Татьяна Вяземская

Зовите меня Роксолана. Пленница Великолепного века

Авторское предисловие

Роксолана – фигура явно неоднозначная. Любой, кто поищет информацию в Интернете (и откроет больше трех ссылок), наткнется на прямо противоположные мнения. От «кровавой султанши», убившей детей от соперниц чуть ли не собственными руками, до «ласковой и веселой любимицы всего гарема» (ну как же, ведь имя Хюррем означает не только «смеющаяся», но и «приносящая радость»). Ее показывают истеричкой (и, уж простите за нелитературное выражение, «хабалкой» – именно такое ощущение у меня осталось после просмотра первой серии сериала «Великолепный век») и, наоборот, тихой расчетливой сволочью, которая, в отличие от Махидевран, не устроила ни одного скандала, благодаря чему и смогла добиться такого положения.

Русские и украинцы не могут простить ей того, что: не повлияла на политику Сулеймана и не предотвратила войн против Венгрии и Молдавского княжества, что не прекратила набегов крымских татар на славянские села – русские, украинские, польские, – а ведь Крымское ханство было официально союзником, а неофициально – и вассалом Османской империи.

Турки – за то, что неверная, рабыня, проданная за деньги, смогла стать официальной женой, а спустя какое-то время – и единственной женщиной для султана (кстати, и это тоже ставят под сомнение, заявляя, что последняя дочь Сулеймана и Михримах Разие-султан родилась почти одновременно с третьим сыном Роксоланы; впрочем, другие источники утверждают – что почти одновременно с первым, а третьи – что все-таки раньше на несколько месяцев, чем первый сын Хюррем). Известно также, что после официальной женитьбы на Роксолане султан сделал и вовсе неслыханную вещь – распустил гарем.

Утверждают, что именно она является автором идеи отрезать евнухам «все полностью». Хотя, во-первых, такое практиковалось еще в Древней Греции, да и при дворце османских султанов уже существовало (по крайней мере, при Мехмеде II, Мехмеде Завоевателе, который приходился султану Сулейману прадедом, в гареме охрана женщин уже была поручена черным евнухам, а известно, что сделано это было как раз потому, что черные мальчики легче переносили полную кастрацию, чем белые); во-вторых – взрослые евнухи такую операцию просто не перенесли бы (такую кастрацию могут выдержать только мальчики, у которых еще не началось половое созревание, да и то смертность очень высока, поэтому евнухи стоили дороже наложниц); ну и наконец – ей-то, женщине, какое было до этого дело? Да и как-то не вяжется с навязываемым образом «кровавой стервы»: по идее, как раз должна была молчать на эту тему и радоваться, когда кого-то из наложниц «застукивали» с евнухом (евнухи, у которых не был удален пенис, вполне себе могли заниматься сексом), ведь это такой классный способ избавляться от соперниц!

Утверждают, что валиде умерла от яда – через короткий промежуток после того, как выступила против Роксоланы. Правда, почему-то этот источник именует валиде «Хамсе», в то время как на самом деле ее звали Айше Хафса. Угу, только валиде умерла в возрасте почти пятидесяти пяти лет, сама Роксолана скончалась в возрасте примерно пятидесяти двух – ну, продолжительность жизни тогда была совсем не такой, как сейчас. Или, может, она заодно и себя отравила? Кстати, одни и те же источники говорят о том, что Хюррем смогла добиться официального замужества только после смерти валиде, при этом также упоминают, что свадьба Сулеймана и Хюррем, согласно записям иностранных посланников, состоялась в 1530 году, а валиде умерла в 1534-м.

И одиннадцатилетнюю дочь она выдала замуж за пятидесятилетнего старца… На самом деле Михримах было 17, Рустему-паше, ее мужу, – 39, и был он весьма представительным мужчиной (согласитесь, и сейчас такие браки случаются, и вовсе не обязательно при этом девушка выходит замуж из-за денег или чтобы сделать карьеру: ну, влюбляются молоденькие девчонки в солидных импозантных мужчин, так было и так будет всегда).

И зятя использовала, чтобы убрать ненавидимого ею старшего сына Сулеймана от Махидевран – шехзаде Мустафу, поскольку хотела видеть на престоле собственного сына. Тут настораживает одна вещь: а кто ей мешал «убрать» неугодного наследника престола, пока он был маленьким (детская смертность в те годы была понятием практически привычным)? Почему ждала, пока ему исполнится тридцать восемь? Чтобы он успел обзавестись наследниками и чтобы поубивать побольше народа, что ли? И не логичнее ли предположить, что Мустафа и в самом деле был замешан в заговоре против своего отца, поскольку тот неоднократно – еще при живом старшем сыне! – упоминал, что хочет видеть правителем своего сына от Роксоланы Мехмеда, а после его скоропостижной смерти (спрашивается, почему в этой смерти не усмотрели руку другого заинтересованного лица – Махидевран?) – другого сына, Баязида.

А даже если и виновна в смерти Мустафы – предлагаю женщинам поставить себя на место Роксоланы: в стране существует «милый» обычай – каждый султан, вступая на престол, убивает всех возможных конкурентов, то есть братьев, их сыновей и так далее. Если бы на престол сел один из ее сыновей, существовал шанс, что остальные останутся живы (кстати, в результате Баязид был удушен по приказу отца; стало быть, смерть Мустафы, инспирированная отцом, на руку Роксолане, а смерть Баязида – кому на руку она?). А если бы на престол сел «чужой» сын, она бы запросто осталась без сыновей. Какая бы мать не кинулась спасать – любыми доступными ей средствами?

Одного, пожалуй, никто не оспаривает: она и в самом деле была очень умна. Это ей также вменяют в вину: дескать, при таком-то уме можно было… Послов принимала, даже уговорила мужа, чтобы с нее портрет написали (она, пожалуй, единственная из «султанш», чье изображение дошло до нас; ее портрет писал даже Тициан), а повлиять на политику не могла? Благотворительностью, говорите, занималась? Так это она грехи замаливала!

Почему-то во многих источниках рядом с именем Махидевран стоит титул «хасеки», хотя известно (не со стопроцентной вероятностью, но близко к тому), что титул «хасеки» Сулейман придумал именно для Хюррем?

Я не хочу сказать, что Роксолана была «белая и пушистая», я хочу сказать только о двух вещах: во-первых, неизвестно, что происходило на самом деле, а что было приписано досужими сплетниками. Ни сама Хюррем, ни ее муж султан воспоминаний не оставили – не принято было тогда вести дневники или писать мемуары, а все остальные могли черпать информацию из источников, не очень-то заслуживающих доверия.

А во-вторых – неизвестно, как бы повели себя вполне современные, «демократически настроенные», осуждающие «кровавую султаншу» девушки и женщины, попади они в такие условия.

Глава 1

– Пока, Рыжая!

– Пока!

Стаська помахала приятелям рукой и побежала к дому.

Бегом взлетела на третий этаж – она все делала вот так, бегом, вприпрыжку. За что ее неоднократно ругали подруги: и сверхсерьезная Лена Уткина, и кокетливая Шурочка Украинцева – каждая из них считала, что Стаська ведет себя «не по возрасту».

То и дело она слышала: «Стася! В нашем возрасте уже…» В нашем – это в восемнадцать! Подруги считали, что в этом возрасте уже неприлично лазить через забор с компанией однокурсников, постоянно ходить на занятия в джинсах и кроссовках и ходить на тренировки по пейнтболу.

«В нашем возрасте» полагалось делать прическу, а не стягивать волосы в хвост, носить короткие юбки и обувь на каблуках и заниматься не пейнтболом и тяганием гантелей, а степ-аэробикой или большим теннисом, не хлопать при встрече парней по плечу, а мило подставлять щечку и смеяться несмешным шуткам, вместо того чтобы, наморщив нос, сообщать, что этому анекдоту уже тысяча лет.

Периодически Стаську воспитывали и мамины подруги; впрочем, тут уж заступалась мама – чтобы потом повторить все то же самое, что два часа назад произносили тетя Инна и тетя Альбина.

Сегодня, похоже, тоже предполагался воспитательный процесс: открыв двери своим ключом, Стаська услышала в гостиной голоса маминых подруг. Впрочем, включенным был и телевизор, так что оставалась еще надежда, что на Стаську «мадамам» не хватит времени.

– Стась! Это ты? – прокричала мама.

Нет, это султан турецкий! Кто же еще может дверь своим ключом открыть, если Стаська с мамой вдвоем живут!

– Здрасьте, теть Альбина!

Тети Инны не имелось – мать с Альбиной заседали вдвоем. Если честно, Стаська бы предпочла приход тети Инны: та, как преподаватель математики, по крайней мере, не заводила бесконечную песню на тему: «Зачем ты, девочка, в Политех пошла, это же совсем не женский институт!»

По настоянию тети Али она в свое время изучала древнегреческий, потом – итальянский. С одной стороны: ее слегка напрягало, что ее заставляют заниматься тем, чем не хочется. С другой – она достаточно быстро втягивалась и начинала получать от занятий удовольствие: все преподаватели отмечали, что способности к языкам у нее просто поразительные.

Правда, когда пришла поступать в вуз, Стаська все-таки настояла на своем и выбрала политех, что тетю Альбину очень сильно обидело. К счастью, долго обижаться она просто не умела.

– Мой руки и иди кушать! – велела мама. Угу, а то она в восемнадцать не соображает, что сперва руки надо вымыть. Ну да у мамы бывают такие «приступы материнской заботы», во время которых она, кажется, забывает, сколько лет ее дочери.

– Ну ты смотри, какая красавица выросла! – Тетя Альбина встала, «клюнула» Стаську в щеку и тут же без всякого перехода продолжила: – На кого ты, мать моя, похожа!

– На папу, – попробовала отшутиться Стаська.

Тетя Альбина нахмурилась и покачала головой:

– Не ври! Твой отец всегда за собой следил! Такой был импозантный мужчина! – Она закатила глаза, а Стаська покосилась на маму. Сама она отца не помнила – он умер, когда ей было шесть, но для мамы эта тема до сих пор больная, и не очень-то тактично со стороны тети Альбины… Впрочем, она сама начала.

– А ты?! Что это за прическа? А? Тебе что – десять лет? Что это за «хвостик»?!

– В десять я носила косичку, – снова попробовала перевести разговор в шутку Стаська.

Но тетя Альбина была настроена решительно:

– Уж лучше бы ты и сейчас косичку носила! Так хотя бы на девушку была похожа! На «синий чулок», правда, но все равно – на девушку! А так что?! Тебя со спины вообще за парня можно принять! Хвостик, джинсики, кроссовочки… Марина, это ты виновата! – Теперь «указующий перст» маячил перед носом Стаськиной мамы. – Ну что это за имя такое – Стаська?! Ей что, три года, что ли? И ведь у нее такое красивое имя: Анастасия! Миллион вариантов, миллион! Настя, Настенька, Настена, Настуся… Так нет – какое-то дурацкое Стася! Где вы его откопали-то вообще?!

Именем Стаська была обязана отцу: он был в восторге от актрисы, сыгравшей Анастасию Ягужинскую в фильме о гардемаринах, вот дочь и получила «редкое и прекрасное имя».

Правда, папа почему-то не подумал о том, что от фильма в восторге не он один и что только в их дворе уже обитают восемь Насть разных возрастов. Видимо, только девятой и не хватало для полного подтверждения редкости имени.

Когда Настя пошла в садик и выяснилось, что в группе Насть четверо, она затребовала у мамы, чтобы та придумала ей новое имя. Мама и придумала. Папа возражал, но не слишком. Так и называли: мама – Стасей, Стаськой, а папа – Анастасией, а еще – звездой.

Саму Стаську такая интерпретация ее имени устраивала более чем, да и друзей ее – тоже. А вот тетя Альбина считала, что восемнадцатилетнюю девушку звать каким-то «пацанячьим» именем просто неприлично.

Она распространялась на эту тему еще минут пятнадцать – Стаська за это время успела почти наесться; это, кстати, стало новой «воспитательной темой» для тети Альбины:

– Почему ты так быстро ешь, Настя? Это некрасиво!

– Тетя Аля, у меня просто нет времени, простите, но мне сейчас срочно надо… курсовик писать. – Про курсовик сочинилось на ходу, но сидеть тут и выслушивать нравоучения не хотелось.

– Точно? – Тетя Альбина прищурилась. Она вообще считала себя очень проницательной особой и весьма этим гордилась. – А вот я в твоем возрасте сама курсовиков не писала! За меня их делали мальчики! И это при том, что на нашем потоке мальчиков было всего трое, а девчонок – сорок с лишним! А ты, радость моя, похоже, совсем мужчинами манипулировать не умеешь!

Спорить было глупо, но сдерживать свой язык Стаська не умела никогда.

– А по-моему манипулировать кем-то – вообще непорядочно.

Тетя Альбина высоко подняла подщипанные брови:

– Да? И ты никогда-никогда этого не делала?

Стаська уже совсем было открыла рот, чтобы ответить отрицательно, да точно так же и закрыла. Разве не она вчера строила глазки Димке Мельникову, чтобы он уступил ей свою очередь пострелять? И разве это не манипулирование?

– Это надо уметь! – Тетя Аля назидательно подняла указательный палец с длинным ногтем ядовито-розового цвета. – Причем так, чтобы тебя не заподозрили в манипулировании! А ты – пацанка, да и только. Марина, – она снова повернулась к маме, – ты должна что-то делать! А то мы ее никогда замуж не выдадим!

Мама подмигнула Стаське, и та ретировалась из комнаты. Предстояло просидеть в четырех стенах часа четыре – меньше тетя Алевтина никогда не гостила.

Но – не в этот раз. Минут через сорок мать позвала Анастасию попрощаться с гостьей.

– Девочка моя! – Мамина подруга несколько раз поцеловала ее в щеки. – Ты ведь такая красавица! И совершенно не умеешь своей красотой пользоваться! Если подчеркнуть то, что надо, и скрыть то, что не надо, ты вообще сто очков форы дашь любой голливудской красотке!

Стаська разубеждать тетю Алю не стала: сто очков – так сто. Правда, после того как за гостьей закрылась дверь, она принялась разглядывать себя в зеркало. Лицо как лицо: нос, два глаза и рот. Лоб высокий – «мужской», как сказала тетя Алевтина, рекомендуя сменить прическу и прикрыть лоб челкой. Нос – острый. Рот? Ну да, рот – ничего, только все девчонки, которые помадой пользуются, рисуют себе губы не хуже. Волосы – да, волосы просто роскошные. Подруги говорят – «золотые». На самом деле рыжие, конечно. Она в детстве сильно переживала, что одна рыжая в группе садика, но мама сказала: своей непохожестью гордиться надо, а не переживать. Вот она и гордилась. И даже когда в первом классе две девочки попытались поддразнить, сообщив, что она «рыжая-бестыжая», она гордо ответила, что волосы у нее – червонного золота (правда, потом пришлось у мамы узнавать, что же именно означает это выражение), а дальтоников ей просто жаль. Девочки, видимо, слова «дальтоник» не знали, потому притихли, и больше Стаську никто и никогда из-за цвета волос не дразнил.

– Что, любуешься? – поехидничала мама.

Стаська смолчала.

– Я пойду сериал смотреть.

– Опять «Великолепный век»?

Сериал этот Стаське не нравился, хотя целиком она ни одной серии так и не видела. Героиня не нравилась. «Наша соотечественница, наша соотечественница…» – ну, чем тут, спрашивается, гордиться? Тем, что, попав в звериное логово, сама таким же зверем стала? Что по ее приказу убили ни в чем не повинного мальчика, сына ее соперницы? Вот интересно: Бориса Годунова, который то ли отдавал приказ прирезать царевича Дмитрия, то ли нет, считают детоубийцей. Он, стало быть, сволочь, за власть ухватился, а законного наследника ради этого прирезал. А Роксолана? Убила чужого ребенка – ладно, может, детей своих спасала, а то благодаря османской традиции он, когда стал бы султаном, всех единокровных братьев-конкурентов велел бы придушить, заодно и вместе с их потомками, дабы других законных претендентов на престол просто не было. Ну, да, женщина-тигрица любой ценой спасает свое потомство… А как она со своими собственными сыновьями поступила? А с мужем? И почему-то она при этом является национальной гордостью. Нелепость!

Впрочем, Стаськина мама так не считала.

– Ты судишь по книге, – всегда говорила она. – А в книге, во-первых, авторский вымысел присутствует. А во-вторых – ты же не знаешь всех ее обстоятельств!

– Какие могут быть обстоятельства, чтобы натравливать сыновей друг на друга? – всегда отвечала Стаська.

И на этом их спор обыкновенно заходил в тупик, потому что переубедить друг друга спокойно не удавалось ни одной, ни другой обе срывались на крик, потом ссорились и до утра друг с другом не разговаривали.

Кстати, книгу Стасе именно мама и дала прочесть. Хотела приобщить, так сказать. Сама она, учительница истории, изо всех сил старалась приобщить дочь к любимому предмету. Так что пока сверстницы читали сперва о приключениях, а потом – о любви, Стаська осилила кучу книг об известных исторических персонах. И художественных, и документальных. Нельзя сказать, что это принесло ей хорошее знание истории. Скорее, наоборот: девочка увлеклась вдруг математикой и физикой и однозначно решила, что будет получать техническую специальность. Правда, по истории Стаська всегда имела твердую пятерку, но знания получались какими-то разрозненными. То есть, к примеру, она хорошо знала историю Генриха IV, а Генриха III – уже намного хуже, к тому же для нее стало настоящим откровением, что, оказывается, английская королева Елизавета I правила примерно в то же самое время, ведь к ней сватался герцог Анжуйский, да и сама она рассматривала вариант выхода замуж за принца Бурбона, будущего Генриха IV. А что самое интересное – на ней собирался жениться и Иван Грозный! Что вообще как-то в голове не укладывалось: во Франции уже Генрих III, а у нас – еще Иван Грозный! И это при том, что даты основных исторических событий она знала – мама выучить заставила. Просто пазл никак не хотел складываться в общую картинку. То ли она была не приспособлена к занятиям историей, то ли – мама переборщила с «прививанием любви» к предмету, который обожала сама.

Именно этот аргумент сейчас мать и выдвинула:

– Ты же не умеешь строить причинно-следственные связи! Какое ты имеешь право осуждать ее, не зная точно, что именно было, а что просто дописали любители посплетничать?

– А какое право есть у тебя хвалить ее, если у тебя тоже нет доказательств, что она «бела, аки агница»? – В этот раз дочь сорвалась на крик первой.

– Почему агница? – У матери в этот раз, видимо, не было сил кричать. – Нет. Она, конечно, совершала… то, чем, наверное, гордиться не приходится. Но, во-первых, ты не знаешь, что ее подтолкнуло к таким поступкам и был ли у нее выбор – поступить так или иначе. Во-вторых – мы не можем знать, сожалела она потом о своих поступках или нет.

– То есть ты думаешь, что можно сделать любую гадость, а потом просто посожалеть?!

– Я думаю, что не знаю сама, как бы вела себя на ее месте, – тихо ответила мама. – И ты не знаешь.

– Знаю! – Стаська уже завелась, и ее было не остановить. – Я бы уж если обзавелась таким влиянием, то, по крайней мере, постаралась бы его употребить на пользу своей Родине.

– Да? – Мама вздернула брови, точь-в-точь как тетя Алевтина, и это еще сильнее вывело Стаську из себя. – И какой именно Родиной?

Вопрос застал девушку врасплох. И в самом деле – какой? История утверждает, что будущая Роксолана родилась в Рогатине. В те времена эти земли находились «под рукой» польского короля. До того – относились к вотчине Галицких князей. После польского владычества наступило время владычества австро-венгерского. Кому именно помогать? Полякам? Русским? Христианам против мусульман?

– И как? Как именно помогала бы?

Ну, на этот вопрос Стаська могла ответить хоть как-то.

– Ну, я бы постаралась, чтобы османы не воевали со славянскими племенами.

– Ага, то есть венгры, которых турки уничтожали нещадно, на твой взгляд, хуже, верно?

– Ну… Нет, не хуже, конечно. Но, может быть, османы вообще прекратили бы воевать…

Мама рассердилась.

– Настасья, ты, вроде, уже взрослая девочка, а такой вздор городишь! Во-первых, не они бы нападали – так на них. Век такой был, все всё время воевали. Во-вторых – ты уж больно преувеличиваешь «роль личности в истории». Прям вот так пришла новая Роксолана, повлияла на мужа, и тут – бац! – и все войны в регионе прекратились? Честное слово, смешно просто… Кстати, знаешь, мои студенты программку одну написали, которая вроде бы моделирует, как развивались бы события, исключи из них вот эту самую «личность». Наполеона исключили, так война все равно случилась, правда, Австрия на Францию первой напала.

– А может, твои студенты лажу сделали, – огрызнулась дочь. – Откуда ты знаешь, по каким принципам их моделирование проводилось?

– Может, и лажу, – неожиданно согласилась мать. – Все равно прикольно. Я им зачет поставила. За оригинальность мышления. А тебе бы не поставила. Нету в тебе оригинальности, дорогая моя. Ты вот говоришь, что постаралась бы на ход событий повлиять. А как? Ты что, достаточно хорошо историю знаешь, чтобы просчитать, во что в результате какой-нибудь твой поступок выльется? Я – и то бы не рискнула стараться повлиять на что-то в длительной перспективе, хотя, в отличие от тебя, могу сказать, какие исторические события привели к каким последствиям.

– Ты просто побоялась бы рискнуть. – На самом деле дочь понимала, что мама права, но умение вовремя прекратить спорить никогда не было ее сильной стороной. – А я вот не побоялась бы.

– Ага, – мама кивнула. – «Делай что должен, и будь что будет». Только вот расхлебывать за такими «деятелями» обычно приходится детям и внукам. Правда, тебя бы уже тогда не было в живых. Кстати, чем ты – с такими-то мыслями – лучше Роксоланы?

– Тем, что я бы не для себя старалась, – огрызнулась девушка. – Я бы, если бы заставляла что-то султана делать – так не для своей же корысти!

– А как это вообще согласуется с твоей теорией о том, что манипулировать людьми бесчестно?

Ответить на это было нечего. Но Стаська решила не сдаваться.

– Да, может, ты и права. Может, я и не стала бы манипулировать. Просто постаралась бы султану на глаза не попасться, вот и все.

– Ну и прожила бы жизнь обычной рабыней. Сперва объедалась бы в гареме, а может, прислуживала более удачливой конкурентке. А потом…

– А мне все равно, что потом, – перебила Стаська. – Я думаю, лучше уж прожить жизнь рабыни, чем убийцы.

Мама горько хмыкнула.

– Ты – и жизнь рабыни? Что-то я раньше в тебе такого смирения не замечала.

– Ну и что, – поджала губы девушка. – Ну и не смирилась бы. Может, сбежать бы попыталась…

Мать покачала головой:

– Стась, не заставляй меня думать, что твоя оценка по истории в аттестате получена тобой незаслуженно. Сбежать? Из Сада Наслаждений?

– Все равно! Ну, не сбежала бы. Все равно так лучше, чем идти к своей цели по трупам.

– Ты только что говорила, что ради благой цели могла бы.

– Я такого не говорила! И вообще – не старайся меня запутать!

– А я и не стараюсь, – устало вздохнула мать. – Ты сама себя запутала. Да, кстати, не обольщайся: на месте Роксоланы ты бы ничего сделать и не могла.

– Чего это? – сразу насторожилась Стаська. Скажи ей подобное любой другой человек – она бы посчитала, что ее хотят унизить. Но мама никогда не обижала ее специально. Ну, разве что само собой получалось, когда она просто говорила то, что думает о своей дочери.

– Потому что Роксолана была на самом деле незаурядной личностью, – мать махнула рукой. – Мастером манипуляций, если хочешь. По-другому она бы не стала тем, кем стала. Понимаешь? Рабыня – женой султана. Не наложницей, а именно женой! Практически единственной женщиной в его жизни – он…

– Мама, твоими стараниями ее… биографию я знаю достаточно неплохо.

– Прости. Просто, ты же знаешь, это одна из моих любимых тем. Но она в самом деле – женщина, заслуживающая уважения. Женщина, которая сама себя сделала.

Стаське вдруг стало скучно.

– Мам, я не хочу с тобой спорить. Все равно ни к какому общему знаменателю мы не придем.

На экране поводила роскошными плечами хасеки Хюррем, одетая в невообразимо роскошное платье. Мама почему-то смотрела в стенку.

– Ма, ты чего?

Та пожала плечами:

– Почему-то на секунду подумалось…

– Что?

– Да так, глупости. Спокойной ночи, Стаська.

– Нет, ма, скажи!

– Подумалось, что не хотела бы я для тебя такой судьбы. Султанша, великая женщина, практически – соправительница… А все равно не хотела бы, нет.

Стаська засмеялась и чмокнула ее в нос.

– Ма, да мне это и не грозит! Сейчас уже никто никого ни в какие гаремы не продает. Кстати, ты как думаешь, как ее на самом-то деле звали? Анастасия или Александра?

Мама усмехнулась:

– Не знаю. Я настолько привыкла, что она Анастасия, что когда узнала, что у нее могло быть и другое имя, попросту не восприняла его. Да какая разница? Большую часть жизни ее звали Хюррем, так что именно это имя и есть настоящее. А почему ты спросила?

Дочь пожала плечами:

– Не знаю. Просто так. Ну, спокойной ночи! Не сердись, хорошо?

Мама кивнула:

– Не сержусь.

В своей комнате она засела за Интернет. Хюррем хасеки Султан, ее грозная свекровь Хафса Айше, у которой на самом деле было четверо сыновей, а никак не один; лукавый Ибрагим – то ли грек, то ли итальянец, который способствовал заключению союза между турками и французами. Вот и союзник был бы для Роксоланы, реши она уничтожить Англию – ведь как французы к англичанам всегда относились, известно даже тем, кто с историей почти не знаком.

Сын соперницы Махидевран, который был казнен, когда ему было аж тридцать восемь – с чего Стаська, спрашивается, взяла, что Роксолана настроила своего мужа против чуть ли не подростка? Ей почему-то казалось, что Мустафе было лет шестнадцать-семнадцать…

Конечно, тридцать восемь – тоже не возраст для того, чтобы умирать. Но в тридцать восемь он и в самом деле мог что-то замышлять против своего отца. С другой стороны – замышлял ли? Или все-таки алчная женщина решила любой ценой посадить на престол именно своего сына?

Информации было много, и она была противоречивой. Ну и ладно. В конце концов, ей-то это зачем? Ну поинтересовалась, и ладно. Все равно никогда не пригодится. Разве что перед подружками «блеснуть», когда те снова сериал начнут обсуждать.

Под конец девушка запустила фильм. Она посмотрит одну серию; только одну – и будет спать. Но, конечно, выполнить данное самой себе обещание не удалось: какое там – одну серию! Вслед за первой было решено посмотреть «только половинку второй», потом – пока не наступит развязка очередной интриги…

Заснула Стаська уже под утро; правда, вставать надо было рано, но и два часа поспать – тоже неплохо, тем более что следующий день обещал быть не слишком-то сложным.

Утром по будильнику девушка не встала. Когда обеспокоенная мама решила заглянуть в комнату дочери, добудиться Стаську она не смогла. У дочери были теплые руки и ноги, но пульс едва прощупывался.

Приехавшая через несколько минут «Скорая» привести девушку в сознание не смогла, и Анастасию Самойлову, восемнадцатилетнюю студентку политеха, увезли в больницу.

Глава 2

Запах. Она пришла в себя из-за запаха. Пахло морем, солью и потом. Немытыми мужскими и женскими телами. Табаком. Какими-то специями. Прогретым солнцем деревом. Целый букет – и, что самое странное, ни на что не похожий.

Легкий ветерок погладил ее по щеке, словно мама рукой провела. Подхватил прядь волос, пощекотал по носу и…

Стаська открыла глаза. Стенка. Деревянная. А если повернуть голову… Батюшки! Море! Почему?!

– Она очнулась.

Чья-то шершавая ладонь коснулась ее щеки. Стаська дернулась и попыталась сесть. Получилось. Господи, где она и что вообще происходит?!

Она лежала, а вернее, уже сидела на сбитой из досок широкой скамье, под полотняным навесом, на палубе галеры. Впрочем, может, и не галеры, черт его знает, как назывались у турок гребные суда! Десятка два голых по пояс мужчин под звук барабана, задающего темп, то наклонялись вперед, то отклонялись назад, тягая громадные весла.

Кино. Конечно, это снимают фильм, а она играет… главную героиню?

Ага, конечно! Такие фантазии хороши в двенадцать лет, ну, в пятнадцать, а в восемнадцать девица вполне заурядной внешности, да еще и студентка не какого-нибудь там театрального института, а вполне приземленного политехнического никак не может рассчитывать на главную роль в «костюмном» фильме.

Впрочем, предположение, что она на самом деле плывет на галере, потому что ее… ну, скажем, похитили и везут продавать, было еще более невероятным.

– Где я?

Стоящий рядом толстый дядька в красных шароварах и жутко грязной рубахе, распахнутой до самого пупа – один-в-один пират из какого-нибудь фильма о Синдбаде-мореходе, – быстро залопотал на непонятном языке.

– Он говорит, ты наконец-то пришла в себя! Он говорит, ты очень сильно ударилась.

Девушка сидела прямо на палубе, поэтому Стаська ее сразу и не заметила. По-русски она говорила с акцентом, но понятно.

Пузатый что-то еще сказал и отошел.

– Что он говорит? Где мы? И что вообще происходит?

– Ты ничего не помнишь? Бедненькая! – Девушка ласково погладила ее по голове.

Со слов Малиши – так звали новую знакомую, – их везли в Стамбул. Продавать. Они были товаром. Рабынями. И ей это не снилось. Или снилось?..

Стаська быстро ущипнула себя за ногу – сильно, с вывертом. От боли даже слезы на глаза навернулись, но ничего не исчезло: все так же бил барабан, отсчитывая ритм, все так же натужно скрипели весла, все так же глядела печальными глазами Малиша. Все было реальностью.

– А почему я ничего не помню?

– Ты пыталась выпрыгнуть за борт. Господин Альтюг, – короткий кивок в сторону, куда отошел пузатый, – пытался удержать тебя. Ты вывернулась, поскользнулась и ударилась головой о край скамьи.

– А может, это меня господин… – Как же его зовут? Что-то похожее на «утюг». – Господин Альтюг приложил?

– Что ты! – испугалась Малиша. – Господин Альтюг не посмел бы!

– Че-е-го?! Не посмел бы?!

– Мы – особо ценный груз. Нас портить нельзя. Ты же знаешь, в отличие от других невольниц на нас даже ошейников не надевали.

– Почему? – тупо поинтересовалась Стаська.

– Потому что «презренное железо» не может касаться шеи товара, предназначенного для благородных господ.

Ах, да, что-то такое она помнила…

– А почему я пыталась покончить с собой?

Малиша приблизила свои губы к ее уху.

– Ты потребовала, чтобы остальным пленницам дали теплую одежду.

– И что? Дали?

– Ты такая странная! – Черные глаза уставились на нее с непонятным выражением. – Ты требуешь, когда не каждая осмелится попросить… Ты ничего не боишься?

Эх, знать бы, чего бояться, так и боялась бы. Что это – сон? Бред? Переселение душ? Что?

И как попасть домой, в себя, в Анастасию Самойлову, студентку-первокурсницу? Конечно, для них, совсем молодых девчонок, вырванных из привычной среды обитания и проданных в рабство, жизнь изменилась очень круто. Но в целом-то – ну, жили свободными, но полунищими, станут рабынями… А вот для нее, человека двадцать первого века, попасть в…

– Слушай, а какой год-то сейчас?

Малиша отшатнулась. Некоторое время молчала: то ли убежать хотела – подальше от явно сумасшедшей подруги, то ли пожалеть.

– Он ведь тебя вроде и не сильно ударил, – произнесла неуверенно.

Стаська пожала плечами:

– Не знаю. Я-то не помню…

Малиша вздохнула.

– От Рождества Христова – тысяча пятьсот двадцатый. От сотворения мира…

– Достаточно от Рождества.

Тысяча пятьсот двадцатый, стало быть… Примерно тогда молоденькую Роксолану – Настю, а может, и Сашеньку Лисовскую привезли в Высокую Порту.

А может, Роксолана – это она и есть? В смысле – Стаська Самойлова?

Да нет, Господи, бред-то какой! Что за ерунда порой приходит в голову. И все же… Что с ней происходит на самом деле?

Когда-то давно Стаська урывками смотрела фильм. В нем главный герой вроде бы попадает на тридцать или даже больше лет назад. Приспосабливается к жизни и даже влюбляется в девушку. И, понятно, назад в свое время потом уже возвращаться не хочет. Правда, в результате оказывается, что «приключение» ему устроил друг, чтобы вернуть пресытившемуся всем молодому человеку вкус к жизни. Так что там все закончилось хеппи-эндом: он нашел девушку, которая оказалась его современницей, и жили они потом долго и счастливо.

Можно было бы, конечно, предположить, что ее тоже кто-нибудь разыграл. Только вот кто? Мама? Ей и в голову не придет, а потом – и денег у нас таких нет! Кто-то из подруг? К сожалению, алмазными шахтами никто из них не владеет. Да и потом, если бы она, Стаська, бредила этим временем, к примеру, – хотя бы от сериала «балдела». Так ведь нет же! А может, это постарался кто-то из поклонников сериала?

Вернее, поклонниц – вряд ли его кто-то из мужиков смотрит.

Да, она не может придумать, кому из ее знакомых могла бы прийти в голову такая идея, но ведь это еще ничего не значит! Сообразить бы, у кого «бабла» хватило бы – ведь и галера эта (а почему, кстати, галера – не дешевле было бы фелюгу придумать?), и полуголые гребцы, и турок этот колоритный – все это наверняка недешевое развлечение. С другой стороны – почему за все это обязательно должен был платить кто-то один? Может, ее приятели скинулись… С другой стороны, с чего бы им скидываться на подарок, до дня рождения еще два месяца? С третьей – ох как мама всегда сердится, когда Стаська употребляет вот это самое «с третьей стороны»! – такой «подарочек» на день рождения был бы слишком жестокой шуткой.

Ну, ладно, пока будем отталкиваться от того, что все это – розыгрыш. Иначе придется думать, что она спятила. Чего там от нее ожидают? Ну, судя по всему – что она бросится на капитана, завладеет ножом (вон какой у него за поясом!) и, угрожая, потребует развернуть судно и плыть назад в… Словом, назад. Ну а если от нее ждут именно этого, стало быть, нужно поступить наоборот. Вы хотели розыгрыша? Хотели посмеяться? Еще посмотрим, кто посмеется! Она, Стаська, будет держаться до последнего. Пощады она не запросит! Пускай тратятся. А она посмотрит, что у них получится. И станет подсчитывать «огрехи». А потом скажет: а знаете ли вы, ребята, что ваши «сценаристы» ошиблись? И в такой сцене, и вот в этакой. Потому что в Порте в начале шестнадцатого века все было не так!

– Эй! – Малиша подергала ее за рукав. – Ты совсем не слышишь, что я тебе говорю! Идем вниз, сейчас нас купать будут.

– Покупать?

– Да не покупать, а купать! – Малиша усмехнулась. – Ты и в самом деле все позабыла!

В каюте – крохотной клетушке – было довольно жарко. Топят тут, что ли? А, ну да, жаровни!

Две девушки в металлических ошейниках, сопровождаемые рослым турком с хлыстом в руках, внесли огромную бадью с водой, следом другие две девицы втащили еще одну. Турок оглядел их насмешливым взглядом и вышел. В двери повернулся ключ.

– Давай мыться, что ли!

Малиша без стеснения быстро разделась и влезла в лохань, покряхтывая от удовольствия.

Стаська поглядела на дверь:

– А этот, с хлыстом… Он не вломится сюда?

Малиша покачала головой:

– Да нет, что ты. Он даже подглядывать побоится. Потому что ему за это голову могут срубить. Я же говорю: мы – товар исключительный. Потому за нами и уход полагается исключительный.

Стаська быстро разделась и влезла в воду. Хорошо! И температура как раз такая, как надо. А Малиша эта, между прочим, серьезный «прокол» сценаристов. Откуда она, спрашивается, все знает, а? Кстати, а почему бы и не спросить?

– Малиша, а откуда ты все знаешь? Как будто тебя уже не в первый раз продают.

Малиша усмехнулась невесело:

– Меня не продают. Меня подарили. Уже второй раз. То есть сперва, естественно, купили: один венецианский купец купил меня специально в подарок для одного очень знатного татарина, но, пока меня везли, мой господин скончался. Я его даже и не увидела. Его сын хотел сперва оставить меня для себя, а потом решил сделать подарок своему другу в Стамбуле. Теперь меня везут туда. А ты? Ты уже знаешь, кому предназначена?

Звучит правдоподобно. Ну, стало быть, сценарий розыгрыша продуман лучше, чем она думала.

– Нет, я не знаю. Может, и знала, но ничего не помню: видать, головой сильно ударилась.

Малиша легко выбралась из своей лохани и подошла к Стаське.

– А шишки-то и не видно! Какие у тебя волосы красивые! Прямо как золото!

В дверь постучали:

– Надо вытираться и выходить.

Вылезать из воды не хотелось, но одеваться под жадным взглядом бородатого с хлыстом хотелось еще меньше. Изнасиловать-то он их точно не изнасилует, а вот хлыстом огреть может – он ведь «в образе»!

Мимоходом Стаська бросила взгляд в большое зеркало, висящее на стене. И остолбенела. Фигура была не ее. Тоньше, как-то хрупче, что ли. Тем более странно смотрелась на этой фигурке-стебельке зрелая грудь. Размер третий как минимум. Сама Стаська все время мечтала о том, чтобы ее грудь стала хоть чуточку больше, все-таки большинство девчонок из первого размера выросли еще лет в шестнадцать, а она – застряла. Правда, мама всегда говорила, что у Стаськи фигура соразмерная и что было бы странно при таком объеме всего остального иметь большую грудь. Но та девушка, которая сейчас вместо Стаськи отражалась в зеркале, имела и плечи намного уже, и талию тоньше, а вот грудь…

Стоп! Вот дура! Зациклилась на сиськах, а главное-то до нее и не дошло! Если фигура в зеркале отражается не ее, стало быть… Стало быть, никакой это не розыгрыш. Значит, ее сознание и в самом деле переселилось в другое тело?! В тело девицы, которую везут в Стамбул на продажу…

Этого не могло быть. И вместе с тем это было. Потому что лицо отражающейся в зеркале девушки тоже было совсем не таким, какое Стаська привыкла видеть по утрам. Похожее – но все же другое. Чуть изящнее нос. Чуть тоньше брови, и рисунок их другой.

– Что ты там любуешься? Ну красавица, но, может, хватит уже? – пошутила Малиша.

Стаська кивнула и стала быстро натягивать одежду.

Отражавшаяся в зеркале девушка красавицей не была, однако лицо у нее было… интересное. Свое. Не из тех, что бросаются в глаза своей «неземной красотой», но и не из тех, которые, увидев, можно легко забыть. Но это утешало Стаську недолго. С таким лицом «в тени», в обычных рабынях, долго не пробудешь. Даже если «не высовываться» – если не мужчины заметят, так женщины. А от них пощады – по крайней мере, судя по литературе, которую она читала, – ждать не приходится.

Как же это могло произойти?! Почему она попала в чужое тело, в чужое время?! И главное – как вернуться?

Ни на первый, ни, тем более, на второй вопрос ответа у нее не было.

Глава 3

Остался позади Босфор, разговорчивая Малиша, с помощью которой Стаська выучила несколько десятков сербских и немного поменьше – турецких слов.

Теперь ее «хозяином» являлся продавец «живого товара» со смешным именем Докужтуг – она уже знала, что переводится это как «девять лошадиных хвостов», и всякий раз не могла удержаться от смеха при виде старика.

Она жила вместе с еще четырьмя девушками в крохотной каморке. Дни тянулись как рахат-лукум. «Дело было вечером, делать было нечего» – может, от этого бесконечного безделья и казалось ей, что снаружи сплошной, нескончаемый вечер? Они только ели и спали, и снова ели, ели, что-то сладкое, потом – что-то еще более сладкое, а потом – что-то совсем сладкое. Стаська сладкое вообще с детства недолюбливала, ей, чтобы не чувствовать себя голодной, обязательно нужно было слопать что-нибудь мясное, а тут от сладостей ее уже на второй день начало подташнивать. Она не ела, не могла просто, а хозяин появлялся, качал головой, цокал языком, после чего слуги приносили еще горы халвы, пахлавы и прочего, на что уже даже смотреть было невозможно.

Одна из девушек пояснила, что хозяин хочет, чтобы они набрали вес: красивая женщина – полная женщина, за красивую больше выторговать можно. Ну, в таком случае за нее он не получит вообще ничего – за две с лишним недели, проведенные здесь, Стаська прилично похудела. Ленку бы сюда, Уткину, вот человеку бы счастье привалило! Она-то, бедняга, не знает, на какие еще ухищрения пойти, чтобы парочку килограммов скинуть. Хотя – она-то сладкое обожает, не то что Анастасия.

Здесь она все чаще начинала ощущать себя Анастасией. Не привыкать, что ее так называют, а именно чувствовать себя. Стаська, молодая, безбашенная девчонка, любительница рок-музыки и пейнтбола, «свой парень», пацанка в драных джинсах, осталась где-то там, далеко или, вернее, давно.

Здесь же пришлось повзрослеть. Стаськи не стало, она превратилась в Анастасию, взрослую девушку, попавшую в трудную ситуацию и еще не придумавшую, как из нее выбраться. Кроме того, ей постоянно приходилось отвлекать девчонок. Смешно: когда они бесконечно сплетничали – это раздражало, а если вдруг одна начинала грустить или, не дай бог, плакать, тут же подключались и остальные – тогда Насте думалось: уж лучше бы сплетничали! И она сама подбрасывала девчонкам тему для разговора.

Все пленницы тут были славянки, и общаться с ними труда не составляло. «По-славянски» разговаривал с ними и Докужтуг-ага.

Дверь вдруг скрипнула, впустив толстого, грузного, гладко выбритого человека в пышных одеждах. Не турка – это было понятно сразу. Он вошел и, заложив большие пальцы за кушак, стал покачиваться с носка на пятку, разглядывая девушек выпученными жабьими глазами.

– Глядите, большой лягух пожаловал!

Такая «естественная реакция» у нее была всегда: когда она чувствовала себя неуверенно, смущалась – сразу же начинала шутить и «прикалываться». Вот и сейчас: этот лупоглазый пялился больше всего именно на нее, и она сразу же начала «дергаться». Потому и высказалась. Впрочем, девушки хихикать не рискнули, так что скалила зубы она в гордом одиночестве.

Сюда уже приводили покупателей. Они рассматривали девушек, некоторые даже заставляли раздеваться догола. Правда, Анастасии это не коснулось: видать, не приглянулась она никому. С другой стороны – даже и лучше, все-таки не пришлось пока пройти через такое унижение…

Правда, этот толстопузый сейчас глядел именно на нее, не сводил масленно блестящих глаз, и под этим взглядом Настя почувствовала себя голой. В ответ уставилась так же дерзко. Переглядеть могла кого угодно, еще в школе с девчонками на спор могла долго смотреть любому человеку в глаза.

Дверь скрипнула еще раз, впуская еще двоих: первым вошел молодой, рослый и стройный, вторым – беспрестанно кланяющийся Докужтуг-ага.

Торговец что-то сказал; что именно – она не поняла, по-турецки пока особо не понимала, но старческий палец, кривой, как высохшая ветка дерева, весьма однозначно указал в ее сторону. Значит, вот и ее время настало. Вот и ты, Стаська-Настаська, стала товаром. Куском мяса. Кому же из двоих предстояло стать ее хозяином?

Толстый и пучеглазый был противным, но при взгляде на молодого у нее по спине бежали мурашки. От страха ли? Или от каких-то невнятных предчувствий? Словом, чем к молодому – уж точно лучше утопиться.

– Сними покрывало, – велел Докужтуг-ага. Она молчала, сузив глаза. Он подошел, протянул руку и сам стащил с ее головы покрывало. Ну, конечно, товар ведь надо лицом показать! Товар… А что у нее есть, кроме волос?

– Похоже, Ибрагим, она не вполне нормальная, – повернувшись, сказал по-итальянски толстопузый молодому и захохотал – гулко, противно. – Чего она все время скалится?

– Потому что, глядя на твою рожу, не скалиться невозможно, – отрезала она, сощурив глаза. Может, жирный захочет ее ударить? Пусть только попробует!

Но жирный шутку оценил. Вернее, не саму шутку: там, признаться, и оценивать-то было нечего – оценил он то, что она еще способна шутить.

Захохотал снова, и смех его в этот раз показался Анастасии не таким уж и противным.

– Поздравляю с удачным приобретением, Ибрагим. Гляди, чтобы она тебя не покусала.

Молодой шагнул вперед.

Ибрагим. Ибрагим-паша. Ближайший друг султана. Неужели он?! Неужели… неужели ей действительно предстоит стать той самой Роксоланой?!

Да нет, просто совпадение! Мало ли в Турции Ибрагимов…

Ага, «мало ли в Бразилии Педро».

– Я ее, возможно, для подарка беру. Еще не решил, – пробормотал Ибрагим, не отрывая от нее взгляда.

Неужели и в самом деле – тот самый Ибрагим?! Сейчас Анастасия не помнила о том, что совсем недавно – или, наоборот, давно, в другой жизни, – сидя за экраном компа, думала о том, что, если бы Роксолана, та, настоящая Роксолана, сумела найти с Ибрагимом-пашой общий язык, вместе они и в самом деле могли бы перевернуть мир. Она смотрела на молодого и, в общем-то, привлекательного мужчину и с ужасом понимала, что не воспринимает его, что называется, органически. Если бы она была собакой – у нее сейчас бы вздыбилась шерсть по хребту.

Ляпнуть бы еще что-нибудь – обидное, злое, все равно что, – лишь бы не купил и не подарил потом султану, лишь бы не обрек на эту проклятую «роксоланью» жизнь! Но слова, как на зло, на ум не шли. Никакие.

– Кому в подарок? – заинтересовался пузатый.

Ибрагим молча пожал плечами.

– Он просто боится, что не справится со мной. Все ищут покорных рабынь. А непокорных – сбагривают кому-то другому.

О, а она и не знала, что помнит итальянский настолько хорошо, чтобы «родить» такую длинную фразу. Может, тетя Аля была права и ей и в самом деле не стоило забрасывать занятия языками? Впрочем, что уж теперь-то говорить.

Довольный ее ответом, толстопузый заржал, поглядывая на Ибрагима. Тот молчал, и выражение его лица не изменилось.

Потом, так же молча, он протянул Докужтуг-аге кошель. Тот жадно схватил – и растерялся. Пересчитать? Вроде бы неприлично. А не пересчитать – боязно. Все это настолько явственно читалось на его физиономии, что Анастасия не выдержала и снова рассмеялась.

– Хюррем, – вдруг сказал Ибрагим и, повернувшись к своему толстому спутнику, повторил: – Я буду звать тебя Хюррем.

– Господин назвал тебя Смеющейся, – укоризненно качая головой, поведал Докужтуг-ага. Сам он ее смеха явно не одобрял.

Что это – насмешка судьбы? Почему она попала в тело именно этой женщины?! Той, которую не понимала, которую осуждала, а может, и презирала слегка. Почему?!

Пожалуй, до того, как было сказано это слово, у нее оставалась какая-то надежда: пронесет. Быть ей обычной толстомясой рабыней, ходить в хамам и объедаться халвой, хурмой и еще какой-нибудь… хренотенью. Скука, лень – но хотя бы никакой подлости. Но вот слово было сказано, и слово это звучало «Хюррем». Безобидное на первый взгляд, оно несло в себе совсем не тот смысл, который вкладывал в него сейчас Ибрагим, который вкладывали в него все, говорящие по-турецки. На самом деле это слово переводилось для Анастасии совсем по-другому. «Или ты, или тебя!» – означало это самое «Хюррем», и так же не хотелось ей этого. Впрочем… Исправить нельзя только тогда, когда уже «все умерли». Настоящая Хюррем добивалась чего-то – и добилась. А она, Анастасия, вовсе не Лисовская. Она – Анастасия Самойлова. Совсем другой человек. И, стало быть, может ставить совсем другие цели и добиваться их. Так что – все в ее руках!

Глава 4

Уже почти месяц она жила в доме у Ибрагима. Одна в своих комнатах. Может, гарем у него и имелся – других девушек она тут не видела. По утрам приходила молчаливая служанка, приносила все для омовения. Потом другая приносила еду. То ли им было запрещено разговаривать с пленницей, то ли они вообще немые были.

Анастасия пыталась что-то спросить, но они двигались словно безмолвные тени и покидали ее покои. Дверь неизменно оставалась закрытой. Окна, забранные густой решеткой, и так были небольшого размера. Может, какой-нибудь форточник и пролез бы, но Стаська, даже со своей мальчишеской фигуркой, – нет.

Правда, решетки были красивые. В прежней жизни Стаську никогда не тянуло рисовать. Сейчас же – не Стаська, уже Анастасия – вдруг почувствовала тягу. Только вот удовлетворить ее, эту тягу, было нечем. Ни карандаша, ни бумаги. Можно, конечно, взять угольки из жаровни и намалевать что-нибудь прямо на стене. Ибрагим ей неприятен, но все-таки – не портить же из-за этого стены! В конце концов, она – адекватный человек, а не стерва какая-нибудь.

Она не просила, не говорила никому ничего, но на следующее утро, проснувшись, обнаружила на столике стопочку белых листов и тонкий карандашик в серебряной оправе. Ластика только не было, а с ее «умениями» изобразить что-нибудь, не применяя ластик, было попросту невозможно.

Она спросила у прислуживающей женщины, кто велел принести ей бумагу, та в ответ только развела руками. Собственно, ответ на этот вопрос мог быть только один: Ибрагим. Только вот – почему? Ведь она не просила, ничего никому не говорила, даже просто вслух не произносила…

Догадался? Но как?

Да нет, ни о чем он догадаться не мог. Понятно, что пленница, которая даже поговорить ни с кем не может, скучает. Понятно, что женщина только тем и может заниматься, что рукодельем. Ткацкий станок он ей, к счастью, обеспечить не может, а дать принадлежности для вышивания или вязания, видимо, боится: вдруг пленница с их помощью попытается покончить с собой? Вот поэтому здесь бумага и появилась. Бумага и карандаш – вещи совершенно безвредные.

Наверное, она должна была испытывать к Ибрагиму благодарность за хоть как-то скрашенный «досуг», но – не испытывала. Наоборот, ее охватывало глухое, непонятное раздражение при одном только воспоминании о «хозяине». Впрочем, он ведь говорил, что собирается ее кому-то подарить? Так пускай и дарит поскорее.

С ластиком Анастасия нашла выход из положения достаточно быстро: оставила после завтрака кусок пресной лепешки (тут, к счастью, ее кормили далеко не одними сладостями). Когда та подсохла, с ее помощью попробовала вытереть нанесенную карандашом линию. Кажется, о чем-то таком она читала у Цвейга. Или не у Цвейга? Раньше книги просто глотала, читая почти все подряд, потом хорошо помнила сюжет, но далеко не всегда – название, и уж тем более автора. Сейчас ей было обидно: читала много, а толку – никакого. Ни процитировать что-то к месту, ни просто вспомнить, чьему же перу принадлежит понравившаяся ей фраза. Эх, будь у нее сейчас возможность читать, читать хоть что-нибудь – не было бы такой бессистемности! Книг не хватало. Хоть бери и сама пиши…

Сначала это казалось смешным, и она прогоняла глупые мысли, усаживалась за столик и рисовала все, что придет в голову. Сперва – зайчиков, в которых узнать зайчиков можно было бы только в том случае, если бы рисунок был подписан. Потом – попыталась скопировать узор с решетки. Получилось. Следующий узор придумался сам, да и на бумагу словно сам лег. К концу третьего дня стопка закончилась, а на следующий день она обнаружила еще одну, в два раза толще. И снова вместо благодарности – рассердилась. Но рисовать продолжила. Неожиданно у нее стали получаться лица. Сперва – Малиша, потом – турок-капитан, старый работорговец со смешным именем, пучеглазый спутник Ибрагима, сам Ибрагим…

В один день вдруг вспомнилось приснившееся ей в последний ее день дома лицо: жесткое, с заметным носом, с вислыми усами. С этим портретом Анастасия провозилась целый день: все время что-то не получалось. Лицо «плыло», ускользало, словно протестовало против того, что его пытались изобразить. Может быть, потому, что этого человека она видела только во сне? Но наконец получился и этот рисунок. Хорошо получился, она чувствовала это. Похоже. Правда, похоже на кого именно – она не знала.

Наутро рисунок исчез. Единственный из всех. Остальные были на месте. Стало быть, в ее комнату кто-то заходил? Ну, заходил-то – понятно кто: хозяин дома. Либо служанка, но опять же по приказанию Ибрагима: без его ведома здесь чихнуть боятся.

