Мое волшебное чудовище

Роман

Игорь Павлович Соколов

© Игорь Павлович Соколов, 2015

Авторская обложка Игоря Соколова с его фотоинсталляцией Игорь Павлович Соколов

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Глава 1

Пьяный Леллямер,

женщины и

отсутствие любви

Как будто не я сейчас, а кто-то другой вместо меня сидит в комнате общежития со своим странным другом Леллямером. Наши уставшие за день глаза быстро меркнут как мысли ни о чем. Однако, кажется, Леллямер нашел в чем забыться, его дрожащие руки опять держат зеленую бутыль с водкой, а в водке я давно уже вижу как плавает неосуществимая мечта Леллямера о женщине.

Может поэтому он и пьет против всякого смысла, и вновь пропадает в своей неосуществимой мечте. Я тревожно вглядываюсь и вижу вдруг, что его уже нет, одна лишь тень от лампы падает на расплывающийся в моих глазах конспект по метафизике и снова напоминает мне о несчастном существовании и невидимых мирах.

И вот здесь, в темноте, совсем рядом, из бескрайней ночи происходит вдруг она… Волшебная и прекрасная женщина, женщина – Фея из сказки…

Я вижу ее в окне и понимаю, что вся она соткана из воздуха. Стекла тотчас исчезают вместе со стенами, а сильные ветра вместе с ее ласковыми и чудными прикосновениями поднимают меня на необозримую высоту горящего снами пространства. И я не иду, а плыву, лечу к ней, к моей Волшебнице, но она тут же исчезает. И я опускаюсь в глухое таинство ночи и на моем языке с моими страстными чувствами; вдруг снова возникает она. Живая и отчаянная птица, и чуть касаясь, летит вся в меня…

Моя Любовь отдаст Тебе Бессмертие, – неистово шепчет ее раскрытая душа.

Ты понимаешь, – шепчу я ей сквозь слезы, – мне, кажется, что я недостоин тебя, хотя разве люди могут быть достойны своих богов?! Но я, пусть и юный, пусть я смешной и жалкий,

я все же люблю тебя!

Тихий шелест за окном уносит мои слова, но я все же ощущаю свою волшебницу, ее голова опущена на мои ладони и мне явственно слышно ее спящее дыхание. Она дышит как плывет, и спит как видит, она – сказка из моего детства, она, та самая кукла, которую я любил держать в своих руках и ласкать как ребенка, она мечта, а поэтому досягаема лишь во сне или в этом пьяном бреду.

Я тоже глотнул из бутылки Леллямера, и теперь, когда он исчез из моих глаз, рухнув под стол, я сидел за этим облезлым столом, и пытался снова увидеть или хотя бы вообразить ту самую таинственную женщину, свою еще не обретенную любовь.

По коридору чуть слышно крадется пьяная Матильда, отдающаяся всем подряд за деньги. Иногда мне кажется, что это вовсе не Матильда, а ее призрак тихо крадется за невидимым счастьем! Целый день к ней ходят любовники, а ночами она пропадает у своего бывшего мужа и приползает только под утро.

Иногда я прикладываю ухо к нашему облезлому столу и слышу самую настоящую загробную тишину. Сейчас Волшебница так странно молчит в моем окне, что я со страхом думаю, что я не пьян, а просто схожу с ума. Вдали шумит поезд. Скоро загорится на горизонте рассвет, но сейчас все еще ночь и кто-то ходит один по мерцающему небу и может быть как я, вызывает духов.

Их тягучие, похожие на стон голоса, складываются в звездную бесконечность, из который их заунывный мотив снова проваливается в меня. Я курю, и молча складываю из окурков силуэты, а в голове моей складываются какие-то странные стихи:

Кто ты, выходящий без числа

Впивающийся черными глазами,

В мир, где раздвигает тени мгла,

И зажигает мир предсмертными словами.

Опять это Волшебница, близкая и далекая, неведомая как сама ночь. Ночь стонет о Боге, а я о своей волшебнице, и в чем разница, если глаза мои только в Волшебнице, а на небе сплошная мгла. И Волшебница, и мгла быстро растворяются, а мне остается только пустая истомленная моими сумеречными вздохами комната, да сладко спящий в обнимку с пустой бутылкой Леллямер.

Приглушенный туманом свет быстро опускается на мое беззащитное тело, и только в этот миг я вдруг осознаю, что моя Фея словно ангел, растворилась за окном, вместе с бледной тенью моего грустного воображения.

И я как помешанный, начинаю бормотать только что пришедшие в голову стихи:

Невидимкой в блеске дня

Ты стоишь передо мною

Взгляд под странной пеленою

В черный мрак ведет меня.

Лемлямер неожиданно с криком просыпается словно ему приснился какой-то кошмар, и жалобно поскуливая, смотрит на меня, даже не пытаясь подняться с пола и отделить от своих рук пустую бутылку. Он даже не знает, что здесь ночью была моя Волшебница, что она останавливала часы и принадлежала мне целую Вечность.

Я схожу с ума от мыслей и нетерпеливо приподнимаю с пола постанывающего Леллямера.

Его рыжий ежик на голове невозможно никак расчесать, и поэтому он ворчливо моет голову прямо из-под крана.

Что-нибудь случилось?! – спрашиваю его я, как-то бессознательно оглядывая заваленный мусором угол нашей общей кухни.

О, – восклицает Леллямер и хватается сырыми руками за мои холодные вздрагивающие пальцы, – это невозможно передать никакими словами – одни бабы, и все абсолютно голые! И такие хорошенькие!

И ты с ними?! – усмехаюсь я.

Ну конечно, скромник ты наш! – лукаво смеется Леллямер.

Потом мы убегаем на учебу, и забываемся на лекциях сладким сном. Едва дотронувшись рукой до лба, мы прикрываем закрытые глаза и голос профессора Цикенбаума уже звучит в наших ушах как нежная колыбельная.

Вот так бы спать и не просыпаться, – шепчет умиротворенный плавной речью профессора Леллямер.

Да уж, – блаженно вздыхаю я, не отнимая руку ото лба, и не раскрывая глаза.

Как приятно осуществить даже самое обыкновенное свое желание!

Ближе к вечеру Леллямер зовет меня в общежитие к ткачихам, но я отказываюсь. Он упорно твердит мне, что уже пора становиться мужчиной, и что, мол, ткачихи бабы безотказные, но я все равно упрямо не соглашаюсь. Наконец, он назвал меня недоразвитым членом всех существующих на свете Академий и был таков. Увидел я Леллямера только рано утром.

По природе женщины больше других животных склонны к разврату, – заговорил со смехом пьяный Леллямер…

Мне не надо было рассказывать, что он только что вернулся из общежития текстильного комбината, которое считается у нас в городе чем-то вроде бесплатного борделя.

Я думаю, что все-таки нельзя обобщать, – морщусь я от обычного цинизма Леллямера.

Нет, но право же женщины существуют только для того, чтобы наслаждаться ими, – смеется Леллямер и заставляет меня еще больше покраснеть.

Ну а что тут дурного, – заметил Леллямер негодование на моем лице, – разве они не должны подчиняться велению, то есть голосу самой Природы и отдаваться нам?!

И много у тебя было женщин? – полюбопытствовал я.

А как ты думаешь? – хитро улыбнулся он.

Вообще-то мне хотелось бы думать, что одна, – вздохнул я.

Эх, ты, мой целомудренник, – громко засмеялся Леллямер, – как только я поднимаюсь по пожарной лестнице на третий этаж, так меня сразу же в прямом смысле слова насилуют пятьдесят, как минимум, пятьдесят женщин…

Как же ты жив-то еще?! – удивился я.

Понимаешь, – задумался Леллямер, – настоящий мужчина может удовлетвориться сразу только двумя или тремя женщинами, остальные же женщины только могут использовать его тело, поскольку половые органы могут длительно оставаться возбужденными, но, как я уже заметил, без моего чувственного восприятия…

То есть, ты хочешь сказать, что остальных ты не чувствуешь, хотя они тебя используют? – спросил я.

Слушай, ну что ты ко мне пристал, – вдруг возмутился Леллямер, – вот если хочешь, чтобы тебя изнасиловали, возьми да сходи в это чертово общежитие, в это дьявольское пекло…

Но если тебе все так противно, то почему тогда ты туда ходишь? – удивился я.

Потому что они мне дают выпить, – неожиданно признался Леллямер и лег в постель…

Вскоре он, как всегда, захрапел, а я глубоко задумался, меня мучила возможность совокупляться просто так и со множеством равнодушных мне женщин…

И еще меня мучило отсутствие любви… Как и сам факт отсутствия любимой женщины, хотя моя драгоценная Фея все равно продолжала оставаться в моих невидимых мечтах…

Глава 2

Бес стыда

или

Парадоксы Леллямера

Ты мне изрядно нравишься, – усмехнулся Леллямер, глядя на пышнотелую даму в норковом манто. Дама тут же сдвинула брови, но все-таки промолчала.

В ней сразу было видно породистую женщину! На такую просто так не сядешь и не поедешь! Но подвыпивший Леллямер был почти невменяем… Он смело сгреб даму в охапку и крепко поцеловал ее в сочные губы. Кругом ходили люди, но на них никто не обращал внимания, очевидно предполагая, что Леллямер муж этой дамы. Дама конечно, изрядно опешила, и после недолгих раздумий закричала… Возможно, от волнения она немного перестаралась, и вместо крика вышло одно только шипение…

Леллямер сразу же опомнился и протрезвел… Его немного прошиб пот, и он от какого-то непонятного страха перед дамой встал на колени.

Прости, дорогая, – всхлипывал он, слюнявя подол ее шубы…

Это уж чересчур… – завопила она.

Но я же прошу тебя, черт побери, – закричал в ответ еще более перепуганный Леллямер.

Вот тебе, сволочь, вот! – раскричалась от нервного переутомления дама, ударяя своей миниатюрной сумочкой Леллямера по его рыжей голове.

Тут к ним совсем незаметно подошел милиционер и потребовал от них тишины. Дама радостно расплакалась и попросила забрать пьяного хулигана, то есть Леллямера, с собой… Однако милиционер, только что видевший всю сцену, не поверил ей, что Леллямер не ее муж. Уж слишком грубо и просто на «ты» называла Леллямера дама. Опомнившийся Леллямер стал бить себя кулаком в грудь и кричать, что он уже сто лет как муж этой дамы. Философски настроенный милиционер состроил им обоим необычную гримасу и оставил их вдвоем наедине. Напуганная дама поспешила убежать, но опять ударивший в голову Леллямера хмель заставил его снова обнять даму и даже громко расплакаться от только что пережитого потрясения.

