бабушка?»

Она смеялась:

«Много-много лет. Мы ведь только в людском обличье стареем, Аша».

Аша. Надежда. Она всегда меня так звала, и я не понимала почему, ведь меня назвали Шрути в честь музыки, а музыку она обожала.

* * *

Мама нашла флейту – она была спрятана в глубине шкафа, за скороваркой.

– Так-то ты заботишься о семейном наследстве? – побранила она Шрути на глазах у ухмыляющегося Викрама и неделю продержала флейту под замком.

Викрам же прятал домашние работы Шрути. Натирал ее зубную щетку мылом. Облил чернилами новую школьную форму. Сажал в наволочку тараканов. Тетя делала вид, что ничего не замечает, но мама сердилась и плакалась Гаутаму. Сначала он раздраженно советовал ей не обращать внимания, но после того, как Викрам подложил Шрути тараканов, накричал на него и обозвал его ублюдком. Это услышала тетя.

* * *

Шрути стала после уроков закрываться у себя в комнате. Когда Викрам начал ее преследовать, она часто пряталась на крыше или сидела в саду с флейтой. Но как-то раз бабушки на лавочке замолчали и проводили ее сердитым взглядом: она поняла, что тетя им что-то рассказала. Она убежала от них в дом.

Никаких следов кобры так и не нашли, но все равно с тех пор в каждом змеином укусе считали виноватой Шрути. Теперь она играла на флейте рано утром, когда никто не мог ее увидеть. Ее игре вторили крики разносчиц овощей; соседи держались подальше, и детям своим наказали к ней даже близко не подходить.

Мама перестала разговаривать с соседями, а Гаутам – играть в крикет с друзьями Викрама. Отец сделался серьезным и молчаливым. Они не желали слышать, чтобы о Шрути злословили.

Через три года в городе появилось чудо – мальчик, который брал змей в руки и оставался невредимым. Его показывали по телевизору, у родителей брали интервью. Соседи Шрути спорили, от кого из богов мальчик получил свое благословение – от Шивы или от Вишну.

Шрути тоже могла брать кобр в руки, но она была слишком странная, чтобы считаться чудом.

* * *

Дождавшись, когда папа с дядей похвалили карри, мама сказала:

– Это Шрути приготовила.

Папа нахмурил брови.

– Как будто это что-то меняет! Что мы скажем женихам? Девушка не разговаривает, всех соседей распугала, все играет на своей проклятой флейте, так что к ней черви и ящерицы со всей округи сползаются, – но зато умеет готовить неплохое карри?

– Да еще и не без посторонней помощи, – добавила тетя.

Викрам демонстративно скривился и выплюнул карри.

Гаутам холодно взглянул на него и отправил в рот новую порцию. Я опустила взгляд на свою тарелку. Ноздри щекотал запах масла ги и кардамона. Каким станет мой дом, когда Гаутам уедет в колледж и заживет своей жизнью?

– Она добрая девочка, – возразила мама, – и учится хорошо.

– Тогда научи ее говорить.

Мама опустила глаза и закусила губу.

– Она ненормальная, – встряла тетя. – Как твоя мать.

Дядя нахмурил брови:

– Хватит.

– Но она права, – тихо сказал папа.

Гаутам кашлянул:

– Как ты думаешь, папа, какие у нас шансы в отборочном матче?

Я смотрю на них – смотрю, как мама сжалась в комок, как брат пытается отвлечь папу, – и радуюсь, что на меня не позарится ни один мужчина. Я поднимаюсь, оставив еду почти нетронутой, и ухожу.

– Шрути!

Папу я больше не боюсь. Бабушкины глаза все еще способны заставить его замолчать, хоть теперь они и на моем лице. Я смотрю на него, пока он не отводит взгляд, затем поворачиваюсь и ухожу из квартиры.

* * *

Когда дед играл на своей флейте, бабушка Анкита не сводила с него глаз. Она смотрела на него с обожанием, не мигая, – мне, девочке, это казалось романтичным, как голливудский фильм. И лишь после его смерти, когда она сказала, что решила вернуться домой, я увидела темную сторону их любви.

Разумеется, она слушалась его, как мама слушается папу. А что если каждая девочка – похищенная нагиня, обреченная служить своему мужу?

* * *

На стене, идущей вокруг крыши, появились новые граффити. Красной и серебряной краской старательно выведены буквы «ВИКР». Под буквами Викрам оставил баллоны с краской – тетя позвала ужинать. Я выбираю серебряную краску и, встряхнув баллон, рисую большую расширяющуюся спираль с центром в букве «К». Потом черчу спираль в противоположную сторону – получается сплошной круг, – теперь луна закрывает почти всю надпись, кроме огромной буквы «В» и петли от буквы «Р». Отработанным движением я наношу на луну черную загогулину – кобра с вытянутым вдоль стены хвостом.

Я первой нашла эту крышу.

Затем я пробираюсь на другую сторону. На мою сторону. Я ступаю по краю, вдоль стены – середина крыши уже не выдержит мой вес.

Я сажусь со скрещенными ногами на желтый кусок внешней стены, который когда-то называла своим балконом, и играю песню об освещенных луной садах и чарах, которым суждено быть разрушенными. Я сижу лицом к крыше, а не к городу, чтобы не пропустить возвращение Викрама, и вижу поднимающуюся над землей голову кобры.

Кобра выпрямляется, пока ее глаза не оказываются вровень с моими. Ее гибкое тело переливается чешуей. Один ее бросок – и я мертва, я знаю это, но не боюсь: мое сердце не ускоряет свой ход, дыхание не убыстряется. Я завидую грации этих движений, но во мне нет страха. Может быть, это и значит быть «Пишах».

Я играю для кобры, а она танцует для меня, пока закат не окрашивает небо за змеей в оранжевый и лиловый цвет.

На крышу выходит Викрам и останавливается. Его раскрытый рот похож на букву «О». Он переводит взгляд с меня на змею, со змеи на свои граффити и снова исчезает в дверном проеме.

Я опускаю флейту. Он вернется. Я не знаю, как сообщить об этом змее, но, когда музыка затихает, змея сворачивает капюшон и скользит мимо меня в тень. Я наклоняюсь вниз, но не вижу ее.

Я опускаю одну ногу на пол. Там ничего нет. Кобра исчезла.

Когда Викрам вернулся со своими дружками, они никого не увидели, кроме меня – я, как обычно, сидела там, где не положено, и провожала игрой заходящее солнце. Они только таращились на меня и пустую крышу. Я улыбалась.

Амит стал смеяться над Викрамом. Викрам ткнул его в бок кулаком и ушел, остальные последовали за ним.

Но я не смела вернуться, пока Гаутам не пришел за мной.

* * *

Шрути закончила школу, хоть и с трудом. У нее, в отличие от большинства одноклассников, не было репетитора, к тому же она зачастую до того увлекалась музыкой, что забывала о домашних заданиях. Ее рисунки с каждый годом умиляли преподавателей все меньше. В конце десятого класса кто-то из учителей сказал родителям, что ни в чем, кроме, разве что, рисования, она успеха не добьется.

Викрам и Гаутам все лето просидели за учебниками. Викрам готовился поступать учиться на инженера, а Гаутам переходил в двенадцатый класс общей школы. Где пропадала Шрути, никто не знал. Мать все чаще хмурилась и за обедом посматривала на дочь молча, но неодобрительно.

Настал день, когда дядя поговорил с папой наедине.

– Знаешь, тебе придется решить, что с ней делать, – сказал он. – Она девочка по-своему неплохая, но…

– Да, – сказал папа. – Но.

* * *

Я останавливаюсь в дверях, чтобы перевести дыхание и не закашляться от дыма. Викрам со своей бандой на моей крыше. Я могла бы прогнать их, натравить на них змею. Но что тогда сделает Викрам ночью?

Под ядовитым взглядом тети я отступаю и спускаюсь вниз, чтобы спрятаться под бугенвиллеей, где солнечный свет ложится на землю пунцовыми пятнами, а в воздухе висит густой, сладкий аромат манго и цветущей розы.

Я глубоко вдохнула его и остановилась. Воздух слишком чистый и слишком прохладный. К благоуханию не примешиваются ни выхлопные газы, ни смог. Я не слышу криков детей из соседней квартиры. Я не вижу границ сада; когда я подношу флейту к губам, к ней прислушивается сотня ушей. Я неуверенно делаю шаг вперед…

На мое плечо ложится рука. Я резко поворачиваюсь, готовая дать отпор, и моя ладонь ложится на голую грудь. Его кожа, как отполированное дерево, и пахнет он черной землей после дождя. Я поднимаю глаза.

Он строен, и щеки его гладки, как у подростка, но глаза ясные и старые, как прозрачный янтарь. У него распущенные волосы до середины спины, а когда он склоняется в поклоне, на голове блестит серебряный обруч. Я должна бы испугаться, но не чувствую страха и поэтому понимаю, кто передо мной.

– Аша, – шепчет он, и губы его сейчас совсем рядом с моими. – Ты сыграешь мне еще?

И я играю для него в разноцветном свете, в нашем крохотном уголке бесконечного леса, а он танцует для меня. Ниже талии тело у него, как у змеи.

А потом он касается меня пальцами, губами и змеиным хвостом, и сердце мое стучит, а дыхание убыстряется, но не от страха. Я провожу пальцами по его кофейной коже, пытаясь найти границу, где она переходит в чешую.

* * *

У нагов не бывает свадеб.

Они могут вместе построить дом, воспитать детей, породить новые жизни, но церемонии у них – только для рождения, наречения и смерти.

Об этом рассказывают вот что: давным-давно, когда змеиный народ играл свадьбы, прекрасная девушка-нагиня собиралась выйти замуж за красивого юношу. Но когда на свадьбе собралась вся деревня, ее мускус привлек и свел с ума младшего брата жениха, и тот потребовал невесту себе. Братья дрались за нее долго и жестоко и погибли от яда друг друга. Девушка бежала от горя и стыда, и никто никогда больше ее не видел. С того дня змеиный народ не играет свадеб и перестал устраивать поединки в брачный сезон.

Но моя бабушка считала, что она замужем. «Если уж мы призвали богов в свидетели, – говорила она, – то уже не можем сказать, что они ничего не видели».

* * *

Его губы касаются моей шеи.

– Аша, сыграй для меня.

Мы опять в саду, среди ароматов зелени, в тени – мы приходили сюда, пожалуй, чаще, чем это было благоразумно. Голос возвращается ко мне.

– Зачем? – Мой голос звучит сухо, словно запылился.

– Ты ведь знаешь, как я люблю твою музыку, – шепчет он мне на ухо.

От его голоса, его близости, его ладони на моем животе, его сердца, бьющегося о мою спину, у меня перехватывает дыхание – но слова его совсем не те, которых я жду.

«Я люблю твой голос, – хочу сказать я. – Я люблю твои движения, твой запах, люблю то незаметное место, где твоя кожа переходит в чешую. Я люблю твою перемену обличий – я тоскую о ней, ведь мне она непосильна. Я люблю изгибы и уплощения твоего тела и твое изменчивое лицо. Я хочу знать, кто ты, кого я хочу удержать. А ты любишь только мою музыку?»

Слишком много слов. Они сталкиваются и застревают у меня в горле. Я качаю головой.

– Ты же знаешь, что я люблю ее, – продолжает он, – и знаешь, что ты сыграешь мне.

В легких у меня не остается воздуха. Что, у меня нет права голоса? Как он смеет так думать? Я делаю вдох и начинаю играть дедову песню.

Он словно застыл, сердце у него быстро забилось, он отдернул руку.

– Нет, – прошептал он.

Я повернулась к нему, увидела в его глазах ужас и обожание и вспомнила, как бабушка смотрела на дедушку. Я перестала играть.

Он заглянул мне в глаза, посмотрел на мои руки. Он смотрел на меня так, как будто я – Викрам.

Викрамом я быть не хотела.

– Ступай, – сказала я. – Ты свободен.

Глаза его расширились. Он замерцал и превратился сначала в кобру, затем в тень среди теней. И тогда я стала играть для него и сыграла слова, которые не смогла выговорить, но слышали меня одни только тени.

* * *

Шрути все время сидела в саду и играла странные, грустные мелодии, от которых плакали дети. По крайней мере, так говорили соседи. «И матери тоже плачут, – говорил Викрам. – А молоко киснет, а манго и бананы гниют прямо на пальмах». Тетя спросила, почему, если девочка не хочет играть приятные для слуха песни, ей вообще разрешают играть на этой флейте.

Папа запретил Шрути выходить в сад.

За два дня до полнолуния она купила детский плеер из ярко-голубой пластмассы.

* * *

Почти каждый раз, когда я играла, я была одна. Но, правда, не всегда. Наверное, ему тоже нужна музыка, как у меня есть потребность уходить в лес и обращаться в змею. Это несправедливо, что только он может получить желаемое. Но я обделена не по его вине.

Я касаюсь лунного света и чувствую, как свинцово-тяжелое тело стремится стать легким, сбросить кожу, но сдается. Я устраиваюсь под кокосовой пальмой и играю, пока весь лес не начинает прислушиваться. Потом я включаю плеер, и он играет простую мелодию.

– Подарок, – произношу я своим пыльным, непривычным голосом.

Я кладу плеер на землю и встаю. Когда я снова опускаю глаза, его уже нет.

* * *

Во всех местах, где три дерева вырастают вплотную друг к другу, невидимая граница человеческой страны утончается, и великий лес подходит так близко, что иногда они сливаются вместе.

Лесу нет ни конца ни края, но у него много границ. Он любит открываться в наш мир на мгновение, призывая, дразня, убивая. Этот лес живой, с огромными деревьями, затканными гигантскими лианами, чьи листья больше меня; в нем лепестки по цвету сравнимы с глиной, его хищники быстры и бесшумны. Наги живут в реках, во влажной земле и дуплистых деревьях, а в кронах поселился обезьяний народ. На самых высоких ветвях – верхней границе их царства – иногда отдыхает в гнезде божественный орел Гаруда.

Лес полон всяческих красот – его формы, запахи и движения, но услышать там можно лишь музыку природы – пение птиц, крики животных и шум дождя.

Так рассказывала бабушка.

«Почему?» – спрашивала я.

«Мы не играем и не поем».

«Но почему же?»

«Наверное, не умеем».

«А я умею».

«Мы не можем этому научиться, Аша. Мы живем не так, как вы здесь».

Она тогда печально улыбнулась, но больше так ничего и не сказала.

* * *

Солнце перевалило за полдень, и в гнетущей жаре, зная, что никто не придет, я играю сама себе. Себе и лесу, такому далекому и такому близкому. Я играю с закрытыми глазами, чтобы окружающий мир давал знать о себе только запахами и ощущениями. Перезрелые бананы, жареный лук с кумином, мой пот на лбу и одежде. Время от времени горячий ветерок приносит вонь выхлопных газов и горящего мусора. Мои влажные пальцы сжимают флейту.

Но вот повеяло мускусом, землей после дождя, и глаза мои полуоткрылись. Я слежу за ним сквозь ресницы, и пальцы мои, и дыхание поют ему о моем одиночестве. Он подползает ближе, неуверенно оборачивается то в кобру, то в нага, потом начинает танец, но останавливается.

Когда я перевожу дух, он целиком обращается в человека – он наг и чужд скромности, словно дикий зверь. Я отворачиваюсь, мои щеки горят от стыда и желания.

– Покажи мне? – просит он.

Я гляжу на него. В глазах его настороженность, но он протягивает мне плеер, словно драгоценность. Я тоже протягиваю руку. Он делает полшага вперед. Я хватаю его за запястье и притягиваю к себе. Он отскакивает, оборачивается коброй и исчезает.

Я поднимаю плеер с земли. Вернется ли он за ним, если не за мной? Я выдуваю из флейты несколько нот, хлюпаю носом и смаргиваю слезы. Я шепчу: «Вернись».

В тишине слышно, как проезжает грузовик и сигналят рикши. А потом за моей спиной его голос шепчет:

– Ты зачаруешь меня?

Я качаю головой.

– А как мне это проверить?

Я оборачиваюсь к нему.

– Ты можешь меня убить, – предлагаю я.

Он смотрит на меня секунду и подползает ближе: я чувствую его тепло. Его хвост обвивает мою лодыжку.

– Я не стану тебя убивать.

Я не отвожу от него глаз, и губы его складываются в подобие улыбки:

– Ты мне веришь?

Я киваю.

– Что будем делать?

Я взяла его за руку, и на этот раз он не отпрянул. Я положила его длинные пальцы на плеер, показывая, где кнопки.

Он засмеялся, еле слышно, хрипловато:

– Это… не совсем тот ответ, которого я ожидал.

* * *

Обезьяны ревниво охраняют свое царство. Проще украсть яйцо Гаруды, чем увидеть огромный обезьяний город в кронах деревьев.

Наги не таковы. Они не стерегут своих владений и боятся лишь одного народа, а этот народ не может найти их дом.

Когда бабушка рассказала мне об этом, я не поняла.

Она подняла на меня взгляд, продолжая резать лук на ощупь. Глаза ее были ясны, морщинистая рука с ножом двигалась проворно и уверенно.

– Когда-нибудь поймешь, – сказала она.

* * *

Он ждет меня в саду, свернув под собой хвост и опершись подбородком на руки. Когда я подбегаю к нему, он вскидывает голову, но подает голос, лишь когда я оказываюсь совсем близко. Тогда он обнимает меня, склоняет голову на плечо и говорит:

– Они его забрали.

– Кто? – Что именно забрали, мне спрашивать не надо. Я прижимаю его к себе и глажу по голове, вдыхая его запах, запах темных листьев.

– Старейшины. Не все из них – твоя бабушка была против.

Мои руки сжимаются крепче.

– Бабушка?

– Она наша сказочница. Но остальные наги рассердились – на то, что кто-то из нашего народа захотел научиться волшебству твоего народа. И разгневались, что кому-то это под силу.

– Волшебству?

Когда играет он, не приползают ящерицы и не прилетают птицы.

– Играть красивую музыку пальцами. Они сказали, что это плохо, и… забрали его.

Его голос звучит так горестно, что у меня разрывается сердце. Отнять музыку у меня не решилась даже тетя.

– Но почему? – спросила я.

– Наверное, они боятся, – пробормотал он мне в плечо. – Конечно, они боятся. Это наше проклятие. Музыка так прекрасна, так неотразима… – Он отпрянул, взглянул на меня и признался: – Мы не можем противиться этим чарам.

Я коснулась пальцем кончика его носа:

– Проклятие.

Он моргнул.

Я улыбаюсь и подношу флейту к его губам. Он медленно протягивает руку, чтобы потрогать ее, и смотрит на меня огромными глазами.

– Подуй в нее, – говорю я.

И он дует. Из флейты не раздается ни звука. Он смотрит так удивленно и расстроенно, что я не могу не засмеяться. Он хмурится, и тогда я целую его, а потом показываю, как выманить из флейты звуки.

Потом, когда его пальцы бегут по вышивке бисером на моей кофточке-курти, спускаются по шее и груди, когда мои губы узнают в темноте форму и вкус его губ, он говорит:

– Мне запретили приходить сюда.

Я целую его в плечо, в шею, в челюсть и шепчу ему на ухо:

– Мне тоже.

* * *

Мама вышла из кухни на папин зов, отряхивая с рук муку. Гаутам тоже вышел из своей комнаты и сел за большой деревянный стол в столовой. За другим его концом сидел Викрам, окруженный толстыми книжками, и вовсе не собирался уходить. Шрути еще была в саду и ничего не слышала.

– Ну что же, – сказал папа, – возможно, это и к лучшему. Она будет меньше противиться, если услышит это от Гаутама.

Викрам вскинул голову.

– О чем услышит, папа? – спросил Гаутам.

Мама концом сари стерла со столешницы невидимое пятнышко.

Папа вздохнул.

– В колледж она не сможет поступить, – сказал он, – и ни один нормальный мужчина на ней не женится. К тому же господин Босль говорит, что Амит слышал, как она играет эти свои мотивы не одна. Что будет дальше?

– Она может жить у меня, – сказал Гаутам.

– Пригреешь змею на груди, – вставил Викрам.

Тетя, которая вошла в комнату со стопкой тарелок, засмеялась.

– Подожди, пока сам не женишься, Гаутам. – Она принялась со стуком расставлять тарелки на столе.

– Дослушайте меня, – сказал папа. – Я придумал кое-что получше. Я написал… ну, вы знаете, тому мальчику, которого показывали по телевизору. Который берет в руки кобр. Он до сих пор жив, и я списался с его родителями. Они согласились, что он должен познакомиться со Шрути.

– О, это ты здорово придумал, – сказала мама. – У них ведь столько общего.

– Могут открыть магазин домашних животных, – сказал Викрам.

Гаутам нахмурился:

– Не надо ли тебе куда-нибудь выйти?

– Из собственного дома?

Гаутам повернулся к Викраму спиной и сказал:

– Она этого мальчика даже в глаза никогда не видела.

– Твоя мать права. И он, и она обожают змей. Оба… не вполне нормальные.

Викрам фыркнул.

– Но его родители счастливы, что она не завизжит при виде его кобр.

– Ей всего шестнадцать, папа.

– А я что, завтра ее замуж выдаю?

– Они брахманы? – спросила мама.

– Нет, но они довольно зажиточные, а мы не можем себе позволить… – Он осекся, покосившись на Гаутама. – То есть я хочу сказать, в наше время никто больше не обращает внимания на касты.

Гаутам вскочил и, оперевшись ладонями на стол, подался вперед к отцу:

– Ты говоришь так, как будто она умственно отсталая!

– И не без причин, – пробормотал Викрам.

– Она не дура, Викрам. Ей хватает ума держаться от тебя подальше.

В последовавшей тишине настойчиво запищала микроволновка.

– Викрам, – слишком громко сказала тетя, – убери свои книжки и позови папу. Ужинать пора.

– Она просто… невинная, папа. Слушай, не беспокойся о ней. Она может жить у меня. Правда.

– Ну, и что это для нее будет за жизнь? – сурово спросила мама. – Незамужняя, никому не нужная, будет путаться под ногами в братнином доме? Ну уж нет!

– Садись, – сказал Гаутаму отец. – Я знаю, ты хочешь, чтобы твоя сестра была счастлива. И мы все этого хотим. Но ты еще слишком молод, чтобы понимать мудрость старших.

– А разве мудро устраивать жизнь Шрути у нее за спиной?

– Если она даже не удосужилась вернуться домой к ужину, может быть, и мудро!

Глаза Гаутама расширились.

– Черт!

– Гаутам, – нахмурилась мама. – Что мы тебе говорили про ругательства?

– Это ведь на нее совсем не похоже, правда? Пойду по ищу ее.

Викрам, улыбаясь, встал из-за стола.

– Я пойду с тобой, – сказал он. – Мама, убери за меня мои книги. Бедняжка, возможно, попала в беду.

* * *

Теперь мы оба знаем, что ослушались старших, и это нас сближает. Я не ухожу в обычное время и не отстраняюсь, когда он поднимает мою курти и стаскивает ее мне через голову. Потом он снимает с меня джинсы. Он не знает, что делать с бюстгальтером, и мне приходится ему помочь.

Он – тень, отброшенная на меня убывающей луной, черная тень с серебряным подбоем. Его хвост оглаживает мои ноги, свиваясь в сверкающие кольца. Он рвет цветы жасмина и сыплет их сквозь пальцы на мою голую кожу. На нёбе моем вкус жасмина, листьев и возбуждения. Он склоняется надо мной, целует меня в шею, и я чувствую на коже его зубы.

Дразнящим движением он проводит рукой по моему животу вниз и чуть сдвигается. Поднимается ветер, донося до меня насыщенный лиственный запах великого леса. Его волшебство играет у меня под кожей. Я выгибаю спину, подаюсь к нему, и он прижимает меня к себе. Он в обличье мужчины. Его вздох вторит моему. Мы смотрим друг другу в глаза.

И вдруг мы слышим треск ветки под чьей-то ногой.

Мы замираем. Еще шаг, и он превращается из мужчины в полузмею, из полузмеи – в змею.

Я хватаю джинсы и засовываю в них ноги. «Только не Викрам, – молюсь я. – Только не здесь, не теперь».

Змея метнулась в тень. Я хватаю курти, твердя себе, что ему, моему наги, больше ничего не оставалось. Щелчок, и великий лес смывает волна слишком яркого голубого света. Я осталась одна. Я прижимаю курти к груди.

– Что ты здесь делаешь? – Это голос Гаутама. Он включил брелок-фонарик, которым так гордится. Я щурю глаза.

– По-моему, все предельно ясно, правда? – говорит Викрам за его спиной. – Вопрос в том, с кем маленькая мисс Невинность этим занимается.

Я еще крепче прижимаю к себе курти.

– Надевай, глупая. Не верти в руках.

Отвернувшись, я быстро натягиваю курти через голову, наизнанку, стараясь не показать Викраму больше, чем он уже видел. Вышивка царапает мне кожу.

– Я бы никогда не поверил, – тихо сказал Гаутам.

Викрам делает шаг вперед, оттолкнув его плечом. Я отступаю.

– Верь во что хочешь, – говорит Викрам. – Вопрос в том, что соседи… – Но вдруг нога его подгибается и он с треском падает прямо в кусты бугенвиллей. Он кричит.

Тени беспокойно заметались – Гаутам подбежал к нам. Он остановился у куста и посветил фонариком. Тени замерли. Вокруг лодыжки Викрама, черная на фоне серо-синего сада, обвилась кобра.

Исцарапанный Викрам попытался сесть. Змея метнулась вперед. Викрам вытянулся на спине и замер. Из моего горла вырвалось испуганное всхлипывание.

– Он… – начал Гаутам дрожащим голосом и шумно перевел дыхание. – Надо вызвать «скорую».

Змея замерцала и обернулась получеловеком:

– Не нужно.

Гаутам вытаращился на нага.

– В брачный сезон мы не убиваем.

Они смотрят друг на друга. Наг покачивается под неслышную музыку. Я чувствую запах страха, но не понимаю, чей это страх. Гаутам выпрямляется. Поднимается и наг, и они становятся одного роста. Как и лес, он выцвел под слишком ярким светом фонарика. Он собирает тени вокруг себя, словно в защиту от света.

Гаутам качает головой.

– Брачный… – повторяет он пораженно. – Ты… Но она ведь совсем ребенок!

– Она была согласна.

Гаутам косится на меня, но снова поворачивается к нагу.

– Откуда тебе знать? – отчаянно спрашивает он. – Ты ведь да же не человек.

– Я знаю это, потому что видел, какая она, когда не согласна. Когда он пытался взять ее. – Наг показал на замершего Викрама.

– Что?!

Я мотаю головой. Из царапин Викрама сочится кровь, черная, как тонкие ветви бугенвиллей вокруг него.

– Я не знаю, что ты сделал с моей сестрой, но…

– Сделал? – Наг поднимается выше и выше, раскинув руки, как капюшон. – Я защищаю ее. Я слушаюсь ее. – Он медленно пополз ко мне, не отрывая взгляда от Гаутама.

– Не приближайся к ней! – Гаутам шагнул вперед, занеся кулак.

Тень получеловека сжалась – он превратился в змею. Змея зашипела.

В брачный сезон нельзя убивать.

Нельзя убивать соперников.

Но Гаутам мой брат. Я снова замотала головой, но я невидима, как тень, – никто из них меня не замечает.

Кобра качнулась.

– Нет! – крикнула я.

Кобра замерла. Повернулась прекрасным бесшумным движением, подползла ко мне, забралась вверх, обернулась вокруг моей руки и плеча.

Рука Гаутама падает. Он смотрит на меня, вытаращив глаза.

– Ты можешь говорить?

Я смотрю на него и молчу. Слишком много пришлось бы объяснять.

– Что еще ты скрывала от меня, Шрути? И почему? Я-то думал, ты мне доверяешь.

Я хочу подбежать к нему, обнять. Я хочу объяснить.

– Пусть скажет Викрам, – говорю я.

Глаза Гаутама расширяются.

– Так он правда?..

Я киваю.

– Ты должна была мне сказать. Почему ты скрыла это от меня? Я бы тебе поверил.

– А папа?

– Ох, да… – Он прикрыл лицо рукой. – Папа…

– Что?

– Папа выбрал тебе жениха.

Я отшатываюсь, тряся головой:

– Нет!

Гаутам кивает:

– И я не знаю, что смогу сделать для тебя после этого.

Я все качаю головой.

Змея соскальзывает с моих плеч, обращается получеловеком и обнимает меня за талию. Я поворачиваюсь к нагу, склоняюсь к нему на грудь, снова вдыхаю исходящий от него запах влажной земли. Он спрашивает:

– А я тебе жених?

Я поднимаю глаза и встречаю его взгляд – теплый, тревожный. Он взмахивает рукой и указывает на темный дремучий лес.

Старейшинам не нужна заклинательница в их стране. Примут ли они меня? Или отошлют прочь? Или убьют? Я ведь не умею превращаться в змею. Что они сделают с ним? Но я расплываюсь в улыбке. Если он отважился встретить их гнев лицом к лицу, то мне он и подавно не страшен.

– Да, – отвечаю я.

– Ты, наверное, шутишь! – ахнул Гаутам. – Как ты собираешься его знакомить с мамой и папой? Разве ты можешь жить в змеиной норе? Подумай!

Я смотрю на Гаутама. В этом мире он самый близкий мне человек, но я не позволю ему решать за меня. Он опускает глаза под моим взглядом.

– Но, Шрути… – В глазах Гаутама что-то блеснуло, он моргнул, и слеза стекла по щеке. – Если ты, ну… я буду скучать по тебе. Мне будет тебя не хватать. Но будешь ли ты счастлива?

– Может быть. – Я осторожно отвожу руки нага, встаю и подхожу к Гаутаму. – Не попробую – не узнаю.

Гаутам вздыхает и вдруг крепко обнимает меня:

– Тогда ступай. А Викрам пусть хоть сдохнет здесь, мне все равно.

Я обнимаю его в ответ.

– Нет, – говорю я. – Помоги ему.

Я поворачиваюсь и выхожу из круга искусственного света.

И сразу меня обступает лес, его тени, которые я не только вижу, но и чувствую. Земля словно дышит под ногами, небо темное, а деревья еще темнее. В них вкус жизни и смерти, их корни пьют алую кровь и черную гниль. Толстые лианы вьются по ним и свисают с их ветвей, касаются моей кожи… некоторые из них вовсе не лианы. Я вижу, что за мной следят золотистые, немигающие глаза.

– Подожди… – доносится до меня едва слышно.

Я поворачиваю голову.

Чтобы разглядеть Гаутама, приходится прищуриться. Он выцвел, как старая фотография. Но он протягивает мне флейту, и я чувствую ее под пальцами, а его руки уже не ощущаю.

Я хочу попрощаться, сказать, что люблю его. Но он исчез, исчез и сад – все исчезло, кроме флейты. Я подношу ее к губам и играю ласковую песню о надежде и исцелении. Может быть, он слышит ее.

Потом я беру возлюбленного за руку и чувствую тепло его ладони. Мы входим в лес вместе.

* * *

В тот день, когда отец Шрути собирался сообщить ей о найденном женихе, она ушла в сад поиграть на флейте. Но так и не вернулась.

Швета Нараян – настоящая мозаика культур. Она родилась в Индии, жила в Малайзии, Саудовской Аравии, Нидерландах и Шотландии, а затем переехала в Калифорнию. Ее интересуют границы и люди, которые их переходят, а ландшафт ее произведений напоминает великий лес.

Она выросла на народных и волшебных сказках всего мира, а также всех книгах, которые только могла найти на полках, – но обнаружила в себе любовь к рассказам, только когда ей подарили в колледже антологию «Зеленый человек». Она прочла ее в один присест, поэтому особенно гордится тем, что ее рассказ тоже вошел в эту книгу.

Ее рассказы готовятся к выпуску в сборниках «Странные горизонты» и «Мерцание», а также в журнале «ГЮД Мэгазин», а поэзия – в «Гоблин Фрут». Ее сайт в Интернете www.shwetanarayan.org.

Примечание автора

Я люблю змей. Мне нравится, как они двигаются, какие они на ощупь. Если бы какой-нибудь оборотень смог выманить меня из мира, держу пари, это был бы наг.

Но сказка «Пишах» совсем не похожа на сказки о змеях, которые мне рассказывали в детстве. Традиционные наги – даже не оборотни. Я думаю, они умеют превращаться, ведь их рисуют наполовину змеями, наполовину людьми, а змеи во всем мире символ трансформации. Но мотив оборотничества я почерпнула и из других мест. Во мне слились разные культуры, взаимодействуют они и в моих сказках. Я выросла на народных сказках всего мира и жила в самых разных странах, поэтому в основу «Пишах» легли не только индийские сказки, но и предания о селки. Мне понравились эти истории, в которых мужчина прячет кожу девушки-тюленя, и она остается с ним в человечьем обличье, пока не найдет ее, а потом снова обращается тюленем и уплывает прочь, возвращается в океан, не вспоминая о том, кого оставляет на берегу.

Мне всегда было любопытно, что обо всем этом думали дети селки – те, кто застряли между мирами. Так и появилась Шрути.

Марли Юманс

Огонь саламандры

– Ты что, собираешь гагачий пух на далеких утесах? Или срываешь ветки лавра?

Вздрогнув, Александр Принс, для друзей Ксан, выпустил из рук побеги черемши – листья рассыпались по металлическому прилавку.

– Да ладно, все в порядке, – сказал фермер, хлопнув его по плечу с раскатистым смешком, который напомнил грохот бочек, весело катящихся под гору. Чарли Гарленд был крепкий мужик средних лет с жесткими, растрепанными волосами и ртом неожиданно красивой формы, который унаследовали его дочери, помогавшие ему на рынке.

– Извините. – Ксан усмехнулся в ответ. – Я в некотором роде и впрямь собирал ветви лавра – нашаривал обрывки сна, прислушивался к эху. Сегодня утром, проснувшись, я услышал чарующую музыку, похожую на звон стеклянных колокольчиков.

– Ты настоящий стекольщик, это сразу видно. – Гарленд выдернул у него из пальцев банкноту и насыпал в ладонь звонкой сдачи. – В прежние времена такой, как ты, срубил бы миртовое дерево и сотворил в огне саламандру.

Он протянул Ксану пакет черемши и еще один, с салатом и редиской – гораздо больше, чем Ксан себе набрал.

– Вы мне свой товар даром отдаете, – запротестовал Ксан, но фермер только засмеялся и махнул ему рукой, говоря, что в Каролинских горах весна не весна без черемши.

– Что вы имели в виду, когда сказали «сотворить саламандру»? – спросил Ксан фермера. – Ведь не маленькую скользкую ящерицу, правда же?

Прежде чем ответить, Гарленд продал еще черемши и пакет шпината.

– Нет, не ящерицу, а огненную тварь. В Талмуде, когда царь Ахаз вознамерился принести Хизкиягу в жертву Молоху, мать спасла мальчика от огня, обмазав кровью саламандры.

– Никогда об этом не слышал!

Гарленд пожал плечами:

– Такой стеклодув, как ты, должен знать науку огня.

– А откуда вы знаете об этом? – спросил Ксан.

– О, я был странным мальчиком. Когда заканчивал работу по дому, лежал в траве и читал том за томом дедову энциклопедию чудес. Она до сих пор стоит у меня на полке – если придешь после обеда, попрошу жену принести том «С-Т».

– Хорошо, приду. Только не забудьте. – Ксан бросил пакеты в рюкзак и отошел. Обернувшись через плечо на смех фермера, он вспомнил, что Гарленд так и не объяснил ему, кто такие саламандры.

Остаток утра ушел на путь к Черной горе. Старый стеклодув умер и оставил ему катальную плиту и ящик с прямыми ножницами, алмазными долотами, щипцами и штангами с плоскими концами. Ксан привык раскатывать горячее стекло на стальном листе, но теперь у него была для этого мраморная плита.

В мастерской было непривычно прохладно и пусто.

– Расс был о тебе очень высокого мнения, – сказала вдова стеклодува, Ева. – Говорил, что для тебя открыт целый мир.

Странный оборот речи. Мир – огромный сине-зеленый шар, и ни одному стеклодуву не под силу резцом и щипцами придать ему форму по своему усмотрению. Ксан вытер слезы, навернувшиеся на глаза. На похоронах, когда все бросали в могилу розы, устилая гроб лепестками, Ксан опустился на колени последним и уронил в могилу стеклянный цветок триллиума.

– Мой первый муж был эгоист, а Расс относился ко мне с нежностью.

– Вы прожили вместе много лет.

– Да, этого у нас не отнимешь.

– Расс с Гарольдом научили меня всем тайнам ремесла.

– Они были настоящие друзья, даром что один с побережья, а другой из города. Зависти между ними никогда не было – они всегда радовались работам друг друга. – Ева погладила белую с темными пятнами катальную плиту. – Где-то у Вергилия есть слова «lacrimae rerum». Кажется, это значит «слезы вещей». Видишь? – Она дотронулась кончиками пальцев до кромки плиты, где три владельца написали свои имена и даты рождения. Две даты смерти были подписаны другой рукой.

– Удивительно, на плите до сих пор ни царапинки.

– Держи. – Ева подала ему пузырек с тушью и перо. – Подпиши и свое имя. Только когда сам состаришься, подыщи молодого стеклодува, которому сможешь ее передать по наследству. Тебе ведь сейчас двадцать пять, Ксан?

– Всего двадцать четыре, – сказав это, он застыдился, как будто в том, что Ева состарилась, была и его вина.

– Когда ему было двадцать четыре, а мне двадцать шесть, мы жили на острове рядом с Чарльстоном. Теперь он весь застроен многоквартирными домами и отелями. Мир меняется, теперь он уже не наш.

Ева обмакнула перо и поставила на плите новую дату. Невысохшие чернила блестели. Потом Ксан наклонился, чтобы подписать свое имя под неровными цифрами.