Только вот почему он забрал именно этот рисунок? Почему – не свой собственный портрет?

Анастасия посмотрела на портрет Ибрагима. Похоже получилось, и ей даже удалось остаться объективной, не показать своего истинного отношения к «модели». Не понравился хозяину? Возможно. Вообще-то, по идее, рисунки полагалось уничтожить все – ислам все-таки запрещает изображать людей…

Неожиданно для самой себя после исчезновения рисунка Анастасия утратила интерес к рисованию. Вот просто как отрезало! Целый день она бродила по своим покоям туда-сюда, не зная, чем себя занять. Бумага… Карандаш… А рисовать так не хочется!

Больше всего она скучала по книгам. Вот бы прочесть хоть что-нибудь! Пускай уже читаное-перечитаное! Но даже если бы здесь и сейчас кто-то (об Ибрагиме думать упорно не хотелось) догадался о ее желании, как догадался о желании рисовать, и доставил ей книги, что бы она смогла прочесть? Не понимая ни слова по-турецки…

– Послушай, – обратилась Анастасия к прислужнице, когда та вновь принесла ей еду. – Скажи своему хозяину: пусть разрешит разговаривать со мной!

Прислужница ни единым движением не показала, что поняла или хотя бы услышала. Глухая, или по-русски не понимает, или боится настолько – значения не имело, Анастасия по-прежнему оставалась без собеседников: служанка так же молча вышла. Так же, как обычно, повернулся в двери ключ.

Сволочи! Ждут, пока она настолько отупеет, что сопротивляться уже будет не в состоянии? Так не дождутся!

Она ухватилась за карандаш. Читать? «Чукча не читатель, чукча – писатель!» Читать ей нечего, а вот писать – есть что! И пускай это никто не прочтет, пускай! Она сделает это не для кого-то, а для себя самой.

Строки сами ложились на бумагу. И в школе у нее никогда не возникало проблемы с сочинениями, но в школе хотя бы тему какую-то давали, и Анастасии, вернее, тогда еще Стаське казалось, что без заданной темы она ничего написать не сможет. Ан нет – смогла. Почему-то получилась притча.

На юге, в одной благодатной долине, жил Осел. Он являлся ближайшим другом Тигра. Дружба эта заключалась в том, что Осел подсчитывал дань, которую приносили Тигру другие звери. За это часть дани перепадала и ему. Наконец Осел решил, что ему перепадает мало. Ведь он завел прислужников и для себя, и всем им надо было чем-то платить.

Вариантов было два: либо начать потихоньку брать больше добычи, только так, чтобы Тигр об этом не узнал, либо – как-то выслужиться перед ним, чтобы Тигр «оценил» своего помощника и сам выделил ему большую долю.

Первый вариант был…

Она задумалась. Разговорное слово «стрёмный» использовать не хотелось. Во-первых – потому, что рассказ ее не смог бы понять… тот, кто его все же прочел бы. Сколько бы она ни убеждала себя, что пишет «только для себя самой», потому что «из нее выплескивается» – надеялась, ой как надеялась, что хозяин дома – да что там скрывать, и ее хозяин, владелец «вещи» по имени Анастасия-Хюррем, – прочитает. И – оскорбится. Потому что если в «литературной ценности» ее «произведения» можно было вполне заслуженно сомневаться, то уж в том, что оно получится достаточно оскорбительным, никаких сомнений не было.

А во-вторых – слово «стрёмный» все-таки не было литературным. И оскорбляло Стаськин вкус. Может, тетя Аля была права и ей надо было идти не в политех, но использовать слово «стрёмный» в литературном тексте она себе позволить не могла.

…вариант был небезопасным. Если бы Тигр узнал, а любая афера рано или поздно раскрывается, Ослу бы не поздоровилось. Пришлось продумывать второй.

Идея созрела быстро. «А подарю-ка я Тигру овцу! – подумал Осел. – Молоденькую беленькую овцу, которая, наверное, будет очень вкусной!» Поскольку питался он исключительно листьями, травой и морковкой, то баранина ему самому была не нужна. А Повелитель обрадуется! И станет выделять любимцу-Ослу куда больше добычи! А, стало быть, Осел сможет нанять себе в услужение еще больше шакалов, гиен и прочих животных.

Но не самому же Ослу ловить овцу! Он совсем не приспособлен к такого рода работе! Зато – помощников хоть отбавляй. И каждый надеется урвать хоть кусочек!

Вот и поручил Осел Волку – старому, со стертыми зубами (оплата оплатой, а подстраховаться не мешало: из-за старости Волк уже сам овцу-то съесть не мог!) – раздобыть для него овцу. Живую.

Волк раздобыл – и привел к Ослу. Тут бы и исполнить мечту, но у Осла вдруг взыграло ретивое. Почему он должен отдавать овцу Тигру? Ведь это же его овца! И ничего, что он не сможет ее сьесть сам. Зато и Тигр не сможет.

И так он загордился от мысли о том, что Тигр не получит овцу, что потихоньку сам поверил в то, что отбил у Тигра добычу по-настоящему, в честном бою.

Сперва просто привык, а потом обидно стало Ослу, что никто о его победе не знает. И стал он потихоньку рассказывать о ней другим зверям. По секрету. Чтобы Тигр не узнал. Но, конечно же, Тигру донесли, и он задрал Осла. Но есть не стал, ведь мясо у ослов не очень вкусное.

Закончила, прочла – и сама испугалась. Во-первых – взяла и обидела человека ни за что ни про что. Ведь Ибрагим-то ей плохого пока ничего не сделал! Не бил, не изнасиловал. Ну, купил. Ну, не нравится он ей. Но он же не виноват в том, что она, так сказать, органически его не выносит!

С другой стороны, любой человек, прочтя такое и догадавшись, что притча – о нем (а в том, что Ибрагим догадается, у нее почему-то не было никаких сомнений), постарается… отомстить. Доказать, так сказать, что ослы тоже едят мясо, и овец в том числе.

А она и в самом деле овца, если написала такое!

Конечно, правильно было бы уничтожить лист. Сжечь.

Настя разорвала его на несколько частей и сложила под пачку рисунков. Когда принесут жаровню – она его сожжет.

Но исполнить эту задумку ей не удалось: утром мусора на месте не оказалось. Оставалось надеяться на то, что обрывки были достаточно некрупными, на то, что служанка выбросила их, да еще на то, что Ибрагим не умеет читать по-русски. Тем более – тысяча какой там сейчас на дворе? Двадцатый? Даже если он изучал русский – а это предположение само по себе нелепо, – то именно тот русский. Которого совершенно (и это, конечно, к счастью!) не знает она.

Но все же она чувствовала себя очень неловко.

Глава 5

С момента написания злополучного рассказа прошло два дня.

Утром после завтрака служанка принесла новую одежду, жестами показала, что Анастасия должна переодеться.

От нехорошего предчувствия заныло сердце. И предчувствие ее не обмануло: выждав ровно столько времени, сколько понадобилось ей для того, чтобы сменить одежду, на пороге возник Ибрагим.

– Сегодня ты отправишься к своему хозяину, – сказал по-итальянски. – Ты понимаешь, о чем я говорю?

Она кивнула. Пристально вглядывалась в неприятное ей лицо, стараясь обнаружить малейший намек на то, что он читал ее притчу. Но лицо грека оставалось бесстрастным.

– Постарайся вести себя не столь дерзко, насколько… насколько захочется. Твоим господином будет великий султан Сулейман. Великий султан не любит слишком дерзких, а ты… У тебя есть все, чтобы стать при великом султане великой султаншей.

Она обалдела. Онемела. Не поверила. Услышала то, что он сказал, или – что хотела услышать? Хотела? Хотела?! Стать султанской наложницей, потом – женой, могущественной Роксоланой?!

Нет, нет! Не надо!

Уже открыла рот – попросить: «Не отдавай!» – и закрыла. Представить, что ею будет владеть Ибрагим… От этого прямо кожа покрылась пупырышками. Ничего, в гареме тоже можно… затеряться. Кто его знает, насколько правда то, что если за девять лет султан ни разу не выбрал наложницу «на ночь», то ее могли и замуж выдать, да и счастье ли это – быть выданной замуж в этой стране в это время, но, по крайней мере, кровавой султаншей она точно не станет. Лучше подметать в покоях… Ага, и терпеть щипки и тычки от более удачливых наложниц? Нет, все равно…

– У тебя интересное выражение лица, – сказал вдруг Ибрагим. – Оно так быстро меняется. Но тебе надо научиться следить за лицом. Не нужно, чтобы все видели, о чем ты думаешь. И как относишься к тому или иному человеку.

И вышел.

Странный он какой-то. Неприятный, конечно, но… Вот – грустный такой был. Отчего? И не жаль ли тебе его, Стаська? Пожалуй, что и жаль, особенно когда его нет рядом. Только вот за что его жалеть? Молод, богат, друг султана – если у султанов бывают друзья… Ну ладно, сподвижник. Правда, потом его по приказу султана и задушат. Но это – потом. И не в этой вселенной.

Потом ее долго везли куда-то. А потом… потом ее глазам открылось это. Дворец? Крепость? Нет, конечно, она читала о Топкапы, даже и в свою последнюю ночь дома. Но одно дело – читать, а другое – увидеть это своими глазами. Несколько лет назад мама возила Стаську в Крым, и они посетили Бахчисарайский дворец. Так вот, дворец в Бахчисарае по сравнению с Топкапы выглядел как обычная (ну, ладно, пускай трехкомнатная!) квартира по сравнению с московским Кремлем. И по размеру, и по внешнему виду.

Во-первых, это был вовсе не дворец. Ну, по крайней мере – в понимании Стаськи. Ей приходилось посещать разные дворцы Питера – мама считала, что «образованный ребенок обязательно должен побывать», – и маленькую девочку поражали и величественные здания, и ухоженные парки с аккуратными дорожками, и статуи, расставленные, как ей тогда казалось, в совершенно неожиданных местах. Все это было, ну, скажем так, немалого размера. Или осталось таковым в памяти, ведь Стаська была еще совсем ребенком. Например, одним из самых ярких воспоминаний от поездки в Петергоф были поиски скамейки, где бы можно было отдохнуть, потому что ноги уже отказывались носить. Но в Петергофе это все-таки в большей мере был парк. И – разрозненные строения в нем. А Топкапы производил впечатление единого монолита – несмотря на то, что на самом деле состоял тоже из разных строений, двориков, садиков и беседок. Рассмотреть Анастасии не удалось практически ничего – вели ее быстро, – но вместе с тем единое впечатление все же успело сформироваться. Дворец ослеплял, дворец подавлял – попав в него, девушка начала чувствовать себя крохотной песчинкой, унесенным ветром зернышком. Да если бы у нее даже имелись какие-то честолюбивые планы – разве смогла бы сберечь их, попав сюда?!

Впервые Анастасия задумалась над тем, что чувствовала та, настоящая Роксолана, когда ее привезли в Топкапы. Кем ощущала себя? Надеялась ли вообще выжить? Ей, Стаське, человеку двадцать первого века (родилась в самом конце двадцатого, но разве это считается?), было не по себе, так она в своей жизни хоть что-то повидала. А каково было пятнадцатилетней девчушке из крохотного городка, где, наверное, каждый поход в церковь считался событием? Оторванной от всего привычного уклада? От мамы?

При мысли о собственной маме на глаза навернулись слезы. Мама-мамулечка, что ж ты теперь делаешь? Знаешь ли ты, где находится твоя дочь? Чувствуешь ли, как ей хреново?

Мама, мамулечка! Вернуться бы обратно, Стаська стала бы самой послушной дочерью в мире… Только нет отсюда возврата, не выпустят ее массивные стены Топкапы. Эх, никому не пожелаешь: мечтать не о том, как бы чего-нибудь добиться, а просто – выжить…

Молчаливый сопровождающий – снова то ли глухонемой, то ли безъязыкий, они тут что, специально таких слуг набирают, что ли? – с поклоном передал ее здоровенному толстому величественному негру. Интересно, как негры здесь-то называются? Есть у турок политкорректность или нет?

Кизляр-ага? Или кизляр-агаси? Как его правильно называть-то?

Успокойся, Настасья, здесь совсем не то место, где испытывают неловкость от того, что не знают, как к человеку обратиться. Смущаются обычно равные равных. А тут… Начальник черных евнухов – человек, да еще какой! Это почти премьер-министр! А она – рабыня, «гаремное мясо».

Мягкая черная рука бесцеремонно взяла ее за подбородок. Вряд ли Анастасия в полной мере осознавала, что делает, это вышло скорее инстинктивно – но она взяла и шлепнула по этой руке. Сильно. А чего, спрашивается, ее за «морду лица» щупать?! Она что, лошадь, что ли? Или собака?

Конечно, ее должны были сразу наказать. Но почему-то было не страшно. И она вызывающе поглядела толстому негру прямо в глаза.

Эти глаза смеялись. А он совсем не страшный! Может, это вовсе и не главный евнух?

От мужчины исходил довольно тяжкий дух. Ароматы – тяжелые, навязчивые, женские – и еще что-то, какая-то неприятная нотка. Впрочем, кто его знает, какими духами положено пользоваться евнуху? Может, их должны как-то легко по запаху отличать…

Впрочем, тут, пожалуй, отличишь. Дворец благоухал весь. Мощные ароматы в некоторых местах смешивались друг с другом, являя миру вовсе уж непотребные запахи. Анастасию чуть не замутило.

Она вообще была чувствительна к запахам, могла с уверенностью сказать, возвращаясь с занятий, что готовят соседи. И запахи дворца ее просто убивали.

Мужчина что-то сказал.

Анастасия пожала плечами. Откуда ей понимать, что он говорит? Интересно, если Ибрагим и в самом деле собирался ее дарить, почему не обучил турецкому языку? Хотел усложнить ей жизнь, гадина ползучая! Ну ничего! Языку она выучится, у нее к языкам талант, как считает тетя Аля. А уж потом…

Придумать, что именно будет «потом», она не успела: чернокожий евнух зна́ком показал ей, чтобы она следовала за ним, и они отправились куда-то по длинным извилистым переходам.

В комнате, куда ее привел предполагаемый кизляр-агаси, находились девушки. Вернее, девчонки лет двенадцати-тринадцати, а несколько – даже и младше. Судя по виду – турчанки. Правда, несколько было сероглазых, а одна – даже светленькая (кстати, именно светленькая потом оказалась настоящей турчанкой). Это была так называемая «школа наложниц».

Уже потом, проучившись здесь некоторое время, Настя узнала: большинство будущих «одалисок» попало в гарем вовсе не таким образом, как она. Это не были выкраденные где-то рабыни – в султанский гарем обычно продавали хорошеньких девочек семи, а то и пяти лет. И тут их обучали всему, что полагалось знать наложнице. В первую очередь, конечно, – как доставить удовольствие мужчине. Плюс – пению, танцам, игре на музыкальных инструментах, этикету, шитью. И даже кулинарии (и это при том, что готовить им вряд ли доведется – ну, разве в том случае, если их выдадут замуж). Ну, «на выходе» получались прямо-таки идеальные женщины. Причем не только в понимании турецких мужчин шестнадцатого века: до сих пор многие считают, что жена должна готовить, ублажать мужа – и молчать, а в этом преимущественно уроки этикета и заключались – как именно правильно и красиво промолчать, чтобы «хозяин и господин» был полностью доволен.

Говорить по-турецки она начала достаточно быстро – просто не было другого выхода. Либо ты разговариваешь, либо – молчишь, и тогда оказываешься в полной изоляции. К тому же Стаське почему-то стало вообще трудно молчать. Нет, не так: она всегда была разговорчивой, а сейчас эта ее особенность «проснулась» с новой силой. Может быть, сказались те недели, которые она провела в «глухонемом» доме Ибрагима. К концу первой недели она уже могла сказать совсем простые фразы: «Покажи, как ты это делаешь», «Ой, у меня опять не получилось», ну и еще десятка два. Сильно помогло, что в «группе» были две «славяноговорящие» девочки. Правда, они тоже жили здесь уже по несколько лет, поэтому плохо помнили язык.

Впервые Анастасия задумалась над вопросом, на каком же языке говорит она сама. На современном ей русском? Или на том – старославянском? украинском? полупольском? – на котором разговаривала настоящая Роксолана? Та девушка, в чьем теле она оказалась? До сих пор казалось – конечно же, на русском! А сейчас начала сомневаться. Может, и притчу свою написала на том языке, которому сейчас не могла подобрать названия? Да нет, нет! Не надо думать об этом! Она уничтожила записи, порвала на мелкие клочки, а уборщица, конечно же, сожгла мусор… Не думать, а то проще пойти и повеситься, честное слово! Хотя – тут-то не повесишься. Тут, извините, в туалет не сходишь так, чтобы об этом никто не знал. Тут ты – словно под прицелом снайперской винтовки… Да нет, не под прицелом – как под микроскопом.

Правда, девчонки умудрялись как-то сплетничать, секретничать, и при этом были уверены, что делают это действительно «втихаря». У Анастасии все-таки в этом были сомнения. Ей казалось, что у черных евнухов, наблюдавших за жизнью гарема, глаза не то что на затылке, а вообще по всей голове. С другой стороны, и девчонки поделились с ней «страшным секретом», зная который, можно было «учуять» приближение бесполых. Причем «учуять» – в прямом смысле этого слова: евнухи благоухали сложными и весьма мощными ароматами. И причина этого была весьма невеселой.

– Ты что, не знаешь, – подхихикивая, сказала Гюльджан, самая младшая из девочек, – почему они так воняют? У них же нет… Ну, короче, им отрезали все. Ты же знаешь, чем мужчины отличаются от нас, женщин, там? – И, снова стыдливо хихикнув, показала, где именно «там».

Анастасия кивнула. Она-то знала – она, современная девушка восемнадцати лет от роду. А вот откуда, спрашивается, об этом знает одиннадцатилетняя девочка мусульманского воспитания, проданная сюда в шестилетнем возрасте? Но вот – знала.

– Так вот, евнухам вообще все поотрезали. И они, ну… не могут сдержаться. То есть, говорят, они сами не всегда чувствуют. Потому и писаются… словно маленькие детки!

Это было… неожиданно, но Анастасия поняла, что да, именно запах мочи – то, что в первый раз общения с главой черных евнухов она уловила, но не смогла идентифицировать. Ну, что же… Жаль их, конечно, вообще кастрация – бесчеловечная вещь, тем более такая… Но запах, пускай и неприятный, действительно мог помочь… если бы она решила… решила…

Но об этом пока думать было рано.

В школе ей дали новое имя – Рушен. Кажется, это означало «рыжая». Может, правда, и «русая»: для девчонок, похоже, эти понятия были совершенно одинаковыми.

Наконец в один из дней – она уже точно не знала, сколько именно находится здесь, – за ней пришли. Молчаливый евнух отвел ее к кизляр-агаси, который сообщил, что ее обучение окончено.

Глава 6

Она стала прислужницей – именно так переводилось с османского слово «одалиска». Горничная, а вовсе не «возлюбленная», как ей почему-то казалось раньше. Да и какие тут могут быть «возлюбленные» – более тысячи теток, тут и в лицо-то не всех запомнишь…

С другой стороны, султан вроде как и не стремился запоминать. Зачем? Попользовался – и попользовался, в следующий раз снова понравилась та же самая – вряд ли султан помнил, что уже проводил с этой наложницей ночь. Вместо него все помнили евнухи. Их тут было много – больше трех сотен. Они были вездесущи, и Анастасия поняла: то, что девчонки в «школе» считают, что от глаз евнухов можно запросто укрыться, – полная ерунда, им просто позволяют пребывать в таком убеждении, поскольку на самом деле пока они только ученицы – они, по большому счету, никого особо не интересуют. А вот взрослые наложницы…

До поры до времени они вроде бы тоже никому не интересны. Ну, подметает тут одна такая – и что? Ну, вторая учит третью танцевать…

Но вот две девицы уединились друг с другом в садовой беседке – как бы это сказать помягче… для удовлетворения сексуального голода. Каждая из них потеряла с султаном девственность (в принципе, по-другому здесь и быть не могло), каждая из них была «в фаворе» пару недель, и потом, понятное дело, каждая была забыта. Вот и развлекались как могли…

Анастасия – нет, уже Рушен – знала, что за измену, «полноценную», так сказать, с участием мужчины, виновную просто зашивали в кожаный мешок и бросали в Богазичи. Об этом читала, считала несправедливым, но это хотя бы объяснить как-то можно было. Но вот как накажут этих двух… дурех? И главное – за что? За то, что молодые, здоровые и секса им не хватает?

Вообще, спрашивается, зачем столько наложниц заводить, если ты их удовлетворять не можешь? Ну ладно, пророк Мухаммед разрешил иметь четыре жены – спишем на то, что южные мужчины горячие и одной жены может быть попросту мало. Да и то, согласно Корану, «кто имеет двух жен и отдает предпочтение одной из них перед другой, тот в День воскресения подвергнется суровой каре». Так что – нужно уделять равное внимание всем. Да и то, насколько она помнила (одна из девушек с их курса вышла замуж за сирийца), все-таки многие мусульмане предпочитали обходиться одной женой, потому что закон предъявлял достаточно суровые требования и к обеспечению мужем своих жен.

Правда, назвать наложниц необеспеченными было нельзя, а вот что касается «предпочтений», то многие из девушек за все время жизни в гареме никогда и не становились любовницами своего «владыки и повелителя». Что этим, спрашивается, делать было? Вроде как существовало правило: девушка, прожившая в султанском гареме девять лет и оставшаяся девушкой, выдавалась замуж с приличным приданным. Такие ходили слухи. Правда, никто из девушек, с кем довелось пообщаться Рушен, таких лично не знал, но, как говорится, «надежда умирает последней».

К счастью, девушек оставили в живых. Раздели до пояса, привязали к столбам и выпороли. А остальных заставили смотреть – в назидание.

Что поразило Анастасию – каждая их них сильнее плакала не тогда, когда били, а потом, когда на спины уже были наложены специальные повязки, пропитанные снимающими боль веществами.

Анастасия присела около одной из молодых женщин. Она была венецианкой. Пышной, полногрудой – настоящая красавица эпохи Возрождения. Именно таких изображал на своих картинах Тициан: ходячее торжество плоти. Понятно, что такой без секса было тяжко. Когда-то ее звали Бьянка, здесь она получила имя Гюлесен, что переводилось как «здоровая роза», и это было правильно: девушка и в самом деле была воплощенным здоровьем.

Анастасия осторожно погладила девушку по голове.

– Больно?

– Больно?! – Та лежала на животе, но сумела-таки задрать голову и посмотреть на Рушен. – Больно?! Разве это важно?

– А что важно? – растерялась Анастасия. Хотя глупый вопрос: Гюлесен наверняка чувствует себя еще и униженной – и из-за публичной порки, и из-за того, что ее застукали за таким занятием…

Ответ женщины ее удивил.

– Но мне ведь теперь никогда не попасть к нему! – прорыдала Гюлесен. – Понимаешь, никогда!

«Никогда» – это было понятно. Только вот никогда не попасть – к кому?

– К не-е-му! – Она снова зарыдала.

На вопрос ответил один из евнухов:

– Битые плетьми к султану попасть не могут, – равнодушно обронил он, идя мимо.

Гюлесен, на пару секунд оторвавшая голову от подушки, снова вжалась в нее всем лицом и зарыдала с новой силой.

Анастасия встала. Она ничем не могла утешить молодую женщину.

Шаркая ногами, подошел другой евнух. При его виде Рушен не смогла сдержать усмешки: его звали Барыш, и одного этого факта хватало, чтобы вернуть ей веселое настроение.

– Пойдем, – потянул он ее за руку.

– Куда?

– Не велено говорить. – И тут же, склонив голову к ее уху, прошептал: – Валиде хочет посмотреть пополнение.

Барыша все любили. Он обладал мягким характером, за это и получил такое имя[1]. Он часто рассказывал девушкам гаремные сплетни, показывал, как плести браслетики из волос и цветных ниток, помогал с нанесением макияжа. Словом, от остальных евнухов он заметно отличался в лучшую сторону – остальные обладали достаточно сварливыми характерами, и когда начинали браниться, особенно друг с другом, здорово напоминали базарных баб.

Кстати, большинство евнухов носили цветочные имена, которые на фоне их склочности звучали достаточно нелепо. Ругающиеся Гиацинт и Нарцисс – это уже черный юмор какой-то. Да еще прибавить сюда далеко не привлекательную внешность…

Девчонки объяснили: безобразные евнухи ценятся гораздо дороже. Это дополнительная гарантия, что в такого евнуха не влюбится ни одна из одалисок – как будто тут кого-то интересовали их чувства! А что касается «плотских удовольствий», то несчастные и так являются полностью безопасными со всех точек зрения. Кроме того, непривлекательные евнухи неинтересны и друг другу (а привлекательные, что ли, интересны?). Сочетание покалеченной судьбы и неприятной внешности порой делало поведение черных евнухов просто невыносимым.

А Барыш-ага умудрялся ладить не только с девочками, но и с другими евнухами. Красивым его тоже сложно было назвать – даже с большой-большой натяжкой, – но физиономия его была настолько доброй, а улыбка так красила его похожее на блин лицо, что многие девушки, чмокая Барыша в щеку, совершенно чистосердечно называли его красавчиком.

– Веди себя прилично, – шепнул ей на ухо Барыш, и его круглая добрая физиономия расплылась в улыбке. – Ты такая красивая! Я хочу, чтобы ты была счастлива! А чтобы здесь быть счастливой, нужно понравиться не столько султану, сколько валиде. Именно она здесь всем заправляет.

– Вот еще! – фыркнула Рушен. – Не хочу я никому нравиться! Мне и так хорошо.

– Не понравишься валиде – будет плохо, – покачал круглой головой Барыш. – Ай-ай, как плохо! Валиде – серьезная женщина! Она тут самая главная!

– Султан что – маменькин сынок?! – фыркнула Рушен.

Барыш часто-часто закивал:

– У нас тут так… Всегда тут так было! Валиде воспитывают султанов, и те привязаны к своим матерям куда больше, чем к кому бы то ни было другому.

Да, что-то такое она читала… Кажется, султанские сыновья становились наместниками в провинциях, и мать жила при сыне-наместнике, участвовала в его обучении и помогала править. А забыла потому, что по гарему бегали маленькие сыновья Сулеймана: шехзаде Мурад от польской жены Гюльфем-хатун, веселый и ласковый мальчишка лет шести-семи, примерно такой же по возрасту шехзаде Махмуд от Фюлане-хатун – смуглый, быстрый, похожий на породистого арабского жеребенка, шехзаде Мустафа – вдумчивый и очень красивый ребенок лет пяти, его младший брат Ахмед с постоянно оттопыренной нижней губой, оба – дети возлюбленной супруги Махидевран. Все пока жили во дворце, и, наверное, султан виделся с каждым из малышей. Смешно: пока ребенок маленький – он растет при отце, а когда становится постарше и когда ему отцовское внимание нужнее всего – его воспитанием занимается одна только мать.

– И, главное, не смейся! Тебе все смешно! Ты смеешься слишком много, а валиде такие не нравятся.

Вот еще! Не нравятся ей смешливые – стало быть, она, Рушен, и будет смеяться в ответ на каждое слово.

Покои, в которых жила валиде, Рушен не понравились. То ли хозяйка все время мерзла, то ли просто была поклонницей меха, но меха здесь были повсюду: на полу, на креслах, на низких тахтах. А сверху еще и ковры лежали – куда ж без них, тут даже покои обычных служанок были коврами завешаны.

В результате получалось аляповато. В голову сразу пришла незабвенная Эллочка-людоедка из романа «Двенадцать стульев». Правда, тут на стене картинки из журналов не висели, но это, может, потому, что журналов еще не издавали.

Она стояла посреди комнаты и внимательно рассматривала убранство. Что еще, спрашивается, делать, если ты тут одна? Кстати, почему она одна? Барыш сказал: «Валиде желает рассмотреть пополнение». Но «пополнение» – это явно не одна Рушен.

– Нравится? – раздалось за спиной.

Рушен повернулась. В комнату важно вплывала невысокая женщина, должно быть – одна из доверенных женщин при валиде.

– Нет, – усмехнулась Рушен.

– Ты понимаешь, о чем я спросила?

– Я понимаю, о чем вы спросили, – неожиданно рассердившись, Анастасия не смогла, да и не захотела сдерживаться. – Иначе я бы не стала отвечать на ваш вопрос. А вот вы понимаете, что я ответила? Я сказала, что мне здесь не нравится.

Черные тонкие брови взлетели высоко.

– Ты наглая. Это хорошо.

Анастасия дернула плечом и хмыкнула. Ну вот, и тут нахальство – второе счастье.

– Что-то хочешь спросить?

Ага, у нее вопросов – просто завались, только кого спрашивать-то? Вот эту тетку? Завести с ней, что ли, диспут по поводу какой-нибудь главы Корана? А то она только его в последнее время и читает (другой «литературы» ей просто не дали), а обсудить не с кем: девчонки в гареме с большим удовольствием обсуждают новую сурьму для глаз или то, какой рисунок хной лучше нанести.

– Меня вызывали к валиде…

– Тебя привели к валиде.

А, ну да. Разумное замечание. Вызывать можно пусть подчиненного – но человека. А они тут – простое мясо, хранящееся на случай, если султану вдруг понадобится тот или иной кусок. Но как мягко, и вместе с тем отчетливо эта нестарая еще тетка дала Рушен это понять!

– Ну, чего ты хочешь?

Вот, блин, джинн нашелся. «Домой хочу!» – «Ну так пошли!»

Она пожала плечами и усмехнулась.

– Или тебя все устраивает?

– А если меня ничего не устраивает, тогда что?

Что эта тетка от нее хочет? Пускай уже ведет ее к валиде, да и дело с концом.

Дверь распахнулась, и еще один черный евнух буквально вполз на карачках.

– Пресветлая валиде, к вам – Махидевран-султан.

– Пусть войдет! – властно кивнула женщина.

Валиде?! Вот эта вот женщина, еще довольно молодая, – мать султана Сулеймана?!

Да по виду она не старше мамы самой Рушен! Ну, то есть Анастасии… Впрочем, ей, кажется, на момент вступления сына на престол было чуть больше сорока, кажется, сорок один, что ли… Знала – а все равно ожидала увидеть старуху, ведь женщины тогда старились гораздо раньше.

Рушен перевела взгляд на валиде Хафсу; та стояла боком и все равно почувствовала взгляд – моментально обернулась, раздула хищные ноздри небольшого породистого носа.

Рушен улыбнулась. Не заискивающе, не просительно – как равная равной.

Черные брови-шнурочки снова взлетели вверх и тут же моментально спустились на положенное место: в комнату в сопровождении достаточно большой свиты входила любимая жена Сулеймана, Махидевран.

По прошлой жизни у Насти сложилось о Махидевран определенное впечатление-воспоминание: толстая, самодовольная, нагловатая. А тут глянула – и остолбенела. Никогда не видела столь совершенной красоты.

Тонкие брови четкого и смелого рисунка, густые кудри – не черные, а темно-каштановые, с каким-то слегка красноватым отливом, что ли. Огромные глаза – два озерца мазута. И четко очерченный капризный рот.

Толстая? Да ни в коем случае! Округлая, очень женственная фигура. Единственное что – украшений, пожалуй, все-таки многовато, да и не сочетаются они друг с другом. То, что гаремные девчонки напяливали на себя все, что имели, было понятно: у кого-то – один браслет, а у меня целых два, и я всем это непременно покажу!

Но Махидевран могла иметь, да и имела, судя по всему, любые украшения, и подобрать их, безусловно, можно было со вкусом. Вон Гюльфем, польская жена, одета была не менее роскошно, но с куда большим вкусом.

Рушен перевела взгляд на валиде и вдруг поняла, что они похожи: молодая (не старше самой Рушен, ну разве что года на два – на три) черкешенка и зрелая крымская татарка. Похожи не внешне: у валиде лицо пожестче, глаза поменьше, губы заметно потоньше, и вообще, валиде напоминала ястреба, Махидевран – домашнюю кошку, ленивую, но готовую в любой момент вцепиться когтями в лицо. Наверное, эта «хищность» и делала их схожими.

И именно эта схожесть делала их врагами. Они были слишком похожи, чтобы хорошо относиться друг к другу. У валиде была реальная власть, и она откровенно гордилась этим.

У Махидевран была реальная власть над султаном, она гордилась этим – но вместе с тем завидовала валиде, поскольку ей нужно было не меньше власти. Как говорится, «хочет быть владычицей морскою, чтобы жить ей в Окияне-море, чтобы ты сама ей служила и была у ней на посылках».

Махидевран что-то возмущенно сказала – Рушен не вслушивалась, не имела обыкновения слушать то, что для ее ушей не предназначалось.

Валиде тихо ответила. Но черкешенка сдерживаться не умела и не хотела.

– Он спит с этой девкой уже четыре недели! Четыре недели!

Она проорала это, брызгая слюной, и разорвала какую-то тряпочку, которую держала в руках. Обрывки полетели на пол, а Махидевран зарыдала.

– Уймись! – резко бросила валиде.

– Вам ли говорить?! – прокричала Махидевран. – Вам ли советовать мне это?! Да вас ваш муж никогда не любил, а мой меня любит, любит! И если бы эта мерзкая тварь не влезла…

Пятнистое лицо, злые глаза, слюнявый рот – куда только подевалась величественная красавица, вплывшая в комнату всего несколько минут назад! Перед Анастасией, перед валиде и, главное, перед свитой была не разъяренная тигрица, а какая-то… драная кошка. До того как стать Махидевран, она звалась Гюльбахар – «весенней розой», и насколько в это легко было поверить, когда только входила в комнату, настолько это казалось абсурдным сейчас.

– Не любил, и вы…

Быстрая, короткая затрещина не дала ей договорить. При этом выражение лица валиде не изменилось: так и осталось приветливо-безразличным.

Султанская жена «проглотила» пощечину, отвешенную ей султанской матерью; только щеку, на которой ярко отпечатались следы пальцев, слегка потерла, потом с удивлением поглядела на свои пальцы – на них была кровь: на пальцах валиде были перстни, а пощечину она влепила, не сдерживая силы.

– Мои взаимоотношения с мужем – это не твоих куриных мозгов дело, – ровным тоном сообщила валиде. – Ты со своим разберись.

– Это вы ее к нему подослали… – неуверенно начала Махидевран.

Валиде Хафса задрала подбородок – всего на несколько сантиметров, но их хватило, чтобы невестка заткнулась.

А потом вдруг Махидевран увидела Рушен, стоящую у окна.

– А это кто? – Палец, увенчанный длинным алым ногтем, вдруг оказался слишком близко от лица Анастасии – она едва удержалась от того, чтобы не отшатнуться. – Еще одна потаскушка, которую вы хотите подсунуть в постель моего мужа?!

Тело среагировало быстрее головы – Анастасия еще толком не поняла, что делает, а рука уже впечаталась в щеку султанши. Пожалуй, захоти эта женщина – она легко могла бы отмутузить Анастасию, как минимум потому, что весила килограммов на пятнадцать больше. Но она не успела: сперва обалдела, потому как такой реакции никоим образом не ожидала, а через несколько секунд, когда уже пришла в себя – просто не смогла: ее за руки держали двое здоровенных черных евнухов.

– Ты спрашиваешь, кто это? – снова совершенно ровным тоном сказала валиде. – Так это твоя соперница.

Евнухи вытащили упирающуюся Махидевран из комнаты, следом неслышно растворилась ее свита.

А Рушен расхохоталась. Она смеялась до слез, не имея представления, чему именно смеется, но и остановиться не могла. Скорее всего, это была истерика, только некоторые рыдают, а некоторые – ржут.

– Ты слишком много смеешься, – сказала валиде. Неодобрительно? Да нет, вроде нейтрально. – Ты знаешь, что Мухаммед никогда не смеялся?

– А я не правоверная, – отрезала Анастасия. – Мой бог умеет смеяться.

– Твой Иса тоже не смеялся, – ответила Айше Хафса, но несколько неуверенно.

– Иисус – сын Бога. А сам Бог… Думаю, если он создал все это – она обвела рукой по кругу, – то у него было прекрасное чувство юмора. И, глядя на все это, он не мог не смеяться.

Хафса молчала и, сузив глаза, смотрела на нее.

– Ты странная девушка, – сказала она наконец. – Впрочем, подарок – как раз в стиле Ибрагима. Иди и выспись как следует. Завтра ты будешь танцевать для султана. Надеюсь, тебя научили танцевать? Или, может быть, споешь? Говорят, ты не поешь, когда вышиваешь, в отличие от остальных девушек.

Анастасия усмехнулась. Не поет… Когда-то давно прабабушка учила ее вышивать и сказала, что раньше девушки собирались для рукоделия в одной хате и всегда пели что-то протяжное. Маленькая Стаська, добросовестно тыкая иголкой в полотно и немилосердно стягивая его стежками, пела единственную протяжную песню, которую знала – песню про крейсер «Аврора» (мама была любительницей старых советских мультиков и дочь вырастила на них же).

– Почему ты не отвечаешь? Тебя как звать-то?

– Анастасия, – ответила девушка. Она прекрасно знала, что валиде в курсе, как ее зовут здесь, и именно поэтому назвала свое настоящее имя.

– Тебя зовут Рушен, – не стала скрывать свою осведомленность валиде. – Волосы у тебя и в самом деле великолепные. Жаль, что… Впрочем, не важно. Волосы красивые, но такие не у тебя одной. Тебе надо имя, по которому можно будет легко определить именно тебя. Будешь… Теперь ты будешь Хюррем. Потому что так, как ты, уж точно никто не смеется.

Вот и понимай после этого: осуждает валиде смех или нет?

Так и не разгадав этой загадки, новоиспеченная Хюррем отправилась спать.

Глава 7

Почему, ну, почему все тут считают, что она мечтает непременно понравиться султану? Как можно мечтать понравиться человеку, которого еще в глаза не видела?

Валиде Хафса предупредила – как будто о самом значимом в ее жизни событии.

Евнух Барыш – первым поздравил, как будто у двери подслушивал. Впрочем, в том, что евнухи узнавали во дворце все самыми первыми, не было ничего удивительного.

И даже бывшая Бьянка, носившая сейчас имя Гюлесен, сказала:

– Хочешь, я научу тебя, как более соблазнительно двигать бедрами? Хотя какие у тебя бедра… Зато грудь красивая! Слушай, тебе нужно что-нибудь такое надеть, чтобы грудь как можно соблазнительнее выглядела. Я, кажется, у Арзу видела… Нет, тебе не подойдет, большое будет… Почему только ты такая тощая? Ага, вспомнила…

Она убежала куда-то и принесла бархатную короткую, до талии, безрукавку с низким вырезом. Безрукавка больше всего походила на жилет алжирских пиратов – по крайней мере, Анастасии из какого-то фильма, а то и из мультика помнилась именно такая картинка: загорелый мореплаватель на носу судна, одетый в широченные шаровары, обмотанный широким алым поясом, а на широкой груди распахнут бархатный короткий жилет…

Кажется, на самом деле такое полагалось носить поверх рубашки, но Гюлесен, видимо, предполагала, что Хюррем наденет безрукавку на голое тело.

– Слушай, а тебе-то какая разница, понравлюсь я султану или нет?

– Честно? Я хочу насолить этой козе драной, Гюльбахар! Понимаешь? Мы ведь с ней попали сюда почти одновременно! И я Сулейману понравилась сперва даже больше! А эта гадюка… Понимаешь, она забеременела, а я – нет. Но я знала, знала, что я тоже смогу! И я ждала! И вот наконец, когда ей пришла пора рожать, меня снова позвали в покои султана! Раз и второй… А потом я поняла, что забеременела, и пошла сама к господину… Так не полагается, но я хотела, чтобы первым эту весть услышал он… А господина там не было, зато была эта… розочка! И она меня избила, избила так, что я потеряла сперва сознание, а потом и свое дитя. А эта… гюрза представила так, будто я больная, и султан больше не захотел меня видеть!

– Погоди, – опешила Анастасия. – Но ведь лекари знали, что с тобой случилось?

– Лекари знали, – скривилась Гюлесен. – Но разве султану есть дело до наших хворей? Он поверил тому, что ему напела в уши эта гадюка.

Анастасия покачала головой. У нее не было слов. Конечно, потеря ребенка – это трагедия, трагедия жуткая, но и Гюльбахар-Махидевран понять можно было: она сражалась за свою любовь… Впрочем, за любовь ли? Или – за власть? При воспоминании о вчерашнем инциденте во второе как-то больше верилось.

Гюлесен, конечно, спасибо, в основном за то, что правду сказала, а не стала сочинять историю о том, что хочет помочь любимой подруге. Только она, Стаська-Анастасия-Хюррем, вовсе не Гюльбахар и не стремится носить гордое имя Хозяйки века.

Танцы вам подавай? Будут вам танцы! Жилетку она наденет поверх рубашки, как и полагается, и шаровары наденет… О, они, кстати, похожи на штаны для хип-хопа. Стало быть, хип-хоп она и станцует. Она, конечно, не специалистка – так, пробовала свои силы, не более того, но здесь знатоков нет, критиковать некому. Зато после такого танца она уж точно будет султану и через порог не нужна. Тут все завлекают своей женственностью, а в стрит-стайле – какая женственность? Особенно в ее, Стаськином, исполнении.

Музыки подходящей нет? Да и не надо. Нужно только, чтобы евнух бил в барабан. Только надо попросить кого-то другого, не Барыша. Его жалко, а ведь за такую выдумку наложницы могут наказать и ее «музыкального сопроводителя».

– Я хотела тебя попросить, Барыш…

– Да, конечно же! – Круглое черное лицо просияло. – Я буду бить в барабан, а ты станешь танцевать, верно? И султан выберет тебя!

Ну и что тут сказать? Что она не хочет, чтобы с барабаном был именно Барыш? Разве можно так обидеть его?

А с другой стороны – что страшнее: обидеть или подставить?

– Барыш, милый, но я вовсе не хочу понравиться султану!

От возмущения он аж отодвинулся:

– О таком не то что говорить – о таком думать нельзя! Ты что? Нет, ты станцуешь как надо и понравишься всем!

– Барыш, я не хочу, чтобы меня выбрал султан…

– Не хочу ничего слушать! – И он заткнул уши пальцами.

Ну что же, она честно пыталась предупредить. И потом – может, их еще и не накажут. Вряд ли кому-то может прийти в голову, что девушка специально старается не понравиться. Их менталитет не способен такую мысль даже породить. Просто решат, что девица – неумеха и мужичка… Вот и пусть. Так что – прокачаем хопчик!

Некоторые девушки тоже готовились. Анастасия заметила, как одна мажет брови какой-то жидкостью.

– Вот дура, да? – заметив, куда смотрит Анастасия, вполголоса произнесла Гюлесен. – Раньше надо было делать, а не за один день!

– А что она делает?

– Мажется усьмой.

Слово было незнакомым.

– А что такое эта усьма?

– Ты не знаешь?! – Огромные голубые глаза под безупречными ресницами распахнулись и стали еще больше. – Это же такое средство, чтобы брови были четкими и красивыми!

– Краска, что ли? – не поняла Анастасия.

– Да какая краска! Я же говорю – специальный сок из растения, чтобы брови и ресницы росли густыми. Где надо, чтобы волосы росли, мажут усьмой, а потом там начинают волосы расти. А ты думала, у них от природы такие? Ха!

– Ты тоже мазала?

– Я?! – Гюлесен презрительно передернула полными плечами. – У меня брови свои, природные! Ресницы, правда, мазала… Скажи, правда ведь у меня красивые ресницы?

Анастасия согласно кивнула. Она сейчас была готова согласиться с чем угодно, лишь бы ее оставили в покое.

– И тебе надо мазать! – решила Гюлесен. – А то у тебя брови слишком далеко друг от друга начинаются! Конечно, не надо, как у этих придурочных, одну сплошную бровь делать, но все же лучше, чтобы поближе начинались. Знаешь, ведь существует такое поверье: чем ближе брови друг к другу – тем ближе к тебе будет твой муж!

Господи, и это – в гареме! Какой такой муж?! Султан, что ли? Ближе? Какой бред!

– Хочешь, я для тебя достану?

– Спасибо, но не надо. Мне и так нравится.

– Мы должны нравиться не сами себе, а мужчине, – наставительно сказала Гюлесен.

Анастасия рассмеялась:

– Султан, может, меня и не увидит никогда. Я хочу нравиться самой себе.

Она оглядывала сад в надежде увидеть султана, но так и не увидела. А что, если его не будет? Второй раз тот же самый номер не прокатит. Но и переделывать танец уже не было времени. Что же, что наметила – то и будет танцевать.

Чья-то рука вытолкнула ее из толпы девушек. Чья-то? Барыш, конечно же. Вон, прямо сияет от радости!

Черная рука покрутила колотушку и принялась отбивать ритм, а Хюррем-Рушен – нет, сейчас просто девочка Стаська – начала танец. Сперва ее порадовало недоумение, возникшее на лицах тех, кто стоял поближе, потом танец захватил ее полностью.

Наверное, Барыш был тоже удивлен странными движениями своей воспитанницы, но продолжал бить в барабан исправно, не сбиваясь с ритма.

Наконец Анастасия почувствовала, что запыхалась, и махнула евнуху рукой: прекращай.

Он послушно замолк.

Анастасия стащила с головы импровизированную кепку, помахала рукой перед собой – как будто в руке была мушкетерская шляпа – и поклонилась молчаливым наблюдательницам. Ну, что, съели?

И тут краем глаза она заметила султана: он сидел в беседке, за решеткой из тонких прутиков, и пристально наблюдал за ней.

Ага, все видел. Вот и хорошо! Стало быть, она танцевала не зря. Правда, теперь Ибрагиму попадет – за то, что такой негодящий подарок подсунул, но его жалко не было. «Так ему и надо!» – злорадно подумала Анастасия, вызывая в памяти облик неприятного ей человека, и так увлеклась, что не сразу поняла: кто-то дергает ее за руку.

Это был еще кизляр-агаси.

– Великий султан дарует тебе вот это и благодарит за танец…

Султан в своей беседке сделал какой-то жест, и глава евнухов с явным неудовольствием поправился:

– Благодарит за истинное наслаждение, которое ты смогла доставить ему своим танцем.

Ну, вот вам и здрасьте!

Она настолько растерялась, что сразу даже не поняла, что это суют ей в руку. Тонкий газовый шарф с вышивкой и перстень. Зачем? А, да, кизляр-агаси сказал: подарок…

– Перстень оставишь себе, а шаль вернешь султану.

Глава 8

Хорошенький подарок – вернуть надо… Причем понятно, каким именно образом.

В свою комнату она вернулась хмурой.

То, чего пыталась избежать любой ценой, случилось. Она понравилась султану. И что же делать теперь?

До сих пор она считала, что настоящая Роксолана изо всех сил стремилась понравиться султану, потому у нее и получилось. А вот на тебе – она-то не старалась, даже, вернее, старалась наоборот – а все равно выбрали именно ее. Что это – судьба? Какое противное слово…

«Звезды руководят слабыми, сильные двигают звездами». Кто это сказал, она не помнила, да и в точности цитаты не была уверена, но до сих пор была абсолютно уверена в ее справедливости. Впрочем, разве сегодняшний результат не стал последствием ее поступка? Сидела бы и не высовывалась – так никто бы и не заметил. Так нет, повыпендриваться захотелось. Довыпендривалась, что называется.

Прирезать его, что ли?

Она сама удивилась такой мысли, а также тому, что никаких эмоций при этом не испытала. Раньше думала: ну, в запале, может, и способна кого-нибудь убить. Сейчас мысль была совершенно спокойной, холодной, лишенной даже намека на эмоцию.

Ее вымыли и перевили ей волосы жемчужными нитями – по мнению распорядительницы, кетхуды-хатун, это должно было подчеркнуть цвет волос Хюррем (самой Анастасии казалось, что ей бы больше пошли изумруды – рыжим идет зеленое, но сейчас ей было все равно). Потом распорядительница принесла косметику.

– Ногти красить не буду. И глаза тоже.

От такой наглости кетхуда-хатун просто обалдела:

– Что значит – не будешь? Это оскорбление светлейшего султана!

– Видел меня такой, – упрямо поджала губы Анастасия. – Выбрал такой. Хочу, чтобы видел, что это я.

Кетхуда-хатун несколько секунд глядела на нее через зеркало, потом выражение ее лица поменялось с растерянного на довольное. Ну еще бы, эта рыжая славянская дуреха сама отказывается от своего счастья, не понравится султану ночь с ней – больше и не вызовет к себе ни разу!

– Может, ты и аромат сама выберешь?

А и выберет, что тут такого!

Когда сандалом благоухают пышногрудые и крутобедрые «однобровые» красавицы – это правильно. Но когда рыжая, да еще и с мальчишеской фигурой…

«Рыжий, словно апельсины на снегу». Масло апельсина – именно то, что ей надо. Горьковатый запах – так в гареме наверняка никто больше не пахнет…

И только перед самой дверью султанской опочивальни до нее дошло: она все-таки выбрала аромат, чтобы привлечь, а не чтобы оттолкнуть. Хотела подчеркнуть свою непохожесть на всех этих восточных красавиц, свою индивидуальность… Дура! Впрочем, как говорил муж тети Инны, «баба – она баба и есть».

В «приемной» – это слово, конечно, абсолютно не подходило, но другое упорно не лезло в голову – дежурила сумрачная усатая старуха. Наверное, мажет себе усы этой самой усьмой. Почти каламбур получился, но смеяться почему-то не хотелось.

Кизляр-агаси что-то сказал, но она не услышала. Не задумалась – голова была совершенно пустой, даже немного вроде бы гудела, как будто вместо нее был колокол.

Сильная рука евнуха втолкнула ее внутрь.

Низкая тахта, застеленная чем-то зеленым, и на ней – молодой мужчина с вислыми усами и обритой налысо головой. Ах да, мусульманам же положено голову брить… а в мамином сериале Сулейман был волосатый… господи, ну что за идиотские мысли?

– Иди сюда.

Чего ж так страшно-то? Где-то она читала, что наложницам полагалось ползти от двери до самого ложа. Ну, это уж дудки. Пускай сам ползет, если ему нужно.

– Ты что, боишься?

– Вот еще, – ответила Анастасия, клацая зубами.

– Ты боишься меня? – с улыбкой повторил он.

– Опасаюсь.

Султан поднял брови и вдруг расхохотался. Надо же, его мамаша смех вроде как не одобряет, а этот… ржет, как жеребец.

– А почему опасаешься, а не боишься?

Анастасия усмехнулась:

– Ну, думаю, силой ты меня брать не станешь, это Кораном запрещено… Но, с другой стороны, ты султан, и, думаю, тебе уже доводилось нарушать заповеди, даже не задумываясь над этим.

– Во-первых, – судя по его выражению лица, он откровенно забавлялся, – с султаном следует разговаривать почтительно. Во-вторых, к султану следует обращаться на «вы».

– Ага, а кланяться не надо?

– Ты еще забавнее, чем я предполагал после рассказа Ибрагима.

Ага, Ибрагим. То есть она могла и не стараться выпендриться со своим танцем, ее бы выбрали все равно – султан решил, что пора попробовать подарок от друга.

– А откуда ты знаешь, что написано в Коране? Ты ведь пока не правоверная?

– Я не мусульманка, – Анастасия подчеркнуто опустила слово «пока». – А что тут еще можно читать? Коран есть в каждой комнате, а больше-то и нет ничего.

– Ты любишь читать?

«Ну уж не Коран точно», – хотела ответить Анастасия, но сочла, что лучше промолчать.

– Ибрагим сказал, ты интересуешься знаниями.

А Ибрагиму-то об этом откуда знать?! Человеку, который продержал ее в запертой комнате несколько недель и даже не соизволил ни одной книги принести. Правда, что бы она прочла тогда, не зная ни одной буквы?

Султан смотрел пристально, ожидая ответа, и Анастасия пожала плечами.

– Ты странная, – задумчиво сказал Сулейман. – Женщины так любят рассказывать о себе, а ты больше молчишь… Чего тебе хочется? Вот прямо сейчас?

Домой хочется, к маме. А еще – заплакать. Поэтому она вздернула подбородок и рассмеялась.

– Тебе дали правильное имя, – кивнул султан.

Анастасия удивилась: правильное? Анастасия – воскресшая, возвращенная к жизни… Ах да, он имеет в виду ее здешнее имя. Что же, все хотят, чтобы она веселилась – она будет веселиться.

– Говорят, ты еще и поешь.

Поет. И в гареме несколько раз пела. Только об этом кто сказать мог? Уж точно не Ибрагим – там ей было не до песен.

– Спой.

Что, «Крейсер Аврора», что ли? Черт, и как назло – ни одни слова к песне не вспоминаются целиком… Хотя – какая разница-то? Он все равно не понимает по-русски, так что она может петь что угодно.

И Анастасия запела.