В это время появился муж этой почтенной дамы, тоже очень солидно одетый, и широко шагающий, высоко подняв голову. От неожиданности дама испуганно его окликнула и заморгала глазами… Леллямер тоже замолчал, чувствуя что-то неладное, забыв, однако, совсем освободить даму от своих безумных объятий…

Потрясенный муж молчал, широко открыв рот, показывая указательным пальцем на притихшего Леллямера… Эта немая сцена больше всего не понравилась самому Леллямеру, и поэтому он легко вздохнул, как-то беззаботно прищелкнул языком, и отпустив даму, тут же кинулся обнимать мужа.

Здорово, родственник, – прокричал он ему на ухо и тут же все так же нелепо и крепко поцеловал его в сочные губы.

Кто это? – наконец промолвил муж.

Родственник, – машинально помолвила дама, морщась от огорчения.

У тебя что, зуб болит? – спросил ее муж.

Ну конечно, – засмеялся Леллямер, продолжая обнимать мужа.

Может, вы все-таки оставите меня в покое? – вежливо прошептал ее муж.

Да ради бога, – захохотал Леллямер и опять обнял примолкшую даму.

Нет, это просто нахальство, пользоваться родственными связями, – ничего не соображая, пробормотал муж.

Это не родственник, – глухо произнесла дама, вытирая платочком льющийся пот со лба.

А кто же он? – уже с тихим ужасом посмотрел муж на Леллямера.

Это просто пьяница, пьяница, который пристал ко мне здесь, на улице, – судорожно прохрипела дама.

Нет, я ее родственник, – уткнулся носом в плечо ее мужа Леллямер…

Может, ты все-таки объяснишь! – закричал муж на даму.

А катитесь вы все в жопу! – крикнула плачущая дама и ушла дальше по улице.

И тут Леллямеру стало так нестерпимо стыдно от всей этой ненужной болтовни и каши заваренной им, и он тоже заплакал, и попытался обнять мужа, и все ему сразу объяснить, но муж ударил Леллямера кулаком меж глаз и кинулся догонять даму.

Когда Леллямер рассказал эту историю, в очередной раз вернувшись в общежитие поздно вечером и в изрядном подпитии, я ему не поверил, правда, минуту спустя, более внимательно приглядевшись к большому синяку под правым глазом, все же поверил, с весомой долей сомнения. Было в нем что-то парадоксальное, необъяснимое, как и само происхождение. Наполовину немец, наполовину еврей, он вместе с тем являл безумно русский характер.

Обучавшийся уже на последнем курсе, и освобожденный для написания дипломной работы, он мог пить сколько угодно, и сколько угодно иметь женщин. Вскоре он стал приводить к нам в общежитие женщин и самое ужасное, он нисколько не стеснялся меня, а видя мой легко проступающий на лице стыд, он вводил меня во все большее смущение.

Он мог иногда, исподтишка поглядывая на меня, вдруг обратиться к своей тоже пьяной женщине, с такими стихами:

Ты для него как святая Мадонна!

Он твоего не испытывал лона!

Обычно женщина смеялась, я же жутко краснел, тихо сидя у себя в углу на кровати с каким-нибудь увесистым томиком Канта.

В такие минуты я словно прикрывался серьезным и не знавшим никаких женщин философом, я зарывался головой в его антиномии, и вдруг обнаруживал в этих противоречивых существах сходные половые признаки, и тут же опять сгорел от стыда, находясь в полуобморочном состоянии.

Так было и в этот раз – Леллямер опять привел женщину, смеясь надо мной как над невинным младенцем и все больше распаляя своим дьявольским смехом пьяную женщину.

Иногда кажется, что люди нарочно сходят с ума, чтобы им было легче совершать свои подлые желания и поступки…

Может поэтому, меня трясет озноб, когда Леллямер сбрасывает с себя ботинки, и, вздыхая, ложиться на женщину, которая уже разоблачилась и целиком раскинулась на его злосчастной постели… Я в это время отворачиваюсь к стене, и внимательно прислушиваюсь, определяя с помощью звуков все происходящее…

Со скрипом каждой пружины в матрасе Леллямера, мое сознание становится все более ясным и точным, и моя голова уже как компьютер соединяет в уме одни части тела Леллямера с другими частями женщины, которую он привел сегодня поздно вечером…

Получается так, что я решаю задачу с одной неизвестной мне женщиной и давно известным мне Леллямером, при этом не знаю, как поступить: то ли мне взять и уйти из комнаты, то ли дальше притворяться спящим и таким образом совершать грех вместе с ним…

Наконец измучившись от постоянного скрипа пружин и равномерного животного повизгивания, я решительно надеваю куртку с брюками и выхожу на улицу… Ночной дождь вроде успокаивает меня, хотя на улице совершенно невозможно где-нибудь прилечь и заснуть, поэтому мне приходится со вздохом возвращаться обратно…

В темноте я вижу смутные очертания Леллямера, шумно и порывисто дышащего над стонущей женщиной… Их сумасшедшие желания продолжают воплощаться в сумбурную реальность и волновать мое больное воображение…

Я опять ложусь на кровать и отворачиваюсь к стене… Мои руки сжаты в кулаки, а глаза раскрыты куда-то в беспредельную темноту… Голос женщины продолжает входить в мои ушные раковины, как тело Леллямера в ее душу.

Вот он, Бес Стыда и Соблазна, Бес Тайной Муки и Кошмарного Подглядывания за одинокими и грешными людьми… Конечно, я понимаю, что скоро они уснут и затихнут, что все в них очень быстро успокоится, но все же я с бешенством вскакиваю с постели без брюк и куртки и с диким криком выбегаю на улицу… По щекам хлещет дождь, а в голове одна глухая пауза, а на коже неожиданные мурашки, как в момент всякого божественного песнопения…

Вообще-то я знаю, что ангелы меня не посетят, что никакого чуда не произойдет, даже если всю ночь буду бегать голым по лужам, но все-таки продолжаю бегать по безлюдным улицам, чувствуя нарастающую радость Великого Откровения…

P. S. Только через земные страдания в нас могут просыпаться истины, которые мы потом несем в себе до конца пробужденными, то есть рожденными от всякого Зла…

Глава 3

Ульяна:

Рассказ о потерянной девственности

или

Как я сам

избежал этой потери

Бутылка водки, чистый лист бумаги с ручкой, пачка сигарет, Библия в черном переплете и Леллямер, сидящий рядом со мной, с грустными и неподвижными глазами как у лунатика.

Какая-то юная студентка врывается к нам в комнату и кричит на Леллямера, чтобы он вернул ей деньги.

А разве я с тобой не спал?! – спрашивает ее равнодушным голосом Леллямер.

Студентка на какой-то миг затихает от удивления и тут же бьет Леллямера по голове удачно схваченной со стола Библией.

Леллямер с укором вглядывается в ее блестящие из-под очков зрачки, потом быстро валится на пол, оставаясь лежать в непринужденной позе, широко раздвинув ноги.

Ну, ладно, Леллямерчик, – успокаивается студентка, – ты вечером ко мне придешь?!

Подумаю, – совершенно безразличным тоном отвечает ей Леллямер, продолжая лежать на полу, положив под голову правую руку.

Ну и скотина же ты, Леллямер, – обижено вздыхает женщина и уходит, а мы опять остаемся вдвоем.

Леллямер с наслаждением потягивается на полу и быстро засыпает. Я в полном одиночестве допиваю водку и закуриваю, стряхивая пепел на спящего Леллямера.

Завтра повторится все снова. Только не будет ни меня, ни Леллямера. Я медленно натачиваю нож, все больше убеждаясь в собственной правоте. Впрочем, эти мысли проходят как наваждение, я засыпаю и просыпаюсь. Я иду по улицам, как инопланетянин. Все необычным образом вызывает во мне страх и удивление с любопытством.

Город как женщина очаровывает меня игрой света и гармонией мимолетных радостей, которых жаждут все живые существа.

Я читаю книги, я дарю цветы девушкам, я танцую с ними и даже целуюсь под лестницей в подъезде с одной своей сокурсницей.

Я даже вслух выражаю желание переспать с какой-нибудь зрелой женщиной и лукаво пересмеиваюсь с Леллямером, который все еще продолжает смеяться над моей не утраченной девственностью. И тут Леллямер неожиданно предлагает сходить в общежитие к знакомым ткачихам.

Чтоб они на нас скопом набросились?! – спрашиваю я, вспоминая былые похождения Леллямера.

Ну, нет, это не такие, – успокаивает меня Леллямер. – Мы их вызовем из общежития и пойдем гулять в парк, а там у реки, когда стемнеет, вы найдете себе какое-нибудь укромное местечко.

Да, неужели все так просто, – удивляюсь я.

Проще не бывает, – смеется Леллямер, но мне почему-то становится тоскливо и грустно.

И все же я иду за Леллямером как пес на привязи. Я даже не могу точно сказать, почему я за ним так покорно иду, может потому что мне почему-то по ночам стали сниться молоденькие девочки, причем в самых интимных обстоятельствах, из-за которых я во сне весь вздрагиваю как молодой жеребец и ощущаю что-то вроде собственного конца, проникающего внутрь живой материи, и все это из-за чертова Леллямера, который уже давно оскорбляет меня своими сексуальными намеками, а потом еще весна, все цветет, все воркует и поет, и куда-то во тьму зовет, вот я и иду за Леллямером.

И он возбужден, весь в предвкушении, и я, и все чего-то говорим, говорим, а солнце все еще светит, сирень с черемухой цветет, соловей поет, а я незаметно плюю Леллямеру в спину и чувствую от этого некоторое облегчение.

Если боком-боком, то всю землю можно быстро обойти, – говорит мне Леллямер, весело подмигивая у стен женского общежития. Было уже поздно и темно, и повсюду загорались фонари на столбах.

И сколько их будет?! – спрашиваю я смущенно.

Две, как и договаривались, – беззаботно махнул рукой Леллямер, – тебе одна и мне одна! Твоя – черненькая, моя – беленькая!

А может наоборот? – спросил я, чувствуя нарастающее в сердце волнение.

Э, нет, – вздохнул Леллямер, – с беленькой я уже спал, ты ведь не будешь после меня…

Послушай, а может давай все это организуем как-нибудь в следующий раз, – занервничал я.

Как хочешь! Дело твое! – усмехнулся Леллямер. – Только я в любом случае останусь!

Я уже сильно разволновался и болтал всякую чепуху, каждую минуту хватаясь за Леллямера.

Да, успокойся ты, вон они уже идут, – заметил Леллямер.

И действительно, к нам выходили из общежития быстрым шагом две миловидные девушки в двух одинаковых синих плащах. Леллямер тут же познакомил нас, хотя я чуть было не сбежал, но он все время поддерживал меня за локоть как девушку, и при этом громко и как-то неестественно хохотал.

Моя черненькая Уля была даже помилее своей подруги. Она почти сразу смело взяла меня под руку и помахав ладошкой подруге с Леллямером, зачем-то потащила вглубь городского парка.

Там ведь комаров много, – сказал я ей, все более стесняясь.