– Ты четвертый стеклодув, которому достается эта плита.

– Да.

– Надо бы тебе жениться, чтобы было кому поставить дату, когда тебя не станет. – Она улыбнулась краешком рта, и Ксану стало не по себе.

– У меня и времени-то на жену нет.

– Да, ты женат на своем стекле, – сказала Ева.

После смерти Расса между ними установилась некая неловкость, и оба это чувствовали. Ксан был рад погрузить доску на тележку, а потом и в багажник автомобиля. Он очень переживал за Еву – ему хотелось сказать ей что-то важное, но, может быть, это просто нельзя было выразить словами. Ева была для Ксана последним осколком семьи – во всяком случае, того, что он мог назвать своей семьей. Принс – достаточно распространенная фамилия в Северной Каролине, но он не пытался найти родню, даже на севере, на острове Уайт, который еще называют Малой Канадой. Ксан погладил мраморную плиту и засунул сверху ящик с инструментами.

– До свидания, милая Ева.

Когда он обнял ее, она показалась ему хрупкой, как кельтский Зеленый человек зимой, – одни ломкие веточки да сухие стебли.

Затем Ксан вскочил в свой пикап и, оставив Еву позади, свернул по знакомой дорожке, что шла вокруг мастерской, а затем спускалась под гору. Дальше была только автострада, горы и время от времени вспышки пламенных азалий, пока он не доехал до поворота к Сильве, Каллоуи и Дилсборо.

Ксан взглянул на часы: рынок скоро закроется. Надеясь, что Гарленд еще не ушел, он побежал прямо к его прилавку.

Гарленд махнул ему рукой:

– Жена принесла книжку. Вот, посмотри.

Он повернул том, и Ксан увидел заголовок «Саламандра, огонь (природный и мифологический)». Фермер постучал большим пальцем по странице с золотым обрезом.

– Вот что здесь написано: «Если стеклодув семь дней и семь ночей будет топить печь деревом мирта, то великий жар породит создание, называемое огненной саламандрой. И, не отступая перед ее прельстительным обличьем, стеклодув должен нанести ей глубокую рану, обильно кровоточащую. Если он намажет свою руку или любую часть тела ее кровью, то станет неуязвим для огня».

– Но вы же не…

– Ты хочешь сказать, не верю в это? Мой юный друг, чудеса окружают нас, а мы их не видим. Мир – клубок тайн, перепутанных между собой и пропитанных слезами вещей…

– Что? – встрепенулся Ксан, вспомнив слова Евы о мраморной плите.

Фермер полистал книгу:

– Это тоже из энциклопедии. Она, как калейдоскоп, где мудрость пополам с сумасшествием. Здесь Плиний говорит, что саламандра похожа на лед и гасит огонь. А Аристотель упоминает огненных бабочек: «Крылатые создания чуть больше обычной мухи появляются среди огня, ходят в нем и летают, но сразу же умирают, как только покидают его стихию». А вот и наш путешественник по Китаю, Марко Поло, расхваливает златотканую парчу из саламандр. – Он хлопнул по странице. – Это для людей искусства – золотая жила. Можешь взять почитать – только непременно верни, ведь эта энциклопедия – мое единственное дедово наследство.

– Ну и оригинал же вы, Гарленд, – сказал Ксан, с улыбкой глядя в его оживленное лицо. – Никогда бы не подумал, что на свете бывают такие фермеры.

Гарленд усмехнулся:

– В фермерском деле чудаков полно. Эта энциклопедия выманила меня на воздух – показала, сколько чудес у матери-природы. – Он вложил в книгу лист вместо закладки и подтолкнул ее к Ксану. – Только не засунь ее в печь, ладно?

– Мне, право же, неловко…

– Мне нравится том «С-Т», но лучшие статьи я знаю уже почти наизусть. Сейчас я читаю моим девочкам вслух «Г-Д».

Ксан прижал книгу к груди:

– Что до описания огненных мух, это, скорее всего, хлопья окисленной меди или другого металла.

– А что такое тогда саламандра? – спросил Гарленд.

– Я думал, это вы мне объясните!

Наверняка саламандра – всего лишь сияние рдеющих углей перед слезящимися глазами усталого стеклодува.

Ксан попросил у Гарленда пакет и засунул туда энциклопедию.

– Заходите, если что-нибудь понадобится, – сказал он, написав свой адрес на листке бумаги, – или просто в гости. Или порыбачить – у меня там в речке форель.

И он положил том на плиту, рядом с ящиком инструментов.

Дома Ксан выгрузил свое наследство и перетащил инструменты и плиту в мастерскую. Там было чисто, как в пекарне после окончания рабочего дня. Завтра он будет вытягивать раскаленное стекло в нити, как сахарную тянучку. Но сегодня он устроился в кресле-качалке и стал листать книгу, прихлебывая крепкий кофе.

– Вот послушай, – сказал он кошке. – «Волшебники держали саламандр в доме на случай пожара».

Кошка лежала на полке перед дверцей печи, подергивая хвостом.

– Если бы я был писателем, то огненная саламандра мне и во все была бы без надобности, – заметил он и прочел вслух: – «Адское пламя не навредит писцам, ибо все они из огня, подобно Торе, – огонь вредит пишущим еще меньше, чем тому, кто умащен кровью саламандры». Что за сны, должно быть, снились Гарленду после такого чтения! Что скажешь, Фрици?

Желтая кошка спрыгнула с полки и свернулась клубком на каменном полу. В первое время Ксан выгонял ее из мастерской, но в итоге решил, что она неуязвима. Стеклянной пыли она, должно быть, наглоталась немало, даже шерсть у нее иногда поблескивала на солнце. Фрици усвоила, что от горячего стекла лучше держаться подальше, но любила играть с бусинами и миллефиори, а имя свое получила за игры с цветными фритами. Нередко стеклодув заставал ее свернувшейся в клубочек в пустом горне.

В доме Ксана смешалось старое и новое. С помощью каменщика он построил мастерскую на двух акрах земли на крутом склоне, переданных ему по акту Гарольдом Куином – эта фамилия встречалась в горах еще чаще, чем Принс. Но домик, раньше принадлежавший отцу Гарольда, он не перестроил. Его друг-каменщик попросил заплатить за работу стеклянными изделиями – тогда работы Ксана как раз начали вызывать интерес у коллекционеров. Ксану повезло, и он это знал. Ему помогли известные мастера. Если бы Гарольд и Расс не взяли его под свое крыло, он бы работал официантом в Сильве или все лето заколачивал гвозди, чтобы оплатить свое стеклодувное хобби.

Стеклянная лихорадка поразила его на ярмарке лэмпворка – стеклянных изделий ручной работы. Ксан, одиннадцатилетний парнишка, воспитывавшийся в чужих семьях, бродил по выставке до темноты, а на следующее утро пришел опять, чтобы помочь старому стеклодуву подготовить прилавок. К тринадцати годам он уже был подмастерьем у Гарольда, работал по три часа после школы и весь день по субботам и в каникулы. В школе и в принявшей его на воспитание семье ему приходилось несладко, и, как он часто говорил, стекло спасло его жизнь. Гарольд познакомил своего юного питомца с покупателями, подарил ему инструменты, которыми он работал до сих пор, и обращался с ним как с родным. После смерти своего наставника Ксан бросил школу. Ему было шестнадцать, он был силен и полон решимости. Расс и Ева взяли его к себе в дом, где он и закончил свое ученичество. Они ни разу даже не намекнули на то, чтобы он возвращался в школу, но Ева давала ему книги для чтения и обучила азам латыни. Когда Ксана спрашивали о том, учился ли он в колледже, он отвечал, что его альма матер – Ева. Но стеклодувом его сделали Гарольд и Расс, и волшебная, полная сюрпризов работа со стеклом до сих пор его радовала. Чудо в своем ремесле он видел и без сказок об огненных бабочках и волшебных миртах с саламандрами.

Странно было вот что: как раз сейчас у него было полно миртовых дров. Лагерстремия или креповый мирт, конечно, не тот мирт, который растет на Ближнем Востоке и который Цегария узрел в своем видении об ангеле и красных конях. Но именно лагерстремию имеет в виду любой южанин, когда говорит о мирте. Если смешать ее со смолистой сосной и поваленным ветром дубом, который Ксан разрубил и сложил в поленницу, пожалуй, получится как раз то, что надо.

– А что если попробовать? Что будет, если выдувать стекло семь дней и семь ночей без передышки? Даже если никакой волшебной живности я не сотворю, то все равно совершу настоящий подвиг.

Как и многие мастера, которые со своим ремеслом все равно что обвенчаны, Ксан привык разговаривать сам с собой. Бывали дни, когда он только свой голос и слышал. Он поднялся и проверил, в порядке ли его трубки, наборные пруты и прочее стеклодувное снаряжение и инструментарий: мехи, резак, выдувальная трубка, клещи, сечка и многое другое, все ли готово к работе над первой партией. Он передвинул восковые бруски поближе к колпачкам, дотронулся до клещей и ножниц и с довольной улыбкой отошел к двери. Апрельская влажность смешалась с ароматом незнакомых цветов и резким чесночным запахом зелени – он мог бы нарвать черемши прямо у себя за воротами, но ему понравился Гарленд и захотелось познакомиться с ним поближе.

Ксан колол дрова до самого вечера, а потом уснул без сновидений и медленно падал в колодец ночи, пока не долетел до светлых стеклянных бусин зари. Утром он разжег огонь щепками осмола и крепового мирта. Подбросив дубовых поленьев, он запер кошку в доме, отделенном от царства огня в мастерской крытым проходом, и вышел купить еды. Вернувшись, он насыпал в печь стеклянный бой для переплавки и стал планировать работу на день, пока Фрици гоняла звенящую стеклянную бусину. Стекло, ожившее от жаркого огня, затрещало и запрыгало в горне. Ксан оставил его плавиться и прилег вздремнуть на диване. Когда он проснулся, температура в горне перевалила за тысячу градусов, и стекло уже сияло солнечным оранжевым светом.

– Это тебе, Расс.

Первую партию стекла Ксан окрасил синим и белым фритом. Он взял выдувальную трубку и стал формовать стекло на доставшейся ему по наследству плите, держа наготове щипцы, ножницы и деревянные бруски в ведре воды. Придавая сосуду форму, он пожалел, что рядом нет ученика, который бы помогал с крупными деталями. Он поставил кувшин в духовой шкаф дожидаться обработки кромки и ручки. Когда кувшин будет готов, Ксан нагреет его еще раз, теперь уже в печи для отжига, а затем зачерпнет прутом еще стекла из печи, чтобы сделать ручку и кромку на горлышко.

Ксан почти все время работал молча, только иногда заговаривал с кошкой. Временами он насвистывал незатейливую мелодию.

Он работал весь день, переходя от горна к горелке, затем к духовому шкафу, от шкафа к горелке, от горелки к печи для отжига, где готовое стекло медленно остывало. Когда стеклянный бой закончился, он расплавил следующую партию и оставил ее доходить, чтобы все пузырьки воздуха вышли из вязкой стеклянной массы на поверхность. Он снял влажную футболку и снова лег вздремнуть. Проснувшись, он взял из чана с водой стеклянную трубку и нагрел ее.

К закату печь для отжига уже была полна чаш, кувшинов и ваз. Сквозь стекло тянулись золотые и рубиновые полосы цвета подмороженной дикой хурмы. Набор маленьких тонкостенных чаш и ваз с металлическими отблесками играл сине-зелеными оттенками павлиньего хвоста. Ксан бросил в окно печи газету, чтобы снизить содержание кислорода и смягчить цвет стекла.

– Сегодня я много успел, мисс Фрици. Выполнил заказы на большой голубой кувшин и набор маленьких. Потом возьмусь за тонкую работу, начну с переливчатой вазы с зелеными стеблями и листьями – с лапчаткой или увулярией.

Ксан подбросил в печь еще дров и зевнул. В ту ночь он спал недолго и не увидел ни одного сна.

* * *

День шел за днем – время то тянулось медленно, как работа стеклодува, растягиваясь, словно сверкающие нити расплавленного стекла, то вдруг пускалось вскачь, летело каплей раскаленной стеклянной массы, скатывающейся по выпуклой стенке вазы.

К шестому дню под глазами у стеклодува залегли тени, а в ушах стоял звон, словно разлеталась на осколки сотня тонкостенных ваз. В два часа ночи он оторвался от работы: в окне через рожки растущего месяца перепрыгнул метеор. Ксан так увлекся, что делал перерывы, только чтобы подремать или сходить в душ. Он стал забывать о еде и подолгу смотрел в горн: вид живого, дышащего, сверкающего стекла доставлял ему странную радость. Печи для отжига уже были заполнены изделиями – радужными, опаловыми, прозрачными. Ксан сонно поднял взгляд и увидел рядом с горячими вазами крохотное дитя, но, когда он ахнул, ребенок исчез. Он чувствовал каждую клетку своего тела – ныли после необычных испытаний руки, спина и ноги, усталость давила на шею, как ярмо, и клонила ее вниз.

На седьмой день Ксан мечтал только об отдыхе, но заставил себя продолжать: слишком близка была победа, чтобы дать огню погаснуть. Все, что он сделал в тот день и в следующую ночь, было темно-синее, фиолетовое и зеленое с золотом. Изделия в печах для отжига напоминали стекло из сна – такую посуду приняли бы как должное жители сказочного мира, но не здешнего. Рыжая кошка потрогала лапкой темную каплю, застывшую на полу, и убежала. Ксан поймал себя на том, что голой рукой потянулся к раскаленной чаше, и привел себя в чувство хорошей пощечиной. С каждой минутой его все больше клонило в сон. Все вокруг расплывалось, словно отдаляясь. Он сделал крохотный чайничек на четырех ножках – мечту ведьмы. Он сделал вазу с узором, похожим на отпечаток пальца. Он сделал вазу-флейту, вазу-цветок, вазу-толстушку, грубоватую, но красивую. Он задремал, не выпуская из рук трубки, испортил чашечку цветка, проснулся и встряхнул головой, как выходящая из воды собака. Сон улетел, как капля, но тут же поднялась новая волна дремоты, грозя сомкнуться над головой.

В последние утренние часы перед окончанием срока он сделал вазу – такую маленькую, что ее можно было спрятать в кулаке. Она получилась такой же сумрачной и загадочной, как и другие. Никогда еще он не выдувал столько стекла за один присест – и никогда изделия так его не удивляли. Когда он осмотрел печи для обжига и столы, то увидел, что вазы, чаши и кувшины высятся, как экзотический пейзаж инопланетного царства, – от ярких, как заря, изделий первых дней до последних сумрачных работ.

Их форма, цвета и блики света, играющие на них, тронули его до глубины души. Слезы затуманили игрушечный ландшафт.

– Здорово получилось. – Собственный шепот прозвучал у него в ушах, как шум волны в морской раковине.

Закрывшись рукавицей от жара, он заглянул в пляшущий огонь печи. Оранжевое сияние переливалось на углях, как чистая вода на камнях речного дна.

– Что за…

Споткнувшись, Ксан отступил назад и вгляделся внимательнее. В печи только темные вазы – что же такое он увидел? Он нащупал трубку и сунул ее в печь. Пошарив в глубине, он окончательно удостоверился: что-то ползает в углях.

Его затрясло – все кости словно обледенели от усталости.

Взяв лопатку с длинной ручкой, Ксан подцепил угли и вытащил их из печи. Щеки тронуло жаром, хотя угли уже остывали – он перестал подбрасывать свежее дерево. Он разгреб угли щипцами и увидел, что какое-то создание свернулось вокруг рыжего, пышущего жаром уголька, точно ища тепла и защиты.

Ксан потянулся к таинственному существу рукой в перчатке – оно отпрянуло. Ксан схватил уголь щипцами и потряс – зверек сначала прижался к раскаленному углю плотнее, но все же не удержался, упал и распластался на поддоне.

Ксан перенес огненное создание на мраморную плиту. Когда он нагнулся посмотреть, что сотворил огонь, то задрожал от восторга. Оранжевое сияние медленно исчезало. На краях тело было прозрачно, но в других местах окрашено бледным румянцем с медными пятнами на передних и задних ногах. Не было никакого сомнения – это саламандра из живого стекла!

Он застыл в нерешительности. Жжется ли она? Протянув руку к стеклянному хребту, он почувствовал исходящий от шкурки жар. Зверек вздрогнул от тени его руки. Рубиновые глазки на голове задвигались и с опаской посмотрели вверх. Ксан поднес к доске стул и стал ждать, когда саламандра остынет на холодном мраморе. Она закрыла глаза и прикинулась мертвой. Через некоторое время он на пробу дотронулся до нее ногтем: нет, еще слишком горячо. Саламандра вздрогнула.

Разве не топил он печь семь дней и семь ночей – хоть часть его сознания и говорила ему, что это безумная затея, – чтобы омыть руки в крови саламандры?

Он надеялся, что ей не будет больно.

Ножницы казались слишком большими и угрожающими; поколебавшись, он взял острые щипцы и проткнул нежную шкурку. Хотя у саламандры нет ни сердца, ни вен, на мрамор полился розоватый сок.

Ксан намазал руки горячей жидкостью. Растекаясь по камню, она быстро остывала. Он сорвал рубашку и намазал кровью руки, шею и грудь. Крови оказалось невероятно много – он разделся догола и умастил каждый дюйм своей кожи, даже подошвы ног. Его волосы, промокнув до корней, встали дыбом от живой крови саламандры. Он брызнул кровью в глаза, и комната предстала омытой алым цветом. Ему вспомнились глаза Христа, что глядели в вечность двумя багряными озерами на «Распятии» кисти Фра Анжелико.

Маленькое существо распласталось по доске, глаза его закрылись.

Я убил ее! Зачем он погубил зверька – неужели стать неуязвимым для огня ему так важно? Он ведь двадцать четыре года прожил без этого дара. Как он мог поверить в эту чепуху, в то, что кровь может защитить? Что такое вся эта затея, как не морок от бессонных ночей?

Щипцами он осторожно закрыл зияющую рану на шкурке. Головка саламандры дернулась, как будто она пыталась взглянуть на него.

Сон тяжело давил на плечи. Закрыв слезящиеся глаза, Ксан застыл, неподвижный, как сотворенные им сосуды, и наполненный до краев грустью.

– Что же мне делать? – услышал он свой голос и сам удивился.

Забыв об опасности, он взял саламандру в руки, она была совсем холодная. Ксан настолько устал, что ему и в голову не пришло, что чудесное действие крови уже проявилось.

Полный жалости и обжигающего горя, он порывисто прижал крошечное создание к щеке. Он был так утомлен, что, казалось, не выдержит этого прилива чувств. Издалека слышался звон – словно раскачивались от ветра тысячи колокольцев.

– Стекло бы треснуло. Уцелеешь ли ты? Или утром от тебя останутся только кусочки фрита?

Он покачнулся, весь дрожа, – тело хотело только отдыха. Но на ладонях лежал мягкий, мертвый вес. Лопаткой он положил саламандру на угли. Может быть, в остывающей печи она исцелится?

Она лежала неподвижно.

– Только бы ты выжила! – с трудом проговорил Ксан.

Он валился с ног от усталости. Он натянул трусы, шагнул вперед, упал на кушетку и погрузился в сон мгновенно, как опускается камень на дно пруда.

* * *

Его разбудила Фрици, которая толкалась мокрым носиком ему в шею и принюхивалась – новый запах ее заинтересовал. Шершавый язычок прошелся по щеке. Ксан перекатился на бок и застонал. Кошка устроилась у него на ребрах, мурлыча и выпуская коготки.

– Иди отсюда. – Ксан махнул рукой, и кошка стрелой слетела с постели.

Он с трудом открыл один глаз: уже рассвело, но было раннее утро – похоже, он проспал целый день и целую ночь. Дверь печи была открыта. Закрыв глаза, он снова попытался заснуть, но мысли о приоткрытой двери не давали покоя.

– Ну ладно, ладно! – воскликнул он, спустил ноги на холодный пол и потер лицо ладонями. Запустив пальцы в спутанные, свалявшиеся волосы, он все вспомнил.

Сердце заколотилось от тревоги – на полке виднелось медного цвета стекло. Держась подальше от горячей печи, он осторожно открыл дверь пошире.

В печи свернулась голая девушка – она открыла глаза цвета медных монеток и вытаращилась на него, приподнявшись на локте белоснежной руки.

Он сразу все понял. Ему не надо было спрашивать, кто это и как она там оказалась, – он не стал тратить на это время. Скулы овального лица, осыпанного медными веснушками, горели румянцем. Вся кожа была светлая и такая прозрачная, что видны были голубые вены на шее. Его охватило любопытство: есть у нее перепончатые лапы или хвост или она вовсе ничем не отличается от человека? Взяв ее за руки, он помог ей выбраться из печи. От саламандры приятно пахло жженым миртом и корицей. Оказалось, что у нее нет хвоста, а ноги и руки человеческие. У ключиц ее, на висках и на веках лежали серебристые тени. Ее тело было само совершенство, а кожа гладкая, как стекло. Казалось, с тех пор как Ева ходила по Эдемскому саду, невинная и нагая, как заря, на свете не было никого прекраснее. Ксан, превосходно сложенный смертный мужчина, рядом с ней почувствовал себя громоздким и нескладным.

– Ты умеешь говорить? У тебя есть имя?

Она не отвечала. Стеклодув закрыл глаза и снова открыл. Но она не исчезла – это был не сон. Радость наполнила его сердце. Он и думать не думал, что бывают женщины такие таинственные и прекрасные, он мог бы смотреть на нее много часов, если бы ему не пришло наконец в голову, что нагота уже давно перестала быть нормальным состоянием для детей Евы. Он сдернул с карниза занавеску и протянул ей. Она поняла, что он от нее хочет, и дрожащими руками стала заворачиваться в ткань. Занавеска превратилась в сносное подобие саронга.

Снова взяв ее за руки, он заглянул ей в глаза, любуясь тонкими лучиками вокруг зрачка – ярко-золотыми и оранжевыми. Она, казалось, не возражала против такого внимания и вскоре доверчиво прижалась к нему. Тут уж он не мог не поцеловать ее – и поцеловал не раз. Она училась быстро и обнимала его так же жадно, как он ее.

– Ксан! Ксан! – раздался голос откуда-то из далекой дали. Ксан медленно отстранился от девушки, но напоследок пропустил ее кудри сквозь пальцы, очарованный их мерцающим блеском.

Он обернулся и увидел, что в стеклянную дверь заглядывает Гарленд:

– Прошу прощения…

– Все в порядке! Заходите. – Ксан обрадовался ему – кто еще в целом мире мог бы понять, что случилось?

Девушка удивленно переводила взгляд с его лица на лицо Гарленда. Возможно, она думала, что Ксан – единственное человеческое существо на свете.

– Это мой друг, – объяснил он ей.

– Я не хотел вам мешать. Просто зашел забрать свой «С-Т». Ну и вымазался ты, дружище! – засмеялся фермер, рассматривая его.

Он протянул девушке руку, представившись, – она взяла ее и стала разглядывать испачканные зеленью ногти и темные волосы на запястье. Гарленд явно любовался ею и сделал вид, что не заметил ее наряд, довольно скудный для этого времени года.

– Вымазался? Нет, это просто кровь. Это… – Ксан замолчал, не зная, как объяснить случившееся.

Гарленд улыбнулся странному поведению девушки и по-отцовски дотронулся пальцем до кончика ее носа.

– Это саламандра, – выпалил Ксан.

– Что?! – Гарленд озадаченно наклонил голову набок.

– Я сотворил саламандру. То есть это не я ее сделал – она появилась сама. Не в этом обличье, сначала она была как тритон. Я проколол ей бок, и полилась кровь, как было сказано в вашей книге. Вот, посмотрите на мрамор…

Рот Гарленда приоткрылся, словно впитывая в себя его рассказ.

– Я понял, что она умрет, и почувствовал ужасную вину. Это было чудесное создание – конечно, не такое прекрасное, как эта девушка, а просто волшебный зверек из стекла, и я так обрадовался и испугался, когда увидел это… это стеклянное чудо. Мое сердце сразу прикипело к нему – я не мог допустить, чтобы это существо погибло…

Его голос затих. Что он несет? Нет, невозможно передать чудо случившегося превращения.

Обняв его за талию, девушка прижалась щекой к его обнаженной груди. Ксан положил ей руку на плечо и в эту минуту понял, что любит ее, потому что она – воплощение всего чудесного, что он пытался передать в своем искусстве, видение красоты, которое являлось ему в отблесках стекла, а иногда в огне, полыхающем живым великолепием.

– И я зажал ее рану щипцами, положил ее тело в печь и надеялся – молился, – что она оживет. А пока я спал, саламандра превратилась в девушку.

Гарленд, не отрываясь, рассматривал девушку в домотканой занавеске и молодого стеклодува.

– Остерегайся, Ксан. У нее ведь нет души.

– Что вы имеете в виду?

– Не сердись, у ангелов тоже нет души. Она им не нужна. Как и эльфам. Как и – тем более – демонам.

Ксан крепче прижал девушку к себе:

– Она не… Она не из таких созданий. Она просто женщина, я в этом уверен.

– Не сомневаюсь. – Гарленд осмотрелся вокруг. – Ты когда-нибудь делал ведьмины шары? С цветными прожилками внутри, полосками и петлями вокруг центра?

– Безделушки для туристов, – пожал плечами Ксан.

– Фермер всегда помнит, какое нынче число. Сейчас черемша уже почти отошла – канун Белтайна, ведьмы, упившись своим весенним зельем, летят на шабаш. Крестьяне на лужайке воткнут в землю шест, украсив его лентами и цветами, чтобы девушки и молодые женщины танцевали вокруг него. Понимаешь? Как осиновые шесты, которые поставили в Аштароте давным-давно.

– Но зачем мне нужен ведьмин шар? Неужели оттого что дети пляшут вокруг майского шеста?

– Шар ловит духов воздуха! Стоит им влететь в него, как они заблудятся в лабиринте – так, по крайней мере, говорят. Ты мог бы попытаться защитить ее.

– Но ведь духов воздуха не существу… – И стеклодув засмеялся. Что он такое говорит? Он собрал в ладонь пряди волос своей саламандры, восхищаясь их стеклянной хрупкостью. Она была так дорога ему – он сделает все что угодно, чтобы ее не потерять. Разве не пришла она к нему нежданно и таинственно, как дар иного мира? – Гарленд, я был бы дураком, если бы не последовал вашему совету, – сказал Ксан. – Это вы рассказали мне об огне саламандры. Помогите мне наносить дров, и я сделаю по цветному шару для каждой двери, каждого окна и для труб в доме и мастерской.

Девушка все время ходила за ним по пятам. Он никак не мог ей объяснить, что, переступая порог, он не исчезает навсегда, что он скоро вернется. Она, похоже, ничего не умела – только целоваться, – хорошо хоть занавеску ей удалось задрапировать так, чтобы двигаться свободнее. Стеклянные сосуды на полках и в печи очаровали ее, и она показывала то на них, то на Ксана, словно понимала, откуда они взялись.

Убедившись наконец, что, пропадая с глаз, Ксан не исчезает навеки, Саламандра присела на пенек, пока двое мужчин переносили поленья из сарая к печи.

Гарленд вскинул голову на ходу и прищурился:

– Что это?

Ксан нес охапку миртовых и дубовых дров. Он поднял голову и увидел, что с неба вниз летит огромный голубой кувшин. Он с удивлением узнал копию сосуда, который сделал в первое утро своего испытания. Когда кувшин бухнулся на землю рядом с пнем, Ксан выронил дрова.

Из основания выросли ноги, из середины руки, а из носика с громким «Хлоп!» показалась большая уродливая голова.

– Нет!

Ксан бросился к девушке-саламандре, Гарленд за ним следом, но демон, ухмыляясь, схватил ее и закинул прямо в кувшин. Когда он огромным прыжком перескочил через опушку, Саламандра стала визжать. От ее криков демон радостно заревел и прыгнул на гору, что высилась невдалеке от хижины. Он завис в воздухе – ручка и кромка кувшина темнели, как тучи, а средняя часть почти слилась с небом – потом резко опустился на землю и исчез.

– Я найду тебя! – крикнул Ксан и бессильно рухнул на колени. Кувшин скрылся из виду.

– Вставай. – Гарленд поднял его на ноги. – Я на машине.

И они помчались по петляющей дороге от мастерской к горе Каллоуи.

– Вы видели, куда они полетели? – Ксан высунулся из окна, глядя вверх.

– Ее волосы горят на солнце, как огонь. Вон они, на дороге к вершине.

Минут через пятнадцать они съехали с асфальта и, выйдя из машины, нырнули под кроны деревьев.

– Может, поздней зелени наберу. – Гарленд кивнул на закинутый за плечо мешок.

Целый час прочесывали они горный перевал и наконец нашли расщелину.

Из нее поднимались клубы пара и слышались голоса.

Фермер поднес палец к губам.

– Скаг, видел стеклянную куколку? Хорошенькая. Такую помучить одно удовольствие!

– Ха! Да это саламандра! Я их уже целый век не видывал!

– Ах ты темнота, сажа каминная! Ну ты и остолоп! Я такую видел на прошлой неделе в кузнице в Малой Азии.

– Врешь!

– Я достал щипцы – хвать эту тварь за хвост и деру, пока меня в пламени было не разглядеть. Я как раз грел лапы у огня, когда саламандра вылезла из полена наружу!

– Дурень косолапый!

Раздался тяжелый удар, словно палицей по черепу, вой и отрывистый треск, как будто взорвалась череда хлопушек.

Друзья отпрянули от расселины и притаились у поросшего триллиумом и тигровой лилией пригорка.

Ксан схватил фермера за руку:

– Когда я выручу ее, как мне достать ей душу?

Гарленд только головой покачал:

– Про это в энциклопедии ничего нет. В старых сказках говорится, дескать, женись. А еще может крещение подействовать, правда, если только не убьет. Но наверняка, по-моему, никто не знает. Кто бы тебе помог, так это какой-нибудь добряк с лишней душой. Но где такого найдешь?

– Я бы ей отдал половину моей, если бы только знал как… Пойду, спущусь в расщелину. Если не вернусь через три часа…

– Я подожду. Увидишь, в два счета обернешься. Держи. – Фермер пошарил в кармане куртки и вытащил темно-красное яблоко. – Арканзасское наливное из собственного сада, перезимовало в погребе. Бери – вдруг проголодаешься? Могу еще куртку одолжить, хочешь?

Они выехали из дома Ксана в такой спешке, что на нем не было ничего, кроме брюк и потертых башмаков, надетых у двери. Он сунул яблоко в карман:

– Куртка вам нужнее. Что-то мне подсказывает, что там мерзнуть не придется.

Гарленд, подступив к краю ущелья, глядел ему вслед.

Ксан стал спускаться вниз по извилистой расщелине.

– До скорого, – тихо сказал он. Силуэт Гарленда четко вырисовывался в солнечном свете.

Не успел он уловить ответ, как оступился и заскользил вниз. На пути он нащупал несколько трещин, но уцепиться за них не смог. Он подтянул колени к груди и летел вниз по крутому желобу, к тусклому голубому свету, пока не вырвался на воздух и не плюхнулся в огромное озеро. Он сразу вынырнул: у стен подземной пещеры плескалась не вода, а огонь. Огонь пощипывал кожу, теплый, но какой-то нематериальный, как будто горел далеко, отметил про себя Ксан, зачерпнув горстью голубое сияние. Оглядевшись вокруг, он не увидел ни Скага, ни его собеседника.

В центре озера маячил остров – огромный наклонный камень, отражавший свет, как луна. Поверхность волн прорезали, как копья, лучи света; то тут то там под водой или на поверхности виднелись плавающие фигуры. Широко открытыми глазами они смотрели не на него, а куда-то вдаль. Тела были бледными или темными, волосы раскачивались в воде, и фигуры казались странно упрощенными, похожими на гигантских кукл. Наверное, их обкатали, словно гальку, неустанные огненные волны.

Ксан задержался и осмотрел каждую – а вдруг девушка-саламандра всплывет из волн с открытыми медными глазами, превратившимися в плату паромщику за переправу в царство мертвых? Он вытащил одну женщину на мелководье. Медленно-медленно ее глаза задвигались и остановились на его лице. Но он не смог заставить ее отвечать на его вопросы. Глаза ее затуманились, и она снова уснула. У остальных глаза были заколоты сверкающими белыми дротиками, на которых там, где лезвие входило в кожу, играло золотое пламя. Вспоминая, какие чудесные свойства приписывают крови саламандры, он подумал, не горячее ли волны, чем кажутся.

Осмотреть озеро оказалось труднее, чем он думал: его волны напоминали ледниковую морену. Когда они с Гарольдом ездили в Канаду, они карабкались по горам, пытаясь найти исток ледяной реки, но путь оказался длиннее, чем они думали. Старик устал и повернул назад. Скорбь, словно раскаленная белая стрела, пронзила Ксана. Он любил Гарольда и Расса больше, чем кого-либо из тех семей, в которых воспитывался, а теперь оба они умерли – может быть, оба плавают в подземном озере утраченных дней. Что бы он сделал, если бы увидел их лица здесь?

Он с трудом передвигал руки и ноги, ум его блуждал, не в силах ни за что зацепиться. Под лопаткой поселилась жгучая боль. Порывы ветра вздымали волны и выли в далеких закоулках пещеры. Когда замолк последний отголосок эха, она наполнилась глубокой тишиной.

– Боже, – сказал Ксан. Это вырвалось у него, как молитва, да возможно, ею и была.

Путь тянулся, как нить расплавленного стекла. Белый камень в середине озера не становился ближе. Ксан брел вперед, точно во сне, автоматически заглядывая в лица и медленно подгребая, когда пламя становилось слишком глубоким.

Вдруг он услышал подозрительный всплеск, словно звук шагов, и спрятался за лесом белых копий. Теперь камень заметно приблизился.

Из волн выступила фигура в обтрепанной белой рубашке, жилете «в елочку» и шерстяных брюках. Существо скорчилось на скалистом уступе рядом со стеной и стало облизывать отложения минеральных солей.

– Эй, – позвал Ксан, решив, если понадобится, схватить его за шиворот. – Эй, ты!

Тщедушный человечек выпрямился, нюхая воздух, Ксан увидел, что у него худое лицо и лысина со стоящими вокруг дыбом клочками редких волос.

– Эй, послушай… – Ксан подобрался поближе к каменистому уступу. – Тут не пролетала прекрасная девушка? Ты не видел голубой кувшин? Может, это звучит слишком…

– Только посмотрите, кто к нам пожаловал! Да это же краснокожий Адам! – Человечек засмеялся, словно затявкал. – Я тебя лет пятьдесят не видел. Ты ведь здесь уже был, тоже приходил за какой-то девчонкой, я точно помню.

Ксан в замешательстве вытаращил глаза и только тут вспомнил, что кожа его измазана кровью. Кажется, слово «Адам» значит «красный»? Адам ведь был сотворен из горной глины ржавого цвета.

Человечек улыбнулся уголком рта:

– Ты что, не признал меня? Меня Адвокатом кличут, а еще Адди, Хитролисом и Жаднокостом. Чем ты мне заплатишь, Адам, если проговорюсь? Медными волосами или глазками-монетками?

Значит, он видел ее. Ксан поразмыслил и сказал:

– Я могу отдать тебе башмак.

– Башмак? – Адвокат ухмыльнулся, скосив глаза и высунув извивающийся язык. – Всего один?

– Да, один. – Что он еще ему может дать, кроме своих башмаков без задников?

– Башмак Адама. Ну-ка, посмотрим.

Стеклодув подошел ближе и стащил башмак.

– Неплохо, неплохо, – проворковал Адвокат, сложив ладони лодочкой. – Давай сюда.

– Сначала скажи.

– Я ведь и демонов могу позвать. – Адди вздрогнул, словно от страха, и покосился на другую сторону пещеры.

– Валяй, зови. – Ксан постучал подошвой башмака по ладони.

– Ладно, будь по-твоему. Она вон там, близехонько, с другой стороны камня. Ее привязали веревками и заткнули ей рот. Эй, не трожь! Я ей там рожи корчил, да такие, что она глаза вытаращила. – Он довольно затряс головой. – Я подплыл туда на одной серебряной купальщице – люблю их. Знаешь, кто они? Они тебе ничего не скажут, пока не вылупятся из кокона. Тут все дело в богине, в жирной такой каменной бабе, к которой твою девчонку привязали. Эта каменюка и глазом не моргнет, что бы демоны ни делали, только качается, если землетрясение. Понял, про что я, а? Качается! – Его визгливое хихиканье эхом отдалось от стен.

Ксан содрогнулся от отвращения, представив себе глаза под серебряными закрытыми веками и то, что может вылупиться из кокона, зреющего в огне.

– Бери. – Башмак плюхнулся на камни. Он не доверял Адвокату, хотя тот, похоже, говорил правду – по крайней мере, был искренне горд тем, что ему удалось запугать девушку-саламандру.

– Не так быстро, краснокожий. Если отдашь мне второй, я объясню тебе, как отсюда выбраться. – Адди погладил башмак и даже лизнул его.

– Скажи, какой путь самый короткий. Если не соврешь, получишь другой башмак.

– Так у тебя и другой есть, выходит? Эх, мне бы лучше мокасин с кисточками!

Ксан вытащил из огня другой башмак и поднял его над головой. Дно под его ногами задрожало, словно от глубинного землетрясения, но в этом, похоже, не было ничего необычного – Адвокат остался невозмутим.

Он показал на наклонную расщелину в скале:

– Видишь вон ту складку? Это высеченная в камне лестница. Проще пареной репы. Ох, и любил я когда-то пирожки с репой! А еще с яблоками, малиной, персиком. Отдавай башмак, – буркнул он, – а то придется мне предъявить тебе иск, который ни мне, ни тебе не понравится. – Поймав другой башмак, Адвокат просиял, но тут же сморщился: – Ну и вонючка! От твоих башмаков человеком несет.