Она пела все подряд – все, что могла вспомнить. «Костер» «Машины времени» – и песню из мультика про мамонтенка, вспомнившийся вдруг «Синенький скромный платочек» (может быть, потому, что цвет шали, которую дал ей глава черных евнухов, был очень красивого синего цвета – такого, как небо над Стамбулом в предночные часы). Песню Яшки-цыгана из «Неуловимых мстителей» – и «Невечернюю» (по крайней мере, что смогла вспомнить), что-то из Высоцкого…

Пела не столько для султана, сколько для себя, доказывая себе самой: жива еще, жива! Пела, не обращая внимания на Сулеймана.

Наконец, связки начали болеть; она сбилась, закашлялась и, наконец, подняла глаза на слушателя, о существовании которого, признаться, забыла.

Сулейман сидел с приоткрытым ртом и был похож сейчас не на надменного, властного правителя мощного и влиятельного государства, а на ребенка, которому так хочется, чтобы ему на ночь рассказали сказку.

А у него красивые глаза…

Мысль подкралась предательски, заставив Анастасию покраснеть – ярко, как могут краснеть только рыжие. Она знала за собой эту особенность и смутилась еще сильнее.

– Это песни твоей страны? – тихо спросил султан.

Она кивнула. Больше всего сейчас хотелось остаться одной, уткнуться носом в подушку и зарыдать.

– Иди.

Она не поняла.

– Что?

– Иди.

К султану не полагалось поворачиваться спиной, и за такое нарушение этикета ее могли даже наказать, но, конечно, об этом она вспомнила уже потом, в «своей» комнате, которую делила с еще двумя десятками девушек.

А сейчас она выскочила из комнаты. Усатая старуха посмотрела неодобрительно, лицо кизляр-агаси осталось бесстрастным.

Улегшись на свою постель – лицом в подушку, как и мечталось, – она собралась было поплакать, но вместо этого уснула.

– Тебе отдали одежду Сулеймана?

Спросонья Анастасия не поняла, чего от нее хотят. Когда она наконец смогла открыть глаза, то на краю ее постели обнаружилась Гюлесен: она трясла Хюррем за руку и задавала один и тот же вопрос:

– Тебе отдали одежду Сулеймана?

– Какую одежду?! Отстань, я спать хочу!

– Если одежду не отдали, – глубокомысленно заявила Гюлесен, – то, стало быть, султану не понравилась ночь, проведенная с тобой. Обычно отдают. Он набивает карманы всяким там… иногда монетами, иногда – какое-то украшение кладут… сласти… – Она мечтательно сглотнула.

– Тебе жрать надо меньше, – зло отозвалась Анастасия. Почему-то вдруг стало обидно, что ей ничего не подарили. Хотя за что? За пение, что ли?

И вообще, что ты делаешь, Стаська, что?! Хотела быть незаметной, не хотела ввязываться, а теперь?

– А почему ты такая расстроенная? – Толстая Гюлесен на высказывание Анастасии почему-то совсем не обиделась, может быть, потому, что считала свое тело совершенным. – Что, у тебя ничего не получилось?

– Дурное дело не хитрое, – отрезала Анастасия и почувствовала, что краснеет. Может, не надо врать, а?

В этот момент в комнату вошел один из евнухов – его имя Анастасия никак не могла запомнить и про себя называла его «неуловимый Джо». Он приблизился с поклонами и, согнувшись почти в три погибели, протянул Анастасии сверток.

Она осторожно развернула – Гюлесен, чтобы лучше видеть, аж на цыпочки встала – и ахнула. На вышитой шелками шали лежало изумрудное ожерелье.

– Какое красивое! Девочки, все видели?! Наша Хюррем от султана подарок получила…

Сбежались «девочки»: кто-то откровенно завидовал, кто-то от души радовался – были и такие, которые радовались даже чужому счастью.

– Это любимый камень Сулеймана!

Кто произнес это вслух – она не поняла, но после этой фразы девушки оживились еще сильнее.

– Да, даже Михримах он в последний раз подарил браслет с рубинами.

– А рубины – любимые камни его отца, султана Селима!

– А все знают, что Сулейман отца недолюбливал!

– Вот Михримах тогда психовала! Делала вид, что радуется, а сама служанку ущипнула!

– Да, как будто та ее за волосы дернула, когда расчесывала!

– А на самом деле – ничего подобного! Все знали, что это из-за браслета!

– Смотрите, а ведь это не одежда! Ожерелье было завернуто в шаль!

– Интересно, что это означает?

Анастасия уже давно сидела на своей кровати, зажимая руками уши, а девушки все продолжали обсуждение.

Но одна фраза, несмотря на то, что она старалась не слушать и не слышать, до ее ушей все же долетела.

– Изумруд укрепляет целомудрие. А ведь все знают, что султан скоро едет на войну…

Концовка фразы утонула в хохоте – здесь, в гареме, «для укрепления целомудрия» имелось куда более действенное средство, чем драгоценные камни: угроза быть зашитой в мешок вместе с камнями и выброшенной в Босфор.

Но об этом Анастасия даже не подумала. В уши билось одно и то же слово: «война». А вернется ли с войны он, тот самый, подаривший это ожерелье и так жизнерадостно хохотавший сегодня над ее попытками огрызаться? Человек с совершенно чуждым ей менталитетом, человек, с которым ее на самом-то деле разделяет пропасть. Человек с веселым смехом и грустными глазами.

Глава 9

Тянулись один за другим долгие дни. За ее спиной перешептывались – она не слышала и не видела. Воспользовалась «прощальным подарком» султана – правом посещать библиотеку, и была удивлена. До сих пор почему-то думала, что ничего, кроме Корана и его многочисленных толкований, тут не встретит.

Изучала турецкий и персидский; Сулейман, по слухам, хорошо знал арабский, сербский, но, как говорится, «нельзя объять необъятное».

Кто-то из девушек хвалился тем, что отправил Сулейману письмо. Одна заплатила килерджи-уста – старуха, отвечающая за «кладовые», выполнявшая, можно сказать, роль экономки, была грамотной и – о, счастье! – падкой на украшения. Правда, девушке эта услуга обошлась в серьги с гранатом и такой же перстень, но она была уверена, что, получив письмо, султан не забудет, от кого оно пришло, а стало быть, ее ждет новая ночь любви и, соответственно, новые подарки.

За другую написал письмо один из евнухнов. Чем расплатилась она – об этом ходили разные сплетни, одна нелепее другой. На его месте Анастасия бы рассердилась, а этот – ходил улыбчивый, довольный. Может, ему хватало этого суррогата счастья, сплетен о том, что он еще способен хоть каким-то образом испытать плотское удовольствие. Впрочем, может, и способен был, этот вопрос Анастасию как-то не интересовал.

Сплетни ей приносила Гюлесен. Сама писем Сулейману не писала – ей после порки не полагалось, зато она всегда знала, кто именно отправил письмо и что в нем было написано.

И каждый раз, рассказывая очередную сплетню, венецианка интересовалась:

– А почему ты не напишешь письма? Хочешь, я договорюсь вместо тебя.

И каждый раз Анастасия отвечала одно и то же:

– Когда сама смогу написать, тогда и напишу. Откуда ты знаешь, насколько слова девушек переврали те, кто писал письма?

Принеся очередную сплетню (в которой рассказывалось, что у того самого евнуха, который писал письма девушкам, отрос член, поэтому он и искал постельных утех, а теперь об этом прознал кизляр-агаси и евнуху снова будут все «отрезать под корень»), Гюлесен снова сказала:

– Могла бы и ты написать. Шаль бы отдала килерджи-уста – так она тебе не одно, пять писем написала бы!

– Не могу, шаль – это подарок султана.

– Султан вернется, и если выберет тебя снова – у тебя опять будет целая куча подарков! А вот не напишешь письма – султан о тебе и не вспомнит.

Настроение у Анастасии было не ахти – и низ живота болел (по вполне физиологическим причинам), и злилась на себя за то, что сегодня ночью опять видела во сне Сулеймана, и в этом сне он вел себя куда смелее, чем тогда, во время их единственной встречи, и, главное, ей во сне эта его смелость нравилась. Поэтому глупые причитания Гюлесен вывели ее из себя достаточно основательно. Она отрезала:

– Султан обо мне не забудет, можешь не сомневаться.

Гюлесен притихла.

А Анастасия, довольная, что ее перестали «доставать», еще не знала, что совсем скоро ей придется пожалеть об этих словах.

Неожиданно заболел маленький Ахмед. Быстро бегал, выпил холодной воды, слег – и через три дня потух словно свечка, задутая безжалостным ветром. Анастасии было очень жаль малыша, хотя близко она с ним и не общалась. Еще больше было жаль мать ребенка. Когда она сказала об этом в разговоре, услышала потом за спиной:

– У, ведьма рыжая! Сама, небось, ребенка и отравила. Хочет нарожать султану новых сыновей и посадить на престол свое отродье.

Раньше Анастасия хорошо понимала выражение «обидно до слез»; сейчас ей было больно настолько, что даже слез не было. За что?! За то, что провела ночь в султанских покоях? Так тут таких, как она, много. С той только разницей, что с остальными султан занимался тем, чем положено заниматься с наложницами, а с ней – просто болтал. За то, что подарок прислал? Так и подарок она тут не единственная получила.

За непохожесть? За то, что не плакала и не сплетничала, а смеялась и пела? Ну, наверное, и в самом деле за это.

Отравила… Да она скорей на себя бы руки наложила, получи она доступ к яду. Ну, может, защищаясь, и смогла бы ударить, а может, и покалечить, но поднять руку на беззащитного ребенка – это вообще абсурд! Хотя – не для этой страны. Если тут отцы приказывали удушить сыновей и внуков, а братья – братьев и племянников, то мысль о том, что кто-то мог отравить малыша, абсурдной уже не казалась. Но почему подумали о ней?! Не о гордой полячке, которая имела, в отличие от Махидевран, только одного сына. И не о Фюлане, которая в случае потери единственного сына уступала этой самой Махидевран титул матери старшего наследника…

А еще чуть позже началась эпидемия чумы, а следом за ней – оспы.

Что делалось в Стамбуле, она не знала. Говорили, что трупы валяются прямо на улице, что их некому убирать и вонь от гниения человеческой плоти не то что не дает дышать, а даже режет глаза. Что по улицам бегают стаи крыс, бросаясь на людей. Что все это – ерунда, никакой чумы нет и в помине, а оспа – что оспа? Обычное обострение, от нее никогда много народу не умирало… Ну разве что маленькие детишки в совсем уж многодетных семьях…

Чему верить, Анастасия не знала, да и теперь, после этих «веселеньких баек» о ней самой, не верила вообще ничему и никому.

Сам гарем болезнь пощадила – может быть, потому, что здесь всегда свято блюли чистоту. Впрочем, когда уже шептались, что болезнь сходит на нет, неожиданно умер маленький Махмуд.

Анастасия стала свидетельницей безобразной сцены. Фюлане, черная от горя, прошла по коридору и не заметила идущую навстречу Гюльбахар-Махидевран. Две женщины столкнулись в проходе.

– Ты должна уступать мне дорогу, – надменно заявила Махидевран. – Ведь теперь не ты мать старшего наследника, а я! Кончилась твоя власть!

И толкнула несчастную мать.

Анастасия сжала кулаки. Она была слишком далеко, да и пока проберешься через всю эту свиту…

Но другая женщина, видимо, думала точно так же, как и она. Красивая блондинка с лицом Снежной королевы, коротко размахнувшись, вмазала прекрасной черкешенке по лицу. То ли так получилось, то ли била умеючи, но из прекрасного породистого носа Гюльбахар потекла струйка крови.

Махидевран взвыла и вцепилась сопернице в волосы.

– Смотри, смотри, она ее сейчас придушит! – возбужденно шептались девушки за спиной Анастасии.

Она развернулась и пошла прочь. Могла бы – тоже ударила бы ту, которая недостойна была считаться женщиной. А ведь маленький Ахмед тоже умер совсем недавно! Как же она может?!

Но смотреть на эту возню на полу – увольте. Разнимут и без нее.

– А кто была эта блондинка? – спросила она у Гюлесен, которая, как водится, знала все – даже то, чему сама не была свидетельницей.

– Ты не знаешь?! Это же Гюльфем! Вторая жена нашего султана! Она, кстати, откуда-то примерно оттуда же, откуда и ты – из Польши. Только она настоящая полячка, а ты – эта самая… как ее…

– Украинка, – подсказала Анастасия. Способность Гюлесен раздобывать информацию ее просто восхищала.

– Да, точно. Так вот, Гюльфем ненавидит Гюльбахар, ведь та похитила у нее сердце Сулеймана. А ее султан тоже любил! Но – недолго. Она холодная, как ледышка, не умеет разжечь в мужчине настоящую страсть! И потом, когда Сулейман несколько раз вызвал Гюльбахар, Гюльфем сама отказалась выходить со всеми остальными, чтобы спеть или станцевать для Сулеймана. Наверное, думала, он сам о ней вспомнит! А он и не вспомнил. Вот так и о тебе забудет! Сколько раз говорить: отправь письмо! А ты – все «нет» да «нет». Вы, славянки, какие-то дурные!

– Мы гордые.

– Гордость хороша у себя дома, когда твой парень любит только тебя и имеет право только на тебя. И то его надо держать на коротком поводке, чтобы счастье не упустить. А тут, когда вокруг так много красивых девушек и каждая только и мечтает оказаться в постели у султана – хотя бы на одну ночь! – такая гордость называется дуростью.

Через пару дней вернулось войско.

Сулейман возвращался в охваченную эпидемией столицу, а сердце Анастасии прыгало где-то в районе горла.

Хорошо, что он возвращается. Хорошо, что живой. Хотя – участвуют ли сами султаны в сражениях? Наверное, нет, но даже и так – все равно опасно.

Плохо, что он возвращается: ведь в Стамбуле эпидемия. Вернуться с войны (сейчас ей было абсолютно все равно, с кем он там воевал!) – и умереть от такой неприятной болезни…

Плохо, что возвращается, ведь его ждет могила маленького сына.

Плохо, что возвращается, ведь Анастасия не знает, что ей делать дальше – с самой собой, со своими эмоциями…

Она не знала, когда увидит султана, и не знала, какое чувство сильнее – желание его увидеть или страх.

Но назавтра почти покинувшая город болезнь унесла еще одну жизнь – жизнь маленького Мурада.

На этот раз в смертях – шепотом, потише, чем говорили об Анастасии, – обвиняли Махидевран. И тогда Анастасия еще не знала о том, что пройдет всего пятнадцать лет – и виновницей детских смертей снова назовут ее. Мало того – появится слух, что «несчастная Махидевран» незадолго до этого родила еще одного ребенка – девочку, у которой даже не было имени, поскольку мать ждала возвращения мужа. И что этот ребенок тоже умер, причем умер безымянным, отравленный (как будто грудничка можно отравить) «этой рыжеволосой славянской ведьмой».

Глава 10

Сулеймана она увидела только через месяц. Наткнулась на него в одном из многочисленных переходов и замерла – на секунду стало трудно дышать. Все это время успешно, как ей казалось, Анастасия внушала себе, что не вспоминает о Сулеймане. В конце концов, кто он такой? Кровавый правитель, стремящийся любой ценой расширить границы своей империи. Может быть, прогрессивный политический деятель – для своего времени. Но сама Стаська-то – не отсюда! Не из «здесь» и не из «сейчас»! Чем мог быть интересен такой человек девушке, живущей в двадцать первом веке? Или, правильнее будет сказать, жившей? Может быть, она уже стала частью этого века, частью этого мира, более жестокого и… да нет, просто – совсем не такого!

Сулейман похудел и выглядел изможденным. Тоньше стала шея – а может, так казалось оттого, что на голове его сейчас был намотан тюрбан, причем гигантский, в несколько раз больше, чем его голова. Перо на тюрбане было прикреплено пряжкой с красным камнем – выглядело это, как будто у Сулеймана пробита и забинтована голова и сквозь бинт проступает кровь.

Ошалевшая Анастасия присела в реверансе – вылетел из головы весь этикет, так долго вдалбливаемый в «школе».

– Здравствуй, – сказал Сулейман и прошел мимо, а Анастасия так и застыла соляным столбом.

Не улыбнулся даже…

Куда ему улыбаться? У него совсем недавно двое сыновей умерли!

Но мог хоть что-то сказать…

Но он же поздоровался! Первым поприветствовал ее, а мог бы просто кивнуть…

Дура! Надо было слушаться советов Гюлесен и заплатить за письмо, и тогда…

И тогда – что? Помнится, кто-то вообще собирался «не выпендриваться» и не попадаться султану на глаза – лишь бы не «скатиться до уровня подлой Роксоланы». Вот ты и на месте Роксоланы, Настя, так почему же тебе так хреново? Почему ты не можешь с безразличием смотреть на лицо этого человека, с которым разговаривала только однажды? Почему? Почему тебе не все равно, Настя?

Она промучилась несколько дней. Сколько – не знала точно, ей казалось, что прошла уже целая неделя, а Гюлесен спрашивала:

– А что тебе позавчера султан сказал?

И она понимала: да, действительно, встреча в коридоре на самом деле произошла позавчера…

Она страдала, а Гюлесен все лезла и лезла с вопросами.

Сам поздоровался? Первый? Правда, что ли? А как смотрел? А где стоял? Не стоял, а шел? А шел быстро? А откуда вышел? А какое у него было выражение лица?

Лишенная навсегда возможности счастья собственного (несколько раз Гюлесен «удостаивалась чести» быть выбранной султаном, так что замужество ей не светило, равно как и возможность – после порки – еще раз попасть в покои султана, даже в качестве подметальщицы), молодая женщина, казалось, жила историями о счастье чужом. Хотя Анастасия была несправедлива к ней: ведь Гюлесен не «паслась» ни возле одной султанской жены, ни возле другой. Выбрала Анастасию в подруги и опекала как могла. А заодно и «доставала» своими расспросами.

В какой-то из дней Гюлесен же и принесла новость: Фюлане-хатун уезжает. Правда, Старый дворец, куда переселялась жена Сулеймана, находился совсем недалеко – пешком минут пятнадцать, – но жене султана, пускай и бывшей, пешком ходить не полагалось.

– А почему уезжает?

– Сама захотела, – ответила Гюлесен. – Просила султана отпустить, сказала, что ей ничего не нужно. Сказала, что тяжело ей находиться в месте, где умер ее сын. А я так думаю – из-за Махидевран. Эта змеюка… И главное – сама ведь сына недавно потеряла! Нормальная мать бы на ее месте убивалась бы, а эта – злорадствует. Так бы ей волосы и повыдергивала!

– А Сулейман что?

Не спросить не смогла, хотя и понимала, что уподобляется самой Гюлесен.

Та в ответ пожала пышными плечами.

– Что… Отпустил. Прислугу дал – целую свиту, можно сказать. Только зачем ей столько, она ж, бедняжка, никуда из Старого дворца выйти-то не сможет…

Время от времени Гюлесен вспоминала о своих европейских корнях и жалела «бесправных восточных женщин», словно забывая о том, что сейчас и сама такой является.

Отъезд прошел тихо. Подруги, если таковые у Фюлане имелись, проводить ее не пришли. Впрочем, может быть, каждая простилась с ней заранее, наедине? Как бы там ни было, за отъездом несчастной женщины следили всего три пары глаз. С балкончика – сам Сулейман, который как будто оказывал последний раз знак внимания женщине, которую когда-то любил, которая родила ему сына, а потом стала неинтересной и ненужной и которую ему уже не суждено будет увидеть.

А с крытой галереи на отъезд смотрели Гюлесан и Анастасия. Венецианка охотно откликнулась на предложение «проводить», хотя сперва и усомнилась:

– Во-первых, она ни тебя, ни меня не знает, во-вторых – думаешь, она обратит внимание, что на нее кто-то смотрит?

– Не важно, – ответила Анастасия. – Главное – что мы сделаем доброе дело. Все-таки она не будет одинокой, ее душа почувствует это. Да и Бог нам зачтет.

Довод о Боге оказался решающим, а может, Гюлесен и самой было просто интересно поглядеть, с каким же скарбом и с какой свитой султан отпускает свою бывшую жену. А Анастасия кривила душой перед самой собой, убеждала – и почти убедила себя в том, что на самом деле хочет проводить Фюлане, а сама то и дело косила взглядом в сторону балкона, на котором стоял Сулейман. Хотя лица его отсюда было и не разглядеть – старалась понять: что он чувствует сейчас? Не жалеет ли о том, что отпускает некогда любимую женщину? Или, наоборот, радуется, что избавился от обузы, что никто не будет мешать ему строить отношения с Гюльбахар-Махидевран?

А еще через три дня к ней подошел глава черных евнухов и сообщил, что ночью ее ждет султан в своей опочивальне.

Гюлесен шумно радовалась, чуть ли не подпрыгивала, тряся большой грудью, а на Анастасию напало какое-то оцепенение. Ее мыли и мазали какими-то снадобьями, ей соорудили прическу – она молчала. Ее не надушили и не накрасили: кетхуда-хатун помнила о прошлом разе, а спорить с возможной новой фавориткой – себе дороже. Но, пожалуй, даже нанеси кто на лицо Анастасии полную «боевую раскраску» – она бы не заметила.

В прошлый раз боялась, а сейчас – сейчас даже не могла подобрать слов для определения того, что испытывает. Если это и был страх – то совсем другого рода.

Вечером евнух вел ее слабоосвещенными коридорами. Она дрожала – уверяла себя, что от холода: туфли где-то по дороге потерялись (никогда не любила обувь без задников!), а ступать босиком по мраморным плитам было более чем прохладно.

Султан ходил по комнате. В прошлый раз – возлежал на ложе, этаким царственным львом, сейчас – метался туда-сюда. Впрочем, львы тоже мечутся, если их держать в клетке.

Она вошла и застыла на пороге, не зная, куда себя девать. Та, прежняя, дерзкая Стаська уселась бы без приглашения. Эта – уже не только не Стаська, но даже не Анастасия, которой она чувствовала себя здесь, во дворце, – переминалась с ноги на ногу.

– Здравствуй. – Сулейман наконец-то обратил на нее внимание. – Хочешь фруктов?

Она кивнула. Не хотела ничего, но фрукты давали возможность занять руки.

Он показал головой в сторону вазы, стоящей на низком столике.

– Угощайся.

Она подошла и взяла что-то – то, что первое попалось в руки.

– Садись.

Она села.

Он еще разок прошелся туда-сюда, кажется, тоже не имея представления, о чем с ней говорить. Потом подошел к ложу и уселся на пол, на толстый пушистый ковер, сам, судя по выражению лица, удивляясь своему поступку.

– Как ты живешь?

– Хорошо.

Он усмехнулся:

– Ты так странно это сказала…

– Птице хорошо в клетке?

– Если ее кормят и заботятся о ней…

– Ну, меня кормят.

Разговор получался странный, и оба замолчали, чувствуя неловкость.

– Я ждал письма от тебя.

Кажется, это признание далось ему нелегко.

Анастасия почувствовала, как горячая волна побежала вниз по позвоночнику.

– Я тогда еще плохо умела писать на турецком.

Брови султана взлетели вверх.

– Теперь умеешь?

Она кивнула.

– А что еще умеешь?

Она дернула плечом. «Я еще и на машинке вышивать умею».

– Ты просила разрешения посещать библиотеку. Тебе не чинили препятствий? Нет? И что ты читала?

– Низами.

– Что?!

– Поэзию Низами.

– Ты читаешь на персидском?!

Если бы у него было столько свободного времени и не было возможности использовать его по своему усмотрению – он бы тоже выучил… да хоть китайский.

Но Сулейман, видимо, не поверил.

– Прочти что-нибудь.

– Кто бабочкой к яркому пламени льнет – На войско огня в одиночку пойдет; Пусть миг проживет лишь, огонь полюбя, Отдав оболочку – полюбит себя.

Она прочла первое, что пришло в голову, а потом вдруг испугалась. О себе ты, Анастасия, о себе стихи выбрала! Полюбишь огонь, который тебя сожжет… или – уже полюбила? Не думать, не думать об этом! А интересно, что он прочтет ей в ответ. У Низами красивые стихи… У Низами много стихов о любви, и Сулейман вполне может прочесть свое любимое стихотворение – ведь все знают, что он увлекается поэзией. И вовсе не обязательно это стихотворение будет относиться к тебе…

Но Сулейман произнес совсем не то, о чем она думала.

– А у меня сыновья умерли. Трое.

И закрыл глаза, как закрывает подстреленная птица.

Тогда Анастасия протянула руку и очень осторожно погладила его по голове.

Не открывая глаз, он накрыл ее руку своей ладонью. Она почувствовала мозоли. Мозоли? У султана? Ах да, он ведь шашкой машет… или как там это называется? Ятаган? Нет, ятаган – это у янычар… Господи, о чем она снова думает?

С другой стороны – странно, что она еще сохранила способность думать… хоть о чем-то…

В этот момент ее губ коснулись губы Сулеймана, и способность мыслить пропала окончательно.

– Хюррем. Моя Хюррем… – Теперь Сулейман гладил ее по голове.

Почему – Хюррем? Она ведь не смеялась… Ах да, Хюррем – не только «смеющаяся» или «радующаяся», это еще и «приносящая радость». Об этом она совсем забыла…

Ну что же, она и в самом деле хотела бы приносить ему радость… долго… всегда, если только такое возможно…

Она подумала об этом и поняла, что в этот момент Анастасия умерла. На свет появилась Хюррем.

С этой мыслью она умостилась поудобнее, уткнулась носом в плечо Сулеймана и заснула.

Глава 11

Она ночевала с султаном уже две недели подряд. Оставалась в комнате до утра, утром ее с поклоном провожал кизляр-агаси. Доводил до ее комнаты, улыбался непонятно, уходил.

Гарем гудел.

– Никогда у него не спали женщины! – в первый же день сообщила Гюлесен. – После… ну, ты понимаешь, после чего, – она стыдливо хихикнула, – женщин всегда выпроваживали. И со мной так было.

Хотелось бы верить, что это так, только – откуда Гюлесен знать про всех? Спросить она бы не рискнула – чтобы никто, не дай бог, не догадался, насколько для нее важен ответ. К счастью, ответ интересовал не только ее.

– А откуда ты знаешь, что со всеми? – К разговору подключилась еще одна девушка, из новеньких – имени ее Хюррем пока не знала.

– О, я тут все знаю!

Хотелось бы, конечно, верить, но Гюлесен была склонна к преувеличениям. Не врала – сама верила в то, что знает «все на свете». Но, к сожалению, верить было нельзя. Хотя и очень хотелось.

– Не верите?! – Гюлесен почему-то завелась, лицо пошло пятнами. – Я знаю, что говорю! Мне… мне один человек сказал, который знает! – И покраснела, став совершенно багровой.

– Кто? Ну?

Новенькая была воплощенное любопытство; а Гюлесен, кажется, надо было спасать. Видно же, что не хочет рассказывать. Может, еще какую-то глупость сделала, а ведь ее один раз уже пороли.

– А кстати, что тебе-то самой султан подарил?

– О, он сделал мне несколько подарков! – Гюлесен расцвела. – Серьги, и браслет, и пояс, и…

Она что-то еще говорила, но Хюррем уже не слушала. Главное она сделала – отвлекла внимание девчонки, та на некоторое время забыла о своем вопросе. Если еще когда вспомнит – Гюлесен уже как-нибудь сама выкрутится.

А вот правду ли она сказала, что до Хюррем никто не проводил всю ночь у султана, – она разберется позже. Хотя – дожить бы до этого «позже»…

Почему ее это так беспокоит? У него были жены, официальные, если так можно сказать, три жены, четверо сыновей и, как говорится в «Песне песней», – «девиц без числа». Так какая разница, спал кто-то в его постели или выметался прочь сразу после секса?

В конце концов, Махидевран он любил по-настоящему – об этом говорил весь гарем, да и по поведению «любимой жены» это было видно: чтобы почувствовать себя такой «владычицей морской», нужно было иметь для этого какие-то основания…

А она, Хюррем, что? Игрушка на пару дней? Приятный собеседник (а Сулейману, похоже, и в самом деле нравится с ней разговаривать), с которым заодно можно и сексом заняться? Кто?!

Она с ужасом ждала наступления месячных. Здесь это вообще было проблемой – для нее, привыкшей к прокладкам: все эти тряпки, с которыми ни сесть, ни лечь нормально, и – самый главный ужас! – тяжелый запах в комнате, ведь по какой-то причине почти у всех девушек в их комнате месячные проходили практически одновременно.

Начнутся месячные, к султану ее позовут – она не сможет, он позовет кого-то другого, а потом забудет о ней вообще. Власть? Да какая, к чертям собачьим, власть! Представить себе, что кто-то – какая-то мясистая корова или тощая змеюка! – лежит с ним в одной постели и он гладит ее по волосам…

Да придушить хочется! Причем – все равно кого.

Конечно же, месячные начались. Тогда, когда им и было положено.

И конечно, кизляр-агаси вечером позвал ее к султану. Она пыталась объяснить, но чернокожий, до сих пор относившийся к ней вроде доброжелательно, почему-то стал вести себя по отношению к ней несколько по-другому. Сейчас он попросту сделал вид, что не слышит.

Она шла и отчаянно трусила. Что она скажет? Восточный мужчина, на дворе – начало шестнадцатого века… Да кизляр-агаси специально ее подставляет! И Хюррем знала, откуда «ноги растут»: султанская матушка постаралась. Валиде Хафса Айше. Кизляр-агаси подчиняется именно ей, к тому же, говорят, он и предан султанской матери по-настоящему, не как подчиненный – как… а как кто, собственно? Как собака? Вряд ли, у него хорошо развито чувство собственного достоинства. Тогда как кто? Ладно, с этим разберемся позднее.

Итак, почему против нее настроена валиде?

Не понравилось, что рядом с сыном появилась новая фаворитка? Да какая ей разница-то? Гюльфем, Гюльбахар, потом – Хюррем, после нее вполне может появиться еще кто-то. Какое дело до этого матери?

Помнится, в настоящей истории настоящей Роксоланы валиде почувствовала, что рыжая девчушка с Украины сможет урвать у нее значительный кусок власти – потому и беспокоилась, потому и плела против нее интриги. Но это было не сразу, уже после рождения первого ребенка, а то и еще позже. А что толку интриговать против теперешней Хюррем? Она пока что никто и звать ее никак.

Впрочем – может быть, как в том анекдоте: «Ну не нравишься ты мне!»? Хотя вроде бы валиде в тот раз приняла ее не враждебно.

Может быть, это просто испытание? Валиде хочет посмотреть, как сопливая девчонка выкрутится из этого положения? Она бы и сама предпочла посмотреть, а не поучаствовать. Но вот не вышло…

И перед самой дверью султанской опочивальни Хюррем пообещала себе: больше с ней такого не повторится. Больше ничего она не станет делать помимо своей воли. Хватит!

Вошла к султану решительная, а скорее, даже сердитая. И, даже не стремясь подбирать слова (гори ты огнем, шестнадцатый век!), объяснила ему ситуацию.

Выражение лица у Сулеймана стало таким, что она не выдержала – расхохоталась. Это, скорее, была истерика, чем настоящий смех, но, хохоча, она чувствовала, что теряет агрессивность, страх, униженность.

Сулейман долго глядел на нее, слегка склоня голову к плечу, потом не выдержал и тоже рассмеялся.

– Чему ты так смеялась?

– А ты?

– Ты так неудержимо хохотала, что я не выдержал…

– А у тебя было такое выражение лица, что я не сдержалась.

И они снова рассмеялись.

– Понимаешь, я, конечно, знаю, что случается с женщинами раз в месяц, но никогда прежде мне об этом не рассказывали… в таких выражениях.

Хюррем насупилась.

– Я была очень сердита… и испуганна.

– Чего же ты боялась?

– Ну, что ты прогонишь меня.

– А почему я должен тебя прогонять?

Она почувствовала, как заливается краской. Господи, почему, если тебе уж пришло в голову так жестоко подшутить над ней, засунув ее в чужое тело, – почему ты не впихнул ее в тело смуглокожей брюнетки? Почему она снова – рыжая, белокожая, краснеющая так, как будто кожи и вовсе нет, а кровь течет прямо по поверхности лица?

– Но ведь я… я…

– Но поговорить-то мы можем?

В гареме информация и в самом деле распространялась стремительно. Махидевран уже давно прихлебательницы пели в уши о том, что тощая девка-рабыня с волосами цвета апельсина стремится занять ее место: и зовут ее к султану регулярно, и спит она там, чего прежде никогда не происходило.

Надменная красавица старалась не реагировать – об этом Хюррем также рассказала вездесущая Гюлесен.

– Она говорит: ей все равно, что муж выбрал себе новую игрушку. Чем дольше играется – тем сильнее она ему надоест, – возбужденно шептала она.

Гюлесен не хотела сделать ей неприятно, наоборот: она хотела предупредить подругу о вероятной опасности. Хюррем же эти слова были словно ножом по сердцу. Не боялась она Махидевран. Ну что та сделает? Побьет? Так Хюррем может и ответить. Яду подсыплет? Пока что они все едят «из одного котла», не станет же она травить тридцать человек – или сколько их там одновременно ест?

Боялась того, что слова соперницы окажутся правдой и она скоро надоест Сулейману. И то, что Махидевран, достаточно несдержанная, оставалась пока спокойной, беспокоило Хюррем очень сильно.

Но, видимо, то, что муж позвал к себе «нечистую» соперницу, доконало гордую красавицу окончательно.

Она не то что ворвалась – ее просто внесло в комнату. Хюррем, расчесывающая свою рыжую гриву кипарисовой расческой и вполуха слушающая Гюлесен, принесшую очередную сплетню, не успела ничего даже сообразить, как гордая черкешенка подлетела, ухватила за волосы и попыталась вцепиться ногтями в лицо.

Попыталась безуспешно. Потому что нечего, если ты отправляешься бить соперницу, оставлять висящими свои косы и обвешиваться драгоценностями. Хюррем сперва просто пыталась ухватить Гюльбахар за руку, но когда длинный, окрашенный алым ноготь соперницы полоснул ее по лицу – она просто озверела. Исчезла Хюррем, исчезла рассудительная Анастасия, вернулась Стаська, которая, если надо, могла за себя постоять.

Мадам любит побрякушки? Это просто замечательно! Раз! – и рука вцепляется в ожерелье. Два! – рука поворачивается вправо, и золотой «ошейник» впивается в шею. Три! – и длинные косы оказываются намотанными на руку.

– Дернешься, – тихо говорит Стаська, – останешься вообще без волос. Поняла, сучка?

Махидевран судорожно сглатывает. Уже понимает, что проиграла, но смириться пока не может.

– Повелитель правоверных просит Хюррем пройти в его покои.

Евнух появился совершенно не вовремя, и Стаська отвлеклась. Всего на секунду, но черкешенка не преминула воспользоваться этим замешательством. Пришлось снова показать ей, кто здесь главный. Стаська рывком дернула за ожерелье – на совесть сработано, и вес немалый! – а когда ненавистное лицо приблизилось, с размаху врезала лбом по нежной переносице.

– Передай повелителю, что презренная Хюррем сама ожидает его. Пускай придет, и поскорее.

Евнух не онемел – он, кажется, просто умер на месте. Застыл соляным столбом. Как и все остальные. Несколько секунд Стаське – все еще Стаське! – казалось, что в комнате жив только один человек: она сама.

Но вот евнух глупо хлопнул глазами, и она, предваряя ненужный вопрос, повторила:

– Ты слышал? Вот иди и прямо так и передай.

Прошло еще долгих несколько… ну, наверное, все-таки минут, хотя Стаське и казалось, что затянувшаяся пауза длится чуть ли не несколько дней, и на пороге возник Сулейман. Его появление девушка скорее почувствовала, чем заметила, повернулась, резко выпустив одновременно и шелковистые темные косы, и золотой «ошейник».

– Мой повелитель! Мой повелитель! – Махидевран на коленях поползла к султану, протягивая руки. Вернее, одну: вторую она прижимала к носу. – Посмотрите, мой повелитель, что со мной сделала эта рабыня! Со мной, которая подарила вам двоих детей!

Сулейман поднял глаза, и два взгляда встретились: карий – и яростно-зеленый. Эта сука успела пожаловаться первой? Что же, она, Стаська, оправдываться не станет. Захочет разобраться – поймет все и так. Не захочет – так на фиг он такой нужен?

– Встань.

Показалось, или обращенная к жене реплика и на самом деле прозвучала достаточно холодно.

– Мой повелитель…

– Встань, женщина. Султан не должен повторять дважды.

Махидевран тяжело поднялась. Только сейчас Стаська заметила: хотя толстой ее и не назовешь (в отличие от той же Гюлесен, у которой бочка свисают), тело у султанши абсолютно… не тренированное? Да нет, такой термин как-то не подходил: какие уж тут, в гареме, тренировки. Из всего «фитнеса» – только хамам с массажем да объедалово сверх всякой меры. Махидевран была щедро одарена природой, но ведь то, что у тебя есть, надо как-то поддерживать! А не доводить до состояния… желе! Та же Гюлесен была тугая, как огурчик. А эта…

– Мой повелитель, эта рабыня набросилась на меня!

– Что ты делала в ее комнате?

– Мой господин, она…

– Что ты делала в ее комнате?

– Мне донесли, о повелитель, будто бы ты призывал ее к себе в те дни, когда женщина является нечистой, и…

– Ты считаешь, что имеешь право указывать султану, как поступать?

За время всего диалога Сулейман так и не повысил голоса – говорил ровно, словно бы даже нехотя.

– Я…

– Ты слишком много возомнила о себе, женщина. Похоже, ты считаешь себя умнее султана? Главнее султана?

– Я…

– Отныне ты не будешь указывать кому бы то ни было, что они должны делать. Уберите эту женщину из моего дворца. Я больше никогда не хочу ни видеть ее, ни слышать о ней.

Махидевран зарыдала и даже несколько раз ударилась головой в паркет, но, видимо почувствовав боль, прекратила это занятие.

Султан сделал два шага вперед и позвал:

– Хюррем!

Остаться на месте? Шагнуть вперед?

Он протянул руку ладонью вверх.

– Идем.

И она пошла. Голова гудела, как будто она сидела под огромным колоколом, а сверху по нему дюжие мужики били кувалдами.

Прошла мимо скорчившейся на полу Махидевран, мимо ошарашенной свиты, ошалевшего кизляр-агаси.

Дошла до покоев султана и поняла, что ее трясет.

– Ты не испугалась?

Она мотнула головой. Испугалась, конечно, но об этом вовсе не стоит кричать… на всех перекрестках.

– Что это? Она поцарапала тебя? Рану нужно обработать, у этой твари ядовитые когти!

– Эта тварь, великий султан, – ваша жена.

– Она была ею. Больше не будет.

– Она – мать вашего ребенка. Жестоко разлучать мать с ребенком, тем более шехзаде Мустафа еще совсем мал…

Султан гневно свел брови:

– Я же сказал, что не хочу больше никогда слышать об этой женщине! Ни-ко-гда!

Странно: такое выражение лица ему идет. До сих пор она еще не видела его таким, и вид у него всегда был… немного меланхоличный. Даже десять минут назад, гневаясь на Махидевран, он оставался совершенно спокойным, только ноздри гневно раздувал да лицо стало совсем белым.

– Мой повелитель, вам придется выслушать, поскольку проблема существует. А раз существует – ее надо решать, а то она может… решиться сама, притом далеко не лучшим образом.

Он некоторое время помолчал, потом шумно выдохнул воздух:

– Говори.

– Разлучать мать с ребенком – это бесчеловечно.

– Хорошо, шехзаде Мустафа будет жить при ней.

– В этом случае Махидевран-султан сумеет настроить шехзаде против отца. Разве вы хотите мятежа, во главе которого будет стоять ваш собственный сын?

– Так… И что же тогда делать?

– Вам стоит уделять сыну больше внимания, мой повелитель. Брать с собой на охоту, иногда – на посиделки с кем-нибудь из ваших друзей… с Ибрагимом, к примеру.

Он удивленно отстранился:

– Откуда ты знаешь о посиделках с Ибрагимом?

В книге прочитала. Как бы выкрутиться?

– Догадаться нетрудно. Он – ваш лучший друг. А может, и единственный. Достаточно увидеть, как вы на него смотрите.

– А ты?

Она не поняла.

– Что – я?

– Ты – друг мне?

Слова вырвались прежде, чем она успела подумать:

– Ваша жена Махидевран считает меня рабыней, а рабы не могут быть друзьями своим хозяевам.

– То, что считает Махидевран, не имеет значения. А ты? Ты считаешь себя рабыней?

Наверное, умнее всего было бы ответить: «Я – верная раба своего повелителя» или что-нибудь в таком духе. Но Стаська еще не окончательно уступила место Хюррем, и девушка дерзко бросила:

– Раб тот, в ком сломлен дух. Кто считает, что все предопределено и ничего нельзя изменить.

– Но все на самом деле лишь в воле Аллаха. – Ага, он удивлен!

– Аллах не зря наградил людей свободой воли. А те, кто своей воли не имеет, Аллаху неугодны.

Сулейман уставился на нее, и его выражение лица было ей непонятно.

Пауза зависла, но Хюррем она не смущала. Перемолчать она могла кого угодно, тем более – чувствуя свою правоту.

– Так друг? Или нет?

– Я хотела бы быть вашим другом.

Теперь пришла его очередь опускать глаза. После еще одной паузы он спросил:

– Так как ты посоветуешь мне поступить с Махидевран?

Ага, посоветовала бы, знай, как на самом деле было бы правильнее…

– Я бы отвозила шехзаде Мустафу ежедневно повидаться с матерью. Только – под присмотром…

Глупость несусветная. Ну что это, спрашивается, за свидание матери с сыном, если при этом будет присутствовать посторонний! Да и потом – какой посторонний? Где гарантии, что Махидевран не сумеет… найти общий язык с тем, кто будет привозить ей ребенка? Каждый раз отправлять кого-то нового?

А почему она, собственно, думает об этом? Разве эти проблемы ее касаются? Ведь решать Сулейману, да он и будет решать сам, никого не спрашивая… Но ведь спросил же? Спросил, а она – дура дурой…

– Ты думаешь о том, что это каждый раз должен быть другой человек?

Она кивнула:

– Подумала, но это не самая лучшая идея. Вам надо посоветоваться…

Он горько усмехнулся.

– С кем? С матерью? С визирем?

– С кем-то, кто… умнее меня.

– Ты очень умна.

Что ответить, она не нашлась.

Они еще немного помолчали.

– Тебе подготовят новые покои. Я не хочу, чтобы… чтобы тебе что-то угрожало.

Покои? Если ее захотят отравить – ее отравят и в других покоях, даже в отдельных покоях – скорее, ведь сейчас она ест, что называется, из общего котла. А если будет питаться отдельно…

Но Сулейману она ничего об этом не сказала. Почему? Может быть, из-за тщеславия? Потому что все-таки это было… престижно? То, что он поселит ее отдельно от других наложниц? Или просто приятно, потому что он… беспокоился о ней?

– Ты получишь служанок. Если хочешь, можешь выбрать их себе сама.

Потребовать, чтобы ей прислуживала Махидевран, что ли? Да, это была бы знатная подлость, прямо-таки в стиле самой султанши.

– Я смогу забрать с собой Гюлесен? Не как служанку, а… так?

– Это твоя подруга? Которая из них?

– Венецианка, пухленькая такая. Глаза большие, голубые…

Он равнодушно кивнул:

– Не помню, но, конечно же, бери кого хочешь.

Не помнит. Не врет – на самом деле не помнит! А ведь с Гюлесен он тоже проводил ночи, и не одну – несколько. Неужели когда-нибудь он точно так же не вспомнит о Хюррем? Нет, этого не может быть! Вернее – не так: она просто не допустит, чтобы такое произошло.

Глава 12

Имя ребенку дает отец – так заведено испокон веков. Сулейман повторил ей это в очередной раз, нахмурив брови, и отвернулся.

Хюррем молчала. Муж решил назвать мальчика Мехмедом – в честь пророка. Для нее же было очень важно назвать сына по-другому. Важно по двум причинам. Во-первых, это подтвердило бы то, что ее мнение действительно имеет для мужа какое-то значение. Во-вторых – Мехмедом звали старшего сына той, настоящей Роксоланы, и дать первенцу другое имя означало бы, что она действительно может «сломать» предопределенность, создать новую историю, что ли. Может быть, до сих пор уже случалось то, что на самом деле – в той истории, которая была для нее, Стаськи, далеким прошлым, – не происходило. Может быть, Махидевран не была отправлена «в отставку», а уехала, как и положено матери наследника, с сыном, когда он был назначен наместником. Может быть, на самом деле султан женился на той Роксолане намного позже – Стаська-Хюррем попросту не помнила этого. Может, и читала, да в голове не удержалось. А вот насчет сына она помнила точно: сперва – мальчик Мехмед, потом девочка Михримах, потом – Селим, а может, перед ним еще один был… Но первый точно был Мехмед!

– Давай назовем его Ильясом. В честь великого Низами. А Мехмедом мы назовем второго сына. У нас еще будут дети! Много! Для меня это так важно! Ведь именно поэзия Низами сблизила нас с тобой.

Он стоял к ней спиной, но по тому, как опустились плечи и стала менее напряженной спина, она поняла: согласен. Хотела добавить еще парочку фраз, уже почти открыла рот, но вдруг поняла: больше ничего говорить не следует.

Сулейман повернулся.

Хюррем опасалась увидеть сведенные вместе брови, недовольную складку губ, но муж улыбался.

– Если ты обещаешь, что у нас еще будут сыновья, то ладно, пускай этот будет Ильяс. Такого имени в нашем семействе еще не было.

Валиде к такому «новшеству» отнеслась неодобрительно. До этого султанов звали Мурадами, Баязидами и Мехмедами. Впрочем, Сулеймана в «семействе» тоже пока не было. По крайней мере – на троне.

Об этом Хюррем и поведала заявившейся «поговорить» Хафсе-султан.

Валиде задохнулась от возмущения, плотно сжала темные, четко очерченные губы.

– Тебе не кажется, девочка, что ты слишком много на себя берешь? Я в твои годы…

– Вы в мои годы были матерью Сулеймана. Которого назвали так, как вам велел ваш муж, султан Селим. Потому что вам очень сильно хотелось стать матерью султана, валиде. Верно? Вы были готовы ради этого подчиниться. Ради того, чтобы получить власть над гаремом, чтобы, по сути, стать вторым лицом в государстве. А мне не важно, стану я валиде или нет. Это мой сын, я его родила, и я имею точно такое же право, как и отец ребенка, принимать решение о том, как его будут звать.

Сорвалась так впервые. Наверное, потому, что совсем рядом в кроватке спал крохотный Ильяс, а от валиде прямо-таки волнами исходила опасность.

Пусть старая ведьма бесится сколько хочет, а никакого зла малышу причинить она не сможет. Хорошо еще, хоть Махидевран во дворце нет… Махидевран! Как тогда говорил Сулейман?

– В конце концов, такое решение принял султан. Или вы считаете себя умнее Повелителя правоверных? Считаете, что имеете право указывать ему, как поступать?

Она вовсе не хотела ссориться с матерью Сулеймана. Вообще валиде импонировала ей – в отличие от многих обитательниц гарема, она была по-настоящему умна. И если бы валиде пришла на самом деле поговорить, посоветовать, а не навязать свое мнение – разговор получился бы совсем другим. Но прийти со свитой и на глазах собственных служанок и служанок самой Хюррем, евнухов устроить скандал, не спрашивать, не предлагать, а навязывать свою точку зрения, причем достаточно агрессивно – это был не самый красивый и не самый умный поступок.

Несколько секунд две женщины пристально глядели в глаза друг другу; потом черные глаза опустились.

– Ну, смотри…

Валиде повернулась и вышла, шурша одеждами; следом засеменили ногами служанки.

Дверь захлопнулась.

Гюлесен сжала ее руку.

– Зря ты с ней ссоришься. Ты же знаешь, многие вопросы решает она, не султан. Тебе нужно прямо сейчас идти к Сулейману.

– Он может быть занят.

– Какая разница! Тебе нужно идти и рассказать все самой. Пока валиде не нажаловалась ему. Она-то расскажет так, как считает нужным, а не так, как было на самом деле! Уж можешь не сомневаться.

Она и не сомневалась. Но твердо решила, что к Сулейману не пойдет.

– Если ребенок выживет, тебя все равно отсюда не выгонят.

Что значит – «если выживет»?! Его хотят убить?! Ее крохотку, ее малышульку, ее сыночка с такими удивительно синими глазами?!

Только тогда, когда Гюлесен взвизгнула, Хюррем поняла, что изо всей силы вцепилась в ее ладонь, да еще, похоже, и ногти воткнула.

– Ты что-то знаешь? Говори!

– Что знаю? – испугалась венецианка.

– Его хотят убить? Моего сына? Моего Илюшку?

Руку Гюлесен она так и не выпустила, и девушка со вскриком выдернула свою потную ладошку из горячей руки Хюррем.

– Успокойся! Ты что?! Никто не хочет его убивать! Успокойся!

Почему Гюлесен так говорит? Она тоже в заговоре против ее сына?

– Подумай сама! – Гюлесен уже чуть не плакала. – Кто покусится на сына султана? На тебя – может быть, но не на малыша! Тем более, кроме твоего Ильясика, у Сулеймана только один сын. Любой, кто будет просто заподозрен в том, что хотел отравить малыша, будет немедленно казнен!

Хюррем выдохнула. Гюлесен права. Ее малышу ничего не угрожает, ну разве что – остаться без мамы…

– Хочешь, я буду пробовать всю еду, которую тебе приносят?

– Господи, Гюлесен, почему?!

– Ну, ты одна здесь отнеслась ко мне по-человечески. Без зависти, без шпыняния. И потом, у тебя есть маленький ангелочек, я так завидую тебе! Я так хотела ребенка! Не потому, что тогда бы мое положение здесь изменилось, просто… Просто женщина без ребенка…

И Гюлесен зарыдала, размазывая по лицу краску с ресниц.

Сулейман пришел вечером сам. Поцеловал малыша, положил его назад в колыбельку, повернулся к окну. Заложил пальцы за пояс, стал качаться с пятки на носок.

Сердится, поняла Хюррем. Только вот на кого? На нее? На свою мать?

– К тебе заходила валиде?

Странный вопрос. Он ведь и так знает, что заходила. Пряча нахлынувшее раздражение, она просто кивнула. Если он задаст еще один идиотский вопрос – она не выдержит, скажет что-нибудь грубое.

– Она приходила жаловаться на тебя. Сказала, что ты была груба с ней, причем в присутствии слуг.

Кто с кем был груб – еще вопрос. Но в ответ она только пожала плечами.

– Я сказал, чтобы она больше не пыталась вмешиваться в то, что ее не касается.

Хюррем кивнула, кусая губы, чтобы не расплакаться. Ей было страшно, ей хотелось уткнуться ему в грудь и разрыдаться. Но показывать свою слабость нельзя. Нельзя. Она перестанет быть ему интересной, он бросит ее – одну из многих плачущих женщин в своей жизни.

Через секунду она поняла, что все-таки рыдает и что нос ее уткнут в твердое плечо, украшенное не менее твердой вышивкой, а Сулейман ласково гладит ее по голове.

– Ну, успокойся, успокойся! Я так люблю тебя, маленькая. Ну хочешь, я…

Сейчас пообещает что-то, что не сможет выполнить, и потом будет обвинять ее. Она ладошкой прикрыла его губы.

– Не говори ничего такого, о чем потом пожалеешь.

Он благодарно поцеловал узкую горячую ладошку.

– Проси что хочешь. Выполню любое твое желание. Обещаю!

Что хочешь? Чего она хочет, он выполнить не сможет: она хочет назад, в двадцать первый век, к маме… Или – не хочет? Кажется, она больше не хочет домой… По крайней мере – без него, Сулеймана, и без своего малыша.

– Моя просьба покажется тебе странной, но… Выдай Гюлесен замуж, хорошо?

– Гюлесен – это твоя подруга? Ах да, это та, которую ты просила поселить с тобой. Хорошо, я подумаю.

– Ее… ей… Она была…

Как же это сказать-то? Насколько все-таки было проще в своем… бывшем своем времени. Ведь наложница султана, с которой он, как выражаются восточные поэты, «вступил в свое право», не может покинуть гарем.

– Она была твоей… Она с тобой… Ты с ней… спал… вернее, не спал…

Он удивленно отстранил ее от себя:

– В таком случае она не может быть выдана замуж. Так заведено.

– Так отмени эту традицию. Ведь ты можешь!

– А почему ты так беспокоишься о ней?

– Она моя подруга. Единственная. И она очень молода. Она может еще стать матерью. Ведь для женщины это так важно!

– Есть традиции. И их нужно соблюдать. Ведь государство стоит на устоях, традициях. Это основа власти.

– Она… Она такая добрая! Ты не понимаешь… Я… я думала, что меня отравят. А она сказала, что готова пробовать всю пищу, которую мне будут приносить. Понимаешь?

– Отравить? – Он крепко сжал ладонями ее руки и прижал к своей груди. – Пока я жив, с тобой ничего не случится. Клянусь!