Да ничего, – усмехнулась Уля, – мы, чай, не в Африке живем!

А причем здесь Африка-то?! – испуганно заикаясь, пробормотал я.

Ну, в Африке водятся эти самые, как их, ну эти…

Мухи це-це? – догадался я.

Во-во, – засмеялась Уля и неожиданно чмокнула меня в щеку.

Не надо, здесь же люди ходят, – боязливо морщась, прошептал я, – и потом мы еще почти совсем не знакомы!

Да ладно тебе, чай, не растаешь?! – улыбнулась она.

Мне-то ничего, но обижать меня не надо, – уже серьезно сдвинув брови, прошептал я.

Ах, Боже, – засмеялась она, – да ты, наверное, еще мальчик!

Ну конечно, я не девочка, – удивился я ее смеху.

Да я не в том смысле!

А в каком?! – уже сильнее занервничал я.

Да не важно, – прошептала она, уже в самом прямом смысле прижимаясь ко мне.

Мы зашли уже далеко, и в густых зарослях сирени никого не было.

В траву если лечь, никто не увидит, – прошептала она.

Она вся сырая и в росе, – недовольно пробормотал я.

А ты постели свой пиджак, – предложила она.

Ну, вот еще, охота мне свой костюм портить!

Да, ладно, я свой плащ постелю, – она действительно сняла плащ и постелила на траву.

А это еще зачем?!

Да ты не бойся! – тихо засмеялась она.

Может, лучше пойдем отсюда?

Нет, давай лучше присядем сюда, а я тебе расскажу как сама стала женщиной.

Это, потеряла что ли девственность?

Ну, что-то вроде этого, – вздохнула она, и мы присели на ее плащ и она неторопливо начала свой рассказ.

Мне было семнадцать лет, когда я приехала сюда работать ткачихой на фабрике. Оказавшись в совсем незнакомом городе, я как-то быстро поддалась соблазну и уговорам старшей подруги Насти.

К нам в общежитие мужчины попадали как горные спасатели – скалолазы, поднимаясь по связанным узлами простынями наверх… Кто-то из них направлялся к своим женщинам а кто-то сразу ко всем… Таких легко было распознать по пьяной глупой улыбке… Иногда женщины сами, как на невольничьем рынке отбирали себе подходящих мужчин из поднявшихся. Так было и в этот день. День был жаркий, и от скуки я читала книгу Мопассана…

Пойдем мужика трахать?! – вбежала в комнату повеселевшая Настя.

А разве это можно? – покраснела я.

Пойдем в комнату к Ивановой Варьке, увидишь, – потянула меня за рукав Настя.

Я встала, возбужденная собственным любопытством и заразительным смехом Насти. У комнаты Вари Ивановой толпились девчата, сама Варя, самая крупная и сильная женщина во всем общежитии была внутри с мужчиной. Дверь была приоткрыта, и все сгрудились возле этой щели, внимательно наблюдая, как Варька стонет на привязанном к кровати мужике.

Кто это? – удивилась и густо покраснела я.

Да ты что не видишь, что мужик?! – засмеялась Настя так громко, а за ней и все остальные девчата…

Ой, бабоньки, да она у нас еще девочка, – поддержала общий смех пьяная Тамара.

Давайте ее первой пустим, после Варьки, – предложила Настя… Все одобрительно закивали головами и всего через каких-то десять минут меня втолкнули в комнату к привязанному к кровати мужику и закрыли дверь.

Не стесняйся, смотреть не будем, – похлопала меня по плечу по-мужски Варя Иванова.

Лежащему мужику было лет сорок, несколько оплывший и хмельной, он все же сохранил какую-то необъяснимую свежесть… Я стыдливо сняла с себя халат и легла на него.

Ты что так дрожишь? – удивился мужик.

Да девка я еще, – по-простому сказала я и положила свою головку на его волосатую грудь…

Во, едрить твою мать, уже девчонки молодые насилуют, – удивленно присвистнул мужик.

Не беспокойся, у меня все получиться я уже сто раз видела, как это происходит, – засмеялась я, и приняв сидячее положение, раздвинула ноги.

Ай! – вскрикнула я и опустила вниз голову с распущенными волосами.

Да ты не бойся, все хорошо, – возбужденно зашептал мужчина.

Я улыбнулась ему сквозь слезы, прикусила губы и стала неистово изгибаться в причудливом танце Венеры… Теперь стонал и кусал свои губы мужчина… Дождавшись когда он умиротворенно затих, я осторожно поднялась с кровати и стала вытирать тряпкой натекшую кровь.

Развяжи меня, пожалуйста, – жалобно посмотрел на меня мужчина.

Ты что мужик, не знаешь здешних порядков, что ли? – усмехнулась я, и поцеловав его в щеку, вышла из комнаты.

Ну и как? – кинулась ко мне первой Настя.

Все хорошо, – краснея, улыбнулась я, и все дружно засмеялись.

Потом я была противна сама себе, – неожиданно грустно закончила Уля свой рассказ и внезапно повалила меня на свой плащ и стала торопливо раздевать.

Ульяна, но нам же потом стыдно будет, – взмолился я. – Ну, Ульяна, ну, прошу тебя, ну, не надо!

Я стал изо всех сил сопротивляться, и между нами завязалась борьба.

Дурачок, тебе же хорошо будет, – страстно шептала она, расстегивая мои брюки.

Ульяна, если это произойдет, то мы расстанемся с тобою навсегда, – уже по настоящему заплакал я.

Дурачок, дурачок, – шептала она и продолжала в каком-то яростном упоении срывать с меня одежду.

Потом внезапно она остановилась привстала и шепнула:

Подожди, я сейчас только поссать сбегаю!

Она отошла от меня на несколько шагов и когда я услышал характерное журчание в кустах, тут же быстро поднял свою разбросанную впопыхах одежду, взял ее в зубы и пополз на четвереньках сквозь чащу притихшего парка назад, к выходу.

Она еще долго выкрикивала в темноте мое имя, но я продолжал уползать от нее, плача от злости сам на себя и на этот безумный мир. Как в бреду, я полз между кустов и деревьев, а когда дополз до реки, вдруг успокоился и закурил.

Мечтательно поглядывая на засыпающую реку в переливающихся огнях домов и фабрик, звезд и луны на небе я опять увидел образ улыбающейся Феи и даже протянул к ней свои руки, но она очень быстро исчезла, снова оставив во мне смутное ожидание нашей будущей встречи.

Если я ее воображаю, значит, она есть, – думал тогда я, странным образом осознавая реальность своей придуманной сказки…

К тому же ее лицо было таким туманным и призрачным, что я его мог разглядеть в любой приглянувшейся мне женщине.

Глава 4

Баня.

Леллямер, дед, Бог и

устройство Вселенной

Сегодня опять шел дождь и падал мокрый снег. Леллямер с утра пораньше принял 100 грамм и отправился со мной в баню. Всю дорогу он вслух размышлял об устройстве Вселенной, а поэтому был очень хмур и задумчив.

Только оказавшись в парной, он взглянул на меня с улыбкой и тут же спросил, готов ли я ответить, почему сегодня в зимний день идет дождь?

Да, Богу жалко нас, вот он и плачет, – сладко потянулся дед, сидящей на верхней полке.

Ну, конечно, – отозвался снизу сухопарый мужчина с унылым лицом, – природу всю отравили, вот Боженька и плачет!

Постойте, постойте, – то ли удивился, то ли обрадовался их вмешательству Леллямер, – пусть он мне сначала ответит! – и Леллямер кивнул на меня.

Ну, как бы это сказать, – попытался задуматься я, все более смущаясь устремленных на меня взглядов парящихся мужиков.

Как думаешь, так и говори, – насупился дед с верхней полки.

А вы, дедуля, не мешайте, у нас серьезная, объективно-научная беседа, – сказал за меня Леллямер и стал с усердием хлестать меня березовым веничком по спине.

Вот щас похлещу, кровь разойдется по телу, тогда мне и ответишь, – пояснил Леллямер.

Ну что, надумал?! – спросил меня уже в предбаннике Леллямер.

Честно говоря, даже не знаю, – смутился я.

Я тоже, – признался Леллямер. – Хотя, если призадуматься, разве это имеет для нас какое-нибудь значение.

Думаю, что нет, – согласился я.

А зря, – иронично усмехнулся Леллямер, —может от этого дождя со снегом зависит и Бог, устройство Вселенной, и вся наша судьба?!

Я молча отошел от Леллямера, потому что на нас все смотрели и слушали, а мне почему-то было стыдно.

И вообще мне кажется, что Бог чего-то не учел, создавая и нас, и всю Вселенную в целом, – задумался вслух Леллямер, открывая мне и себе по бутылке пива.

Ты, сынок, не богохульствуй, – прикрикнул на Леллямера дед, уже успевший натянуть на себя тельняшку.

А еще мне кажется, – продолжал свою речь Леллямер, не обращая внимания на деда, – что великая аномалия всего Божьего устройства состоит в его постоянном обмене – измене – отмене одного другим, из-за чего и весь Божий разум мгновенно превращается в бессмыслицу, отпущенную нам Творцом не иначе как во искупление наших же грехов, – Леллямер весьма артистично воздел свои руки вверх и дед стоящий сзади него, ударил его мокрым веником по голове.

Не богохульствуй!

А еще я думаю, что Бог это не живое или какое-то бессмертное создание, а просто высшая целесообразность, которая владеет всеми структурами Вселенной, – договорил Леллямер, стряхивая со своей головы березовые листья и одновременно выпивая из бутылки пиво.

Извините, но это уже похоже на издевательство, – нахмурился дед и опять ударил Леллямера этим же веником по голове.

Все притихли и смотрели, что будет дальше.

Вот я и говорю, – засмеялся Леллямер, открывая себе еще бутылку пива, – что Бог это некая абстракция данная перед смертью в утешение.

Дед еще раз хлопнул веником Леллямера по голове, но уже молча.

Еще я думаю, что Бог исключает свой разум из нашей жизни и следит за человеком, как за подопытным кроликом! – Леллямер открывал уже третью бутылку пива, когда дед схватился за табурет.

Ну и что, – оглянулся на него равнодушно Леллямер, —каждый из нас верит, как может, а следовательно, каждый из нас имеет право на собственную веру. И никто не вправе кого-либо казнить за его веру! – крикнул в глаза изумленному деду Леллямер.

Дед выронил из левой руки табурет и вдруг обнял Леллямера.

Вот за такие слова, дай я тебя всего расцелую! – обрадовался он и на самом деле расцеловал Леллямера.

Все добродушно рассмеялись, а потом мы снова пошли в парную. Дед стянул с себя тельняшку и кинулся следом.

– Все-таки без Бога нельзя! – сказал он, усаживаясь на полку.

Без Бога, действительно, ху*во, – согласился с дедом Леллямер, осаживая пар веником.