Ксан недоверчиво уставился на него:

– Ты ведь и сам вроде человек.

– Мне недолго осталось. Не успею твои башмаки сносить, как отрастут у меня хвост и псевдокрылья, и стану я гонять на огненных плавунцах для забавы. Ваал обещал сделать меня псевдодемоном. Богиня – одна из его трех дочерей. Или сдержит слово, или застрянет некий демон в горе, как червяк в мексиканском бобовом стручке. Все они врут, даже Ваал. Когда заработаю крылья, буду сидеть на куполе ее храма. И другие демоны больше не посмеют звать меня Адиком! У меня будет новое имя. Я его уже двадцать лет выбираю. Склоняюсь к Метакарриусу. Как оно тебе, Адам? – Он повертел башмак в руках, осматривая каблук.

– Для демона – в самый раз.

– Точно! – Адвокат просиял. – И не надо мне этих вечных огненных ванн, нет уж, спасибо. Ваал говорит, я был полудемоном, когда попал сюда. Эх, если бы еще кому-нибудь душу свою сбагрить…

– Душу! – Ксан вздрогнул всем телом. Для обмена у него оставались только брюки. А панталоны, хоть и потертые, у Адвоката уже были.

– И ты бы не отказался сменять ее на отличные брюки, правда?

Адвокат захихикал:

– Почему ты спрашиваешь? Мои штаны тебе больше по вкусу, чем твои, что ли? Так и мне тоже.

– Ладно, ладно. А можно взглянуть на твою душу? Что скажешь, если я тебя от нее избавлю?

– Нет! Только не даром, понял? Только обмен! Добросовестный бартер. Чтобы все по правилам. – Адвокат с жаром закивал. – Чтобы все в чистоте, как у черта на хвосте, – спел он. – Да и не нужны мне твои джинсы. – Адвокат брезгливо скривился. – Но показать могу. Она как раз отцепилась – улететь норовит. – Он отвернулся и содрогнулся всем телом, словно отхаркивая мокроту.

Когда он повернулся к Ксану снова, что-то лежало у него на ладонях – комок мокроты, сгустившейся в переливчатые, тонкие радужные нити. Душа напоминала почерневшее с краю, покалеченное крыло стрекозы.

– Я ее почти убил, – весело похвастался Адвокат, – но еще остался кусочек, если хочешь поторговаться. Может, что-нибудь придумаешь.

– А если придумаю, то обменяешь? – Ксан огляделся, но увидел в воде лишь лицо женщины со сглаженными, почти сожженными чертами. От боли в спине у него закружилась голова, и он плеснул себе в лицо голубой жидкости, только потом вспомнив, что это всего лишь огонь.

– Да, да, я ведь тогда живо сброшу свою оболочку и хвост с крыльями отращу! Но странно, что у тебя и сменять-то ее не на что. Бедняга Адам! Мне ведь не нужны твои уродские штаны! – И Адвокат покатился со смеху, хлопая себя по бокам. – Кому нужны твои штаны?! Убожество! Ничтожество!

Ксан прикинул, успеет ли он выбраться по лестнице к Гарленду, и можно ли верить, что демон его дождется. Нет, убежит эта тварь, как пить дать. Адвокат, устав насмехаться, снова вскарабкался на каменный уступ и принялся облизывать стену. Душу свою он зажал в кулаке, только один радужный отросток слабо шевелился у него между пальцами. Ксану вспомнилась Ева с носовым платком, ее образ возник в мыслях на мгновение и снова рассыпался.

Над озером стояла тишина. Стеклодув прислушался – не раздастся ли свист крыльев? – но ничего не услышал. Казалось, тишина хочет ему что-то сказать. Он сунул руку в карман и нащупал яблоко Гарленда:

– Какой, ты сказал, твой любимый пирог?

– С черникой, с брусникой, с абрикосом, хотя нет, с абрикосом невкусный, а самый любимый – мамин яблочный пирог. Мамаша моя была злющая старая ведьма, однако тесто умела замесить и пироги пекла так, что пальчики оближешь. Бывало, хрясь меня скалкой по пальцам, только я попытаюсь стащить кусочек теста или ложечку начинки. – Физиономия будущего Метакарриуса скривилась, казалось, он чуть не заплакал, но встряхнулся и, овладев собой, запел вместо этого писклявым фальцетом: – «Хвать, бац, ведьма-мать! Скушал бы пирожок, если б летать я мог. Плюх, хлоп, прямо в лоб! Душу продам за яблочный пирог!

Вместе с этой белибердой изо рта у него вырвались зеленые струйки слюны и с шипением упали в волны, распространяя запах тухлых яиц.

На ощупь яблоко оказалось каким-то мягким. Вытащив его, Ксан понял, что в кармане оно испеклось, значит, озеро было и впрямь горячее, чем казалось. Арканзасское наливное треснуло, пустив ему на ладонь слезу горячего сока.

– А как насчет печеного яблочка? За него не продашь ли душу?

Адвокат захлопал глазами:

– Адам – фокусник-карманник, что ли? Это что за игра? Небось тебя с твоими штучками демоны подослали?

– Нет, ничего подобного. Яблоко лежало у меня в кармане. Мне его друг дал.

– Друг… – Адвокат подумал. – Ах да, друг. Припоминаю это слово… Это вроде как дыба с шипами – для медленного зажаривания?

Ксан не отвечал. Болезненный участок под лопаткой расширялся.

– Могу его и обратно положить. – Он поднес яблоко к носу и понюхал. К горлу подступила тошнота. – Или съесть. Может, так будет лучше. Возможно, душа тебе еще пригодится.

– Ну уж нет! Я готов на обмен. Учти, это взаимная передача необремененного залогом имущества. – И он сунул искалеченную душу в свободную руку Ксана, а сам потянулся к яблоку.

– Ты точно уверен? – Стеклодув хотел получить выживший остаток души, но опасался, что от такой сделки внутри останется шрам.

– Точнее некуда! Яблоко хочу, а не твои уродские штаны, – прохныкал Адвокат.

Ксан вложил яблоко в жадно сжавшиеся когтистые пальцы. Адвокат забрался на крутой берег и принялся терзать вожделенное лакомство, облизывая его, перекатывая и кусая.

Игра закончилась. Пора уходить.

Ксан брел по волнам, пока огонь не подступил к самой шее. Он не выпускал свою добычу, похожую на нагретый в печи кусок стекла. Когда голубой огонь отжег почерневшую кромку, душа начала распускаться в его пальцах. Пол пещеры ушел из-под ног, и Ксан быстро поплыл к камню. Добравшись до его дальней стороны, он увидел, что Адвокат не соврал. Девушка-саламандра была привязана к камню, а рот ее заткнут оторванной полоской занавески. Он развязал веревки и вынул кляп.

– Почему тебя так долго не было? – Волосы рассыпались по ее белым плечам, золотые и шафрановые искорки сверкали в глазах цвета меди.

– Ты разговариваешь!

– Это демон вложил мне в рот слова. – Она обняла Ксана за шею и засмеялась – словно зазвенели стеклянные колокольчики.

– Он… чем-нибудь тебя обидел? – Ксан нежно обнял ее, ощущая грудью мягкость медных волос.

– Только словами, их было так много, сразу… даже больно стало. И еще Муллигрубиус придет, как только обернется, со своей шайкой. Вот что он сказал.

Они вошли в голубой огонь, и, прежде чем научить Саламандру плавать, Ксан подарил ей долгий поцелуй – и вдобавок кое-что еще.

– Открой рот, – сказал он.

Саламандра послушалась, и он засунул ей в рот нежную, как кисея, душу и прикрыл губы ладонью. Глаза Саламандры наполнились слезами, но она крепко ухватилась за него, и они поплыли по волнам, над смазанными лицами мертвецов. А потом Ксан плыл к берегу, таща за собой девушку, неумело подгребавшую руками и ногами в жидком огне. Когда огонь стал по пояс, они встали на дно и вскоре выбрались на мелководье. Взбегая по ступеням, они услышали, как Адвокат громко приглашает демонов полюбоваться на кисточку на его новом хвосте. Ксан вытолкнул девушку в щель наверху лестницы. Они упали в заросли черемши и увулярии, под ними хрустнули витые ростки черного воронца.

– Ну наконец-то! – Перед ними вырос фермер, он набрал свой мешок почти дополна.

– Гарленд! – воскликнула девушка с мелодичным смешком.

– Скорее домой, – выдохнул Ксан, оглянувшись на горы. – Моя красавица саламандра, должно быть, проголодалась. А на ужин – форель из реки и свежесобранная черемша.

– Она научилась говорить! – изумленно произнес Гарленд.

– Это все демоны, они засунули слова ей в рот.

– Ты босиком и без рубахи. – Гарленд посмотрел на них и улыбнулся. – Солнце уже садится, моя жена небось заждалась. Хорошо хоть черемши набрал.

Он встряхнул мешком, хвастаясь своим ароматным урожаем. Рукава у него были засучены, брюки на коленях запачканы зеленью. Ловким движением он метнул пригоршню черемши в зияющий в земле провал.

– Это задержит твоего лазоревого друга – пускай нюхнет природного ладана. А смех у твоей Саламандры, как колокольчик, – то-то у них, наверное, уши зачесались!

Ксан благодарно улыбнулся фермеру, маячащему в густых уже сумерках с побегом черемши за ухом.

– Гарленд, не посмотрите ли, что у меня на спине? Под левой лопаткой. Как будто стрела застряла. – Боль расходилась по спине волнами, как круги от брошенного в пруд камня.

Фермер осторожно дотронулся до его спины:

– При таком освещении точно не разглядеть, но похоже на металлический осколок. Или на серебряное пламя.

– А может быть, на свернувшуюся саламандру, – вставила девушка, погладив больное место.

Ксан вздрогнул от ее прикосновения.

– Только и всего? – усмехнулся он. – Тогда пошли.

Я, должно быть, пропустил полдюйма кожи, когда обмазывался кровью, подумал он. Пробоина в кольчуге. Ну что же, скоро выяснится, серьезна ли рана. И даже если так, оно того стоило. Она стоит этого. Ожоги были для Ксана делом привычным, ему частенько приходилось их залечивать в ученические годы.

«Красота даром не дается», – говаривал Расс, доставая ледяную примочку, чтобы приложить ее к горящей коже.

Ксан и Саламандра спустились за Гарлендом к дороге, и все трое остановились, глядя в долину. Голубое небо потемнело. Во дворах деревень уже горели фонари, словно упавшие звезды, а закат раскинул по небу оранжевые и рубиновые вуали. Кое-где они неярко отражались от железных крыш домов и деревенских церквей. Небо постепенно продолжало темнеть, полосы сменили цвет на фиолетовый, зеленый и кобальтовый с золотыми прожилками и брызгами. Колокольни и дома стояли в долине, как стеклянное королевство из сна.

Боль притупилась, как тускнеет пламя, увиденное через закопченное стекло.

– Я тоже хочу научиться делать стекло, цветное, как делаешь ты, Ксан. – Саламандра взяла его за руку. – А еще хочу увидеть эти штуки, в которых написаны слова.

– Из тебя выйдет замечательный стеклодув. Мы будем делать такое стекло, какого еще свет не видел. Потому что кровь саламандры на мне и в тебе.

– Я хочу жить счастливо и умереть в один день, – прошептала она.

– Это демон вложил тебе в рот такие слова? Как такое возможно?

– Жить с тобой и умереть, Ксан. Да, это демон. Он вложил мне в рот разные слова, и хорошие, и плохие, слова-слезы и слова-богохульства, которые никогда нельзя говорить. – Она склонила голову к нему на плечо.

Теперь он видел, что во зло можно превратить все что угодно. «Неужели мир – горячее стекло, которое демон гнет, как хочет, в своих когтях? Но нет, не таково предназначение этого совершенного союза голубого неба и зеленой травы».

– То-то она удивится, когда увидит, что ты не всегда киноварной окраски с головы до ног, – заметил Гарленд, закинув мешок с черемшой за плечо. Он поглядел на пропитанные запекшейся кровью волосы Ксана. – Полагаю, сюрприз будет приятным.

– Как вы думаете, эти джинсы…

– Что?

– Да нет, ничего. – У стеклодува вырвался смешок. – Все нормально.

Крыши в долине замерцали и погасли, звезды, как искры, вылетели из небесного очага, и девушка ахнула от страха и восторга. Она как новорожденный ребенок, подумал Ксан, хоть и научилась говорить. Значит, он ляжет спать в мастерской, а ей уступит домик. Надо ей подрасти, прежде чем они смогут обручиться и жить счастливо до самой смерти. «Год и один день», – всплыло у него в памяти. Уж год-то и один день он подождет. Но он уже любит ее, с той самой минуты, когда помог ей выбраться из печи, а может быть, с того момента, когда прижал саламандру к щеке. Ее пролитая кровь пленила его сердце, словно мраморная плита была не оборудованием мастерской, а алтарем языческой богини, гранитным валуном, забрызганным жертвенной кровью, камнем, что много веков прятался в далекой жаркой роще сучковатых акаций. Саламандра горела в ярком огне, что плавил стекло. И у нее была душа.

Ксан вздрогнул, вспомнив о камне в озере голубого пламени и о лицах, покачивающихся под волнами. Опустив глаза, он увидел, как босые девичьи ноги ступают по острым листьям дикого ириса. О, как ему хотелось изменить мир, чтобы все дороги под ее ногами стали гладкими, как стекло!

Гарленд открыл машину и бросил черемшу в багажник. Ксан подумал, что никогда не сможет отблагодарить его за рассказ о живых созданиях, рожденных огнем. Они с Саламандрой придут к Гарленду в гости на его ферму. А потом он навестит Еву и покажет ей, какую женщину ему удалось завоевать. Вдова загрустит, потому что в старости перемены часто печалят, но пригласит их в дом.

Тепло и привольно им будет жить в многоцветье круглой, волшебной Земли.

– Послушайте! – Саламандра выступила вперед. До них донесся тихий хрустальный звон, такой прекрасный, что мурашки побежали по спине. – Музыка сфер, – прошептала она, сияя младенчески чистым восторгом.

И Ксану представилось высокое цветущее дерево на ветру. На листьях его дрожали капли дождя, на ветвях – бесчисленные стеклянные колокольчики. И нежно, как горный ветерок, его коснулась уверенность, что отныне его жизнь будет еще радостнее, чем прежде. Он счастливо вздохнул и сильнее сжал тонкие девичьи пальцы. Он боялся, что Адвокат оставит на душе грязный след, но теперь был уверен: найдя лучшее место для гнездовья, душа расправит свои тонкие стеклянные крылья и заиграет всеми цветами радуги. Она станет для девушки родной. Прежде чем повернуться к Гарленду и к дому, Ксан и его невеста-саламандра помедлили, заглядевшись на созвездия, которые засияли в ночи еще ярче, словно стекло в печи. И один из них тихо произнес:

– Еще до сотворения звезд кто-то мечтал о нас и замыслил нас такими, какие мы есть.

Марли Юманс – автор семи книг прозы и стихов. Ее последний роман-фэнтези – «Инглдав». Роман «Волчья яма» получил премию Майкла Шара, как лучшее произведение о Гражданской войне. Повесть «Вэл/Орсон», основанная на легенде о Валентине и его диком брате-близнеце, Орсоне, вышла в 2008 г., ее действие разворачивается на деревьях Калифорнии. Первый сборник стихотворений Юманс вышел под названием «Клер». Ее короткие рассказы опубликованы во многих журналах и антологиях, в том числе «Салон Фантастик», «Логоррея», «Парящие жар-птицы», «Мы мыслим, значит, мы существуем» и «Постскриптумы», а также в «Сборнике лучших произведений года в жанре фэнтези и хоррор», и «Фэнтези: лучшее года». Ее интернет-сайт: www.marlyyoumans.com.

Примечание автора

Когда ко мне обратились издатели «Невесты зверя», я много думала о стекле и его чудесных превращениях. Я сразу же представила себе превращение сказочной огненной саламандры в девушку. Огненное, текучее стекло привело меня к печи и адскому пламени и навеяло мысли о сочетании земной и потусторонней красоты.

Историю гор Голубого хребта Северной Каролины невозможно представить себе без волшебства и сказочных созданий. При строительстве в Каллоуи, где я выросла, были найдены крохотные косточки Сказочного Народца и вырытые гоблинами и домовыми туннели. Сказки чероки смешались в моей памяти с поверьями и преданиями, привезенными в Новый Свет шотландскими и ирландскими поселенцами. Волшебство этих народных сказок окрасило «Проклятье пересмешника» и «Инглдав», пробралось оно и в другие мои повести, стихи и рассказы, в том числе и в эту историю.

Ричард Боус

Дети марги

Часть 1

Скажу не хвастаясь: крестный я хороший. В роли отца я, конечно, с треском провалился бы. Но крестников и крестниц у меня шесть, и всех их я люблю. А больше всех – вторую по старшинству крестницу Селесту, хоть этого и не показываю. Когда ей было года три-четыре – совсем малышка, – в понедельник у меня был выходной, и ее мать Джоан Мата оставляла ее на мое попечение, пока сама ходила к доктору и встречалась со своими клиентами (она дизайнер).

Именно тогда у нас с Селестой случился первый разговор о кошках. В то время у меня была квартира в начале Второй авеню, а на первом этаже дома напротив располагалось полно мелких магазинчиков, в каждом из которых проживало по кошке. Селеста ими очень заинтересовалась, возможно потому, что своей кошки у нее не было.

В итальянском гастрономе жила важная трехцветная кошка по имени Мэйбиллин. Проживая в продуктовом магазине, она не испытывала недостатка ни в пище, ни в многочисленных поклонниках, которым она позволяла себя погладить, когда грелась на солнышке перед дверью, ни в мышах, чтобы поиграть ночью.

У русского сапожника, в помещении по соседству, жил худой серый кот с куцым, нервно подергивавшимся хвостом. Еды у него в мастерской не было, да и мышей, скорее всего, водилось мало. Сапожник сам был худ и сед, и когда я как-то раз спросил его, как зовут его кота, он в ответ только покачал головой, словно никогда не слышал, чтобы у кошек были имена. И я решил назвать кота Хэнк, а Селеста со мной согласилась.

Дальше шли вьетнамская парикмахерская и массажный салон с броской неоновой вывеской. Там работало трио экзотичных леди с весьма ухоженными ногтями и один очень глупый мужчина. Их кошка была сиамкой по имени Мими или что-то в этом роде. У Мими был целый гардероб экстравагантных попонок, ошейников и даже сапожек.

Обычно мы видели ее на руках у какой-нибудь из парикмахерш. Когда Мими проносили мимо других кошек, они начинали принюхиваться и дергать ушами, как будто чувствовали, что рядом их сородич, но не могли понять, где именно.

Мы с Селестой полюбили сочинять сказки про трех кошек и их приключения. Один раз в нашей сказке они отправились искать Хэнку красные полосатые носки на день рождения. В другом рассказе они полетели на Луну, где завелась банда мышей-гангстеров.

Может быть, мне не стоило поощрять ее интерес к семейству кошачьих. Но я думаю, Джоан пригласила меня в крестные к единственной дочери именно потому, что мы были старыми друзьями и разделили много общих тайн.

Позднее родители Селесты переехали в Хобокен, Нью-Джерси, девочка пошла в школу, и наши понедельники и приключения магазинных кошек ушли в прошлое.

Через несколько лет, когда Селесте было лет восемь или девять, она спросила меня, как мы с ее мамой подружились. Была среда, следующий день после ее дня рождения, и я только что отвел ее на утреннее представление мюзикла «Кошки» на Бродвее. Она сама выбрала такой подарок, а ее мама не возражала.

Самое волшебное, когда отводишь ребенка в театр, это видеть и разделять его истинный восторг. После спектакля мы обсуждали мюзикл, медленно шагая в толпе зрителей к станции метро «Таймс-сквер». Я заметил, что у Селесты зеленые глаза с золотыми крапинками, точь-в-точь как у матери.

– Мне больше всего понравилось, как в конце кошка улетела на небо, – сказала она.

– Вознеслась на старой резиновой шине, – уточнил я. – Так с кошками всегда бывает.

– Мама говорит, что у нее аллергия, и поэтому мне нельзя заводить ни кошек, ни собак.

Внезапный поворот разговора застиг меня врасплох.

– У нее и правда аллергия, солнышко, – автоматически ответил я и сразу пожалел об этом. Дети просто невероятно проницательны. Селеста поняла, что я лгу, точно так же, как подозревала, что лжет ее мама.

Помолчав, она сказала:

– Когда я была маленькая, ты мне как-то рассказывал, что вы с мамой жили в доме с каким-то таинственным котом. Он был как Макавити в мюзикле.

Мюзик-холльный негодяй Макавити казался мне слишком шумным, чтобы быть окутанным тайной. А тот кот, которого припомнила Селеста, был очень тихий и вполне реальный.

– Тогда тебя еще и в проекте не было, – проговорил я, спускаясь вместе со зрителями вниз по ступеням метро.

Беспокоило меня то, что я совершенно не помнил, чтобы когда-нибудь рассказывал ей об этом коте или о доме Энис на Десятой Восточной улице. Это была вписка, на которой мы познакомились с ее матерью, Джоан Матой, в те легендарные времена, в конце шестидесятых.

– А как звали того кота? – спросила Селеста.

Мы уже ждали поезд в Хобокен на Тридцать третьей улице, в толпе пассажиров. Я стал рассказывать, и лицо моей маленькой слушательницы засияло так же, как только что на мюзикле.

– Кота звали Трапезунд. Был в древности такой город, очень далеко, на Черном море. Его хозяйка Энис была историком и готовилась к защите докторской диссертации, а еще она стала хиппи и решила устроить у себя дома вписку.

– Значит, вы с мамой были хиппи! – со смехом воскликнула Селеста.

– Я-то точно был. А маму сама спроси.

В те далекие времена мое положение в городе было довольно шатким. Глупая любовная ссора, из тех, которые часто случаются в двадцать один год, выгнала меня с насиженного места, и я оказался в гостях у Энис. Но в эти подробности я вдаваться не стал.

– А какой был Трапезунд на вид?

– Большой рыжий кот, очень умный. – Я не сказал девочке, что жители этого района и этой квартиры достигли редкой степени расширения сознания и изменения восприятия. Наверное, их благотворное влияние распространилось и на Трапезунда.

– У этого кота всегда был любимчик. Когда я только что поселился в этом доме, он ночами спал на груди у очень тихого парня с Юга, который ночевал на диване в гостиной. Энис шутила, что кот его усыновил. Каждый раз, когда в квартиру приходил новенький, кот уходил с дивана, садился и смотрел на него. А тот тихий парень раздевался догола, опускался перед новичком на колени и целовал ему или ей ноги.

– Он целовал тебе ноги? – недоверчиво улыбнулась Селеста.

– Мне было жутко неловко. Но некоторым другим, как я заметил, это нравилось. Они как будто думали: «Ну вот, наконец справедливость восторжествовала, и мне целуют ноги». А еще я увидел, что во взгляде Трапезунда появлялась какая-то гордость, как у хозяина собаки, которая по команде показала трюк. Возможно, родные этого парня узнали, что с ним творится, – в один прекрасный день в квартиру явились его родители и забрали его домой.

– И что сделал Трапезунд?

– Он привязался к другой жиличке – мечтательной девушке, которая училась на танцовщицу. Он спал у нее на кровати, в алькове рядом с кухней. Мы прозвали ее Цветочницей, потому что она приносила домой то розу – из тех, которые продают цыганки в барах, – то букетик ландышей, то горшок с геранью.

А потом ее привычка вышла из-под контроля. Она притаскивала свадебные букеты, ящики красных гвоздик, охапки фиалок. Вписка стала похожа на склеп. Трапезунд резвился среди цветов, жевал папоротники и играл с опавшими лепестками.

Цветочница осунулась и глядела затравленно. Как-то раз она пришла домой с двумя сумками желтых нарциссов. Потом с орхидеями – как пить дать краденными. Она расставляла цветы на полу у кровати, а Трапезунд смотрел на нее так, словно она украшала его алтарь.

Потом полиция поймала ее, когда она обрывала клумбу тюльпанов на садоводческой выставке. Когда она исчезла, Трапезунд обратил свое внимание на меня.

В ту минуту пришел поезд, и мест нам не досталось. Я держался за поручень, а Селеста за меня. Мы пели отрывки из «Кошек». Она хорошо запомнила слова. Другие пассажиры отводили взгляды.

Я понадеялся, что моя крестница забудет, о чем шел разговор. Начало истории напомнило мне, каково это – быть молодым и неприкаянным, когда некуда спрятаться от подступающего демона.

Но как только мы подъехали к станции «Хобокен», Селеста спросила:

– А где была мама, когда кот тебя заприметил?

Двадцать лет назад Хобокен был эдаким компактным, старомодным рабочим городком, и в моей памяти он остался черно-белым, как старая кинохроника. Мы шли от станции к улице Ньюарк, где вывеска в форме гигантской руки сулила суп из мидий.

– Когда кот начал ко мне присматриваться, и появилась твоя мама, – ответил я, шагая с Селестой рука об руку. – Трапезунд стоял в дверях комнаты, где я тогда ночевал, и смотрел на меня. Мне больше некуда было идти, и я сидел на кровати, раздумывая, что делать.

Потом я поднял голову и увидел девушку чуть старше меня, в самой короткой мини-юбке на свете. Она разложила свои сумки в алькове, где раньше жила Цветочница. Ее звали Джоан Мата. Она выглядела выше, чем была на самом деле, а еще у нее были удивительные глаза – золотисто-зеленые, как у тебя. Твоя мама провела все лето в Европе. С Энис они познакомились в Колумбии, и Трапезунда она знала еще с тех пор. Мне даже объяснять не пришлось, что творится. Стоило ей только взглянуть на Трапезунда, как он убежал и спрятался в кухне.

Но на самом деле Джоан тихо-тихо зарычала. Трапезунд среагировал так же, как кот сапожника и кошка из кулинарии, когда они видели, как мимо них несут Мими. Он задергал ушами, зашевелил носом и огляделся, испуганный и смущенный, как будто чуял кошку, но не видел ее.

Трапезунд так и не вышел из кухни. Энис понимала, что что-то здесь не так, но, как и кот, побаивалась Джоан.

– А почему у мамы не было аллергии на Трапезунда? – вдруг спросила Селеста.

Не успел я обдумать ответ, как услышал голос:

– Аллергия у меня началась позднее, доченька.

Улыбающаяся Джоан Мата стояла на крыльце «Супа из мидий» – длинного дома-лабиринта, состоящего из одних столовых.

Джоан была дизайнером, а муж ее, отец Селесты, Фрэнк Гален – архитектором. В тот день его не было в городе. Их дом напоминал выставочный образец его и ее работ. Какие-то его части вечно перестраивались и перепланировались. В ту неделю это была кухня.

Поэтому мы поели в ресторане, к великому восторгу Селесты. Мы сидели за столом втроем. Когда Джоан достала очки, чтобы прочесть меню, они присели ей на нос ненадолго, словно бабочка.

Селеста рассказывала сцены из мюзикла и припоминала отрывки нашего разговора.

– И он сказал, что был хиппи, но насчет тебя не уверен.

– Твой крестный перепутал, все было наоборот, – ответила Джоан. – Я тогда все свое имущество носила в чемоданах. А у него была работа. Так мило – каждое утро он в этом сумасшедшем доме одевался в костюм с галстуком и уходил, чтобы написать статью о моде.

– А что случилось с Трапезундом? – спросила Селеста.

Ни Джоан, ни я не знали.

– Наверное, у него осталось еще несколько кошачьих жизней, – ответила Джоан.

Селеста неохотно отлучилась в туалет, понимая, что в ее отсутствие мы будем обсуждать какие-нибудь секреты.

– Она меня спросила, вот я ей и рассказал немного о Трапезунде и Десятой Восточной улице.

– Все в порядке. Она становится все любопытнее, и я рада, что расспрашивать она стала тебя, а не кого-то другого.

– Может быть, тебе стоит рассказать о своем отце?

Джоан вздохнула:

– Расскажу, если спросит.

Двадцать лет назад мы, как только познакомились, сразу поняли, что будем друзьями. Мы до ночи сидели на крыльце и у пожарной лестницы на Десятой Восточной улице и говорили о сексе, наркотиках, родителях и психологических травмах.

Джоан часто сидела на перилах и никогда не теряла равновесия. Она была всего на год или два старше меня, но насколько же больше она знала! Ее мать была известным адвокатом, а отец, Антонио Мата, мексиканским художником. Он писал сюрреалистические картины, напоминавшие комиксы, и подписывался «Марги».

В тот вечер я впервые задумался о том, так ли уж разумно она поступает, но ничего не сказал.

Часть 2

Десять лет спустя, когда Селесте было около двадцати лет и она изучала театроведение на втором курсе Нью-Йоркского университета, как-то в пятницу вечером она отвезла нас на Лонг-Айленд. Нам предстояло провести выходные с ее матерью и бабушкой в «Доме, который съел мир». Было начало июня, и Лонг-Айленд весь сиял.

Уникальное освещение, которое можно увидеть на этой тонкой и ровной полоске земли длинным летним днем – солнечный свет, отражающийся от Атлантического океана и пролива Лонг-Айленд.

Селеста была стройная, но уже не такая ужасающе худая, как несколько лет назад, когда ее родители развелись, а она заболела булимией. Ее вылечили, и в старших классах школы она вела активную жизнь, расписав свое время по минутам, – возможно для того, чтобы не слишком задумываться о том, кто она такая.

Но все же пару раз за эти годы мы разговаривали о ее матери и наших с ней приключениях после знакомства. Я рассказывал свои истории о том, как мы с Джоан танцевали в «Ундине», когда Хендрикс был в зрительном зале, и разговаривали с Алленом Гинзбергом в Томпкинс-сквер-парке. Я проветрил весь свой багаж воспоминаний старого сноба.

Но в тот день она спросила:

– Ты слышал об оцелотах?

Я кивнул, уже понимая, куда зайдет наш разговор.

– Они небольшие, тело длиной пару футов, и хвост почти такой же длины. У них красивый мех, – рассказывала она. – Они распространены по всей Южной Америке и Мексике. Если я еду куда-нибудь, где есть зоопарк, то проверяю, есть ли там оцелоты. Они есть в Сан-Диего и Цинциннати.

– Оцелоты довольно пугливы, – добавила она. – Разумеется, их становится все меньше, ведь на них охотятся ради красивого меха, и их родные леса вырубают. Но больше всего я интересуюсь марги – родственницей оцелота, очень на него похожей. Ты ведь знаешь про этих диких кошек?

– Они живут и охотятся на деревьях, – сказал я. – Ведут ночной образ жизни, очень осторожны и тоже встречаются все реже.

– Ты знаешь о них, потому что тебе рассказала мама, правда? В вашей молодости. Она ведь знала про это… про своего отца. Ты помнишь, что у него было прозвище «Марги»? Когда мне было двенадцать лет, я стала о них расспрашивать, и бабушка Руфь рассказала мне о дедушке.

Прошлым летом Руфь взяла меня с собой в Мексику. Мы приехали в город, где родился и вырос Антонио Мата. Еще даже живы горожане, которые знали его. Мы специально заехали в Белиз, чтобы посетить тамошний удивительный зоопарк. Он в стороне от побережья и очень просторный. Больше похож на заповедник со всеми животными Центральной Америки, – рассказывала она. – Я долго стояла у вольера марги и наконец, уже в сумерках, увидела дикую кошку на верхних ветках дерева. Вокруг было полно народа, но она смотрела прямо на меня. А потом исчезла.

Селеста замолчала и уставилась в окно.

– Мы катили по поросшей травой равнине в центре острова, клонящееся к закату солнце отбрасывало длинные тени и придавало особое волшебство бесконечной череде магазинов, зданий с вывесками дерматологов и дантистов и площадок с подержанными автомобилями на продажу. Может быть, Трапезунд и был одержим дьяволом, – ни с того ни с сего сказала Селеста, – но на маму он отреагировал, как домашняя кошка на дикую.

Я понял, что Джоан так ей ни о чем и не рассказала.

– Точно, милая, – ответил я, – так оно и было.

Не отрывая глаз от дороги, она левой рукой стащила с плеча блузку. Я увидел островок рыжей шерсти с черным пятном.

– Давно это у тебя?

– Несколько лет. Сначало было просто пятнышко, потом выросла шерсть. Я поняла, что это, как только оно появилось. Сначала я его брила и боялась, что кто-нибудь увидит. Теперь уже не брею.

Я смотрел на ее профиль, стараясь разглядеть в ее лице кошачьи черты. Она покосилась на меня, и на секунду ее глаза и впрямь засветились.

– Когда я познакомился с твоей матерью, у нее тоже было такое пятно. Ей пришлось избавиться от него электролизом. Это очень болезненно.

– Мама никогда сама о таких вещах не рассказывает. Когда это пятно у меня появилось, я спросила ее, что это такое. Она очень коротко упомянула о своем отце, а потом рассказала мне о лазерном лечении.

– Но ты не захотела его удалить?

– Я хочу сохранить память. И может быть, что-нибудь понять.

Некоторое время мы ехали молча. Затем Селеста сказала:

– Когда вы встретились, она была всего на несколько лет старше, чем я теперь. Что она знала?

– Тогда она только что поняла, что случилось с ней и ее братом Луи. Она сердилась на свою мать за то, что она не смогла рассказать ей больше. Но я думаю, Руфь тогда еще просто не оправилась от потрясения. И твоя мама тоже. Может быть, поэтому они так увлеклись своей работой.

– Вот, посмотри. – Она указала на папку, втиснутую между нашими сиденьями.

В папке были фотографии. На первых снимках был ее дед, Антонио Мата. Худой, напряженно выпрямившийся юноша. Кажется, лицо его и голова были немного вытянуты вперед. Но возможно, я это видел только оттого, что обо всем знал. На одной фотографии он был в каком-то мексиканском доме с группой молодежи: в одной из девушек я узнал Фриду Кало. На другом снимке Антонио Мата, без пиджака, в одной рубашке, писал картину.

Я уже видел эти фотографии, Джоан показывала их мне, когда мы только что познакомились. Там был снимок Антонио Мата и Руфи, матери Джоан, которую я однажды видел. Красивая пара. Руфь была в шортах и мужской рубашке.

После исчезновения мужа Руфь закончила Колумбийскую юридическую школу, вышла замуж за правозащитника Гарри Розена и стала юридическим консультантом «Эмнести Интернешнл».

– Посмотри на следующую, – сказала Селеста.

Этого снимка я не видел. Антонио Мата лежал, вытянувшись на ветке дерева и смотрел в камеру кошачьими глазами.

– И на эту.

Этот снимок, похоже, был сделан в сумерках на крыльце. В доме горел свет. Мата был постарше, чем на прочих фотографиях. Он стоял, опершись на перила, как будто собирался прыгнуть в сгущающуюся тьму. Казалось, он попал в ловушку. Я узнал крыльцо и дом.

– Тебе эти фотографии мама дала?

– Бабушка. Это она снимала.

На следующей фотографии трое детей стояли на крыльце дома, который Мата назвал «Дом, который съел мир». Им было от трех до девяти лет. Старший мальчик серьезно смотрел вдаль. Я знал, что это брат Джоан, Луи. Младшая была сестра Джоан, Катерина, она улыбалась, показывая фотографу что-то, что держала в руках. Джоан стояла между ними и смотрела на брата снизу вверх.

– Я никогда не видел фотографий ее брата, – заметил я.

– Их мало. Говорят, он не любил общаться с посторонними. Настоящий марги. Посмотри на него! Какие глаза!

– Он умер совсем молодым.

– В восемнадцать лет, – сказала Селеста. – Утонул в Большом южном заливе через несколько лет после того, как его отец исчез в Мексике. Вода убила кота. Все понимали, что это само убийство.

Тяжело, когда человек, которого вы любите и уважаете, совершает поступок, с вашей точки зрения глупый и неправильный.

– Когда я познакомился с твоей мамой, она еще не оправилась после его смерти и исчезновения отца, – сказал я, будто защищая ее. – Ей даже поговорить было не с кем.

Селеста вела машину молча. Солнце заходило. Я посмотрел фотографии картин Маты в ее папке и нашел «Дом, который съел мир».

Это был дом в старых предместьях Хэмптона, в котором Антонио Мата жил несколько лет с женой и детьми. На картине дом был изображен как бы раздутым. Через открытые окна и двери вываливались мебель и фонографы, теннисные туфли и радио, холодильники и шезлонги.

Они падали из дома на газон перед ним и на задний дворик – вечерние платья и ведерки для льда, коляски и пальто, все имущество американского семейства 1948 года.

– Странно смотреть, по сравнению с обстановкой современного американского дома, – сказал я.

– Я думаю, в картине главное не материализм, а настороженность и любопытство, – сказала Селеста. – И, может быть, страх. Он же был дикой кошкой на человеческой территории.

– Ты тоже боишься, дорогая? Так же, как он?

– Иногда боюсь. Я думаю, побояться бывает полезно.

Мы ехали молча еще некоторое время, потом она спросила:

– А мама когда-нибудь боялась?

– Когда она была в твоем возрасте, я этого не замечал. По-моему, она начала бояться только после твоего рождения.

Мы еще немного поговорили о семье Селесты: несколько реплик, потом снова долгое молчание.

Когда мы припарковались у «Дома, который съел мир», уже стемнело. В доме горели лампы, но Джоан стояла на неосвещенном крыльце и улыбалась нам.

– Она видит нас в темноте, – пробормотала Селеста. – А когда я спрашиваю ее об этом, только пожимает плечами.

Мы расцеловались, и Джоан спросила:

– Как доехали, без пробок?