– Ты обещал – любое мое желание. – Она упрямо сжала губы. – Найди для Гюлесен мужа. Только хорошего.

– Хочешь, я выдам ее замуж за Ибрагима?

Ха, за Ибрагима! Разве из него может получиться хороший муж? Выдать Гюлесен за него означало бы сделать ей дурной подарок. Хотя – венецианка наверняка была бы счастлива просто оттого, что у нее есть муж, детки…

– Ибрагиму лучше жениться на османке, – твердо сказала она. – Ведь он грек, ему и так многие не могут простить его иностранного происхождения. Выдай ее за кого-нибудь другого. Но то, что Ибрагима нужно женить, – это хорошая мысль.

Сулейман снова погладил ее по голове.

– Ибрагима мы тоже обязательно женим. Но сперва я бы хотел сыграть другую свадьбу. Нашу с тобой.

Она остолбенела. Знала, что Роксолану султан тоже официально взял в жены, но это случилось много лет спустя после ее появления во дворце, кажется, они с султаном уже лет пятнадцать на тот момент вместе прожили. Да и произошло это после смерти валиде: при жизни властной и могущественной матери Сулейман – тот, «исторический», – просто побоялся.

И хотя ее согласия никто не спрашивал, она снова уткнулась носом в золотое шитье и пробормотала:

– Я согласна.

Глава 13

– Почему ты такая расстроенная? – интересовалась заехавшая «в гости» Гюлесен. Именно в гости, хотя, кажется, больше ни у одной султанской жены не было возможности «водить дружбу» с кем-то вне гарема. А может, и была, ее саму этот вопрос не так-то сильно и интересовал. – Повелитель впускает в свои покои других женщин?

Боже, как романтично и завуалированно: «впускает в свои покои»!

– Попробовал бы он только! – Хюррем хмыкнула.

Гюлесен с интересом уставилась на подругу, не забыв, между тем, запихнуть в рот кусок истекающей медом лепешки.

– Что, на самом деле за все это время – ни разу?! Только ты – и все?!

Хюррем снова усмехнулась.

В это, наверное, было трудно поверить, но до сегодняшнего дня она и в самом деле была – единственной.

Но опять же, как уже случалось не раз и не два, вмешалась могущественная валиде.

Сама Хюррем узнала об этом случайно: после того как Сулейман все-таки «устроил судьбу» Гюлесен, «ушей» она лишилась. Больше некому было прибегать и рассказывать ей все последние новости и сплетни. Нет, не так: и прибегали, и рассказывали, но не делились информацией, а наушничали. Каждый стремился преподнести свою версию, услужить могущественной султанше, матери двоих султанских детей, и обязательно получить от этого какую-то выгоду для себя.

Порой она почти жалела, что устроила судьбу Гюлесен, а потом ненавидела себя за такие мысли. Гнусная эгоистка! Ей, видите ли информацию не приносят на блюдечке с голубой каемочкой. А Гюлесен тебе обязана, что ли? Ты настолько хочешь сохранить свое семейное счастье, что готова пожертвовать счастьем других? По-твоему, только ты имеешь право иметь мужа и детей?

А информация… Что же, ее приходилось собирать самостоятельно. Выуживать по крупинкам, складывать одно с другим, как мозаику или пазл, чтобы получить хоть немного достоверную картинку.

Порой ей хотелось от этого выть в подушку, но, привыкнув здесь стараться найти лучшее даже в самом плохом – иначе и в самом деле оставалось только наложить на себя руки! – она нашла плюс и в этом: постоянная тренировка мозгов – стало быть, они, эти самые мозги, не атрофируются и ранний маразм ей не грозит.

– Слушай, я просто боюсь, когда у тебя становится такое выражение лица!

Гюлесен ухватила ее за руку.

– Ты опять поправилась, – невпопад ответила Хюррем.

Подруга не обиделась. Впрочем, здесь и сейчас это и не звучало обидно.

– Ага! Знаешь, мужу нравится!

Муж Гюлесен, чьи усы вздымались, как пики утесов, походил на обожравшегося сметаны кота, но жену, похоже, и в самом деле обожал. Или – боялся гнева могущественного султана, который устроил ему этот брак? Как бы там ни было, а Гюлесен довольна, ждет малыша, а ее муж вторую жену брать не стал.

– Только знаешь что? Ты мне зубы не заговоришь. Я же вижу, ты серьезно расстроена! Да я тебя такой потерянной ни разу не видела за все время, что мы знакомы! Рассказывай! Иначе не выдержись и сорвешься, а если ты сорвешься на Повелителя, будет только хуже.

Интересно, давно ли Гюлесен стала такой умной? Видит она… Ну, может, и видит… Хотя – плохо, что по лицу Хюррем можно прочесть, насколько ей плохо…

– Мужу подарок сделали, – с трудом выдавила она из себя. – Рагузский посланник привез.

– Ну и что? – не поняла Гюлесен. – Подарки – это хорошо! Только не говори мне, что ты сама не любишь подарков.

– Тридцать лучших невольниц, купленных на рыках в Астраханском ханстве и в Фесе. Белые и черные, на любой вкус.

– Ух ты! – восхитилась Гюлесен. – Щедро! Наверное, ему нужно положительное решение какого-то очень важного для него вопроса.

Да какая разница, что ему нужно! Главное – какими методами он этого добивается!

– Это все валиде. – Этих слов нельзя было произносить в этих стенах, где каждая стена имела несколько ушей, причем ушей черных – евнухи по-прежнему находились в подчинении султанской матери. Но сдерживаться больше султанша Хюррем не могла. – Старая гадина! Все ей неймется! Ее сын счастлив, а она хочет это счастье разрушить – лишь бы было по ее, лишь бы убрать женщину, которую валиде считает своей соперницей: ведь ее сын, вместо того чтобы быть полностью послушным воле матери, иногда советуется со своей гяуркой-женой. В том, что именно Айше Хафса подсказала посланнику мысль, какой именно подарок лучше сделать, у Хюррем сомнений не было.

Подруга ободряюще похлопала ее по руке.

– Это даже мне понятно, что без старой гадюки не обошлось. Но мне кажется, что вместо того, чтобы предаваться печали, тебе стоит подумать, что сделать.

– Что сделать? – истерично взвизгнула молодая мать и тут же испуганно прикрыла рот ладошкой: в кроватке заворочалась маленькая Михримах, которую она, уступив мужу, позволила назвать тем самым именем, которым звали дочь «настоящей» Роксоланы.

– Разве здесь можно что-то сделать? – Она перешла на шепот. – Он должен будет принять подарок, ведь не принять – означает оскорбить посланника! А если он его примет, я умру!

– Глупости! – решительно заявила Гюлесен и тяжело поднялась; судя по ее животу, она носила как минимум тройню. – С чего бы тебе умирать! Во-первых, многие мужчины имеют несколько жен, и ни одна из них от этого не умерла. И не надо делать такое лицо! Во-вторых – то, что твой муж примет подарок, еще не означает, что он… будет им пользоваться. А если тебя это так сильно задевает – так вместо того, чтобы сидеть тут и злиться, лучше подумай, что именно можно сделать.

Нет, Гюлесен брак и в самом деле пошел на пользу: из, прямо скажем, глуповатой девицы она превратилась в по-житейски умную женщину.

– Спасибо тебе. – Хюррем с благодарностью сжала руку подруги. – Ты мне очень помогла. Очень!

Венецианка обняла ее:

– Это ты мне помогла. Ты дала мне новую жизнь! Если бы я только могла хоть как-то облегчить твою жизнь…

– Все со мной будет в порядке, – твердо пообещала Хюррем. – Я… я уже почти знаю, что надо делать.

– Не рассказывай! – вскричала Гюлесен и суеверно перекрестилась. Уже давным-давно принявшая ислам, она все же в трудные моменты вспоминала о своем «бывшем» боге. – А то дьявол подслушает. А не дьявол – так один из этих… черных дьяволов!

И, довольная своей шуткой, она расхохоталась, но тут же, спохватившись, прикрыла рот руками и смутилась до слез.

Хюррем была знакома эта, такая резкая, смена настроений: когда она ждала Михримах, с ней такое же творилось. Но Гюлесен права: нельзя сидеть сложа руки и упиваться своим страданием. Если она хочет, чтобы с ее детьми все было в порядке, и если она хочет, чтобы у нее от любимого мужчины еще были дети, надо что-то делать. Она будет спокойной, логичной и беспощадной, как кобра. И валиде пожалеет, что в очередной раз попыталась влезть между ней и Сулейманом.

– Обещаю: все будет хорошо! – И она с силой сжала влажные пальцы подруги. – Вообще все будет хорошо.

Такого, наверное, за всю историю существования Великой Порты никогда не происходило: никогда женщина – будь она хоть сто раз «любимой женой» – не врывалась в зал в то время, когда Великий Султан принимал послов. Да не то что «не врывалась» – не присутствовала: это дозволялось только султанше вдовствующей, валиде, да и то – только в таких случаях, как этот, когда полагалось по всем правилам принять именно такой, поистине царский подарок – новых наложниц.

Возможно, за такое пренебрежение к традициям ее ждала смерть. Возможно – высылка (ведь Махидевран-то на самом деле султан выслал не потому, что она оскорбила его любимую женщину – по этому поводу Хюррем не обольщалась, – а потому, что посмела указывать своему Повелителю). Но… кто не рискует, тот может провести остаток жизни в забвении, бессильно рыдая ночами и кусая зубами подушку.

Поэтому Хюррем, одетая в свое лучшее платье и в сопровождении троих нарядных служанок, и шла сейчас коридорами гарема, точно высчитав момент своего появления в зале.

На пороге ее попытались остановить – она прошла мимо стражников так, как будто их тут попросту не существовало.

На секунду дрогнула – может, все-таки не надо?! Но рука уже толкнула украшенную золотым узором дверь.

На звук первой обернулась валиде. Может быть, ожидала от своей строптивой невестки чего-нибудь подобного. На ее лице, прикрытом легкой кисеей, Хюррем прочла такое неприкрытое торжество! Ну наконец-то зарвавшаяся выскочка оступилась! Теперь ее прогонят, и валиде снова будет обладать полной властью, к которой привыкла, которой и обладала, пока в гареме не появилась эта медноволосая бешеная кошка!

Вторым обернулся султан, на его лице явно читалось недоумение. Третьим обернулся посланник – видимо, старался приклеить к лицу подобающую данному случаю маску, да так и не придумал, какая именно больше всего в этой ситуации подходит. Поэтому его выражение лица было вежливо-нейтральным.

Остальные повернуть головы побоялись.

Хюррем сделала реверанс – вполне европейский – и, сделав служанкам знак оставаться на месте, быстрыми легкими шагами пошла к мужу.

К счастью, Сулейман, видимо, и в самом деле любил «свою маленькую Хюррем»: чтобы сориентироваться, ему хватило всего пару секунд. Конечно же, его – пускай и такое короткое – замешательство не укрылось от глаз посланника, но в искренности его улыбки, обращенной к жене, сомневаться не приходилось.

– Хочу представить вам свою жену, хасеки Хюррем.

Хасеки? Нет, конечно, она знала – помнила, что когда-то той, «настоящей», Роксолане султан присвоил такой титул, кажется, даже придумал его ради нее, но сейчас услышать это в свой адрес как-то не ожидала.

Посланник моментально «надел» лучшую из своих улыбок. Ну, по крайней мере – самую широкую. И старательно поклонился. Возможно, даже ниже, чем кланялся валиде, потому что, склонив голову в ответ на поклон посла, Хюррем краем глаза увидела, как та поджала губы.

А послу-то неуютно! Еще бы – султан ему так явно демонстрирует свою идиллию с женой: в такой ситуации, даже если идиллия наигранная, сразу становится понятно, что он со своим подарком, что называется, «ткнул пальцем в небо». И посол поклонился ей еще раз, причем намного ниже, чем в первый.

Он явно не знал, что сказать. Впрочем, сама Хюррем тоже не знала. Мчалась сюда, готовая наговорить дерзостей, а сейчас – растерялась.

– Чем мы обязаны такому щедрому подарку, эфенди?

Она специально использовала это обращение, которое, в общем-то, не полагалось применять не к османам. Да, так именовали и военных, и штатских, особенно когда хотели польстить, но – османов! А назвать так посланника другого государства, тем более – христианского, пусть и находящегося в вассалитете у Османской империи, было неправильно. Тем самым она хотела подчеркнуть, что он – христианин! – ведет себя как турок, покупая невольниц и тем более даря их. Но посол, похоже, намека не понял, посчитал, что к нему обратились так из вежливости.

А вообще, конечно, ей для начала следовало бы узнать, как правильно обращаться к посланнику – в таком случае, конечно же, подобрать неправильное обращение было бы гораздо проще. Только у кого узнать-то? У мужа поинтересоваться ненароком? Типа: «Ответь мне на такой вопрос, дорогой, а то я тут задумала сорвать тебе аудиенцию с послом…»

Однако неудача не остановила ее. В конце концов, она хоть и Хюррем и ощущает себя именно Хюррем давным-давно, но и Стаська Самойлова еще живет в ней. Поэтому она доведет все до конца.

Медленно прошла она вдоль строя девушек. И в самом деле хороши! Многие – куда красивее ее! Да что там – многие, почти все. И – моложе. Правда, у многих живот куда… рельефнее, чем у нее, ну да здесь заметный живот – это один из главных признаков красоты. Кто бы только знал, каких ей усилий стоило сохранить плоский живот после вторых родов! После первых еще как-то сам втянулся… ну, или почти сам. А после вторых… Ей, с ее узкими плечиками, узкими бедрами, тонкой – если смотреть сзади – талией для полного счастья только пузяки и не хватало! Пришлось делать упражнения, словно сумасшедшая. Качать пресс, задирать ноги, делать скручивания. Вспоминать все, что только когда-то доводилось читать по этому поводу. Вместо гантелей она еще давным-давно приспособила два одинаковых массивных серебряных кувшина. Помнится, однажды новая служанка, решив угодить госпоже, налила в один из них воду, думала цветы туда поставить, а Хюррем взяла, чтобы позаниматься, да и облилась с ног до головы. Как она тогда смеялась – и над собой, мокрой словно мышь, и над перепуганной девушкой-прислужницей, которая ожидала чего угодно, но только не смеха госпожи и, кажется, решила, что та спятила… Господи, к чему сейчас эти воспоминания?!

– Хороший товар. – Она повернулась к послу. – А вы – плохой посол, господин Кватерник.

– Почему, Ваше Величество? – От неожиданности тот «титуловал» ее по-европейски. Не ожидал ни этой ее фразы, ни того, что она знает его фамилию.

– Вы ведь приехали о чем-то просить, верно?

Тот опустил глаза.

– И я даже знаю, о чем именно. Вы ведь хотите, чтобы вам уменьшили дань? Насколько я помню, Рагузская республика платит сейчас двенадцать с половиной тысяч золотых дукатов в год за то, что может свободно торговать на территории Великой Порты, верно?

Посол поклонился. С испугом – и, кажется, с уважением тоже. Впрочем, может, ей просто показалось.

– Вы хотите говорить о том, что дань слишком высока и для республики эта сумма является слишком накладной, верно? А вместе с тем – привозите сюда три десятка наложниц, каждая из которых стоит… сколько? А, посол?

Она понятия не имела, сколько стоит наложница, тем более в дукатах, но явно попала в точку: лицо пошло красными пятнами.

– Неужели вы думаете, что Великий Султан, получив личный подарок, пожертвует интересами казны?

А посла жаль. Его, похоже, сейчас удар хватит. Ему бы коньяку… только вот официально в гареме никакого спиртного нет и быть не может.

– Я… Ваше Величество… Ваше Султанское Величество… Я ведь от всего сердца…

– Когда дарят от всего сердца, ничего не просят взамен, а вы приехали просить. Это, знаете ли, похоже на подкуп должностного лица.

– Но я ведь…

– Знаю, вы подумали о том, что, если вы вручите свой подарок потом, после того, как Великий Султан выполнит вашу просьбу, это будет выглядеть… еще менее бескорыстно. Как будто вы расплачиваетесь. Так?

– Но что же мне делать, Ваше Султанское Величество?! Я ведь не хотел… Эта история и в самом деле дурно выглядит…

– Откуда мне знать? Я ведь не посол, а просто скромная женщина, которая является лишь тенью своего Повелителя.

Лоб посланника покрылся испариной; он судорожно поднял было руку, чтобы вытереть пот, и так же судорожно опустил. Ну конечно, а вдруг этим султана оскорбит? А терять голову из-за одного нелепого движения вовсе не хочется, тем более, как ему кажется, он сейчас и так достаточно близок к тому, чтобы его голова стала украшением одной из пустующих пик.

– Я принимаю ваш подарок, – вмешался вдруг Сулейман. Выглядел он чрезвычайно довольным. – Принимаю ваш дар от чистого сердца, а что касается всего остального – будем считать, что вы прибыли сюда именно затем, чтобы вручить мне подарок.

По тому, каким яростным восторгом полыхнули глаза валиде, Хюррем поняла: она не ослышалась и муж действительно принял подарок. В ее демарше не было никакого смысла.

– Откуда эта ведьма знает о сумме, которую платит ежегодно Дубровник? – кричала валиде, захлебываясь слюной, как раз в тот момент, когда Хюррем вошла в султанские покои. – Откуда, сын мой?! Она рыщет по всему дворцу, собирает сведения… Почему об этом не знаю я?! А задумывался ты, сын мой, над тем, что она потом сделает с этими сведениями? Рыжая ведьма!

– Матушка, – Сулейман ухватил небольшой, грозно сжатый кулачок и поцеловал костяшки пальцев. Он пытался оставаться спокойным и доброжелательным. – Вы сами прекрасно знаете, что Хюррем, в отличие от Махидевран, крайне редко покидает собственные покои…

Пожалуй, Сулейману удалось бы утихомирить мать, не появись виновница скандала в комнате.

Умнее всего, наверное, было, услышав это, закрыть дверь и тихо уйти.

Но сегодня понятие «умнее» было не про нее. Хюррем быстро прошла вперед.

– А теперь повторите все это, глядя мне в глаза.

– Ты… ты… ведьма!

– Вы повторяетесь. Ведьмой вы меня уже называли. Осталось еще раз сказать о моем цвете волос. У вас волосы черные. И глаза «благородного» карего цвета. А вот что насчет души? И вы правы – да, я ведьма, которая знает много того, чего вам бы не хотелось, чтобы я знала. Например, я знаю о том, что вы потратили весьма существенную сумму на приобретение новых евнухов. И на подкуп некоторых, уже давно служащих во дворце. Зачем? Затем, чтобы иметь везде полностью преданных вам – преданных за деньги! – людей. Которые выполнят любое ваше требование. Вплоть до убийства неугодной вам жены сына. Не так ли?

Хюррем не могла этого знать — она говорила просто по наитию. Разве трудно сопоставить факты, сложить два и два, чтобы понять, какой результат получится? Новые евнухи появились? Появились, причем не малыши, которых обычно закупали и обучали всем премудростям уже здесь, в гареме, а молодые юноши. Которые, соответственно, и стоят дороже. Ведь они уже выжили, уже выросли, их не пришлось кормить, да и на обучение их можно потратить меньше сил. И появились эти новые евнухи почему-то именно у ее покоев. А куда подевались старые? Которые были еще совсем не старыми, вполне могли нести службу еще долгие годы, и с которыми – и это было главным! – у Хюррем были почти приятельские взаимоотношения?

Тут уж было понятно, откуда, что называется, «ноги растут».

И, понятно, у валиде не могло быть собственных средств в таком объеме, чтобы приобрести одновременно столько молодых и здоровых черных евнухов. Вот и вся дедукция; чтобы сделать выводы, вовсе не нужно быть мисс Марпл.

Ее выводы оказались верными; она поняла это, видя, как посерело лицо валиде. Не побледнело, а именно стало серым.

– Ы… ы…

Видимо, женщина хотела что-то сказать, но из ее губ вырывался только один этот звук. Потом валиде приложила руку к груди и упала.

Старая притвора! Сулейман бросился к матери первым, за ним – женщины, все хлопотали вокруг лежащей женщины, а Хюррем стояла одна. Совсем одна. Она проиграла. Могла выиграть, если бы предусмотрела такой ход валиде, но – не предусмотрела. Теперь валиде будет делать вид, что больна, во всем обвинят ее, Хюррем, и обвинят, в общем-то, по делу, ведь Хафсе стало плохо после высказанных невесткой упреков. И кому будет дело до того, что упреки-то – справедливы! Самое плохое, что Сулейман тоже будет считать ее виновной и не станет разбираться в ее словах. Да он попросту не вспомнит, что именно она говорила! Ну что же, надо было быть умнее и рассказывать обо всем мужу наедине, пусть бы разбирался со своей мамашей самостоятельно. Вот пускай бы она тогда делала вид, что ей стало плохо!

Во рту появился соленый привкус, и, вытерев пальцем рот, молодая женщина поняла, что изгрызла губы до крови.

Она молча прошла среди суетящейся толпы, и никто не обратил на нее внимания.

Валиде не притворялась: у султанской матери случился удар, и Хюррем стало поистине жаль еще довольно молодую женщину. Это ж надо настолько развить в себе чувство ненависти к невестке, чтобы попытаться устранить ее и, «попавшись на горячем», получить инсульт!

Сперва одна, затем вторая служанка радостным шепотом поведали о том, что «старуха лишилась речи».

Хюррем встала, передала на руки няньке хнычущую Михримах. Видимо, что-то было в ее осанке, а может, взгляде, поскольку все женщины вдруг притихли.

– Я запрещаю вам всем говорить о матери нашего Повелителя в таком тоне. Какой бы она ни была, право судить ее имеет только Великий Султан. Все поняли?

Ну заткнула ты рты, Хюррем, и что дальше? Валиде от этого лучше не станет. Да и не заткнешь ты никого, говорить все равно станут, не в открытую – так за спиной. Тебя уже обвинили в смерти султанских сыновей, обвинят и в том, что случилось с валиде. Хотя, будь у тебя возможность повернуть время вспять – ну же, признайся самой себе, Хюррем, ты ведь сделала бы то же самое, верно? Потому что открыть султану глаза на происки своей матери означало спасти жизнь себе и своим детям. Потому что это тебе, дуре, не было дела до чужих детей, потому что тебе все равно, что у Сулеймана есть Мустафа, который и унаследует после него трон предков, Мустафа, а вовсе не твой Илюшка-Ильясик, который так усердно сейчас выдирает из ковра нитку, забавно оттопырив нижнюю губу. Потому что тебе все равно, что не твой сын сядет на трон. А доведись тебе умереть – разве можешь ты гарантировать, что все равно будет и твоей преемнице? Что ей достаточно будет любящего взгляда мужа и не будет мыслей отправить на тот свет заодно и его, чтобы стать практически полновластной властительницей, всемогущей валиде? Ты должна была выжить, чтобы твои дети тоже могли сохранить право на жизнь. И если ради этого следовало пожертвовать жизнью валиде… Хотя, видит бог, она этого и не хотела!

– Хюррем-хасеки просит к себе Великий Султан.

Белый евнух! Вот это новость! До сих пор нога ни одного белого мужчины – не считая, конечно, самого султана, на «женскую половину» не ступала! С чем это было связано, она помнила довольно смутно. Кажется, раньше считали, что у евнухов могут отрастать отрезанные органы и, соответственно, они могут, гм… внести свою лепту в увеличение числа султанских наследников; определить по белому ребенку, от султана ли он рожден, нелегко, а вот с чернокожим вопрос отпадал сразу. А может, это была и неправда, кто знает…

Хюррем знала за собой эту особенность: всегда в трудный момент, когда от нее уже ничего не зависело, она, вместо размышлений о том, чем может кончиться сложная ситуация, задумывалась о вещах, никакого отношения к этой ситуации не имеющих. Может быть, именно эта счастливая особенность и не дала ей до сих пор сойти с ума; если бы она «варилась в собственном соку», «пережевывая» многократно разговоры и события, пытаясь исправить что-то хотя бы мысленно, то с ней бы уже давно произошло то, что случилось сегодня с Айше Хафсой.

Испугалась предстоящего разговора она ровно за секунду до того, как белая – белая! впервые за все эти четыре года! – рука толкнула дверь в султанские покои.

Вошла – и, снова впервые за достаточно долгий срок, не знала, куда себя деть. Ей было не страшно, просто не по себе, но она заставила себя поднять глаза на мужа.

Сулейман, сидя на низкой софе, застланной красным покрывалом (уже тревожный знак, ведь обычно султан, в отличие от своего отца Селима, предпочитал зеленый цвет!), казалось, не видел ее. Сидел сгорбившись, похожий на большую нахохлившуюся птицу, и женщина с трудом подавила желание подойти и прижать его голову к своей груди, как делала уже, наверное, много тысяч раз. Делала, желая успокоить, показать, что она рядом, всегда, что бы ни случилось. Но – не в этот раз. Сейчас такое действие могло заставить его подумать, что она… подлизывается. Синоним к такому детскому и, в общем-то, не совсем подходящему слову совсем не хотел подбираться.

«Правильная» жена смотрела бы сейчас в пол; она же смотрела на мужа. Не отрывая взгляда. Не опуская глаз. И чувствовала, что ей безмерно жаль его, какое бы решение он сейчас ни принимал.

Султан вздрогнул всем телом, возвращаясь в реальность, и наконец-то заметил жену.

– Почему?

Что – почему? Очень умный вопрос… Почему она рассказала все это, тем самым спровоцировав инсульт у его матери? Почему не рассказала раньше? Почему не сказала один на один?

– Чем ты мешала ей? Мы с Ибрагимом…

Услышав имя старинного недруга, Хюррем почти дернулась. Почти – сдержаться все же удалось. Почему она испытывает такую стойкую неприятность к человеку, которого не видела с момента, когда ее перевезли в гарем, и благодаря которому, собственно, в ее судьбе и появился Сулейман? Она не знала ответа, но была более чем уверена: испытываемое ею чувство – взаимно. Ибрагим точно так же с трудом переносит жену «Повелителя» и наверняка изыскивает возможности, как бы сделать какую-нибудь гадость.

– Мы с Ибрагимом пересмотрели все документы… допросили кучу людей… Мать… и кизляр-агаси. Я ведь знаю его столько, сколько помню себя! Я…

Сейчас он скажет какую-нибудь банальность типа «считал его своим вторым отцом», что применительно к евнуху будет звучать несколько… дико.

– Я был искренне привязан к нему, считал самым надежным слугой! Ведь я доверял ему свой гарем!

Ну ты и дуреха, Хюррем! Сколько уже лет прошло, а все не можешь забыть штампов, коим место было только в твоей прошлой жизни! Ну как, скажите на милость, может султан – султан! – относиться к евнуху в своем гареме? Как могла ей только прийти в голову такая идиотская мысль по поводу «второго отца»! Он – слуга, и этим все сказано. Султан был к нему привязан, как бывает привязан хозяин к старой собаке…

Стоп. Опять перебарщиваешь. При чем тут собаки? Как к человеку был привязан Сулейман к кизляр-агаси, как к преданному человеку. А тот – предал. Возможно, потому, что и на самом деле оставался преданным, но только не султану, а его матери. Что, в общем-то, и понятно.

– А как себя чувствует валиде? – осторожно перевела она тему.

Сулейман поднял на нее темные от обиды глаза.

– Да так же. Скажи, как они могли? Моя мать и человек, которому я доверял!

– Уверена, твоя мать хотела как лучше.

– Лучше?! Лучше для кого?! – Сулейман вскочил и, зацепившись за край ковра, чуть не упал.

Господи, да с ним сейчас тоже инсульт случится! Лицо не красное – бордовое, а глаза…

– Успокойся. – Она ухватила мужа за запястье; он дернулся, выдернул руку, но когда она снова ухватила его за руку, больше не отдергивал ее. – Тихо. Все будет хорошо. Тихо.

Теперь она могла больше не сдерживаться, прижать голову мужа к груди и гладить, гладить по гладко выбритой макушке, пока он и в самом деле не перестал дрожать.

– Можно мне поговорить с кизляр-агаси?

– Зачем?!

– Я хочу понять…

– Что тут понимать? Я… не могу наказать свою мать, но он наказание понесет.

– Твоя мать уже наказана. А он… что-то же толкнуло его… на такой поступок.

– Не что-то, а кто-то. Но это ничего не меняет.

– Он всегда относился ко мне неплохо…

– Он был псом. Цепным псом. Пес может махать хвостом при виде соседских детей, но если хозяин спустит его с цепи и отдаст приказ, он будет рвать их, не вспоминая о том, что вчера они угощали его костью.

Да, он прав. Это жестко, даже жестоко, но – прав. И все-таки ей хотелось увидеть кизляр-агаси.

– Ты можешь попросить меня о чем угодно. Я выполню любую твою просьбу, но не эту.

Он тверд, ее муж. Если он решил, ничто не заставит его изменить решение. Ничто и никто. Отступить? На самом деле взять и попросить о чем-нибудь другом? Не просить вообще ни о чем? Попытаться настоять на своем?

Господи, ей не то что посоветоваться не с кем – даже с самой собой некогда! Ответ надо дать сразу…

– Я хочу видеть кизляр-агаси.

Он дернулся, словно от пощечины. Глаза стали бешеными.

– Но ты прав: мне и в самом деле не стоит этого делать.

Спокойный тон давался ей нелегко: ногти до боли вдавились во влажные ладони. Но в этом она оказалась права: настаивать на встрече с главой черных евнухов – уже бывшим главой! – не следовало. Она поняла это, заметив, как после ее последних слов «потекло» лицо Сулеймана. Только что был гранит: острые углы скул, угол подбородка, утес носа, отточенные острия губ, и даже усы, казалось, затвердели, а потом все стало мягким, человеческим, живым.

А вот дальше-то что делать? Оставить все как есть, сделать вид, что не слышала его предложения? Напомнить потом: «А помнишь, ты обещал?» Нет, этот вариант не годится. Может, и в самом деле попросить о чем-то… Только вот о чем?

– Ты можешь не торопиться с просьбой. – Если секунду назад перед Хюррем был взбешенный и расстроенный мужчина, то сейчас с ней говорил султан. Повелитель. Изменилась и осанка, и тон, и это очень не понравилось женщине. Он думает, она начнет выпрашивать какие-то блага для себя? Ну, что же, возможно, другие его жены на ее месте так бы и поступили. Но она – не другие.

Она тоже постаралась выровнять спину как можно сильнее и задрала подбородок. Он султан? Так разговаривать будет с султаншей.

– Да, у меня есть просьба, Повелитель. В своих заботах султан редко обращает внимание на то, что самые близкие к нему люди могут быть несчастливы. Не за себя прошу: у меня есть все, что только может пожелать женщина. Но у Повелителя есть сестры. Бейхан-султан замужем, но остальные? Хатидже-султан, Фатьма-султан и Шах-султан, о Повелитель, тоже заслуживают того, чтобы иметь семью, детей. Ведь именно в этом пророк предполагал назначение женщины.

– Шах-султан? Но ведь она еще маленькая? – Сказать, что Сулейман был удивлен, означало не сказать ничего: видимо, готов был выслушать любую, пускай даже самую безумную просьбу своей жены и, может быть, даже выполнить ее, как и обещал, вне зависимости от того, понравится ему это или нет. Но если бы она попросила о чем-то таком, что Сулейману было бы неприятно… Нет, об этом сейчас лучше даже не думать.

А вот такой просьбы не ожидал и в самом деле. Знал бы еще, какова подоплека… «Милая Хюррем» заботилась на самом деле вовсе не о султанских сестрах. Они – она была уверена в этом! – не могли не знать о заговоре их матери против рыжей «захватчицы». Да наверняка и замешаны были, пожалуй, кроме младшей, Шах-султан. И не в силу возраста, просто Шах симпатизировала Хюррем и достаточно часто забегала к невестке «посплетничать». Она была умненькой девушкой и, в отличие от старших сестер, вовсе не озабоченной вопросом немедленного выхода замуж. Впрочем, ей-то и было всего пятнадцать, а вот старшие сестры, особенно по здешним понятиям, в девках засиделись.

А замуж выйдут – будут жить отдельно, да и не до того счастливой женщине, чтобы сводить счеты с женой старшего брата, который озаботился их счастьем.

– Сколько было Гюльбахар, когда ее привезли сюда? А сколько… – она чуть было не ляпнула «мне», но вовремя спохватилась: о ней здесь и сейчас речь вообще не идет, – вашей матери?

Султан уловил главное: любимая жена по какой-то причине начала называть его на «вы». Горячий и подчас несдержанный даже в общении с ней, он достаточно быстро остывал и сразу же начинал искать пути примирения с женой. Именно это, как донесли Хюррем служанки, больше всего и выводило из себя султанскую мать:

– Селим никогда ни перед кем не оправдывался. И я всегда понимала: Великий Султан занят государственными делами, он радеет о всей державе, а что такое обида одного человека в таком случае? Тем более женщины! А эта рыжая ведьма делает из моего сына тряпку.

Хюррем могла рассказать мужу и об этом, но не стала. В конце концов, если он султан – у него должны быть свои «уши» в гареме, а добивать сейчас и так поверженную валиде было бы просто подло.

– Ты обижена? – Он взял ее за руку и провел большим пальцем по ладони. Всякий раз, когда он так делал, у нее слабели коленки, но сейчас она не поддастся.

– Будет ли исполнена моя просьба?

Сулейман, кажется, обиделся. Он ведь ясно сказал: любое ее желание. А уж тем более в том случае, когда дело идет о счастье его сестер.

– Я могу идти?

– У тебя дела? – Когда он так саркастически усмехался, можно было по-настоящему испугаться. В такие моменты он становился похожим на своего отца, чей портрет тайком показал ей однажды (ведь ислам запрещает изображать людей, что, правда, не помешало такому ревнителю веры, как Селим Грозный, позировать неизвестному художнику), хотя обычно сходства между отцом и сыном было немного.

– Я хочу навестить валиде. Нет, на глаза я ей показываться не стану, просто хочу, чтобы… чтобы за ней был надлежащий уход.

Кажется, ей снова удалось удивить его. Ну а чему тут, собственно, удивляться? Лекарь валиде явно не посещал, а если и посетил, то вряд ли что-то смог определить по руке – большего обитательницам гаремов посторонним мужчинам показывать не полагалось.

Да даже если бы и осматривал. Ну, поставил бы диагноз: удар. Ну, может, кровь пустил бы – насколько она помнила из книг, это был в те времена самый распространенный способ лечения чуть ли не всех болезней. Да и что в те времена можно было сделать при инсульте? Ничего. Разве только – обеспечить надлежащий уход, проследить, чтобы пролежни не появились…

– Подожди, я еще хотел посоветоваться с тобой. Кого лучше сделать главным евнухом?

«Ибрагима», – хотела ответить она, но сдержалась. В конце концов, испытываемая ею к «ближайшему другу» мужа неприязнь была какого-то почти метафизического свойства и уж точно не являлась причиной желать человеку кастрации, тем более – взрослому мужчине, который ее явно не перенес бы.

– Ты доверяешь главе белых евнухов?

Этим вопросом она мужа уже не удивила – шокировала.

– Но ведь в гареме всегда были только черные евнухи! Такова традиция!

– Ну, во-первых, не всегда. А во-вторых – разве ты не повелитель почти половины мира? Почему бы тебе не начать устанавливать собственные традиции?

Он опустил голову. Задумался, надо полагать. Думай, думай… Может, еще до чего-нибудь додумаешься.

– А за кого выдать замуж сестер, как думаешь?

– Мой повелитель, титул хасеки – это просто слово. Я практически не покидаю своих комнат, я ничего не знаю, кроме пеленок, кормлений да детских болезней. Я не знаю приближенных повелителя, поэтому я не могу дать совета.

Теперь он поднял глаза и посмотрел прямо на нее:

– Но ведь о махинациях… кизляр-агаси ты знала!

Ага, все-таки махинации кизляр-агаси, а не валиде! Учтем.

– О том, что задумала моя мать…

– Я просто догадалась. Это было несложно – я просто сопоставила факты. А в случае с твоими… с женихами для твоих сестер мне нечего сопоставлять – я не знаю ни о ком ничего.

– А как ты думаешь, может, нам породниться с Ибрагимом?

Нам – это кому? В каком смысле он это сказал? Ему и Ибрагиму? Или «нам с тобой» – породниться с «дражайшим из друзей»? Ну уж нет, спасибо.

– Я подумал, может быть, было бы неплохо выдать за него Шах-султан.

Шах-султан?! Она милая девочка, и такую судьбу не заслужила. Может быть, ей вообще кто-нибудь нравится… Хотя – какой там «нравится», кого она видела-то? Ну, разве что мельком.

– Наверное, лучше все-таки Хатидже? Или Фатьму. Шах-султан не может выйти замуж раньше старших сестер, это стало бы для них оскорблением.

– Хатидже уже была замужем…

– Пророк не запрещает вдовам выходить замуж повторно.

– Я не о том… Фатьму и в самом деле следует выдать замуж раньше Шах, а Хатидже может подождать.

Ага, как же, подождет… Да она больше всех беснуется, и вреда больше всего именно от Хатидже! Нет уж, эту гадюку нужно выпихнуть из дворца в первую очередь.

– Женский возраст Хатидже проходит, а выдав ее срочно замуж, ты подаришь ей возможность иметь детей.

– Ты как всегда права. – Сулейман встал и запечатлел на лбу своей супруги поцелуй. – Пожалуй… пожалуй, мне надо кое-что обдумать.

Глава 14

Последствия этого разговора имели самое неожиданное продолжение, да такое, что валиде, которой вроде бы начало становиться немного получше, слегла с еще одним ударом. Сулейман Кануни, Сулейман Законодатель, похоже, решил превратиться в Сулеймана Ниспровергателя Основ.

Он решил… распустить гарем.

Хюррем не знала. Перед тем как должен был состояться очередной Диван, султан позвал жену и попросил ее «тайно присутствовать». В той, прошлой, жизни она бы обиделась: что значит – тайно? То есть он хочет, чтобы жена была в курсе дел, потому что ему советы нужны, но вот чтобы кто-то знал, что ему женщина дает советы, не хочет?! Случись с ней такое, когда она была Стаськой Самойловой – она бы послала такого мужа… куда подальше. Сейчас же она понимала: для Сулеймана даже такой поступок – просто гигантский шаг вперед.

Притаившись за шитой серебром тяжелой лиловой бархатной портьерой, она выслушала сперва о «раскрытом заговоре с целью убийства жены султана и рожденных ею детей» (насчет детей она, кстати, уверена не была: Хафса Айше к Ильясу относилась очень хорошо, часто баловала и вообще, похоже, любила; к Михримах, правда, ни разу не прикоснулась даже).

Потом он сказал, что виновные покараны и что помогла вскрыть заговор случайность, но он очень надеется (слово было подчеркнуто интонацией так сильно, что Хюррем даже вздрогнула), что он рассчитывает, что больше таких безумцев не найдется – которые посмеют хоть в мыслях покуситься на жизнь Хюррем-хасеки и ее детей.

Пока придворные переваривали эту новость (Хюррем видела в щелку – некоторые всерьез обеспокоились: то ли были причастны к заговору валиде, то ли собственные… мысли имели по этому поводу), Сулейман сказал:

– Кроме того, вспоминая слова великого Низами: «Одной жены тебе достаточно, ибо муж со множеством жен – одинок», – я решил распустить гарем.

Хюррем чуть не села. Гарем? Распустить?!

Да, она тогда пошла к нему – в тот день, когда из-за ее разоблачений с валиде случился удар, – чтобы помешать принять новый подарок, тридцать прекрасных наложниц. Пошла, если честно, подгоняемая банальной ревностью; о том, чтобы разоблачать валиде, и мысли не имела, скорее всего, просто сидела бы и тряслась за свою жизнь и жизнь детей, поскольку, если бы Сулейман ей не поверил, это означало бы только одно: изгнание и невозможность больше видеть его. Ревность гнала ее туда, ведь, несмотря на все упражнения и стремление поддерживать свое тело в форме, тело девятнадцатилетней матери двоих детей никогда не сравнится с телом пятнадцатилетних девственниц. О том, что Сулейману – мусульманину, султану (!), владельцу нескольких сотен самых красивых наложниц! – может быть никто не нужен, кроме нее, рыжей иноземки, не могла и мечтать.

И сейчас, услышав такое известие, поняла: не может стоять. Ноги не держат. И верила, и не верила. Хотелось плакать и смеяться в голос, но – нельзя: ее повелитель, ее муж, ее любимый мужчина сказал ей «присутствовать тайно», и, стало быть, свое присутствие обозначить она не имела права. Ноги не держали, руки тряслись, и, чтобы хоть как-то совладать с собой, трясущимися пальцами она расстегнула скалывающую горловину платья золотую булавку и с силой воткнула острие себе в ладонь.

Стало очень больно, но, по крайней мере, к ней вернулось… не хладнокровие – нет, до хладнокровия было еще очень и очень далеко, но появилось ощущение себя самой.

Тем временем Диван роптал. Не громко, не в открытую – противоречить султану в полный голос все-таки никто не посмел, – но роптал. А потом вдруг наступила звенящая тишина.

Любопытная Хюррем отодвинула штору чуть сильнее и с испугу сделала шаг назад. Такого лица у мужа она еще никогда не видела. Он стал совсем белым, словно его напудрили.

– Кто смеет оспаривать мое решение? Те люди, под носом которых случился заговор против жены султана, матери его наследников, и которые благополучно его проспали?! Эти люди либо зря занимают свои места, либо – были замешаны в заговоре против моей жены, а стало быть, и против меня самого. Два человека есть, которым я могу доверять полностью, и ни одного из них – в этой комнате!

Хюррем быстро задернула штору.

В заговоре? Да, действительно, многие из них могли быть замешаны. Не обязательно были, но могли – это точно. Ее тут не любили – она была чужеземка, принявшая ислам уже после рождения сына. Она стала женой, нарушив многолетнюю традицию султанов не жениться на своих наложницах. А теперь она становится единственной женой…

Бежать! Бежать надо. Брать детей и мчаться куда подальше. Подкупить какого-нибудь купца, пускай ее вывезут… Куда, дура? В море? В пустыню? А Сулейман? Человек, который ради тебя пошел против всех – тоже, между прочим, рискуя жизнью, потому что наверняка кто-нибудь найдется, готовый воспользоваться сложившейся ситуацией, чтобы сесть на престол самому или посадить свою марионетку… Оставить Сулеймана здесь одного, трусливо сбежав? Ну уж нет! Как там поется в песне? «Мы – спина к спине – у мачты, против тысячи – вдвоем». Пускай не у мачты, но – вдвоем против всех, и, как мало она ни может сделать, спину Сулейману она будет прикрывать изо всех сил.

Что во время ее размышлений говорил Сулейман, она не слышала, но оказалось, сюрпризы на сегодня не окончились. Сулейман объявил, что отныне должность Великого визиря будет исполнять один из тех двоих, не утративших его доверие, человек, которого он считает своим другом, – Паргалы Ибрагим-паша.

Хюррем несколько раз видела старого Пири Мехмеда-пашу, до этого момента исполнявшего обязанности Великого визиря, и он ей нравился. Такой суровый красивый старик, который служил еще отцу Сулеймана, Селиму, и служил, похоже, не за страх, а за совесть. И тут на старости лет – на тебе, такая пощечина! Она сжалась, как будто ей довелось выслушать это в собственный адрес. Сулейман слишком горяч и не всегда думает, прежде чем говорить, да его этому и не учили, ведь он – султан, владыка, какое ему дело до того, что он кого-нибудь обидел?

С другой стороны, думать иногда не мешает даже владыкам. У Мехмеда-паши много сторонников, если он захочет возглавить бунт… о таком лучше даже не думать. Если бы Сулейман посоветовался с ней, она бы порекомендовала проводить Пири Мехмеда-пашу со всеми почестями, какие только возможны. И даже если он сразу хотел освободить эту должность для своего любимца, следовало некоторое время выждать. Ибрагима многие не любили – так же, как и ее. Ведь он тоже был чужак, френк-европеец, рожденный вне ислама, безродный выскочка, возвысившийся, конечно же, благодаря хитрости и, наверное, колдовству!

Пожалуй, сейчас она впервые испытала жалость к Ибрагиму. Он противный, конечно, ну так, может, и она кому-то кажется такой.

А Сулейман… может, он сейчас еще что-нибудь выкинет? К примеру, позовет ее на Диван… Конечно, это было бы вообще немыслимо, но после объявления о роспуске гарема можно ожидать чего угодно.

Она нервничала. Повернуться и уйти? А если Сулейман «объявит» ее приход, а потом окажется, что за портьерой никого нет? Она поставит его в глупое положение. А если выйдет – то поставит в не менее глупое…

Но, к счастью, обошлось. Объявив о том, что в ближайшее время состоится свадьба одной из его сестер, Сулейман покинул Диван. Он вышел через проход, возле которого притаилась за занавеской Хюррем.

– Ты довольна?

Она приложила палец к губам и потянула мужа за рукав. Если ее присутствие за занавеской и в самом деле должно было оставаться для придворных тайной, то вовсе не обязательно было так орать и выяснять ее мнение прямо здесь.

– Милая, ты счастлива?

Ей нужно было многое сказать ему, но мужу приспичило целоваться. Он, судя по всему, был очень собой доволен. Она тоже была счастлива. Вернее, была бы, если бы не «увольнение» Пири Мехмеда-паши.

– Погоди!

– Нет, это ты погоди!

Сулейман подхватил жену на руки и, ногой распахнув дверь своей опочивальни, внес ее внутрь.

Она лежала головой на плече мужа, мучительно соображая, как бы ему объяснить, в чем он был не прав.

Сам Сулейман был чрезвычайно доволен собой. Он сделал то, что посчитал нужным, ради единственной на свете женщины. И теперь ждал – не награды, нет, просто проявления радости. А она просто не могла радоваться из-за ситуации с Мехмедом-пашой.

– Пускай только кто-то посмеет…

Она закрыла ему ладошкой рот, и он, считая, что любовные игры продолжаются, легонько укусил ее.

Хюррем села, придерживая простыню.

– Ты нехорошо поступил с Великим визирем.

Сулейман нахмурился.

– Ты…

– Послушай меня, пожалуйста. Я не собираюсь давать тебе советов тогда, когда ты не захочешь спрашивать их у меня. И ты, безусловно, в полном праве менять своих сановников тогда, когда захочешь и на кого посчитаешь нужным. Но Пири Мехмед служил твоему отцу верой и правдой столько лет, и сейчас, сняв его с должности… таким образом ты оскорбил не только его, но и многих других, которые…

Ни к селу ни к городу в голову влезло слово «стаж», которое Сулейман бы просто не понял.

– …которые так долго служили тебе, а до тебя – твоему отцу. Верно служили. Может, сейчас они и были в заговоре, но доказательств у тебя нет. А такой поступок… он может привести к нехорошим последствиям.

Сулейман гневно раздул ноздри:

– Пусть кто-то только посмеет!

– Может быть, никто и не посмеет. А если посмеет – я уверена, ты быстро подавишь любой мятеж. Только нужно ли это? Великий правитель – не тот, кто в крови утопит мятежников, а тот, при котором мятежей не случается.

– Я…

– Ты должен оказать Пири Мехмеду-паше все почести. Наградить его. Поблагодарить за службу. И сделать это… поторжественнее.

Несколько минут Сулейман молчал. Хюррем знала это его упрямое молчание, когда сразу видно: не согласен и не согласится, просто не хочет спорить.

Наконец спина, выглядевшая так, как будто ее обладатель проглотил кол, расслабилась.

– Да, ты снова права. Может быть, выдать Хатидже-султан замуж за Мехмеда-пашу?

Гм…

– Милый, породниться с Великим Султаном – великая честь, и, безусловно, Пири Мехмед достоин ее, но подумай о Хатидже! Ему же шестьдесят четыре года! Один раз она уже овдовела. И…

Н-да, тему секса лучше не затрагивать. Ведь наслаждение дозволено получать лишь мужчине…

– Даже если… Мехмед-паша еще способен стать отцом, то что будет с его детьми, когда он умрет? Все-таки у детей должен быть отец…

В этот раз Сулейман согласился почти сразу. Хюррем вздохнула с облегчением. Пускай Хатидже обладает дурным характером, пускай она «врагиня», но все-таки замуж за старика – такая судьба, которой не пожелаешь даже ей. Будем надеяться, что, обретя женское счастье, султанская сестра немного подуспокоится.

Через месяц состоялись грандиозные «проводы на пенсию» бывшего Великого визиря; султан обнимал «ближайшего соратника своего великого отца», «опору Великой Порты», «столп законности» – всех придуманных титулований Хюррем просто не смогла бы запомнить. Кто-то расстарался, и она сильно сомневалась, что все это сделал сам Сулейман. Скорее всего, постарался Ибрагим. Знать бы еще, для чего: на самом деле хочет поддержать своего повелителя и, как и она, считает, что «проводы» должны быть максимально пышными, чтобы избежать возможных волнений? Или просто выслуживается? Она была почти уверена в последнем, но если это «выслуживание» идет султану и стране на пользу – так почему нет?

Все это время Хюррем регулярно посещала болеющую валиде. В саму комнату не входила – знала, как та отреагировала на известие о роспуске гарема и понимала: появись она перед глазами у свекрови – с той может случиться и третий, уже смертельный инсульт.

Поэтому она просто заходила, интересовалась у служанок ее здоровьем и порой давала советы: подложить под спину валиде мешочки с мелкими зернами – чтобы не было пролежней. Регулярно поворачивать валиде то на один бок, то на другой. Уже появившиеся пролежни смазывать оливковым маслом, вскипяченным с луковицей, или гранатовым маслом. Не давать слишком жирной и слишком сладкой пищи.

Она могла только советовать, а вот выполнялись ли ее советы – это уже оставалось на совести сиделок. Впрочем, ей донесли, что все-таки посетивший лежащую мать Сулейман выслушал сиделок и отдал приказание выполнять все рекомендации хасеки Хюррем беспрекословно.

В это время ей в очередной раз довелось узнать, как появляются и распространяются слухи, как имеющие под собой хоть какую-то основу, так и не имеющие с действительностью ничего общего.

«Хасеки Хюррем – ведьма! Она приказала отравить валиде, мать султана с трудом удалось спасти! Теперь она не может разговаривать! Ее с трудом спас сам султан, в обмен на жизнь матери пообещав славянской ведьме избавиться от всех наложниц!»

«Хасеки Хюррем – малаика![2] Несмотря на то что она видела, как старая змея подсыпает ей и ее детям в еду яд, когда старуху разбил паралич, она сама меняла ей постель и кормила из ложечки!»

«Все зеленоглазые бабы – ведьмы! Славянка околдовала нашего султана, с матерью его поссорила да еще и «на узел завязала», теперь у него детей – кроме тех, кто уже есть, – больше и не будет! Теперь Мустафу отравит, а потом и самого султана, а сама от имени своего ублюдка и править будет!»

«Старуха хотела задушить султаншу и ее детей, а та, несмотря на это, сама за ней ухаживает и даже своими белыми ручками грязные тряпки, обгаженные старухой, стирает».

Ну, это была вообще полная нелепость: она и после детей, и после себя «грязные тряпки» никогда не стирала: для этого в гареме имелся целый штат прачек. Но ей, признаться, было все равно, что сейчас говорят: взвинченное, нервное состояние не отпускало ее.

Хюррем похудела, стала дерганой. Убеждала себя саму, что успокоится тогда, когда Хатидже вместе с вещами навсегда покинет стены дворца. Что-то, какое-то беспокойство, сжигало ее изнутри. У нее ничего не болело, температура вроде бы тоже была в норме, но вес уменьшался, обтянулись скулы, глаза блестели лихорадочно. Молоко почти пропало; маленькая Михримах поскуливала от голода и тоже начала худеть, пока до матери не дошло, что ребенок просто недоедает.

Она потребовала кормилицу. Не попросила – именно потребовала, но Сулейман, понимающий, что с женой происходит что-то не то, не стал даже обращать внимания на ее тон, и во дворец была привезена дородная жена рыбака со своим уже годовалым карапузом и старшей дочкой, глазастой девчушкой двух с половиной лет. Хюррем настояла на том, чтобы девочку тоже забрали во дворец, представляя, какой ужас должна была бы испытывать мать, разлученная с такой крохой.

Дети были присмотрены и накормлены, никакого военного похода в ближайшем будущем не намечалось, валиде лежала, не способная связать двух слов, не то что заговоры плести, сторонники Пири Мехмеда были довольны, и даже ропота по поводу назначения френка на пост Великого визиря, на котором до сих пор всегда сидели лишь коренные османы, не было слышно. А ей было не по себе. Может быть, оттого, что вместо гремучей змеи Айше Хафсы она теперь получала под боком кобру Ибрагима?

Впервые ей не хотелось ни читать, ни писать, ни рисовать. Голова и тело стали такими легкими-легкими, казалось: открой окно и сделай шаг – и сможешь улететь далеко-далеко… под облака… и выше, прямиком к солнцу…

Часто она забывала поесть и все чаще выходила на балкон и смотрела вверх. Может, и вправду – сумеет улететь?