Да, мил человек, Богу как помолишься, так на душе сразу легчает, – заулыбался дед.

А если еще свечечку зажечь, да водки выпить, – мечтательно вздохнул Леллямер, хлеща себя веником по груди.

Да я без водки давно бы уже себе какое-нибудь харакири сделал, – признался дед, но Леллямер уже не слушая его, снова обратился ко мне:

Ну и что ты можешь сказать о Боге!

Конечно, он есть, – задумался я, —но только он вовсе не такой, каким мы его себе представляем.

А какой же он?! – вмешался дед.

А пес его знает, – усмехнулся Леллямер и вышел из парной, а следом за ним и мы.

Слушай, сынок, хочешь поллитры со мною, у меня в предбаннике сумка лежит, – предложил дед Леллямеру.

Ладно, обожди, щас только морду обмою, – и Леллямер намылил шампунем голову.

И ты тоже, – обратился ко мне дед.

А куда ему, на х**, без компании-то деваться, – засмеялся Леллямер. – Если только стрихнину какого не то наглотаться!

Или харакири какое не то сделать, – поддержал Леллямера громким смехом дед.

Я стоял рядом с ними и думал, ну вот, вроде, не глупые люди, рассуждали здесь о Боге, и об устройстве Вселенной, но стоило им заговорить о выпивке, как тут же потеряли свой разум и только думают, как бы побыстрее нажраться. Как будто после того, как они выжрут, сразу с ними случится что-то необыкновенное, и снег с дождем пропадет, и солнышко засияет, и бабы к ним красивые со всех сторон прибегут, телом своим прекрасным потчевать станут!

– Ну, ладно, пошли, – хихикнул Леллямер, тряся на деда мокрой головой.

В предбаннике, пока все одевались, мы как-то быстро выпили бутылку деда, а потом зашли в пивбар а там взяли и пива, и водки с раками, усевшись вместе в тихом углу за столом.

А от меня жена ушла, – неожиданно пожаловался Леллямеру дед. – И даже внука с собой забрала!

А на х** тебе внук?! – удивился Леллямер. – Ты что, матерью-одиночкой решил, что ли, заделаться?!

Да, нет, просто как-то обидно, – смутился дед, опустив вниз голову.

Поменьше надо напиваться, – мудро заметил Леллямер, – и не х** на бабку обижаться!

Да я не обижаюсь, – уже с обидой в голосе заметил дед, – я даже вчера пообещал ей бросить пить!

Да ну, – удивился Леллямер, —разве без водки можно?! Без денег даже можно, а без водки нельзя!

А у тебя деньги есть? – с надеждой спросил его дед.

Какие, на х**, деньги у рабочего человека, – гордо стуча себя кулаком в грудь, ответил Леллямер, —да еще к тому же у бедного студента?!

Это верно, – вздохнул дед, – а где бы еще их взять?!

С нами не пропадешь, – со смехом похлопал его по плечу Леллямер, – к ткачихам в общагу залезем, а там этой водки сколько душе угодно, пей, только не захлебнись! Моя Настена так и сказала, трахнешь с удовольствием – сразу литр поставлю!

А это, сынки, ничаво, что я такой старый, а то ведь у меня уже 100 лет ничаво не шевелится?! – хихикнул дед.

Ничаво, – передразнивая деда, ответил Леллямер, – они кого хошь расшевелят!

Дальнейший разговор закончился вместе с водкой и мы втроем пошли к общежитию текстильного комбината. Было уже поздно и холодно. Снег почти растаял, тусклый фонарь едва освещал площадку перед общежитием.

Леллямер резко свистнул, и тут же со второго этажа свесились простыни связанные узлами. Свои сумки Леллямер с дедом тут же забросили в кусты.

А ты чего?! – спросил меня Леллямер.

А я вас здесь подожду, – шепнул я.

А может и мне не надо? – испугался дед. – Все-таки моя старуха только вчера ушла, а вдруг завтра вернется?!

А на х** тебе старуха, – усмехнулся Леллямер, —а потом у тебя что, от этого х** обломится, что ли?! Делов-то одна минута, а разговоров на целый час!

Ну ладно, – вздохнул дед, – я попробую, пусть только перед этим они стакан мне нальют!

И они полезли, а я остался их ждать. Простыни, как только они поднялись по ним, сразу же убрались, окошко закрылось. Сверху очень хорошо был слышен глупый бабий смех.

И зачем я здесь, – грустно подумал я, затем сплюнул и пошел своей дорогой.

В общежитие Леллямер вернулся только под утро.

Ну и как, – усмехнулся я, проснувшись, – изнасиловали вас там с дедом?

Со мной-то ничего, я ведь к Настене своей полез, я и деда хотел с собой взять, только этот старый хрен, как только сказал, что он, вроде, как ко всем, так они его сразу и сграбастали! Теперь, боюсь, как бы его там не затрахали насмерть!

А ты в Бога веришь? – спросил я вдруг Леллямера.

Он, глядя на меня, разразился пьяным смехом и повалился на кровать, и долго еще смеялся, а я и в самом деле думал и о Боге, и об устройстве нашей жалкой Вселенной.

Глава 5

Пьяная женщина

или

Осыпав голову пеплом

Остерегайтесь не имеющих времени. Ложная занятость, прежде всего, указывает на неумение пользоваться сокровищем времени и пространства, – так написано в старинных индусских манускриптах, и именно таков Леллямер.

Он делает все, чтобы ничего не делать. Его невозможно привлечь к созиданию. Главное для него только водка и бабы! Он делает все, чтобы ублажить свое естество, но он бесплоден как вор чужого времени. Скупой на любой труд, он только выпивает и сношается. Это качество замещения труда ему необходимо для служения собственного сознания. Он устает думать и живет уже по инерции, как подопытная крыса, получающая удовольствие от электрического разряда посылаемого ей только в одну точку мозга, и точку, вызывающую только удовольствие!

Перечитывая большое количество книг, как по учебе, так и просто расширяющих кругозор, я все больше удалялся от Леллямера. Просто, я в своей духовной основе развивал свои знания, а Леллямер разрушал их, случайно и ошибочно потакал своим дурным наклонностям и прихотям, он был похож на игривое, но все же очень глупое животное!

Он бесплоден как вор чужого времени, а поэтому его следует, по возможности, исключить из своих жизненных построений! – думал я.

На рождественские каникулы многие разъехались по домам, и из всех наших знакомых остались в общежитии только мы с Леллямером, причем совсем одни и в одной комнате.

Я утра до вечера укреплял свою духовную основу, изучая латынь, старинные индусские манускрипты, и еще читал «Археологию» Джонса, а Леллямер целыми днями где-то шлялся, уже не приходя, а еле-еле приползая среди ночи почти в невменяемом состоянии.

Очень часто он спал крепко на полу, как собака, не снимая одежды и обуви и запах сильного перегара от него не исчезал даже под утро при открытой форточке…

Леллямер предлагал мне не раз, пойти с ним куда-нибудь погулять, выпить, с кем-нибудь познакомиться, но я только всячески отнекивался. Еще он пытался разговорить меня на любую тему, но я в ответ хранил явное молчание. Я молчал, потому что видел его невменяемость.

Если раньше мне были интересны его пошлые шутки, анекдоты, его заполненная ненормативной лексикой речь, то сейчас мне почему-то оскорбительно было слышать любой его разговор.

Мне казалось, что он нарочно затемняет мой взгляд притворным невежеством и смешливой простотой, чтобы затем приручить меня как животное, и чтобы с помощью меня как животного убивать свое никчемное время.

Однако, иногда мне все же было жаль Леллямера, и я потакал ему, играя с ним в карты в «буру» на деньги, и почти всегда проигрывал. Правда, ставки были не такие большие, и кроме всего прочего, Леллямер потом бежал за водкой и угощал меня.

Пить я особенно не хотел, но как говорится, в холоде даже собака греет!

Вот в этих самых древних манускриптах было написано, что поскольку людей на свете очень мало, то надо уметь ценить даже убогих приятелей и разрешать им иногда быть рядом с тобой, чтобы они совсем не одичали! Иными словами, я сам воспринимал Леллямера, как забавное животное, но с которым все равно надо держать ухо востро!

Самое скверное, что при всем своем добродушии, он издевался над моей невинностью, как над недостатком, и очень часто при посторонних женщинах, которых приводил в общежитие

Однажды я с ним даже подрался из-за этого, но после этой драки он, кажется, немного поутих, хотя побил не я его, а он меня.

Просто во время драки я глубоко задумался о том, что драку порождает человеческое невежество, а Леллямер воспользовался моей рассеянностью и очень легко меня нокаутировал!

Однако, благодаря своим раздумьям, я многое сумел понять, прежде всего, свои же ошибки в общении со многими людьми, в том числе и с Леллямером.

Я понял, что все, что делает человек, не может быть разумным или справедливым, ибо все, что он делает, он делает для себя, а следовательно, и другие не могут претендовать на какую-то любовь с его стороны!

Почти такие же мысли я нашел в древних манускриптах, и вообще, никак не мог избавиться от впечатления, что нашу древность создавали наши современники. И главный тому пример, эта странная история, происшедшая со мной, с Леллямером и пьяной женщиной, которую он к нам привел!

Как-то Леллямер явился удивительно рано, почти трезвый и с одной пьяной женщиной. Я почти как всегда сидел за столом, и читал под настольной лампой «Археологию» Джонса, но все же на женщину внимание обратил.

Она была необычайно стройна и красива, и кажется, изрядно пьяна, во всяком случае, ее лицо было красным как зарево.

Взгляни, солнышко, какой у меня монашек сидит, – ехидно хохотнул Леллямер, поддерживая ее под локоть, и тут же куражась, ткнул меня указательным пальцем левой руки в спину.

Как, я уже говорил, я действительно сидел за столом у окна, под лампой и читал «Археологию» Джонса, может, поэтому, слова Леллямера меня нисколько не задели. К тому же эта женщина сама уже ничего не соображала, и вообще еле стояла на ногах, мотая своей огненной рыжей головой с распущенными волосами в разные стороны и одновременно насвистывая что-то похожее на Марш Мендельсона.

Видел, какую русалку привел? – подмигнул мне Леллямер и мягко подтолкнул женщину к своей кровати.

Она мгновенно рухнула на нее и растянулась во всю длину своего прекрасного тела, едва прикрытого шелковым платьем небесного цвета, и разбросав руки, быстро закрыла глаза. Леллямер едва не захлебнулся от смеха, он брал ее за руки, поднимал их и отпускал, и они тут же безвольно падали обратно.

Напилась как хрюшка! – подмигнул мне Леллямер, а затем с необыкновенной заботливостью укрыл ее накидным покрывалом и предложил мне выпить.