– Нормально, – ответила дочь, проходя в дом мимо нее. – А как ты?

Ночью дом было не отличить от того коттеджа, которым он был пятьдесят лет назад. Я уловил свежий запах и плеск океана. Всего в нескольких ярдах от нас поднимался прилив.

Через открытые окна я видел в гостиной мольберт с незаконченной картиной. На зрителя мчались громоздкие, округлые американские машины пятидесятого года. Антонио Мата исчез, не успев ее дописать.

– Автострада глазами кошки, – проговорил я.

Джоан посмотрела сначала на меня, потом на дочь – Селеста улыбнулась. Не вымолвив ни слова, обе направились по коридору в кухню, не касаясь друг друга, но шагая в ногу.

Когда они окажутся наедине, Джоан спросит дочь, о чем мы с ней говорили по пути сюда. Я был доволен, что дал им тему для начала беседы.

– Здравствуй, Ричи, – послышался за моей спиной знакомый голос. Я обернулся и увидел, что в дверях, ведущих во двор, стоит женщина с фотографий пятидесятых. Руфь Мата Розен шагнула вперед, и иллюзия рассеялась. Теперь она ходила с тростью.

Руфь назвала меня «Ричи» при первой встрече, много лет назад – почему, я так и не понял. Никто в мире больше так не обращался ко мне.

– Они вдвоем? – спросила она.

– В кухне.

– Не кричат? Не ругаются? Я могу и не услышать. Особенно то, что слышать не хочу.

– Пока все тихо.

– Сначала я, со своим опытом переговорщика, пыталась рассудить их споры, – сказала Руфь. – Но поняла, что, когда ты двенадцать лет была замужем за человеком-кошкой и так и не задала ему некоторые важные вопросы, ты уже не можешь выступать с позиции нравственного авторитета или здравого смысла.

– Все мы в своей жизни совершали поступки, о которых потом жалели.

– Что, ты и правда когда-нибудь сделал что-то в этом роде?

– Ну…

– Конечно нет. А я была наивная влюбленная дурочка. И от этого произошли многие несчастья.

– Вы хорошо придумали, что съездили с Селестой в его родные места.

– Я ездила в город, где родился Антонио, пару раз. Еще живы те, кто помнит его ребенком. Местные жители рассказывают истории о древесных кошках-оборотнях. Ходили слухи о том, что и бабушка его была из них… Бедная Джоан, – продолжала Руфь. – Когда она была в возрасте Селесты и хотела разузнать об отце, на его родину не пускали иностранцев – ситуация была опасная. Правительство расстреливало студентов-диссидентов. А у меня в то время было очень много дел.

Кухонная дверь открылась. Вышла Селеста, затем Джоан. Похоже, произошло перемирие.

– Кто-нибудь, кроме меня, хочет есть? – спросила Руфь.

– Да, – сказала Джоан. – Печально, что никто из нас не умеет готовить.

Селеста сощурилась и улыбнулась, сверкнув зубами:

– Могу нарвать свежей зелени на салат.

Джоан поморщилась, а я усмехнулся.

– Как хочешь, – сказала Руфь. – Но на двери холодильника есть меню доставки готовых блюд на дом. Неплохо было бы заказать что-нибудь из тайского ресторана.

Часть 3

Все мы вели такую насыщенную жизнь, что прошло несколько лет, прежде чем я снова оказался у «Дома, который съел мир». На этот раз я поехал туда с Джоан, и опять мы добрались уже в темноте. Была середина недели, незадолго до Дня памяти. Соседи еще не въехали в свой дом; дачный сезон и хэмптонские пробки пока не начались.

И снова казалось, что ночной дом, с морским бризом и медленным ритмом океанского прибоя в тишине, сошел с картины Маты и старых семейных фотографий.

Эту иллюзию подкрепило то, что теперь в коттедже были дети. Младшая сестра Джоан, Катерина, растила своих внучек трех и четырех лет и привезла их в гости к прабабушке Руфи.

Но на следующее утро, когда я вышел с чашкой чая на крыльцо, 1950 год пропал. Пруд осушили десятки лет назад, и на его месте построили роскошную летнюю резиденцию.

На лугу теперь тоже стоял дом – еще новее и еще больше. «Дом, который съел мир» казался по сравнению с ним очаровательным пережитком прошлого.

Джоан вышла и устроилась на диване-качелях на крыльце. Два года назад она заболела раком. Все мы следили за ее здоровьем затаив дыхание, но опухоль удалили вовремя, и теперь Джоан вроде бы ничто не угрожало. Мы с ней снова сдружились, так же близко, как тогда, в юности, на Десятой улице.

Она по телефону обсуждала со своим деловым партнером заказ на корпоративный логотип. Потом ей позвонила Селеста, которая должна была приехать в Хэмптон со своим мужем Сэмом.

Они поженились года два назад. Сэмми был приятным молодым человеком с выбритой наголо головой. Селеста сделала на шее татуировку такого же синего цвета, как его глаза.

Недавно она сообщила всем нам, что беременна и они с Сэмом ждут ребенка. В семье только об этом и говорили. Ее мама с бабушкой обсуждали акушеров и больницы. Селеста не понимала, почему ей особенно нужен врач, умеющий хранить тайну.

– Потому что тебе не нужно оказаться на первой странице «Нэшнл Инквайер», – сказала Джоан. Она положила телефон и покачала головой.

– Как-то раз Селеста мне сказала, что иногда бояться полезно, – сказал я ей.

– Она не узнает, что такое страх, пока не станет мамой.

Две очень деловитые крохотные юные леди вернулись с Катериной с пляжа. В руке у каждой было по мокрому ведерку.

– Мы нашли живых мидий! – сообщили они.

Хотя ракушки, похоже, давно уже были мертвы, мы восторженно поахали.

Руфь сидела на лужайке под большим зонтиком. Ее правнучки побежали к ней показывать своих моллюсков.

– Я вышла замуж за мужчину, который меньше всего был похож на кошку, – сказала Джоан. – На самом деле я не понимала, что выбрала его по этому признаку, но это был основной критерий. А потом родилась Селеста, и я увидела, что это не сработало. Я не привыкла, чтобы мои планы расстраивались. Даже несформулированные.

– Ты рассказала об этом Селесте?

– Я недавно все ей рассказала. Как ты и советовал.

– И про рудиментарный хвост? – Я знал, что Джоан в детстве его удалили.

Она кивнула.

Ближе к вечеру я сидел в саду с Руфью и девочками.

– Странно, Ричи, казалось бы, после того, как я так искалечила жизнь своим детям, они бы мне ни за что не доверили свое потомство. Но нет, ничуть не бывало. Кто-то всегда мне детишек подкидывает.

Ни в одной из трех дочерей Катерины не проявилось и следа дикой кошки. Как, впрочем, и в двоих детях старшей дочери.

– Прямо по Менделю, – сказала Руфь. – Бедный Луи – одна крайность, Катерина – другая, а Джоан – между ними.

Она поглаживала одну из внучек по спинке. Вдруг девочка широко зевнула и выгнула спину, как котенок.

Руфь подняла на меня глаза, как бы говоря: «Но мы ничего не знаем наверняка».

Потом, когда приехали Селеста с Сэмом, я сказал им:

– Селеста, я тебя по-прежнему люблю, но ты выросла. Ты больше не просишь игрушек и разлюбила мюзиклы. Как мне оправдать свою любовь к примитивным шоу, если я не буду ходить на них с ребенком? Я хочу стать крестным – может быть, дедушкой-крестным – твоему малышу.

– Поэтому мы и решили его завести, – ответила она, и Сэм кивнул. Селеста взглянула на Руфь в шезлонге, разговаривающую с детьми, и сказала: – Вот чего я хочу для Джоан.

Постскриптум

Когда входишь в палату роддома, забываешь, что ты в медицинском учреждении. Ведь повсюду здесь жизнь, а не болезнь, повсюду сияющие от счастья взрослые и крохотные краснолицые диктаторы, которые отныне будут управлять их жизнью.

У Селесты родился мальчик – первый мужчина в семье после Луи Маты, первый более чем за семьдесят лет.

Мне дали его подержать. Это было приятно, но, честно говоря, я больше люблю детей, которые умеют ходить и говорить. Я купил ему в подарок прекрасного игрушечного оцелота – а может быть, и марги. Селеста возражать не будет.

Руфь тоже была там, с патронажной сестрой, в своей инвалидной коляске с мотором.

– Совершенно нормальный ребенок, – сказала доктор, умеющая соблюдать конфиденциальность.

– Это значит, что у него нет хвоста, – тихо уточнила Джоан, когда врач вышла.

– Во всяком случае, пока, – пробормотала Руфь.

Ричард Боус написал пять романов, последний из которых «Из досье путешественников во времени» – номинант премии «Небула». Его недавний сборник рассказов «Трамвайные мечты и другие полуночные фантазии» вышел в 2006 г. Он лауреат премий «Мировой приз фэнтези», «Лямбда», «Международная гильдия ужасов» и «Миллион писателей».

Его рассказы также опубликованы в изданиях «Журнал фэнтези и фантастики», «Электрический велосипед», «Подземка», «Кларксуорлд», «Фэнтези», «Сборник научной фантастики и фэнтези Дель Рэй», «Лучшие гей-рассказы 2008 г.», «Легенды о призраках» и «Голый город». Некоторые из этих рассказов – главы романа, который он пишет, – «Пыльный дьявол на тихой улице».

Его домашняя страница www.rickbowes.com.

Примечание автора

Когда пишешь для такой антологии, как эта, здорово то, что заранее знаешь общую тему. Мой рассказ в сборнике «Невеста зверя» посвящен месту пересечения человеческого и животного. Дикие кошки завораживали меня с детства, и я знал, что этот зверь – член семейства кошачьих, Felidae.

Потом встал вопрос, как обработать эту тему, с какой точки зрения показать. Почти с самого начала я знал, что мой рассказ будет о молодой женщине Селесте, которая уже появлялась в моем рассказе «Пыльный дьявол на тихой улице», вышедшем в «Салон Фантастик», еще одной антологии Эллен Датлоу и Терри Виндлинга.

Рассказчик в «Пыльном дьяволе» исполняет в «Детях марги» ту же роль – это крестный Селесты. У него нет детей, зато много крестников – такую ситуацию я знаю не понаслышке.

В этом рассказе мы узнаем, что дед Селесты был мексиканцем, и в его генах оставил свой след дух латиноамериканского зверя. Сначала я думал сделать героем рассказа оцелота, но затем решил выбрать его родственника, дикую кошку марги, которая живет на деревьях и охотится по ночам. Стараясь справиться с этим наследством, Селеста проявляет ум и изобретательность, как и мои крестники. А крестный ее – человек мудрый и со всех сторон замечательный. Разумеется, ведь это антология фэнтези!

Стив Берман

Наперсточник и пернатые

Колдун

Бернард фон Ротбарт почесал болячку на подбородке белоснежным пером, а затем бросил его, словно дротик, в рисунок, висящий над книжными полками. Острый конец пера воткнулся в нарисованную ногу навозного петуха, Gallus gallus faeces, изображенного со скарабеем в клюве.

– Благородная птица, – пробормотал Ротбарт, выкусывая грязь из-под ногтей, – начинает с вещей низменных и поедает совершеннейших созданий.

Он ожидал, что дочь поднимает глаза от книги и скажет: «Да, папа», но ответом ему была тишина. Над головой у него двуглавый гербовый орел в массивной клетке из кованого железа расправил черные крылья. Одним клювом он зевнул, а другим защелкал. По комнате распространился мускусный запах.

Почему Одилия не изучает увлекательную родословную голубей?

Фон Ротбарт тяжелыми шагами спустился по лестнице. Поочередно заглянул во все комнаты башни. В гардеробной его вероломно клюнул башенный петух Шантеклер. Ротбарт остановился, припоминая, кем был раньше этот красноголовый забияка – садовником, не полившим вовремя капусту, или стекольщиком, вставившим в раму мутное стекло.

Он надеялся, что найдет дочь в кухне и что провинилась она только тем, что со страниц бесценных книг придется смахивать крошки. Но там он застал лишь новую кухарку, которая сразу робко выскользнула за дверь. Фон Ротбарт протянул руку над кипящим котлом и зачерпнул немного сажи с горячей печи.

Колдун выглянул из парадных дверей и оглядел широкий ров вокруг дома и плавающих по водной глади лебедей. Ленивейшие птицы, хмыкнул он. Даже на берег почти не выходят.

Он потер друг о друга кончики пальцев. Как только сажа упала на землю, перья одного из лебедей стали угольно-черными, а клюв его заблестел, как кровь.

– Одилия, – позвал он, – а ну домой!

Черный лебедь подплыл к берегу и медленно, вперевалку подошел к фон Ротбарту. Черная шея птицы изогнулась, словно змея, и красный клюв коснулся его сапог.

Черный лебедь

Одилия скорее пала духом, чем рассердилась, когда ее обнаружили. Хотя в лебедином обличье она должна была отличать в стае одного лебедя от другого, проплавав полдня, ей не удалось найти Эльстер. Или, если даже нашла – девушка-Одилия не могла называть этих лебедей самками, хоть папа и настаивал на правильности терминологии, – она никак не заявила о себе.

– Ну его к жабам, это лебединое тело, – проворчал отец. – Хочу видеть лицо моей дочери.

Одилия мысленно произнесла фразу из rara lingua, которая развеяла ее оперение и изменила обличье. Превращение оставило после себя слабость и чувство голода: она видела, как отец, обернувшись филином, разом проглатывал зайца, но сама даже в лебединых перьях не могла заставить себя подкрепиться водорослями и мучнистыми корнями камыша. Широкие крылья обратились в руки, и пальцы вцепились в мох между камнями.

– Ну вот и моя дурнушка. – Отец с улыбкой ласково поднял ее за руки. – Лицом проста, да нравом мила. – Он погладил ее щеку большим пальцем.

Она слышала любовь в его голосе, но это привычное умиление ее неказистым лицом и неуклюжей, долговязой фигурой все же ранило. По ее носу вниз скатилась слезинка.

– И зачем тебе якшаться с этой стаей? – Он снова погладил ее по щеке. – Иди домой. – Отец медленно повел ее к двери. – Сегодня уроков больше не будет. Сядь у окна, а я созову певчих птиц на парад – уж они-то, надеюсь, тебя развеселят.

Одилия кивнула и вместе с ним направилась обратно к башне. Но она бы предпочла, чтобы папа научил ее еще нескольким фразам из rara lingua. С тех пор как ей исполнилось шестнадцать лет, он с неохотой делился заклинаниями. Сначала Одилия подумала, что она провинилась и это наказание, но теперь начала подозревать, что папа считает магию, как и яркое оперение, привилегией самцов. В книгах, которые он теперь позволял ей читать, больше говорилось о гнездовании, чем о колдовстве.

Из его рассказов Одилия знала, что он был всего на несколько лет старше ее, когда ушел из деревни, выбрал себе прозвание по-солиднее и объездил весь мир. Он побывал там, где древние авгуры гадали на внутренностях животных. Он разговаривал со стаями ибисов на Ниле и отразил атаку медных когтей гаганы на островке, затерянном в Каспийском море.

Но он так и не рассказал, как ему удалось то, что по силам лишь настоящему чародею, – поймать гербового орла. Одилия и сердилась на отца за скрытность, и гордилась им.

Гербовый орел

Единственный уцелевший отпрыск легендарного зиза древних евреев, гербовый орел – редчайшая из хищных птиц. Не зная себе сородичей, гербовый орел не умеет говорить от одиночества и редко чистит свои темные перья. Говорят, что распростертые крылья его простираются от края до края горизонта, так что в небе ему не остается места для полета, и сия шутка природы печально восседает на одиноких утесах и руинах.

Раши утверждал, что гербовый орел обладает атрибутами как самца, так и самки. Он желает и вить гнездо, и убивать. Набив зоб кровавой добычей, гербовый орел откладывает яйцо, из которого птенцы не выводятся. Сии древние создания ценятся чародеями за свои сверхъестественные свойства. Если разбить яйцо, на позолоченной скорлупе которого начертан Тетраграмматон, обнаружится не желток, а квинтэссенция переменчивой формы, отражаемая разнородным обликом птицы. С ее помощью мужчина может сменить обличье, а женщина – судьбу. Но зарытые яйца тухнут и чернеют, как старое железо.

Детство лебедушки

Когда Эльстер было девять лет, бабушка взяла ее с собой на ярмарку. Девочка крепко сжимала в кулачке десятипфеннинговую монетку, подарок папы – кисло пахнущего человека, который весь день варил солодовое пиво.

– Купи себе конфетку. Или цветочек, – сказала бабушка.

Веселая ярмарочная суматоха так и звала Эльстер, она вырвалась от бабушки и сразу же смешалась с толпой. Протолкнувшись в первые ряды столпившихся зрителей, она увидела тощего человечка в костюме всех оттенков красного цвета. Он проворно передвигал потемневшие наперстки по столу, покрытому линялым шелковым лоскутом.

Руки его, усеянные крупными пожелтевшими бородавками, двигались проворно и изящно. Вдруг он поднял один наперсток – там обнаружился флорин. Повернул, покружил другой наперсток правой рукой – гляди-ка, вот и ржавый геллер. Монетки он показывал лишь на миг – вызвав восхищенные вздохи толпы, они сразу снова исчезали в своем медном убежище.

– Нюхом чую, что у тебя в кулачке десять пфеннингов, – скороговоркой пробормотал сквозь зубы костлявый человечек. Эльстер сама не поняла, как расслышала сквозь крики зрителей: «Левая, левая рука!» – Что, поставишь на новую жизнь? Сменяешь железо на золото?

Правой рукой он приподнял наперсток, демонстрируя сверкающую марку, круглую, как солнышко, с вычеканенным на ней девичьим лицом. Маленькая Эльстер поднялась на цыпочки и чуть не перевернула стол, пытаясь рассмотреть лицо на монетке. Оно было не похоже ни на мамино, ни на бабушкино – ни на чье из женщин, которых она знала. Монетка была самым восхитительным предметом, который она когда-либо видела: золото сверкало и обещало ей все что угодно. Все-все. Ей так захотелось выиграть у этого чудака монетку, что аж слюнки потекли.

Когда она выпустила край стола, десять пфеннингов выкатились у нее из вспотевших пальцев. Человечек поймал монетку наперстком:

– Выбирай наперсток, сорочья душа! Золотой-то хочется? Левый, правый, средний? Или передумала?

Эльстер впилась в стол глазами, наблюдая за движениями рук. Но уследить за ними никак не удавалось – она просто закрыла глаза, потянулась вперед и вцепилась в руку наперсточника. Его кожа показалась гладкой и твердой, как слоновая кость.

– Вот этот, – выдохнула Эльстер.

Мужчина раскрыл ладонь, и она увидела, что наперсток пуст.

– Может, в другой раз повезет. – Он улыбнулся, и она увидела, что его передние зубы металлические – левый тусклый, железный, а правый блестящий, золотой.

От стола ее оттащила сильная рука.

– Глупая девчонка, – проворчала бабушка и отвесила ей затрещину. – Теперь ничего, кроме наперстка, не получишь.

Послание

Внизу, в погребе, камни сочились влагой. От запаха плесени Одилия расчихалась. Она заметила, что отец дрожит от холода. Под ногами была свежевскопанная земля. В нишах стен стояли ящики. В клетке на табурете сидел плачущий человек в накинутой на плечи грязной ливрее королевского двора.

– Последний гонец от принца. – Папа ткнул в драгоценное ожерелье, поблескивавшее у ног узника. – Принес взятку, чтобы помолвку разорвать.

Отец хмыкнул, наклонился и порылся в земле пальцами. Одилия помогла ему разгрести грязь, скрывающую тусклое, серое яйцо.

– Но, папа, он ведь не виноват…

Чародей осторожно вытащил из земли яйцо.

– От традиций не уйдешь, милочка. Еще Софокл писал: «Никто не любит гонца, приносящего дурные вести».

Он вынул из плаща булавку и проколол яйцо, бормоча слова из rara lingua. Затем подошел к пленнику – тот, трясясь, упал на колени. Чародей подул в дырку – из яйца вырвались вонючие сернистые пары и окружили гонца. Его вопли перешли в отчаянные крики певчей птицы.

– Пошлем его принцу в позолоченной клетке с посланием: «Мы с радостью принимаем ваше предложение устроить бал по случаю помолвки». Эх, надо было превратить его в попугая, тогда бы он сам это сказал.

– Папа… – вздохнула Оливия.

– После свадьбы я верну ему прежнее обличье. Обещаю. – Он отнес яйцо к полкам и вытащил ящик с зарытыми в землю колдовскими яйцами. – Какой король лучше заботится о своих подданных?

Принц

Принц скорее вычистил бы все стойла во всех конюшнях королевства, чем объявил на балу о своей помолвке с дочерью чародея. Наверняка отец замыслил его погубить, иначе зачем он обрек его на брак с этой гарпией?

– Отец, образумься! Отчего бы мне не жениться на дочери герцога Бременского? – Принц поглядел на небо. Небо было поддельное: мастера расписывали потолок бального зала. С очередным движением кисти появилось облако.

– На той, которая так красива, что родители заперли ее в монастыре? – поднял брови король. – Мальчик, твоя жена должна быть верна тебе одному. Если эталон мужчины для нее Бог, то тебя она вообще уважать не будет.

– Тогда на той графине из Шаумберга…

Король вздохнул:

– Сынок, хорошеньких наследниц с богатыми поместьями много, но волшебства в приданое не получит ни одна из них.

– Волшебства? Да это просто фокусы!

– Превращение в индюка – не фокус. К тому же фон Ротбарт – самый ученый человек, которого я знаю. Если у его дочери есть хотя бы половина его ума и таланта…

– Мертвыми языками да высокопарными стишками царству не поможешь.

Король рассмеялся:

– Только не говори этого кардиналу Пассерину.

Птенец

В тишине Одилия подняла глаза от пожелтевших страниц книги, в которой рассказывалось, что птенцы пеликана появляются на свет мертвыми, и только мать воскрешает их, клюнув себя в грудь и дав им напиться теплой крови. Одилия своей матери не помнила. Папа никогда не отвечал на вопросы о ней.

Она погасила свечу в подсвечнике и открыла ставни. Ночь за окном была полна загадочных звуков. Одного шума ветра хватило бы, чтобы выманить ее из комнаты.

Одилия подошла к комоду, открыла нижний ящик и нашла под старыми кофтами последнее из припрятанных золотых яиц гербового орла. Она могла бы разбить его сейчас, обратиться ночной птицей и улететь на свободу. Она задумалась об этом соблазнительном плане, глядя на собственное, едва заметное отражение в блестящей скорлупе, затем протерла ее полой халата.

Но желание увидеть лицо Эльстер было сильнее.

И Одилия, как во многие другие ночи, собрала и связала между собой простыни и старую одежду, чтобы по ним, как по веревке, спуститься вниз со стены отцовской башни.

Когда она спускалась при лунном свете, мимо ее головы пролетела какая-то крупная птица. Одилия застыла, оберегая яйцо за пазухой, только пыль из кирпичной кладки под ногами посыпалась под ногами. Летучая мышь? Отец называл их вредителями и охотился на них, оборачиваясь филином. Если он ее увидит… Нет, не заметил – а то бы сразу потребовал вернуться к себе. Может быть, это гербовый орел? Крепко вцепившись в веревку, она ждала конца света – ведь именно это, по словам папы, случится, если орел улетит из клетки. Но отчаянно бившееся сердце постепенно успокоилось, и Одилия сама устыдилась своих страхов. Фон Ротбарт-старший сейчас наверняка спит за столом, размазав щекой чернила на странице. Гербовый орел понуро сидит за крепкой решеткой. Наверное, он тоже мечтает о свободе.

Спрыгнув на землю, Одилия побежала ко рву. Лебеди спали на берегу, закинув длинные шеи за спину и спрятав головы под белоснежные крылья.

Она подняла в воздух яйцо гербового орла. Словами rara lingua она превратила свой ноготь в коготь, острый, как нож, проколола в яйце две дырочки и подула в первую, мысленно произнося заклинания и имя любимой. Ей было трудно удержать слова в голове – они, словно живые, рвались с ее языка на свободу. Может быть, и отец просто не может удержаться, чтобы не превращать людей в птиц… Впрочем, Одилия подозревала, что он от всего сердца любит это занятие.

Ей никогда не надоедало смотреть, как белок вырывается из скорлупы и летит над спящими лебедями, словно болотный огонек, а затем золотым дождем падает на одну лебедушку.

Эльстер сладко потянулась. Когда она подняла тонкие белые руки и длинные светлые волосы рассыпались по ее плечам, Одилии показалось, что это райский цветок расцвел у болота. Девушка сделала несколько шагов; Одилия взяла ее за руку и начала тихонько успокаивать, пока не прошел шок от превращения.

Они направились в лес. Эльстер смеялась от радости – она снова может бежать! Она нагибалась, чтобы поворошить опавшую листву, трогала стволы, затем дернула за ниточку, выбившуюся из шва платья Одилии, и улыбнулась.

Эльстер привезли в башню, чтобы она сшила Одилии платье для выхода ко двору. Одилия помнила их первую встречу, когда она стояла на стуле, а самая прекрасная девушка на свете то тянулась вверх, то опускалась на колени, снимая мерки. Одилия никогда не чувствовала себя так неловко – ей казалось, что она в любую секунду то ли упадет со стула, то ли, споткнувшись, взлетит в воздух, как перышко.

Папа велел Эльстер соорудить для Одилии бальное платье из прутиков и ниток, чтобы оно напоминало птичье гнездо. Но, когда девушки оказались наедине, Эльстер показала Одилии отрезы шелка и батиста и взяла ее за руку, чтобы она пощупала нежную ткань. Она заплела в волосы Одилии ленты цвета шоколада и, касаясь уха губами, нашептывала ей, какой она может быть хорошенькой.

Когда папа ворвался в комнату Одилии и обнаружил, что забытые прутья и листья валяются на полу, а Эльстер расправляет роскошное бальное платье, он потащил несчастную швею в подвал. Одилия побежала за ними, вся в слезах, но не смогла умилостивить отца – тухлое яйцо гербового орла пошло-таки в ход.

В лесу девушки остановились под деревом, чтобы перевести дух.

– У меня есть для тебя подарок, – сказала Одилия.

– Карета, которая увезет нас от твоего отца?

Одилия покачала головой. Она развязала шнуровку домашнего платья, раскрыла высокий ворот и сняла с шеи неудачную взятку принца – ожерелье. Золотые звенья тяжелой цепи заблестели, аметисты заиграли каплями замерзшего вина – казалось, луне ожерелье пришлось по вкусу не меньше, чем девушкам.

– Наверное, стоит целое состояние! – Эльстер дотронулась до ожерелья, которое Одилия застегнула на ее длинной белой шейке.

– Возможно. Утром я по нему узнаю тебя из всех лебедей.

Эльстер попятилась прочь от Одилии. Еще один шаг, и еще – и вот дерево оказалось между ними.

– Еще один день взаперти. И еще. А когда ты выйдешь замуж за принца, что будет со мной? Никто больше не придет меня навестить.

– Папа сказал, что отпустит всех вас на волю. К тому же я не хочу замуж за принца.

– Нет, я ведь вижу каждое утро из своего рва, что ты не можешь отказать своему отцу – не откажешь и в этом.

Одилия вздохнула. В последнее время она часто задумывалась, не нашел ли отец ее птенцом, выпавшим из гнезда, не превратил ли в девочку.

– Я этого принца никогда не видела, – сказала Одилия и полезла на дерево.

– Он наверняка красивый. На нем ведь роскошный мундир с блестящими медалями и эполетами. Разве можно быть некрасивым в таком наряде?

– Я слышала, что его отец и мать – брат и сестра. У него, наверное, шесть пальцев на руке. – Одилия забралась на толстую ветку и протянула руку Эльстер, чтобы помочь ей устроиться рядом.

– Тем крепче он тебя удержит.

– Бал будет завтра вечером.

– Что твой отец сделал с платьем, которое я тебе сшила?

– Заставил меня его сжечь.

Эльстер нахмурила бровки.

– Жаль. Оно было такое красивое. – Она вздохнула. – Если бы я только могла пойти с тобой на бал… – Эльстер стала перебирать волосы Одилии, выпутывая из них веточку. – Разве ты не хотела бы, чтобы на балу рядом была я, а не твой отец?

Одилия придвинулась к Эльстер и с восхищением коснулась ее нежного плеча. Она любовалась ее бледными щеками, очертаниями рук и колен… В эту минуту Одилия мечтала о музыке, чтобы они могли прямо здесь, в ветвях пуститься в захватывающую дух пляску. Балы, придворные, наряды – все это не для меня, подумала она.

Карета

В вечер бала Ротбарт преподнес Одилии в подарок карету с кучером.

– Я вернул некоторых юношей и девушек, что были у нас в башне, в семьи – не задаром, конечно. – Он похлопал карету розового дерева по дверце. – И отныне ты будешь разъезжать на ней между домом и дворцом. Негоже принцессе летать на крыльях.

Одилия открыла дверь и заглянула внутрь. Сиденья были обиты плюшем и атласом.

– У тебя сейчас лицо, как у последнего бедняги, которого я посадил в погреб. – Он чмокнул дочь в щеку. – Неужели богатая и вольготная жизнь тебе так противна?

Слова в голове опять подвели Одилию – не захотели складываться в объяснение, чтобы папа понял, как она боится покинуть башню, как омерзительна ей даже мысль о том, чтобы выйти замуж за мужчину, которого она не знала и не имела ни малейшей возможности полюбить. Она только и смогла, что крепко обнять отца. Сплетенный из прутьев корсаж оцарапал ей грудь. Она не вскрикнула только потому, что в ее платье-гнезде было спрятано еще одно золотое яйцо.

Когда карета доехала до леса, Одилия крикнула кучеру:

– Стой!

Тревожно оглядевшись, она открыла дверь и вышла на дорогу.

– Фрейлейн, ваш отец настаивал на том, чтобы вы обязательно вернулись сегодня вечером – иначе я буду до конца своих дней питаться червями.

– Я на минутку!

Бежать в жестком платье из веток было тяжело. Она знала, что, когда добежит до лебедей, колени будут исцарапаны в кровь.

Оказавшись около рва, Одилия превратила Эльстер в девушку и вывела ее на дорогу. Увидев великолепную карету, Эльстер мигом оправилась от слабости.

– Наконец-то я прокачусь с удовольствием. – Эльстер оперлась на руку кучера и взошла по ступенькам в карету. – Но мне нечего надеть на бал!

Одилия села рядом с ней и провела рукой по занавескам и подушкам:

– Здесь материи хватит на десять платьев.

Когда Одилия превратила свои ногти в острые лезвия, чтобы раскроить атлас и кисею, она заметила, что Эльстер отодвинулась от нее подальше: колдовства девушка боялась. Одилия улыбнулась ей и протянула руку с ногтями-иголками. Эльстер осторожно взяла ее за запястье.

Стежок за стежком – и вот уже на коленях у Эльстер лежит корсаж.

– Мы ведь можем не ходить на бал, – вдруг предложила Эльстер. – Преврати кучера в красногрудую малиновку, и убежим, куда только захотим.

– Но я никогда не была так далеко от дома.

Одилия сама удивилась, почему никогда не думала о том, чтобы убежать из дому. Но в последнее время мысли ее были полны этим ужасным балом, как будто у нее не было другого выбора, кроме как принять предложение принца. Она выглянула в окошко, мимо которого проносился огромный мир. Но ведь папа будет ждать ее сегодня вечером. А завтра уроки, а еще надо покормить гербового орла… Она просто не может бросить отца!

Она с облегчением вздохнула, вспомнив, что не взяла с собой черное яйцо и не может превратить человека в птицу. Одилия никогда этого не делала и подумать не могла, что ей это может понадобиться. Она покачала головой.

Эльстер нахмурилась:

– Настоящая папенькина дочка. – Девушка нагнулась и откусила нитку, что тянулась от пальцев Одилии к ее платью. – Помни, я тебе это предлагала.

Бал

Бальный зал дворца превратился в очарованный лес. Ковры из далекой Персии убрали, чтобы усыпать пол сотнями вырезанных из шелка листьев, на которых высокородные гости то и дело поскальзывались. Седобородый посол Ломбардии упал и сломал ребро; когда его уносили прочь, он кричал, что это не простой несчастный случай, а военная диверсия – atto di guerra.

Вдоль стен высились деревья работы плотников и кузнецов. Придворный повар вылепил из теста певчих птиц с леденцовыми перьями и марципановыми клювами.

Музыкантам велели играть только те мелодии, которые можно услышать в природе. Они озадаченно переглядывались и делали долгие паузы.

– Фрейлейн Одилия фон Ротбарт и ее подруга фрейлейн Эльстер Шванензе, – объявил глашатай с густыми, набриолиненными усами.

Одилия сжалась под своим корсажем из прутиков и веревок и присела в реверансе. Как все на нее вытаращились! Возьму Эльстер за руку, подумала она, это придаст мне сил. Она протянула руку, но рядом никого не было – она остановилась в недоумении на середине лестницы, оглянулась на толпу придворных, но девушки-лебедушки нигде не увидела.

Придворные обступили ее. Они болтали наперебой, так что Одилия едва могла разобрать слова.

– Это платье такое… необычное, – пробасил старик в красной мантии кардинала. – Очень смелая, знаете ли… незамысловатость.

Крючконосая матрона обмахнулась шелковым платочком:

– Надеюсь, глину, на которой крепятся эти ветки, доставили из-за границы?

Голубки

Эльстер взяла с подноса слуги хрустальный бокал ледяного сильванера. Она долго смаковала сухое вино, чтобы потом вспоминать его вкус, когда ей придется опускать клюв в болотную воду.

– Фрейлейн фон Ротбарт. Наши отцы хотели бы видеть, как мы танцуем.

Эльстер обернулась. Насчет мундира она не ошиблась. У нее сжалось сердце – так захотелось дотронуться до синего, словно ночь, сукна, позолоченных пуговиц, медалей на груди и тяжелых золотых позументов на плечах. Этот мундир, должно быть, хранится в шкафу рядом с меховыми шубами, панталонами и ботфортами для верховой езды, шелковыми домашними куртками, пахнущими турецким табаком. Сделать такого мужчину счастливым может только возлюбленная со столь же изысканным вкусом.

Она опустила взгляд, трепеща ресницами, и присела в низком реверансе.

– Я рад, что вы надели мой подарок. – У принца были аккуратные ногти, такие розовые, что без полировки явно не обошлось. Он приподнял ожерелье на ее шее. Кончик мизинца скользнул в ложбинку на груди. – Иначе как бы я узнал вас?

Девушка многообещающе улыбнулась.

Он повел ее туда, где музыканты силились подражать стрекоту кузнечиков на закате.

– Сегодня ваш отец удостоится моей искренней похвалы, ведь вы самое очаровательное из сотворенных им чудес.

– Ваше императорское высочество слишком добры.

Еще три пары в драгоценных нарядах, жемчугах и серебре присоединились к ним в кадрили. Ловко выделывающие па башмаки вздымали клубы перьев и шелковых листьев. Хотя шею Эльстер и украшало золотое ожерелье, в этом танцевальном зале она почувствовала себя тусклой монеткой.

– Мне надо вам кое в чем признаться, – шепнула она на ухо принцу, когда они снова сошлись в фигуре танца. – Я не дочь колдуна.

Принц взял ее под руку, но не грубо, а так нежно, словно боялся, что она исчезнет:

– Это шутка?..

– Когда-то и я вела столь же роскошную жизнь. Простыни, такие нежные, словно вздох. Смех и шампанское в бальных залах. Мне даже белошвейки были без надобности, потому что я никогда не надевала одно и то же платье дважды. Мои родители были вашими саксонскими вассалами. Они давно умерли. – Эльстер выскользнула из объятий принца и подошла к ближайшему окну. Она дождалась, чтобы он приблизился и снова прижал ее к себе. – Ведь это окно выходит на восток, правда? Там мой родной край…

Она повернулась к принцу. На секунду ее взгляд задержался на фиолетовой орденской ленте у него на груди.

– Много лет назад… я потеряла счет годам… ко мне в спальню влетела черная, как демон, птица.

– Фон Ротбарт! – с негодованием воскликнул принц.

Эльстер кивнула:

– Он похитил меня, унес к себе в глушь и заточил в башне. Теперь каждое утро я просыпаюсь в лебедином обличье. Каждую ночь он добивается моей руки. И я всегда ему отказываю.

– Никогда еще я не видел подобной добродетели. – Принц прослезился, шагнул назад и преклонил колено. – Хотя вполне очевидно, что и сам дьявол не устоит перед вашими чарами.

Его глаза подозрительно заблестели, словно он сейчас заплачет или продолжит нести сумасшедший бред. Такой же блеск Эльстер иногда замечала и в глазах Одилии. Девушка сжала руку принца, но оглянулась через плечо туда, где рассталась с дочерью колдуна. Искусством превращения человека в птицу на кашемир или дамаск не заработаешь. А перья – они конечно же мягкие, но не настолько.

Утрата

Когда Одилия была совсем маленькой, отец на святки любил рассказывать ей страшные сказки. В одной говорилось о том, как безумная кухарка поймала двадцать дроздов и запекла их в пироге, на радость королевского двора. После этого Одилии снились кошмары о том, что она заперта в темной и жаркой печи, под тяжелой коркой горячего теста, с пищащими птицами. Пирогов она не ела много лет.

Глядя на то, как Эльстер танцует с принцем, Одилия почувствовала, как ее сердце сжалось от боли. Она не знала, что делать, чтобы страдание отступило, – плакать или кричать. Но когда она приблизилась к ним, ей стало легче.

– Так ты об этом предупреждала меня в карете? Это твой выбор? – спросила Одилия.

Эльстер кивнула, но руки ее, обнимавшие принца за шею, опустились.