Один раз, отправив нянек с детьми в сад и оставшись в комнате одна, она вышла на балкон, сбросила туфли и влезла на узкие перила. Отсюда двор выглядел совсем по-другому. И мозаичные плиты внизу, и небольшой фонтанчик, и розы, и посаженные по ее приказанию странные лиловые цветы, названия которых она не знала – увидела один раз мельком, проезжая в закрытом экипаже (Сулейман разрешил жене «прогулку»), а потом долго не могла объяснить женщинам, какие именно цветы она имеет в виду.

Небо было белесое, словно выстиранная много раз тряпка – только присмотревшись, можно понять, что когда-то она была голубой… Она раскинула руки в стороны.

Что же ты, Стаська, многократно умиравшая и возрождавшаяся немного другой и с другим именем? Чего стоишь? Лети! Ведь осталось сделать всего только один шаг.

– Хюррем! Нет!

На звук она обернулась, нога соскользнула, и она полетела, но не вверх – а вниз.

Очнулась она от детского плача. Где-то далеко, на краю ее сознания, взахлеб плакал ребенок, а какой-то взрослый голос – она не могла понять, мужской или женский, – что-то бубнил, видимо успокаивая малыша.

Она открыла глаза.

Комната. Ее комната. Ребенок плачет – по соседству, но не здесь. Ильяс. Это плачет Ильяс. Что с ним? Его обижают? Она рванулась встать, но сил не было, и она снова упала на подушки.

Твердая холодная рука взяла ее за запястье.

– Лежите, милочка, лежите. Все будет хорошо.

Доктор. Доктор? А почему он говорит с ней по-итальянски?! И одет он как-то странно… по-европейски одет…

Ее осматривал доктор?! Но ведь посторонним мужчинам не то что султанских жен – даже наложниц не показывают! Рука из-за занавески – вот и весь осмотр!

– Доктор, вы кастрат?

Доктор захохотал – гулко, раскатисто; бритое лицо его с отвисшими, как у английского бульдога, брылями тряслось в такт увесистому животу, обтянутому темно-красным камзолом.

– Почему кастрат? – поинтересовался он басом. – С чего это вы так решили, милочка? Или у вас есть тайные причины желать мне такой судьбы?

– Потому что не кастратов сюда не пускают…

– Как видите, пустили. – Тон лекаря стал серьезным. – Ну, что же, соображаете вы неплохо. Осталось только выяснить: помните ли вы, что произошло?

Помнит? Застиранное, разлезающееся в клочья небо, страшный крик – и полет…

– У меня что-то сломано?

– Не беспокойтесь, Ваше Величество, с вашим телом все в порядке.

Какие переходы, надо же! То «милочка», то – «Ваше Величество»…

– Знаете, доктор, мне будет более приятно, если вы будете относиться ко мне просто как к пациентке, без всех этих… титулований.

– Боюсь, о вашем величественном супруге то же самое сказать нельзя. Вряд ли ему понравится, что я фамильярничаю с его женой.

– Поверьте, доктор, ему сейчас будет все равно, если вы сумеете поставить меня на ноги. Так вы сказали, с телом все в порядке. Но я разве… не упала?

– К счастью, внизу находился один из ваших… этих… как их… – лекарь пощелкал пальцами, – янычар, кажется, но я точно не уверен. Вы свалились прямо на него. Вернее, он успел вас подхватить. Так что самые серьезные повреждения у вас – это несколько синяков. Но меня больше интересует, что творится в вашей голове. Вы… хотели покончить с собой? Вы ведь ранее были христианкой, насколько я понимаю, и должны знать, что самоубийство – величайший грех. Впрочем, и в исламе, кажется…

– Доктор, я вовсе не собиралась кончать с собой: у меня двое детей, и дочка – совсем крошечная. Это, поверьте, удержит от самоубийства куда надежнее, чем любая из религий.

– Тогда что… Вы можете рассказать мне, почему вас понес… зачем вы залезли на карниз?

Она задумалась. Доктор – итальянец, стало быть, раздобыл его где-то, скорее всего, Ибрагим: он водит дружбу с венецианскими купцами, часто бывает в их квартале. Насколько врачу можно доверять? Итальянцы – великие мастера отравлений, может быть, ее странное самоощущение связано как раз именно с тем, что ей что-то подмешивали в еду?

Но если не отталкиваться от необъяснимой неприязни, испытываемой ею по отношению к Ибрагиму, то – зачем ему травить ее? Она ему не сделала ничего плохого… пока что. И вообще, кому-то же нужно довериться?

– Со мной все в порядке, синьор.

Нет, не получилось. Привыкла за эти годы, что полностью доверять может только одному человеку – самой себе.

– Я все же останусь и понаблюдаю за вашим самочувствием, – решил лекарь.

Наивный! «Останусь» – да ему тут остаться разрешат только при одном условии.

– Мэтр, – она применила французское слово, понятия не имея, поймет ли ее итальянец, но он не переспросил, – я же не зря в начале разговора поинтересовалась… не относитесь ли вы к третьему полу. Вам здесь остаться не разрешат, но, если мне станет хуже – обещаю, что обращусь именно к вам.

– Такие вещи владыкам не говорят, но я все же осмелюсь. Вы – необычная женщина. Честно говоря, я предполагал увидеть женщину постарше, а не… совсем девочку.

– Вы мне льстите, синьор. Мне двадцать.

А двадцать – и у тебя на родине возраст, так сказать, уже зрелый.

Он кивнул.

– Я знаю, что вы родили великому султану двоих детей, но, признаюсь, ваше тело выглядит совсем девичьим.

Скажи уж лучше – «тощая селедка»; а лекарь-то не прост! И возможно, он не совсем и лекарь… или, по крайней мере, не только лекарь. Вот и хорошо, что она не открылась.

– Я благодарю вас и надеюсь, что Великий Султан вознаградит вас за помощь как полагается.

Лекарь поклонился и, пятясь, вышел из комнаты.

Глава 15

Яд? Ерунда. Она просто расклеилась. Надо взять себя в руки. А то она прожила «здесь и сейчас» уже почти пять лет – а что она знает о том, что творится вокруг? Да ничего! Если бы ей удалось вернуться назад, домой, в свое время, и рассказать о том, что с ней произошло, – что бы она отвечала на расспросы? «Не знаю», «не видела», «не имею представления». Пять лет, почти пять лет она тут, а что – разве она знает, что творится хотя бы в стране? До того, как выдала замуж Гюлесен, знала только то, что творится в гареме, а теперь – и это через раз. А вот какую государственную политику проводит ее муж? С кем намечается война, а с кем дружба – разве об этом она задумывалась? Жила какими-то своими интересами, предел мечтаний – выдать замуж Хатидже-султан…

А ведь кто-то, помнится, порицал ту, настоящую, Роксолану за то, что она ничего не сделала для своей Родины… А сама-то ты? Имея в разы больше информации – даже при всем твоем наплевательском отношении к истории?

Да, она могла бы повлиять… и на будущее – в том числе. Могла бы. Только – как?

К примеру… Ну, к примеру…

Для начала нужно знать, чего ты хочешь добиться, милочка. Чтобы не было русско-турецкой войны? Заставить турок «побрататься» с Русью? Ага, как в старинной – то есть на сегодняшний день еще не сочиненной – песне «Русский с китайцем братья навек». Турки сами и не промышляют набегами на славянские земли, вместо них это делают татары, Турция «завязана» с Венгрией… Угу, надо пойти и сказать мужу: «Любимый, воевать с венграми – это нехорошо!» – так, что ли? Даже если Сулейман прекратит сейчас все войны – долго ли он продержится на троне? Кому нужен султан, который не занимается «упрочением» положения своей империи?

Тогда что? Просчитать наперед? А ты в состоянии – просчитать? Может быть, твоя мать и смогла бы, а так…

А впрочем, с чего начинать – она все же знала.

– Я могу поговорить с тем человеком, который спас меня?

Муж удивился:

– Я уже вознаградил его, сделал корбачи-баши.

«Распределитель похлебки» – главный человек в орте, это, безусловно, высокая должность. Султан высоко ценит жизнь своей жены, если сразу произвел простого янычара в корбачи-баши. Знать бы еще, что этот самый «простой янычар» делал под ее окнами.

– Я должна поговорить с ним.

Над переносицей мужа образовалась горизонтальная морщина. Недоволен.

Еще бы: он ради жены в последнее время и так сделал очень много такого, что вызвало недовольство всех его приближенных. Да что там приближенных – узнав о роспуске гарема, возроптал даже народ: султан рушит все устои!

А все же – распустил; придумал и осуществил, видимо просто поняв, чем был вызван ее визит во время встречи с послом, привезшим в качестве щедрого дара молодых невольниц.

Но еще и встреча с посторонним мужчиной…

– Он ведь спас мне жизнь. И я тоже хотела бы поблагодарить его.

А заодно и разузнать кое о чем. Только вот об этом уже мужу знать вовсе не обязательно.

Янычарский ага со странным титулом (теперь понятно, откуда взялось это самое «курбаши» – все очень просто: атаман – это тот, кто имеет право делить похлебку) оказался совершенно неожиданно русоволос и сероглаз. Нет, среди турок тоже было довольно много голубоглазых – по крайней мере, среди турчанок, которых в гарем продали их собственные родители. Но эта голубизна, а вернее – почти синева отличалась густотой и непроницаемостью; стоящий же перед ней сейчас парень был сероглаз… по-русски, что ли. Ее охватило смятение. Сердце билось не в груди – в горле: вот-вот выпрыгнет! Человек с родной земли… Казалось бы – какая разница, ведь все равно между ними пропасть: он родился в шестнадцатом веке, она – в конце двадцатого, а вот на тебе! Он для нее свой, все равно – свой, несмотря на целую временную пропасть.

– Как тебя зовут? – поинтересовалась Хюррем по-русски и на всякий случай переспросила по-украински: – Як тэбэ зваты?

Изо всех сил старалась справиться с собой, соблюсти нейтральный тон, а голос все равно дрогнул.

Парень поднял на нее изумленные глаза и залился краской.

– Хасаном, моя госпожа. Теперь – Хасаном. А раньше…

Она загадала: если он сейчас скажет, что его звали… ну, пускай будет Иван или Василий, – то все у нее получится. Весь тот план, который еще не созрел в ее голове даже на десять процентов.

– Я не помню, – шепотом сказал янычар Хасан. – Меня… Я попал сюда совсем маленьким. Язык не забыл… почти – у нас много таких, как я.

Много. А вернее – почти все: янычарский корпус «пополнялся» детьми с Балкан, греками и – в первую очередь – славянами. Кого-то захватывали в плен, кого-то забирали в качестве «дани».

Ну, вот тебе и первая возможность: заставь своего мужа отказаться от пополнения корпуса янычар! Или – пускай берут только в тех регионах, которые платят дань?

А разве так честно? Что, болгары и греки хуже русских и украинцев?

Да, но Болгария и Греция – не твоя Родина…

А тебе от этого легче станет, что ли?

Думай, дуреха, думай!

Ах ты, Господи! Ведь человек ждет, на коленях стоит, а она…

– Поднимись, – жестко сказала она по-турецки. – Хочешь служить мне?

Вопрос вырвался сам, и только потом она задумалась: а что, собственно, она сказала? Что она знала об этом человеке кроме того, что славянин и что именно он подхватил ее, когда она грохнулась с балкона, при этом наверняка что-то повредив и себе? Просто почувствовала, что ему можно доверять, но вот насколько она развита, ее интуиция, не основанная, по сути, ни на чем?

Да и как – служить? Если ни одного мужчину сюда впускать не положено.

Не положено, а ведь впустили же! Ради нее впустили. Стало быть…

– Мне нужен свой человек там, на воле…

Вырвалось. Потом прикусила язык, а было уже поздно: слово вылетело. «На воле…» Стало быть, тут для нее тюрьма, что ли? Мужу донесут…

Да нет, не донесут, в этих словах ни для кого ничего предосудительного нет. Но Сулейману было бы обидно, услышь он такое.

– Мне нужны глаза и уши. Я…

Слишком долго не имела представления о том, что творится вокруг. Но этого Хасану тоже не объяснишь. Он – мусульманин, воспитанный в мусульманских традициях, а если что и помнит из своего детства, так женщины и на Руси тогда не слишком-то много прав имели. И вообще, пожалуй, надо меньше говорить. А то похоже, будто она оправдывается.

– Я знаю, Великий Султан назначил тебя корбачи-баши. Это большая должность. В твоем подчинении сейчас, я полагаю, порядка двухсот человек?

Он кивнул, явно удивленный тем, что «султанша» в курсе. Ага, спасибо маме, об этом она помнила.

– Триста сорок.

– Если ты согласишься служить мне, под твоей рукой будет меньше. Скажем, двадцать. Но зато те, кого ты отберешь сам.

Он снова бухнулся на колени.

– Светлейшая госпожа!

Она зло усмехнулась.

– Я же уже сказала: поднимись. Если ты согласишься служить мне, у меня будет только одно условие: никогда не ползать передо мной на коленях. Ты ведь человек, а не уж!

Неожиданно глаза его стали большими, как блюдца.

Она не поняла причины удивления, а он, поднимаясь с коленей, пояснил свое удивление:

– Вспомнил! Я вспомнил! Уж!

– Что – уж?

Ей почему-то стало смешно. Рот сам собой растянулся до ушей.

Янычар мялся.

– Говори.

– Вспомнил, что, когда был малой – мы с мальчишками с крутогора ужа запускали. За хвост раскручивали и запускали. Но вы не бойтесь, он не убился! Он в речку упал!

А Хасан-то, похоже, совсем мальчишка. Едва ли старше ее самой.

– Сколько тебе лет, Хасан?

– Двадцать два!

И – гордо выпяченная грудь. Нет, все же постарше будет, ей вроде как двадцать.

– Будешь служить мне, Хасан?

Ответ прочла в глазах. Для нее – уроженки примерно тех же мест, откуда был и он сам, – сделает все, что она повелит. А уж если попросит…

– Не бойся, султан позволит.

А может, прежде чем разбрасываться такими заявлениями, следовало бы и в самом деле сперва поговорить с мужем?

Хотя Хасан, похоже, готов служить, даже если Сулейман не даст своего соизволения. Что же, она для него – наделенная властью соплеменница, которая может сделать хоть что-то, чтобы изменить судьбу других детей, которых, как и Хасана в свое время, ждет разлука с родными ради того, чтобы самая верная, самая отчаянная часть султанского войска получила новых бойцов.

– Подберешь для начала десятерых. Самых…

Ага, конечно, хотелось бы сказать: «самых умных», «самых смелых», «самых лучших воинов», но…

– Тех, кому ты сможешь довериться полностью. Как себе самому. Есть такие?

– Есть, пресветлая госпожа.

– Ступай. Я поговорю с мужем, и он вызовет тебя к себе.

Сулеймана, к ее удивлению, даже уговаривать не пришлось.

– Разумное решение, – одобрил он. – Если я прошу у тебя совета, я хочу быть уверенным в том, что ты понимаешь, что именно советуешь мне.

Тогда бы почему ему самому не рассказывать ей все?

Хлесткое замечание вертелось на языке, но Хюррем проглотила его и тут же порадовалась: поняла. Если все новости она будет узнавать лишь в мужнином пересказе – стало быть, будет глядеть на события именно его глазами. А ему нужно другое мнение.

А ведь она недооценивала его! До сих пор, зная, как ей казалось, как облупленного, даже предположить не могла, что он настолько предусмотрителен.

К тому же лишний источник информации – это тоже всегда только дополнительный плюс.

Она от души чмокнула мужа в щеку.

Он грустно усмехнулся:

– После болезни ты целуешь меня в первый раз.

Не может быть! Хотя…

– Это потому, что ты до сих пор не выполнил мою просьбу! – отшутилась она. – А обещал, что выполнишь!

– Замужество Хатидже? – Он и впрямь понимал ее с полуслова. – Только скажи, когда у тебя будут силы присутствовать на празднике, и он немедленно состоится.

– У меня есть силы, мой повелитель.

А если и нет, то отъезд Хатидже-султан придаст их Хюррем.

Он кивнул.

– Так и будет, моя радость. Отъезд Хатидже вернет тебе силы.

Хюррем похолодела. Она что, начала думать вслух?!

Султан погладил ее по голове; рука дрожала.

– Лекарь сказал мне, что твое самочувствие, возможно, было связно с тем, что тебе подмешивали яд.

За эти годы не только Сулейман – она тоже научилась понимать мужа с полунамека. Стало быть, он считает, что к ее возможному отравлению причастна Хатидже-султан. Но ничего не может поделать: она ведь сестра ему, и если благодаря «козням рыжей славянской ведьмы» султан начнет карать своих родственников – ему не усидеть на троне. Защищая Хатидже, он на самом деле защищал ее, Хюррем, и их детей.

– Знаешь что? – задумчиво сказала она. – Я хочу, чтобы у нас был еще один сын. И чтобы он был похож на тебя.

А и вправду – впервые она на самом деле хотела ребенка. В первый раз – как-то получилось… само собой; во второй – понимала, что появление еще одного наследника упрочит ее положение, только вот вместо наследника родилась малышка Михримах. А сейчас – сейчас она хотела повторить Сулеймана.

Пожалуй, единственное, о чем она не подумала, – так это о том, что Сулейман возьмется претворять в жизнь ее желание сразу же, как только услышит.

Свадьба Хатидже и Великого визиря Ибрагима состоялась через две недели. Хюррем уже знала, что вновь беременна. Еще не было никаких признаков, по которым это можно было бы установить наверняка, но – знала. Ей даже казалось, что она почувствовала сразу, когда все получилось.

И мысль о том, что через какие-нибудь девять месяцев ей снова предстоит стать матерью, настолько согревала ее, что она смотрела на Ибрагима без всегдашней неприязни. И даже посочувствовала ему: уж слишком натужно веселым и чрезмерно счастливым он выглядел, чтобы можно было заподозрить, что визирь и в самом деле рад породниться с султаном, а по совместительству – еще и своим лучшим другом. Наверное, полюбил какую-то другую девушку, но султан повелел «породниться», а султанам не отказывают.

Она сидела рядом с мужем, на резном неудобном стуле, под пышным балдахином, и, благосклонно улыбаясь, взирала на султанскую сестру, по приказу которой – может быть! – ей, Хюррем, подсыпали в еду яд и которая (вот в этом уже не было никаких сомнений) с удовольствием собственноручно затянула бы шелковый шнурок на тонкой шейке ненавидимой ею жены брата.

А Хатидже-султан светилась невозможным, каким-то горячечным счастьем. Впору было даже подумать, что влюблена до умопомрачения в своего жениха. Можно было бы подумать – если бы Хюррем точно не знала, что Хатидже-султан с Ибрагимом никогда не встречалась. Даже когда была еще не вдовой, а мужней женой.

Неужели ей так тяжко было ее вдовство, ее проживание рядом с собственными матерью, братом и сестрами? Ощущала себя приживалой? Или – так тяжело было видеть рядом с собой чужое счастье, не имея собственного?

Сейчас Хюррем могла пожалеть даже и Хатидже. Тем более что совсем скоро они обе обретут то, о чем долго мечтали: султанская сестра – мужа и собственный дом, султанская жена – отсутствие рядом ядовитой змеи.

И впервые Хюррем, независтливая и достаточно объективная в том, что касалось чужой внешности (ведь считала настоящими красавицами и Гюльбахар-Махидевран, и польскую жену, Гюльфем, и Шах-султан), впервые увидела, что старшая из султанских сестер тоже красива! Сейчас, когда не кривит рот презрительно – нет и складок возле губ, делающих ее гораздо старше, и когда глаза ее тоже чуть ли не в первый раз за эти пять лет раскрыты широко, а не полуприкрыты надменно, видно, что она похожа на свою мать. Только вот валиде, даже будучи властной женщиной, никогда лица не кривила презрительно, она просто была воплощенное величие. Может быть, потому, что валиде и в самом деле была властной женщиной, а Хатидже-султан таковой не являлась и просто пыталась подражать матери?

Кстати, говорят, валиде немного оживилась, когда услышала новость, касающуюся замужества своей старшей дочери, и впервые за время своей болезни знаками показала, чего хотела бы съесть…

Что же, пусть выздоравливает. Хюррем не хотела ей зла, да и причинила его себе валиде сама; но ее все равно было жаль, пускай она и хотела навредить своей невестке.

Для своего любимца султан приказал выстроить новый дворец, куда по окончании празднеств, которые продлятся девять дней, отвезут султанскую сестру.

Девять дней, в течение которых у нее не будет времени ни на что больше, кроме как милостиво улыбаться и кивать, кивать и улыбаться. А потом… Потом она больше не будет жить, как живут кошечки и собачки – животные, в общем-то, очень милые, но совершенно бездумные. Не будет беспокоиться только о хлебе насущном да о том, чтобы выжили ее детеныши. Она достаточно сильна и сумеет их защитить. Пора уже думать о чем-то большем.

Сколько на празднование ушло денег, она даже представить не могла. Много – понятно, но вот сколько?

Ее мучили нехорошие предчувствия, которые не замедлили оправдаться.

Под вечер, когда она уже уложила и Ильяса, и Михримах, прибежала взволнованная служанка и сообщила, что «пресветлую госпожу» хотят видеть.

Эта фраза означала, что пришел Хасан; а приход Хасана в такую пору и таким образом мог означать только то, что случилось что-то непредвиденное.

Выскочила к нему простоволосая, без покрывала. Впрочем, Хасан был все-таки славянин… хотя бы помнил о том, что по рождению славянин.

– Мятеж, – сказал он, едва заметив ее. – Янычары недовольны. Жалованье не плачено почти за три года. Мятеж начнется завтра.

– Почему именно завтра?

Действительно, странно: если уже три года терпели…

– Они возмущены пышностью празднества. Деньги на свадьбу визиря – это именно те деньги, которые нам… которые янычарам не были отпущены из казны. Визирь Ибрагим женился за счет янычарского жалованья, так считают многие. И… и…

– Не мнись. Говори как есть.

– И многие вообще считают, что Великий визирь Ибрагим и… и Великая Хюррем-хасеки…

Он замялся на секунду, не зная, как ее назвать. Ну да, до сих пор «султанши» ничего не решали и никто к ним, кроме евнухов, не обращался. А еще – он не знал, как правильно преподнести новость.

– Они считают, что мы с Ибрагимом на пару разграбили казну, что ли?

То, что «вместе с Ибрагимом» – это смешно, конечно. А вот то, что разграбили…

Ибрагим – Великий визирь и, конечно, может запускать руку в казну…

Ты снова предвзята, Хюррем. «Может» – еще не означает «запускает». Ты лучше в своем глазу бревнышко поищи. Одно платье, шитое золотом, сколько стоит? А сколько у тебя платьев? А сколько стоит твоя любимая диадема? Изумрудный браслет? Аметистовое ожерелье?

С другой стороны, все равно обидно. Ведь именно благодаря ей казна перестала тратить значительные средства на содержание гарема…

– Я благодарна тебе.

Правильно было сказать: «Мы благодарим», монаршие особы всегда говорят о себе во множественном числе. Но говорить так с Хасаном она не считала нужным. Напыщенность хороша тогда, когда тебе служат за деньги. Если хочешь, чтобы тебе служили за совесть, – не стоит из себя что-то строить. Но и о награде забывать не стоит. Только вот как его наградить? Собственных денег у нее нет, раздавать должности – такого права она тоже не имеет…

Выход она нашла достаточно быстро, вдруг вспомнив свой любимый в той, прошлой, жизни фильм: просто протянула Хасану руку. Которую он поцеловал, бухнувшись на колени, а потом еще и лбом к ней приложился.

Сулейман на принесенное ею известие отреагировал неожиданно:

– Мятеж? Ну что же, посмотрим.

– Может быть, стоит заплатить им их жалованье? – робко предположила Хюррем.

Сулейман качнул головой.

– Нет. До утра не успеем, а утром, думаю, начнется. А если я стану удовлетворять все требования своих подданных, эти требования будут расти и расти.

– Но мне кажется, что их требования справедливы… Каждый должен получать жалованье своевременно, ведь им надо на что-то жить.

– Семей янычары не имеют, питаются они за счет казны. Если вовремя не получат жалованье – ничего страшного не произойдет.

– Я… я думаю…

Нет, говорить об этом не стоит. Она просто соберет янычар и выйдет к ним сама…

– Ай! – Она вскрикнула не столько от боли, сколько от неожиданности, хотя и больно было тоже: сильные пальцы мужа сжали ее запястье, словно клещи.

– Я вижу, о чем ты думаешь, – прищурив глаза, тихо сказал он, и этот тихий тон был хуже самого громкого крика. – Не смей. Никогда не смей лезть в то, в чем ты ничего не понимаешь.

Он отпустил ее руку, развернулся и вышел из комнаты. Хюррем терла запястье и думала: а знает ли она мужа? Родила двоих детей и, кажется, станет матерью третьего – она еще не была уверена до конца, – только-только почувствовала… что? Что может делать что хочет? Что муж считается с ней? Считается. Но…

Если бы он был тряпкой, она могла бы делать что считает нужным. А могла бы она полюбить – тряпку? Нет, но…

Но она решила, что будет стараться что-то изменить.

Ну что же, это не повод отказываться от своих идей. Только действовать нужно будет более тонко: не переть напролом, а, продумав, что бы она хотела сделать, тщательно аргументировать это мужу.

Глава 16

«Янычарский бунт» так и не состоялся: когда вооруженная толпа добралась до Топкапы, выяснилось, что султана во дворце нет: он неожиданно отплыл в Дарданеллы.

Хюррем, трясясь от страха, сидела в своей комнате, прижимая к себе маленьких Михримах и Ильяса. Сулейман, как ей казалось, не сделал ничего, чтобы оградить семью от разъяренных янычар, разве что – поставил возле входа в ее покои людей Хасана, которых было всего-навсего восемь: больше Хасан пока не подобрал.

Правда, по ковру храбро маршировал крохотный Ильясик, размахивая игрушечной сабелькой, и заявлял, что убьет любого, кто только посмеет обидеть его маму. Честно говоря, восемь янычар и сам Хасан против нескольких янычарских ортов – не намного серьезнее, чем малыш Ильяс со своей деревянной игрушкой.

Но никакого штурма дворца не случилось. Волна, накатившая на ворота, точно так же и отхлынула, когда стало известно, что Сулеймана во дворце нет.

Через короткий промежуток времени площадь перед дворцом была пуста.

– Они ушли, – сообщил Хасан.

Хюррем могла только кивнуть в ответ – на большее у нее просто не было сил.

– Они не вернутся, – уточнил Хасан.

Да, наверное, они не вернутся. И, наверное, муж знал, что делает, когда покинул их тут, одних. Однако она спокойнее чувствовала бы себя, если бы он был рядом. Он поступил правильно – с политической точки зрения, но она чувствовала себя преданной.

Через несколько дней она узнала, что янычары бросились следом за Сулейманом: погрузились на галеры и поплыли за султаном. Они вели себя как дети, ревнивые дети; Хасан «в лицах» рассказывал, как они плакали и рвали на себе волосы, требуя от Сулеймана не только и не столько оплаты за три года, но и – чтобы он вернул им свое расположение.

Она улыбалась Хасану, играла с детьми, была приветлива как никогда со служанками и с ужасом ожидала возвращения мужа. Впервые за все эти годы – с ужасом! Она не представляла, как будет смотреть ему в лицо. В лицо человека, который оставил ее одну в момент опасности.

В ней одновременно зрело два решения. Первое – высказать мужу все, когда он вернется; потребовать развода – это, конечно, смешно, но… Но хотя бы пускай знает, что она о нем думает!

А второе… Второе решение было более глобальным. Он оставил ее в трудный момент. Он о ней не подумал. Она… она не станет думать о его родине. Она будет делать то, что считает нужным, но таким образом, чтобы он даже не знал, что происходит.

Правда, если Сулейман узнает о том, что она что-то делает за его спиной, ее ждут большие неприятности. В лучшем случае – высылка, как получилось с Махидевран. В худшем…

Но Сулейман не появлялся; ей передали довольно сухое письмо, в котором сообщалось, что муж отправился на охоту, и ни слова о том, когда он вернется.

Ну и ладно. Раз он так – тем легче ей будет выполнить свое решение.

Она велела вызвать Хасана.

Придумывала ему задание, а сама мучительно размышляла: как же поступить?

Расшатать Великую Порту? «Взорвать» ее изнутри? Она почему-то была уверена: если захочет – сможет. Но… испортить будущее страны, которая стала родиной для ее двоих детей и вскоре станет родиной для третьего? Страны, в которой жить ее детям?

Ну уж нет.

«Помирить» Турцию с Россией? В России сейчас правит Василий Третий, отец Ивана Грозного. Это, пожалуй, и все, что она о нем знает. Эх, мама, мама, тебе надо было драть свою дочь и заставлять ее учить историю!

Василий Третий… Он… Ах да, Василий Собиратель. Объединитель русских земель. Он присоединил Псковское княжество, Рязанское и Новгородское.

Она понятия не имела, как эти знания все-таки сумели всплыть. Видимо, то, что мама пыталась вдолбить в голову непутевой дочери, где-то отложилось и вспомнилось в стрессовой ситуации.

– Хасан, я хочу знать, что происходит сейчас в…

Московии? Княжестве Московском? Как страна-то называлась?!

– В Московском княжестве. Я не уверена… Я хочу знать, что произошло на протяжении последних пяти лет. Обязательно разузнайте, присоединил ли князь Василий Новгородское княжество или еще нет. Я хочу получить эти сведения как можно быстрее. Ты понял меня? Как можно быстрее!

Хасан поклонился, глядя на нее с некоторым замешательством. То ли не ожидал подобного приказа, то ли удивлен тем, что султанша в курсе того, что делается за пределами страны.

Да, Хасана она озадачила; только вот что ей это дает?

Помирить Порту с Русью? Каким образом? Разные религии, разные понятия… обо всем. С другой стороны, Порта ведь находит как-то общий язык с Венецианской республикой? Впрочем, у венецианцев религия – выгода, не такие уж они… «пламенные христиане».

Россия хочет расширять свои территории, Порта – тоже, и зачастую оба государства претендуют на одни и те же территории. Северное Причерноморье, Кавказ – сперва Северный, а после и Южный… Проход судов через Босфор…

Думай, Хюррем, думай!

Великая Османская империя со временем утратила свое могущество. Кто-то из историков мотивировал это тем, что женщины «забрали слишком много власти». Может, и так. Впрочем, при сильных мужчинах женщины не могут получить «слишком много власти», пример тому – этот инцидент с янычарским бунтом: Сулейман принял решение самостоятельно, с ней даже не посоветовался. Он хочет получать от нее советы, но только тогда, когда он сам решит, что они ему нужны. И все равно последнее слово остается за ним. Значит, дело не в «султанате женщин», а в том, что в стране были слабые султаны: сильные просто не позволили бы, чтобы вместо них правили жены или матери.

А почему султаны получались слабыми?

Она не помнила. Кажется, кто-то из султанов родился слабоумным, а после его смерти власть получила не его жена, а его мать…

Ладно, историю она не знает, но определенные выводы можно сделать и с ее объемом знаний. Был бы выбор, на троне оказался бы не слабоумный сын, а другой. Конечно, матери, если она жаждет власти, и в самом деле лучше иметь на троне сына-придурка и управлять государством вместо него, но другие претенденты на престол, если таковые имелись, с такой ситуацией вряд ли смирились бы.

А почему у султана был только один наследник?

А вот тебе и решение, славная Хюррем: если твои сыновья, а следом за ними – и их потомки последуют традиции своего славного предка Сулеймана-кануни заводить только одну жену вместо гарема, количество наследников у них заметно уменьшится.

Нет, ерунда, ерунда!

Во-первых, в немусульманских государствах у правителей тоже бывает одна жена… ну, по крайней мере, одновременно.

Во-вторых… Во-вторых, от одной жены тоже может быть больше одного наследника, это потом их количество… уменьшается: такова мусульманская традиция – убирать конкурентов в борьбе за престол.

В-третьих… Вот и все! В-третьих, нужно, чтобы сыновья женились тогда, когда их избранницы полюбят их по-настоящему. И вообще, дело не в этом: сильные мужчины перевелись потому, что у их сильных отцов просто не было времени воспитывать их сильными! Мальчикам нужна мужская рука, тогда они смогут вырасти мужчинами. А тратить время на воспитание мужчины смогут тогда, когда не будут так уж сильно заняты войнами.

Вон, Сулейман – разве у него есть время всерьез заниматься воспитанием Ильяса? Или старшего сына, Мустафы? Да она проводит с Мустафой куда больше времени, чем его родной отец, она, которая мальчику, по сути, является никем! Ну и кто из него, спрашивается, вырастет?

– Мама, ты чего плачешь?

Ильяс разговаривал для своего возраста уже довольно неплохо; она знала это не из восторженных откликов нянек (работа у них такая: султанских детей нахваливать), просто помнила, как в примерно таком же возрасте разговаривал двоюродный племянник и как – соседкина дочка. Не картавил, не шепелявил и вполне четко формулировал все свои мысли.

– Мамочка!

– Ильяс, я хочу серьезно поговорить с тобой.

Странная фраза в разговоре с ребенком, которому еще нет четырех.

– Ильяс, обещай мне, что когда ты вырастешь – женишься на девушке, которую ты будешь любить и которая будет любить тебя.

– Мамочка, – сын был воплощенной рассудительностью и важностью, – когда я вырасту, я женюсь на тебе. Я так тебя люблю!

Расстроенная, она чмокнула сына в рыжеватую макушку и отправила играться.

Вот и поговорили. Все надо делать своевременно, конечно: о таких вещах можно говорить хотя бы с подростком, но никак не с четырехлетним крохой.

А если она не доживет до момента, когда Ильяс станет подростком? Что тогда? Если она умрет при родах? Ведь смертность рожениц здесь достаточно высока…

Перестать рожать? Ну, во-первых, уже поздно: третий ребенок вот-вот зашевелится у нее под сердцем. А во-вторых – с таким же успехом она может умереть от чего-нибудь еще. Отравят. Будет очередное моровое поветрие. Просто простудится…

Нет, это не дело.

Нужно…

Нужно написать письмо! Которое сын прочтет, когда ему исполнится тринадцать, в случае, если она не доживет до этого момента.

Она затребовала чернила и бумагу. И даже начала писать письмо. Но слова не шли на ум. Вместо обращения к сыну в голове было совсем другое: муж, которого она так долго не видела и по которому так сильно соскучилась, хотя и не хотела признаваться в этом даже перед самой собой.

Строчки ложились на бумагу сами собой. До этого получала от мужа стихи: он писал о своей любви к ней, писал красиво; у него был настоящий поэтический дар, и она каждый раз, когда ему доводилось надолго уехать, доставала заветные стихи и перечитывала, согревая свое сердце.

В этот раз также достала, правда, с другой целью: рассердилась и обиделась на мужа настолько, что хотела сжечь бумаги. Но все же – рука не поднялась.

И вот теперь впервые она писала ему, писала по-персидски. Не потому, что предпочитала этот язык турецкому; не потому, что считала его более «высоким» и годящимся для поэзии лучше, чем язык османов. Просто так получалось.

В дверь сунулась одна из служанок. Хюррем знаком показала, чтобы ей не мешали.

Через некоторое время на пороге возник евнух, но, увидев гневное лицо госпожи, тихо растворился.

Наконец дверь снова открылась.

– Я же велела оставить меня в покое!

На этот раз она не сдержалась: рассердилась настолько, что готова была запустить чернильницей в вошедшего. Обернулась – и замерла: к ней шел улыбающийся муж. Похудевший. Усталый. Родной. Гад и сволочь, который оставил ее одну в трудную минуту! Человек, которого ей хотелось прибить чем-то тяжелым. Человек, без которого она не мыслила своего существования…

Чернильница выпала из ослабевших пальцев, заливая драгоценный, шитый шелками ковер. Хюррем смотрела на мужа, прижав к груди трясущиеся кулачки.

Гад! Делает вид, будто ничего не произошло!

Увернувшись от мужних объятий, она сунула ему в руки свою писанину и разрыдалась.

Конечно, на этом ссора окончилась, не успев начаться: Сулейман соскучился, Сулейман чувствовал свою вину и готов был заглаживать ее любым способом. Знал, что в такой ситуации не мог поступить иначе, но разве женщинам объяснишь?

Когда он произнес это вслух, Хюррем обиделась по-настоящему. Выскользнула из-под руки мужа, вскочила, маленькая и гневная:

– По-твоему, женщины все неумны? Я не говорю о себе, хотя, если ты порой спрашиваешь у меня совета, считая меня глупой, значит, ты еще глупее меня. А твоя мать?

– Я совсем не то хотел сказать…

Но разъяренная женщина не слушала.

Она сыпала обвинениями, высказывая все, что накопилось за эти пять лет ее жизни во дворце.

Муж утихомиривал, успокаивал.

– Пообещай мне.

– Все, что ты хочешь.

Он уже предлагал ей – все, что захочет. Она тогда захотела свадьбы для Хатидже. В этот раз она будет умнее.

– Обещай мне, что ты больше времени будешь уделять сыновьям. Ладно, Михримах – девочка, но тебя не видят ни Ильяс, ни Мустафа. Я понимаю, что государственные дела отнимают у тебя много времени, но все же… Мустафа вообще большой, ты мог бы брать его с собой…

Тебя мало обвиняли в том, чего ты не делала, Хюррем? Этой фразой ты сейчас подписываешь себе очередной приговор. Скажут – скажут! – что ты хочешь сплавить старшего султанского сына на войну, чтобы его там поскорее убили. Скажут, даже несмотря на то что в комнате вы с мужем только вдвоем.

– Обещай!

– Обещаю. Ты можешь попросить еще что-нибудь. Для себя. Клянусь, я выполню.

Она улыбнулась.

– Я подумаю и скажу тебе. Но помни: ты дал клятву.

– Моя жена не может попросить такого, чего я не захотел бы исполнить.

Ошибаешься, дружок. Ошибаешься, да еще как! Твоя жена может. Если бы она еще знала, что просить…

– Останешься у меня на ночь.

Он не спросил – скорее, поставил перед фактом, но она сделала вид, что это все же был вопрос.

– Нет. Пойду спать к себе. Мне в моем положении довольно неудобно спать с кем-то в обнимку.

Ах да! Она же до сих пор не сообщила мужу, что он скоро станет отцом в третий раз!

А ведь в прошлые разы она сообщала ему еще тогда, когда сама была не до конца уверена!

– Это будет сын. И я хочу, чтобы его звали Сулейманом.

– Но я думал назвать нашего следующего сына Мехмедом. В тот раз я уступил тебе, но…

– У нас еще будет Мехмед. И Джихангир. А может быть, и еще кто-нибудь. Но этот должен быть Сулейманом. Ты ведь только что обещал, что исполнишь любое мое желание!

– Это твое желание? То, которое я могу не захотеть исполнить?

Когда он так лукаво улыбался, Хюррем готова была простить мужу что угодно. И согласиться на что угодно. Почти. Но – не сейчас.

– Ты станешь шантажировать слабую женщину? Мать собственных троих детей?

По традиции, считать ребенка, пока он не родился, нельзя: плохая примета. Но она нарочно сказала так: пускай чувствует себя многодетным отцом, и главное – пусть понимает, что мать всех его детей (не считая Мустафы, конечно) – она, Хюррем.

– Если ты хочешь лишить меня моего заветного желания, тогда можешь считать, что я хотела именно этого: чтобы наш сын носил имя своего отца.

Все-таки она его уговорила. Суровый и решительный в том, что касалось вопросов глобальных, по мелочам Сулейман спорить со своей супругой не мог.

Вот и хорошо. А там и глобальное что-то можно будет подсунуть… выдав это за мелочь.

Хюррем сказала, что ей из-за ее положения неудобно спать с мужем в обнимку, но по-настоящему дело было не в этом.

В ту ночь она вообще не легла спать.

Напрягая мозг, вспоминала, вспоминала даты и сведения, когда-то так старательно вкладываемые в ее бестолковую голову мамой.

Сейчас на дворе год от Рождества Христова одна тысяча пятьсот двадцать шестой. Или двадцать седьмой – точно она не знала. Да это и не важно.

Что там случилось в мире за это время?

Думай, Настя, думай!

Так, для Османской империи 1526 год стал очень значимым – в августе произошла Мохачская битва. Ее еще не было. Куда и зачем муж собирается, она не знала, но – венгерского похода еще не было, это точно!

Так, битва на Мохачском поле… Какая-то песня была об этом, венгерская… Венгры проиграли, потому что трансильванский князь не пришел им на помощь, хотя обещал…

Стоп! При чем здесь Мохачская битва?

А вот при чем. Если ты, зная, как развивались события на самом деле, дашь Сулейману дельный совет, то у тебя появится возможность давать такие советы и дальше. Ну же, вспоминай!

Битва состоялась… состоялась… в конце августа! Числа 29–30! Угу, только знать бы еще, какая сегодня дата – по христианскому летоисчислению. Предупредить мужа, чтобы выступил с войском как можно быстрее и удар нанес неожиданно, тогда и в самом деле к венграм помощь не подоспеет…

А тебе не жаль венгров, девочка?

Жаль. Но и мужа жаль. Венгры должны проиграть – проиграли в той исторической реальности. Единственное, что она может сделать, – это попросить Сулеймана пощадить пленных. Если битва обойдется малой кровью, благодарный султан сделает жене подарок. Может, и о ней скажут что-нибудь хорошее… Хотя вряд ли. Ну да и ладно. Скажут не скажут, а если несколько сотен жизней будет спасено, она сама будет чувствовать себя совсем по-другому.

Что-то в этом двадцать шестом году еще было.

Восстание. Точно, восстание курдов и турок под предводительством… как же его… Так, это поручим Хасану, незачем голову ломать, если все равно вспомнить не получится.

Еще? Да пока и хватит. Чтобы удивить мужа, а заодно и немного изменить ход истории. И еще неизвестно, что в данной ситуации важнее.

Провожая мужа в поход, Хюррем сказала:

– Послушай, помнишь, ты обещал мне выполнить любое мое желание?

Сулейман хмуро кивнул. «Не время сейчас», – было написано на его челе. Но все же соизволил выслушать.

– Я… о битве. Мне приходилось изучать землеописание – отец заставлял.

Сулейман слегка наклонил голову набок. Он делал так каждый раз, когда его что-то удивляло, но он не хотел этого показать; этот его жест, до боли знакомый Хюррем, показался ей хорошим знаком.

– Там есть городок Мохач, на правом берегу Дуная. Там большая равнина, коннице будет где развернуться. И вообще, я знаю: этот город принесет тебе победу. Помощь к венгерскому королю не подоспеет, если ты ударишь внезапно.

Сулейман наклонил голову в другую сторону.

Пожалуй, надо было продумать получше. Но тут уж либо пан, либо пропал.

– Пообещай мне, что если все так произойдет, как я… как я видела в своем сне, то ты пощадишь пленных. Пускай они знают, что ты не только сильный и всемогущий, но еще и милосердный.

Выражение лица мужа было непонятным. Ну да, милосердие – не совсем мусульманский принцип.

– Ты еще сильнее унизишь этим своих врагов. Они гордые; они собираются умереть, но не сдаться. А если ты пощадишь их, просто уведя в плен, – ты покажешь, что не боишься их. Они будут чувствовать себя совсем побежденными.

Сулейман задумчиво поцеловал ее в левую бровь; кажется, собирался в лоб, но промахнулся. Погладил по животу и вышел, ничего не сказав.

Что он решил? Она узнает об этом, только когда войско вернется. Может, если все будет хорошо, муж напишет ей письмо, но все равно ее ожидают несколько месяцев неизвестности.

Примерно в то же время, когда состоится битва, на свет появится ее третий ребенок. Господи, пускай все будет хорошо!

Она одернула себя. Давно уже, подняв один палец вверх и произнеся необходимые слова, стала мусульманкой, а все по привычке обращается к своему христианскому богу. Раньше, в той, прошлой жизни, религиозной не была и в церковь не ходила, сейчас – сейчас ей больше не на кого было надеяться. Все, что она могла сделать сама, она сделала.

Может, и в самом деле как-то попробовать помолиться? А ты уверена, что бог, если он и в самом деле есть, слышит просьбы тех, кто от него отступился?

Да, похоже, ты, красавица рыжая, и в самом деле окончательно спятила. Христианский ли бог, мусульманский – на самом деле если он есть, то он один. Как говорили в каком-то фильме, «перегородки между религиями до Небес не достают». Так что – должен услышать. Должен помочь ей!

– Не за себя прошу, Господи!

Врешь, врешь! И за себя – тоже! За себя, за несчастных венгров и за воинственных турок, за свою славянскую родину и за свою новую родину, которых потом многократно стравливали друг с другом политики…

Стоп!

Вот ты и дошла до самого главного. Османскую империю и Россию успешно друг с другом стравливали. Ну, пускай не с самого начала, скажем, до Петра I Россия как игрок не представляла ни для кого интереса, поэтому и необходимости ввязывать ее в какие-то войны не было. А вот потом…

И кто стравливал, ты тоже знаешь. На понимание этого хватает даже твоих куцых знаний. Гордый британский лев боролся за сферы влияния на Востоке, и сильная Российская империя ему была вовсе не нужна…

Ей стало холодно. А что, если она ошибается? Да нет, не ошибается, только может ли сражаться одна-единственная женщина, пускай она хоть трижды будет гадюкой, с целым государством? Которое, между прочим, в отличие от той же Руси сейчас находится в полном расцвете. Кто там сейчас правит?

Королева Елизавета еще не родилась. Значит, на престоле – ее отец, Генрих VIII, король-многоженец. Впрочем, это у него образ такой сложился – сластолюбца, убивающего своих жен, когда они ему надоедают. Странный человек. Именно он провел церковную реформу, подчинив церковь себе, а не папе римскому. Потом, впрочем, снова склонился к католичеству, а потом снова от него отошел.

С одной стороны, одним из первых применил «плановое хозяйство»: разогнав монастыри, которые являлись чуть ли не монополистами в выращивании разных технических культур, он решил проблему дальнейшего существования флота и обязал всех фермеров сеять коноплю.

Молодец, конечно, хоть и тиран.

А вот то, что он «отложился» от католической церкви, можно использовать! Натравить бы Испанию на Англию пораньше, до того как к власти придет Елизавета, и – прощай, Большой Игрок! А может, если повезет, то и оба игрока…

Черт, Испании как таковой ведь нет! Это все – владения Священной Римской империи: императору Карлу досталось большое наследство от папеньки и от маменьки, да еще и от обоих дедушек. Нужно быть осторожной, иначе вместо Англии и Испании можно получить одного игрока, но гораздо более сильного. Вариант не из самых лучших. Но должен же быть какой-то выход. Должен, должен!

Глава 17

За делами, а главное – за размышлениями она зачастую забывала поесть.

Она уже давно должна была набирать вес, но вместо этого, наоборот, худела. Выступили скулы, на висках стали видны кости. Живот торчал огурцом, не оставляя сомнений в том, что внутри него находится «сын Аллаха», но заставляя сомневаться в том, что она сможет родить нормального, здорового ребенка.

Заехавшая в гости Гюлесен просто пришла в ужас и начала кричать, забыв, что перед ней – великая султанша.

– Ты что, окончательно разум потеряла?! Ты потеряешь ребенка! Ненормальная! О чем ты думаешь! Что ты, например, ела сегодня?

Хюррем пожала плечами. Что-то, наверное, ела… Она ожидала известий от Хасана, отправленного вместе со своими людьми в провинцию Малатья, где, согласно собранным самим же Хасаном сведениям, зрел бунт.

– Вот Всемогущий Султан вернется, пускай сам и разбирается.

Хасеки снова просто пожала плечами. Гюлесен – хорошая женщина, но просто курица. Ее ничего больше не интересует, кроме как муж, дети да побрякушки. А у нее – дела.

– А вот если он вернется, а ты ребенка скинула, как думаешь – рад он будет? И будет ли любить тебя, зная, что его сын погиб по твоей вине?

Хюррем машинально положила руки на живот. Погибнет? Почему – погибнет? С ее ребенком все в порядке…

– Посмотри, на кого ты стала похожа! Ты же похожа на высушенную на солнце козлятину!

Почему именно козлятину? А не, к примеру, рыбу? Впрочем, толстушка Гюлесен права: вид у нее и вправду что-то не очень.

– Ты немедленно ляжешь! – трещала Гюлесен. – И прикажи подать еды. Хорошей, плотной еды. Пилав, мерджимек чорбасы – женщинам в тягости полезно есть чечевицу! Лепешек побольше. И мяса, мяса! И фрукты пусть еще не забудут.

Служанки, казалось, только такого приказа и ждали: на стол накрыли в считаные мгновения.

Гюлесен, уплетая за обе щеки, что-то весело рассказывала, а Хюррем не могла заставить себя положить хоть кусочек в рот: от одного только вида еды ее мутило.

Подруга заметила.

– А ну-ка ешь! А то, знаешь…

Что именно Хюррем должна знать, женщина, видимо, не придумала, но надвинулась угрожающе.

Хюррем отщипнула кусочек лепешки, обмакнула в гранатовый соус, положила в рот. Вкусно. И… И еще хочется.

За вторым куском последовал третий, за ним – нежное мясо ягненка, потом – чорбасы. Потом она ела все вперемешку, буквально запихиваясь вкусной, истекающей соком едой.

Наконец она почувствовала, что в нее больше не лезет.

– Вот и молодец, – одобрительно отозвалась Гюлесен. – А то у тебя и ребенок голодал. Представляешь, если вдруг потеряешь его? Тебе бы не только есть, но и спать нормально следовало, вон какие круги под глазами, будто ты старуха совсем!

Да что она все заладила: потеряешь, потеряешь! Так и вправду может выкидыш случиться – если тебе все время будут об этом говорить! Вот жирная чушка! Может быть, она это говорит назло?

– Ладно, я поеду. Мне пора.

То ли подруга почувствовала ее настроение, то ли и в самом деле ей было пора отправляться домой. Хюррем стало стыдно. Кто ее и поддерживал тут, если не Гюлесен? Да и по поводу еды подружка была права: ребенок недополучал, ведь она и в самом деле последние несколько недель питалась из рук вон плохо.

После еды она отяжелела; и ходить, и сидеть было нелегко, а тем более – что-то соображать. А она должна… должна… Хасан. Должен прибыть Хасан, она ставила ему такой срок. Мятеж не должен состояться…

Внезапная сильная боль в низу живота заставила ее подняться. Мокро. Горячо. Она стояла, а по ногам ее текла темная кровь, быстро образуя лужицу. Ну, вот, дорогая, ты и доигралась в политика.

Надо было кого-то позвать, но голос отказывался служить ей, а надежды на то, что войдет кто-то из служанок, тоже не было: она приучила, чтобы к ней заходили только по зову. Колокольчик. Где колокольчик?

Ноги подогнулись, и она упала на колени. Помогите! Боженька милый, помоги, я больше не буду…

Какой-то сдавленный вскрик, чьи-то руки подхватывают ее, и она куда-то летит, летит…

– Мой сын мертв?

Почему все возятся и не отвечают на ее вопрос? Даже головы никто не повернул. А может быть, она тоже умерла?

Сесть. Она должна сесть.

– Помогите мне сесть.

Снова никакой реакции.

Она открыла глаза и поняла, что видит себя со стороны – тощая, бледная, рыжая; глаза открыты, в них – пустота. Простыни в крови.

Дверь открылась, и вошел Сулейман. Борода его почему-то была седой, лицо прорезали глубокие морщины; на голове – огромный тюрбан с рубиновой пряжкой.

– Она умерла, – сказал кто-то.

– Она была плохой женой, – бесстрастным голосом сообщил Сулейман. – Она замахнулась на то, на что у нее не хватало сил. Она убила моих сыновей.

– Да, да, – подпел тонким голосом невесть откуда взявшийся Ибрагим. – Она ради своих политических амбиций пожертвовала детьми Великого Султана.

А вот Ибрагиму здесь и вовсе неоткуда было взяться, поскольку он сейчас был в Египте.

То ли осознание этого, то ли – неприятные ощущения, всегда испытываемые ею при виде Ибрагима, заставили ее вырваться из липких лап этого полусна – полузабытья.

Ей все это снится. Уж Ибрагим – точно, стало быть, и седобородый муж тоже. Она должна проснуться. Проснуться…

Глаза не хотели открываться; как будто она умерла – и ей на глаза положили монеты. Кстати, есть ли такая традиция в исламе? Она не помнила. Она вообще мало что помнила. Но глаза открыла.

– Помогите мне сесть.

На этот раз ее услышали.

Целая толпа женщин бросилась, подхватила под руки. Под спину, под руки подсунули подушки. Кто-то уже совал ей чашку с узким носиком.

– Мой сын мертв?

Кто-то вытирал ее лицо влажной тряпицей, кто-то настойчиво продолжал совать чашку.

– Мой сын мертв? Отвечайте!