Может выпьешь со мной, да и с ней позабавишься! – хихикнул он, доставая из-за пазухи бутылку водки, но я отказался, увлекшись раскопками древних пирамид в Египте, где Джонс сделал несколько серьезных открытий. Тогда Леллямер стал пить один, насмешливо чокаясь с обложкой книги Джонса, которую я держал в своих руках.

Через полчаса он уже храпел одетым на моей кровати. Сумерки целиком заполнили комнату, настольная лампа вдруг перегорела, но я продолжал один сидеть в темноте. Я уже давно не мог читать эту проклятую «Археологию» не менее проклятого Джонса и думал только лишь об этой спящей женщине, которую привел с собой Леллямер… Как мне показалось тогда, водка изрядно подорвала его здоровье и теперь он даже не мог или не хотел ничего делать с этой приглашенной сюда женщиной.

И зачем он тогда ее сюда привел?! – этот вопрос так серьезно расстроил мою психику, что я даже чуть не заплакал! Черт, так ведь можно и с ума сойти!

У меня от таких странных мыслей даже стала кружиться голова, когда вдруг я почувствовал, как эта пьяная женщина коснулась моей ноги своей рукой.

Иди ко мне, мой монашек, – шепнула она и потянула меня за ногу к себе.

А вдруг он проснется, – шепнул я в страхе, едва осознавая, что я сам говорю и делаю.

Дурачок, разве любви боятся?! – ее шепот как будто проник мне в самое сердце.

Но он же будет сердиться, – прошептал я как в бреду.

Дурачок, я же тебя люблю! – теперь ее шепот окунул меня в ее тело.

Она легко освободилась от платья, как змея сбросила свою кожу и тут же жадно укусила мои губы. И хотя мне было больно, я все же смолчал. Потом ее умелые руки быстро расстегнули молнию на моих брюках, и так же неслышно сбросили их с меня.

Хотя я так был взволнован, что ничего не слышал кроме громких ударов собственного сердца. Казалось, еще чуть-чуть, и сердце мое разорвется от бури, которая закружила меня в нежных складках ее обезумевшего тела.

Потом она неожиданно спросила:

Верю ли я в ад?

Ад, частица моей души, мой невидимый костер внутри пустующего мира, ее взгляд живущий суеверным страхом, и что-то еще безумное и сладострастное во всех изгибах ее обнаженного тела, уводящего меня от своего же пугающего сознания…

Ее бездна обхватывала меня всеми краями трепещущей плоти. Тишина, извергнутая нашими стонами, тишина лишенная всякого зрения, жила во мне как напоминание о времени безжалостно уходящем вместе с нами в одну Вечность. Вот она жажда – найти хоть какую-нибудь Любовь!

…Душа, стареющая от собственного непонимания… содрогается от этой быстрой сумасшедшей связи. Словно во сне я овладевал ею, или она мной, и это повторялось много, много раз, кажется, что всю ночь она овладевала мной, возбуждая своими страстными поцелуями.

Потом мы молча лежали и курили, и каждый думал о своем. Леллямер поблизости храпел как больной пес, казалось, его носоглотка готова была разорваться от приступов какого-то несогласия со своим немощным телом.

Через какую-то минуту она гладила мои волосы и несколько раз задавала шепотом один и тот же вопрос:

Тебе было хорошо со мной?

Я осторожно кивал головой, а сердце сжимала все та же тоска, странное ощущение моей стареющей Вечности…

Я даже не помню, как заснул… Проснулся я от ужасного крика Леллямера:

Какая же, ты, все-таки скотина?! – ругался он, стоя передо мной в одних трусах.

Женщины со мною в постели уже не было, и судя по часам, был полдень.

В чем дело?! – спросил я, все еще никак до конца не проснувшись.

Как в чем дело?! – горько усмехнулся он. – Да я просто поспорил с этой бабой, что она никак не совратит тебя, монашек хренов! И спорил-то на целый ящик водки! А ты… – Леллямер не договорив, махнул рукой и стал быстро одеваться, а я в это время лежал в каком-то диком оцепенении, на его грязной кровати, со стиснутыми зубами, я был похож на раненого умирающего зверя, и глядел в одну только черную точку на белом потолке…

Как будто в ней была заключена вся наша ничтожность, а из глаз моих текли слезы, но я не всхлипывал, а просто оплакивал свою утраченную невинность и наивность, которыми раньше было заполнено все мое детство, а еще как всякий еврей, я хотел осыпать свою голову пеплом.

Глава 6

Откровения безумной

бизнес-леди

Очень печально, когда тебя предают, тем более печально, когда тебя предают за ящик водки.

Леллямер и раньше мне казался не совсем нормальным человеком, но теперь я определенно считал его психом, и вообще, этот случай перевернул всю мою жизнь.

Все началось с рождественских каникул, когда Леллямер привел сюда пьяную Иду, именно так звали ту самую женщину, которая соблазнила меня за ящик водки… Впрочем, после той бурной ночи, проведенной со мной, она неожиданно отказалась от ящика водки, и мало того снова напросилась к нам в гости. Я тогда еще не придал этому особого значения! Итак, она пришла к нам воскресным вечером и принесла с собой три бутылки водки и много всякой закуски. Вечер проходил вроде бы благопристойно. Мы посидели, выпили, Ида с Леллямером болтали на разные темы, все больше о кино и о музыке.

Оказалось, Ида сильно увлечена фильмами Бунюэля и музыкой Вивальди… Леллямер что-то говорил об американских боевиках и «тяжелом металле».

Один я напряженно молчал. В это время я думал, зачем она сюда снова пришла. Неужели ей не хватило одной ночи со мной и еще думал, спал ли с ней Леллямер.

Потом Ида два раза заставляла Леллямера включить музыку и одновременно сходить на кухню и проверить как варится кофе, а сама приглашала меня танцевать.

В этот момент, когда Леллямер уходил, Ида жадно набрасывалась на меня, и целовала то в губы, то в шею, я же отталкивал ее изо всех сил, хотя она была немного сильнее, и ее объятья становились все крепче.

Остальной вечер прошел как наваждение. За столом Ида пересела ближе ко мне и засунула свою руку под столом между моих ног. Из-за странного нервического припадка я смеялся как заводная механическая кукла, но Леллямер ничего не замечал! И как-то льстиво и подобострастно улыбался Иде, по-видимому, в благодарность за принесенную водку.

После этого вечера Ида стала чаще приходить к нам в гости, и каждый раз, с ее приходом, я испытывал ужасное мучительное расстройство из-за своего бессилия и постоянных унижений. Леллямер просто боготворил Иду, он уже не глядел на меня, когда Ида была у нас, и надолго уходил, оставляя Иду вдвоем со мной, якобы по каким-то срочным делам.

Оставаясь наедине с Идой в нашей комнате, я как мог, сопротивлялся, но Ида всякий раз силой овладевала мной. Я пытался кричать, но она зажимала мой рот поцелуем, а когда я ее кусал, она впивалась в меня еще безумнее и еще сильнее, а когда она трогала языком мое ухо, я уже не мог вообще сопротивляться. Я уже плакал от унижения, и от счастья этого унижения, а потом это унижение внезапно превращалось в наслаждение, а она все глубже втягивала меня в свою пещеру! И я проваливался в нее как в наваждение!

Постепенно вся моя жизнь превратилась в какой-то кошмар! Я боялся Иду и не боялся ее, я хотел Иду и тут же хотел сбежать от нее, я вообще запутался, как муха в паутине, в ее ласковом и нежном теле! Что-то надо было делать, но я не знал, что! Я уже боялся самого себя!

Однажды я не выдержал, и все рассказал Леллямеру, но он как-то неопределенно заулыбался и что-то промычал в ответ.

Постепенно наши встречи с Идой участились, а Леллямер уже явно поощрял страстную привязанность Иды ко мне.

Конечно, Ида успокаивала меня и говорила, что считает брак самой уродливой формой половых взаимоотношений между партнерами, но мне от этого было не легче. Во всем я видел какой-то рок, какую-то неумолимую стихию, которая безжалостно обрушивалась на меня, и теперь с позором смывала с лица последние остатки моего застенчивого разума!

Я уже про себя решил съехать куда-нибудь с общежития, раствориться-испариться в этом большом городе, чтоб больше никогда не видеть Иды, но эта хитрая и коварная женщина неожиданно соблазнила меня своим богатством! Как все это произошло? – Очень просто!

Был почти такой же вечер, когда я, Леллямер и Ида сидели в нашей комнате за столом и как всегда пили водку, но мне неожиданно захотелось спать, и я даже не заметил как быстро уснул. Оказывается, Ида договорилась с Леллямером подсыпать мне в стакан с водкой сильно действующее снотворное средство, а потом Леллямер оставил нас вдвоем. Когда Леллямер ушел, Ида тут же позвонила своему секьюрити, а через несколько минут меня спящего бросили к Иде в ее серебристый «Форд» на заднее сиденье, а через час я уже раздетый лежал на огромной кровати в ее спальне, в загородном особняке.

Очнулся я в каком-то бреду, Ида уже в который раз овладевала моим слабым и беззащитным телом. Я хотел закричать, но крик застывал в моем горле от удивления, вызванного незнакомыми стенами, почти сплошь состоящими из светящегося горного хрусталя с небольшими вкраплениями бирюзовых камней. Сверху над нами горела люстра из белого матового стекла в виде змеи глотающей свой собственный хвост. Так продолжалось около часа, около часа Ида насиловала меня, по-своему возбуждала мое несчастное тело.

Когда она наконец удовлетворилась, она накинула на себя легкий пеньюар и закурила, присев на край кровати, и только после этого заговорила со мной:

Может я бы никогда и не стала холодной самкой, рыскающей в дебрях разврата, если бы моя судьба не сложилась так нелепо, и все же удачно! – улыбнулась Ида, стряхивая пепел с сигареты в стоящую рядом древнегреческую амфору с изображением нимф, целующих Посейдона.

Будучи еще совсем молоденькой девочкой лет семнадцати, я вдруг вышла замуж за богатого еврея, которому было далеко уже за семьдесят! Буквально через год после торжественного бракосочетания мой Абрам скончался, оставив мне и этот особняк на берегу Москвы-реки, и несколько фирм, специализирующихся на продаже недвижимости и производстве паркета, и других стройматериалов.

Неожиданно я фыркнул.

Я скучно рассказываю?! – обиделась Ида.

Нисколько, – прошептал я.

К счастью, родственники Абрама большей частью вымерли, – продолжала она свой рассказ, – а последний живой племянник покинул Россию еще лет 10 назад, уехав в Америку! Прекрасная жизнь, отличная выпивка и абсолютная свобода, заполненная многомиллионным состоянием моего покойного мужа, который целый год меня без конца насиловал, как хотел, и унижал, пробудили во мне исключительно звериные инстинкты.

Я опять фыркнул, и даже случайно хохотнул.

Тебе смешно?! – обиженно вздохнула Ида.

Да нет, вроде, – уже осмелев, заговорил я.