Слова rara lingua слетели с губ Одилии, как шипение, и лишили девушку человеческого обличья. Разгоряченные щеки Одилии были мокры – возможно от слез. Она позвала отца: пусть лебедя отнесут за ноги на кухню и запекут для принца в слоеном штруделе.

Филин

Влетев в окно в облике ушастого филина, фон Ротбарт решил напугать дворян леденящим душу воплем. Он знал, что грозный вид внушает уважение. Но в бальной зале царила такая какофония – придворные вскрикивали, гвардейцы рявкали, оркестр пытался сыграть что-нибудь веселенькое, – что от его воя в обморок упало всего три человека.

Фон Ротбарт примостился на высокой спинке стула у почетного стола. Одним движением плеч он сбросил свою мантию из перьев и уселся, положив ноги на скатерть, а сапоги в блюдо с тушеной кабанятиной.

– Полагаю, что псовая охота – забава, вполне приличествующая царственным вырожденцам.

Но его никто не слушал.

Он подумал, не залезть ли на стол, однако после каждого превращения колени давали о себе знать острой болью. Как и спина. Вместо этого он протолкнулся через толпу к дальнему концу стола, где, похоже, находился центр переполоха.

Такого зрелища он никак не ожидал: заплаканная Одилия в кольце взведенных мушкетов! Гвардейцы тряслись от страха. Принц кричал на нее. Король дергал сына за рукав.

Фон Ротбарт поднял руки. Искусственные деревья застонали от внезапного порыва ветра, который опрокинул бокалы, сорвал с голов парики и сдул с паркета шелковые листья.

– Постойте! – прогромыхал он. – Остановитесь и выслушайте меня!

Все взгляды обратились к нему. Увидев, что мушкеты тоже последовали их примеру, Ротбарт испытал некоторое опасение.

– Эй вы, приказываю вернуть мне Эльстер! – Лицо принца побагровело от ярости, на губах показалась пена.

– Кого-кого?

– Не ври, колдун! И выбирай слова.

Король встал между ними. Он словно вмиг постарел и выглядел теперь так же дряхло, как фон Ротбарт себя чувствовал.

– Предлагаю провести переговоры цивилизованно.

– Папа! – воскликнула Одилия.

– Если вы хоть чем-то навредили моей дочери…

Стоящий неподалеку кардинал расправил свои багряные одежды.

– Ваша дочь только что околдовала невинную девушку.

– Она улетела, – сказал принц. – Моя милая Эльстер улетела из замка. В ночь. Одна.

Фон Ротбарт огляделся по сторонам. Впервые за долгие годы люди окружили его со всех сторон, и от отвращения, страха и ненависти на их лицах слабость сковала его по рукам и ногам. Старый немощный дурак! Рассчитывал к ним подольститься и подбросить дочь во дворец, как кукушка яйцо!

Только сорока польстилась бы на эти блестящие безделушки – жалкая птица, что завидует человеческой речи.

Он сделал глубокий вдох, задержал на миг дыхание – и волшебство началось. В теле его закружился вихрь, так что легкие заныли. Чародей болезненно скривился – треснуло ребро. Вместе с порывами ветра изо рта вылетела пара зубов. Нарисованные на потолке облака сгустились, потемнели и пролились дождем на почтеннейшую публику. Сверкнула молния.

Придворные разбежались, а Одилия поймала посланный фон Ротбартом порыв ветра. Он схватил ее и унес из дворца прямо в небо. Говорить колдуну было больно, и он спросил только, не ранена ли она. Следы слез на ее щеках ответили: «Да, папа».

Черный лебедь

– Фон Ротбарт!

Одилия выглянула из окна. Она ожидала принца. Может быть, он пришел с мечом, или мушкетоном, или войском в тысячу человек. Но она не ждала короля в карете, запряженной фыркающими жеребцами. В шерстяном костюме он выглядел настоящим щеголем, а круглая меховая шапка, по ее мнению, шла ему куда больше, чем корона.

– Фон Ротбарт, я прошу вашей аудиенции.

Одилия сбежала вниз по лестнице и открыла двери. Король снял шапку и вошел.

– Фрейлейн фон Ротбарт.

– Ваше величество. – Она вовремя вспомнила о реверансе.

– Ваш отец…

– Папа заболел. С того… с того вечера он не встает с постели.

– Печально это слышать. Ваше исчезновение было великолепно. При дворе много дней только и разговоров было, что о нем. – Король усмехнулся. – Нельзя ли побеседовать с вами наедине?

Одилия отвела его в гостиную, которая отпиралась редко. Мебельная обивка до того запылилась, что хозяйке дома стало неловко.

– Здесь тихо. Конечно, если не считать птиц, – произнесла она. Король поморщился. – Прошу прощения… Ваш сын…

– Говорят, он помешался – так считают те, кто его видели. Он скитается по лесам и полям, надеясь найти ее – лебедя днем и прелестнейшую деву ночью. – Он потеребил в руках свою шапку. – Но ведь она больше не превратится в девушку, правда?

Одилия села в отцовское кресло и покачала головой.

– Если только, дитя мое, – замялся он, – ваш отец… или вы сами не согласитесь снять свое заклятие.

– А зачем мне это делать, ваше величество?

Король подался вперед:

– Когда я ухаживал за королевой, ее отец, могущественный герцог, прислал мне два подарка. В одном свертке был древний меч с потемневшим, зазубренным лезвием. Герцогу он достался от многих поколений предков, а им послужил в бессчетных военных кампаниях, каждая из которых была победоносной. – Король воздел сжатый кулак. – Держа в руке его просоленную веками рукоять, я почувствовал, что могу повести за собой армию.

– А что было в другом свертке? – спросила Одилия.

– В нем была подушка.

– Подушка?

Король кивнул:

– Подушка из золотой парчи, набитая гусиным пухом. – Король засмеялся. – Посланник также доставил мне письмо, в котором говорилось, чтобы я принес с собой на ужин в герцогстве один и только один из этих подарков.

– Это было испытание.

– Так сказал и мой отец. Наставники мои были воинами, а не политиками. В глазах отца меч означал силу и храбрость – те качества, которыми должен – нет, обязан! – обладать король, чтобы защитить и сохранить свои земли и свой народ. Он не сомневался в выборе.

Одилия улыбнулась. Неужели все отцы так любят рассказывать о своей молодости?

– Я подумал: зачем испытание, если ответ столь очевиден? Что герцог имел в виду, когда прислал подушку? Что-то нежное и мягкое, что-то женственное…

Одилию раздражало, когда на женщин вот так налепливали ярлыки. Неужели она перестает быть женщиной, если ей не хватает яркой миловидности таких девушек, как Эльстер? Она опустила глаза на брюки, которые любила носить не только потому, что они были удобны, но и потому что раньше они принадлежали ее отцу. Руки ее были не белы, а покрыты чернильными пятнами и землей могилы, которую она начала рыть для отца. Побег подорвал его силы. Каждый его вздох мог оказаться последним.

– …на чем люди отдыхают, куда преклоняют голову во сне. Может быть, если я выберу подушку, то покажу глубину своих чувств к его дочери, предстану прежде всего любящим мужем, а затем уже доблестным королем…

– Он ее любит? – спросила Одилия.

Король что-то промямлил, явно не желая отрываться от своей истории.

– Ваш сын. Он любит ее?

– Что еще, как не любовь, выгонит высокородного юношу в леса? Он променял корону на терновый венец. К тому же вы представляете, что творится теперь, когда все узнали, что пропала принцесса? Каждый крестьянин в округе приносит в замок птиц, надеясь получить награду.

– Принцесса… – Горькая улыбка коснулась уголков губ Одилии. Пустился бы принц в свои скитания, если бы знал, что его возлюбленная всего лишь белошвейка? Но тут Одилия вспомнила руки Эльстер, ее нежные губы и кожу…

Может быть, Эльстер на роду было написано родиться принцессой. Одилия читала в отцовских книгах о птицах, которые выбрасывают яйца из чужих гнезд и откладывают туда свои. Может быть, и с девушками такое бывает. Бедные родители никогда не поверят, что голодный птенец – подкидыш. И принц, возможно, тоже ничего не заподозрит.

Если у Одилии отняли нежеланную судьбу королевской невесты, почему бы ей самой не выбрать свое будущее? Почему бы не взять то, в чем ей отказывают?

– Ваши кольца…

– Стоят небольшое состояние. – Король стянул с пальцев тяжелые перстни с рубинами и жемчугом. – Так как насчет выкупа за невесту? Я мог бы представить вам более подходящего жениха из моих придворных…

Одилия взяла перстни, тяжелые и теплые.

– Этого хватит, – сказала она и пригласила короля следовать за ней.

При свечах она отвела его вниз, в сырой погреб. Пустая клетка, похоже, его немного напугала. Одилия вынула один ящик с черными яйцами, затем другой:

– Она здесь. Все они здесь. Забирайте.

Король взял одно яйцо, осмотрел его и потряс над ухом.

– Смотрите в дырки. – Она поднесла к яйцу свечу.

Король заглянул в отверстие с одной стороны.

– О боже, – пролепетал он. Яйцо выпало у него из рук на пол и разбилось, словно древний керамический сосуд. – Там… там внутри спал человечек!

– Я знаю! – Одилия откинула скорлупу босой ногой. Острый осколок поранил ступню и оставил кровавую полосу на камне. – Не беспокойтесь, вы его освободили. – Она оставила королю свечу. – Найдите яйцо принцессы. Разбейте все, если хотите. Принцесс там может оказаться несколько.

Одилия пошла вверх по лестнице.

– Она часто наступала ему на ноги.

– Что-что?

Король провел ладонью по проклятым яйцам:

– Когда я смотрел, как они танцуют, я заметил, как часто эта девушка наступает на ноги моему сыну. Можно было подумать, что ее родители допустили серьезную оплошность и не научили ее танцевальным па. – Он с грустной улыбкой поднял взгляд на Одилию: – Да, именно это можно подумать.

Одилия взбежала по ступеням на верхний этаж башни, в отцовскую лабораторию. Увидев ее, гербовый орел в клетке завопил в оба клюва. Одилия совсем забыла о нем после их возвращения, ведь только у ее отца хватало храбрости кормить эту птицу.

На книге по таксономии лежало последнее золотое яйцо. Она подержала его в ладонях, затем подошла к окну и распахнула ставни. Ветер ударил в лицо. В ином обличье она сможет улететь далеко. Может быть, к самым горам – или к морю.

Жажда странствий внезапно охватила ее с такой силой, что она задрожала всем телом. Тяжело бросать привычную жизнь.

Все еще прижимая яйцо к груди, она спустилась в отцовскую спальню. Когда она дотронулась до его лба, он с трудом открыл глаза. Отец попытался что-то ей сказать, но сил не хватило.

Он никогда не рассказывал Одилии о смерти и горе – разве что однажды упомянул о том, что мать-пеликаниха оживляет детей собственной кровью. Вдруг Одилию охватила надежда, что отца исцелит ее любовь. Она складывала слова rara lingua с уверенностью, удивившей ее саму. Потом вспомнила иллюстрацию в ученой книге, и челюсть ее заломило. Во рту поселился соленый вкус океана. Она опустила взгляд на свои руки: там, куда капнул белок, выросли белые перья.

Одилия вскрикнула – голос прозвучал хрипло и странно, но он подходил к ее новому птичьему телу. В пеликаньем обличье она села на подушку отца. Она закинула голову, высоко подняв тяжелый, длинный, неуклюжий клюв, и вонзила его себе в грудь – раз, другой, пока не полилась кровь. Красные капли упали на бледные губы умирающего. Одилия запрыгала по кровати, брызгая кровью на его обнаженную грудь.

Борясь с болью, она не закрывала глаз, пока не убедилась, что на щеки его вернулся румянец, а грудь с каждым вдохом стала вздыматься ровней и сильней.

Он потянулся к ее груди, но она оттолкнула его пальцы. Ее рана уже начала затягиваться сама.

Вернувшись в человечье обличье, она коснулась своих верхних ребер и почувствовала плотный шрам. Нет, подумала она – это не шрам, а почетный знак, медаль, как у принца. Ей хотелось, чтобы его увидел весь мир.

– Мне позавидовал бы сам король Лир, – проговорил отец слабым, но внятным голосом. – Моя дочь настоящая пеликаниха.

Одилия засмеялась, но в глазах ее стояли слезы. Она не могла выразить чувств, которые вызвала его похвала. Усадив отца в постели, она подошла к его гардеробу:

– Мне пора идти.

Среди одежды Одилия разыскала странный наряд – куртку и брюки всех оттенков красного.

– Скажи, куда ты собралась?

– Учить новые уроки. Я научусь разговаривать с ибисами и побеждать чудовищ.

– Хорошо, доченька. – Отец улыбнулся. – Но сначала помоги мне подняться наверх.

* * *

На башне, в библиотеке, отец показал Одилии, как включать мудреный механизм, который опускал клетку гербового орла для кормления и сбора яиц. Орел захлопал крыльями, и комната наполнилась затхлым запахом.

– Когда придет время, ищи его на самых высоких горах.

Отец отворил замок белым пером и распахнул дверь клетки. Петли заскрипели – или это вскрикнул гербовый орел.

Сердце затрепетало у нее в груди, и она вцепилась в локоть попятившегося отца.

Орел расправил крылья и взлетел. Он пронесся мимо – перья, которые всегда казались Одилии жесткими и грубыми, коснулись ее нежно, как шепот. Вся башня затряслась. Когда гигантская птица вырвалась на волю, вместе с оконной рамой из стены вылетело несколько камней.

Снизу послышались крики и отчаянное ржание.

Отец обнял Одилию. Он показался ей хрупким, словно кости у него были по-птичьи полыми, но объятия были крепки. Она не могла найти слов, чтобы убедить его, что непременно вернется.

Выйдя из башни, Одилия увидела увязшую во рву королевскую карету. Кони уцелели и силились вытащить карету на берег. Просидев много лет на конине, гербовый орел, должно быть, стосковался по деликатесам. Кучера видно не было.

Она вошла в воду, где не плавало, как она заметила, ни одного лебедя. Дверь кареты была приоткрыта, внутри – никого. Выведя коней на берег, Одилия задрала голову, но не увидела в небе гербового орла. Наверное, он утолил свой голод. Одилия понадеялась, что король еще разбивает яйца в погребе.

Она оглянулась на башню: ей показалось на секунду, что из разрушенного окна выглянул отец. Она сказала себе, что еще придет время и для отца, и для книг. И, может быть, даже для лебедей. А затем вскочила на козлы, взяла поводья и отправилась в свою дорогу.

Стив Берман несколько раз отправлялся ночью понаблюдать за совами, но каждый раз засыпал, не успев выследить свою любимую птицу. Его роман «Винтаж» вышел в финал номинации премии Андре Нортона. Он редактор антологий «Волшебство в зеркальном камне», «Эти странные феи» и «Дикие рассказы». Гнездится он на юге Нью-Джерси.

Его сайт: www.steveberman.com.

Примечание автора

Во всем виноват балет. Меня попросили написать рецензию на «Жизель» в исполнении балета Пенсильвании. Моя мать давно мечтала увидеть балет воочию, и я пригласил ее в старый Театр Мерриам. Об этом представлении мы оба вспоминаем, как о волшебстве – были минуты, когда балерины словно плыли в воздухе над сценой. Я понял, что хочу написать историю, основанную на этих впечатлениях.

Поэтому, когда Эллен и Терри прислали мне приглашение поучаствовать в этой антологии, я порадовался удачному совпадению и стал изучать «Лебединое озеро». К сожалению, в моем рассказе нет ни слова о балете – может быть, он появится в другой раз, в другой истории. Но роль Одилии, злого Черного лебедя, явно нуждалась в пересмотре. Я задумался, почему она помогала отцу в осуществлении его черных замыслов. Ведь не каждая девушка мечтает о принце и даже о короне.

Когда я писал рассказ, меня также по-матерински поддерживала Энн Зеддис, ведь замечательный читатель – лучший друг любого писателя. Если бы не проницательность Энн, история Одилии была бы куда более трагичной. Благодарен я и Келли Линк – за то, что в один прекрасный вечер она раскрыла мне секрет: ловкость рук не так уж отличается от писательского мастерства.

Люциус Шепард

Стая

Мы с Дойлем Миксоном тусовались под трибунами на футбольном поле Кресент Крик Хай – покуривали косяк, слушали стрекот зеленых кузнечиков и дышали теплым воздухом бабьего лета. И тут у обочины остановился школьный автобус с бойцами Таунтона. Дойль как раз затянулся и задержал дыхание, глаза его закрылись, а лицо поднялось к небу – со своими длинными бакенбардами он был точь-в-точь горец за молитвой. Увидев, что команда выгружается из автобуса, он захихикал и сразу подавился дымом. Почему он развеселился? Да потому что трое нападающих в команде были один жирнее другого и выкатились из автобуса в своей фиолетовой в черную полоску форме, как сливы на ножках.

Один из них, переваливаясь, направился к нам, его товарищи по инкубатору держались в фарватере.

– Какие-то проблемы, парни? – спросил он.

Дойль слишком окосел, чтобы встать, и ответил сквозь хохот:

– Все в порядке, друган.

Тут они выстроились в ряд и, злобно глядя на нас сверху вниз, отгородили нас от остального мира. Их стрижки больше смахивали на щетину борова, а красные от загара физиономии напоминали три полновесные порции ванильного пудинга. Круглые головы торчали между наплечниками, как шишки – ну прямо жирные рэперы в подтанцовке какого-нибудь старого чудилы с МТВ типа Буббы Спаркса.

– Чего ржете, ушлепки? – спросил второй, и мы с Дойлем ответили: «Ничего», практически хором.

– Что я вижу? Да у нас тут парочка торчков, – сказал первый и сунул Дойлю под нос кулак размером с монстер-бургер. – А это покурить не хочешь, урод?

Я держал рот на замке, но Дойль, наверное, подумал, что мы в безопасности на нейтральной территории, а может, просто не заморочился по этому поводу.

– Ребята, – сказал он. – Если бы пивная отрыжка была человеком, он был бы похож на вас – жирный, фиолетовый и вонючий.

Третий нападающий не сказал ничего – может, он вообще не обладал даром речи. Зато слышал хорошо. Он поднял Дойля с земли и засветил ему локтем в челюсть. И все трое на нас набросились. Тренер подоспел секунд через десять, но за это время они много успели. У Дойля была рассечена бровь и разбита губа. Мне досталось меньше, но скула болела, а рубашка была порвана.

Тренер Канлиф был приземистый дядя с брюхом, как у лягушки, и спрятанным под фиолетовой бейсболкой зачесом на лысине.

– А ну разойдись, – расталкивал он своих подопечных. – Кому говорю?

Впрочем, им его удары были, что комариные укусы. Один громила сказал что-то – что именно я не расслышал из-за звона в ушах, – но тренер вдруг успокоился. Он встал над нами, уперев руки в бока, и сказал:

– Если вы, парни, об этом доложите, нам тоже есть что о вас рассказать. Уж вы поверьте.

Дойль унимал хлещущую из губы кровь, а я понятия не имел, что этот Канлиф имеет в виду.

– Если я выверну вам карманы, как вы думаете, что я найду? – спросил Канлиф. – Может быть, запрещенные законом вещества?

– Только пальцем до меня дотронься, – сказал Дойль, – и я расскажу полицейским, что ты меня за яйца хватал.

Канлиф мигом вытащил мобильник.

– Впрочем, мне и искать не надо. Просто вызову шерифа и пусть сам проверит. Как вам это? – Мы не ответили, и он спрятал телефон. – Тогда ладно. Квиты, о’кей?

Дойль что-то буркнул.

– Говоришь, нет? – Канлиф опять полез в карман за мобильником.

– Да не, все нормально. Только держи своих придурков от меня подальше.

Придурки сделали шаг вперед. Канлиф вскинул руки, останавливая их.

– Ты ведь двадцать второй номер в команде Пиратов, – сказал он Дойлю. – Я тебя с прошлого года помню. Крайний правый защитник, верно? – Он покосился на него, потом на меня: – Вы, парни, подглядывать за нами, что ли, пришли?

Дойль выплюнул кровь, а я ответил:

– Не-а.

– Шпионство вас не спасет! – сказал один из нападающих, и его дружки гнусаво заржали.

Канлиф на них шикнул и подступил к Дойлю:

– В прошлом году ты забил несколько красивых голов, двадцать второй. Думаешь, марихуана улучшит твои результаты?

– Скорее у твоих говнюков от выпивки яйца отвалятся, – парировал Дойль.

Нападающие зарычали, но Канлиф подтолкнул их к полю, и они растворились в сгущающихся фиолетовых сумерках.

– Полечи лучше глаз, – на прощание посоветовал он, – чтобы к следующему месяцу все прошло. Мои парни, что акулы – учуют кровь, и пиши пропало.

– Жирные у тебя акулы, – подвел итог Дойль.

* * *

Города Таунтон, Кресент Крик и Эдинбург стоят треугольником в северо-восточном углу графства Калливер, не более чем в пятнадцати милях друг от друга. Мама называет эти места «Бермудский треугольник Южной Каролины», потому что здесь наблюдаются всякие странности – привидения, таинственные огни в небе и все такое. Теперь, когда мне довелось попутешествовать, я понимаю, что эти необъяснимые явления – словно жила, которая проходит по всему миру, но я все же верю, что в графстве Калливер она залегает выше, чем в иных местах, и чертовщина, которая началась в тот вечер в Кресент Крике, это подтверждает.

У нас с Дойлем и в мыслях не было шпионить за бойцами Таунтона – мы знали, что у нас против них нет шансов. В старшей школе Эдинбурга к футболу были пригодны всего девяносто шесть мальчиков. Наша команда по большей части состояла из сыновей фермеров, которые выращивали табак, и многие не могли посещать тренировки, потому что их припахивали помогать по хозяйству. А в команде Таунтона играли сыновья рабочих с завода, и работали они слаженно, как станки. Каждый год они отправлялись на местный финал, а пару раз даже чуть не выиграли чемпионат штата. Не дать таким забить больше тридцати голов – уже моральная победа, но нам и это не удавалось лет десять. Так что мы с Дойлем всего-навсего искали двух девушек, с которыми познакомились неделю назад на вечеринке в Кресент Крике. Искали мы не особо тщательно – у меня имелась постоянная подружка, а Дойль вообще был без пяти минут помолвлен. Но когда нас отделали нападающие, мы в залитых кровью футболках и с разбитыми рожами решили лучше пойти выпить.

Мы взяли две упаковки по двенадцать банок пива в «Снейдс Корнерс», универсальном магазине на 271-й автостраде, где никогда не проверяют документы, и помчали по грунтовой дороге к озеру Уорнок, грязнющей луже, вокруг которой росли сосны да кусты, а еще на берегу торчал засохший дуб, как трехпалая рука скелета.

Между озером и кустами была полоска земли, замусоренная сплющенными пивными банками, обертками от презервативов и бутылками с выцветшими ярлыками. Вдоль берега стояло с полдюжины испачканных, помятых диванов и кресел. Я подумал, что черный диван слева – недавнее пополнение; во всяком случае, выглядел он поновее, чем остальные.

На пруду немало девушек из Эдинбурга, не говоря уже о девушках из Таунтона и Кресент Крика, потеряли свою девственность. Но для парочек было пока слишком рано – весь берег оказался в нашем распоряжении. Мы сидели на черном диване, пили «Блю Риббон» и разговаривали о телках, футболе и о том, как свалим на фиг из Эдинбурга, – в общем, на обычные темы. Все подростки в тех местах только об этом говорили – ну еще, может, о сигаретах и телике. Дойль еще некоторое время кипятился насчет драки и клялся отомстить, но не стал на этом особо зацикливаться – в конце концов, нам не первый раз надрали задницы. Я сказал, что, если учесть размеры этих нападающих, для мести ему потребуется базука.

– Самое отстойное, это то, что мы каждый год им продуваем, – сказал Дойль. – Если бы хоть один матч выиграть!

Я открыл банку пива и одним глотком выцедил половину.

– Ну, это вряд ли.

– Конечно, тебе-то по фиг. Ты играешь, только чтобы снять бабу получше.

Я рыгнул:

– Ты же знаешь, за красно-серебряных жизнь отдам.

Он раздраженно пихнул меня в плечо:

– А я бы взаправду отдал. Мне нужна всего одна победа! Я больше ничего не прошу.

– У меня какое-то странное чувство… – начал я.

– Заткнись!

– Знаешь, даже мурашки по коже забегали. Сдается мне, Бог услышал твои молитвы. Он прислушался к твоим словам, и сейчас, в эту самую секунду…

Дойль швырнул в меня пустой банкой.

– …собирается вселенское воинство, которое вот-вот вплетет твою искреннюю молитву в Его великолепный замысел.

– Если бы, – буркнул Дойль.

Вокруг нас сгустилась тьма, спрятав корявые сосны. Хотя днем было пасмурно, на небе во множестве высыпали звезды. Дойль свернул косяк, и мы покурили, потом выпили пива, потом еще покурили, и когда мы допили первую дюжину банок, сухой дуб показался еще более зловещим, звезды нависли так низко, что их запросто можно было сорвать с неба, а тихий пруд, мерцающий отраженным светом, словно сошел с иллюстрации к сборнику сказок. Я подумал, не сообщить ли об этом Дойлю, но сдержался – он бы сказал, чтобы я перестал нести чепуху, как гомик.

С востока приползли тучи и скрыли звезды. Мы замолчали. В тишине был слышен только собачий лай да далекий гул обычной американской ночи. Я спросил Дойля, о чем он думает, и он ответил:

– О команде Таунтона.

– Да господи, Дойль. Вот, возьми. – Я сунул ему в руку свежеоткрытую банку пива. – Забудь об этом, ладно?

Он покрутил банку в руках:

– Меня это гложет.

– Слушай, мужик, мы их обыграем, только если у них автобус по пути на матч сломается.

– Что ты имеешь в виду?

– Если они опоздают, то им засчитают техническое поражение.

– А… ну да, – мрачно отозвался он, похоже, не удовлетворенный такой перспективой.

– Так что выброси это из головы.

Он хотел ответить, но его прервал пронзительный крик, похожий на скрип калитки: «Пи-и-ип!», а затем хлопанье десятков крыльев.

– Что это? – встрепенулся я.

– Просто гракл, – ответил Дойль.

Я огляделся в темноте. Может быть, мне это привиделось, но ночное небо отливало блеском, как крыло скворца. Граклы мне никогда не нравились – эти пернатые разбойники грабили чужие гнезда и поедали птенцов. А еще рассказывали… Холодные мурашки побежали у меня по позвоночнику.

– Городской ты, – пренебрежительно сказал Дойль, намекая на то, что первые десять лет жизни я провел в Айкене, который по сравнению с Эдинбургом и впрямь мог сойти за крупный город. – Что, Энди птичек испугался?

Крылья захлопали снова, раздалось еще несколько криков. Со всех сторон чувствовалось движение невидимых существ.

– Пошли отсюда, – сказал я.

– Тебя за руку подержать?

– Ну давай, идем уже! Заедем к Доун, может, она захочет куда-нибудь прошвырнуться.

Дойль недовольно фыркнул и встал:

– Черт, какая-то пружина мне всю задницу исколола. – Он дотронулся до джинсов и осмотрел ладонь. – Ах ты зараза, прямо до крови. Меня кто-то укусил! – Он пнул диван. – Еще не хватало инфекцию подцепить от этой гребаной рухляди!

– Спорим, Доун отсосет тебе яд? – бросил я, торопясь к машине.

Когда мы тронулись, фары мазнули по берегу, осветив ряд отслуживших свое диванов и кресел. Я мог поклясться, что одного среди них не хватало. Чем больше я думал об этом, пока мы тряслись по ухабистой проселочной дороге, тем сильнее мне казалось, что недостает того самого дивана, на котором мы сидели.

* * *

Если бы не футбол, в старшей школе я был бы диким и озлобленным аутсайдером, которому бы по праву досталось звание самого унылого задрота. Мне говорили, что я пошел в мать – у меня тоже были высокие скулы, прямые черные волосы и карие глаза. Она была на четверть чероки и в свои сорок с гаком оставалась красавицей, а еще она была умница и насмешница, которая своим острым, как бритва, языком могла с кого угодно в два счета сбить спесь. Мать была куда живее, чем мой папаша, которого скорее можно было назвать замкнутым стоиком, – да что там, характер у нее был слишком бойкий, чтобы надолго задержаться в таком болоте, как Эдинбург. Иногда вечерами она выпивала лишнего, и отцу приходилось укладывать ее спать, а иногда уходила одна и возвращалась, когда я давно спал. В такие вечера я слышал, как они спорили и ссорились, но во всех спорах последнее слово оставалось за ней. Когда я был в восьмом классе, я понял, какая у нее репутация. По слухам, она часто торчала в барах и переспала с половиной мужчин в Таунтоне. На школьном дворе я раз десять начинал драку с теми, кто такое о ней говорил. Мне казалось, что она меня предала, и некоторое время мы практически не общались. А потом отец усадил меня за стол для разговора – до тех пор он никогда со мной серьезно не разговаривал.

– Я знал, на что шел, когда женился на твоей маме, – сказал он. – У нее есть эта дикая жилка, которая иногда просится на волю.

– Но ведь все смеются за твоей спиной, а ее называют шлюхой… Как ты это терпишь?

– Потому что она нас любит, – уверенно произнес он. – Она любит нас больше всех на свете. А люди пускай болтают. У мамы были загулы, и пойми правильно – мне это больно. Но зато ей приходится терпеть меня и весь этот город, так что мы квиты. По правде, не место ей в Эдинбурге. Со здешними женщинами ей скучно, они только и болтают, что о местных ярмарках и рецептах. Ты единственный, с кем ей есть о чем поговорить, потому что она воспитала тебя как своего друга. Вы с ней можете болтать о книгах и искусстве, о том, в чем я ни рожна не понимаю. А теперь, когда ты ее избегаешь, ей и душу отвести не с кем.

Я прямо спросил отца, спал ли он с другими женщинами, – он ответил, что было дело, но только из мести.

– Мне никогда никто не был нужен, кроме твоей мамы, – проговорил отец торжественно, как будто давая клятву. – Она единственная женщина, на которую мне не плевать. Только я это не сразу понял.

Он меня не вполне убедил, и я не смягчился, пока в девятом классе отец не записал меня в футбольную команду. Хотя от этого я родителей лучше понимать не стал, игра позволяла мне выпускать пар, и мало-помалу мои отношения с мамой улучшились.

К выпускному классу мы с Дойлем были лучшими игроками в команде, и футбол помогал мне очаровывать девушек и отвлекал внимание сверстников от того, что я читал стихи ради удовольствия и без труда выбился в отличники, а большая часть класса в это время смотрела «Американского идола» и не одолела еще основ алгебры. Моя тощая фигура раздалась в плечах, и я стал не последним ресивером. Я еще не дотягивал до команды колледжа, да и для Таунтона был недостаточно хорош, но мне на это было наплевать. Мне нравилось ощущение, когда я высоко подпрыгивал и мяч ложился мне в руки в тот самый момент, когда едва различимые лилипуты внизу пытались его достать; нравилось вырваться вперед и бежать вдоль боковой линии – такое случалось нечасто, но из всех моих переживаний это было ближе всего к сатори.

Дойль ростом не вышел, зато отличался быстротой и упорством в борьбе за мяч. Им заинтересовалось несколько колледжей, в том числе Университет Южной Каролины. Сам Стив Сперьер, бывший игрок, а ныне знаменитый футбольный тренер, посмотрел один из наших матчей и потом пожал Дойлю руку и сказал, что будет за ним следить. Но Дойль был не уверен, что хочет поступать в колледж.

Когда он сказал мне об этом, я ответил:

– Ты что, с ума сошел?

Он с горечью покосился на меня, но промолчал.

– Чтоб тебя, Дойль! – продолжал я. – У тебя есть шанс играть за университет, и ты его профукаешь? Футбол – твой единственный выход из этой дыры.

– Никуда я отсюда не выберусь.

Он сказал это так безапелляционно, так буднично, что я на секунду ему поверил, но все же напомнил, что он лучший угловой в округе и посоветовал не пороть горячку.

– Ни хрена ты не понимаешь! – Он толкнул меня в грудь с жесткой усмешкой на лице. – Думаешь, ты самый умный? Думаешь, у тебя от этих твоих книг ума прибавилось? Да на самом деле ничего ты не знаешь.

Я подумал, что драки не миновать, но он просто ушел, ссутулившись, опустив голову и засунув руки в карманы спортивной куртки. На следующий день он снова был таким, как всегда, ухмылялся и сыпал острыми словечками.

Но чаще Дойль бывал угрюмым. Он стыдился своей семьи – все в городе смотрели на его родных сверху вниз, и каждый раз, когда я заезжал за ним, я видел, что он ждет на дорожке, как будто надеясь, что я не замечу, какая убогая у него жизнь: дом-развалюха с крышей из рубероида, свора собак бегает по неухоженному участку, тут же болтается какая-нибудь из сестер, беременная неизвестно от кого, и старик отец, от которого за версту разит крепленым вином. Я думал, что его пораженческие настроения из-за этих жизненных обстоятельств, но не понимал, как глубока его рана и как важны для него даже самые мелкие победы.

* * *

В ту осень в графстве Калливер только и говорили, что об исчезновении трехнедельного младенца, Салли Карлайл. Полиция арестовала мать девочки, Эмми, за убийство, потому что объяснения были откровенно бредовые – она клялась, что ее дочь унесли граклы, пока она развешивала белье, но также свидетели припомнили, как Эмми говорила, что никогда не хотела ребенка. Люди качали головами, пеняли на послеродовую депрессию и вспоминали, что Эмми всегда была сумасбродкой, ей вообще не стоило заводить детей, и двоим старшим повезло, что они выжили. Я видел ее фотографию в газете – ничем не примечательная, пухленькая женщина в наручниках и кандалах, – но не мог вспомнить, попадалась ли она мне на глаза когда-либо раньше, хоть и жила всего в паре миль от города.

В последнюю неделю про граклов пошли и другие слухи. Житель Кресент Крика рассказал, что утром по небу летела стая, такая огромная, что закончилась она только минут через пять. Три девушки лет восемнадцати клялись, что граклы облепили их машину так плотно, что они даже друг друга не могли разглядеть, пока не включили свет.

Ходили и другие истории менее надежных свидетелей, и самая поразительная и невероятная – рассказ пьяницы, который лег проспаться в канаве близ Эдинбурга. Он отрубился рядом со старым сараем без крыши, а когда проснулся, увидел, что здание чудом покрылось блестящей черной черепицей. Пока он чесал в затылке, дивясь этой неожиданности, крыша взлетела вверх, хлопая крыльями, и распалась на тысячи и тысячи черных птиц, к которым присоединялись все новые, – он утверждал, что граклы заполнили весь сарай. Они выстроились в колонну, широкую и темную, как торнадо, которая поднялась в небо и исчезла. Хозяин фермы подтвердил, что нашел в сарае несколько десятков мертвых птиц, и некоторые выглядели раздавленными, но, узнав о предположении, что граклы в таком количестве набились в сарай, только усмехнулся. Я тут же вспомнил о черном диване на озере Уорнок, но сразу списал это на действие пива и травки. Однако пересуды не смолкали.

В нашем уголке Южной Каролины граклов называют дьявольской птицей, и не только за то, что они грабят гнезда. Это крупные птицы примерно в фут длиной, с блестящими черными с фиолетовым отливом перьями, глазами лимонного цвета и острыми клювами. Издали их часто принимают за воронов. Говорили, что большая стая граклов скрывается на островах Барьер, ожидая распоряжений дьявола; рассказывали также, что их завезли в наши края капитан Черная борода со своими пиратами. По преданию, Черная борода, посол Сатаны на Земле, сам управлял стаей, а когда он умер, каждой птице перепал клочок его бессмертной души, а вместе с ней – и различные злодейства. Лишившись его руководства, они творили зло бессистемно, не соблюдая рационального закона причины и следствия.

Говорили, что у них ядовитые клювы, что они умеют подражать человечьему голосу, да и на более мудреные штучки способны. Библиотекарша послала в газету письмо с выдержкой из книги восемнадцатого века, в которой говорилось о том, как путешественник набрел в этих диких краях на старую мельницу и увидел, как она задрожала и исчезла, рассыпавшись на стаю граклов, «построивших ее подобие из мириадов своих тел, которым словно великий скульптор придал оттенок и форму потемневших от времени досок». Ее письмо разоблачил профессор колледжа, представив свидетельства того, что автор книги был известным курильщиком опия.

Отец Джейсона Кумбса – его сын, афроамериканский гигант, почти такой же внушительный, как таунтонские нападающие, был в нашей команде сильнейшим теклом – проповедовал в негритянской церкви рядом с кафе «Неллис», на западе города, и каждый год произносил проповедь, поминая «дьявольскую птицу» с драматическими восклицаниями, притопами и прихлопами. Завывая и рыча, он напоминал, что зло всегда на страже, всегда готово нанести удар, спланировать вниз, как птицы-мстители, и наказать невинных за грехопадение слабым духом, намекая на то, что зло – побочный продукт моральной распущенности общества, причем этому излюбленному евангелистами приему преподобный Кумбс, сам того не ведая, придавал марксистскую окраску, на середине проповеди заменяя слова «братья и сестры» словом «товарищи». С обвинением Салли Карлайл в убийстве дочери на его улице настал праздник. После тренировки Джейсон развлекал нас, изображая своего папашу («У Сатаны стая, ха! У Иисуса ангелы! Восхвалим Иисуса!»). В ответ на это представление тренер Татл, тридцатипятилетний фанатик христианства и фитнеса, прочел нам выговор за издевательство над богобоязненным человеком. Он отправил нас пробежать несколько лишних кругов по стадиону, и вообще пахали мы в тот день на износ.