– Сын хасеки жив.

Жив! Жив! Ее кровиночка жива!

– Но он не жилец на этом свете…

– Не жилец?!

– Он родился раньше срока… Восьмой месяц… Ребенок не жилец.

Да это она и сама знает, что он недоношенный. Ну и что? Ах да, почему-то считается, что семимесячный ребенок жизнеспособен, а восьмимесячный – нет.

– Принесите мне моего ребенка.

– Моя госпожа слишком слаба…

– Я. Сказала. Принесите. Мне. Моего. Сына.

Господи, какой крохотный! Михримах была больше, а уж Ильясик вообще родился богатырем. Сколько в нем весу? Килограмма два? И то от силы…

Это она виновата! Она – и никто другой! Малыш сидел на голодном пайке; как он вообще выжил – непонятно. Но он будет жить. Она клянется: она сделает все, чтобы малыш выжил!

Она схватила малыша и приложила к груди. Господи, он хотя бы может сосать?

Малыш вдруг крепко вцепился крохотной ручкой в ее грудь. Он хотел есть, и он хотел жить!

– Мы выживаем, маленький. Будем жить!

Дальше ее дни стали подчинены только одному: крохотному красному существу с неожиданно голубыми глазками. Она кормила крохотного Сулеймана, который официально еще никакого имени не носил, тогда, когда ему только хотелось. Он спал в ее кровати, а она полудремала-полубодрствовала рядом, боясь придушить малыша. Часто носила на руках, разводила и сводила крошечные ручки, делая какое-то подобие гимнастики. Если с историей дело обстояло плохо, то с уходом за недоношенными детьми – еще хуже: историю она хотя бы изучала и благополучно забывала, ответив на вопросы преподавателя, что касается младенцев – эта тема ее вообще никогда не интересовала прежде.

В первые дни она почти не вспоминала об Ильясе и Михримах, а потом вдруг ужаснулась этому: одного, маленького, чуть не потеряла, но это же не повод утратить контакт с двумя старшими!

Малыш часто хныкал; на полноценный плач у него не хватало сил.

Все остальное, кроме этих трех созданий, в каждом из которых текла ее кровь, казалось, не интересовало ее вовсе.

Однако когда вошла служанка и сообщила, что ее ожидает Хасан, выяснилось, что интересует, и очень. Данное самой себе обещание забыть о политике и заняться исключительно детьми оказалось невыполненным.

Кстати, в тот день, когда Хюррем приснилось, что она умерла, к ней пришло решение проблемы. Испания должна быть отдельным государством. Достаточно сильным. Но одной-единственной Испании владычицей мира не стать. А вот Священная Римская империя должна прекратить свое существование. Для этого… Для этого нужно для начала усилить Венгрию, чтобы Фердинанд, правитель Австрии, обратил свой взор не на владения зятя и шурина (он женат на сестре Лайоша, венгерского короля, а его сестра за Лайошем замужем), а на трон, принадлежащий старшему брату. Заодно свержение «Божьего знаменосца» могло бы предотвратить и целый ряд войн с Османской империей. Да, такой вариант был бы идеальным. Но вот как его достичь – над этим еще следует подумать.

Глава 18

Сулейман вернулся только через четыре месяца. До этого были письма – веселые и грустные, в стихах и прозой. Наполненные любовью и желанием поскорее снова увидеть ее. Но в них не было того, чего так ждала она: информации о том, насколько успешно прошло сражение, и о том, что он сделал с пленными. Сдержал ли свое обещание? Или – не вспомнил о нем, опьяненный победой? А может, сознательно нарушил, казнив всех пленных, потому что именно такого поступка от него ожидало его войско.

Впрочем, в очередной раз выяснилось, что она плохо знает своего мужа.

– Если я пообещал, значит, свое слово сдержал, – надменно бросил он ей в ответ на ее робкий вопрос; видно было, что он обижен.

– Да, у нас… на моей… там, где я родилась, говорят так: «Не давши слова – крепись, а давши – держись».

Они замолчали; Сулейман явно думал о чем-то другом.

– Послушай, мне Хасан рассказал о мятеже…

– Каком? – спросила она и тут же прикусила язык; ляпнула не подумав – а получилось, будто хотела скрыть. Ведь и так понятно, о каком именно. – Но ведь мятежа не случилось.

– Не случилось. Благодаря тебе, любовь моя, и твоему Хасану.

– Ну, больше все-таки благодаря Хасану. – Она потерлась щекой о его руку. – Если бы не он, мятеж предотвратить бы не удалось.

– Но предположила, что он возможен, именно ты.

– Опять же – благодаря собранным Хасаном сведениям.

– Но отправила его собирать сведения ты! Стало быть, ты предполагала, что такое возможно.

Нет, не предполагала – просто знала. Но можно было бы и предположить, будь у нее побольше фактов для сопоставления.

– Многим просто не нравится, мой султан, что рядом с тобой…

Хорошая возможность свалить Ибрагима, верно? Ведь его ненавидят гораздо сильнее, чем всех остальных иностранцев при троне. Нет, не всех, ее не любят еще сильнее.

– …что рядом с тобой столько не турок.

Ну да. Жена – хохлушка. Великий визирь – грек, как и «придворный зодчий» Синан-бей, архитектор построенной в память предыдущего султана Селима джамии Селимие и его тюрбе.

Лала Мустафа-паша – босниец. Впрочем, об этом турки как раз предпочитали не вспоминать: разве был в войске еще один настолько талантливый и любимый солдатами полководец?

Аяз-паша – албанец, или, как говорят здесь, арбанаси. Ну, об этом тоже никто не вспоминает, Аяз-паша не настолько заметная фигура, чтобы о нем вспоминать вообще.

– Это мое дело, – нахмурился Сулейман. – Возле меня – друзья сердца моего, люди, которым я могу доверять. Никто не смеет указывать султану, кого ему приближать, а кого – отдалять. Тебя, моя радость, я не променяю на всех турчанок государства.

– Только турчанок? – Она счастливо рассмеялась, надеясь, что он забудет об этом восстании. Не насовсем – потом, когда ей нужно будет чего-нибудь добиться, можно будет привести это восстание в качестве примера, что иногда и жена говорит дельные вещи. Но не сейчас. Ведь если он начнет расспрашивать, выяснять, откуда она все же узнала о том, что мятеж возможен…

Зря надеялась.

– А все же я хочу знать: откуда ты узнала о готовящемся восстании?

Дура. Надо было заранее придумать… что-то правдоподобное.

– Я просто размышляла, мой повелитель, – уклончиво ответила она. – Размышляла и пришла к выводу, что если какие-то недовольства есть – а они бывают почти всегда, насколько бы справедливым ни был правитель…

Лицо мужа от этих слов просветлело. На лесть – тем более на лесть из ее уст – он был падок.

– …то самое удачное время для восстания – когда правителя нет в стране и он не сможет быстро отреагировать на возникшую ситуацию. Я повелела Хасану разослать людей, но, признаюсь…

Она чуть не сказала: «провинции, населенные курдами, казались мне наиболее вероятными очагами мятежа». Но в этот раз языку все же не удалось сработать быстрее мозга, и она успела его прикусить. Скажи такое – и Сулейман, отправив войска, навсегда избавит страну от курдов как таковых.

– …признаюсь, я не была уверена, что ему удастся раздобыть сведения о мятеже до того, как он… заполыхает.

Вот. Пускай лучше он награждает Хасана, чем наказывает всех подряд курдов.

Сулейман ничего не ответил; однако выражение его лица Хюррем не понравилось. Может быть, он после этого тоже будет считать жену ведьмой?

И, чтобы отвлечь мужа, она принялась болтать: ни о чем – и обо всем одновременно. О том, как обиделась на него и как написала об этом стихи.

О том, как обнаружила в библиотеке еще один свиток, о существовании которого раньше не знала, хотя вроде бы за эти годы излазила всю библиотеку. О том, как маленький Ильяс собирался защищать ее и сестренку своей игрушечной сабелькой. О том, что маленькая Михримах постоянно что-то поет.

Муж кивал, но странное выражение его лица не покидало.

Через два дня он сказал:

– А ты была права. По поводу венгров. Когда ко мне привели их короля, Лайоша, он пытался плюнуть мне в лицо. Хотел умереть красиво. Совсем молодой, наверное не старше тебя. Мальчишка. Признаюсь, на миг я забыл, что обещал тебе пощадить пленных, уже даже саблю почти вытащил. Но – остановился. Сказал, что такой храбрый воин не заслуживает того, чтобы умереть как собака.

– И что ты с ним сделал потом?

– Мы привезли пленных. Не знаю, для чего они Порте, но – я привез всех, кого мы захватили.

– Мне надо с ним поговорить.

Муж отвернулся. Делает вид, что не слышит.

– Мне надо с ним поговорить! Давай… давай сходим к нему вместе.

– Сходим куда?!

– В темницу.

Она уже представляла себя бредущей темными коридорами с чадящим факелом в руках; с потолка каплет, под ногами что-то шуршит, сверху срывается с потолка летучая мышь и летит прочь, едва не задев ее лица своими крыльями…

– Великой султанше нечего делать в темнице.

– Но я…

– Ты доказала, что имеешь право… советовать мне, что делать. Но, повторюсь, хасеки не место в темнице. Лайоша приведут сюда.

От радости она захлопала в ладоши.

– Ты радуешься сильнее, чем другие женщины – новым украшениям, – криво усмехнувшись, сообщил Сулейман. – Скажи, ты знала его раньше?

– Кого? – не поняла Хюррем.

– Лайоша. Венгерского короля.

– Откуда?!

Он молчал.

– Я – дочка простого попа в крохотном городке. Да я и большого города ни разу не видела!

Не считая Стамбула, конечно, но его, можно сказать, она тоже не видела. Разве что из окна носилок, когда ее от Ибрагима везли сюда, в Топкапы.

– Говорили, будто бы ты дочь польского короля.

Она рассмеялась. Да, когда-то она и сама сказала об этом другим невольницам, тогда, на корабле. А может, и не на корабле, а у этого… торговца живым товаром. Как же его звали? Какое-то смешное имя… Надо же, прошло всего пять с лишним лет, а она и не помнит…

– А ты бы хотел? Ну, чтобы я была королевишной?

Муж покачал головой:

– Нет. Тогда у меня было бы меньше шансов завоевать твою любовь. Ведь ты любишь меня?

– Люблю.

Впервые он задал ей этот вопрос; не раз признавался сам, и она признавалась, и в стихах, и так, а вот спросил – впервые. Что же произошло?

– Знаешь, мне наплевать. Завистники говорят: красноволосая славянская ведьма. Даже если бы ты и в самом деле была ведьмой, мне все равно. Главное, чтобы ты была моей.

Слов не было, и она просто молча уткнулась лбом в мужнино плечо.

Сулейман не любил откладывать в долгий ящик, и пленного короля Лайоша доставили во дворец прямо на следующий день, с утра.

При разговоре присутствовали трое: сам Лайош, Сулейман и Хюррем. Правда, было еще множество охранников с оружием, но в данном случае они были не в счет: без приказа Сулеймана не то что не расскажут о чем не следует – даже просто рта не раскроют.

Султан был недоволен, но пообещал: в разговор вмешиваться не станет; и все, что хасеки пообещает пленнику, выполнит, если это не будет противоречить внешней политике Порты.

Кажется, он не очень верил в то, что из затеи жены выйдет что-то путное, но все равно дал ей шанс.

– Что жив остался – благодари ее. – Сулейман величественно встал навстречу буквально втолкнутому в комнату пленнику.

– Не…

И в самом деле мальчишка. Не по внешности даже – по поступкам. Горячий, пылкий – и не слишком-то соображающий. Гордый. Но любой умный человек сперва выслушает, что ему говорят, даже если говорит враг.

– Не торопись.

Она тоже встала, подошла к пленнику.

– Поднимись. Негоже королю стоять на коленях.

– Я больше не король, – ответил он, словно выплюнул слова.

– Ты – король. И можешь остаться таковым.

– Если предам свою родину?! Этого не будет! Наша вера…

– Никто не покушается на вашу веру. – Она мягко дотронулась до его руки; он, словно завороженный, уставился на ее пальцы.

– Венгрия и так под властью османов, верно?

Он угрюмо молчал. Что же, сочувствие проявили, теперь подбавим в голос холода.

– Я задала вопрос. Твоя страна и так под османами. Так?

Он кивнул, не поднимая головы.

– То есть ты понимаешь, что мы не выступаем в качестве просителей. Я хочу предложить тебе сделку. Сделку, которая будет выгодна всем.

– Я не сговариваюсь с врагами.

– Зря. – Она равнодушно пожала плечами. – Ты не сговариваешься. Вместо тебя сговорится кто-то другой. Пойми, нам даже не придется убивать тебя. Тебя отпустят, ты благополучно вернешься домой, и на этом твое благополучие окончится. Тебя убьют. Или отравят. Впрочем, разницы никакой, раз итог будет один и тот же. На престол сядет… ну, к примеру, Янош Запольяи, который, напомню, не пришел к тебе на помощь при Мохаче. И он подпишет все, что угодно, и не только подпишет, но и исполнит все, что наобещал. Объяснить, почему его войска не поспешили помочь своим гибнущим братьям? Ведь приди Янош на помощь, и результат битвы мог быть совсем иным, верно? А не помог он потому, что не получил в свое время должности палатина. Кстати, падение Белграда пять лет назад не сварами между Запольяи и Баторием было вызвано? Но ты, молодой король, ты был слеп. Ты отодвинул своего бывшего опекуна и регента от кормушки и продолжал надеяться на его верность. Может, ты и сейчас рассчитываешь на то, что он сохранит верность тебе? Или логичнее было бы предположить, что он постарается устранить единственную помеху на собственном пути к трону, то есть – тебя?

Лайош не отвечал, но, судя по выражению лица, по крайней мере понимал, что она ему говорит.

– Рассказать тебе, что будет дальше, молодой пока еще король? Янош недолго усидит на престоле. Из него получится плохой король: он думает только о себе, а не о государстве. Только о себе, о своих амбициях; годика через два – да, максимум через два, – в страну вторгнутся войска Фердинанда Первого. Нужно ли пояснять, что сделает Янош? Да, безусловно: обратится за помощью к Великой Османской империи, дав клятву верности вассалам. То есть через твою страну сперва пройдут немцы, потом – османы. А потом…

– Не надо! Хватит!

Жест короля был исполнен беспомощности.

Хюррем кивнула. И в самом деле хватит.

– Твоя страна может избежать всего этого. Если ты дашь вассальную клятву сейчас. Подумай, прежде чем ответить «нет».

– Что я… что вы…

– Что мы можем гарантировать? Ну, во-первых, ты останешься жив, что уже немало. Ты пока не понимаешь этого, потому что слишком молод, но, клянусь, с возрастом ты научишься ценить жизнь.

Прозвучало несколько напыщенно: такая фраза хорошо и «увесисто» звучала бы из уст убеленного сединами старца, а никак не девчонки – ровесницы пленного короля. Которая на самом деле к тому же еще и выглядела моложе. Но что уж тут поделаешь: ни более взрослой физиономии, ни седого старика у нее под рукой не было.

– Во-вторых, можешь не сомневаться: дань, которой будет обложена твоя страна…

Как же это сказать-то? «Будет казне по карману»? Нет, как-то глупо…

– Не будет тягостной. Мы заинтересованы в том, чтобы твоя страна развивалась и могла платить дань империи долго, поэтому мы вовсе не намерены обложить вас такими поборами, чтобы ваши люди умирали.

Корявенько получилось; надо было все-таки речь написать и наизусть выучить, а она положилась на то, что обычно у нее экспромты лучше выходят. Впрочем, до короленыша, кажется, дошло.

– И вы не станете требовать от нас принятия вашей религии?

Она пожала плечами.

– Веруйте себе на здоровье. Между прочим, ислам признает вашего Иисуса одним из пророков; это только ваша религия ревнива и не признает никаких других.

Сулейман, дернувшийся было на своем троне в начале этой фразы, к ее концу как-то подуспокоился.

– Это христиане несли свою религию на остриях своих мечей. – Эта фраза уже целиком была рассчитана на Сулеймана; пусть успокоится окончательно и пусть не мешает ей! – Нам совершенно все равно, какую религию исповедуют наши подданные, до тех пор, пока они остаются верными подданными Великой Порты.

– Я… я должен подумать, – выдавил из себя Лайош.

Она кивнула:

– Думай.

Потом хлопнула в ладоши:

– Уведите пленного!

Не успела закрыться за венгерским королем дверь, как Сулейман угрюмо сообщил:

– А все же именно ислам – самая великая религия в мире!

Ну надо же! Она была уверена, что он станет оспаривать ее действия, а он – смотрите-ка! – за пророка Мухаммеда оскорбился.

– Ислам – великая религия, – мягко согласилась она. – Как и христианство, из которого, можно сказать, ислам вырос. Не спорь, если захочешь – ты сам найдешь этому доказательства. А в Индии народ поклоняется иным богам, и они тоже ничуть не хуже. На самом деле Бог один, и я не уверена, что для Него очень важно, как именно ему молятся. Ты же знаешь: я приняла ислам сразу после рождения Ильяса – чтобы быть одной веры с моими детьми. Но меня не наказали; не прокляли, не испепелили… Значит, Богу не важно, со словами каких молитв к нему обращаются, главное – чтобы его искренне любили.

– Нет, это потому, что наш бог сильнее вашего, славянского, – уперся Сулейман и поджал губы; обычно когда он делал такое лицо, Хюррем прекращала спорить с ним, но сейчас сдержаться не могла.

– Исламский бог не может быть сильнее славянского, потому что Коран говорит: нет бога, кроме Аллаха. Просто… просто проблема людей заключается в том, что каждый трактует религиозные тексты так, как хочется именно ему.

Сулейман снова возражал; их «религиозный диспут» продлился несколько часов и закончился ничем: они разошлись, недовольные друг другом.

Хюррем проклинала свой болтливый язык. Ну надо же было завестись с мужем на тему ислама и других религий! Как будто нельзя было подождать какого-то более подходящего момента!

Сулейман обижен и, возможно, не станет отпускать Лайоша и давать ему какие-либо гарантии – и все, что она с таким тщанием готовила, просто рухнет в тартарары.

Но все же политик в султане восторжествовал не только над мужем, но и над правоверным мусульманином. Назавтра Лайош ответил согласием на предложение «августейшей султанши», а еще через неделю освобожденные три десятка венгров во главе с королем отправились назад, в свою страну. Мир был завоеван дешево и бескровно.

– Когда ты отпустишь остальных? – поинтересовалась Хюррем, глядя вслед выезжающему из городских ворот молодому королю.

– Буду отпускать… понемногу. Горячие головы, отпусти всех сразу – они мне не только дворец, весь город разнесут, – хмуро ответил муж. Он все еще сердился: пожалуй, даже не на свою рыжую непонятную жену, а на себя самого, который ничего не мог поделать с любовью к этой маленькой и хрупкой женщине, силы духа которой хватило бы на целый орт янычар.

Глава 19

Наступал новый, 1527 год. Он обещал быть более-менее спокойным – по крайней мере, никаких походов не намечалось, и Хюррем рискнула. Она уже стала Роксоланой – о ней говорили в Европе; ей, персонально ей, привезли подарки посланники польского короля. Так почему бы не повторить реальный «подвиг» реальной Роксоланы? Правда, та, настоящая, кажется, сделала это, только родив первого ребенка, а она уже была матерью троих… Ну и что? Няньки присмотрят! Ильяс и Михримах – бойкие, здоровые детки, да и маленький Сулейман, столь поразивший своего отца, в честь которого был назван, своей жаждой жизни, хорошо кушал, прекрасно набирал вес и имел уже не только пухлые ручки и ножки, но даже один, весьма ощутимый при кормлении, зуб.

– Мой повелитель! Ты знаешь, что венецианские купцы устраивают новогодний праздник?

Он отмахнулся:

– Языческая традиция!

Она согласно кивнула. Знала, когда следует согласиться. Впрочем, иногда все же не могла сдержаться, спорила, когда и разум, и душа просили: промолчи!

– Языческая. Но красивая и безобидная.

– К чему ты это говоришь?

Она обошла мужа сзади и принялась просовывать свою голову под его руку. Когда она так делала, он никогда не мог удержаться от улыбки, не удержался и в этот раз:

– Ну, скажи, хитрая игривая лиса, чего тебе нужно на этот раз?

– Давай пойдем? Один из организаторов – друг твоего визиря. Неужели он не сможет организовать нам посещение вечеринки так, чтобы об этом никто не знал?

– Ты хочешь на вечеринку?!

От удивления он даже сел.

– Ведь мы хорошо поработали с тобой, верно? Неужели мы не имеем права как следует отдохнуть? Ну, соглашайся!

– Я никогда прежде не отдыхал таким образом, – ответил он, саркастически подняв одну бровь. Жена предпочла сарказма не услышать:

– Тем более! Это, наверное, будет очень интересно! Соглашайся!

– Такие вечеринки проводят там, где ты родилась?

Она замялась. Как ответить? Для нее лично более привычны именно новогодние праздники, но для настоящей Анастасии Лисовской – наверное, все же рождественские…

– Да. Правда, чаще их устраивают на Рождество; но я бы не посмела позвать тебя на вечеринку в честь чужого религиозного праздника.

Похоже, он сдался.

– А каким образом можно добиться того, чтобы нас не узнали?

Она рассмеялась:

– Мой повелитель, кто из купцов видел тебя своими глазами, причем достаточно близко, чтобы узнать? К тому же, если такой могущественный правитель, как ты, приезжает куда-то инкогнито, его никто не узнает, даже если все стены будут обвешаны его портретами! Но, думаю, лучше было бы все же нарядиться в маскарадный костюм.

– Ну и кем, по-твоему, я должен нарядиться?

Он явно хотел поехидничать, но в голосе сквозило совсем другое: нетерпение ребенка, которому пообещали сюрприз.

– Ну, не знаю. А кем ты хотел быть, когда был маленьким?

– Я всегда знал, что буду следующим султаном.

– Знал – да, но ведь о чем-то ты мечтал?

Похоже, детство у маленького Сулеймана было не слишком веселым…

Его глаза вдруг озорно блеснули:

– Честно? Когда матушка и наставники слишком уж… одолевали меня своими поучениями, я забирался на дерево и представлял, будто бы я – пират, стоящий на палубе собственного корабля. Вокруг бушует буря, но я ее не страшусь, потому что я – старый морской волк с продубленной ветрами кожей и, когда я выхожу в море, волны сами пугаются и утихомириваются.

Она погладила мужа по руке.

– Ну, так давай ты и будешь пиратом! А я тогда буду твоей добычей! Твоей невольницей, которую ты…

Он резко отдернул руку.

– Нет! Добычей ты не будешь! Я не хочу! Или… или ты и до сих пор воспринимаешь меня именно так?

Она снова сжала его пальцы.

– Глупый.

Да, наверное, никто и никогда не говорил до сих пор этого слова Сулейману – ни тогда, когда он был еще юным и безусым шехзаде, ни тем более тогда, когда он стал могущественным султаном.

– Глупенький! – еще раз повторила она, сознательно смягчая слово. – Я и есть твоя добыча. Причем добровольная. Но если ты хочешь – я могу нарядиться в любой другой наряд.

– А кем ты наряжалась в детстве?

О, в детстве – на многочисленных детсадовских и школьных утренниках – она кем только не была! Снежинкой, зайчиком, лисичкой. Один раз даже грибом была. Но, пожалуй, роль гриба для венецианской вечеринки подходит мало.

– А кем бы ты хотел, чтобы я была?

Он ответил честно:

– Вообще не хотел бы, чтобы кто-то мог видеть твою красоту. Хочу, чтобы это право принадлежало только мне. Но если для тебя эта вечеринка так важна…

Вечеринка для нее и в самом деле была важна. По многим причинам. В первую очередь, конечно, ей был важен сам праздник: она «по-нормальному» не праздновала Новый год уже шесть лет!

Во-вторых – ей хотелось отпраздновать его с мужем. Может быть, праздник станет их семейной традицией.

Было еще и «в-третьих»: она очень хотела переговорить с венецианским послом. Так, как бы между прочим. Неофициально. Пообщаться намеками или полунамеками, чтобы он додумал все, чего она не произнесет вслух, сам. «Венецианская война», которая, по идее, должна случиться через десять лет, может быть предотвращена. Да и обратить внимание Карла V на Англию – на то, что англичане бессовестно обворовывают испанцев – все-таки испанцев, ведь по праву захватчика американский континент принадлежит им, – укравших золото, алмазы и другие ценности у индейцев.

Но пока она старалась об этом не думать. Зачем загадывать заранее, если неизвестно, согласится ли муж?

Вот если он даст окончательное согласие – тогда можно будет уже продумывать разговор.

На самом деле имелось еще и «в-четвертых»: как и произошло в книге, вечеринка давала ей возможность унизить Ибрагима. Отомстить за тот страх, за то гнетущее одиночество, что она пережила, сидя у него взаперти, пока он не подарил ее в гарем.

– Цыганкой?

Что – цыганкой? Кажется, задумавшись, она что-то прослушала… Ах да, какой костюм на вечеринку ей надеть!

Цыганка – это хороший вариант, но если легенды не лгут, то та, другая, Роксолана на вечеринку к Луиджи Грити отправилась именно в образе цыганочки, а для одного события двух совпадений уже многовато. Помнится, этот момент ей больше всего нравился в книге Загребельного: разговор султана с хасеки. Правда, у Загребельного их диалог был построен на цитировании сур из Корана. С этим, настоящим, Сулейманом у нее практически не было таких «соревнований»: она могла привести к месту некоторые цитаты, Сулейман с уважением относился к ее «знанию предмета», но, конечно, с ним она тягаться не могла. Поэтому он с удовольствием слушал ее споры с «придворными мудрецами», в частности – с наставником маленького Ильяса, но сам с ней спорил достаточно редко, а если спорил – то исключительно по поводу глобальных вопросов, а не таких мелочей, как пойти или нет на венецианскую вечеринку. А чего, собственно, спорить, если последнее слово в этом случае все равно оставалось за ним?

– Может быть, я буду зурначи?

– Но ведь для этого нужно уметь играть на зурне!

Она расхохоталась.

– Ну, во-первых, если ты нарядишься корсаром, это еще не означает, что ты сможешь провести свой корабль и причалить к берегу во время бури. Во-вторых – кто тебе сказал, что я не умею играть на зурне?

– Но я не видел, чтобы ты училась играть на зурне!

Она посерьезнела.

– Тебя слишком часто нет дома, друг мой, чтобы видеть, чему я учусь. Мы уже говорили с тобой о том, что ты мало внимания уделяешь детям. Да, брать с собой шехзаде Мустафу на войну, конечно, не следовало; но вот потихоньку приглашать его в Диван уже можно было бы и начинать.

– Ты хочешь быть зурначи?

Ну вот, как обычно: когда какая-то тема ему не подходит, он переводит разговор на другую.

– Да нет, я просто так сказала. Просто не хочу быть цыганкой – вот и все.

Ей удалось удивить мужа, рассказав о своих новых музыкальных умениях, но и он также сумел удивить свою Хюррем.

– В таком случае, раз уж ты хочешь настоящего праздника, пускай будет сюрприз. Придумай костюм сама, а я – обещаю! – не буду до самого дня вечеринки выпытывать, каков он будет.

Вечеринка удалась на славу. Купцы все как по мановению волшебной палочки «не узнавали» корсара в широком красном кушаке и коротком кожаном жилете, который сразу представился как Баба Арудж; а вот его спутница, Коломбина в торчащей юбке, сшитой из лоскутов, и в самом деле вызвала удивление.

– Неужели эта та самая Роксолана? – услышала Хюррем за своей спиной.

– Другому некому, – был ответ. – Султан настолько любит свою жену, что даже распустил гарем; не думаете же вы, что при этом он будет появляться в обществе с какой-то другой женщиной?

Она сновала туда-сюда, словно челнок. Там пригубила щербет; там стрельнула глазками. Там взяла с подноса кусочек чего-то необычайно вкусного, что ей так и не удалось идентифицировать. Слушала, смотрела, впитывала информацию всей кожей.

– Какие миленькие ножки! – шепнул ей кто-то прямо в ухо. Она резко обернулась, чтобы дать наглецу отпор, но того уже уводил толстый паша в ярко-синей маске; та часть лица наглеца, которая была видна из-под маски, сперва налилась дурной, багровой кровью, потом резко стала свинцово-белой. Так ему и надо. А толстый – это кто? Не посол ли? Она допустила ошибку, не поинтересовавшись этим заранее. Теперь, если поинтересоваться у мужа, выйдет некрасиво. Как будто она его использовала: обманула – сказала, что хочет на вечеринку, а на самом деле…

Ибрагима спросить, что ли? Вон он… шастает, одетый во все зеленое. Любимый цвет Сулеймана. Намеренно оделся так – или просто так вышло? Какой он все-таки противный…

Нет, его спрашивать нельзя. Даже если бы она поинтересовалась личностью посла без всякой задней мысли, этот все равно извратит и преподнесет Сулейману в таком виде, в каком выгодно ему.

Почему-то вспомнился фильм «Иван Васильевич меняет профессию»: «Очень приятно, царь». Ходить и спрашивать: «Скажите, пожалуйста, вы, случайно, не посол?» – что ли?

Решение пришло неожиданное – и на первый взгляд, странное. Впрочем, странным оно было и на второй взгляд, но в этот раз она действовала под велением порыва; голова к этому поступку никакого отношения не имела.

Она подскочила к музыкантам, которые играли что-то достаточно спокойное, и велела играть тарантеллу. Любую.

Музыканты покосились на хозяина – того самого толстяка в синей носатой маске. Они, в отличие от гостей, не знали, с кем именно имеют дело, а танец все-таки для вечеринки такого рода был не слишком приличным.

Музыканты заиграли; Хюррем, чувствуя себя и в самом деле Коломбиной, милой проказницей, несколько более игривой, чем позволительно в серьезном обществе, подбежала к «синему» и, схватив его за руку, потащила в центр залы.

Плясал венецианец самозабвенно, вес ему совсем не мешал, и, если честно, двигался он куда лучше, чем сама Хюррем.

Постепенно к танцу присоединились и другие. То ли их захватило веселье, то ли – хотели угодить супруге человека, в чьей стране сейчас находились, кто знает…

Когда количество пляшущих стало достаточно большим, она, стдувая с лица пряди волос, сообщила своему партнеру, что устала.

– По вам совершенно и не видно, – польстил тот. – Это я, старик, запыхался, а такая молоденькая девчушка, как вы… Ни за что не поверю!

– А может быть, я не такая уж и молоденькая! – со смехом ответила она. – Ведь вы не видите моего лица под маской!

– Того, что я вижу, достаточно, чтобы понять, что вы молоды и прелестны, синьорина!

Польстил, конечно, но – все равно приятно.

– А вы молоды душой, синьор, что куда важнее!

Партнер поцеловал ей руку; в этот момент музыка окончилась, и он поспешил откланяться.

Сулейман не танцевал; но, к счастью, и не приревновал ее. Вообще он был в благодушном настроении. В настолько благодушном, что принялся разъяснять жене, кто из гостей кем является.

Четвертым оказался венецианский посланник – новый, еще не предъявивший Сулейману свои верительные грамоты. Тот самый наглец, который решил сделать комплимент ее ножкам.

Что же, тем хуже для него.

– А откуда ты знаешь? Ну, если он еще верительные грамоты не вручал?

– Ибрагим сказал, пять минут назад.

Ибрагим? Как удачно.

А вот инцидент с ногами – не к месту. Если Сулейману донесут – а ему донесут без всяких «если», тот же Ибрагим, к примеру, – то не поздоровится и посланнику, и ей самой. А ухудшение отношений с посланником может спровоцировать ухудшение отношений и со всей республикой.

– Пойду пообщаюсь с Ибрагимом. Может быть, он расскажет о новом посланнике что-нибудь интересное, – Сулейман поднялся. – А ты? Посидишь здесь?

– Нет, – она чуть не сказала «пойду потусуюсь», – пойду тоже общаться. Здесь так здорово!

Господи, да сегодня просто праздник какой-то! Удача за удачей!

– Простите, прекрасная синьора, мой язык – враг мой; но какой настоящий мужчина удержится от комплимента, видя такие ноги? Еще раз приношу свои глубочайшие извинения, прелестная синьора, и выражаю свое искреннее восхищение вашей дивной красотой!

Не тонко. Тем более – для дипломата. Какое «восхищение красотой», скажите на милость? Да еще и искреннее! Лица ее он не видит; фигура? В Венеции в моде сейчас совсем другие формы. Подхалимаж чистой воды.

– Я прощаю вас, – произнесла она важно. – В противном случае вам пришлось бы иметь дело с моим защитником.

Пускай пытается разобраться – пошутила она или говорит серьезно.

– И кто же является защитником столь молодой и столь прелестной особы?

– Грозный пират Баба Арудж, повелитель Алжира.

– О! – Посланник поклонился с завидной грацией. – Имея такого покровителя…

– Да, я счастлива иметь такого покровителя, – резко ответила она. Посланник ей не нравился, и если бы не задуманная миссия – она бы с ним больше ни слова не сказала. Поинтересоваться, что ли, куда предыдущий посланник подевался? Хотя, может, тот такой же был. Хитрый тип. С таким следует держать ухо востро. И «нетонкий» комплимент по поводу ее внешности, возможно, являлся продуманным дипломатическим ходом.

– Великий Баба Арудж – величайший пират нашего века!

А вот это уже намек тонкий: дескать, передай своему мужу, что я считаю его великим правителем. Нет, миленький, султану ты будешь говорить все сам, а верить твоим словам или нет – уже личное дело Сулеймана.

– Алжирские пираты вызывают искреннее восхищение своими смелостью и безрассудством, но горе тому, кто попадет в их руки!

– Есть и другие пираты, к которым тоже лучше не попадать, – закинула она пробный камень.

– Ко всем пиратам лучше не попадать, синьора! Особенно хорошеньким молодым женщинам!

Она поморщилась. Задолбал он уже с этими «хорошенькими молодыми женщинами».

Посланник моментально уловил ее настроение.

– Позвольте налить вам вина?

– Я мусульманка. Нам запретны все опьяняющие напитки.

– Вы мусульманка?!

Актер из него никакой.

– Я думаю, вы прекрасно знаете, кто я. И вам, как дипломату, следовало бы вести себя… потоньше.

Она развернулась и направилась в сторону мужа. Сулейман оживленно обсуждал что-то с Ибрагимом и толстым хозяином дома.

Потоньше, тонкий… Прицепилось же слово! И вела она себя, ну, прямо сказать, просто неразумно. Недипломатично. Политик! Пока ты не перестанешь руководствоваться одними эмоциями, Роксолана-Хюррем, ничего тебе не добиться!

– Устала, – с улыбкой сообщила она мужу.

– Уйдем?

Она покачала головой:

– Пока нет.

– Фанты! Фанты!

– Вели… гости затевают игру в фанты; не будет ли столь любезен грозный Баба Арудж принять участие…

– Будет, – милостиво склонил голову султан. – Только я не знаю, как играть в эту игру.

– Каждый игрок дает какую-то безделушку, они и являются фантами. А загадывающий стоит в это время спиной; таким образом, он не видит, кто и какую вещь дал. Потом ему показывают фант, а он называет, что именно должен сделать тот человек, который дал эту безделушку. Ну, например, прочесть стихи или спеть песню. Или что-нибудь смешное – к примеру, залезть под стол и оттуда мяукнуть…

«Вам кажется, что мяукать из-под стола – это смешно»? – было написано на лице Сулеймана, но, бросив взгляд на жену, он неожиданно согласился:

– Только я хочу быть загадывающим.

– Конечно. Кто откажет… великому Бабе Аруджу? – Толстый хозяин поклонился.

Так. Надо сунуть что-то… что-то такое, что Сулейман узнает. Впрочем, он знает все ее безделушки; он не заставит жену делать что-то такое, что ей не понравится. А вот что положит в качестве фанта новый посланник, нужно заметить. Она пока и сама не знала, зачем ей это надо, но была уверена: пригодится. И заметила: тот опустил на серебряное блюдо массивный перстень с топазом. Что же, может, и пригодится. Только вот нужно время, чтобы придумать…

Если она сейчас что-то скажет мужу, получится, что они сговариваются о ее фанте. Как будто он хочет «показать товар лицом» – похвастаться своей женой! Вот бы он вытащил ее фант первым! Только как он догадается?

Но Сулейман догадался. Почувствовал ее взгляд или просто хорошо знал свою жену. Взял с блюда неприметное колечко с бирюзой – такое простенькое кольцо как раз хорошо подходило к ее наряду Коломбины, – и провозгласил:

– Этому фанту – спеть песню.

И посмотрел на жену. Правильно ли понял? Этого ли ты хотела?

Она прикрыла глаза; потом снова открыла, посмотрела с благодарностью. Если она сейчас «отработает» свой фант, потом может «секретничать» с корсаром – это будет выглядеть совсем по-другому. А «секретничать» будет, если только придет в голову, какой «выкуп» заказать обладателю приметного перстня.

А вот что спеть? Пресловутую песню про крейсер «Аврора», что ли? Что-то веселое, итальянское? Когда-то она знала несколько песенок на итальянском языке…

Нет! Она – Роксолана, и она не будет ублажать итальянскими песнями итальянскую публику. Надо что-то народное. Протяжное. Мелодичное. Лучше бы, конечно, подошла какая-нибудь украинская народная песня, ведь «роксолана» означает украинка. Но вот только не помнила она украинских песен. Тут и русскую бы вспомнить… А кстати – почему нет? Что, кто-то из присутствующих сумеет отличить русский от украинского? Да и о чем песня будет, тоже все равно. Главное, чтобы мелодия проникновенная была. И она затянула:

– Ой, то не вечер, то не вечер,

Мне малым-мало спалось…

Этой песни еще на самом деле не существовало. Да и Степан Разин, которому она посвящена, родится только через сто с лишним лет. Но красоты песни оба эти факта отнюдь не умаляли.

Ей аплодировали. Кажется, искренне, хотя всесильной султанше аплодировали бы в любом случае. Гораздо важнее было то, что то, как она спела, понравилось ей самой. И Сулейману. Показалось – или муж и в самом деле вытер ненароком навернувшуюся слезу?

Пока ей хлопали, она подбежала к мужу и шепнула:

– Перстень с топазом оставь напоследок.

Сулейман удивленно поднял брови.

– Потом объясню.

Если будет что объяснять. Экспромты, сплошные экспромты… Правда, заготовленная загодя речь не годилась для этого посланника. Какой-то он… не такой. Впрочем, не такой – как кто? Как другие посланники? А много ли ты их до этого видела, девочка? Аж ни одного. Не такой, как ты себе представляла?

Эх, девочка, ты слишком много на себя взяла. Не по силам. Не по возрасту. Недаром успешные политики всегда… несколько постарше, чем она сейчас. Ведь, помимо «дипломатического ума», необходим обычный житейский опыт! А она ухватила кусок, который ей не по зубам.

Но ведь у нее нет времени ожидать, пока такой опыт у нее появится!

Ни времени, ни возможностей! Если она не станет предпринимать сейчас хоть какие-то действия, хоть как-то пытаться участвовать в политической жизни – Сулейман не станет ее и допускать к политике!

С другой стороны, если она предпримет какие-то неверные шаги, результат будет тот же самый…

– Ты взволнована? Или тебе нездоровится? Может быть, все-таки уедем?

– Нет, все хорошо. Просто я слишком долго мечтала о таком празднике, вот и переволновалась. И потом – мы не можем уехать, ведь игра еще не окончена, ты назвал еще не все фанты.

Муж смотрел на нее, а пальцы выцепили с блюда… тот самый перстень, перстень посланника!

Вот черт!

Она чуть не чертыхнулась вслух. Ну, поздно, дорогая. И знака не подашь, а даже если и подала бы – не станет же Сулейман класть перстень обратно…

Наверное, у нее перекосилось лицо; приклеить на место улыбку никак не удавалось.

– А владелец этого фанта…

Господи, да что ж он так тянет-то! Для всех, в том числе и для посланника, это просто игра, а для нее – мука мученическая!

– Владелец этого фанта пускай исполнит желание моей… спутницы.

Перед словом «спутницы» он чуть запнулся: видимо, хотел сказать «жены», но потом все же исправился. Раз уж все делают вид, что не узнали августейшую пару, то и он должен продолжать делать вид.

Но его решение по поводу фанта – это было просто потрясающе! Кажется, сегодня и в самом деле была волшебная новогодняя ночь! Если бы она еще знала, о чем попросить.

– Попросим, прекрасная синьора, попросим!

Толстый хозяин захлопал в ладоши первым; гости моментально присоединились.

– Ну, что должен сделать владелец этого фанта?

– Пусть владелец этого фанта расскажет нам о пиратах. Интересно – и обо всех. Говорят, сейчас в большой силе пираты английские? Говорят, торговые суда не могут свободно посещать Новый континент?

– Английские пираты? Что-то такое слышать доводилось, но, согласитесь, это не та история, которую следует рассказывать на новогоднем празднике.

Она топнула ногой.

– Это ваш фант!

– Рассказывайте, господин Барбариго, – посоветовал хозяин дома. – Нам всем интересно.

Может быть, «всем» интересно и не было, но не ублажить августейшего гостя и его супругу?!

Венецианец нехотя сказал:

– Мне известно лишь несколько случаев. Англичане грабят Серебряный флот, но чаще всего они действуют исключительно вблизи берегов нового материка.

– Что такое Серебряный флот? – переспросил кто-то.

– Это другое название флота Индий, – пояснил Барбариго, – потому что испанцы вывозят из Нового Света преимущественно серебро, которое там имеется в поистине неограниченных количествах.

– Не только серебро, – негромко напомнила Хюррем.

Посланник кивнул. Ему, похоже, уже и самому понравилось рассказывать.

– Да, не только серебро. Еще золото, табак, шелк. Алмазы. Словом, в связи с участившимися случаями нападения разбойничьих кораблей на транспортные суда император Карл и повелел приставлять к транспортным судам военные конвои. Собственно, Серебряный флот – это и есть военно-транспортная флотилия.

Посланнику задавали еще вопросы; он отвечал, причем отвечал с видимым удовольствием. Слушать его Хюррем особого смысла не видела.

– Хочу домой, – шепнула она мужу.

– Но ты же сама сказала: пока я не назначу все фанты, я не имею права покинуть игру.

– Вообще, конечно, ты – лично ты – имеешь право на все, что угодно. Но ты прав: мы тут не как монархи, а как обычные гости, поэтому тебе следует довести свою миссию до конца.

Ночью, встав, чтобы попить воды, она сообразила: за всю вечеринку у нее ни разу даже не всплыла в памяти идея отомстить Ибрагиму. И расстроенной себя из-за этого она не чувствовала.

Нет, ее чувства по отношению к Ибрагиму не изменились: неприятный, скользкий тип, как в песне поется – «лукавый грек»; такому нельзя доверять. Но это еще не является поводом уподобляться ему. А то, что он ее купил… Что же, ее мог купить и кто-то другой. И обойтись с ней могли по-другому. И вообще, не будь Ибрагима, она бы никогда не встретила Сулеймана, не полюбила его, не родила троих замечательных детей.

Ладно, пускай живет.

И вообще, нечего о глупостях задумываться.

Со дня на день попросит аудиенции новый венецианский посланник; и это уже будет единственной возможностью попытаться направить политику венецианской республики в то русло, которое устраивает ее.

Маленькая рыжая женщина отправилась спать, плохо сознавая, что постепенно Хюррем в ее разуме отступает, уступая место той самой Роксолане, о которой вскоре будет говорить весь европейский мир.

Глава 20

П осланник попросил аудиенции через пять дней. Это уже становилось несколько неприличным – обычно послы вручали свои верительные грамоты сразу по приезде.

– Я хочу, чтобы ты присутствовала, – сказал Сулейман за завтраком.

Она кивнула. Об этом уже было говорено много раз.

– Не только на аудиенции, на официальной части тоже.

Она удивилась:

– Зачем?

– Ты даешь мне советы – хорошие советы, лучшие, чем весь мой Диван, вместе взятый. Именно ты нашла наилучший выход из положения с Венгрией – признаюсь, если бы я поступил так, как собирался вначале, у нас было бы куда больше проблем.

– Погоди, прошло еще не так много времени…

– Все равно твой совет был хорош, – упрямо продолжил Сулейман, – и то, как ты поговорила с этим мальчишкой-королем… Я желаю, чтобы все знали: супруга султана Сулеймана Хюррем-хасеки является его соправительницей. Я знаю, ты скромна, но я так решил.

Вообще, конечно, было бы неплохо, если бы он посоветовался с ней, прежде чем решать, что ей делать, а чего – нет. Но все-таки это был мусульманский мужчина, правитель империи, в которой до сих пор место женщин было… совсем не там, куда возвел ее муж и повелитель.

– Я благодарю.

– Скажи, чего ты добиваешься от венецианского посланника?

Ответ на этот вопрос она обдумала заранее. Она скажет правду. Не совсем всю, но – правду.

– Я хочу, чтобы католическая лига, вместо того чтобы сживать со свету мусульман, занялась англичанами.

– Это я понял еще тогда, когда ты велела послу говорить об английских пиратах. Зачем? Мои воины сильны, и мы можем с мечом в руке…

– Никто не усомнится в доблести османских воинов. Но мне кажется, что там, где можно добиться того же результата, что и с помощью оружия, мирным путем, лучше решать мирно. Представь, какое количество османских матерей скажет тебе спасибо, если ты сохранишь жизнь их сыновьям!

– Если армия не будет воевать, она воевать разучится.

– «Армия войны всегда бьет армию мира»[3], – процитировала она. – Это верно.

– Кто это сказал? – заинтересовался Сулейман. – Какой-то великий полководец?

– Это сказала одна женщина.

– Женщина? Она была очень мудра. Она была правительницей?

Она кивнула:

– Что-то вроде. Она была властительницей душ.

Сулейман кивнул:

– Поэты порой бывают умнее владык. Но видишь – ты сама согласилась, что армия мира слабее армии войны.

– Никто не говорит, что воевать не придется. Но, согласись, военные действия, начатые тобой – в то время, когда удобно тебе и по придуманному тобой сценарию, – все-таки имеют куда больше шансов на благоприятное завершение, чем военные действия, которые навязывают тебе.

– С этим может спорить только осел.

– Вот и не позволяй втягивать себя в войну, которую придумал не ты. А испанцы пускай и в самом деле займутся Англией.

– Почему – испанцы? Ведь Испания входит в Германскую империю.

– Пока – входит; но Испания открыла Новый Свет, когда была еще самостоятельной страной.

– А почему ты так настроена против англичан? Англия – это далекий остров где-то на краю земли, англичане ничем не могут навредить нам.

О, как он ошибается! Правда, рассказывать ему о том, что будет через триста лет, глупо.

– Зато Испания почти рядом. И это довольно сильный противник. Пусть лучше выберет себе во враги кого-то другого.

– И как ты собираешься поссорить их при помощи венецианского посланника?

– Не знаю. У меня был один план. Но он… оказался непродуманным.

– Расскажешь?

– Нет. Не хочу, чтобы ты думал обо мне плохо. Да и мой план помешает тебе придумать другой.

Он поднял одну бровь, будто хотел сказать: «С чего ты взяла, что я буду что-то придумывать?» – но сказал совсем другое:

– Порой проще подправить неудачный план, чем придумывать новый с нуля.

Ну, может, он и прав.

– Я хотела разжечь в венецианцах честолюбие. В конце концов, республика – государство торговцев, и возят они свои товары не только сушей. Они должны быть заинтересованы в том, чтобы их торговые пути были безопасными.

– Но ведь ты сама сказала, что английские пираты действуют в основном в океане возле этого пресловутого Нового Света. Кому он интересен! И когда оттуда наконец вывезут все, что возможно…

– О, можешь не сомневаться: этот новый материк скоро станет очень и очень интересен! И самые могущественные европейские державы станут стараться урвать там кусочек пожирнее. Кстати, «всего, что возможно» там достаточно много.

Сулейман внимательно посмотрел на нее:

– Знаешь, порой мне кажется, что ты и вправду ведьма и можешь предвидеть будущее. А может, даже не предвидишь, а знаешь.

Она усмехнулась. Кое-что действительно знает… Но ведь об этом не расскажешь.

– Послушай, – совершенно серьезно продолжил муж, – твой план и в самом деле не слишком удачен: венецианцы, как ты уже говорила, – торговцы. И ничего не станут делать, пока не заметят, что они теряют выгоду. Может быть, есть что-то еще?

«Что-то еще» было: например, можно было бы натравить на Англию папу римского, а заодно и тех же испанцев, являющихся «истинными поборниками истинной веры» – всего спустя несколько лет Генрих создаст собственную религию и «отложится» от католической церкви. Да и Священная Римская империя раздирается различными религиозными конфессиями на части; Карл не захочет иметь под боком сильную протестантскую державу, которая, возможно, пожелает прийти на помощь его собственным протестантам. А если правителем будет не Карл, а, скажем, Фердинанд, то – тем более.

Но если она скажет о том, что произойдет через два, три года, а то и больше – кто ей поверит? Ее сочтут ненормальной, вот и все.

Она покачала головой.

– Что-то, возможно, есть, но пока об этом рано говорить. Может быть, через пару лет?

– Да, но…

– Я думаю, то, что ты ни словом не напомнишь посланнику об английских пиратах, отложится в его голове еще сильнее, чем если бы ты снова завела разговор об этом. Можешь не сомневаться: дипломаты ни о чем не забывают.

Хюррем благодарно потерлась щекой о руку мужа.

– У тебя по-настоящему государственный ум!

– Сдается мне, маленькая хасеки, что вы мне льстите!

Женщина улыбнулась:

– Нет. Я говорю абсолютную правду.

Глава 21

В январе этого же 1527 года в разговоре с неаполитанским посланником, она словно мимоходом поинтересовалась:

– А правда, что английский король Генрих просил у папы Климента признания его брака недействительным?

Посланник удивился:

– Я еще не слыхал об этом! Но, безусловно, папа не может этого сделать! Ведь этот брак принес плоды: у короля и королевы подрастает дочь!

– Да, однако, насколько мне известно, другие дети королевской четы родились мертвыми. И Его Величество, по слухам, усмотрел в этом проклятие, поскольку королева Екатерина является вдовой его старшего брата, Артура?

– Но церковь и в самом деле неодобрительно относится к браку между родственниками, – пробормотал неаполитанец.

– Да, я помню: «Если кто возьмет жену брата своего…» – ну и так далее. Однако в книге Левит утверждается, что такой брак будет бездетен; а королевская чета, как вы сами знаете, отнюдь не бездетна. К тому же, когда этот брак заключался, Его Величество вовсе не беспокоило, что написано в священной для христиан книге. Говорят… Да полно, господин посланник! Мне ли, женщине, находящейся столь далеко от всех ваших европейских событий, рассказывать, что на самом деле послужило причиной требования признания брака недействительным?!

Посланник развел руками:

– Увы, Ваше Величество, я и в самом деле… знаю слишком мало.

Правильно, хороший дипломат будет больше слушать, чем говорить. А она как раз поговорит: что возьмешь со слабой женщины, до которой долетают только отголоски сплетен? Правильно, такая слабая женщина будет просто эти сплетни пересказывать… потихоньку формируя нужное ей мнение. Пускай пока думает, что ее больше всего занимает личная жизнь европейских монархов.

– Говорят, король уже много лет имеет связь, что называется, «на стороне». С фрейлиной своей жены. Как же ее? – Хюррем пощелкала пальцами, словно вспоминая. – Ах да, Блаунт. И у него даже есть от этой Блаунт ребенок. Уже достаточно взрослый; полагаю, сейчас ему около восьми лет. Право же, странно, что вы об этом не слыхали. А еще говорят, что на самом деле он очень увлечен одной девушкой из семейства Болейн, с чьей старшей сестрой уже тоже состоял в преступной связи. Однако младшая не готова стать просто фавориткой, и король намерен на ней жениться. Именно это, говорят, и является истинной причиной высказанного им папе Клименту требования.

На самом деле король неистово желает сына, сына законного, которому, в отличие от бастарда, рожденного Блаунт, он сможет передать свою корону. Но это пускай посланник уже додумывает сам.

– Папа не пойдет на это, – еще раз сказал неаполитанец.

– Не пойдет, – согласилась Хюррем. – Но вряд ли это остановит короля Генриха. Судя по тому, что о нем известно, он все равно женится на своей избраннице.

– Но… каким образом?! Этот брак не будет признан церковью! Ни один священник не решится освятить его!

– И снова вы правы. Ни один. Ни один из католических священников. Но что, если этот брак будет освящен священником другой церкви?

– Другой церкви?

– Да, другой. В конце концов, почему бы Генриху не создать собственную церковь? Такую, которая будет подчиняться только ему?

– Но это… немыслимо! Такого еще никогда не бывало!