В общем, я стала богатой и свободной женщиной. Я завела себе множество любовников, ездила во многие заграничные турне, и как-то раз попробовала даже марихуану! Однако, постепенно я осознала всю глубину своего несчастья! Те самые деньги, которые зримо создавали для меня всевозможные блага, которыми я так отчаянно пользовалась, вдруг создали между мной и целым миром гнусную преграду, через которую я никак не могла прорваться! И если раньше из-за денег я повисала на грязном и вонючем старике, то теперь, из-за этих же самых денег, на мне повисали молодые и симпатичные парни!

Я фыркнул и даже нечаянно пукнул.

Это мерзко, да? – крикнула Ида с негодованием.

Нет, это печально, – вздохнул я, и сел, подперев подбородок рукой.

О, если бы этот старик не умер, то я бы точно сошла с ума! А может быть отравила его какой-нибудь гадостью! И все-таки, Бог есть! Он исполнил мое самое заветное желание! Но потом… – на некоторое время она замолчала и с нежностью потрогала мой член рукой.

Я отнял руку от подбородка и глядел на нее с некоторым удивлением, впрочем оно быстро прошло, как только она отняла от меня свою руку и дальше продолжала свой рассказ.

А потом со мной что-то произошло, я вдруг поняла, что у меня не должно быть так много мужчин, что в своем великом множестве они мне напоминают только похотливых обезьян, такие же волосатые и примитивные! Нет, право, мой друг, если к вам приглядеться, то вы действительно произошли от какой-то дикой обезьяны.

Я фыркнул и даже немного полаял:

Гав! Гав!

Ты обижаешься?! – смутилась Ида.

В ответ я только мяукнул:

Мяу!

О, а как вы любите унижать нас, женщин, это же уму непостижимо! Если б ты только знал, сколько я уволила водителей, которые пытались залезть мне под юбку! Один из них в день своего увольнения даже осмелился дать мне пощечину, но, правда, поплатился, бедный, своими вставными зубами!

Я фыркнул и даже плюнул, сумев точно попасть в горло амфоры с Посейдоном и целующимися нимфами.

Ты его жалеешь? – Ида пристально взглянула мне в глаза.

В ответ я захрюкал, как свинья:

Хрю! Хрю! Хрю!

А потом я решила избавиться от своего одиночества с помощью объявления в газете! Я поместила объявление о том, что мне нужен красивый юноша, и чтобы он обязательно был девственником! Просто я захотела своего избранника сделать мужчиной сама!

Я едва фыркнул и заржал по лошадиному.

Я тебя обидела? – прошептала она.

Но я только отрицательно замотал головой.

Да, я решила, что сама сделаю из юноши мужчину, а потом озолочу и навсегда сделаю своим мужем!

Иными словами, ты захотела купить себе мужа, – прошептал я.

А почему бы и нет?! – усмехнулась она.

Постепенно на мое объявление откликнулось изрядное количество молодых мужчин. К сожалению, все они были старше семнадцати лет, и это меня не устраивало. К тому же, никто из них не был девственником. Они только неумело притворялись! Вот сволочи, совершенно ни капельки стыда! Правда! Один из них так притворился, что я чуть ему не поверила!

Я заухал по совиному, сложив пальцы вокруг глаз колечками, изображая очки.

Ты думаешь, я была слепа?! Ну что ж, вполне возможно! Ведь я совсем недавно стала богатой и свободной, а это, как я уже успела заметить, часто лишает нас разума!

Ням! Ням! – причмокнул я, изображая процесс поедания.

Ты просто бесподобен! – хихикнула Ида и чмокнула меня в щеку.

Ням! Ням! – снова причмокнул я.

А потом по объявлению встретила Леллямера! Нет, с ним я не спала! На семнадцать лет он явно не тянул! Больно стар! И оказалось, что и ему этого вовсе не надо! Он просто предложил мне найти девственника за ящик водки! Мне было так смешно, что я согласилась! Потом мы выпили, сначала за знакомство, следом за удачу и моего будущего мальчика! Леллямер сильно запьянел и неожиданно поспорил со мной на тот же ящик водки, что я не сумею сразу же за одну ночь соблазнить этого мальчика! И если не соблазню, то отдам ему ящик водки, но вынуждена буду отказаться от этого мальчика навсегда!

Я согласилась! А потом я уже отрезвела от своего богатства и почти уже отказалась от своего нелепого желания соблазнить невинного мальчика, чтобы сделать его своим мужем! И все же Леллямер меня заинтриговал, описав тебя как скромного монашка, эдакого недотрогу! – хихикнула Ида, теребя пальцами свои разбросанные в разные стороны красные волосы.

Теперь своими губами я изображал громкое пердение.

Какой ты смешной! – засмеялась она и страстно поцеловала меня в губы. – А теперь, – хитро улыбнулась она, – я решила действительно сделать тебя своим мужем! Ты согласен?!

Даже не знаю, – страдальческим голосом пробормотал я, – просто я очень хотел бы…

Ну, что?! Говори! – с нетерпением выкрикнула она.

Я бы хотел сходить в туалет, – страдальческим голосом прошептал я.

Хорошо, – усмехнулась Ида, и взяв меня за руку проводила в туалет…

Туалет напоминал внутренность какой-то странной, едва освещенной пещеры. Отовсюду свисали сталактиты, сталагмиты, даже унитаз напоминал формой круглый валун, на котором было очень удобно сидеть. Выйдя из туалета, я увидел Иду уже одетой в яркое красное платье, с которого отовсюду свисали крошечные золотые капельки, а волосы были перевязаны золотистыми лентами, изображающими переплетенных между собой змей.

Ну, как?! Ты согласен?! – выкрикнула она, сложив ладони у себя на груди, возле выреза платья.

Я бы хотел сначала закончить свой институт, – пробормотал я, краснея, – а потом мне как-то неудобно тебя обременять!

Обременять?! – изумилась она. – Да у тебя больше не будет никаких проблем, и институт свой окончишь, и от армии освободишься, и куда захочешь поедешь, и что захочешь сделаешь!

Вот в том-то все и дело, – вздохнул я, – все-таки с проблемами жить как-то легче! А потом, не привык я к таким особнякам, мне бы квартирку попроще, чайку с кипятильником в банке и все такое!

Какой же ты все-таки дурачина! – Ида подошла ко мне и тут же обвила мою шею руками, быстро целуя в губы и проникая языком, будто жалом вовнутрь…

Тебе нужно это, зачем?! – прошептал я, краснея.

А затем, что я тебя съем! – захохотала она и снова прижалась ко мне всем телом.

Глава 7

…Почему я не набил морду Леллямеру

или

Рассказ Ивана Матвеевича о своем подвиге

На следующее утро Ида на своем серебристом «Форде» довезла меня до родного общежития. Мы с ней договорились, что она дает мне еще одну неделю подумать. Как только я вышел из машины, так сразу кинулся бегом в мою комнату. Первым моим желанием было поймать Леллямера и набить ему морду! Я бы, наверное, так и сделал, но только наша комната оказалась пустой.

Тогда я вышел из общежития и сразу же встретил того самого деда, с которым пили в бане водку, потом в пивбаре и с которым Леллямер забрался по простыням к ткачихам.

Эх, родной! – засмеялся от радости дед, увидев меня, и тут же обнял. – А я вот к вам в гости! Леллямеру бутылку несу!

А его нет, – пробормотал я, отступая подальше от деда.

Слушай, сынок, ты что, меня не помнишь? – обиделся дед. – Я же Иван Матвеевич, я же вместе с вами в общагу к девкам лазал!

Это вы не со мной лазали, – передразнил я Ивана Матвеевича, – это вы с Леллямером лазали!

Да-да, с Леллямером! – от воспоминаний дед даже прослезился.

Тут, видишь, какая оказия-то, – доверительно зашептал он мне на ухо, – у меня ведь с бабами-то, с ткачихами все получилось! Вот странно, у нас со старухой уж несколько лет ничего не получалось, а с ткачихами сразу и много, много раз!

И много-много радости детишкам принесла! – пропел я и хихикнул.

Во-во, – похвалил меня дед за пение. – Много радостей! А где Леллямер-то?

А пес его знает, – и я вздохнул, опуская вниз глаза.

Он тебя, что, обидел?! – усмехнулся Иван Матвеевич.

Что, значит, обидел? – усмехнулся я, ковыряясь носком ботинка в сугробе.

А что я не вижу, что у тебя такая морда недовольная?! – насупился Иван Матвеевич, позвякивая за пазухой бутылкой.

А причем здесь моя морда!

Как причем, когда любая неприятность только на морде и пишется! – добродушно пояснил Иван Матвеевич.

Да, нет, Иван Матвеевич, Леллямер меня никогда не обижал, – посмотрел я прямо в глаза Ивану Матвевичу.

И все-таки ты, паря, что-то не договариваешь, видно, не доверяешь ты мне! Ну, да, ладно!

Неожиданно из-за кустов вышел пьяный, покачивающийся от дуновения ветра, Леллямер.

О чем речь?! – громко засмеялся он, и приобняв сначала меня, потом Ивана Матвеевича, поцеловал нас обоих в губы…

Тьфу ты, сладострастник, – беззлобно сплюнул Иван Матвевич, утирая губы рукавом.

Так о чем речь, может, с кем лечь, – схватил Ивана Матвеевича за бороду Леллямер.

Слушай, я ведь и врезать могу! – рассердился Иван Матвеевич. —

Ну, ну, давай, вмажь мне как следует! – с лукавой смешинкой прищурился Леллямер. – Покажи, батя, как ты ненавидишь нашего брата, еврея.

Да, ну тебя, какой ты к черту еврей! – замахал руками Иван Матвеевич.

А вот и еврей! – засмеялся Леллямер и снова полез целоваться с Иваном Матвеевичем.

Ах ты, жидовская морда! – рассердился Иван Матвеевич и пнул Леллямера ногой в живот.

Леллямер покачнулся и упал в сугроб. И лежал, закрыв глаза, и не вставая.

Неужто убил?! – перекрестился с испугу Иван Матвеевич.

А может и нет! – засмеялся из сугроба Леллямер.

Ах, ты, сукин сын, что ж ты так пугаешь-то, – сплюнул в сердцах Иван Матвеевич.

Да, ладно тебе, батя, – нежно прошептал Леллямер, привстав в сугробе, —мы же тобой пили и к бабам ходили? А ты меня по фэйсу!

Так я тебя и не бил вовсе, – заспорил Иван Матвеевич, – так, толкнул маленько для понимания!

Да, понимание – вещь серьезная, – согласился Леллямер, уже окончательно поднявшись и отряхиваясь от снега.

Так я и говорю, что за это надо выпить! – и дед радостно достал бутыль из-за пазухи.

И не раз выпить! – кивнул Леллямер, доставая тоже из-за пазухи бутыль с водкой.