– Вот что я вам скажу, парни: выкиньте из головы все, кроме футбола, – наставлял он нас. – У нашей команды большой потенциал, и я вас буду до седьмого пота гонять, но чтоб отыграли, как надо.

Я был не так глуп, чтобы поверить в наши потенциально великие достижения, но для нашей команды и впрямь настал звездный час. Впервые за четыре года нам светила победа в сезоне. Мы с рекордным счетом 6:2 победили в матче в Кресент Крике, а это значило, что матч с Таунтоном будет решающим – если выиграем и его, то поедем на региональные игры в Чарльстон.

Я как мог пытался сосредоточиться на футболе, но именно тогда мне впервые не повезло в любви. Моя девушка, Кэрол Энн Бехтол, бесила меня выяснениями насчет того, есть ли у наших отношений будущее, и, мягко говоря, держала меня на голодном пайке. Она хотела, чтобы я более серьезно относился к нашим отношениям. Я завидовал городским парням – в городе девушки без комплексов, с ними можно тусоваться, заниматься сексом, и никто тебя не захомутает, а в Эдинбурге у нас все было по старинке – если уж встречаешься, то с кем-нибудь одним, так что при ссоре все летело кувырком. Мама меня предупреждала, чтобы я не попадался в ее ловушку.

– Ты же понимаешь, для чего Кэрол Энн старается, – сказала она. – Она знает, что ты в следующем году поедешь в колледж, вот и хочет тоже уехать у тебя на хвосте.

– Не так уж это и плохо, – заметил я.

– Неплохо, если ты ее любишь. А ты любишь?

– Я не знаю.

Она вздохнула:

– Свой ум никому в голову не вложишь, так что я не стану тебя учить. Разбирайся сам. Но подумай хорошенько, каково Кэрол Энн придется вдали от Эдинбурга и кем она тебе будет – обузой или партнершей? Станет она тащить тебя обратно или радоваться, что оставила эту жалкую дыру?

Я знал ответы на ее вопросы, но молчал, потому что не хотел их слышать даже от самого себя. Мы сидели за столом в кухне. В окно упорно стучал дождь, горели фонари, тихо играло радио, и мне казалось, что серые тучи и неприютный город где-то далеко от нас.

– Она девушка неплохая, – сказала мама. – Она тебя любит, потому и манипулирует тобой. Но не только из-за того, что отчаялась: она искренне считает, что здесь тебе в итоге будет лучше. Может, она и права. Но тебе надо самому встать на крыло и решить, можешь ли ты вообще оторваться от земли, если потащишь с собой Кэрол Энн.

– С тобой ведь тоже такое произошло? – спросил я. – То есть с папой.

– Что-то в этом роде. У меня были сожаления, но я их пережила и научилась довольствоваться тем, что имею.

Она положила на стол вытянутые пальцы с длинными ногтями, глядя на них так пристально, словно они были подтверждением сожалений, любви и еще чего-то, не поддающегося определению, и я на минуту увидел, что за дикое и прекрасное создание приручил когда-то мой папа. Потом зазвучало радио, и неведомое существо снова превратилось в маму.

– О чем я иногда задумываюсь, Энди, – произнесла она, – так это о том, стоит ли так рано учиться довольствоваться тем, что имеешь.

* * *

Я порвал с Кэрол Энн в среду перед матчем в Кресент Крике, в обед, в углу тренировочного поля. Она стала меня обвинять в том, что я ломаю ей жизнь и использую ее только для секса. Я, боясь наговорить лишнего, выслушивал ее оскорбления молча, только прятал горящие щеки, опустив голову. Мне хотелось сказать что-то такое, чтобы она замолчала, обняла меня и крепко поцеловала, скрепив этим поцелуем наши жизни, но я не мог найти слов. Кэрол в слезах убежала к своим подругам, а я пошел на историю Америки, где слушал, как миссис Кемп врет про славное прошлое Южной Каролины, и рисовал в тетради взрывы.

В пятницу вечером я играл, как никогда. Я играл с ненавистью в сердце, обидой на нее и на себя, я бросал свое тело в стороны, с садистской радостью лупил по углам Кресент Сити и вопил во все горло, когда противники падали. Я забил три гола, два на коротких передачах и один на грани фола, в самом начале игры, когда в общей суматохе проскользнул среди таклеров и плечом сшиб с ног последнего игрока между мной и воротами. Потом в раздевалке тренер Татл от воодушевления даже выругался, что с ним редко случалось.

– Видели, как Энди сыграл? – спросил он собравшихся игроков. – Показал всем настоящий футбол! Вот кто постарался для победы!

Игроки одобрительно заревели, как медведи с мясом в зубах, и захлопали меня по наплечникам, чувствительно напомнив о ноющем синяке на плече.

– Знаете, с кем мы играем на следующей неделе? – спросил тренер, и команда в один голос гаркнула:

– С Таунтоном!

– Если все сыграете, как сегодня Энди, а я знаю, вы можете… – Он сделал эффектную паузу. – Эти таунтонские молокососы месяц задницу подтереть не смогут без маминой помощи!

Дойль с другими парнями приглашали меня на вечеринку, но я отговорился тем, что надо приложить к плечу лед. Дома я сказал родителям, что мы победили и я сыграл нормально.

Отец посмотрел на меня как-то странно:

– Мы слушали репортаж, сын.

– Понятно, – огрызнулся я. – Да, я гребаный герой. Ну и что с того?

Отец помрачнел, но мама положила руку ему на плечо и сказала, что у меня усталый вид и мне надо отдохнуть.

Я засел в своей комнате, нахлобучил наушники и стал слушать новый альбом «Грин Дей», но он был мне не в настроение, недостаточно мрачный. Я сел за компьютер, чтобы проверить почту, но не проверил, а просто сидел, тупо пялясь в черный экран. Только в те минуты я понял, что по-настоящему порвал с Кэрол Энн, и матч, полный безжалостного насилия, был для меня в некотором роде ампутацией, отречением. Если бы плечо так не болело, я бы залепил кулаком в стену. Посидев так некоторое время, я включил компьютер и стал играть, заливая на экране городские руины кровью гигантских насекомых, пока мой гнев не иссяк.

* * *

На следующее утро мне позвонила Доун Купертино, невеста Дойля. Она сказала, что беспокоится за Дойля, хочет со мной поговорить, и пригласила меня зайти. Доун училась на класс старше нас и бросила школу в шестнадцать лет, когда забеременела, но у нее случился выкидыш на раннем сроке. Она так и не вернулась в школу, а нашла работу официантки во Фредрикс Лондж и квартиру в Кресент Сити, на втором этаже старого панельного дома. Это была худая, голубоглазая девчонка с пепельными волосами, на два года старше Дойля и почти на три года старше меня, с молочно-белой кожей, красивыми ногами и остреньким личиком, которому суждено было сохранять привлекательность еще года три-четыре, а потом стать сухим и желчным. Впрочем, Доун, скорее всего, и не ожидала от жизни больше, чем еще три-четыре хороших года.

Хотя Дойль и хвастался своим романом с женщиной старше его, плюс со своей квартирой, по-моему, на самом деле он с ней закрутил, потому что у нее были такие же скромные ожидания от жизни, как и у него, но она по этому поводу не унывала. «Наслаждайся тем, что есть, беби, больше все равно ничего не получишь», – бывало, говорила она, сопровождая свой комментарий усмешкой, как будто даже посидеть за пивом или посмотреть фильм воспринимала как приятные сюрпризы, на которые никак не рассчитывала.

В то утро Доун встретила меня у дверей в джинсах и старом свитере, который был ей велик размера на три-четыре, с волосами, собранными в конский хвост. Она устроилась с ногами на диване в гостиной, а я сел рядом, разглядывая ее коллекцию безделушек из стекла и фарфора, выставку старых футбольных вымпелов и картинок с пушистыми котятами и грозными драконами на стенах, школьный альбом с фотографиями на кофейном столике. Это был музей ее жизни – до того дня, когда ребенок дал о себе знать. По-видимому, с тех пор не произошло ничего особенного. Я почувствовал себя неуклюжим, как будто одно движение моего локтя или колена может разбить эту иллюзию вдребезги.

Доун поставила кофейник, и мы поболтали о том о сем. Она выразила свои соболезнования насчет Кэрол Энн и поинтересовалась, как она переживает разрыв.

– Злится до чертиков, – ответил я. – Надеюсь, что это ее поддерживает.

Доун нервно хихикнула, как будто не поняла моих слов.

– В чем дело? – спросил я ее.

– Ты просто… так смешно это сказал. – Она откинула со лба пряди волос, дотронулась до моего плеча и спросила с преувеличенной заботливостью: – А ты как?

– Со мной все в порядке. Так что случилось с Дойлем?

Она тяжело вздохнула:

– Не знаю, что на него нашло. Он какой-то странный, и… – У нее задрожал подбородок. – Как ты думаешь, он собирается меня бросить?

– С чего ты взяла?

– Он на меня больше не обращает внимания. – Она смахнула слезу. – Я подумала, вдруг, раз ты бросил Кэрол Энн, он тоже собрался со мной расстаться. Дойль ведь тебя любит, Энди. Иногда мне кажется, сильнее, чем меня.

– Ерунда, – сказал я.

– Нет, правда. Он только о тебе и говорит: «Энди то, Энди се…» Если бы ты стал красить губы и носить платье, он бы непременно так же нарядился. – Она расправила плечи. – Может, нам и правда стоит расстаться. Мне почти двадцать лет. Пора перестать встречаться с мальчишкой.

– Так ты считаешь его мальчишкой?

– А ты разве нет? Дойль во многом остался тем десятилетним поросенком, который всегда пытался задрать мне юбку палкой. И теперь, когда он уже давно и взаправду мне под юбку залез, он относится к сексу, как к какой-нибудь прикольной штуке, которую только что нашел в сарае и которой его так и подмывает похвастаться перед дружками.

Кофе был готов, и Доун внесла поднос с кофейником, двумя чашками, сливками и сахаром. Когда она нагнулась, чтобы поставить поднос на стол, широкий ворот свитера опустился, так что мне стало видно ее грудь. Я ее уже не раз видел, когда мы все вместе купались голышом в Кресент Крике, но никогда она не поражала меня так, как теперь. Я уже три недели не был с Кэрол Энн и ощутил сильное желание.

Я попросил Доун рассказать, что в поведении Дойля кажется ей странным. Она ответила, что он стал какой-то рассеянный и все время огрызается – я заметил, что тут виновата не она, а матч с Таунтоном – он не может о нем забыть с тех пор, как их нападающие надрали нам задницы, и ходит как в воду опущенный. Услышав это, она вроде приободрилась и вернулась к разговору о нас с Кэрол Энн. Я открылся ей и рассказал обо всем, что чувствую. Она сочувственно взяла меня за руку. Я знал, что происходит, но запрещал себе осознать это полностью – я говорил и говорил, признаваясь в страхах и слабостях, думая о ее груди, ее свежем запахе, пока она наконец не придвинулась и не поцеловала меня в щеку, одновременно засовывая мою руку к себе под свитер. Потом она чуть отстранилась, позволяя мне решить самому, но не отводя взгляда – впрочем, выбора у меня уже не оставалось.

Потом, в постели, она крепко, молча обняла меня. Я вспомнил, что Дойль рассказывал о том, какая она в сексе. Болтает без умолку, говорил он. Когда ты с ней, секс превращается в трансляцию матча. «Ах, ты делаешь это, а теперь ты делаешь то», – и не заткнешь ее, как будто она ведет репортаж для радиослушателей, которые не видят поля. Но со мной Доун и слова не промолвила – вся ушла в себя и, когда мы закончили, не огласила ни результатов игры, ни лучших моментов или голов. Она погладила меня по щеке и поцеловала в шею. От этого я почувствовал себя виноватым, что не помешало нам усугубить преступление, повторив его. Только после этого, когда я сел на край кровати, застегивая рубашку, Доун подала голос.

– Наверное, ты думаешь, что это я во всем виновата, – сказала она.

– С чего ты взяла?

– Ну, ты сидишь и молчишь.

– Нет, – ответил я. – Это было взаимно.

– Ага, для разнообразия.

Она, шлепая босыми ногами, убежала в ванную. Я услышал, как она спустила воду в туалете, и затем вышла в халате с узором из французских слов: «Oh La La», «Vive la Difference» и тому подобное.

– Не вини себя в этом, ладно? – Доун снова села рядом со мной.

– Я и не виню.

– Нет, винишь. Беспокоишься, что скажет Дойль. Не волнуйся, я ему ничего не скажу. Между нами все кончено… Ну, или почти все.

Я покосился на нее и стал надевать носки. Вид у нее был не веселый и не грустный, скорее стоический.

– Это, вообще-то, я виновата, – снова заговорила она. – Мне нужно было, чтобы кто-то был рядом. Дойль меня к себе не подпускает, и я подумала, может, ты… хотя бы один раз. – Она покосилась на меня, ожидая ответа, затем толкнула локтем в бок: – Ну, развеселись же!

– Со мной все в порядке. Просто вспомнил про маму. Про то, как я ее презирал, когда в средних классах узнал, что она погуливает от папы.

Медленно-медленно прошло несколько секунд, и Доун сказала:

– Мы, девочки, в средних классах не намного умнее вас, но вот так судить людей уж точно не станем.

Она предложила сготовить мне обед, и я согласился, потому что никуда не торопился. Мы сидели у нее на кухне и молча ели. Небо за окном было непроницаемо серое. На сухом мирте в углу двора сидело четыре-пять граклов, некоторые то взлетали, то снова опускались на ветки. Ни прохожих, ни машин – как будто конец света уже наступил и уцелели одни птицы. Я проглотил два сандвича с беконом, салатом и помидором, и Доун принялась готовить мне еще один. Поджаривая полоски бекона, она напевала, как молодая жена, готовящая обед для мужа. И вдруг мне отчаянно захотелось войти в ее жизнь, чтобы мы осуществили фантазию, которую так и не удалось реализовать моим родителям.

Доун положила сандвич на стол, протянула мне чистую салфетку и села напротив, глядя, как я ем, запивая сандвич колой. Она ласково улыбалась каждый раз, когда я поднимал глаза. Я спросил, о чем она думает, а она ответила:

– Да так, о всяких разностях.

– И о чем же это?

В глубине души я надеялся, что она выразит словами то, что витает в воздухе, и у нас начнется бредовый роман, который конечно же будет ужасной ошибкой. В ту минуту мне нравилась мысль о том, чтобы эту ошибку совершить. Закрутить с Доун было бы самым простым решением. Нет, не бегством из Эдинбурга, да и вообще не выходом. Но с Доун и парой орущих детей в домике, построенном на родительском участке, мои планы хотя бы четко определятся. Доун, однако же, была для этого слишком умна.

Она сверкнула броской улыбкой официантки, той самой улыбкой, которую подавала у Фредрикса к жареному цыпленку с оладьями, и ответила:

– А что, девушке уже нельзя оставить свои мысли при себе?

* * *

Воскресные вечера в Эдинбурге еще мертвее, чем воскресные утра. На парковке у магазина «Пигли-Вигли» стоял один автомобиль, похоже оставленный на ночь, и витрины тускло отражались в счетчиках и пустых тротуарах. Детворе удалось закинуть несколько пар кроссовок на кабель светофора на углу улиц Эш и Мейн – дул резкий ветер, и кроссовки болтались, выделывая па, словно в мрачном танце висельника. Мне это напомнило фильм о зомби: все выглядит нормально, но недоеденные горожане валяются на полу продуктового магазина и аптеки Уолгринз.

Какой-нибудь силач в три броска докинул бы бейсбольный мяч от одного конца города до другого, но мне понадобилось немало времени, чтобы доехать от моего дома на востоке до дома Дойля, который находился к западу от города, в миле от знака его границы.

Я стоял на светофоре рядом с бензозаправкой. Ветер хлопал сине-желтыми флажками между насосами, гонял по бетону бумажки и пыль. Я снова пытался разрешить проблему, которая мучила меня большую часть ночи. Рано или поздно, понимал я, Доун или кто-нибудь из ее подруг все расскажет Дойлю. Если я не успею раньше, то потеряю его дружбу. Но если я расскажу ему сам, то предам Доун. Вся эта история тошнотворно отдавала школьной мелодрамой. Зажегся зеленый свет. Я дал газу, но не включил передачу – мотор снизил обороты, я откинул голову на спинку сиденья и закрыл глаза. Хрен с ним, с Дойлем, подумал я. Ничего я ему не скажу. Поедем в «Снейдс», посидим на переднем крыльце с пивом и поговорим о футболе.

Сзади подъехал молочный фургон, я опустил стекло и махнул водителю, чтобы он проезжал вперед, но фургон не тронулся с места. Я оглянулся. Ветровое стекло было покрыто полосками птичьего помета. Водителя я не смог рассмотреть, хотя уловил движение в кабине. Я махнул снова – фургон ни с места. Меня это начало раздражать. Я вылез из машины и замахал обеими руками, как служащий аэропорта, который подводит самолет к терминалу. Ничего. Я хотел уже забарабанить в дверь фургона, но что-то в нем меня испугало. За полосками и потеками птичьего помета окна были словно замазаны черной краской, и снова мне почудилось внутри лихорадочное движение. У меня в памяти всплыли фильмы ужасов про призраков, поселившихся в автомобилях. Я вернулся в свою машину и рванул прочь, оставив фургон у светофора.

Дойль в своей куртке со спортивными эмблемами стоял на холмике в поле рядом с участком его отца, по пояс в бурых сорняках и травах. Штук шесть граклов кружило у него над головой. Я остановился на обочине, вышел из машины и позвал его, но он смотрел в другую сторону, и ветер унес мои слова. Я уже хотел перейти автостраду, когда на холме показался молочный фургон, который несся почти бесшумно, но на огромной скорости. Я прижался к машине, сердце куда-то рванулось у меня в груди – фургон пролетел мимо, к Таунтону, и исчез за следующим холмом. Потрясенный, я подошел к краю поля и снова позвал Дойля. Один за другим, граклы спустились со свинцового неба и скрылись в высокой траве, но Дойль все не двигался, словно по-прежнему не слышал меня. Я нашел дыру в изгороди из ржавой сетки, прошел по полю метров десять, но вдруг остановился: от присутствия птиц мне было не по себе.

– Дойль! – крикнул я.

Он повернулся, с неподвижным, бледным лицом, и секунду-другую смотрел на меня, как будто не узнавал. Затем махнул мне рукой, чтобы я подошел. Я старался обходить места, где на землю опустились граклы.

– Пошли, – сказал я.

Он обозревал пустое поле с явным удовлетворением, как будто планировал построить на этом участке большой дом с бассейном.

– Куда нам спешить? – откликнулся он. – «Снейдс» не убежит.

С минуту мы стояли молча, затем он сказал:

– Как думаешь, будет сегодня дождь?

– Какая на фиг разница? Пошли!

– Можем и пойти. Просто я думал, ты хочешь мне кое-что рассказать.

Я Дойля не боялся – у меня над ним было преимущество в пять дюймов и тридцать фунтов, – но ожидал, что набросится он на меня яростно. Я отступил на шаг и приготовился. Он усмехнулся и снова стал оглядывать поле.

Озадаченный его поведением, я спросил:

– Да что с тобой творится?

Он натянуто усмехнулся:

– Хороший вопрос от того, кто трахнул мою подружку.

– Она тебе рассказала?

– Не важно, кто мне рассказал. Тебе не об этом надо беспокоиться.

Дойль занес кулак, как для удара, но в последнюю секунду опустил руку и засмеялся над тем, как я, пытаясь увернуться, споткнулся и растянулся на земле. Он наклонился, упершись руками в колени и смеясь мне в лицо.

– Она шлюха, дружище, – произнес он. – Прикидывается не винной маргариткой. Мне странно только, что она тебя раньше не завалила.

Я вытаращился на него.

– Честно, – сказал он.

– Я думал, вы собираетесь пожениться.

Он фыркнул:

– Я скорее на туалетном стульчаке женюсь. Она мне никто – просто телка для потрахаться.

Туча граклов закружилась над холмом, за которым исчез молочный фургон, и суматоха в небе отразила смятение у меня в голове. Я вспомнил, как ласкова была Доун, как она нуждалась в нежности. После того, что сказал Дойль, мне захотелось в ней усомниться, принять его точку зрения… я и впрямь усомнился в ней на какое-то время, но его неуважение к девушке все же неприятно меня поразило. Я впервые понял, что, возможно, наша дружба не навсегда, и задумался, не будут ли все мои отношения такими же непрочными.

* * *

Вопреки голосу разума, я втянулся в лихорадочную суматоху Таунтонской недели. Да и как было остаться в стороне, если все население Эдинбурга твердило, что мы на волосок от победы, и давало тактические советы. В каждой витрине красовались плакаты «ПИРАТЫ, ВПЕРЕД!». Собрания болельщиков переросли в массовую истерию – одна танцовщица из команды поддержки сломала щиколотку, исполняя беспрецедентное тройное сальто, но, даже когда ее выносили из спортзала, она продолжала размахивать помпонами и выкрикивать речовки. Даже Кэрол, которая распустила обо мне слухи по всей школе, поцеловала меня в губы и сказала: «Порви их». Но к середине недели реальность достучалась до моего сознания, когда я посмотрел запись тренировки таунтонского внешнего лайнбекера, игравшего также за команду штата, – парня по имени Симпкинс, под номером пятьдесят пять. Тренер Татл планировал запустить меня через середину поля, где пятьдесят пятый был готов в любой момент разорвать меня надвое. Плечо мое еще не совсем зажило, и я серьезно подумывал о том, чтобы врезаться им в стену или дверь и выйти таким образом из игры. В четверг, после тренировки, я лег поспать, и мне приснился пятьдесят пятый. Он стоял надо мной в черной форме (Таунтон специально для игры с Эдинбургом заказал черную форму) и сжимал мое окровавленное плечо с оторванной рукой, как трофей.

После дневного сна я пошел прогуляться в центр города, чтобы отделаться от воспоминания о том, что мне привиделось, и наткнулся на Джастина Мехью, нашего квотербека, сбитого, мускулистого парня с каштановыми волосами до плеч. Он мрачно сидел на бортике тротуара перед дверью «Тейсти-Фриз». Я сел рядом, и он сказал, что беспокоится о том, выдержит ли линия нападения.

– Восемьдесят седьмой меня в прошлом году чуть не убил.

– Расскажи, – попросил я и признался, что тоже тревожусь насчет пятьдесят пятого. – Если увидишь, что он на меня наступает, не делай мне передачу – я сначала буду защищаться, а только потом вспомню о том, что надо мяч ловить.

– Если что-нибудь увижу за этими жирдяями защитниками, так и сделаю. – Он харкнул и выплюнул мокроту. – Татл – придурок бестолковый. Ни хрена не умеет планировать игру.

Разговор замолк. Потом Джастин что-то вякнул насчет не пойти ли нам в «Снейдс», и тут мимо прошаркал мистер Пеппер, бывший школьный уборщик. Шел он медленнее, чем обычно, и казался каким-то потрепанным. Мы окликнули его: «Добрый день, как дела?» Хотя он был старичок разговорчивый, он на нас и не оглянулся. «Эй!» – позвал я громче. Не оборачиваясь, он проговорил тихим, хриплым голоском: «Да пошел ты!»

Мы провожали его взглядом, пока он не повернул за угол.

– Что он, правда меня послал? – Я не мог прийти в себя от изумления.

– Наверное, опять запил. – Джастин поднялся на ноги. – Ну так что, пойдем в «Снейдс»?

– Почему бы и нет, – согласился я.

* * *

Когда я пришел на игру, прожекторы горели, а трибуны на поле «Пиратов» были уже наполовину заполнены. Среди зрителей были в основном болельщики Таунтона, и они уже начали праздновать победу, горланя и задираясь; их отделили от болельщиков Эдинбурга цепью, но, когда страсти разгорелись, толку от нее было мало. Они всегда приводили больше народа, чем могло поместиться на трибуны, и лишние отправлялись на боковую линию, за скамью «Бойцов». Для них этот матч был все равно что в родном городе. Доска счета была украшена чернобородым пиратом с саблей, и после каждого забитого мяча веселая улыбка на его физиономии сменялась гримасой комичного испуга.

Мы переоделись в закрытом закутке типа бункера на задних рядах трибун, и атмосфера там стояла, как в камере смертников перед расстрелом: парни сидели перед своими шкафчиками с обреченным выражением на лицах. Только Дойль был, похоже, в хорошем настроении – он насвистывал себе под нос, ловко прилаживая наплечники. Его шкафчик был рядом с моим, и, когда я спросил, почему он такой веселый, он подался ко мне и прошептал:

– Я сделал, как ты сказал.

Я офигело уставился на него:

– Чего?

Он осмотрелся по сторонам, проверяя, не подслушивает ли кто, и сказал:

– Я им автобус «починил».

Я сразу представил себе, как Дойль над разбросанными по автостраде телами признается полицейскому: «Я просто сделал все, как Энди сказал». Прижав его спиной к двери шкафа, я спросил, что конкретно он сделал.

– Ну ты, полегче! – Он вырвался, двинув мне локтем в подбородок. – Я им шланг подачи топлива перерезал, понял?

– Тогда они просто вызовут другой автобус.

– Вызвать-то они могут, – сказал Дойль. – Но у всех остальных шины порезаны… как мне говорили. – Он со значением подмигнул. – Расслабься, чувак. Дело в шляпе.

Паранойя у меня сменилась облегчением, и мне сразу полегчало. Мы пошли на разминку. Команда Таунтона еще не приехала, и с трибун доносился беспокойный гул. Пока мы разминались, тренер Татл переговорил с администрацией. Я пробежался, поймал несколько закрученных подач Джастина. Поле под прожекторами было ярко-зеленым, мягкая свежеподстриженная трава пахла свежестью, линии белели ярко и четко – нависший надо мной призрак пятьдесят пятого отступил. Издалека доносилось чириканье наших черлидеров: «Силен и отважен каждый Пират! Пираты Эдинбурга всех победят!»

Татл отослал нас в раздевалку и снова отправился на переговоры с администрацией.

В раздевалке ребята спрашивали друг друга: «Что случилось? Засчитают техническое поражение?» Дойль только улыбался. На лицах игроков засветилась робкая надежда, когда до всех дошло, что мы, возможно, поедем на региональный матч. Но тут вернулся Татл, упер руки в бедра и сказал:

– Они приехали.

И все сдулись.

– Приехали, – уныло повторил он. – И разминаться не хотят. Слышите? Они считают, что победят нас, даже не разогревшись. – Он вгляделся в наши лица. – Докажите, что они неправы.

Похоже, он строил из себя генерала Паттона, пытаясь мотивировать нас несколькими правильно подобранными словами вместо обычной своей проповеди, но эта затея провалилась. Всех словно оглушило – особенно Дойля, и несколько пламенных призывов нам бы как раз не помешали. Молитва перед игрой была особенно истовой. Когда мы выбежали на поле, за свистками болельщиков Таунтона было не слышно ни приветствий Эдинбурга, ни звонких голосков нашей команды поддержки. Таунтонский автобус был припаркован за западными трибунами, и их три капитана ждали посреди поля с рефери. В своих черных формах и шлемах они казались огромными кусками тьмы. Мы с Джейсоном Кумбсом вышли к ним, чтобы бросить монету. Номер пятьдесят пять стоял рядом с квотербеком Таунтона и одним из тех защитников, которые нас сделали в Кресент Крике, восемьдесят седьмым. С прошлого года он, похоже, стал еще страхолюднее.

– Джентльмены, – обратился рефери к капитанам. – Вы гости. Выбирайте первыми, орел или решка.

Он подбросил серебряный доллар, и пятьдесят пятый сказал слабым, хриплым голосом:

– Решка.

– Решка и есть, – подтвердил рефери, подбирая монетку.

– Подача наша, – проскрежетал пятьдесят пятый.

Они не пожали нам руки – Эдинбург и Таунтон руки друг другу не подают.

– Тебе не кажется, что пятьдесят пятый какой-то странный? – спросил я Джейсона по пути к боковой линии.

– Не знаю, – буркнул Джейсон, погруженный в свои мысли.

После этого все завертелось, как обычно в последние минуты перед свистком к началу игры. Я знал, что папа с мамой дома, слушают трансляцию – мама не могла смотреть, как я играю, потому что слишком волновалась, – но все равно поискал их глазами на трибунах. Крики и краски слились воедино. В тяжелом воздухе висел странный, кислый запах. Татл пробежал вдоль боковой линии, отвесив нам несколько шлепков, затем крикнул группе ответной подачи: «Справа отбивайте! Справа!» И игроки побежали занимать позиции.

Таунтонцы уже выстроились в ряд вдоль сорокаярдной линии: одиннадцать черных монстров. Я ожидал, что они будут действовать с обычной для них четкостью автоматов, но игрок подковылял к мячу вразвалку и ударил едва-едва; остальные даже с места не сдвинулись. Один из наших перехватил онсайт у сорок шестой отметки Таунтона.

– Они что, над нами издеваются? – прорычал оскорбленный тренер Татл. – Показывают, что им на нас наплевать?

Он велел Джастину провести серию коротких пассов, но Джастин собрал нас в углу поля и нацелился сделать мне длинную обманную передачу.

– Тренер этого не говорил, – сказал наш тейлбек Тик Роббинс.

– Да пошел он! – отозвался Джастин. – У меня это последняя игра, я делаю, что хочу. Этот кретин еще будет указывать мне, что делать.

Тик все еще возражал, и Джастин сказал:

– Если будем делать короткие передачи через середину, они Энди просто убьют. Ну все, пошли. Раз, два…

Мы разошлись, и я встал напротив таунтонского корнербека. Он смотрел в небо, будто надеялся получить инструкции от Господа Бога. На счет «два» я сделал обманное движение, как будто собирался побежать к центру поля и ринулся вдоль боковой линии. Никто меня не прикрыл, и, когда мяч полетел ко мне сверху, из света прожекторов, я подумал, что тут и настал момент сатори. Я поймал мяч, но ребята малость перестарались с передачей, и я, потянувшись за мячом, потерял равновесие и упал за двадцаткой.

Это защитников Таунтона не остановило. Они и ухом не повели, когда я поймал мяч, но теперь бросились ко мне на невероятной скорости. Их контуры расплылись, словно они не бежали, а летели над травой. На меня набросились целых трое, но ударов я почти не почувствовал – только укол. Пытаясь высвободиться, я заметил, как в груди парня, прижавшего меня к земле, открылся лимонно-желтый глаз – подмигнул и снова пропал, – а еще вопли толпы перекрыл характерный крик: «Пи-ип!» Я вскочил на ноги, испуганный и ошеломленный. Моя форма была испещрена мелкими дырочками.

Рефери показал таунтонцам флажок за необоснованную жестокость и отчитал игроков, обещая удалить их с поля. Не обращая на него никакого внимания, они тяжело поднялись с земли и отошли на негнущихся ногах. Я показал рефери свою форму, но он был зол на весь мир и сказал, чтобы я заткнулся и шел играть. Я сказал ребятам, что происходит что-то непонятное, но Джастин был весь в мечтах о голе и пропустил мои слова мимо ушей. После штрафного мы завладели мячом на таунтонской девятиярдовой линии – Джастин, вопреки инструкциям Татла, передачи делать не стал. И тут Тони Баджен, наш правый такл, ахнул: «Ни фига себе!»

Таунтонские воины, игроки на поле и боковой линии, рассыпались – разлетелись на хлопающих крыльями граклов. Костюмы, шлемы, тела – все до последней мелочи состояло из птиц, невероятным образом слепившихся в самые сложные формы, и теперь они распались. Шлем раскрылся блестящими крыльями, как цветок. Цифры 3 и 6 оторвались от фуфайки, расправились и превратились в двух летящих ко мне птиц – из открывшегося проема вылетели и другие; обезглавленный «воин» обратился в ничто, распадаясь от шеи, как в ускоренной и запущенной в обратной прокрутке видеозаписи строительства небоскреба; четыре передних защитника взорвались птичьей шрапнелью.

Испуганные, но завороженные этим зрелищем, мы отступили к центру поля, а граклы взмыли в воздух, окончательно рассеяв останки наших противников. Некоторые птицы сели на таунтонский автобус, облепив его бока и крышу, как ряд сгорбленных, молчаливых зрителей, а остальные взлетели выше фонарей, присоединившись к стае, смерчем кружившей по небу. С трибун послышались крики. Группы болельщиков в толпе тоже растворялись, оставляя на рядах пустые проплешины, – люди заработали локтями, отчаянно проталкиваясь к выходу. Мне захотелось последовать за ними, но я словно прирос к месту, уставившись в кружащийся мрак над полем. Стало темно и душно, как будто на голову натянули одеяло, и причина этого вскоре выяснилась.

Смерч над полем был стаей граклов – несметные тонны перьев, полых костей и жилистого мяса, – когда он снизился до фонарей, воздух загустел от их кислого запаха. Они опускались все ниже и ниже, кружась и кружась, заслоняя свет, так что прожекторы тускло мерцали сквозь черные крылья, как солнце сквозь мутную воду.

Мне уже было не видно вывески на Тодл Хаусе над восточным краем поля, и я понял, что стая отделила нас от остального мира. Зрители высыпали с трибун на поле. Музыкальные инструменты команды поддержки рассыпались по траве. Кто-то наступил на валторну, раздавил колокольчики. Чирлидер Бет Паг проползла мимо нас, пряди волос прилипли к ее перекошенному лицу – когда я попытался помочь ей встать, она с визгом оттолкнула мою руку. Люди упали на колени, плача и молясь. Некоторые, прикрываясь от падающего сверху помета, косились на птиц.

Их были миллионы. Плотная, вонючая, многослойная стая, похоже, поднималась до самого неба. Крылья плескались, как волны в океане, птичьи крики терзали уши, как скрежет ржавого железа, так что человеческие вопли ужаса было едва слышно. Граклы спустились еще ниже, накрыв поле крышей из черных, клубящихся тел, полностью заслонили свет, и я растянулся на траве лицом вниз, уверенный, что меня растерзают, раздавят или унесут, как дочь Эмми Карлайл, и сбросят с высоты.

Но когда я снова поднял голову – всего через минуту-другую, – стая уже поднялась над прожекторами и продолжала отдаляться, пока совсем не исчезла из виду, осталась только горстка граклов, кружащих в небе, и еще несколько птиц сидело на крыше таунтонского автобуса. А потом сам автобус взорвался и исчез в круговороте фиолетово-черных крыльев, лимонных глаз и острых клювов, из которых он состоял, и мы остались одни, меньше тысячи человек, забрызганных птичьим пометом. Еще не оправившись от пережитого ужаса, мы бродили по полю в поисках друзей и родных. Мне искать было некого, кроме Дойля, но его нигде не было видно.

* * *

Мы выиграли, потому что Таунтону засчитали техническое поражение, а через неделю проиграли региональный матч. Никто не хотел играть, и, несмотря на болтовню тренера Татла, что мы ради памяти нашего погибшего друга должны сплотиться перед лицом трагедии и что человек проверяется в горе, команда единогласно решила признать поражение без боя.

Вообще-то наши потери оказались не столь значительными, как мы думали вначале. Тренера Канлифа и всю таунтонскую команду нашли невредимыми, хоть и в шоке, в поле в трех милях от Эдинбурга, в целом и невредимом автобусе, а те, кто и впрямь пропал – по окончательному подсчету, их оказалось четырнадцать, – были люди незначительные, старые или никому не нужные, такие как мистер Пеппер и Салли Карлайл.

Погиб и Дойль. Я пришел на похороны, получил слюнявый поцелуй от одной из его беременных сестер и объятие отца, для которого смерть сына стала новым законным предлогом для пьянства; но я был не слишком удивлен, когда через несколько месяцев услышал, что его видели в Кроуфорде, городке с лесопильным заводом менее чем в сотне миль от нашего города. Как-то вечером я поехал туда, собравшись расспросить его о том, какие у него были дела со стаей граклов, сознательно он пошел на это, по принуждению или еще по каким-то причинам – я знал, что у него с ними был уговор, иначе он бы не сбежал.

Я разыскал его в придорожной закусочной на окраине Кроуфорда и следил за ним, притаившись в шумном углу. Он был под руку с депрессивного вида блондинкой лет на десять его старше, и подленькое выражение, которое раньше временами просвечивало у него на лице, теперь, похоже, поселилось там постоянно. Я ушел, так и не заговорив с ним: я сомневался, что ему есть, что мне сказать, и понимал, что в любом случае не поверил бы ему.

Футбол, как любит говорить тренер Татл и его братья по разуму, совсем как жизнь. Наверное, они имеют в виду, что в этой игре люди пытаются упорядочить хаос с помощью системы правил и ограничений. Даже если согласиться с этой метафорой, напрашивается вопрос: а на что тогда похожа жизнь?

В следующие недели после матча с Таунтоном из Эдинбурга уехали все, кто мог себе это позволить. Доун Купертино, например, закрутила с агентом по продаже бумажных полотенец, и после бурного, хоть и непродолжительного, романа они заключили помолвку и переехали в его родной город Фолс-Черч в Вирджинии. Большинство горожан, в том числе и мои родители, уехать не могли: им пришлось пережить попытки озадаченной полиции хоть в чем-то разобраться, расследование ФБР, опросы Государственного бюро по живой природе и рыболовному хозяйству и вопросы бесчисленных исследователей паранормальных явлений (они до сих пор не оставляют город своим вниманием). Все это не дало результатов, которые бы могли объяснить появление стаи, но бесконечные разговоры помогли снизить градус напряженности, и мы снова вернулись к старой рутине, и в хорошем, и в плохом смысле.