– Все когда-то происходит впервые. – Хюррем лицемерно вздохнула, опустив глаза. – Знаете, я ведь тоже была христианкой. Приняла ислам, поскольку посчитала, что мать должна быть одной религии со своими детьми. Но если то, что говорят о короле Генрихе, правда, то… Христиане почему-то считают врагами мусульман, а по-моему – никто не может нанести религии столько вреда, сколько наносят ее же собственные адепты, искажающие истинную веру. К тому же такой поступок может стать дурным примером, и тогда…

Она покачала головой.

– Мне даже думать не хочется о том, что может произойти тогда.

В апреле она поняла, что снова беременна. Что же, если будет мальчик, его назовут Мехмедом; в этот раз она не станет противиться.

Подготовка к знаменательному событию не помешала ей отслеживать происходящие в бракоразводном процессе короля Генриха изменения. Впрочем, судя по тем сведениям, которые ручейком стекались к ней, существенного ничего не происходило: своим, полным намеков, разговором с неаполитанским посланником, она не толкнула никого из заинтересованных сторон на более решительные действия.

Тем временем ее ушей достигали и слухи о том, что европейские монархи удивлены и восхищены странной женщиной, которая правит страной вместе со своим мужем, великим султаном Сулейманом Кануни.

Послы при личных встречах восторгались ее осведомленностью; она, следуя давней привычке, посмеивалась. Да, многое она помнила, еще помнила из курса истории – все-таки ее мама подошла к вопросу обучения дочери достаточно серьезно. Что-то – но далеко не все; к тому же мир вокруг нее менялся. Что не могло, с одной стороны, не радовать, ведь именно это и являлось ее целью: внести в историю определенные изменения. С другой стороны, это и тревожило, поскольку неизвестные ей события, вызванные этими изменениями, она не могла «предсказать». Но зато она научилась выуживать крупинки информации из слов, произнесенных теми, с кем ей доводилось пообщаться: посланниками, торговцами. Она научилась настолько умело задавать вопросы, что люди зачастую, сами только что выложившие определенные сведения, вскоре удивлялись тому, что они известны хасеки Хюррем.

Этим своим новым умением она гордилась, и вместе с тем оно словно прибавило ей лет. Внешне она оставалась все той же беззаботной хохотушкой, но подчас, радуясь или смесь над чем-то по-настоящему смешным, она слово бы вслушивалась сама в себя: а не проскальзывает ли в ее смехе фальшивая нотка?

Пышно и торжественно прошли свадьбы двух остававшихся незамужними сестер Сулеймана: Фатьмы-султан и Шах-султан. «Лишних» денег в казне не было, но Хюррем настояла: у младших сестер не могут быть свадьбы менее пышные, чем у Хатидже. Разве это справедливо? Гадюка Хатидже, которая только и ожидала момента, чтобы ужалить, – и спокойная, рассудительная и умненькая Фатьма, которая вызывала ее уважение, и веселая, беззаботная и милая Шах, которой тоже уже пора было обзаводиться собственной семьей; их даже сравнивать нельзя! И, уж конечно, две последние заслужили свадьбы не хуже, чем у старшей сестры!

– Нет денег?! Так сделай обе свадьбы одновременно! Но позорить девушек я тебе не позволю!

Как будто она вообще что-то могла позволить или не позволить могущественному султану; но Сулейман к жене прислушался, и на протяжении двух недель игрались две свадьбы. Хатидже кусала губы от злости, потому что ее свадьба все-таки меркла по сравнению с этой, двойной свадьбой. Но, по крайней мере, хоть не пыталась сестрам настроение испортить; вообще после замужества она заметно успокоилась, зато сам Ибрагим стал несколько дерганым. Н-да, нелегкая ноша – быть мужем султанской сестры, да еще и такой капризной.

Мужем вдовы Фатьмы-султан стал Кара Ахмед-паша, бейлербей Румелии. Хюррем он был симпатичен. Неглупый и спокойный, под стать самой Фатьме. Мужа сестре подобрал Сулейман, но это и вправду был удачный выбор.

Шах-султан вышла замуж за Лютфи-пашу, санджакбея Кастамону. Младшая султанская сестра, веселая резвушка, выбрала мужа сама. По мнению Хюррем, он ей не очень-то подходил: такой слегка занудный, слишком спокойный, да и вообще – он ей напоминал Кролика из мультика про Винни-Пуха. Но раз Шах-султан выбрала, стало быть, пускай так и будет. К тому же Сулейман о нем отзывался весьма лестно; да и сама Хюррем была в восторге от принадлежащего его перу политического и экономического трактата «Асаф-намэ».

Радовался маленький Ильяс, который уже понимал, что происходит; радовалась Михримах, которую тоже взяли с собой; правда, она больше радовалась за компанию с братом.

Искренне радовался и Сулейман. И только хасеки Хюррем, искренне уважавшая Фатьму и любившая Шах-султан, улыбалась натужно, прислушиваясь к тому, что происходит в недрах ее естества. После рождения Сулеймана она почему-то стала бояться: ей казалось, что любые ее действия – даже вот то, что она сейчас сидит под балдахином на украшенном троне, – могут принести вред ее малышу. Хоть бы это была снова девочка! Говорят, девочки более живучие, а с ее способностью наносить вред собственному нерожденному младенцу…

В своих страхах она призналась Сулейману, но, как и следовало ожидать, муж ее не понял:

– Ты – мать троих прекрасных, здоровых детей. Тебе ли бояться родов?

Да не родов она боялась! А того, что может своими действиями каким-то образом причинить вред малышу! Но ведь Сулейман не знал, почему маленький Сулейманчик родился недоношенным. Он не видел его махонького, красного личика, вернулся в Стамбул уже тогда, когда ребенок «вылюднел».

– Чем больше ты будешь думать об этом, тем хуже будешь себя чувствовать, – спокойно заметил муж.

Правда. И тем хуже себя будет чувствовать ребенок. Ну уж нет! С ней и с малышом все будет хорошо. Она спокойна. Что бы ни случилось, она будет сохранять спокойствие, и все будет хорошо.

В положенное время, и даже без особой боли, она родила близнецов, двоих чудесных горластых мальчишек, которых, согласно желанию отца, нарекли Мехмедом и Селимом.

Это были красивые, сильные, здоровые дети, но, глядя на них, Хюррем ощущала, что сильнее всего любит маленького Сулеймана. Это пугало ее: у нормальной матери не должно быть любимчиков! Но – ничего не могла с собой поделать. То ли оттого, что сама была виновата в его преждевременном рождении, в его слабости. То ли оттого, что ей импонировала его жажда жизни, жажда деятельности. Ему было всего полтора годика, но он уже пытался – правда, безуспешно – повторить некоторые вещи, которые делала его старшая сестра Михримах, тоже, надо признать, весьма шустрая особа.

Хюррем сама удивлялась тому, как все успевает: и читать, и писать стихи. В последнее время очень полюбила делать это, и результат, как ни странно, нравился даже ей самой. Успевала и играть с детьми в разные развивающие игры (рисовала детям зайчиков, медведей, один раз даже нарисовала нечто, похожее на Чебурашку, и рассказала придуманную ею самой сказку, ведь те сказки, которые рассказывали ей, для малышей, родившихся в шестнадцатом веке, просто не годились) и не запускать при этом свои «политические шалости», как она это называла. С другой стороны, как в свое время успевала ее мама? Политики, правда, в ее жизни не имелось, зато имелась работа, стирка, уборка, приготовление еды. Сама-то она от хозяйственных хлопот была избавлена.

И – честно признаться – порой жалела об этом. Нет, мыть посуду или выглаживать постельное белье – тут уж увольте. А вот приготовить что-нибудь вкусненькое…

Однажды она заявила мужу:

– Сегодня буду готовить тебе борщ.

– Что готовить? – не понял Сулейман; сам он изучал отчет санджакбея Амасьи. Она этот отчет уже просмотрела, ничего, заслуживающего внимания, не нашла и теперь не понимала, почему муж читает этот документ так долго.

– Борщ. Это такая чорбасы. Обещаю, тебе понравится!

Сулейман оторвался от отчета. Лицо у него было недовольное.

– Негоже хасеки марать свои руки на кухне.

Хюррем ласково заглянула мужу в лицо.

– Разве может работа быть зазорной? Ну что плохого, что ты попробуешь еду, какой кормила меня моя мама?

– Можно повелеть служанкам, и они сготовят любую еду, – сухо отвечал султан, снова беря отчет. Почему-то кверху ногами.

– Что может быть для женщины большей радостью, чем приготовить еду для своего любимого мужчины?

– Почему-то раньше ты об этом не вспоминала, – буркнул он, снова кладя бумаги на стол. – Не хватало еще, чтобы даже служанки стали обсуждать своего султана и говорить, что его сумасбродная жена вьет из него веревки.

Она потерлась носом о его макушку. Сулейман, как и полагалось правоверному мусульманину, голову брил, и макушка была жесткой, как наждачная бумага.

– А давай сделаем вид, что ты меня наказал? За какую-то провинность отправил на один день на кухню. Давай?

Она знала его уже более шести лет. Она видела его разным: грозным и растроганным, грустным и веселым, гневающимся и любящим. Но вот чтобы он так смеялся – такого она не помнила. К тому же она вроде ничего смешного и не сказала…

– Ты чего?!

Он ухватил ее руку, поцеловал ладонь, щекоча усами.

– Мне кажется, кухарки скорее поверят, если на кухню сошлешь меня ты, моя милая хасеки.

– И ты… тебя это не смущает?

Он покачал головой.

– Мне совершенно все равно, кто и что может подумать. Ничье мнение меня не интересует. Кроме твоего.

– А мнение Ибрагима? – Ну зачем, зачем она это спросила?! Какое ей дело до того Ибрагима! Ведь они и не видятся почти, разве что – на приемах. Да и палки в колеса ей Ибрагим не вставлял – чаще всего поддерживал все идеи, которые она предлагала Сулейману. Правда, он и не знал о том, что эти идеи – ее, так что это не в счет. Но, по большому счету, взъедаться на Ибрагима ей все-таки не за что.

Муж, видимо, считал так же; он нахмурился:

– Скажи мне, почему ты не любишь Ибрагима?

– Я почти не знаю его, – ответила она почти правду.

– Почти не знаешь – но не любишь? Может быть, это просто ревность с твоей стороны?

Ревность? Пожалуй, столько внимания, сколько ей, Сулейман не уделяет никому, да и вообще ревновать мужчину к друзьям – это глупо. Или… или Сулейман имел в виду что-то другое?! Не дружбу, но… отношения совсем другого рода?

Господи, только этого для полного счастья и не хватало!

Но ислам запрещает гомосексуализм, потому что считает его противоестественным!

С другой стороны, Ибрагим – грек… Но Сулейман-то не грек!

Сулейман испугался:

– Тебе плохо? Ты побледнела и так странно смотришь…

Хюррем махнула рукой:

– Пустое. Мне нужно немного прилечь. Голова заболела.

Уже у себя в комнате, запершись от любопытных глаз, она продолжала метаться от окна к двери.

Потом вдруг успокоилась. Об Ибрагиме она вольна думать что угодно, но подозревать в любви к мужчинам собственного мужа у нее нет никаких оснований. И потом: если она не будет ему доверять, их брак можно считать похороненным.

Однако после этого инцидента ее отношение к Ибрагиму ухудшилось еще больше.

Между тем именно Ибрагим должен был помочь ей осуществить один план – больше заняться этим было некому: если бы султанша Роксолана продолжала говорить на эту тему, сразу бы стало ясно, что она преследует какие-то цели: сформировавшаяся репутация отняла у нее возможность играть наивную дурочку.

Рискнуть? Или – лучше не стоит? Не подставит ли ее «лукавый грек»? Не сделает ли просто назло? Чего от него вообще следует ожидать?

Впрочем, стране и «любезному другу» он вредить не станет, так что если Хюррем сумеет убедить его в том, что то, чего она хочет, будет сделано во благо государству, то, скорее всего, он поможет.

Довериться или нет?

Этот вопрос терзал ее несколько недель. Она снова похудела; Сулейман, замечая изменения в ее поведении и внешности, решил, что ему снова предстоит стать отцом, но это было не так.

Довериться?

А чем она, собственно, рискует?

Она скажет ему правду; скажем так – почти всю правду. Если он не выполнит ее просьбу – стало быть, не выполнит; в этом случае она теряет время, вот и все.

– Я хочу поговорить с Ибрагимом.

Хюррем ожидала расспросов со стороны мужа, но Сулейман, услышав это, просто просиял:

– Ты решила помириться с ним? Я велю ему прийти, как только скажешь.

– Я хочу, чтобы он по секрету рассказал своим венецианцам, неаполитанцам или кому-то еще из своих «друзей», что ты собираешься поступить по примеру английского короля и снабдить пиратов патентами, дозволяющими – вполне официально! – грабить английские суда с целью разжиться золотом и серебром, которые они отнимают у Флота Индий.

Сулейман, за прошедшие годы привыкший к тому, что от жены можно ожидать практически чего угодно, поднял одну бровь:

– А я собираюсь посылать такие суда?

– Да это и неважно! Даже если ни одного турецкого корабля в том районе никто и не встретит, все равно все будут считать, что они там есть.

– Ты считаешь, что это спровоцирует Серебряный флот на более активные действия против англичан?

– Да. Я надеюсь, это заставит их не только усилить охрану своих судов, но и использовать лучшую меру защиты.

– То есть – нападение? О, моя коварная Хюррем! Но, согласись, логичнее для нас было бы нападать именно на корабли, перевозящие богатую добычу, в то время как успело поживиться какое-то английское судно или нет – неизвестно… Как ты сможешь объяснить, почему османские корабли грабят именно англичан?

– Аллах запрещает грабеж! – Она торжественно подняла вверх палец. – Поэтому отбирать то, что принадлежит по праву, – значит грешить против Аллаха. А вот отобрать у вора – не грех.

– Да, думаю, это достойный аргумент. А может, и в самом деле взять да и издать такой фирман?

Она прислонилась щекой к плечу мужа. Любила вот так касаться его, тереться носом или подбородком, упираться лбом в плечо или в спину, чувствовала себя в такие моменты маленькой и полностью защищенной.

– Это уже как ты сам решишь, мой султан и повелитель. Такие вещи я тебе советовать не могу.

– Да, лучше всего будет, если Ибрагим как бы ненароком проговорится. За бокалом вина.

– Разве он пьет вино? Он же правоверный!

– Он – политик. Если будет нужно, он выпьет; тем более естественно будет то, что он потеряет контроль над собой и выдаст государственную тайну. Но ведь ты не любишь Ибрагима? Почему ты решила поговорить с ним сама? Может быть, лучше я отдам ему повеление?

Она благодарно кивнула; и в самом деле, лучше – так. Ей не хотелось лишний раз видеть Ибрагима.

– К тому же мне ведь придется наказать его за то, что он выболтал государственный секрет!

– Как – наказать?!

– Для достоверности. Казнить я его, конечно, не казню, хотя…

Ой! Об этом она как-то не подумала! А ведь и в самом деле, в случае государственной необходимости Сулейман пожертвует лучшим другом и глазом не моргнет! Ибрагим – тип неприятный, но все-таки это несправедливо – сложить голову за оказание услуги стране и ее правителю.

– Нет, так нельзя! – вырвалось у нее. – Так нельзя! Надо что-нибудь придумать!

– Но я ведь уже сказал, что не казню.

– Вот что. – Решение пришло к ней почти моментально: – Ты сегодня же объявишь… Ты ведь не наградил его за… ну, не знаю, за что-нибудь, придумай сам! Так вот, объяви, что за особые заслуги перед государством ты награждаешь его особой милостью: обещаешь, что, что бы ни случилось, во время твоего правления он не будет казнен.

Объявить о награде для Ибрагима Сулейман успел, а вот поговорить со своим Великим визирем – нет: в тот же день ему пришлось выехать из столицы – дела потребовали его срочного присутствия на самом западе страны: там назревал очередной вооруженный конфликт, а в связи с недовольством янычар Сулейману пришлось возглавить поход лично.

– Я скоро вернусь и поговорю с Ибрагимом, – сказал он на прощание Хюррем.

Но хасеки вытерпела всего два дня.

Ибрагим выслушал ее почтительно, но – не подобострастно.

– Я понял.

– Вы понимаете, что то, о чем я вас прошу, называется государственной изменой?

– Я сомневаюсь, хасеки, что вы о чем-то просили бы меня, не обсудив для начала это с нашим повелителем.

– Сулейман сам собирался поговорить с вами, – признала она. – Просто не успел. Просил отложить этот разговор, пока он не вернется, но я просто не смогла ждать. Промедление в такой ситуации недопустимо.

На самом деле несколько дней и даже недель ничего не решали, но ей и в самом деле было не по себе.

– Но вы не бойтесь. Сулейман ведь дал клятву не казнить вас ни в каком случае.

На его лице не дрогнул ни один мускул.

– Признаться, когда я услышал это, сразу предположил, что от меня потребуется… нечто подобное.

Хюррем была поражена:

– Ожидали?! Но ведь Сулейман – ваш друг, для него было бы вполне естественным дать подобную клятву просто так, не в обмен за услугу.

По губам грека скользнула кривоватая усмешка.

– Великий Султан – в первую очередь владыка страны. Огромной страны. А уже во вторую – муж, друг, сын и кто-то еще. Если бы ничтожный грек посмел дать сиятельной хасеки совет, он бы посоветовал ей запомнить это.

Хюррем задумалась. Он прав, но это… неприятно – осознавать, что в случае, если того потребуют политические интересы, муж может пожертвовать даже и ею.

– Я благодарю вас за совет.

Ибрагим еще раз улыбнулся. Странная у него была улыбка, словно и не улыбка даже, а так, тень от нее.

Разговор заглох, но, как ни странно, неловко себя чувствовала, похоже, только хасеки; визирь же купался в молчании, как рыба в воде.

Через несколько минут, когда молчание стало уже неприличным, он завел разговор о том, как восхищаются «великой хасеки» иностранцы, с которыми ему доводится встречаться «и по долгу службы, и по долгу дружбы»: дескать, у нее совершенно мужской ум, что отмечают многие иностранные государи.

Он говорил долго – и ни о чем. Хюррем все ожидала, что Ибрагим заговорит о том давнем времени, когда она, к счастью не слишком долго, была его собственностью. Честно признаться, она ожидала извинений, но для самого Ибрагима тот эпизод, казалось, вроде бы вовсе не существовал.

Наконец он ушел, и Хюррем осталась совсем одна. Одна с детьми, служанками – и ожиданиями.

Было сразу понятно, что в ближайшее время никакого результата ожидать не стоит: пока Ибрагим «проговорится», пока посланники или купцы сумеют довести эти сведения до своих государей, пока информация дойдет до императора Карла, пока он отреагирует… На все это уйдет несколько месяцев!

Она понимала, но с каждым днем начинала все сильнее нервничать.

В ней накапливалось глухое, тяжелое раздражение. Она снова не могла ни есть, ни спать. Потом вспомнила клятву, которую дала самой себе в дни, когда праздновались свадьбы султанских сестер: что бы ни случилось – не нервничать!

Вернувшегося Сулеймана встретила спокойная, ласковая, приветливая жена. Спокойно рассказала ему, что вопрос с Ибрагимом решила. От нее словно исходило ровное, уверенное сияние. И повинуясь минутному порыву, Сулейман сказал:

– Приглашу живописца. Хочу, чтобы с тебя написали портрет.

Это было неслыханно! Ислам запрещает изображать людей и животных. Правда, в Коране прямого запрета нет, но в хадисах – есть.

– Далеко не всегда, – возразил Сулейман. – Например, делать куклы или игрушки – можно. Нельзя создавать изображения, которые будут использоваться для поклонения; многие мусульмане недостаточно времени уделяют изучению Корана, поэтому слегка перевирают смысл сказанного там. Но мы выберем европейского мастера. Христианина. У христиан такого запрета нет вообще.

– Многие и так недовольны…

– Меня не интересуют многие, – отозвался Сулейман надменно. – Я – султан. Я значительно расширил территорию этой страны. Люди стали жить богаче. И я считаю нужным сохранить для потомков образ женщины, благодаря которой мое правление стало таким успешным.

Имени живописца, старого толстого голландца с большими усами, она не знала; да и позировать ей было нелегко: ну не могла она долго сидеть на одном месте без движения!

Но когда портрет наконец был готов, Хюррем осталась очень довольна. Художник ничего не старался приукрасить: это был ее лоб, немного высокий, ее носик, слишком смелый, ее тонкие брови, но вместе с тем на изображение было очень приятно смотреть – почему-то одного взгляда хватало, чтобы понять: на нем изображена женщина умная, непокорная и непокоренная, самодостаточная.

– Вы мне польстили, – сказала хасеки мастеру, ласково касаясь испачканной краской руки художника.

Он покачал головой:

– Нет, Ваше Величество. Ни на йоту. У вас незаурядное лицо, и я получил истинное удовольствие, работая с такой натурщицей.

– Знаете что? – Она на секунду задумалась. – Помогите мне уговорить мужа! Мне кажется, его портрет тоже получится хорошо.

– Великого Султана? – голландец удивился. – Вряд ли Его Величество согласится позировать мне.

И в самом деле, уговорить мужа в этот раз ей не удалось.

– Глупости, – сказал он. – Меня-то чего рисовать? Изображать стоит только прекрасное. Мастер хорош – ты получилась только чуть-чуть хуже, чем в жизни. Я дал ему на тысячу золотых монет больше. Хочу, чтобы художники выстраивались в очередь, дабы изображать тебя, моя радость.

– Ты хочешь заказать еще один мой портрет? Не слишком ли много «меня» будет?

– Тебя не может быть слишком много, – серьезно ответил Сулейман.

Глава 22

Ибрагим «за разглашение государственной тайны» был наказан: султан запретил ему месяц появляться во дворце. Ходили слухи, будто Сулейман грозился лично удавить своего визиря; говорили также, что Сулейман хотел посадить бывшего любимца на кол. Говорили, что пощаду ему вымолили у султана две женщины: жена Ибрагима, Хатидже-султан, и жена самого султана, Хюррем. Говорили, что обе женщины ползали на коленях, упрашивая простить его верного слугу.

«А этой-то какое дело?» – интересовался кто-то.

«Как же! Они ведь оба сообщники! Пытаются крутить нашим султаном! Две гадюки иноземные! Но наш султан не таковский! Его так легко не обдуришь! Он их всех насквозь видит! Сестру только пожалел, а так бы – конец греку. Но Хатидже уже один раз становилась вдовой, хватит уже с нее горя».

Эти слухи усердно муссировались на всех базарах и в чайханах; и почему-то никого не удивило, что султан даже не лишил Великого визиря его сана.

Впрочем, Хатидже-султан и в самом деле прибыла во дворец и ползала у брата в ногах. Таким образом стало понятно, что даже жену Ибрагим не поставил в известность о полученном поручении.

Султан хмурился, не зная, что сказать сестре; та восприняла это как плохой знак. Вцепилась брату в рукав и потянула так, что оторвала, после чего упала в обморок.

При этом Ибрагим бывал во дворце чуть ли не через день – приходил под разными личинами; казалось, эта странная игра доставляет удовольствие и султану, и его визирю.

По окончании месячного срока Сулейман торжественно «простил» своего визиря и подарил ему арабского скакуна стоимостью в двадцать тысяч.

«Государственная измена» принесла хорошие плоды: испанцы и в самом деле стали гораздо серьезнее относиться к охране своих транспортных судов и, как и предполагал Сулейман, избрали самый эффективный способ защиты: они стали первыми нападать на английские суда и, надо сказать, действовали зачастую гораздо более успешно, чем англичане.

Сулейман «для подтверждения легенды» и в самом деле отправил парочку кораблей «пощипать англичан», это даже принесло казне определенную прибыль.

Венгрия под руководством короля Лайоша сумела разбить армию Фердинанда I, эрцгерцога Австрии, без помощи со стороны османов; войска Фердинанда спешно отступили: при живом Лайоше Ягеллоне Фердинанд, шурин Ягеллона, никаких прав на венгерский престол, соответственно, не имел.

Осада Вены не состоялась: у Сулеймана не было необходимости осаждать столицу Австрии. Венгры без его помощи «подгребли под себя» все спорные территории.

Император Священной Римской империи, Карл V, на помощь брату не пришел: он всегда относился к нему несколько настороженно и опасался, что тот постарается сместить его с престола.

Двадцать девятый, тридцатый и тридцать первый годы ознаменовались войной между Священной Римской империей и Австрией, являющейся частью этой империи: Фердинанд то ли решил отомстить брату, то ли просто посчитал, что пришла пора «карьерного роста». Притязания Фердинанда на престол поддержали испанцы.

Попеременно успех сопутствовал то одной, то другой стороне, пока наконец в самом конце тридцать первого года неожиданно не умер от столбняка император Карл V, или, как он сам себя называл, «Избранный император христианского мира и Римский, католический король Германии, Испании и всех королевств Кастильской и Арагонской корон, обеих Индий, Антиподов Нового Света»; также в титуле упоминались Балеарские и Канарские острова, Люксембург, Брабант и другие земли, доставшиеся Карлу по праву наследования. Титул оказался чуть ли не длиннее жизни – монарху был всего тридцать один год. Хуана Австрийская, испанская инфанта, благодаря браку с которой испанский король получил право претендовать на престол Португалии, так и не родилась.

На престол сел младший брат Карла, Фердинанд.

Сыну Карла Филиппу II было всего 5 лет, однако некоторые вельможи считали, что наследовать отцу должен был именно он. Еще до коронации в стране началась гражданская война.

А у Роксоланы-Хюррем и султана Сулеймана в конце 1531 года родился еще один сын. Его назвали Джихангиром. В честь рождения Джихангира Сулейман даровал жене право строить благотворительные и религиозные здания в любом месте Османской империи. Это решение тоже было неслыханным: до сих пор султанские жены имели право строить что-нибудь только в тех провинциях, в которые уезжали вместе со своими сыновьями. Она сразу же заказала архитектору Синану проект столовой для паломников.

Новый 1532 год обещал быть для империи достаточно спокойным.

Насколько Хюррем помнила, в этом году посольство основателя империи Великих Моголов Бабура добралось наконец до Москвы. Русью в это время правил Василий Иванович, отец Ивана Грозного. Сам Бабур умер почти за три года до этого события. В грамоте содержалось предложение «быть в дружбе и братстве».

Мысль поговорить с Сулейманом о таком же посольстве промелькнула – и исчезла. Для османов славянские земли – предмет вожделения; территория, которую неплохо бы присоединить к империи… А впрочем, чем черт не шутит? К тому же открытие новых торговых путей помогло бы избежать очередного конфликта с Венецией и, как следствие, – может быть, и создания Священной лиги, которая возникла как противовес турецкой экспансии.

Но пока она решила сделать паузу. С одной стороны, еще было не понятно, к чему приведут события, произошедшие за последние три года, с другой – она могла наконец заняться тем, чем положено было заниматься султанской жене: благотворительностью и воспитанием детей.

Ильясу уже исполнилось десять; Хюррем ласково называла его «мой защитник», вспоминая, как он, совсем малыш, готов был защищать маму своей деревянной сабелькой. Впрочем, он и сейчас был привязан к маме очень сильно, гораздо сильнее, чем к отцу. Хотя Сулейман, прислушавшись к ее советам, достаточно много времени уделял общению и с Ильясом, и, конечно, со старшим сыном, Мустафой, который достиг уже семнадцатилетнего возраста.

«Переходный возраст» Мустафы проходил достаточно сложно, и для Хюррем это оказалось серьезным испытанием. С детства из книг и фильмов у нее сложилось впечатление, что в шестнадцатом, семнадцатом, восемнадцатом веках взрослели гораздо раньше и гораздо быстрее. Тем более – мальчики. Может, конечно, этот вывод был сделан на основе истории д’Артаньяна, который в восемнадцатилетнем возрасте приехал завоевывать Париж.

Однако Мустафа в свои семнадцать являл собой средоточие всех проблем подросткового возраста; сама Хюррем в той жизни, когда она была Стаськой Самойловой, как ей казалось, своей матери столько хлопот не доставляла. Правда, мнение мамы, наверное, немного отличалось бы. Но Стаська устраивала «выбрыки» в пятнадцать!

Он ревновал отца к Хюррем и к другим детям; выражал недовольство, когда тот слишком ласково общался с Ибрагимом.

Он ревновал Ильяса: хотел стать ему настоящим другом, а сводный брат больше тянулся к матери.

Он ревновал саму Хюррем, требуя внимания чуть ли не больше, чем близнецы и Сулейман-младший.

И наконец, после посещения своей матери (а он бывал у Махидевран обычно каждую неделю, если только Сулейман не брал его с собой, уезжая в какую-нибудь провинцию или отправляясь на охоту) он становился совершенно невыносимым.

Сулейман ожидал от нее помощи, но что она могла сказать? Что он должен запретить сыну видеться с матерью? Но ведь это именно она когда-то настаивала на том, что Мустафа должен видеться с матерью, что жестоко лишать Махидевран общения с единственным ребенком.

Сулейман хотел отправить его в один из санджаков, но на самом деле это, конечно же, было слишком рано. И потом, в таком случае полагалось, чтобы мать ехала с ним. А если Махидевран будет рядом, с психическим здоровьем парню придется попрощаться.

Выхода Хюррем пока никакого не видела и, пожалуй, впервые за достаточно длительный промежуток времени не смогла дать мужу никакого толкового совета.

– Единственное, что я могу посоветовать, – проводи с ним еще больше времени. Оставь пока в покое Ильяса. Ведь Мустафа – не только старший сын, он наследник престола.

– Мустафа не унаследует после меня престол, – резко ответил Сулейман. – Наследником будет Ильяс. И я собираюсь сделать Мустафу санджакбеем Амасьи.

Санджакбей Амасьи – это практически приговор: наследник престола по традиции становился губернатором Манисы.

Хюррем испугалась. О ней говорили много всего; припишут ей еще и то, что она лишила трона сына от своей бывшей соперницы – ей не привыкать. Но вот то, что начнут говорить об Ильясе? Что он интригует против своего старшего брата? А ведь будут! Никого не остановит то, что мальчику всего десять и что он просто не знает толка в интригах!

К тому же пойдет ли мальчику на пользу то, что он уже в таком возрасте узнает, что именно он является наследником?

Может быть, лучше бы Мустафе пока отправиться в Манису? А потом, если Сулейман не передумает, его можно будет перевести и в другую провинцию…

Замечательно. Об Ильясе она побеспокоилась, потому что он – ее сын. А почему бы не подумать и о Мустафе? Не поставить себя на его место? Каково будет мальчику, который уже станет считать себя наследником, потом вдруг узнать, что это не так?! Как в этой ситуации поступить правильнее?

Хюррем снова не знала. Попросила только об одном:

– Не отправляй его пока никуда. Он действительно еще просто мал.

– Я в таком возрасте был уже взрослым.

Ту же самую фразу она не раз слышала от мамы: «В твоем возрасте я…» Неужели скоро она и сама будет говорить такие слова Ильясу, Михримах?

– Вы разные. Не надо ожидать, что он будет полностью повторять тебя. Ты Сулейман, а он – Мустафа. Твои родители – Селим и Айше Хафса, а его – Сулейман и Махидевран.

– Ты думаешь, мой отец был лучшим отцом, чем я? Он совсем не занимался мною!

– Я хотела сказать совсем не это. Твоим воспитанием занималась мать.

– Больше – наставники.

– Наставники обучали тебя. Воспитывала – мать. Своим примером. Она воспитывала тебя если не в любви, то в почтении к отцу. Может быть, ты не видел отца, не чувствовал его ласки, но, по крайней мере, о нем мать не говорила тебе плохо, верно?

– Я понимаю, – кивнул он. – Ты думаешь, что Махидевран приложила свою руку…

– Ее можно понять. Она оскорбленная, брошенная женщина. Она чувствовала себя владычицей империи, а вдруг оказалась одинокой и никому не нужной.

– Она никогда не была владычицей империи. Потому что ее никогда не интересовало, что в этой империи происходит. Ее вообще ничего не интересовало, кроме нее самой. Вот теперь у нее и есть возможность: наслаждаться самой собой наедине с самой собой.

Жестко. Даже жестоко. Но – справедливо, ведь верно? Век такой: жестокий, но честный; никто не разводит розовые слюни…

Только вот эта жесткость и эта справедливость – чем они помогут Ильясу? Мустафе?

– Поручи Мустафе какое-нибудь дело. Что-то такое, что было бы ему по плечу. Пускай его кто-то контролирует, но так, чтобы Мустафа об этом не догадался. Поручи это кому-то, кому доверяешь.

– Я поручу Ибрагиму.

– Нет, только не Ибрагиму, – быстро ответила она.

– Я думал, вы помирились.

– Мы и не ссорились. Что нам делить? Дело не в этом. Мустафа ревнует тебя к Ибрагиму. Он воспримет нормально любого, но не Ибрагима. Твой сын считает, что Ибрагим занимает в твоем сердце его место.

Сулейман покачал головой и ничего не сказал.

Через неделю шехзаде Мустафа уехал инспектировать южные провинции на предмет обнаружения злоупотреблений чиновников. Это было не совсем то, что подразумевала Хюррем, но, по крайней мере, сопровождал его Айас-паша.

Глава 23

Новый 1536 год наступал красиво. В конце декабря выпал снег, напомнив о той прошлой жизни, когда зимой выпадал снег, в доме пахло елкой и мандаринами, а на стены они с мамой цепляли вырезанные из белой бумаги снежинки.

Хюррем, прислонившись лбом к окну, смотрела на кружащиеся в вечернем небе звездочки, а видела – маму. Мама, мамусечка, жива ли ты еще? И что произошло с телом Стаськи Самойловой там, далеко, через четыреста с лишним лет?

А может…

По спине побежали мурашки. Может, та, настоящая, Стаська живет себе – и в ус не дует? Просто сознание разделилось: одна часть попала в тело Хюррем, вторая – осталась на месте. И мама со Стаськой сейчас готовят друг другу подарки, наряжают елку. А может, и не только мама со Стаськой: ведь прошло уже шестнадцать лет! Наверняка у той Стаськи уже есть муж, дети… И, уж наверное, та Стаська с ними вырезает снежинки… А она – ни разу не удосужилась! Тоже мне, мать, называется!

Она позвала служанку.

– Принесите мне ножницы и бумагу. И я хочу видеть всех своих детей.

– Ножницы? – Служанка, похоже, испугалась.

– Ножницы, ножницы! – приплясывая от нетерпения, кивала Хюррем. – Возьмите где угодно.

– Но бумага…

Бумага дорогая, ее используют только для письма… И она слишком плотная. Но все равно, все равно! Она придумала, стало быть, они будут делать снежинки!

– И еще мне нужна ткань. Белая, легкая какая-нибудь.

Служанка с вытаращенными глазами убежала.

А потом они сидели на полу, на толстом ковре, – мать и ее дети. Шестеро родных – и Мустафа, которого уже и ребенком-то нельзя было назвать, но который в последнее время сильно привязался к своей мачехе. Сидели и вырезали снежинки. Это было так мирно, уютно.

Вот оно – счастье, его можно было увидеть, пощупать, ощутить всем своим естеством: тихий домашний вечер, дети рядом. Где-то недалеко – Сулейман, решает какие-то вопросы. Мустафа наконец-то повзрослел, стал выдержанным, серьезным молодым человеком. Даже наложниц завел; впрочем, серьезное чувство его еще, по-видимому, не посетило. Скоро он поедет санджакбеем, но куда именно – Сулейман пока не решил. Вроде бы у мальчика нет даже в мыслях, что он может унаследовать отцу. Смешно – она старше Мустафы всего на десять или одиннадцать лет, а относится к нему как к сыну.

Да и политическая ситуация, насколько Хюррем могла ее отслеживать, ее вполне удовлетворяла: Священная Римская империя разваливалась на части. Протестантская часть страны поддерживала Англию; когда началось восстание в Западной Фландрии и имперские войска были брошены на его подавление, англичане решили поддержать «братьев по вере» и высадили десант неподалеку от городка Брюгге. Испанские армии предали и ударили «в спину». Имперская армия оказалась разбитой; но англичане тоже долго не продержались: «братья-протестанты», умело подогреваемые специально разосланными по всем остаткам Империи французским королем «агитаторами», просто вымели из страны «иноземных захватчиков». После чего Фландрия потребовала независимости, а вслед за нею – Брабант и некоторые другие провинции.

Но даже это не имело сейчас такого важного значения. Хюррем, дети, зимний вечер и снежинки: из бумаги и ткани – на полу, настоящие – за окном. Она еще не знала, что это – чуть ли не последний вечер в ее жизни, когда она может ощущать себя полностью счастливой.

Первое несчастье случилось через два дня. Мальчики, как всегда, играли во дворе. Ильяс, как самый старший, присматривал за малышней. Потом наступило время занятий, и его позвал наставник. Зазевалась ли нянька, или мальчики просто не послушались – она так и не узнала. Один из двух близнецов, Мехмед, полез на беседку, маленький Джихангир – следом. Его спасло только то, что он был мал и потому так толком никуда взобраться и не смог. А Мехмеду, лазившему, словно обезьянка, хватило силенок, чтобы взобраться на самый верх. Но – не хватило, чтобы удержаться. Несмотря на настоящую зимнюю погоду, было не слишком холодно и снег днем немного подтаивал; ночью температура опускалась, и то, что за день подтаяло, бралось ледком. Словом, крыша беседки оказалась скользкой, и мальчик не удержался. Падать было не так уж высоко, и, безусловно, в худшем случае ребенок отделался бы переломами (как это, собственно, произошло с Джихангиром, свалившимся с резной балюстрады), но мальчик упал прямо на декоративную решетку, закрывавшую беседку с двух сторон. Летом здесь сажали плетущиеся растения, которые, оплетя решетку, образовывали красивую цветущую стенку, но и сама решетка была очень красивой. И – по-османски воинственной: ее украшали заостренные пики, украшенные всевозможными мелкими деталями; настоящее произведение кузнечного искусства. На них мальчик и упал. Упал так, что даже снять его с этих пик не представлялось возможным. Он висел на пиках, словно бабочка, которую насадили на иголку, чтобы поместить в коллекциях, а рядом суетились люди, которые ничего не могли сделать… И она – она тоже стояла и смотрела и ничем не могла помочь своему истекающему кровью мальчику.

– Я убью няньку, – сквозь зубы сказал Сулейман. – Я ее сам задушу, своими руками.

Секунду назад она и сама была готова растерзать перепуганную женщину, сейчас же, глядя на исковерканное тельце сына, тихо ответила:

– Но ведь это не вернет нам Мехмеда…

А потом мир вокруг померк.

Хюррем выжила тогда только благодаря тому, что за маленьким Джихангиром тоже требовался серьезный уход. У него обнаружился открытый перелом бедра, а также была сломана рука. При этом малыш никак не мог выкарабкаться из постоянно преследующего его кошмара: трагедия с братом произошла на его глазах.

Лекари считали, что выздоровление придет во сне, и постоянно давали малышу маковую настойку. Но, засыпая, Джихангир раз за разом проваливался в один и тот же кошмар; он плакал, кричал, бился на руках у матери, но и проснуться не мог, принятое зелье не позволяло.

Произойди такое в двадцать первом веке – с ребенком обязательно должен был бы поработать психолог. Но откуда взяться психологу в 1536 году? И Хюррем взялась за дело сама. Не имея ни малейшего представления, что нужно говорить в такой ситуации, рассказала, что брат сейчас на небе, потому что Аллах забрал его.

– Не надо плакать. Мехмеду сейчас хорошо.

– Но ведь и ты плачешь, мамочка!

Скрывать было бессмысленно: этот ребенок, не по годам рассудительный, замечал все.

– И я плачу, сыночек. Но я и из-за тебя плачу. Мне тебя очень жалко. Выздоравливай скорее – и мама перестанет плакать. Хорошо?

– Аллах забрал Мехмеда, потому что полюбил его, да, мамочка?

– Да, сыночек. Наверное.

Но сын вдруг пришел к совершенно неожиданному выводу:

– А меня не любит, потому и не забрал? Да?

Хюррем испугалась. Хотела спасти от кошмара – наградила сына комплексом?!

– Ну что ты, сынок! Что ты! Аллах любит всех, особенно деток, потому что детки еще не успели наделать всяких разных гадостей. Но… ему лучше знать, кого надо забирать, а кого не нужно! Значит, у тебя есть предназначение, которое ты должен выполнить!

– А почему у Мехмедика не было?

Ну что тут скажешь? Малышу всего пять!

– Не знаю, сынок. Не знаю. Я ведь не Аллах. Но если в такой ситуации он Мехмеда забрал, а тебя оставил – на радость мне, папе, братикам и Михримах, – значит, сынок, ты должен жить. За себя и за Мехмеда. Жить… и обязательно совершить что-нибудь замечательное.

– Выиграть войну?

Ну да, о чем еще могут быть мысли у мальчишек? Только о войне!

– Необязательно, сынок. Война – не самое главное. Вот посмотри: наш папа выиграл много войн. А знаешь, как его называют? Сулейман Кануни. Это означает «законодатель» и еще это означает «справедливый». Понимаешь?

Малыш серьезно кивнул.

– Запомни это и подумай хорошенько над моими словами. К тому же, знаешь, далеко не только правители остаются в памяти народа; даже если они выиграли много войн, но люди при них жили плохо – такого правителя скоро забудут. А есть люди, которые никогда не были облечены никакой властью, кроме власти над душами. Например – поэты, сынок. Но ты еще слишком маленький и не поймешь, что я хочу сказать.

– Ты так говоришь, как будто я глупый, – обиделся Джихангир.

– А ты докажи мне, что ты не глупый. Выздоравливай поскорее!

Конечно, трудно было представить, что на ход болезни каким-то образом смогут повлиять эти ее слова, но маленький Джихангир и в самом деле после этого пошел на поправку.

Но вздыхать с облегчением было еще рано.

Смерть брата не лучшим образом сказалась и на остальных детях.

Ильяс винил во всем себя.

– Если бы я тогда не ушел, он бы никуда не полез! Он просто не понимал, что не сможет удержаться! Я должен был ему объяснить!

С ним тоже приходилось вести долгие беседы. Они садились в ее комнате: мать – на низенькую лежанку, сын – на пол у ее ног; служанки разжигали жаровни и уходили, а мать и сын говорили, говорили, до бесконечности «пережевывая» один и тот же момент.

– Ты ни в чем не виноват. – Она повторила это в сотый, а может, в тысячный раз. Старший сын – тоже в тысячный раз – покачал головой.

– Погоди.

Конечно, это было некрасиво по отношению к памяти умершего сына, но ведь Ильяс – жив! А таким образом он себя живенько в табут вгонит.

– Помнишь, ты был маленький и была примерно такая же зима?

Мальчик кивнул.

– И обледенело так же. Помнишь? Почему ты тогда никуда не лазил? Ни на деревья, ни куда-то еще? Ведь летом ты никогда себе не отказывал в этом, особенно тогда, когда думал, что тебя никто не видит.

– Но ведь было скользко, – неуверенно ответил сын. – Я понимал, что могу грохнуться…

– Ты – понимал, – жестко подвела она итог. – А Мехмед – не понимал. Хотя ему было на год больше, чем тебе тогда, той снежной зимой. Ты мог бы винить себя в смерти Джихангира, если бы подобное случилось с ним: он еще мал и не отдает себе отчета в своих поступках. А Мехмед… Я очень люблю его, но никто, кроме него самого, в его смерти не виноват. Понимаешь? И еще: очень плохо и недостойно мужчины пытаться перевалить свою вину на кого-то. Но взваливать на себя чью-то вину – просто глупо. И тоже недостойно. Ведь таким образом ты оказываешь медвежью услугу тому, чью вину берешь на себя. Понимаешь? Таким образом ты делаешь его человеком, не способным отвечать за собственные поступки. Не мужчиной. Ты понял меня?

Сын кивнул. Все-таки он был еще ребенком, потому и вопрос задал такой, какого ожидать мать совсем не могла.

– Мама, а что это такое – медвежья услуга?

– Это, сынок, такой случай, когда человек, желая услужить кому-то, помочь, делает на самом деле только хуже.

Тяжело дело обстояло и с Селимом. Он не видел брата мертвым, поэтому его не мучили кошмары. Но он, казалось, просто утратил часть себя самого. Связь между близнецами была достаточно сильной, и сейчас, с гибелью одного, другой тоже словно бы таял на глазах.

Селим утратил интерес ко всему происходящему. Плохо ел. Просто большую часть времени лежал, уставясь в потолок. Не разговаривал ни с кем – ни с родителями, ни с наставником. И главное – Хюррем просто разрывалась между покалеченным Джихангиром и Ильясом, чувствовавшим свою вину в гибели брата.

К счастью, Селима взяла на себя Михримах. Кто бы мог ожидать от тринадцатилетней девочки такого такта, такого умения? Она проводила у брата целые дни. Сама кормила его. Разговаривала с ним, не обращая внимания на то, что он не только не отвечает, но даже порой и не слышит, что ему говорят.

И Селим начал потихоньку оживать.

Что случилось с нянькой, Хюррем не знала. Просто после того злополучного дня она ее больше ни разу не видела. Покинула ли женщина Топкапы своими ногами или была вынесена в мешке и сброшена в Богазичи? Она бы не рискнула поинтересоваться у мужа. Да, по большому счету, хасеки это не очень-то и интересовало. Она, кажется, стала куда более черствой, приняв наконец условия игры того мира, в котором ей довелось жить.

Началась весна. Снег таял; потоки грязной воды бежали по улицам, и Хюррем казалось: вот они унесут с собой все беды – и все будет хорошо!

Но «хорошо» было недолго.

Не прошло и месяца, как ей и Сулейману принесли очередную трагическую весть: на охоте погиб старший сын Сулеймана, Мустафа.

Лошадь, испугавшись чего-то, понесла. Мустафа пытался спрыгнуть, но нога застряла в стремени, и когда лошадь наконец остановилась, от головы молодого шехзаде мало что оставалось.

Тело привезли в столицу в меду, предотвращавшем его разложение. За день до этого во дворец, впервые за много лет, явилась Махидевран. Ее не впустили: пускай за эти годы стража сменилась полностью много раз, но султан, как всем известно, отдает приказ только один раз. Шестнадцать лет назад велено было больше не пропускать «эту женщину» – ее и не пропустили.

Но Махидевран дождалась появления султана; когда он въезжал в ворота дворца со своей свитой, бывшая жена бросилась под ноги султанскому коню. Она рвала на себе волосы и кричала, что это «красноволосая ведьма» погубила ее сына, и молила султана о справедливости.

Пожалуй, лучше было бы, случись эта безобразная сцена в стенках Топкапы, а так – ее свидетелем стала чуть ли не половина жителей Стамбула.

На Диване, специально испросив у мужа позволения присутствовать, Хюррем настояла на том, чтобы была создана специальная комиссия по расследованию смерти шехзаде Мустафы.

Комиссия показала, что смерть его наступила в результате несчастного случая: конь был абсолютно здоровым, подпруга – целой.

Но, конечно, не обошлось без разговоров и в этом случае.

«Рыжая ведьма убрала последнее препятствие со своей дороги! Теперь на трон уж точно сядет ее сын!»

«Конечно, ничего не нашли! А с чего лошадь вдруг понесла? Ее кто-то специально испугал!»

«Я точно знаю: рыжая султанша – ведьма! Она лепит из воска фигурки, хотя пророк и запретил! А потом – р-раз! – иголку в ногу лошадке! Лошадка и понесла!»

«Да нет! Она не в лошадь, она в фигурку самого Мустафы воткнула! Во-о-от такенную иглу! Вот он сразу и умер. А потом, чтобы следы преступления скрыть, коня напугали. Он и понес. Кто теперь докажет, был ли шехзаде при этом живой или мертвый?»

Были и такие, которые пытались защитить ее:

«Да вы что! Она просто от горя тронулась! Один сынок умер, второй, говорят, калекой на всю жизнь станет! Вот и надо было же ей на ком-то свое горе выместить! Потому и подкупила верных людей, чтобы они коня султанского старшего сына кольнули. А как кольнули – он и понес! Я знаю, у меня отец конями торговал, там есть такое место, особо чувствительное…»

От такой «защиты» было еще более тошно, чем от нападок. Люди не любили ее просто так. Потому, что иноземка. Потому, что не родилась мусульманкой. Потому, что султан распустил гарем, лишив их тем самым возможности продать туда своих дочерей. То, что уменьшились налоги, потому что на содержание гарема не требовались теперь деньги – разве об этом кто-то помнил?

Хюррем в очередной раз удивилась самой себе. Уже за столько лет пора бы привыкнуть и не обращать внимания. Она и не обращает – но почему-то порой бывает обидно.

Ей и так плохо – ведь она была по-настоящему привязана к Мустафе! А тут еще – эти разговоры…

Она продолжала принимать послов. Для всех она оставалась все той же Роксоланой: женщиной блестящего ума, которая, вне зависимости от ситуации, всегда могла сохранить здравость суждений и хорошее настроение.

В эти дни Хюррем стала поистине стержнем для семьи. Сулейман, очень тяжко перенесший гибель двоих сыновей и увечье третьего, не скоро смог вернуть себе душевное равновесие.

А сама Хюррем могла расслабиться только наедине с собой. Закрывалась на ночь в своей комнате и выла, сжимая кулаки так, что даже наутро на ладонях оставались следы от ногтей.

Она держалась, но была абсолютно не уверена в том, что сможет продержаться еще долго.

Однажды к ней вошла Михримах. Долго смотрела на мать и молчала. Потом присела рядом, взяла за руку.

– Мама, чем я могу помочь тебе?

– Ничем, милая; я сейчас ничем не занята.

– Я не об этом. Мне кажется, ты с трудом сдерживаешься. Поговори со мной! Ты… ты стараешься, чтобы стало легче нам, нам всем, но никто не понимает, что тебе тоже трудно! Поговори со мной!

Хюррем пожала плечами. О чем она может поговорить с дочерью? С тринадцатилетней девочкой? Впрочем, самой Роксолане, когда ее привезли сюда и сделали рабыней, было немногим больше. Что-то около пятнадцати. Да и самой Стаське, когда с ней произошло это переселение, было всего восемнадцать… Глядишь, пройдет год-другой – и дочь соберется замуж. Может быть, и в самом деле нужно ей рассказать… только вот – что?

– Хочешь, я расскажу тебе сказку? – неожиданно для самой себя спросила она.

Михримах кивнула и уселась прямо на пол, подтянув колени к подбородку. Все ее дети любили сидеть на полу. Все. Включая и маленького Мехмеда, который уже никогда, никогда…

Она почувствовала, как глаза ее наполняются слезами. И впервые за долгие годы Хюррем расплакалась в присутствии другого человека. Она рыдала взахлеб, развозя по лицу слезы и сопли, и жаловалась. На несправедливость людской молвы. На свекровь, которая все еще тихо доживала свой век в своих комнатах, практически в растительном состоянии. На Сулеймана, обида на которого, давно, казалось бы, умершая, вдруг вспыхнула с новой силой: как он мог, как мог оставить ее тогда одну!

На Мустафу, который был таким трудным мальчиком, а потом, когда все наконец утряслось, когда отношения с ним наладились – взял и погиб!

Михримах тихо гладила мать по голове. Когда истерика наконец закончилась, девочка попросила:

– Мама, а расскажи мне о своем детстве!

Слезы моментально высохли. О детстве? Она до сих пор никогда – никогда! – не врала своим детям. Когда-то, возможно, говорила не всю правду, просто потому, что они не все могли понять. Но сейчас… Что делать сейчас?

– Мама, мне так интересно! Ну расскажи, пожалуйста!

Хюррем задумалась. Отправить сейчас дочь – разрушить то хрупкое, невесомое, что между ними возникло сейчас; что-то более существенное, чем просто взаимоотношения матери с дочерью. Солгать? Рассказать какую-то вымышленную историю? Дети так чувствительны к вранью… Рассказать правду? Вообще немыслимо.

– А хочешь, я расскажу тебе сказку?

– О принцессе?

– Нет, не о принцессе. Просто… о девочке.

– О дочери водоноса?

Почему-то большинство сказок, которые няньки рассказывали ее детям, были о дочерях водоносов, в которых влюблялись наследные принцы.

– Нет. Не о дочери водоноса. О дочери… лекаря. Слушай. Если будет встречаться что-то непонятное – спрашивай, но я постараюсь объяснять сразу. Это было много-много лет вперед. Жила-была девочка. Ей было восемнадцать лет, и она была студенткой. Это означает…

Она окончила свою «сказку» уже далеко за полночь. Михримах слушала с открытым ртом и блестящими глазами; когда мать закончила рассказ, они еще некоторое время сидели молча.

– Ну, понравилась тебе сказка? – с напускной небрежностью поинтересовалась Хюррем.

Михримах кивнула. Пока молчит, но что делать, если девочка начнет задавать вопросы?

– Ты хочешь что-то спросить… сказать?

Дочь кивнула:

– Хочу. Мамочка, я тебя так люблю!

Глава 24

Еще одним «громом среди ясного неба» стала проигранная кампания против Азербайджана.