И еще! – поддержал я их, вытаскивая из своего кармана только кукиш, и все весело рассмеялись.

Ай – да в общагу! – громко скомандовал Леллямер, и мы все вместе пошли в общагу.

А меня туда впустят? – шепнул перед входом в общежитие дед.

Впустят, если дашь письменное обязательство не портить наших студенток! – с задумчивым видом прошептал Леллямер.

Дам! Обязательно дам! – горячо заверил Леллямера Иван Матвеевич.

На вахте в своей старой кроличьей шубе сидела баба Клава, пьющая литрами чай со слоном и до сих пор читающая газету «Правда».

А где у вас тут расписку дают?! – с ходу огорошил ее Иван Матвеевич.

Какую еще расписку?! – насупилась баба Клава.

Ну, чтоб студенток не портить, – объяснил ей Иван Матвеевич.

Ах, ты, старый хрен! – вознегодовала баба Клава, ударяя его по плечу кружкой с чаем, который весь вылился ему на серую куртку и на бороду.

Да, ладно, бабка, я пошутил! – крикнул Иван Матвеевич и бегом припустился за нами с Леллямером вверх по лестнице, и в то время как Леллямер хохотал, я от души сочувствовал Ивану Матвеевичу.

Разве так можно шутить?! – беспокойно щурился Иван Матвеевич на Леллямера, ставя бутылку водки на стол.

Ну, ладно тебе, Матвеевич, ну с кем не бывает! – едва сдерживая себя от смеха, говорил Леллямер, тоже ставя свою бутылку на стол.

Не знаю, с кем там, и чего не бывает, но закуски у нас кот наплакал, – сказал я, доставая из шкафа засохшую корочку хлеба.

Я щас, я мигом! – крикнул Леллямер и убежал.

Вот, черт оглашенный, – пропыхтел Иван Матвеевич усаживаясь за стол и разглядывая этикетки на бутылках.

Иван Матвеевич, а расскажите, что там было в общежитии, когда вы с Леллямером по простыням полезли?!

Эх, паря, – покачал головой Иван Матвеевич, – бабы на тебя бросаются как с голодухи, успевай только одежу сымать, чтоб не порвали!

Неужто там оргии такие устраивают?! – удивился я.

А иногда заберется на тебя какая-нибудь взбешенная целочка, так потом целый час отойти никак не можешь, а бабы на тебя все лезут и лезут, как тараканы, – почесал себе бороду Иван Матвеевич, – отойти все никак не можешь, а тебя все дерут и дерут! Как кота помойного! Хотя должно-то быть все наоборот, это мужики обязаны бабами командовать! Во – как природа людишек извратила, или они ее? Это уж дело философов разбираться, почему это бабы очень на мужиков стали похожи! И почему они и к доменной печи, и в космос бросаются!

И стригутся коротко, и брюки носят! – поддержал я мысль Ивана Матвеевича.

И водку пьют, и курят как мужики! – с досадой поморщился Иван Матвеевич.

И бреются, как мужики! – добавил я.

Эка тебя занесло! – засмеялся Иван Матвеевич.

Ну, ноги свои бреют, – пояснил я.

И что на самом деле бреют? – изумился Иван Матвеевич.

Бреют! Бреют! – засмеялся Леллямер, входящий в комнату с холщовой сумкой и двумя студентками.

Знакомьтесь, это Тоня, а это Соня! – кивнул Леллямер на двух маленьких шатенок в очках, только Тоня была тоньше, а Соня потолще.

Ну-с, выпьем за счастье Муз! – провозгласил Леллямер, доставая из сумки бутылку шампанского, связку колбасы и банку сардин с хлебом.

Иван Матвеевич, – кашлянул для вежливости в кулак Иван Матвеевич и замолчал как рыба, только помаргивая застенчиво глазами.

Тоня и Соня подсели с двух сторон к Ивану Матвеевичу. Я их знал, поскольку они учились вместе с Леллямером. Леллямер иногда отдавался им за деньги или за конспекты лекций, которые они потом для него переписывали ровным почерком.

Как говорил Леллямер, пусть они не красавицы, зато они очень добрые и покладистые!

Пить мне не хотелось, но, глядя на снег падающий густыми хлопьями за окном, я присоединился к их компании. Только чтобы не напиться, я поставил себе под ноги пустую банку, куда потихоньку сливал шампанское с водкой.

Между прочим, перед вами сидит великий поэт! – кивнул в сторону Ивана Матвеича Леллямер.

Ой, как интересно! – заулыбались Тоня с Соней.

Кх, кх, – закашлялся Иван Матвеевич и исподтишка, за столом показал Леллямеру кулак.

Он только стеснительный немного, – засмеялся Леллямер, выпивая еще стакан водки, и ни с кем не чокаясь.

Ой, а прочитайте нам ваши стихи! – попросила Тоня.

Если можно, самые поздние, – присоединилась к ее просьбе Соня.

Выйди пьяненьким в чистенько поле.

Всю ночь проваляйся, мозги охлади,

Очисть организм свой от алкоголя

И обязательно счастье найди!

– неожиданно процитировал себя Иван Матвеевич, по его счастливой морде было понятно, что он их придумал только что.

Ай, да Матвеич, ай, да, сукин сын! – похвалил Ивана Матвеевича Леллямер.

Тоня с Соней с двух сторон поцеловали Ивана Матвеевича, отчего его глаза тут же увлажнились, и все сразу выпили за его талант.

Ближе к вечеру мы сбегали с Леллямером еще за одной бутылкой, но дверь нашей комнаты была закрыта, а за дверью слышались девичьи повизгивания и яростное сопение Ивана Матвеевича.

Вот старый козел, а обещал здесь никого не портить, – усмехнулся Леллямер и распечатав бутылку, стал пить прямо из горлышка.

Неожиданно мне тоже захотелось обругать Ивана Матвеевича но увидев, что Леллямер дает мне в руки бутылку, я тоже отпил, и почувствовал странное облегчение, будто все о чем я думал в последние дни, и даже история с Идой, вдруг свалилось с моих плеч. Я поглядел на Леллямера, он на меня, и мы легко рассмеялись, а потом присели на подоконник и закурили.

Ну, как там поживает бизнес-леди?! – спросил меня Леллямер.

Как всегда, парадоксально, – улыбнулся я.

У нас в России все бабы парадоксальны, – заговорил Леллямер, – куда ни глянь, везде одно торжество плоти над разумом!

Или разума над плотью, – усмехнулся я.

Или фигни над фигней, – Леллямер еще раз отпил из бутылки и опять постучал в дверь.

Сейчас, сейчас, – послышался за дверью торопливый шепот Сони и дверь открылась, и мы зашли.

Иван Матвеевич восседал за столом в одних трусах и майке, а по бокам около него сидели раскрасневшиеся Соня и Тоня, успевшие наспех одеться.

Итак, уважаемый, советую говорить мне только правду, – обратился Леллямер к Ивану Матвеевичу, – итак, почему вы без брюк?!

Видите ли, – закашлялся Иван Матвеевич, – я привык ходить по дому без брюк, а ваша комната для меня как дом родной!

Все-таки советую хорошо подумать над моим вопросом, – Леллямер опять отпил из бутылки.

Да, мне как захочется, так я всегда без брюк! – заулыбался Иван Матвеевич.

И чего захочется?! – безумно заморгал глазами Леллямер.

Ну, милый, ну, единственный, – Соня и Тоня мигом отлипли от Ивана Матвеевича, и обступив Леллямера, стали поглаживать его руками по спине.

Ты бы уж так не нервничал, – сочувственно взглянул на него Иван Матвеевич, – ведь ничего такого не случилось!

Хотите, я ему набью морду, – спросил Леллямер у Тони с Соней, но они что-то стали шептать ему, каждая в свое ухо, и Леллямер тут же успокоился и даже пожал руку Ивану Матвеевичу в знак примирения.

Мы снова сели за стол и допили оставшуюся водку, а потом Ивана Матвеевича сильно развезло, и он приобняв с двух сторон Тоню и Соню, сказал:

А сейчас я вам расскажу, как меня пытали за границей! Я тогда моряком был, по разным морям плавал, и вот как-то в Гамбурге мы были, и зашли в какую-то пивную с ребятами, посидели, выпили, а потом я за какой-то бабой белокурой увязался.

Иду уже под утро, а ноги еле волочатся. Я ей «фрау, фрау», а она как шмяк меня сумкой по голове, так я и откинулся возле какого-то дома.

Тут просыпаюсь, гляжу по сторонам, а я уже не на улице, а в какой-то тюрьме лежу! Там еще немец какой-то сидел. Но я по ихнему ничего не понимаю! Я ему что-нибудь скажу, а он ни бэ, ни мэ, абсолютный осел попался! Ну, я тогда в дверь начал ногами долбить, чтобы, значит, освободили, а то ведь скоро корабль наш отчалит из этого Гамбурга, и тогда все, пиши письма мелким почерком!

Ну, потом меня повели куда-то на допрос, в другое помещение, там меня связали и стали мучить, загоняя иголки прямо под ногти, а переводчик ихний и говорит:

Скажешь парол, отпустэм на ваш кэрабь!

Ну, я им гадам крикнул:

Хер вам, а не пароль!

Тогда ихний главный начальник ткнул в меня пальцем и сказал:

Это есть ихней гэрой!

А вы как думали?! – усмехнулся я.

Тогда маленький узкоглазый заместитель ихнего начальника что-то шепнул на ихнем, и они оба вышли из камеры. Вскоре всего меня развязали, все иголки из-под ногтей повытаскивали, и даже помыли, и поставили на довольствие.

Это как? – спросил Леллямер, успевший оторвать от Ивана Матвеевича Соню и усадить ее к себе на колени.

Как! Как! – недовольно пробурчал Иван Матвеевич, – завели в хорошую такую комнатку с красивым диванчиком и небольшим круглым столиком. На нем водок, шнапса ихнего и закусок, просто завались, глаза разбегаются. Ну, я сразу догадался, споить хотят гады, только ничего у них не получиться.

Иван Матвеевич сделал небольшую паузу и сидящую рядом с ним Тоню по примеру Леллямера тоже усадил к себе на колени.

А что дальше? – спросили мы.

А дальше, сел я на ихний диванчик, сижу, думаю обо всем, да все что-то мне как-то скучно. Ну, думаю, раз водка, шнапс есть, то чего мне на нее глядеть-то? Ну и выпил я полстаканчика, потом еще и еще.

А тут еще ко мне в комнату ту самую белокурую стерву впустили, за которой я из кабака увязался. Ну, она и мне, и себе тоже наливает ихненького шнапса, чокается и говорит:

Вы эсть рускай шпиен!