Снова начались занятия в школе. Мы с Кэрол Энн попробовали снова сойтись, но любовь наша выдохлась, как шампанское, и мы отдалились друг от друга. У мамы случился очередной роман, и она ругалась с папой чуть ли не до утра. Если подумать, жизнь, с ее бесплановостью и бесцельностью, с периодами однообразия и скуки, взрывами горя и радости, слишком долгими или слишком быстротечными, совсем не похожа на футбол, во всяком случае, как это понимал тренер Татл… хотя, может быть, эдинбургский футбол она и напоминает.

Как-то апрельским утром мне позвонила Доун. Она тосковала по дому и не могла придумать, с кем поговорить, кроме меня. Я сказал ей, что меня приняли вне конкурса в Университет Вирджинии и что у меня все в порядке после тех странных событий. Она спросила, не замечали ли в наших краях граклов, я ответил, что графство Калливер можно объявлять свободной от граклов зоной, потому что все население открыло сезон охоты на дьявольских птиц, так что их и след простыл.

Разговор стал затухать, и Доун сказала, что ей пора идти, но все не вешала трубку. Я спросил, чем она занимается, она сказала, что Джим, агент по продажам, хочет завести с ней ребенка.

– Для него это очень важно, – добавила она. – Я боюсь, что, если не соглашусь, он меня выгонит. А я не готова заводить детей. И не знаю, буду ли вообще когда-нибудь готова.

– С этой проблемой я тебе не помощник, Доун.

– Я знаю. Просто… Ох, черт!

Я подумал, что она, наверное, плачет.

После паузы она сказала:

– Помнишь, как мы с тобой, Дойлем и Кэрол Энн поехали на дальний берег и танцевали на дюнах под радио в машине?

– Ну да.

– Хотелось бы мне оказаться там сейчас. – Она вздохнула. – Тогда это казалось таким будничным, но теперь, когда вспоминаешь, становится понятно, что это были прекрасные моменты.

– А я думал совсем о другом. Ну, знаешь… Иногда что-то кажется важным, а со временем оказывается, что это ничего не значило.

– Да, – согласилась она. – И так бывает.

Люциус Шепард родился в Линчберге, Вирджиния, вырос в Дейтона-Бич, Флорида, и теперь живет в Портленде, Орегон. Его произведения завоевали премии Небула и Хьюго, Международный приз писателей ужасов, Национальную премию журналов, премию «Локус», премию Теодора Старджона, премию Шерли Джексон и Всемирную премию фэнтези.

Его последние книги – крупномасштабная творческая ретроспектива «Люциус Шепард: избранное» и сборник рассказов «Виатор Плюс». В 2010 г. вышел сборник из пяти повестей «Экстра». Шепард заканчивает работу над большим романом, название и сюжет которого держит в тайне.

Его сайт: www.lucius-shepard.com.

Примечание автора

В юности я полгода прожил в городке, подобном тому, что описан в «Стае», и учился в крохотной провинциальной сельской школе, где мальчиков едва хватало, чтобы укомплектовать футбольную команду. Впервые оказавшись в этой школе, я подумал, что ребята – типичная деревенщина, но когда я вернулся в городскую школу, то понял, что они были умнее, чем мне казалось. Мне всегда хотелось написать что-нибудь, что отразило бы их неотесанность, основательность, упорство и нежданные озарения мудрости. Я не думал, что мне это удастся, но потом вспомнил историю о Черной бороде и дьявольских птицах.

Питер С. Бигл

Дети Акульего бога

Стояла на острове деревня, и хозяином этой деревни был Акулий бог. Все мужчины деревушки были рыбаками, а женщины готовили их улов, чинили сети и красили лодки. А Акулий бог присматривал за тем, чтобы на его священном острове всегда в изобилии водились рыба и тюлени за коралловым рифом, и защищал деревню от огромных серых тайфунов, которые каждый год затапливали лагуны, вырывали с корнем деревья и разрушали дома на других островах. Поэтому дети в деревне росли крепкими и сильными, а женщины были красивыми и сильными, а рыбаки – отважными и сильными, даже в старости.

В благодарность за свои благодеяния Акулий бог у своего народа мало что просил – только приносить ему в жертву по козе в начале каждого года. Под музыку и песнопения козе надевали на шею гирлянду из свежих цветов и привязывали ее у лагуны на восходе луны. Утром она исчезала, только цветочные лепестки плыли по воде, а Акульего бога никто не видел – во всяком случае, в виде акулы.

Надо сказать, что Акулий бог умел изменять свое обличье по собственному усмотрению, как и любой из богов, но никогда не показывался на суше больше, чем один раз за жизнь поколения. Появлялся он обычно в виде красивого юноши, легконогого и обворожительного. Только одна женщина узнала божество под человеческой маской. Ее звали Мирали, и сказка это о ней и ее детях.

Когда Мирали появилась на свет, родители ее были уже немолоды и давно отказались от надежды завести ребенка – имя ее означало «долгожданная». Ее отец был калекой – мачта лодки переломилась в шторм, упала на него и раздавила ему ногу. Если бы не дочь, трудно бы пришлось пожилым супругам. Мирали, конечно, не могла сама удить рыбу в открытом море, хоть и мечтала об этом, потому что, сколько себя помнила, любила море всем сердцем. Но она выполняла всяческие работы для многих семей на острове – убирала дома, делала покупки, присматривала за детьми и даже помогала повивальной бабке при трудных родах или когда на свет должны были появиться близнецы. Она также прославилась как умелая швея и кухарка, а еще никто лучше нее не умел чинить крышу из пандануса, хотя это обычно было мужской работой. Ни капли дождя не просачивалось сквозь кровлю, уложенную руками работящей Мирали.

При этом Мирали никогда не жаловалась на усталость, потому что гордилась тем, что заботится о матери и отце не хуже сына. За это ее уважали и почитали в деревне, и многие молодые люди ухаживали за ней так, словно она была писаной красавицей. А красотой она как раз не отличалась – маленького роста, приземистая, с прямыми бровями, что большинство считали непривлекательным, и узкими бедрами, не обещавшими плодовитости. Но у нее были добрые, глубоко посаженные, глаза и волосы, такие же густые и черные, как у всех женщин на этом острове. Многие даже завидовали ей, но об этом Мирали ничего не знала. У нее самой не было времени ни на зависть, ни на ухажеров.

И случилось так, что деревенский жрец часто выбирал Мирали для уборки в храме бога-Акулы. Это была не только великая честь для девушки, которой едва исполнилось семнадцать, но и серьезная ответственность, потому что акулы чистоплотны, и, оставив духовное жилище бога в беспорядке, она могла бы оскорбить и разозлить его. Поэтому Мирали убирала храм с особой тщательностью, чтобы после службы не осталось ни молитвенных свитков, ни обгоревших палочек благовоний. Так Акулий бог и узнал о Мирали.

Но увидел он ее только в тот день, когда она справилась со всей работой, так что у нее чудом не осталось никаких дел до завтра, когда ей предстояло начать все сначала. В такие дни, хоть выдавались они и редко, Мирали всегда выходила к воде, брала у кого-нибудь на время каноэ с выносными уключинами или долбленку и отплывала от берега, дрейфуя по воле волн по лагуне, и даже заплывала за риф, любуясь облаками, предвещающими погоду, или косяками рыб в волнах, или предаваясь своим юным мечтам. И если ей выпадала удача увидеть черный, серый или коричневый плавник, бороздящий волны неподалеку, она не пугалась, а ласково окликала огромную рыбу и просила ее передать Акульему богу почтительные приветствия. Ибо в те времена дети знали, чего от них ждут родители и боги.

Мирали заснула в каноэ своего дяди, когда сам Акулий бог приплыл взглянуть на нее – конечно, в облике мако, самой красивой и грациозной из всех акул. Лишь только он увидел девушку, как ему сразу захотелось сбросить рыбье обличье, вспрыгнуть в лодку, разбудить ее и осыпать ласками. Но он знал, что если так сделает, то испугает ее хуже всякой акулы. И поэтому, неохотно оставив свои мечты, он проплыл вокруг ее лодки трижды (ведь три – волшебное число), фыркнул по-акульи и исчез.

Пробудилась Мирали с большой неохотой, потому что во сне ей снился влюбленный юноша, который шел за ней на почтительном расстоянии по краю ее сна, не смея с ней заговорить. Она со вздохом пришвартовала каноэ и пошла домой готовить родителям ужин. Но в ту ночь, и во все последующие ночи, она видела тот же сон снова и снова, пока не начала просто с ума сходить от любопытства, пытаясь догадаться, что же он значит.

Ни жрец, ни знахарка не смогли ей сказать ничего вразумительного, хотя большинство односельчан и подозревало, что в этом деле замешан кто-нибудь из бессмертных. Одни слали ее в храм помолиться, другие советовали заварить чай из трав или коры для крепкого, спокойного сна. Но Мирали была совсем не уверена, что хочет избавиться от своего сновидения и робкого юноши – ей хотелось только понять их.

Несколько дней спустя она услышала на рынке пение какого-то юноши, а когда обернулась, сразу узнала того, кто следовал за ней в ее снах. Она подошла к нему прямо на рыночной площади, смело посмотрела ему в лицо и спросила:

– Кто ты такой? По какому праву ты преследуешь меня?

В ответ юноша улыбнулся. У него были черные глаза, гладкая смуглая кожа, едва заметно отливающая в тени синевой, и прекрасные белые зубы, которые показались Мирали чуть заостренными. Он мягко сказал:

– Ты не дала мне допеть.

Мирали хотела ответить: «Ну и что? Ты уже столько ночей не даешь мне спать», – но не успела, потому что в этот момент узнала Акульего бога. Она склонила голову, преклонила правое колено в знак почтения, как было принято у жителей того острова, и прошептала: «Ялак… ялак», что значит «Боже».

Юноша взял ее за руку.

– То имя, которым называет меня мой народ, ты произнести не сможешь, – сказал он Мирали. – Но для тебя я не ялак, а твой верный олохе. – Это слово на языке тех мест означало «слуга». – Обращайся ко мне только по этому имени. Повтори его.

Миранда была так испугана тем, что Акулий бог сначала явился ей, а затем попросил называть его слугой, что ей удалось выговорить это слово лишь после нескольких попыток. Акулий бог сказал:

– Теперь, если хочешь, мы пойдем к морю и поженимся. Но обещаю, что не будет от меня ни зла, ни мести – ни твоей дерев не, ни этому острову, если ты не захочешь выйти за меня замуж. Не бойся, скажи, чего желает твое сердце, Мирали.

Люди на рынке спешили по своим делам, покупая и продавая, а еще больше болтая друг с другом. Лишь немногие оглядывались на Мирали, беседовавшую с красивым певцом, а к словам их тем более почти никто не прислушивался. Мирали приободрилась и сказала уже увереннее:

– Я всем сердцем хочу выйти за тебя замуж, дорогой ялак – то есть, мой олохе, – но как мне жить с тобой на дне моря? Я даже на время свадьбы не смогу задержать дыхание, разве что церемония будет совсем короткой.

И тогда Акулий бог громко засмеялся, чего он еще ни разу не делал за всю свою долгую жизнь, и смех был такой звучный и веселый, что цветы попадали с деревьев, непрошеными вплелись в волосы Мирали и гирляндой легли ей на грудь. Смеху вторили морские волны, когда Акулий бог поднял Мирали на руки и побежал на берег лагуны, где на мелководье уже собрались акулы и дельфины, тунец, черный марлин и барракуда, и целые косяки ярких губанов, рыб-клоунов и рыб-ангелов, окрасив воду золотом утра и зеленью заката. Приплыл даже огромный глубоководный осьминог, которого никто, кроме кашалота, никогда не видел. Рассказывали – правда, те люди, которые там не были и в то время еще не родились, – что были там и русалки, и водяные, и даже страшный Пайки, огромный, как остров, повелитель всех морских чудовищ, который благоразумно остался за рифом. И все они явились на свадьбу Мирали и Акульего бога.

Акулий бог поднял Мирали высоко над головой – она ахнула от удивления, но не от страха – и заговорил сначала на языке народа Мирали, чтобы она его поняла, а потом на языке всех морских и речных жителей.

– Это Мирали, которую я беру сейчас в жены и которую вы будете с этого дня любить, защищать и почитать так же, как меня самого, и будете чтить детей наших и их детей – на веки веков.

И в ответ из воды раздался звук, который нельзя описать словами.

Через некоторое время, когда лагуна снова опустела, а муж и жена поклялись друг другу в любви и доказали ее под тенью мангровой рощи, она сказала ему тихо-тихо:

– Возлюбленный, любимый мой олохе, теперь, когда мы поженились, увижу ли я тебя когда-нибудь снова? Возможно, я всего лишь глупая островитянка, но я знаю, чем часто оборачиваются браки между богами и смертными. К тому времени, когда ты снова придешь за тем, что принадлежит тебе по праву, на свет появятся твои дети – я уже чувствую это. Я выкормлю их и воспитаю, чтобы они чтили свое происхождение, как и подобает… но ты тем временем уплывешь далеко от нас и, возможно, зачнешь других детей, а о нас забудешь. Воля твоя. Ты бог, а боги не растят детей. Я не такая дура, чтобы этого не знать.

Но Акулий бог приподнял пальцем подбородок Мирали, заглянул ей в лицо и сказал:

– О моя супруга, я так же не могу забыть, что ты моя жена, как не могу забыть, кто я такой. Пойми, нам невозможно жить вместе на твоем острове, как людям, потому что живу я в море и морем, а это мое обличье, которое ты обнимаешь, – всего лишь тень, не более чем мечта в сравнении со мной настоящим. Но я буду приплывать к тебе каждый год, в день, когда явлюсь на остров за своей жертвой, – раз в год мы будем встречаться здесь, на этом самом месте. Помни, Мирали.

И он закрыл свои черные, как у акулы, глаза и заснул в ее объятиях, и ни одна женщина не может сказать, что чувствовала Мирали, лежа под манграми и широко открытыми глазами глядя на луну.

Когда настало утро, она одна вернулась в родительский дом.

Со временем стало ясно, что Мирали беременна, но никто не обвинял ее и не насмехался над ней, потому что ее очень любили в деревне, а семью ее высоко чтили. Но, однако же, большинство островитян сочли это несчастьем, а иные и бесчестьем, хотя на некоторых прочих островах так бы не подумали. Хотя в глаза ей дурного слова не говорили, но кумушки судачили вечерами за готовкой, стиркой или у источника. И Мирали об этом знала.

Она держалась осанисто и гордо, и все, даже те, кто шептался у нее за спиной, были согласны, что она хорошеет с каждым днем, хоть живот ее и раздувается, как паруса рыбачьей лодки. Повивальная бабка тревожилась из-за ее узкого таза, считая, что на свет появятся близнецы, и Мирали испугала ее еще сильнее, решив рожать в одиночестве. Мать и отец тоже волновались; в дело вмешался даже старый жрец, утверждавший, что роды должны происходить в храме Акульего бога. О таком никто и подумать никогда не мог, но у жреца были собственные подозрения о неизвестном возлюбленном Мирали.

Мирали почтительно улыбалась и, как обычно, ни с кем не пререкалась. Но ночью, когда настало ее время, она отправилась на берег лагуны, где прошла ее брачная ночь, потому что знала, что там ее место. И под нежный шепот волн родились, без лишних страданий, ее дети – у Мирали и правда оказались близнецы, мальчик и девочка.

Мирали назвала мальчика Киауэ, в честь своего отца, а девочку – Кокинья, что значит «рожденная при луне». С любовью глядя на двух крохотных, горластых, вечно голодных созданий, которых они сотворили с Акульим богом, она вспоминала о его прощальных словах и улыбалась.

Киауэ и Кокинья росли любимцами семьи – дети были не только красивыми, но и сильными, шустрыми и от природы добрыми. Последнее было удивительно, если учесть, с каким едва скрытым презрением смотрели на них большинство других детей в деревне, наслушавшихся родительских разговоров. Однако, хотя некоторые и заметили легкий голубоватый оттенок кожи Киауэ и то, что белые зубки Кокиньи были чуть наклонены внутрь, об этих их особенностях никто ничего не говорил.

И брат, и сестра научились плавать раньше, чем ходить, и все твари морские берегли их, как и обещали. Не раз маленький Киауэ, который в два-три года уже считал волны и приливы своими слугами, возвращался на берег невредимым, держась за хвост дельфина, или ласт тюленя, или даже спинной плавник рифовой акулы. А у Кокиньи любимым товарищем игр был осьминог, и она так же доверчиво засыпала в объятиях его восьми щупалец, как на руках у матери. Сама Мирали научилась верить открытому морю так же безоговорочно, как и дети, – таков был дар ее мужа.

Величайшей радостью для нее было смотреть, как дети становятся все более на него похожи (хотя она всегда думала, что Киауэ больше напоминает ее отца, чем своего собственного) и приближаются к полному расцвету сил и красоты в невинности, которая ограждает их от всякого тщеславия. Как и многие близнецы, брат и сестра понимали друг друга без слов лучше родной матери. Это радовало Мирали: глядя, как они тихо играют друг с другом, она думала: «Когда меня не станет, у брата будет сестра, а у сестры – брат».

Акулий бог видел своих детей каждый год, когда приходил навещать жену, но только когда они спали. В человечьем обличье он тихо стоял между спящими детьми, подолгу рассматривая их своими черными, непроницаемыми глазами, а затем уходил. Как-то раз он тихо сказал Мирали: «Хорошо, что я вижу их не чаще. Очень хорошо». В другой раз она услышала, как он пробормотал про себя: «Акулам проще…»

Что же до самой Мирали, любовь Акульего бога защитила ее от жестокости проходящих лет: она казалась лишь немногим старше собственных детей. Они поддразнивали ее этим, говоря, что она их смущает, но на самом деле гордились и понимали, что мать сохраняет привлекательность для деревенских мужчин. Некоторые из них начинали за ней робко ухаживать, но Мирали всех отвадила с такой учтивостью, что они сами едва поняли, что были отвергнуты, и уж тем более не заподозрили, что предмет их тщетных воздыханий – замужняя женщина, которая видится с мужем только раз в год.

Когда Киауэ и Кокинья были чуть младше, чем сама Мирали в то время, когда услышала пение юноши на рыночной площади, она позвала их с берега лагуны, где они по своему обыкновению играли, и сказала им просто: «Ваш отец – сам Акулий бог. Пора вам об этом знать».

Многие годы она представляла себе этот момент и, как ей казалось, предугадала все возможные реакции детей на ее слова. Удивление, благоговение, гордость, страх (ведь есть много сказок о том, как боги пожирают своих детей)… даже смех и недоверие – она давно уже была готова ко всему этому. Но ей никогда не приходило в голову, что и Киауэ, и Кокинья могут разгневаться на отца за то, что он – как им казалось – бросил свою семью и удостаивал детей лишь взгляда раз в год, когда являлся на остров за ежегодной жертвенной козой. Киауэ крикнул ветру:

– Уж лучше быть сыном самого презренного пьянчуги на этом острове, чем этого… бога, который снисходит до своих жены и детей только раз в год. Да, гораздо лучше!

– Но этот день освещал мне весь год, – тихо сказала мать. Она повернулась к Кокинье. – А ты, дитя мое…

Но Кокинья перебила ее уверенными словами:

– Может, у Акульего бога и есть дочь, но у меня и вчера отца не было, и сегодня он не появился. Однако если я и впрямь дочь Акульего бога, то завтра отправлюсь в море и буду плыть, пока его не найду. А когда увижу его, то о многом расспрошу – о да, у меня накопились к нему вопросы. И пусть только попробует мне не ответить. – Она откинула со лба волосы, черные, как у Мирали, и сверкнула глазами, черными, как у родичей ее отца.

У Мирали глаза наполнились слезами: глядя на свою почти взрослую дочь, она вспомнила крохотную девочку, которая топала ножкой и кричала: «Хочу и буду! Хочу и буду!»

«Ах, в том, что они говорят, столько правды, – мысленно сказала она мужу. – Ты и впрямь не представляешь, кого ты породил».

Кокинья выполнила свое обещание: утром она поцеловала на прощание Мирали и Киауэ и отправилась в открытое море, на поиски Акульего бога. Брат-близнец был ужасно удивлен, когда понял, что его сестра собирается сдержать свое слово, и умолял ее хорошенько подумать, хотя и не пытался воспрепятствовать. Но Мирали знала, что Кокинья чувствует себя в открытом море так же уверенно, как любое создание с жабрами и хвостом, а еще она знала, что никто из морских жителей не причинит Кокинье вреда, потому что они обещали это в день свадьбы. Поэтому она не стала отговаривать дочь, а только сказала ей:

– Если кто и может указать тебе, где сейчас Акулий бог, так это великий Пайки, который был на нашей свадьбе. Счастливого пути, да смотри не простудись.

Много раз за эти годы Кокинья заплывала за изогнутый коралловый риф, который больше тысячи лет назад создал эту лагуну, и боялась открытого моря не больше, чем речки, из которой всю жизнь черпала воду. Но на этот раз, когда она остановилась над стайкой мелких красно-черных рыбок, сновавших вокруг трещины в рифе, оглянулась и увидела, что брат Киауэ машет ей рукой, сердце у нее сжалось и глаза затуманились. Однако, смахнув слезы, она сразу помахала Киауэ в ответ и направила лодку мимо рифа вперед, в море. Когда она оглянулась в следующий раз, и риф, и остров давно уже исчезли из виду.

Надо еще сказать, что Кокинья, будучи дочерью морского бога, плавала не так, как люди. В первое же свое купание на мелководье лагуны она научилась плавать, как рыба или дельфин. Плавая, она обгоняла и рыбу-парусника, и марлина, и тунца; и даже если бы барракуду не связывала клятва перед Акульим богом, ей все равно и близко не удалось бы подплыть к его дочери. Только морская чайка и большой белый альбатрос при попутном ветре могли поравняться с фигуркой далеко внизу, одиноко маячащей на фоне горизонта, упорно плывущей вперед и вперед под темнеющим небом.

Но не только в этом милосердно было море к Кокинье. Рыбы словно знали, когда ей случалось проголодаться: косяки лосося или макрели всплывали тогда из глубины, чтобы плыть с ней рядом, и она, сердечно поблагодарив, пожирала одну из рыб, словно акула, прямо на плаву. Устав, она или засыпала прямо на укачивающих ее волнах, как тюлень, или обнимала встреченную морскую черепаху и мирно дремала на ее панцире – самыми удобными были кожистые черепахи, – а та аккуратно плыла по волнам, не ныряя на глубину, чтобы ее пассажирка могла дышать. Если на пути Кокиньи попадался остров, она по-тюленьи вылезала на песчаный берег и спала там целый день, а затем ныряла в воду и продолжала путь.

Только гроза могла застигнуть ее врасплох – гроз она вначале пугалась, когда они налетали с востока или севера и жестоко терзали море. Рыбой она все же не была, поэтому не могла уйти глубоко под волны, которые то играли даже ею, дочерью Акульего бога, трепля, как косатка свою жертву, то вдруг уходили, так что она проваливалась в бездну, отчаянно давясь и задыхаясь, как никогда резко осознавая свою человеческую слабость и уязвимость. Но она твердо решила, что не умрет, пока не выскажет отцу все, что о нем думает, и мало-помалу научилась смеяться над молнией над головой, даже когда она била по воде, как будто кто-то там наверху знал, что она плывет одна в волнах. Кокинья смеялась и кричала, хоть голос ее и заглушали ветер и гром: «Опять мимо! Да-да, ты уж прости, опять мимо!» Ведь она была не только покоряющей волны дочерью Акульего бога, но и упрямой девочкой – дочерью Мирали.

* * *

У сына Мирали, Киауэ, характер был не такой, как у его сестры. Хотя он и разделял ее гнев на Акульего бога за то, что тот бросил их, своих детей, он решил просто жить дальше так, как будто отца у него вовсе не было – ведь, собственно говоря, так он всегда и думал. Хоть он и волновался за Кокинью, скитавшуюся в открытом море, и иногда мечтал уплыть вслед за ней, еще больше он тревожился за мать. Как и многие взрослые дети, он думал, вопреки очевидности, что если они с Кокиньей покинут дом, то Мирали оголодает, исхудает, зачахнет и умрет. Поэтому он остался дома и пошел учеником к Ухиле, корабельщику, делавшему каноэ, а матери сказал, что построит лучшее судно в мире и когда-нибудь привезет в нем домой Кокинью. Мирали ласково улыбнулась и промолчала.

Ухила был известен как человек жесткий и раздражительный, но Киауэ учился прилежно и быстро перенял у старого мастера все секреты его ремесла – умел он не только выбирать дерево, готовить ткань для парусов и плести веревки, не только строить разные лодки для разных целей, не только гнуть бамбуковые поплавки, ама, и связывать длинные мачты, яка, так, чтобы они не отрывались от корпуса даже в самый сильный шторм. Ухила научил его, что еще важнее, понимать дерево, и воду, и древнюю связь между ними – их союз и вражду. В конце ученичества угрюмый Ухила благословил юношу и подарил ему свои собственные инструменты, чего не делал никогда на памяти даже старейших жителей деревни.

Но еще он сказал своему ученику:

– Ты любишь корабли не так, как я, не ради них самих и радости от их постройки. Это я понял в первый же день, когда ты пришел ко мне. Ты связан целью – тебе нужна не простая лодка, и, чтобы ее построить, ты построил много других. Скажи, угадал ли я?

Тогда Киауэ склонил голову и ответил:

– Я никогда не хотел обмануть тебя, мудрый Ухила. Моя сестра уплыла далеко, дальше, чем может доплыть обычное каноэ под парусом, и моя цель – построить такой корабль, который сможет ее вернуть. Для этого мне нужны были все твое знание и вся твоя мудрость. Прости меня, если я сделал что-то не так.

Но Ухила оглядел лагуну, где на якоре порхало новое каноэ, прекраснее и великолепнее всех прочих в гавани, и сказал:

– Твое судно слишком велико для одного человека – в одиночку на нем нельзя ни грести, ни идти под парусом. Где ты найдешь команду?

– Команда найдется, – произнес спокойный голос. Мужчины оглянулись и увидели улыбку Мирали. Она обратилась к Киауэ: – Никто другой тебе не понадобится. Ты это знаешь.

Киауэ и правда это знал, потому и не думал набирать команду. Он только сказал матери:

– Для тебя я устроил удобное место на носу – ты будешь грести и смотреть вперед. А я сяду сзади и займусь штурвалом и парусами.

– Договорились, – согласно кивнула Мирали и подмигнула Ухиле, который был глубоко шокирован одной мыслью о том, что женщина поплывет на судне, уже не говоря о подмигивании.

И поплыли Киауэ с матерью на поиски Кокиньи, а значит – хоть об этом они и не говорили между собой, – и Акульего бога. Им всегда нравилось проводить время вместе. Киауэ пел песни, которым Мирали научила его с сестрой в детстве, а Мирали, в свою очередь, рассказывала старые сказки о старых временах, когда боги еще были молоды и все было возможно. В те дни, когда ветер был попутный, а море спокойное, они поднимали красивый желтый парус, пускали каноэ по воле волн и отдыхали в молчании – каждый думал о своем и не задавал вопросов. Когда им случалось проголодаться, Киауэ нырял в море и быстро возвращался с сытным уловом. Когда шел дождь, они, хоть и везли с собой больше воды, чем еды, собирали воду в парус, потому что на море много пресной воды не бывает. Спали они по очереди, а лодку вели по звездам и по вращению Земли, как птицы, а курс держали, никуда не сворачивая, к закату, куда уплыла Кокинья.

Временами, когда мать провожала глазами летающую рыбку, чуть не попавшую в парус, или оглядывалась на провожающих лодку дельфинов, смеясь и откидывая со щеки прядь ничуть не поседевших волос, Киауэ думал: «Бог мой отец или нет, но он большой дурак». Однако, в отличие от Кокиньи, он думал об этом скорее с жалостью, чем с гневом. А если за ними случалось увязаться акуле, лениво плывущей вслед за лодкой, он шутил про себя: «Ты моя тетя? А может быть, двоюродная сестра?» – ведь с юмором у него всегда было лучше, чем у сестры. Однажды, когда большая серо-голубая акула плыла рядом с ними целый день, от восхода до заката, и держалась все время очень близко, делая круги и фыркая, а временами кося на них черным глазом, он прошептал: «Отец, это ты?» Но такое случилось лишь раз, и на закате акула исчезла.

* * *

В своем плавании Кокинья не встретила никого, кто бы мог – или хотел – сказать ей, где найти Акульего бога. Она, разумеется, спрашивала об этом каждую встречную акулу, но акулы народ скрытный, и ни акула-молот, ни рифовая акула, ни серо-голубая акула мако, ни тигровая акула не дали ей и намека на то, где искать ее отца. Скаты и рыбы-пилы были разговорчивее, но красавцы скаты глупые, как пробка, а слушать рыбу-пилу всегда рискованно – зная о своем уродстве, она наболтает что угодно, чтобы показаться хотя бы умной. Что до трески, она плавает огромными стаями и косяками, в которых все рыбы мыслят как одна, и если задашь вопрос одной рыбе, то получишь ответ – правильный или нет – от тысячи, десятков тысяч, сотен тысяч. Кокинью это обескуражило.

Так что она плыла и плыла, день за днем – немного усталая, чуть-чуть соскучившаяся по людям, сильно повзрослевшая, но полная решимости не поворачивать назад, пока не найдет Акульего бога и не выпытает у него правду. Кто ты такой, если моя мать приняла тебя на предложенных тобой условиях? Как ты сам мог вынести то, что видел ее – да и нас, своих детей, – всего раз в год? Неужели боги так представляют себе любовь?

Как-то ночью, когда вода сделалась теплой, спокойной и шелковой, Кокинья качалась на волнах, видя во сне свою лагуну, и проснулась, только мягко ткнувшись в то, что показалось ей берегом острова. Его темная громада возвышалась над ней, заслоняя луну и половину звезд, но она не видела даже очертаний деревьев, не слышала птиц и не чуяла растений. Зато то, что она почуяла, разбудило ее окончательно – она нырнула на глубину боком, как испуганный краб. Она чуяла наполовину запах рыбы: холодный, мокрый и соленый, но было в нем и что-то змеиное – тоже холодное, хотя и сухое, а исходил он от острова – полно, да остров ли это? – посреди моря. Этот запах был ей незнаком, но в то же время ей казалось, что где-то она его уже встречала.

Кокинья отплыла в полосу лунного света, что ее немного успокоило, и начала осторожно плыть вокруг острова – и тут он пошевелился. Глаза, большие и светло-желтые, как огни маяка, медленно повернулись, не теряя ее из виду, а огромное, бесформенное туловище стало вовсе не похоже на остров: чудовище поднялось на дыбы, показав передние лапы с когтями невероятной величины. Между ними виднелись две лунно-белые клешни, способные оторвать голову даже кашалоту. Рычание чудовища было слишком низким, чтобы Кокинья могла разобрать слова, но оно явственно донеслось до нее по воде.

И тогда она поняла, кто это, и понадеялась, что голос ее долетит до ушей этого существа, где бы они ни находились. Она крикнула:

– О великий Пайки, я Кокинья. Я очень маленькая и никому не желаю вреда. Скажи, пожалуйста, где мне найти моего отца, Акульего бога?

И тут глаза-фонари испугали ее не на шутку – все они обратились на нее, но ни головы, ни лица за ними не было. Она поняла, что глаза находятся на длинных, как кнуты, стебельках, а ромбическая голова Пайки укрыта под пунцовым панцирем, усеянным десятками мелких, острых шипов. Кокинья испуганно застыла, а Пайки заговорил с ней из воды, и она почувствовала его слова даже кожей:

– Не двигайся, дитя мое, чтобы я видел тебя и не перекусил надвое по ошибке. А то со мной такое бывает.

В ту минуту Кокинья, которая уже проплыла пол-океана, подумала, что, возможно, теперь никогда уже не сдвинется с места.

Она долго ждала, когда громадная тварь заговорит снова, но была совсем не готова к следующим словам Пайки.

– Я мог бы показать тебе дорогу к отцу – мог бы даже доставить тебя к нему, – но не стану этого делать. Ты еще не готова.

Когда Кокинья пришла в себя от его слов, она закричала:

– Не готова? Ты кто такой вообще, чтобы говорить, что я не готова видеть своего собственного отца?

В этом ее выпаде Мирали и Киауэ сразу бы узнали Кокинью, которая атаковала все, чего боялась.

– Ты еще не готова услышать то, что твой отец может тебе сказать, – отвечал голос в море. – Останься со мной ненадолго, дочь Акульего бога. Я не такой, как твой отец, но, может быть, как учитель я лучше, чем он. – Когда Кокинья заколебалась и ясно было, что она склонна отказаться, Пайки продолжал: – Дитя мое, тебе больше некуда плыть, только домой, – и думаю, к этому ты тоже еще не готова. Залезай ко мне на спину, и поплыли вместе.

Даже Кокинья поняла, что это приказ.

Когда она проделала долгий и трудный путь от когтя Пайки вверх по его ноге на гору плеча, к глубокой впадине в твердом панцире, которая была словно специально создана для испуганной наездницы, он отвез ее на остров (на этот раз островок был настоящим, хоть и значительно меньше, чем родной атолл Кокиньи) с яркими птицами, цветами и фруктами. Когда птичий щебет ненадолго прерывался, ей было слышно, как в глубине острова ласково журчит ручеек, а с пальм, растущих вдоль пляжа, время от времени падают кокосовые орехи. Это был одинокий остров, совершенно необитаемый, но очень красивый.

Там Пайки оставил ее, сказав на прощание только: «Отдыхай». Так она и сделала – спала в зарослях бамбука, просыпаясь, только чтобы поесть и попить, и снова засыпала, всегда видя во сне мать, брата и родной дом. Сны были все живее, а Мирали и Киауэ все ближе, и Кокинья плакала, стараясь отсрочить пробуждение. Но, когда Пайки вернулся через три дня, она храбро спросила:

– Что за правда у тебя есть, которую бы я не хотела услышать от отца? Я не боюсь ничего, что он может мне сказать.

– Страха у тебя действительно нет, или ты сюда бы не доплыла, – заметил Пайки. – Ты, кажется, боялась меня при первой встрече, но после двух ночей хорошего сна явно справилась с этим. – Кокинье показалось, что она различила хихиканье, донесшееся до нее через волны. – Но храбрость и внимательность – разные вещи, – продолжал Пайки. – Слышать – не то же, что слушать. Тут я не ошибаюсь, можешь быть уверена, потому что я знаю все.

Это было сказано так буднично, что Кокинья чуть было не расхохоталась. Она сказала со всей невинностью, какую только могла изобразить:

– Я думала, это мой отец все знает.

– Нет-нет, – серьезно ответил Пайки. – Единственное, что Акулий бог знает и умеет, – это быть Акульим богом. Ни для чего другого он не предназначен – он не учитель, не мудрый хозяин и уж точно не отец и не муж. Но с богами ничего не поделаешь – их хлебом не корми, только дай надеть человечью личину. С этого неприятности и начинаются, потому что никто из них человеком быть не умеет – да и откуда им этому научиться, скажи пожалуйста? – Глаза на стебельках вдруг подались к ней, как будто Пайки и впрямь ожидал внятного ответа. – Я всегда благодарил Создателя за то, что я такой безобразный, не могу замаскировать свое уродство и меня не тянет скрыть его за обличьем покрасивее, сделав вид, будто верю, что я и впрямь такой. Уверен, что если бы я мог, то так бы и сделал. Когда знаешь все на свете, иногда чувствуешь себя одиноким.

Кокинья снова чуть не расхохоталась, но на этот раз ей было легче удержаться, потому что Пайки явно хотелось, чтобы она его поняла. Она поборола желание рассмеяться и запальчиво спросила великана:

– Ты что, правда считаешь, что нам с братом лучше было не родиться на свет?

Но Пайки ее дерзкие слова, казалось, не удивили и не рассердили.

– Дитя мое, важно то, что я знаю, а не то, что я думаю. Так же дела обстоят и с Акульим богом. – Кокинья открыла было рот, что бы ответить негодующей тирадой, но крабоподобное чудовище чуть придвинулось к берегу, и рот ее сам собой закрылся. Пайки сказал: – Он и сам знает, что не стоило ему брать в жены женщину, которая появилась на свет в человеческой семье и человеческом мире. А еще он знает то, что знать ему никогда не было суждено: когда мать твоя умрет – а она умрет – и когда вы с братом тоже умрете в свое время, его сердце будет разбито. К такому ни один бог не готов – они просто не умеют с этим справляться. Понимаешь, храбрая и глупая девочка?

Кокинья была не уверена, что поняла, и еще меньше – что вообще хочет это понимать. Она медленно проговорила:

– Значит, он думает, что ему лучше никогда нас не видеть, чтобы защитить свое бедное сердце от горя и страдания? Может быть, он считает, что так будет лучше для нас самих? Ведь родители всегда так говорят – правда, когда хотят сделать, как удобнее им. Не это ли их любимое объяснение, о мудрый Пайки?

– Я никогда не знал своих родителей, – задумчиво ответил Пайки.

– А я никогда не знала отца, – огрызнулась Кокинья. – Он раз в год приходит переспать с женой, унести свою козу и посмотреть на детей, пока они спят. Но что это такое для жены, тоскующей по супругу, для детей, которым нужен отец? Бог он или не бог, он мог бы хотя бы сам рассказать нам, кто он такой, чтобы мы не пытались представить его и не придумывали объяснений, почему он ушел от нашей чудесной мамы… почему не хочет жить с нами. – К собственному ужасу, она почувствовала, что сейчас расплачется, и проглотила слезы, как раньше проглотила смех. – Я никогда не прощу его, – добавила она. – Никогда.

– Так зачем же ты плаваешь по морям, чтобы найти его? – спросил Пайки. Он щелкнул своими страшными бледными клешнями, как человек щелкнул бы пальцами, ожидая ее ответа с неподдельным интересом.

– Чтобы сказать ему, что я его никогда не прощу, – ответила Кокинья. – Значит, есть что-то, чего даже Пайки не знает, – торжествующе заключила она, и плакать ей расхотелось.