Ибрагим, до этого момента показывавший себя талантливым полководцем, совершил досадную оплошность: не выяснив обстановку, не проведя рекогносцировки, он отправил полки вперед – и они угодили в засаду. Из каждых десяти человек в живых осталось два-три. Жалкие остатки непобедимой доселе армии отступили в беспорядке.

Усугубляло вину то, что, похваляясь перед войском, Ибрагим называл себя Султан Сераскир, что означало «главнокомандующий». По тем временам – почти святотатство, ведь главнокомандующим не только считался, но и являлся сам Сулейман: чаще всего именно он и водил османские войска. Приравнять себя к султану было примерно то же самое, что назвать себя живым богом. И конечно же, об этом донесли не только Сулейману: «доброжелатели» постарались, чтобы это стало известно всему Стамбулу.

Смерти Великому визирю требовали все. И Сулейман принял такое решение.

– Но ты не можешь его казнить! Ты же давал клятву!

Сулейман был сумрачен.

– Давал. Но пойми, по-другому поступить просто невозможно!

– Но это же такая глупость! Ну, присвоил он себе титул, разве это имеет значение! Ведь именно благодаря ему мы заключили соглашение с французами!

– Именно он проиграл войну с Азербайджаном. И главное – не то, что проиграл, а то, что зря погубил столько народа. Это тоже произошло из-за того, что он возгордился сверх меры. Возгордился, посчитал, что способен самостоятельно принять решение, и, как результат, люди погибли зря.

– Ты не вернешь женам мужей, а матерям – сыновей, казнив еще и Ибрагима. Ты знаешь, я… недолюбливаю его, но…

– Полководец, который не думает о солдатах, должен быть наказан, – жестко ответил Сулейман. – Его судьба станет предостережением для других, которые готовы кинуть в бой полки, не обдумав как следует, нужно это делать или нет. И потом, я не хотел тебе говорить… Но один из родственников Ибрагима… Если говорить кратко, Ибрагим доверил исполнение некоторых из своих обязанностей одному из своих родственников, кажется троюродному брату. А тот запустил свои жадные руки туда, куда не должен был запускать: в казну.

– Ибрагим богат; ты сам одаривал его, причем одаривал достаточно щедро. Неужели он не может возместить убытки?

Сулейман удивился:

– Конечно, он возместит убытки. В случае казни по такому обвинению имущество казнимого поступает в казну. Неужели ты не понимаешь? Он не имел права назначать на такую должность вора; воровства не случилось бы, если бы Ибрагим контролировал действия своего родственника. Но он слишком доверился. Если бы он обнаружил преступные действия ранее, казнен был бы только его родственник.

– Но ведь Ибрагим не мог подумать… Это ведь все-таки брат!

– В таком случае не существует родственных отношений. На должности следует назначать людей, которые лучше всего могут справляться с исполнением обязанностей, этой должностью предусмотренных. А никак не тех, кого просто нужно… пристроить на хлебную должность.

– Я все понимаю. Но ты давал слово.

– Я уже решил эту проблему. Я взял фетву, меня освободили от моего обещания.

Хюррем стало обидно. Он решил такой серьезный вопрос не то что не посоветовавшись – даже не поставив ее в известность!

– Просто не хотел, чтобы ты мучилась, – примирительно заметил Сулейман. – Ты же всегда страдаешь. И тут могла бы чувствовать себя виноватой и пыталась что-то исправить.

– А исправить нельзя?

– Нет. Я же сказал, это не обсуждается. Ибрагим, если ты хочешь знать, уже осведомлен.

– Я хочу поговорить с ним!

Сулейман покачал головой:

– Он сказал, что не хочет никого видеть. Конечно, возможно, он не имел в виду тебя, но…

– Послушай. Если Ибрагим не захочет разговаривать со мной, я не стану навязывать ему свое мнение. Но если захочет…

Сулейман помолчал, потом вздохнул.

– Я надеялся, что он… сбежит. Я предоставил ему такую возможность. Но он до сих пор не воспользовался ею. Может быть, не догадался? Я позволю тебе повидать его, а ты… нет, намеков он не понимает, я уже намекал, – скажи ему прямо.

Она в последний раз видела этого непонятного человека. Сейчас он не вызывал у нее неприятных чувств – только жалость и недоумение. В самом деле, чего он медлит? Боится, что Сулейман накажет за его бегство его родственников?

– Послушайте, Сулейман считает, что вы не понимаете намеков, поэтому я скажу прямо. Почему вы до сих пор не воспользовались возможностью убежать? Сулейман не станет мстить вашим родственникам!

Он прикрыл неестественно ярко блестящие глаза.

– Позвольте, сиятельная хасеки, не соблюдать сейчас этикета. Я не настолько туп, чтобы не догадаться о предоставленной мне возможности, но я ею не воспользуюсь.

– Почему?!

Он пожал плечами.

– Возможно, я считаю, что за свои ошибки я должен расплатиться сполна. А может, просто устал от жизни.

Они оба молчали.

– Послушайте…

– Нет, это вы послушайте, сиятельная хасеки. Я скажу вам всего одну фразу, и вы сразу уйдете. Возможно, вы не сразу поймете… или не поймете вообще. Ну что ж… Стало быть, так и должно быть. Итак, слушайте, и если вы все же поймете, стало быть, моя смерть будет иметь хоть какой-то смысл. Ослы не едят овец. Зато ослы иногда влюбляются в тигриц. А теперь уходите.

После смерти Ибрагима его имущество отошло казне.

В доме провели – нет, обыском это назвать, наверное, было бы неправильно. Осмотр?

Хюррем запретила себе думать на эту тему, но все равно целый день провела словно на иголках. Прибегал маленький Джихангир, ластился, хотел играть, она с трудом смогла ответить на ласку ребенка.

Наконец двери распахнулись, впуская мужа.

Бестолково засуетились служанки, бегая туда-сюда, вместо того чтобы просто взять и выйти. Конечно, как же им додуматься, что нужно делать, они вместо этого впечатление производят! Каждая, каждая хочет попасть на ее место. Каждая рассчитывает, что вот именно ее сейчас огладит взглядом всемогущий падишах, поднимет до высот невиданных… Только вот знали бы, как больно с высоты падать. Сама она не падала еще, несколько раз близка была, но так и не упала, а все равно – знала. А эти дурехи мечтали получить власть – как у нее, всемогущей хасеки. Ну, получили бы, только ведь удержать – гораздо труднее!

Хюррем подавила раздражение. Ну, пускай поснуют, потешат себя надеждами.

А вот султан подавлять свои эмоции не считал нужным.

– А ну-ка, все вон!

Никогда прежде, по крайней мере на памяти Хюррем, не приходилось Сулейману самому выгонять кого-то из помещения. Всегда рядом была куча челяди, задачей которой было уловить малейшее желание повелителя не по жесту даже – по отголоску жеста. Поднялась на волосок бровь, дернулся уголок губ, чуть прикрылись глаза – каждое движение трактовалось, и трактовалось верно, в противном случае слуга на своем месте не задерживался. Сейчас же слуг попросту не было, один пришел. Видно, до сих пор находился в потрясенном состоянии.

Состояние Сулеймана ощутила не только она – в несколько секунд покои опустели, кто-то даже подхватил отчаянно вырывающегося Джихангира и вынес заодно и его. Ничего. Сына она успокоит потом.

– Вот. – Он протянул ей что-то, свернутое в трубочку. – Оказывается, Ибрагим неплохо рисовал.

Она осторожно развернула лист. С портрета – с рисованного давным-давно ею самою портрета! – на нее глядел Сулейман. Сколько же лет прошло? Шестнадцать? Семнадцать?

– Никогда не рассказывал. – Сулейман уселся прямо на пол, прислонился плечом к ее ногам, словно хотел чувствовать чье-то живое тепло рядом с собой. Чье-то? Именно ее, жены, любимой женщины.

– Никогда не рассказывал, – повторил муж, – а я думал, что хорошо знаю его. Все же не до конца он стал правоверным мусульманином.

Муж считал, что портрет нарисован Ибрагимом. Ну что же, пускай и продолжает считать. Ибрагим заслужил право иметь хоть какие-то тайны от своего повелителя, и не ей…

Захотелось просто взять и разреветься. Но она не имела на это права. Должна была быть сильной, ее сила сейчас нужна была Сулейману.

Только вот откуда ее взять, силу эту? До сих пор эхом звучат в ушах слова: «Ослы не едят овец. Зато ослы иногда влюбляются в тигриц».

Он прочел ее притчу. Как? Остается только догадываться. Может, постарался найти похожие слова в русском – теперешнем русском, а не в том, на котором она писала, – языке. Для того, чтобы понять, что там написано, ему нужно было проделать колоссальную работу.

Только сейчас до нее начало доходить. Медленно, а главное – исключительно вовремя! Ибрагим тогда подарил ее султану, потому что с первого раза, с момента их «знакомства» в доме торговца – как же его звали? Какое-то смешное имя, сейчас так просто и не вспомнишь… Да, он тогда, с первого раза почувствовал ее неприязнь. И потому не навязывал ей свое присутствие.

Почему держал так долго у себя в доме? Теперь ей уже не суждено узнать этого никогда. Может, из-за мазохистских наклонностей – да, лет пять назад она бы подумала именно так. Сейчас, когда над ней уже не тяготеет эта неприязнь – непонятная, невесть почему образовавшаяся, – она понимает: Ибрагим ждал удобного момента, когда можно будет сделать султану подарок. Подарок, прямо скажем, непростой – сейчас она уже знала, насколько сложно и даже опасно подарить султану наложницу.

Почему, зная, чувствуя ее отношение к нему – всегда и во всем старался помочь? Только ли из-за «любви к тигрице»? Или потому, что являлся преданным своему государству человеком и хотел на самом деле «как лучше»?

Только вот она ведь сперва вовсе не хотела «как лучше» для страны, которая на тот момент не была ей родной! Пыталась выстраивать свои поступки, что называется, «с дальним прицелом», на будущее.

А Ибрагим? Ибрагим всегда поддерживал все ее начинания, даже тогда, когда против них протестовали все остальные сановники. Может, из-за этого его столь многие и мечтали свалить? Почему он так поступал? Слепо доверял? Нет, он был умен. Просто… просто хотел помочь любимой женщине?

Когда-то, давным-давно, еще учась в школе, она посмотрела «Виват, гардемарины!» и была жутко возмущена слепотой Анастасии Ягужинской, до которой дошло, что шевалье де Брильи ее любит, только тогда, когда он закрыл ее собой от пули.

А сама лучше? Ягужинской-то по фильму лет восемнадцать. А тебе сколько, милочка?!

Впрочем, может, и хорошо, что ты не догадывалась об этом раньше, ведь, это значительно ускорило бы наступление развязки. Так что, может быть, своей слепотой она подарила Ибрагиму пару лишних лет жизни…

– О чем ты думаешь? – спросил Сулейман. – У тебя такое выражение лица…

– Об Ибрагиме.

За эти годы она поняла: лгать – нельзя. Можно приукрашивать, недоговаривать, но ни в коем случае не говорить неправду. Не солгала и сейчас.

Лицо Сулеймана стало совсем несчастным.

– Я не мог поступить иначе, – сказал он, пряча глаза. – Его промах был слишком известен всей стране: уж слишком его не любили… Такой человек вообще не имеет права на ошибки, ведь они не только сразу становятся известны всем, но и преувеличиваются многократно. Если бы я пощадил его, это сочли бы слабостью; государству не нужен слабый правитель. Да и потом, как я уже говорил, это вызвало бы нежелательные последствия.

«Создало бы прецедент». Хорошо, что Сулейману не знакомо это слово.

«Меня тоже «слишком не любят», – хотела сказать Хюррем. – Так что, милый, теперь, если я допущу ошибку, ты казнишь меня?»

Но – промолчала. Знала: с ней он никогда ничего не сделает. Может, потому и приказал казнить Ибрагима, чтобы улеглась волна гнева приближенных. Может, таким образом двое мужчин смогли уберечь дорогую им обоим женщину… Ведь, наверное, ни для кого не было секретом, чьи идеи выдвигал Сулейман и поддерживал его визирь.

Она закрыла глаза.

Плакать было нельзя, да слез и не было. Отболело все, отплакало – еще после смерти Мустафы. Хотя жаль, конечно, Ибрагим мог бы стать ей настоящим другом. Ответить на его любовь она все равно не смогла бы, слишком быстро ее сердце оказалось занято вот этим самым человеком, который сейчас сидел на полу, уткнувшись лбом в ее колени.

Она осторожно погладила мужа по плечу и по тому, как он дернулся в ответ, поняла: плачет. За все эти годы она ни разу не видела его плачущим, не увидит и сейчас. Он будет вот так сидеть, пока слезы не высохнут на глазах, она сделает вид, что ничего не заметила, ведь мужчины не плачут.

Кто-то осторожно постучал в дверь, но ни Сулейман, ни Хюррем не шелохнулись. Ничего, подождут. Все подождет.

Они сидели так долго, долго. Наконец, султан поднялся, провел рукой по бритой голове.

– Радость моего сердца, венецианский купец просил моего позволения лично засвидетельствовать тебе свое почтение. Когда ты готова его увидеть?

Не «готова ли ты встретиться с ним», а лишь – «когда?». Что же, жизнь продолжается, и каждый должен делать то, что должен.

– Я готова встретиться с ним завтра.

Муж кривовато улыбнулся.

– Не будем спешить. Пускай лучше через три дня.

Она кивнула: через три – так через три.

Через несколько дней ей донесли: во дворец приезжала Хатидже-султан, снова, по милости брата, ставшая вдовой. Она не приезжала до казни мужа: понимала, что бессмысленно. Но и никак не отреагировать не могла тоже.

Хатидже была внешне спокойна. Брату сказала:

– Это ты виноват в гибели Ибрагима. У тебя не было более верного слуги, а ты убил его. Я скажу тебе так: это убийство отольется тебе. Потомство – твое и твоей красноволосой ведьмы – проклято. Ты лишил моих детей отца. Мое проклятие лишит тебя – детей. Прощай. У меня больше нет брата.

Сулейман сам рассказал ей о разговоре только спустя два дня, когда она уже слышала как минимум пять разных версий произошедшего.

– Я лишу ее содержания! – бушевал он. – Она сказала, у нее нет брата? Стало быть, у нее и нет брата, который содержит ее! Пускай ее содержат родственники ее мужа, они достаточно обогатились.

– Не воюй с глупой женщиной, – попросила Хюррем. – Она вновь овдовела, и она вряд ли понимала, что говорит. А даже если понимала… Пойми, это только слова, пустые слова!

Но почему-то самой ей казалось, что слова Хатидже могут и в самом деле оказаться пророческими.

Глава 25

Жизнь шла с переменным успехом.

Неожиданно повзрослела и заневестилась Михримах. На намеки матери только посмеивалась в ответ, что шло ей необычайно: на щеках ее появлялись милые ямочки. Вообще Сулейман считал, что дочь очень похожа на мать, но сама Хюррем видела: дочь гораздо красивее. Жаль, что лицо ее увидит только один человек – тот, кому суждено стать ее мужем. И то неизвестно, кого подберет ей отец. Может быть, какого-нибудь старца?

Но Сулейману не пришлось подбирать дочери жениха: семнадцатилетняя Михримах пришла к матери и сказала:

– Мама, я хочу замуж. За Рустема-пашу.

– За кого?! – удивилась мать. Мамина помощница, умница, которая помогала ей управлять фондом хасеки Хюррем. Да не только помогала – порой даже вела все дела сама. И вдруг – такое странное решение! Нет, против Рустема-паши она ничего не имела: Рустем был умен, хорош собой, имел поистине государственный ум. И он, кстати, зачастую тоже поддерживал ее идеи. Но ему было почти сорок!

– Почему?

– Мама, тебе не нравится Рустем-паша? – Михримах подняла брови, тонкие, как у матери, но более красивой формы.

– Он не слишком подходит тебе по возрасту, – осторожно ответила она. – Ты что, любишь его?

Глупый вопрос: Михримах если и общалась с Рустемом, то всего несколько раз.

– Мама, я все решила. Рустем-паша хорош собой, и я и в самом деле смогу полюбить его. Он умен. По-настоящему умен. И дальновиден. И потом – он имеет влияние на отца. Я же вижу, мама, порой он относится настороженно к твоим идеям! А если их, эти идеи, будет поддерживать кто-то еще – куда больше шансов, что отец согласится их воплощать.

– Девочка моя! Ни в коем случае я не допущу, чтобы ты жертвовала собой ради меня!

– Почему – ради тебя, мама? Не думай, что я маленькая девочка, начитавшаяся поэтов. Я много анализировала, и я знаю, что многими победами наша страна обязана именно тебе.

– Отец тоже добыл немало побед!

– Да, военных. Но что касается политики, то… Если хочешь, я считаю, что ты обладаешь чутьем, мама. Давай будем называть это именно таким словом. Так вот, твое чутье подсказывает тебе, что именно будет лучше для страны. Может быть, даже не сейчас, а потом, когда будут жить наши потомки. Отец же видит только то, эффект от чего может просчитать. А если нет – он ведь далеко не всегда соглашается с тобой, верно? А так… Я подумала, у Рустема-паши есть все шансы стать вскорости Великим визирем.

– Девочка, но ты понимаешь, без любви…

– Мама, – рассудительно ответила дочь, – отец может мне найти куда более неподходящего жениха. Ты же понимаешь, породниться с Великим Султаном мечтает каждый. Это может стать какой-нибудь противный старик или кто-то глупый. Или страшный. Кого я уж точно не смогу полюбить. Я хочу Рустема-пашу. И, кстати, я уже поговорила с отцом. Он не против, если одобришь ты.

– Девочка, женщина полюбит мужчину, если он любит ее. Конечно, Рустем-паша будет к тебе ласков и внимателен, но…

– Мама, Рустем-паша уже любит меня.

Когда она успела?

– Он выполнял некоторые мои поручения, касающиеся фонда.

Господи, она воспитала интриганку! Которая, возможно, добьется результатов куда больших, чем она сама, Хюррем-Роксолана. Потому что она… меньше связана нравственным чувством, что ли? Разве сама она, Хюррем, смогла бы так? Ведь сперва она по-настоящему полюбила Сулеймана, а потом…

А потом начала манипулировать им, ведь так?

Нет, не так! Она никогда не манипулировала! Она…

– Мама, ну, я прошу тебя! Рустем-паша будет лучшим мужем для меня!

Хюррем дала свое согласие, и через два месяца состоялась грандиозная свадьба, по пышности многократно превзошедшая пышность свадеб всех тетей Михримах, взятых вместе.

На свадьбе присутствовали все сестры Сулеймана; сперва он не хотел видеть Хатидже, но потом все же согласился на уговоры жены. Хатидже приехала с поджатыми губами, но держала себя пристойно.

Прошло несколько лет.

Предсказание Михримах сбылось: через пять лет Рустем-паша стал Великим визирем.

Он и в самом деле стал надежным союзником Роксоланы, многие ее идеи были воплощены в жизнь именно благодаря ему.

Но с возрастом Сулейман становился все менее и менее склонным к экспериментам. Он по-прежнему оставался сильным и справедливым правителем; он еще расширил и укрепил границы державы, но все действия, которые не предполагали эффекта в ближайшем будущем, вызывали у султана подозрения. Чаще всего он отклонял такие идеи.

Если отправить посольство в Москву и заключить соглашение с Францией, благодаря которому османский флот получил право базироваться в Тулоне и Марселе, он согласился после достаточно недолгих раздумий, то все намеки на то, что нельзя слишком уж давить Венецианскую Республику дополнительными налогами, поскольку это может привести к войне. К тому же он снова собирался двинуть войска против Австрии, направив экспансию страны на запад и север. Это могло привести – и привело в той, другой, известной ей истории, – к созданию Священной лиги, призванной противостоять османской экспансии. Но Сулейман не хотел думать о том, что может произойти более чем тридцать лет спустя. Он не желал понимать, что великий государь – не тот, кто расширил пределы своего государства и чей народ живет достаточно безбедно сейчас, но тот, кто оставляет своим потомкам стабильную политическую ситуацию, чтобы они, по крайней мере, имели возможность постепенно войти в процесс управления такой большой державой.

А Хюррем – она как раз вынашивала все более и более глобальные планы. Происходившие с миром изменения, вызванные к жизни ее волей, вдохновляли ее на еще более глобальные изменения. Сейчас, когда дети уже были почти взрослыми и не требовали столько внимания, ей уже не на что было отвлекаться от политических игр – и они захватывали ее все сильнее и сильнее.

Это все чаще нервировало Сулеймана. Вообще, после гибели Ибрагима он изменился, причем достаточно заметно. Нет, он по-прежнему любил свою «маленькую Хюррем», но стал куда более несдержанным, нервным. Все чаще он выказывал ей свое недовольство – а потом прибегал мириться и заглаживать свою вину.

Она сперва обижалась, потом, случайно прочтя стихи мужа, посвященные казненному по его приказу другу, поняла – и постаралась реагировать спокойнее.

Но те отношения, которые длились долгие шестнадцать с лишком лет, были смертью Ибрагима если не разрушены, то основательно подпорчены.

Порой у Хюррем мелькала мысль, что, случись с мужем что-то и сядь на престол сын, Ильяс, – она получила бы куда больше поддержки. Она ни разу не произнесла вслух этой крамольной мысли, но беда в том, что дети ее выросли слишком умненькими и глазастыми. Они все замечали, они были привязаны к матери сильнее, чем к отцу, они были приучены мыслить и действовать самостоятельно – и в один момент страшное пророчество сестры Сулеймана, Хатидже-султан, стало явью.

Глава 26

– Матушка, вы чем-то обеспокоены?

Хюррем поморщилась.

– Матушка, – Ильяс склонился к ее руке, – вы обеспокоены. Я же вижу. – Повзрослев, старшие сыновья стали обращаться к ней на «вы», как того требовал этикет; не соблюдали это правило только Джихангир, который еще не мог считаться взрослым, и Михримах, которой на этикет, похоже, было просто наплевать.

Все дети отдавали предпочтение ей, а не Сулейману. При этом на нее – не внешностью, а характером – более всех походила именно Михримах. Жаль, что нельзя было сделать преемницей отца именно ее. И из Ильяса, и из Сулеймана-младшего могут получиться неплохие правители. Неплохие – но не великие. А Михримах умела просчитывать ходы далеко, и упорства ей было не занимать.

– Помните, вы собирались поговорить с отцом по поводу льгот для Венецианской республики?

Она покачала головой.

– Отец не согласен.

Боже, какой взгляд! Просто прожигает насквозь. Это в нем от Сулеймана.

На секунду у нее сжалось сердце. Она ведь по-прежнему любила мужа! В данной ситуации его упрямство ей очень мешает, но ничего с этим не поделаешь. По большому счету, она не должна была даже обсуждать эту ситуацию с детьми. Она немедленно почувствовала себя предательницей.

– Матушка, для вас это очень важно?

– С чего ты взял, сын?

– Мне сказала Михримах. Она сказала, вы говорили с Рустемом-пашой и он собирался поддержать эту инициативу. Да я и сам понимаю, что для державы это имеет большое значение. Если отец не предпримет меры сейчас, в ближайшем будущем последствия могут быть самыми отрицательными.

– Не бери в голову, сын. Ты ничем помочь не сможешь, значит, и беспокоиться не стоит. Если ты думаешь, что сможешь убедить отца, то можешь попытаться поговорить с ним, но, думаю, это ни к чему не приведет. Наоборот, ты можешь навлечь на себя его гнев. Я бы на твоем месте не стала делать этого.

Сын, ничего не ответив, снова склонился над ее рукой; повинуясь непонятному ощущению, она потрепала его по волосам.

Почему он молчит?

– Сядь, Ильяс. Давай поговорим.

– Матушка, я сейчас тороплюсь. Мне нужно завершить одно важное дело. Но обещаю: как только я… окончу его, мы обязательно поговорим.

Он уходил – прямой, стройный, широкоплечий. Почему, ну почему ей кажется, что она видит его в последний раз?!

Ей нужно было просто сразу отправиться за ним следом, а она почему-то помедлила. Если бы она только знала, чем обернется ее промедление, если бы только знала!

Дальнейшее происходило словно в замедленной съемке.

Она отправилась к мужу, уже чувствуя: непоправимое случилось. Произошло. Но путь, пройденный ею много тысяч раз, сейчас, казалось, стал в разы длиннее. Коридоры все не кончались и не кончались, а потом вдруг неожиданно она оказалась перед знакомой дверью, и там уже было много людей, и кто-то сдерживал ее, не пускал, и кто-то кричал или рыдал, кто-то стонал… И волки. Совсем рядом выли волки.

Она сделала еще шаг и застыла.

Сулейман стоял на коленях и раскачивался, держа на руках голову Ильяса. Лицо у сына было бледным и каким-то странным, несимметричным. Левый глаз смотрел вверх, правый – вниз и влево; еще один глаз, кроваво-красный, «расцвел» прямо в центре его лба.

Он… мертв? Ильяс мертв?! И убил его… Сулейман.

– Мама! Мамочка! Прости меня!

Волчий вой прекратился. Теперь кто-то дергал ее за ноги; кто-то хотел обратить на себя ее внимание, но разве она могла оторвать взгляд от своего мертвого сына?

– Мама! Это я, я виноват! Мамочка!

Она опустилась на колени рядом с мертвым сыном. Муж поднял на нее безумный взгляд. Убийца. Сулейман – убийца собственного сына. Она хотела сказать ему об этом, но почему-то пол вдруг оказался сбоку, а потом – сверху, а потом стало совсем темно.

Она открыла глаза. Страшный сон. Ей приснился страшный сон, как будто Сулейман убил их старшего сына, Ильяса. Господи, ну приснится же такая глупость.

– Она очнулась.

– Она очнулась… она очнулась…

Ну сколько можно повторять одно и то же?

– Как вы себя чувствуете?

Лекарь. Другой лекарь, не тот, что тогда… Тогда…

Дуреха. Конечно, не тот: в прошлый раз ей вызывали врача примерно три десятка лет назад. Да, Ильясику тогда было около двух, а Михримах и вовсе была совсем крохой. Ильясик… Ильяс… умер на самом деле?! Это был не сон?!

– Хасеки, как вы себя чувствуете?

Лекарь – иностранец, свой бы сейчас принялся разводить церемонии и обращаться в третьем лице.

– Мой сын мертв?

– Но, хасеки, вы…

– Не бойтесь, хуже мне уже не будет.

– Ваш сын мертв. А это вам просили передать.

Что этот лекаришка сует ей? Какая-то бумага. Письмо от Сулеймана. Он убил ее сына, а потом написал ей стихи?

– Уберите. Я не хочу это читать.

– Ваш сын Сулейман просил, чтобы вы это прочли…

И вправду – почерк на бумаге, что ей так навязчиво сует лекарь, не мужа. Это писал сын.

Она развернула бумагу. Первые слова дались ей с трудом: буквы прыгали и наезжали одна на другую. Она несколько раз моргнула, с силой сжимая веки. Сулейман-младший никогда не писал ей писем… Очередное нехорошее предчувствие сжало сердце. Что-то случилось с еще одним из ее сыновей, что-то плохое…

«Мама, я знаю, мне не может быть прощения… – писал ее второй сын, сын, рождения которого она в свое время так ожидала, сын, в которого вкладывала столько сил, сын, который, как она мечтала, сможет, сев на престол Османов, продолжить ту политику, которую начала она… Ее надежда. – Не может быть прощения, как не может быть прощения братоубийце. Да, я знаю, ты почему-то решила, что это отец убил Ильяса, – ты говорила об этом в бреду, когда я сидел рядом и держал тебя за руку. Отец… он боялся даже подойти к тебе. Он считает себя виноватым, хотя на самом деле его вины в том, что Ильяс погиб, нет. Ведь это сделал я.

Да, мама, это я застрелил своего старшего брата. Я должен рассказать тебе, как все произошло.

Я только вернулся и отправился к отцу, чтобы засвидетельствовать свое почтение.

Сперва я собирался зайти вначале к тебе, но мне сказали, что у тебя Ильяс, и я решил, что не стоит мешать ему, он всегда ревниво относился и ко мне, и к Селиму, когда мы пытались отнять твое время, на которое, как он считал, он имеет права больше всех. Сейчас я думаю: лучше бы я пошел сперва к тебе, а к отцу – уже потом. Но что уже сейчас говорить о том, что могло бы быть. Я пошел к отцу. Я не велел докладывать, решил сделать сюрприз. Вот и сделал.

Я вошел и увидел… увидел…

Отец сидел в своем любимом кресле, растерянный, а перед ним стоял человек и наставлял на него пистолет. Клянусь, мама, в тот момент я не видел, кто целится в отца из пистолета! Я видел только оружие и знал, что под прицелом находится один из самых дорогих мне людей.

Я взвел курок и, крикнув, выстрелил. Человек, который держал под прицелом отца, повернулся, и я увидел, что это мой старший брат. Клянусь, мама, я уже ничего не мог сделать, ведь пуля уже летела. Мне казалось, что она летит так долго, долго; я крикнул, а Ильяс успел удивиться, но было уже поздно. Он удивился и упал, и я сперва не поверил, а когда отец бросился к нему и подхватил его голову, я понял, что старшего брата у меня больше нет.

Потом не помню. Ничего не помню. Потом я увидел тебя. Свою мать, которую я лишил одного из сыновей.

Потом опять не помню. А потом отец ударил меня по лицу. Больно ударил. И сказал, чтобы я взял себя в руки. Ильяса унесли, вообще, кроме меня и отца, в комнате никого не было. И он объяснил, что Ильяс на самом деле не хотел ничего плохого.

Прости меня, мама. Я лишил тебя одного сына, а сейчас я лишу тебя второго, но жить братоубийцей я не могу. Прощай, мама! Я очень люблю тебя и отца».

– Что вы делаете! Вам надо лежать!

– Мне нужно…

Ей срочно нужно идти. Может быть, она еще успеет. Успеет остановить.

– Помогите мне.

– Вы убьете себя!

Дурак. Он что, не знает, что с правящими особами так не разговаривают? И он не в своей этой… Европе.

– Если вы не хотите лишиться головы, то помогите мне подняться и дойти, куда я скажу.

Лекарь закатывал глаза, что-то бормотал, но все же помог ей встать, обуться; подскочила служанка, что-то накинула ей на плечи.

Первые шаги дались с трудом, шаге на десятом ей показалось, что стало легче – и тут же чуть не упала.

Лекарь подхватил ее на руки. Наверное, стены этого дворца такого вообще никогда не видели – чтобы жену султана тащил на руках посторонний мужчина, в придачу – не евнух, да еще и европеец. Впрочем, этот дворец многое что увидел впервые, когда она появилась тут.

– Несите меня к сыну. Ну, живо!

Лекарь возражать не стал, но и нести не стал. Пощелкал пальцами; откуда-то возникли евнухи, подхватили.

– Несите госпожу в ее комнату.

– Нет! – крикнула она, удивляясь, откуда у нее взялись силы на крик. – Нет! Несите меня к сыну!

Где Сулейман? Ведь он ничего не знает! Сын написал письмо ей…

– Срочно пошлите за моим… За Великим Султаном! Срочно…

Она открыла глаза. Она снова была в своей комнате. Ее не послушались и принесли сюда. Наверное, она потеряла сознание. Но все же – должны были выполнить ее приказ. Хасеки она или кто?! Те, кто ослушался, должны быть наказаны…

Кто-то сжал ее пальцы. Кто-то… Сулейман. Муж.

– Что… что…

Он ткнулся лбом в ее руки.

Слегка приподнявшись на локтях, она увидела, что плечи Сулеймана крупно трясутся. Он плакал.

Она поняла все без слов. Она опоздала. Снова опоздала.

В груди пекло. Лоб стал мокрым. Господи, кто бы ты ни был – христианский, мусульманский, – за что караешь? За что?!

– Наш сын…

Сулейман поднял мокрое от слез лицо. Она впервые видела его плачущим – впервые за тридцать пять лет. Своего сильного, гордого, жесткого, а порой даже и жестокого мужа, который за два дня потерял двоих взрослых сыновей.

– Наш сын убил себя.

– Как это произошло?

Зачем она спрашивает? Не все ли равно, принял ли он яд или свел счеты с жизнью каким-то другим способом? Может, лучше не знать об этом?

– Это я… я виноват… Я не сумел…

Она вцепилась в руку Сулеймана.

– Объясни мне, как это произошло. Что хотел от тебя Ильяс? Почему он угрожал тебе?

Зачем, зачем этот вопрос? Ведь ты знаешь ответ. Подсознательно – но знаешь!

– Он хотел, чтобы я отрекся. Отдал престол ему. Сказал, что лучше меня понимает, что сейчас нужно державе.

Муж снова зарыдал.

Ну вот тебе и ответ, железная султанша. Сулейман виноват в гибели двоих сыновей? Сулейман-младший убил брата? Нет, это все ты, ты сама, твоих рук дело!

Твой старший сын решил свергнуть отца, который мешал осуществлению планов обожаемой матушки. И не нашел другого выхода, кроме как пригрозить отцу пистолетом.

А второй твой сын, Роксолана-Хюррем, увидел человека, который угрожал оружием отцу. У тебя было пятеро сыновей. Двоих уже нет, и ты виновна в этом так же, как если бы убила их своими руками.

– Я должна его увидеть.

Не могли же его похоронить, пока она была в беспамятстве? Или… могли? Что там говорят мусульманские традиции по этому поводу?

У нее все напрочь вылетело из головы. Но нет, каковы бы ни были традиции, Сулейман не мог похоронить их сына… их сыновей…

Дети мои, дети…

– Хюррем… Хюррем, что с тобой? Ты слышишь меня?

Зачем ее трясут? Кто-то пытается «втрясти» ее душу назад, в тело? Кто-то хочет, чтобы она жила… Зачем? Чтобы убить других, пока еще живых детей?

Ну уж нет. Можете трясти сколько угодно, а с нее хватит. Хватит.

«Она была плохой женой, – вспомнился ей давний сон, приснившийся, когда она родила третьего ребенка, своего маленького Сулеймана. – Она была плохой женой. Она убила моих сыновей».

Да. Да, Сулейман, я была плохой женой. И я убила твоих сыновей. Наших сыновей. Прости меня, если сможешь, и прощай.

Эпилог

Ну, вот, умереть спокойно – и то не дали. Все по новой… по новой… Что за странный запах? Что-то такое знакомое… знакомое, но давно забытое… Запах не слишком приятный, но… но…

Хюррем открыла глаза. Все белое… Было какое-то слово, которым можно было охарактеризовать окружающую ее обстановку, только она забыла его… Давно не использовала и забыла… Надо вспомнить, надо… Почему-то это было чрезвычайно важно – вспомнить, и оно все-таки пришло в голову: «стерильность». Ни ковров, ни… Стоп! Нет ковров?! В гареме практически не было помещений, в котором вот так вот были бы голые стены! Ну, может, на кухнях – там, где она ни разу не бывала. Даже в садовых беседках стены были увешаны коврами. А тут – голые и покрашены в нежно-нежно персиковый цвет, в гареме в таких пастельных тонах мало что было выдержано…

Что-то мешает в носу… Голову бы повернуть…

Мама.

Мама?!

Может быть, она, Хюррем, умирает, потому и смогла вспомнить наконец лицо своей мамы, что в последние лет пятнадцать-двадцать ей не удавалось, как она ни старалась?

Мама спала, сидя на стуле, и лицо у нее было уставшее. Под глазами залегли желтые тени. Казалось, мама постарела лет на пять, а то и десять.

– Мама, – прошептала Хюррем, медленно начиная превращаться в Анастасию. – Мама!

Мама не шевелилась. Да у нее, кажется, и нос острее стал, и щеки впали… Она умерла?!

– Мама! – заорала Стаська.

Мама дернулась и открыла глаза. И в этот момент в палату вбежал врач.

Здоровье Насти восстанавливалось достаточно быстро – мама не могла нарадоваться. Но психологическое состояние девушки вызывало тревогу и у врачей, и у мамы.

По словам врачей, ее «коматозное состояние», продолжавшееся всего пять дней, было явно вызвано переутомлением и излишней нервозностью. Один из врачей порекомендовал оформить академический отпуск, чтобы за годик «привести себя как следует в порядок», другой сказал, что девушке лучше все-таки учиться, причем – вместе с теми ребятами, к которым она привыкла; а чтобы подобный – странный, прямо скажем, странный! – случай не повторился, ей просто нужно регулярно посещать невропатолога.

Анастасия часто задумывалась, посреди фразы вдруг замолкала и смотрела куда-то в стену, как будто что-то там видела, что-то, недоступное глазам обычных людей.

Ведущий врач успокоил маму, что сомнений в психическом здоровье девушки нет, порекомендовав просто «дать девочке время оклематься».

Девушку выписали из больницы с «неуточненным диагнозом». Вернее, диагноз был: гипогликемическая кома. Только вот результаты анализов почему-то при этом были такие, что, как выразился веселый доктор в исследовательском медицинском центре, «хоть завтра в космос».

Лето прошло тяжело. Наверное, если бы ей было чем заняться, было бы полегче. Но на занятия нужно было только в сентябре, с подругами и друзьями видеться не хотелось, и она просто лежала на диване, уставившись в потолок. Вспоминая. Мужа, которого она сперва боялась, а потом полюбила так, как до того момента еще не любила ни разу. Ибрагима, который мог стать другом… да который и был другом, только она этого долго не понимала.

Старшего сына, который ради нее, ради ее интересов пошел против собственного отца и погиб от руки брата. Среднего сына, который ради любви к отцу и матери убил брата, а потом покончил с собой. Самых родных людей, которых, получается, в ее жизни на самом деле-то и не существовало.

Как можно было продолжать жить, зная, что все, чем она жила… даже не так – вся прожитая ею жизнь! – на самом деле никогда не существовала?!

Она просто болела! Как говорили в девятнадцатом веке – «мозговая горячка»? Может, и в самом деле ничего не было? Просто, пока она находилась в коматозном состоянии, она просто видела сон?! Пять дней. Целая жизнь вместилась всего-навсего в пять дней бессознательного состояния.

Мама переживала все сильнее: казалось, болезнь навсегда отняла у нее любимую дочь, той Стаськи, которой дочь была до, как выразилась тетя Альбина, «мозговой горячки», больше просто не существовало.

Она даже стала называть дочь то Настей, то Анастасией – сказать «Стаська» у нее как-то язык не поворачивался.

Пожалуй, переменами в девушке была довольна только тетя Алевтина.

– Смотри, Марина, какая Стаська стала женственная. Смотри, какая у нее спинка прямая! И походка как у балерины! Она не идет, она себя несет! Ну просто принцесса. Нет, не принцесса – царица!

Анастасии вспомнилась старая сказка: «Как не прынцесса?! А хто?!» – «Королевна!» Может, и она выглядит как «Марфушенька-душенька»? Впрочем, ей это было безразлично.

Она, умываясь, смотрела на себя в зеркало – и видела совершенно пустые глаза.

А тетя Аля не уставала восхищаться: «У нее появилось осознание самой себя! Собственной бесценности!» И в самом деле, на улице, когда Анастасия выходила в магазин – за хлебом или еще какими-то предметами первой необходимости, – на нее обращали внимание куда чаще, чем раньше, когда она была обычной девчонкой Стаськой. С ней пытались знакомиться на улице, несколько раз – даже чрезмерно активно. Один раз навязчивый ухажер ущипнул ее за задницу – она развернулась и с коротким размахом вмазала ему прямо в нос. И замерла, готовая драться – в нескольких шагах маячили дружки «веселого парня». Но они только поаплодировали ей, показывая большие пальцы: молодец, класс!

Вот что ценится в этом мире! Полное равнодушие к окружающим – и ты царица. Готова разбить лицо – вот так, запросто, без особых угрызений совести, – и ты героиня, тебе готовы аплодировать. Убьет кого-то – вообще рукоплескать будут? Или памятник поставят?

И эти люди могут говорить о «темных временах», о «турецкой жестокости», о «кровавом султане» и «обагренных кровью руках Роксоланы»?! Жестокости было больше? Или ее просто не стремились прикрыть чем-то? Жестче был век – может быть, а вот честнее – однозначно.

Да и наконец, ей просто было скучно. Она уже прожила целую жизнь. Любила. Испытывала неприязнь. Искренне ненавидела. Боялась. Готова была убить – не убила, правда, никого не отравила, вопреки расхожему мнению, не подсылала наемных убийц, но ведь могла бы, могла! В случае необходимости, в случае угрозы жизни, особенно детям – всадила бы нож в сердце кому угодно, и ни секунды не сомневалась бы! В ту ночь, когда ждала нападения, прижимая к сердцу двоих детишек и сжимая в потной ладошке рукоять кинжала, – готова была прирезать не только нападающих, но и собственных детей, лишь бы умерли быстро, лишь бы не мучились, лишь бы не успели испугаться. После этого жизнь здесь, во времени, которое когда-то было ей родным, казалась какой-то… ненастоящей, что ли. Бледной. Тупой. Бессмысленной. Проснулась, помылась, поела. Сходила в магазин. Посмотрела телевизор. Еще поела. Это была не жизнь, а какое-то растительное существование.

Однажды она услышала разговор мамы с тетей Инной.

– Ее бы встряхнуть как-то, – говорила тетя Инна. – Стресс в хорошем смысле этого слова. Спасти тонущего ребенка или усыновить кого-нибудь на худой конец…

– Инна, что ты говоришь! Какое «усыновить» – ей восемнадцать лет!

– Девятнадцать будет через две недели, – деловито перебила тетя Инна; она, как математик, любила точность. – Но ты права, девятнадцать – тоже не возраст, когда можно обзаводиться детьми, тем более не своими. Ну, тогда купи ей собаку! Она должна о ком-то заботиться. Может, стоит завести какую-нибудь старую собаку? Слеповатую или с какой-нибудь болячкой? Кого-нибудь, кто действительно будет нуждаться в ее внимании. Да и кого нужно будет жалеть…

Мама устало вздохнула:

– Лучше бы она меня пожалела. Честно, Ин, как гляну в ее глаза потухшие – жить не хочется. Совсем. Уж лучше бы тогда это я в кому впала. Или вообще умерла.

Дальше Настя подслушивать не стала. Закрылась в комнате, залезла с ногами на диван и задумалась. Действительно, мама-то почему должна страдать? Надо как-то взять себя в руки! Неинтересно ей, видите ли. Там страшно было, по-настоящему страшно, и – справилась, не наложила ведь на себя руки! Правда, сейчас – тоже не наложила, но медленное угасание разве отличается в этом от смерти в петле или полета из окна?

Наутро она сама позвонила нескольким однокурсникам; многих не было в городе – каникулы все-таки. Но кое-кто был, и они рады были встретиться с девушкой, которую, кстати, навещали в больнице – пока она не пришла в себя и не заявила, что не желает никого видеть.

Потихоньку Анастасия вернулась к полноценной жизни. А о той, которая прошла, словно сон, даже запретила себе думать. Правда, иногда, ночами, когда она долго не могла уснуть, все же вспоминалось: вот она впервые видит Сулеймана и удивляется тому, что у него голубые глаза. Вот впервые приложила к груди Селима и Мехмеда. Вот они с мужем вдвоем смотрят на то, как делает первые шажки Михримах своими толстенькими ножками…

Но постепенно воспоминания стирались. Нет, ничего не забывалось, но выглядело как… как многократно просмотренный фильм, или – как книга, которую читал много раз и каждый раз все очень ярко себе представлял.

А в порожденной нестандартными поступками новой Роксоланы ветви пространства события развивались совсем не так, как они развивались на самом деле. Впрочем, можно ли говорить о том, что одна из ветвей пространства-времени имеет больше прав на то, чтобы называться истинной?

Сулейман Великолепный, Сулейман Справедливый, ненадолго пережил свою обожаемую жену; примерно через полгода после ее смерти он серьезно заболел, а еще через три месяца скончался. Последним его деянием было возведение мечети в честь любимой жены.

На престол сел старший из оставшихся в живых сыновей султана – Селим II, для которого делом чести было продолжение политики даже не отца – матери и который в буквальном смысле вместе с молоком впитал ненависть к англичанам. Турецкие пираты громили на морях английские суда, не трогая испанцев; те достаточно быстро поняли это и, конечно же, не преминули воспользоваться ситуацией.

Такого государства, как Австро-Венгерская империя, на карте мира не возникло; Венгрия существовала сама по себе, Австрия включала в себя только те земли, которые на сегодняшний день относятся к Верхней и Нижней Австрии и Штирии; Тироль, Бургенланд, Каринтия после того, как турецкие войска оставили их, оставались суверенными графствами и герцогствами.

Британии было так и не суждено стать «владычицей морей»: Гравелинское сражение не состоялось, Британии просто было нечего выставить против на самом деле непобедимого испанского флота. Окрыленный успехом, Филипп II Испанский решил, что Испания должна главенствовать не только на морях, но и на суше.

Созданная в начале 70-х Священная лига, в которую, помимо Испании, вошли также Неаполитанское королевство и королевство Сицилия, Тосканское, Пармское и Савойское герцогство и две республики – Венецианская и Генуэзская, – с легкой руки Лодовико Корнаро избрала совсем другие приоритеты: не борьба против неверных-иноверцев, но борьба против неверных-единоверцев, против врагов внутренних, «искажающих священные догматы христианской религии». Таким образом, «священная война» была развязана против тех стран, в которых «гнусные еретики глумились над христианскими святынями».

Сперва протестантизм каленым железом выжигали в Англии, потом наступил черед Голландии. Со Священной Римской империей Лига предпочла не связываться, решив для начала «поднакопить сил»; вместо этого нападению подверглась только пару лет как возникшая Речь Посполитая.

Поляки были католиками, литовцы – тоже, но, по мнению Лиги, католиками «неправильными». К тому же захват этих территорий был стратегически продуман и нес немалые выгоды: во-первых, Священная Римская империя оказывалась окруженной со всех сторон и ее со временем можно было «дожать», во-вторых – захват Польши также открывал выход к территориям, контролируемым османами, и сразу после победы над «своими» можно было перейти к войнам с мусульманами.

И на территории современной Восточной Европы запылали костры: святейшая инквизиция учила, как нужно правильно любить Бога. Там жили католики – такие же точно, как и в Испании, но все же инквизиция была уверена: странные восточные варвары верят в Бога не совсем так, как положено.

Дальше лежала странная и загадочная Русь, раздираемая на тот момент безвластием: претендентов на престол после смерти последнего царя имелось чуть ли не больше десятка. И предлог имелся отменный: вот тут-то вера уж точно была «неправильной»! И, конечно, сюда просто необходимо было принести «правильную» веру и «правильную» власть.

Испанцы учли все, даже извечную и возникшую невесть откуда вражду поляков с их восточными братьями. Они не учли только одного: личности юного князя Дмитрия Пожарского, потомка основателя Москвы Юрия Долгорукого, а если копать дальше – то и самого Владимира Мономаха (это, кстати, не преминули подчеркнуть придворные летописцы после возведения князя на престол).

Блестящий оратор и полководец, он еще в двадцатидвухлетнем возрасте сумел сплотить вокруг себя разные слои населения, собрать армию, способную противостоять захватчикам. Армия под руководством Пожарского дала серьезный отпор войскам захватчиков в битве при реке Великой, возле стен одного из древнейших городов Руси – Пскова.

«Непобедимая испанская армия» спешно ретировалась в Польшу, а потом была выбита и оттуда.

Граница между вновь образованным государством «братьев-славян» и германскими землями прошла по Одеру, который с тех пор на всех картах славянского производства стал именоваться Одрой. Государство несколько раз распадалось – все-таки мешали различия в вероисповедании: если русские оставались стойкими приверженцами православия, то поляки не менее стойко верили в то, что именно католицизм является единственно верным способом проявления своей любви к Богу, а еще имелись гуситы-чехи, другие протестанты… Сказывалось и то, что постоянно жителям одной территории казалось, что соседи живут богаче, причем не просто сами по себе, а непременно за их счет. При этом соседи считали точно так же. Это, конечно же, не могло не приводить к сварам, а иногда и вооруженным конфликтам. Какие-то территории «отлагались» от основного государства, а порой государство разваливалось сразу на множество мелких государственных образований.

Но после таких распадов проходило десятка три-четыре лет – и разрозненные государства снова собирались в единое целое. Чтобы еще лет через пятьдесят рассыпаться вновь на мелкие и чрезвычайно независимые державки, а потом – вновь объединиться…

Процесс «распада» попытался остановить один из князей, кандидатура которого в очередной раз удовлетворила «все договаривающиеся стороны»: если ранее существовало повеление «в каждом городе бысть церквям всем дозволено», что означало, что в каждом городе или большом селе могли иметься церкви любых конфессий, то молодой князь Юрий Голицын, не успевший еще пройти процедуру миропомазания и стать царем, поменяв в старом указе всего одно слово «дозволено» на «повелено», установил, что в каждом городе такие храмы не могут, а обязаны находиться, вне зависимости от того, живут ли в городе те, кто смогут в этой церкви молиться.

На некоторое время это помогло, потом беспокойный славянский характер сделал свое дело и союз снова распался; однако до серьезных военных действий дело чаще всего не доходило.

Священная Римская империя, рассыпавшаяся под натиском испанцев на множество мелких германских государств, так никогда и не образовала нового единого государства; зато «нордические племена» – норвежцы, датчане, шведы, голландцы – образовали единое государство Самвельдет Нора.

Северные «викинги» также оказали упорное сопротивление Испании, и наконец очередной испанский король Филипп-Карлос принял решение «разживаться новыми землями» в Новом Свете. Тем более что дорожка уже была проторена.

Очень долгое время Северная и Южная Америка разговаривали исключительно на испанском; потом свою «долю» решили получить французы, викинги и славяне. Обошлось практически без вооруженных столкновений: контролировать настолько большую территорию Испании было не под силу, поэтому новые земли стали активно «уступаться» за золото, которого, как известно, в отличие от территорий, много не бывает.

Во Франции после короля Франциска I престол унаследовал не его второй сын Генрих, а старший сын, Франциск: короля и дофина предупредили «неизвестные доброжелатели» о том, что дофину не следует пить воды, поднесенной ему графом Себастьяном Монтекукколи; разъяренный король-отец велел графу самому выпить воду, после чего тот скончался в течение двух суток; проведенное расследование указало на причастность к преступлению юной супруги младшего дофина, Генриха, – флорентийки Екатерины Медичи, которая таким образом расчищала путь к престолу собственному мужу. Брак был аннулирован, и юная отравительница была отправлена на родину.

Северяне, остановив вторжение испанцев, через какое-то время повторили их же ошибку: помимо освоения новых земель, решили расширить свои территории и «на месте», за счет «истинно шведских» (датских и так далее) территорий и также ненароком «забрели» на славянские земли. Разразилась долгая Северная война, которая продлилась более двадцати лет. В результате увеличения северных земель не произошло; напротив, свои границы несколько расширило славянское государство, получив выход не только к Балтийскому, но и Мурманскому морю; впрочем, спустя двадцать лет эти земли были возвращены – в знак доброй воли, который между тем был принят как проявление слабости и спровоцировал еще одну войну, на этот раз – гораздо более короткую. Всего за два года статус-кво был восстановлен, земли снова вошли в состав славянского государства, после чего наступил длительный мир.

В середине девятнадцатого века разразилась еще одна серьезная война: Самвельдет Нора, начав прибирать к рукам небольшие немецкие княжества, решила покуситься на кусок покрупнее – на северную часть Франции. Францию неожиданно поддержали итальянские княжества и республики; совместными усилиями врагу был нанесен серьезный урон, после чего государство «северных викингов» перестало существовать, разделившись на десяток небольших и очень мирных стран. Зато произошло объединение итальянских земель.

По-другому развивалась история и на Востоке.

Османская Порта оставалась великой державой достаточно долго; ее безоговорочное господство на Ближнем Востоке сыграло с государством злую шутку: османы просто не обратили внимания на растущую новую империю – Индию. Да, Индия, не став английской колонией, начала в начале девятнадцатого века развиваться достаточно стремительно; еще стремительнее развивались ее аппетиты: Пакистан, Афганистан, прикаспийские государства были буквально проглочены. Однако до войны с Портой дело не дошло: Индия, в свою очередь, также прозевала появление серьезного противника, который, по мере того как «голова» хищника продвигалась на запад, потихоньку захватывал индийские территории на севере и востоке.

Могла ли Настя, меняя что-то по велению то ли сердца, то ли разума, предусмотреть весь тот каскад исторических событий, который повлекли за собой внесенные ею на первый взгляд несерьезные изменения?

Безусловно нет.

История в новой ветке пространства-времени получилась совсем другой. Не лучше и не хуже, не менее кровавая – просто другая. Но, к счастью для самой Стаськи Самойловой, она об этом так никогда и не узнала.

Примечания

1

Барыш – мирный (тур.).

2

Ангел в исламе.

3

Камша В. Цикл «Отблески Этерны».

Content

Татьяна Вяземская
Зовите меня Роксолана. Пленница Великолепного века

Авторское предисловие

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Эпилог

Примечания