– Ты еще не готова, – сказал Пайки и вдруг исчез из виду, уйдя под волны без единого всплеска, словно его громадное тело и не возвышалось только что перед ней.

Пайки вернулся лишь через три дня, а Кокинья за это время облазила весь остров, попробовала все фрукты, иногда рыбача для разнообразия, спала, когда хотела, и продолжала нянчиться со своей непримиримой обидой на отца.

Наконец она села на берег, опустив ноги в воду, и крикнула:

– О великий Пайки, будь так добр, приплыви ко мне, я хочу загадать тебе одну загадку.

Никто из тварей морских, среди которых девушка выросла, не мог противиться такому соблазну – так почему властелин всех морских чудовищ должен отличаться от них?

Через некоторое время она услышала громовой голос:

– Тебя саму разгадать труднее, чем любые твои загадки. – И Пайки вынырнул так близко от берега, что Кокинья могла погладить его по голове, стоило ей протянуть руку. Он сказал: – Вот и я, дочь Акульего бога.

– Будет тебе загадка, – пообещала Кокинья. – Если ты, всезнающий Пайки, не сможешь ее разгадать, ты возьмешь меня к моему отцу?

– Вопрос самый что ни на есть человеческий, – ответил Пайки, – раз загадка не имеет никакого отношения к награде. Так спрашивай же.

Кокинья сделала глубокий вдох:

– Зачем богу заводить сыновей и дочерей от смертной женщины? Мы полубоги, но умираем; полувысшие, но хрупкие и ранимые; полусовершенные, но навсегда искалеченные нашим человеческим сердцем. Какая жестокость могла заставить бессмертного пожелать таких противоестественных детей?

Пайки поразмыслил. Он закрыл свои огромные, горящие глаза, поводил клешнями, даже задумчиво пробормотал что-то под нос, как человек, когда обдумывает что-то серьезное. Наконец глаза Пайки открылись, и он взглянул на Кокинью со странным весельем в глазах, которого, однако же, она не заметила, будучи молодой и неопытной.

– Хорошо загадано, – сказал Пайки. – Ибо я знаю, что ответить, но не имею права говорить об этом. Так что ответить я не могу. – На последнем слове огромные клешни закрылись с таким громким скрежетом, что Кокинья сразу подумала, каким грозным врагом Пайки может быть.

– Значит, ты сдержишь свое слово? – жадно спросила Кокинья. – Ты возьмешь меня к отцу?

– Я всегда держу свое слово, – ответил Пайки и исчез в море.

Больше Кокинья его не видела.

Но в тот вечер, когда красное солнце опустилось за зеленый горизонт, а ночные птицы и рыбы вышли на охоту, из воды появился молодой человек и направился к Кокинье. Она сразу узнала его – сначала ее так и потянуло его обнять. Но сердце яростно забилось в груди, и она вскочила на ноги, гневно сдвинув брови:

– Вот как! Наконец ты набрался храбрости взглянуть в глаза родной дочери. Да, смотри, повелитель морей, ибо нет у меня перед тобой ни страха, ни почтения… – «Ни любви» хотела добавить она, но эти слова застряли у нее в горле, как у ее матери Мирали, когда она хотела побранить певца за то, что тот вторгся в ее сны.

Акулий бог проговорил вместо нее:

– У тебя нет никаких причин любить меня. – Голос у него был низкий и спокойный и отдавался в ее памяти странным эхом голоса, услышанного при свечах, в теплом уюте между сном и явью. – Разве что моя любовь с первого взгляда к твоей матери. Только это может быть моей защитой и оправданием. Других у меня нет.

– И жалкая же эта защита, – презрительно рассмеялась Кокинья. – Я спросила у Пайки, зачем богу заводить ребенка со смертной, и он не захотел мне ответить. Ответишь ли ты? – Акулий бог молчал, и Кокинья продолжала свою гневную речь: – Моя мать ни разу не пожаловалась на то, что ты ею пренебрег, но я – не она. Я благодарна за мое наследство только потому, что оно позволило мне отыскать тебя, как бы ты ни прятался. Что же до прочего, я плюю на своих предков, свои права по рождению и на все, что связывает меня с тобой. Я затем сюда и приплыла, чтобы сказать тебе это.

И, сказав это, она заплакала, но это рассердило ее еще сильнее, и тогда она сжала кулаки и осыпала ударами плечи Акульего бога, но он не пошевелился и ничего не сказал. Пристыженная, она унялась и вытерла слезы, молча стоя перед отцом с высоко поднятой головой и вызовом в покрасневших глазах. Акулий же бог смотрел на нее своими непроницаемыми черными глазами, не пытаясь ни приласкать ее, ни наказать, а только, как показалось Кокинье, понять ее целиком, такой, какая она есть. И надо отдать ей справедливость, она ответила на его взгляд точно с таким же намерением.

Когда Акулий бог наконец заговорил, сама Мирали не узнала бы его голос, полный усталости и печали. Он сказал:

– Хочешь – верь, а хочешь – нет, но, пока твоя мать не вошла в мою жизнь, у меня не было ни малейшего желания заводить детей, ни с такими существами, как я, ни с любой смертной, как бы прекрасна она ни была. Мы – все мы, боги, – и впрямь считаем людей опасно привлекательными – возможно, как раз за их недолгий век и их бренность. И многие божества, не в силах противиться очарованию этой ранимости, рассеяли потомков-полубогов по всему миру. Но не я – я не мог представить себе ничего более презренного, чем намеренно создать такого ребенка, который не сможет полностью унаследовать ни человеческое, ни божественное и проклянет меня за это, как прокляла ты.

Кокинья покраснела и опустила глаза, но ни словом не проявила раскаяния.

Акулий бог мягко сказал:

– Хорошо, что ты не извиняешься. Твоя мать ни разу не солгала мне, не лги же и ты.

– Почему это я должна перед тобой извиняться? – снова вспыхнула Кокинья. – Если тебе не хотелось детей, что мы с братом тогда здесь делаем? – Слезы снова подступили к горлу, но она, нахмурившись, не дала им пролиться. – Ты ведь бог – ты всегда мог помешать нашему рождению! Почему мы родились на свет?

К ее ужасу, ноги у нее подкосились, и она упала на колени, все еще не плача, но позорно ослабев от ярости и смятения. Но когда она подняла голову, то увидела, что Акулий бог стоит на коленях рядом с ней, совсем как товарищ по играм, помогающий построить песчаный замок. Теперь настал ее черед устремить на него непроницаемый взгляд, в то время как он смотрел на нее с ужасающей нежностью, на которую способны только боги. Кокинья не могла выдержать этого его взгляда больше чем мгновение, но каждый раз, когда она отворачивалась, отец мягко поворачивал ее лицо к себе. Он сказал:

– Дочь моя, ты знаешь, сколько мне лет?

Кокинья молча покачала головой.

– Я не могу выразить мой возраст в годах, потому что, когда моя жизнь началась, их еще не придумали. В те далекие времена существа, которые уже были на свете, еще не решили… уместно ли его измерять, понимаешь, моя дорогая? – От последних двух слов, услышанных впервые в жизни, Кокинья задрожала, как маленький зверек под дождем. Отец ее словно не заметил этого. – У меня не было ни родителей, ни детства, такого, как у тебя с братом, – я просто был, и был всегда, так что никто не упомнит с каких пор, даже я сам, – а потом старое каноэ со спящей девушкой проплыло по моей бесконечной жизни, и я, вечный и неизменный бог… я изменился. Ты слышишь, что я тебе говорю, о дочь той девушки, дочь, которая так ненавидит меня? – Голос Акульего бога звучал мягко и неуверенно. – Я сказал твоей матери, что хорошо, что я вижу ее, тебя и Киауэ всего раз в год, ведь, если бы я позволил себе это чудо хоть на день чаще, я потерялся бы в вас и никогда больше не нашел себя самого, и даже не захотел бы найти. Трусость ли это, Кокинья? Возможно, да, непростительная трусость. – Поднявшись, он отвернулся, глядя на алое, темнеющее на закате море. Через некоторое время он сказал: – Но когда-нибудь – и тебе этого не миновать, – когда ты будешь любить так же неодолимо и так же неправедно, как я, любить против всего, что ты знаешь, против самого своего существа… вспомни меня тогда.

На это Кокинья не ответила, но через некоторое время поднялась и тихо встала рядом с отцом, глядя, как пробуждаются первые звезды, по одной на каждый удар ее сердца. Она сама не заметила, когда взяла его за руку.

– Я не могу оставаться здесь, – произнесла она. – До дома путь не близкий, и сейчас он мне кажется еще дальше.

Акулий бог легко дотронулся до ее волос:

– Ты вернешься домой быстрее, чем приплыла сюда, обещаю тебе. Но если бы ты могла остаться со мной ненадолго… – Он не договорил.

– Только ненадолго, – согласилась Кокинья. – Но взамен… – Она поколебалась, и отец не стал ее торопить, а просто подождал, когда она продолжит. Через некоторое время она сказала: – Я знаю, что мама никогда не просила тебя показаться ей в твоем подлинном обличье, и для себя, конечно, была в этом права. Но я… Я не мама. – Договорить ей не хватило смелости.

Акулий бог ответил не сразу, и, когда наконец заговорил, голос его звучал низко и мрачно.

– Даже если бы я позволил тебе это и если бы тебя это не устрашило, ты никогда не смогла бы увидеть меня всего целиком. Глаза человека не могут… – Он поискал нужное слово. – Они просто не могут это охватить. Я думаю, это на благо человеку, так же, как и человеческий дар забвения. Ты не представляешь, как боги завидуют этому дару.

– Ну и пусть, – настаивала Кокинья. – Я все равно не боюсь. Если ты даже этого до сих пор не понял…

– Хорошо, посмотрим, – ответил Акулий бог, точно так же, как человеческие родители иногда отвечают надоедливым детям. И даже Кокинье пришлось этим удовольствоваться.

Утром она нырнула в волны за завтраком, а отец рыбачил на другой стороне острова. Она так и не узнала, где он спал и спал ли вообще, но он вернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как она выходит из воды с одной рыбой в зубах и другой – в руке. Она разорвала зубами рыб на куски, как настоящая акула, и заметила отца, только закончив завтрак. Смутившись, она серьезно сказала:

– Когда я дома, я готовлю еду, мама меня научила, но в море…

– Твоя мать всегда готовит мне ужин, – тихо ответил Акулий бог. – Мы ждем, когда вы заснете, а потом она спускается к воде и зовет меня. Так повелось с самого начала.

– Значит, она видела тебя…

– Нет. Я забираю свою жертву потом, уже уйдя из вашего дома, и она никогда не следует за мной. – Акулий бог улыбнулся и вздохнул, глядя в озадаченное лицо дочери. – То, что есть между нами, трудно объяснить, даже тебе. Особенно тебе.

Акулий бог поднял голову, вдыхая утренний воздух, прохладный и прозрачный над волнами – такими спокойными, что Кокинья даже слышала дыхание дельфина, далекой точкой вынырнувшего из волны. Бог чуть нахмурился:

– Будет шторм. Не сегодня, а через три дня. Очень сильный.

Кокинья не выказала своей тревоги. Насупившись, она сказала:

– Я приплыла сюда через шторма, и ничего со мной не случилось.

– Дитя мое, – произнес ее отец, и назвал он ее так впервые, – ты будешь со мной.

Но в глазах его темнела тревога, а голос звучал озабоченно. До самого вечера, пока Кокинья бродила по острову, дремала на солнце и резвилась в волнах, он не вымолвил ни слова и только глядел на горизонт – долго после заката солнца, а потом и после заката луны. Когда она проснулась на следующее утро, он все еще расхаживал взад и вперед по берегу, хотя она не видела никаких перемен в небе – только в его лице. Время от времени он ударял кулаком по бедру и что-то шептал себе под нос побледневшими губами. Кокинья, шагая рядом с ним и разделяя его молчание, не могла не заметить, как в эти минуты он был похож на человека – он казался смертным и смертельно испуганным. Но о причине этого она догадалась, лишь когда проснулась на следующий день и почувствовала, что песок под ней холодный.

С того дня, как она приплыла на островок, погода была столь благоприятна, что песок, на котором она спала, оставался теплым всю ночь. Теперь холод разбудил ее задолго до зари, и даже в темноте она увидела на горизонте тучи и сверкающие в них молнии. Солнце, оранжевое, как осенняя луна, весь день только краешком выглядывало из-за громоздящихся на небе грозовых туч. Ветер дул с северо-востока, и был он ледяной.

Кокинья стояла на берегу одна, глядя, как первые струи дождя приближаются к ней по волнам. Она больше не боялась шторма и хотела переждать бурю в воде, вместо того чтобы прятаться под деревьями. Но Акулий бог подошел к ней и отвел ее в небольшую пещеру, и они сидели там вместе, прислушиваясь к поднимающемуся ветру. Когда она проголодалась, он поймал для нее рыбу, объяснив: «Они тоже ищут укрытия, как все живое перед бурей, но ради меня выплыли из глубины». А когда она пала духом, он стал напевать ей детские песни, которые, как он помнил, Мирали пела ей и Киауэ очень давно в их доме, далеко от всех штормов. Он спел даже самую старую и самую любимую ее песню:

Дождь из тучки вышел

погулять по крышам.

До свиданья, облака,

я еще вернусь – пока!

– Киауэ эта песенка не нравилась, – тихо припомнила девушка. – Ему от нее становилось грустно. Откуда ты знаешь все наши песни?

– Я слушал, – только и ответил Акулий бог.

– Я жалею, что тогда… – Голос Кокиньи почти затерялся в шуме дождя.

Ей показалось, что отец ответил: «Я тоже». Но в следующую секунду он вскочил на ноги и выбежал из пещеры в шторм, не обращая на него никакого внимания, – словно не дождь, а лепестки цветов сыпались на него с неба, и не ураган хлестал и ревел, а летний бриз касался его лица. Кокинья пустилась вслед за ним бегом, стараясь не отстать от него. Ветер перехватывал дыхание и не раз сшибал ее с ног, но все равно она бежала и бежала вперед. От шторма спокойный островок словно ожил и обрел новый, зловредный характер – лианы, которых она вчера не замечала, хлестали ее по плечам и хватали за щиколотки, колючие ветки путались в волосах. Но, когда бог остановился у берега, она была рядом с ним.

– Мирали! – воскликнул он и простер руки к обломкам судна, летящим прямо на них на гребне серой ревущей волны.

Кокинья, прищурившись, различила крохотную точку – доску, рядом с которой что-то беспомощно мелькало, то высовываясь из воды, то скрываясь под волнами. Щурясь на безжалостном дожде, дрожа от холода и страха, девушка не сразу поняла, что отца уже нет рядом. К обломкам корабля, на которых она не могла различить ни одной живой души, скользили – выше волн, выше мачт – синий спинной плавник и хвост. А потом она нырнула в море – пугающе теплое по сравнению с воздухом – и поплыла вслед за Акульим богом.

В первый и единственный раз увидела она тогда, что такое ее отец. Как он ее и предупреждал, увидеть его целиком она не смогла – и ее поле зрения, и само море казались для него слишком малы. Ее разум отметил великолепную и ужасную рыбу; душа ее знала, что это была меньшая часть из того, что предстало пред ней; ее тело ощущало, как огромно даже это неполное видение. Проплывая, он оставил на беснующихся волнах серебряный след, и хотя слева и справа от нее кипел и ревел шторм, она следовала за ним так легко, словно он проложил для нее дорогу. Произнес он это слово или нет, снова и снова в памяти ее раздавалось: «Мирали! Мирали!»

Мачта сломалась надвое, парус превратился в желтую тряпку, корма треснула, а нос лодки отломался. Акулий бог вернул себе человеческий облик так быстро, что Кокинья так и не поверила до конца, что действительно увидела то, что предстало ее взору, и они взошли на каноэ вместе. На дне его лежал Киауэ, почти без сознания. Он не мог говорить, только показал на море за бортом. Мирали нигде не было видно.

– Оставайся с ним, – приказал отец Кокинье – таким голосом говорила бы акула, если бы обрела дар речи, – и исчез во тьме под искалеченным килем.

Кокинья склонилась над Киауэ, положила его голову к себе на колени и увидела глубокие раны у него на лбу и скуле.

– Это нос… – прошептал он. – Сломался… и отлетел на меня…

В правой руке он сжимал что-то маленькое – когда Кокинья осторожно разжала его стиснутые пальцы, то узнала любимое ожерелье матери. Киауэ заплакал:

– Я не смог ее удержать… не смог… – Слова его заглушил ветер, но в глазах брата она прочла все и прижала его к груди, укачивая и едва замечая, что плачет сама.

Акулий бог долго искал свою жену и наконец принес ее на руках. Глаза у нее были закрыты, а лицо так же спокойно, как и всегда. Он осторожно положил ее в каноэ рядом с детьми, направил лодку к берегу и перенес тело Мирали в пещеру, где они с Кокиньей укрывались от непогоды. Пока шторм сотрясал остров, а сын и дочь пели погребальные песни, он вырыл могилу и похоронил ее там, без могильного камня и прочих примет.

– Я буду знать, – сказал он, – и вы будете знать. И будет знать Пайки, который знает все.

И он сел у могилы в глубоком горе.

Кокинья позаботилась о брате, как могла, и они крепко уснули. А когда проснулись, шторм закончился, небо и море были свежими, как в первое утро сотворения мира. Они вышли на берег, чтобы посмотреть, что сделалось с каноэ, которое было гордостью Киауэ. Оглядев его со всех сторон, он наконец произнес:

– Я могу наладить его и снова сделать пригодным для плавания – во всяком случае, для того, чтобы добраться на нем домой.

– Отец нам поможет, – сказала Кокинья и поняла, что она никогда до сих пор не произносила это слово.

Киауэ отвернулся и покачал головой.

– Я сам, – отрезал он. – Это ведь я его построил.

Они не видели Акульего бога три дня. Когда он наконец вышел из пещеры Мирали – так дети стали ее называть, – он подозвал их к себе:

– Я провожу вас домой, как только захотите отплыть. Но больше я на ваш остров не явлюсь.

Киауэ, уже занявшийся лодкой, вскинул голову, но ничего не сказал. Кокинья спросила:

– Почему? Ведь тебе там всегда преданно поклонялись… и на острове всю жизнь жила наша мать.

Акулий бог ответил не сразу:

– От гавани до ее дома, от рынка до берега, где чинят сети, и дальше, до моего собственного храма, нет ни уголка, который бы не напоминал мне о Мирали. Простите, у меня нет сил справиться с этими воспоминаниями, и никогда не будет.

Кокинья не ответила; но Киауэ взглянул на своего отца прямо и открыто, впервые после своего спасения в шторм. Он сказал твердым, уверенным голосом:

– Значит, ты снова выставишь нашу мать лгуньей. Я знал, что так и будет.

Кокинья ахнула, а Акулий бог молча сделал шаг к сыну. Киауэ продолжил:

– Она защищала тебя так непримиримо, с такой убежденностью, когда я сказал ей, что ты всегда был трусом, бог ты или нет. Ты бросил женщину, которая любила тебя, ты бросил свою семью – а теперь ты бросишь остров, который полагается на твои благосклонность и защиту, который ни разу тебя не подвел, не сделал тебе ничего дурного, лишь оказался настолько глуп, чтобы выполнять условия старого договора и ожидать от тебя того же. И все это во имя нашей матери, потому что тебе не хватает смелости всколыхнуть крохотную горстку ваших общих воспоминаний. Ты позоришь ее память!

Киауэ не двинулся, когда отец наступил на него, и выстоял, даже когда Акулий бог навис над ним, как шторм, в человеческом обличье, и во взгляде его, вместо обычного спокойствия, горел гнев. На секунду Кокинья увидела человека и акулу, слитых воедино, – они смешивались, сливались вместе и снова расходились в непрестанном движении, – ей, ошеломленной, пришлось закрыть глаза. Она открыла их, лишь когда услышала тихий, ровный голос Акульего бога:

– У нас с моей Мирали прекрасные дети. Моя беда, что я не познакомился с ними раньше. Только моя беда.

И, не сказав больше ни слова, он пошел к берегу, выглядя таким же молодым, каким он был в тот день, когда Мирали подошла к нему на рынке, но двигаясь медленно, как древний старик. Он сделал несколько шагов, когда Киауэ произнес ему вслед:

– Не только твоя.

Акулий бог оглянулся и долго смотрел на своих детей. Киауэ не двинулся с места, но Кокинья протянула к нему руки и прошептала:

– Возвращайся.

Акулий бог кивнул и продолжил свой путь к морю.

Питер С. Бигл родился в Манхэттене в 1939 году, в ту самую ночь, когда Билли Холидей всего в нескольких кварталах от его дома записала песни «Странный плод» и «Тонко и мягко». Питер вырос в Бронксе и уже в десять лет заявил, что собирается стать писателем. Сейчас он по праву считается иконой американского фэнтези и, к восторгу миллионов поклонников по всему миру, издается чаще, чем когда-либо.

Питер не только известный романист и автор рассказов и очерков – его перу принадлежит множество пьес и сценариев. Он талантливый поэт, либреттист, певец и автор песен. Чтобы узнать больше о таких его произведениях, как «Последний единорог», «Уединенный живописный уголок», «Два сердца» и других, посетите его сайт www.peterbeagle.com.

Примечание автора

Меня всегда очаровывали сказки и легенды Южных морей – так же, как и моего друга, певца и автора песен Марти Аткинсона, который тоже не бывал в этих далеких краях. Возможно, все дело в том, что в своем детстве в Бронксе я любил читать истории Роберта Льюиса Стивенсона о Самоа, «Черт в бутылке» и «Берег Фалеза», а также Джека Лондона и любимого писателя моего отца, Джозефа Конрада. Я снова и снова вспоминал сцены из классического произведения Мелвилла «Тайпи», иногда я мечтал сбежать на Таити, как Гоген. Однажды я добрался до Фиджи, но провел там всего неделю отпуска на острове-отеле, а это не то, что приплыть на китобойном судне и сойти на берег навсегда. Совсем не то.

«Дети Акульего бога» и по сюжету, и по стилю – моя попытка рассказать сказку в манере Стивенсона. Хотя прошло много лет и много миль отделяет меня от Бронкса, он остается для меня литературным образцом – по многим причинам.

Нэн Фрай

Розина

1

Все началось с репы. Отправившись за репой на ужин, она вытащила одну репку, а под ботвой притаились три зеленые жабы, яркие, как изумруды.

Залюбовавшись,

она взяла их в руки, но одна

упала наземь. Дева на свободу

других пустила, молвив: «Извините».

Тут опустилось солнце за пригорок,

и жабы в тени мигом превратились —

большие, черные. Девица заморгала,

глаза открыв, увидела троих

в плащах коричневых и лиственных камзолах

престранных человечков. На спине

у каждого мешок, струящий

зеленый свет.

Один из невеличек поклонился:

«Спасибо, что пустила нас на волю».

«Спасибо что учтиво извинилась, —

сказал другой с широкою улыбкой. —

Ты добротой сияешь ярче солнца».

«Ква-ква, – проквакал третий, глядя грозно. —

Ты ногу повредила мне, растяпа,

и с первыми лучами солнца станешь

змеей за это!»

«Что вы, не сердитесь! —

воскликнула девица. – Не хотела

я сделать тебе больно. А помочь

нельзя ли? Дай мне посмотреть».

Но человечек, ей не отвечая,

уковылял сердито восвояси.

Другие помахали на прощанье:

«Не выходи на солнце, и будет

все в порядке». – И исчезли.

Вернувшись

к себе домой, девица в темноте

жила, сама светя своим румянцем.

Розиной называла мать ее,

а Лидия, сестра, звала лентяйкой.

«Меня в поля вы шлете на работу,

а почему сидит она под крышей?

Все это сказки – жабы, человечки,

лишь только б от работы увильнуть».

«Но посмотри, лицо ее сияет

и в темноте, – ей отвечала мать. —

Недаром это».

«Ну конечно! Ха!

Свою любимицу ты выгородить рада!» —

кричала Лидия. И чтобы их не ссорить,

Розина в ночь полола и сажала

в полях, при свете звезд и при луне.

Однажды утром до рассвета принц,

поехав на охоту, увидал

ее на поле и, заметив свет

ее лица, рассеивавший тьму,

скорее к ней подъехать поспешил.

И, стоило беседу им начать,

от света сердце у него зажглось

и предложил он стать своей женой

Розине.

Захотела та подождать, его узнать получше,

но Лидия смеялась: «Он же принц —

что ж, будет ждать, пока ты не решишься?»

А мать сказала: «Трудно нам живется,

с тех пор как умер твой отец, но, впрочем,

ты поступай так, как считаешь нужным».

Розина согласилась, объяснив,

что может жить она лишь в темноте.

В день свадьбы под вуалью

ее приводят в царскую карету —

все окна плотной тканью

задернуты.

Мать и сестра садятся к ней, вперед

карета мчится. «Как здесь душно, мама», —

сказала Лидия и приоткрыла

окно, впустив луч света роковой.

Как только на Розину он упал,

она покрылась чешуей, усохла

и выползла змеею из окна.

Сначала тосковала по утратам

она, ползая по милым ей полям,

ждала, мечтая мать, сестру увидеть.

Но Лидия, ее заметив, камнем

швырнула, закричавши: «Ай, гадюка!»

Розина

укрылась в чаще, научилась ползать

проворно, по-змеиному, и нюхать

змеиным чутким жалом воздух леса.

Пожив в лесу, змея решила к принцу

отправиться – взобравшись по стене

дворца, она заглядывала в окна,

покуда не нашла его покои,

где тосковал он горько по невесте.

Лишь выползла она на подоконник,

вскочил он и окно в сердцах захлопнул.

Розина полетела вниз, расшиблась,

и раны уползла свои лечить

в глубокий погреб.

Чтобы ее найти,

принц снарядил сто рыцарей в отряд,

и сто охотников, и сто собак

ее искали. По лесам неслись

и ржанье конское, и неумолчный лай.

Розина, слыша все, таилась в подземелье,

подальше от копыт, дубин, зубов.

Со временем ей полюбились травы,

земля, и лес, и даже тело

чешуйчатое, сильное, змеи.

Особенно ей было мило солнце,

свернувшись на камнях, подолгу грелась,

свиваясь в кольца гибкие, Розина.

2

Ни гончие, ни рыцари – никто

не смог найти Розину.

Принц в тоске закрылся в замке. Но король

и королева стали гневно

его бранить: «Она была всего-то лишь

крестьянкой!» – и строго приказали

взять в жены иностранную принцессу.

Принцесса не хотела покидать

свой край родной, где по лесам любимым

и по полям она бродила всласть.

Бывало, ускользнет она из замка

и на высокую сосну залезет

у края просеки. Измазавшись смолой,

с вершины смотрит, как летает ястреб,

как нападает сверху на добычу

и как несет в гнездо ее, птенцам.

О, как она завидовала крыльям

его, когда внезапно ей сказали,

что замуж на чужбину отдают.

Она бежала было в лес густой, но стража,

ее схвативши, привела назад.

Принцессу посадили на корабль,

и плакала на палубе она,

следя, как исчезает вдалеке

родимый край.

3

Пока дворец готовился к женитьбе,

Розина, обернув собою ветку,

следила, как богатое убранство

и яства к пиру в замок все везут.

Из кучи хвороста она смотрела

на хлопоты предпраздничные в замке.

И там она заснула, а проснулась,

когда ее с дровами вместе в печь

швырнули – будто окунули в солнце.

Вокруг нее поленья затрещали,

и, словно переплавившись, она

вновь обрела тотчас обличье девы и —

прыг из печки! Мигом прибежал

тут принц, услышав визг кухарки.

«Розина!» – он воскликнул, обнимая,

но дева отшатнулась в изумленье:

«Вы кто?»

Он ей тотчас же рассказал,

как без следа она исчезла перед свадьбой,

как войско сбилось с ног, ее ища,

и как родители постылую невесту

ему навязывали, как он уступил,

как свадьба уж готовилась в тот день

и как из печи с пиршеством она,

румяная и милая, вдруг вышла.

Отменит свадьбу он теперь, чтобы в жены

взять Розину.

«Нет, погоди, – Розина говорит. —

Ты разве не хотел бы знать,

где я была?» – «И где же ты была?»

«Я ползала по скалам, я скрывалась

в пещерах, грелась в солнечных лучах.

Не знаю, как…» И в тот момент принцесса,

которая, затянута в парчу,

ждала печально свадьбы с незнакомцем,

вошла на кухню. Увидав, что принц

с сияющей, как солнце, говорит

прекрасной девой, ахнув, прошептала

принцесса: «Кто ты? Ангел?»

*

«Нет, —

в ответ Розина говорит. – Была

змеею я, но женщина теперь».

«Змеей? – принцесса спрашивает. – Как же

жить в змеиной шкуре?»

«Ночами мне

в ней было холодно, и темнота в пещере.

Но утром солнце освещало скалы

и согревало ласково меня,

и я ползла проворно, как волна,

куда хочу».

Две женщины ушли,

увлечены беседою, а принц

им вслед смотрел.

И не было в тот день

богатой свадьбы. Из дворца принцесса

ушла с Розиной, и никто не знал,

куда девались обе. Ходят слухи,

что до сих пор живут в лесу дремучем

две девы и как жар во тьме горят.

Нэн Фрай – автор двух сборников стихов «Научиться темноте» и «Скажите, как меня зовут», а также сборника загадок, которые она перевела с англосаксонского. Ее стихотворения опубликованы во многих журналах, в том числе в журнале «Розовый букет леди Черчилль», а также в антологиях «Лучшие произведения фэнтези и ужасов года» и «Хоровод фей» под редакцией Эллен Датлоу и Терри Виндлинг, а также в сборнике «Лучшее из „Розового букета леди Черчилль“» под редакцией Келли Линг и Гэвина Дж. Гранта. Некоторые другие ее стихи можно найти в поэтических архивах «Журнала мистических искусств» (www.endicott-studio.com) и «Поэтического журнала Иннисфри» (www.innisfreepoetry.org). Ее первый рассказ вышел в «Танцорах гравитации» под редакцией Ричарда Пибоди.

Она преподает в Писательском центре города Бетесда, Мэриленд.

Примечание автора

Так как мои любимые звери – собаки и их дикие родственники, лисы, койоты и волки, я сама удивилась, когда начала писать о женщине-змее. Это стихотворение – переработка «Розины в печи» из «Итальянских народных сказок» Итало Кальвино. В то время, когда я обнаружила этот рассказ, я читала много сказок и узнала, что на некоторые из них, такие как «Принц-лягушка», часто ссылались, чтобы успокоить девушек, которых выдавали замуж за мужчин старше них, не по их воле. Это вдохновило меня написать оригинальную сказку, которая не заканчивалась бы свадьбой. Как видите, это мне одновременно и удалось, и не удалось.

Пока я писала, я с удовольствием представляла себе, каково это – быть змеей, и к концу поэмы поняла, что, пережив превращение, Розина изменится и станет сильнее, когда вернется в свое человеческое обличье. Как сказал мой друг и коллега-писатель Роберт Хайет: «Твердая чешуя останется и под нежной кожей».

О редакторе

Эллен Датлоу почти шесть лет проработала редактором SCI FICTION, завоевавшего много наград литературного раздела SCIFI.COM. Она семнадцать лет была литературным редактором OMNI и работала с целым рядом писателей в жанрах научной фантастики, фэнтези и ужасов. Среди ее антологий «Инферно», «Книга фантастики и фэнтези Дель Рей», «По: 19 новых рассказов, вдохновленных Эдгаром Алленом По», «Лавкрафт без переплета» (M Press), «Зеленый человек», «Хоровод фей», «Дорога Койота» и «Глазами тролля» (над последними четырьмя она работала совместно с Терри Виндлинг). В 2010 г. вышли «Голый город: новые городские рассказы фэнтези» (St. Martin’s), «Темнота: двадцать лет современного рассказа ужасов» (Tachyon Press), «Цифровое царство» (Prime) и «Легенды о призраках» (совместно с Ником Маматасом; Tor). Она была в течение двадцати одного года одним из редакторов сборника «Лучшие рассказы фэнтези и ужасов года», а теперь редактирует «Лучшие рассказы ужасов года» (Night Shade Books). За свою редакторскую работу Датлоу завоевала девять Мировых премий фэнтези, пять премий «Локус», две премии Международной гильдии ужасов и премию Шерли Джексон. Она была третьим лауреатом премии Карла Эдварда Вагнера 2007 г., присуждаемой Британским обществом фэнтези за «выдающийся вклад в развитие жанра». Она живет в Нью-Йорке с двумя своенравными кошками.

Ее Интернет-сайт www.datlow.com, а блог: ellen-datlow.livejournal.com.

О редакторе

Терри Виндлинг – редактор, художник, эссеист и автор книг для детей и взрослых. Она завоевала девять Мировых премий фэнтези, Мифопоэтическую премию и премию Брэма Стокера, а также вошла в шорт-лист премии Типтри. Она составила более тридцати антологий магической фэнтези, в основном в сотрудничестве с Эллен Датлоу. Терри шестнадцать лет работала редактором фэнтези для сборников «Фэнтези и ужасы: лучшие произведения года», четырнадцать лет редактировала (и часто писала) регулярную колонку о мифах в журнале «Царство фэнтези» и была одним из редакторов онлайн-издания «Журнал мифических искусств» в течение одиннадцати лет. В качестве писателя Виндлинг выпустила мистические романы для взрослых и подростков, книги с картинками для детей, стихи и многочисленные эссе на темы от истории волшебных сказок до биографий Дж. М. Барри и Уильяма Морриса. Ее художественная карьера увенчалась выставками картин в музеях и галереях США и Европы. Она также основательница и один из директоров студии Эндикотт, европейско-американской организации, посвященной мистическому искусству. Терри живет с мужем в небольшом поселке художников на окраине Дартмура в графстве Девон, Англия.

Посетите ее Интернет-сайт www.terriwindling.com, ее блог windling.typepad.com/blog и сайт студии Эндикотт www.endicottsutdio.com.

Об иллюстраторе

Работы Чарльза Весса удостоены разнообразных премий, они украсили страницы многочисленных книг и были представлены на нескольких выставках в галереях и музеях США, в том числе на первой крупной выставке искусства, посвященного научной фантастике и фэнтези (Музей американского искусства Новой Британии, 1980 г.). В 1991 г. Чарльз стал одним из лауреатов престижной Мировой премии фэнтези за лучший рассказ, разделив ее с Нилом Гейманом, за их сотрудничество над «Песочным человеком» № 19 (DC Comics) – это был первый раз, когда комикс удостоился такой чести. Недавно они совместно создали книгу «Черничная девушка».

Летом 1997 г. Весс завоевал Премию индустрии комиксов Уила Айснера за лучшую работу рисовальщика – «Книга баллад и саг» (теперь вышедшая в твердом переплете), а также за «Песочного человека» № 75. В 1999 г. он получил Мировую премию лучшего художника фэнтези за свои иллюстрации к книге Нила Геймана «Звездная пыль».

Вместе с Джеффом Смитом он работал над «Розой», приквелом к книге Смита «Кость». Среди совместных проектов с его другом Чарльзом де Линтом – иллюстрированная книга «Кружок кошек» и иллюстрированные романы «Семь диких сестер» и «Дорога лекарств». Среди других его работ – иллюстрации к переложению Эммы Булл народной английской баллады «Черная лисица» в антологии «Жар-птицы», а также обложки и оформление сборников Эллен Датлоу и Терри Виндлинг «Зеленый человек: сказки таинственного леса», «Хоровод фей: сказки царства сумерек» и «Дорога койота: сказки о трикстерах».

Его сайт: www.greenmanpress.com.

Примечания

1

Хикикомори (дословно «отрываться, отходить, устраняться», «быть заточенным, заключенным») – японский термин, используемый для обозначения особого расстройства социальной адаптации у подростков и молодых людей, заключающегося в полном избегании любых контактов с социумом. – Примеч. переводчика.

2

Лакшми Ганапати является одной из тридцати двух форм индуистского бога Ганеши. Эта форма Ганеши почитается как для достижения богатств, так и для процветания. – Примеч. переводчика.

3

Цитата из стихотворения Э. А. По приведена в переводе К. Бальмонта. – Примеч. переводчика.

Content

Эллен Датлоу
Невеста зверя
Сказки про оборотней

Введение

Предисловие Оборотни, вервольфы и влюбленные звери

Э. Кэтрин Тоблер Остров на озере

Танит Ли Дочь пумы

1. Невеста

2. Свадьба

3. Жена

4. Зверь

Кристофер Барзак Карта семнадцати лет

Делия Шерман Говорит селки

Йоханна Синисало Невеста медведя

Кэрол Эмшуиллер Сказка об ужасном ребенке

Хироми Гото Хикикомори

Грегори Фрост Заслуженное наказание Кригуса Максина

Джеффри Форд Ганеша

Джейн Йолен Жена слона

Эллен Кушнер Дети Кадма

Жаннин Холл Гейли Белая косуля: три стихотворения

Белая косуля оплакивает свое детство

Любовная песнь белой косули

Косуля приняла решение

Терра Л. Герхарт-Серна Койот и Валороза

Стюарт Мур Медный грош

Мидори Снайдер Обезьяна-невеста

Швета Нараян Пишах

Марли Юманс Огонь саламандры

Ричард Боус Дети марги

Часть 1

Часть 2

Часть 3

Постскриптум

Стив Берман Наперсточник и пернатые

Колдун

Черный лебедь

Гербовый орел

Детство лебедушки

Послание

Принц

Птенец

Карета

Бал

Голубки

Утрата

Филин

Черный лебедь

Люциус Шепард Стая

Питер С. Бигл Дети Акульего бога

Нэн Фрай Розина

1

2

3

О редакторе

О редакторе

Об иллюстраторе

Примечания