А сама пьет и смеется, стерва такая! И титьки из платья вытаскивает, мол смотри, какие красивые титьки у меня! Ну, думаю, черт побери! Какая блядь красивая, да и шнапс ихний уж сильно забористый оказался, – глупо заулыбался Иван Матвеевич, прижимая к себе Тоню. – Ну, и стал я ее целовать, – свои слова Иван Матвеевич наглядно продемонстрировал на Тоне, – целую, значит, и туда, и сюда, а она, дрянь такая, шепчет мне на ухо:

Вы мне сказать ваш парол!

Да хер с ним, – говорю, и раздеваю уже ее, – Иван Матвеевич попытался даже для наглядности раздеть Тоню, но та ударила его по рукам, – а она все смеется и повторяет мне:

Хэр с ним, хэр с ним!

Счас, – говорю, – узнаешь, какой хер со мной! Рубаху с себя срываю, и ей влупил по самые яйца, так она, бедняжка, даже с дивана грохнулась! Потом как только очнулась, так сразу и заохала и заахала:

О-я-я, я забывать ваш парол!

Да хер с ним, – машу ей рукой, а эта дура радостно мне улыбается, и опять повторяет:

Хэр с ним! Хэр с ним!

Однако, самое ужасное, что пароль у наших был именно такой, а поэтому у нас были завалены сразу три явочные квартиры! – глухо вздохнул Иван Матвеевич.

А откуда узнали? – спросил Леллямер.

Откуда, откуда, – недовольно проворчал Иван Матвеевич, – меня же после этого сразу на берег списали! А так по-честности, я же ни в чем и не виноватый, ведь я к разведке сызмальства никакого отношения не имел!

И все сразу засмеялись, но когда Леллямер снова побежал за бутылкой, я спустился в читальный зал, положил на стол руки, голову на руки, и уснул.

Глава 8

Охота на кабанов

Всю ночь мне снились кошмары о том, как я превратился в кабана, и за мной по лесу бегал Иван Матвеевич, причем от страха я срал у каждого куста, и по этим самым кучкам Иван Матвеевич определял мой дальнейший путь. Проснулся я от громкого баса Ивана Матвеевича.

Вставай, соня, – тормошил меня за плечо Иван Матвеевич, – а то охоту проспишь!

Я еле открыл глаза и с большим трудом вспомнил, как Леллямер с Иваном Матвеевичем разбудили меня вчера вечером в читальном зале и уговорили поехать с ними в деревню, куда уехала его бабка с внуком, чтобы сходить на охоту, на кабанов, и что они даже для остроты ощущений и Тоню с Соней взяли с собой, и вспомнил, как мы ехали на такси.

Иван Матвеевич с Леллямером, и Тоня с Соней пристроились на заднем сиденье, а я сидел с водителем на переднем сиденье. Причем водитель всю дорогу смеялся, угощал меня сигаретами и называл то пятым колесом в телеге, то запаской.

А я ехал с ними и думал:

И зачем я, дурак такой с ними еду, к черту на кулички, к черту на рога?!

Вспомнил я также, что деньги на поездку давали Тоня с Соней, а подбивал всех поехать Леллямер.

Случайно узнав у Ивана Матвеевича, что у него есть дом в деревне, куда уехала его бабка с внуком, самогонки целая бочка, два тульских ружья с винтовой нарезкой, да кабанов в лесу целая стая, Леллямер возликовал. Он больше всех кричал и говорил, что это будет праздник, что они Ивана Матвеевича помирят с бабкой, что кабанов настреляют целую тучу, и что вообще на земле будет рай!

Однако, говорилось это в сильном подпитии, когда все кажется легко и просто, а в это похмельное утро все выглядели страшно уставшими с необычайно тупыми и печальными мордами.

Для конспирации Тоня лежала со мной в одной кровати, и даже во сне обнимала меня, Леллямер лежал с Соней на соседней кровати, и тоже в обнимку.

Теперь-то я понял наконец, раскусил всю озабоченность и торопливость Ивана Матвеевича. Он был ужасно сердит и взволнован всей этой мудреной конспирацией. И как будто в подтверждение моих мыслей, Ивана Матвеевича из своей комнаты тут же окликнула бабка:

Да, не буди их, старый черт! Молодые устали ведь с дороги, пусть поспят!

А охота! – озабоченно отозвался Иван Матвеевич.

Да, нужна им твоя охота, – проворчала бабка, и Иван Матвеевич переминаясь с ноги на ногу, нехотя поплелся обратно к бабке, закрывая за собой дверь.

Тоня проснулась и неожиданно прильнула ко мне с поцелуем. Я пытался сопротивляться, но сил у меня никаких не было. На соседней койке проснувшийся Леллямер с Соней тоже беспокойно завозились под одеялом.

Суки, сукины дети, – тревожно шептал под дверью проснувшийся Иван Матвевич, но тут же окликаемый бабкой, опять семенил к печке.

Ну что ты к молодым пристал, они спать хотят! – ворчала бабка.

Так на охоту же вроде бы пора! – рассеянно отвечал Иван Матвеевич.

Да, какая, к черту, охота, щас метель на дворе, – не унималась бабка.

Метель, метель, – озабоченно вздыхал Иван Матвеевич, – будь она неладна!

И опять заходил по дому, половицы под ним скрипят, под нами пружины звенят, и так все утро, под ним половицы, под нами пружины…

Наконец, мы все-таки встали и кое-как умылись из навесного умывальника за печкой. Бабка Маланья, жена Ивана Матвеевича, уже накрывала для нас стол.

Дымящаяся из печки, из чугунка картошка, соленые огурчики, грибочки, толсто нарезанное сало и здоровенная -шестилитровая бутыль с мутным самогоном.

За столом Тоня села со мной, а Соня с Леллямером, а Иван Матвеевич с бабкой Маланьей на другом конце стола.

– А где ваш внук?! – спросил Леллямер.

Да он со вчерашнего дня к зазнобе своей в соседнюю деревню, на лыжах укатил, – улыбнулась бабка Маланья.

И где его там черти носят? – недовольно проворчал Иван Матвевич.

Да, ты, старый, сегодня что-то не в духе, – заметила бабка Маланья.

Так охота же срывается, – вздохнул Иван Матвеевич, бросая на нас страдальческие взгляды.

Ничего, Матвеич, мы здесь переночуем еще, а глядишь завтра и развеется метель-то, – заулыбался Лелямер, поднимая свой стакан, – так что выпьем за охоту!

Все выпили, закусили, потом опять выпили. У меня перед глазами все поплыло. Тоня с Соней тоже быстро запьянели и вроде как для конспирации кинулись целовать нас с Леллямером за столом. А Иван Матвеевич еще сильнее хмурил брови и пил самогонку с таким видом, будто собирался на тот свет, а Тоня с Соней иногда смеялись и нахально поглядывали на него.

Да, что это с тобой?! – удивлялась бабка.

Да, ничего со мной! – огрызался Иван Матвеевич и пил самогон уже ничем не закусывая, но и нисколько не хмелея.

Что-то вы, Иван Матвеевич, не закусываете?! – со смехом заметила Тоня.

Да, дед, ты уж поешь маленько, – забеспокоилась Маланья.

Чего-то мне больше ничего и не хочется, – вздохнул Иван Матвеевич, и мутным взглядом обведя весь стол, рухнул с табурета.

Вот, так всегда, – всплеснула руками бабка Маланья, —как нажрется, так сразу и валится как колода!

Мы быстро встали все, и приподняв Ивана Матвеевича, отнесли на кровать.

Эх, голубочки мои сизокрылые, – разревелся вдруг Иван Матвеевич, главным образом глядя на Тоню с Соней, – ой, пропадете вы без меня, деточки родные!

Чего это он?! – встревожилась Маланья.

Пьяный дед, пьяный бред, – констатировал Леллямер и, схватив ушат с холодной водой, окатил им Ивана Матвеевича.

Все! Идем на охоту! Идем на кабанов! – бодро крикнул Иван Матвеевич, тут же вскочив с кровати и быстро переодеваясь в сухое белье.

Так метель же на дворе, – запричитала Маланья.

Метель, метель, туды ее в качель, – Иван Матвеевич вытащил из-под кровати ружья с патронами и надел валенки с ватником.

Мы пьяные, радостные и возбужденные кличем Ивана Матвеевича, тоже стали одеваться.

На охоту! На охоту! На кабанов! На кабанов! – повторяли мы друг за другом, и как только все оделись, тронулись в путь, сопровождаемые плаксивым голосом Маланьи и бодрым пьяным басом Ивана Матвеевича.

Увязая по колено в снегу, и мало обращая внимания на разгулявшуюся метель, мы шли друг за другом, взбодренные радостью охоты как малые дети.

Через час мы оказались в лесу. Метель уже утихла. Иван Матвеевич обвешанный ружьями и патронами, как партизан, продолжал идти вперед, вселяя в нас и оптимизм, и уверенность в удаче. Однако очень скоро стало смеркаться.

Матвеич! Пора, наверное, домой! – попытался остановить его Леллямер.

– Наша цель – кабаны! Наше счастье – их нежное мясо! – затарабанил как по-писанному Иван Матвеевич, и тут мы все вдруг поняли, что все время шагали, увязая по колено в снегу, за пьяным дураком, и хмель с нас тут же слетел, ибо темень разрасталась вокруг нас с необыкновенной скоростью.

Сукин сын! – заорал Леллямер.

Пьяный осел! – завизжала Соня.

Дубина стоеросовая! – стуча зубами от холода, прошептала Тоня.

Иван Матвеевич мигом протрезвел, и стал перед нами извиняться:

Ребята! Простите! Бес попутал! Ну, с кем не бывает!

Тоня с Соней обняли друг друга и заревели в один голос.

Да, замолчите вы, дуры! – закричал на них Леллямер. – У меня зажигалка есть, будем свои следы ею освещать и по ним назад из леса выбираться!

Все сразу притихли и теперь уже, ободряемые радостью возвращения, пошли за Леллямером. Иван Матвеевич как сильно провинившийся плелся позади всех. Через несколько минут зажигалка Леллямера окончательно погасла. Бабы опять завыли, Матвеич опять стал оправдываться, а Леллямер опять стал кричать на него.

Подождите, у меня тоже есть зажигалка, – сказал я, нащупав у себя в кармане зажигалку.

Так что же ты молчал, – возмутился Леллямер, а за ним и все остальные.

Только сейчас нашел, – сказал я, и чтобы побыстрее прекратить всякие бессмысленные крики и повизгивания нашей честной компании, пошел впереди всех, освещая зажигалкой наши следы.

Все мигом затихли и пошли следом. Вскоре мы вышли из леса и увидели огоньки домов знакомой нам деревушки, и все разом заорали: «Ура!»

И было в этом «Ура!» что-то необычайно торжественное, объединяющее нас как осознание нашей же общей победы. И мы все обнялись, рассмеялись и расцеловались! Больше всех обнимал и целовал Тоню с Соней Иван Матвеевич, но нам с Леллямером было все равно весело…

Озаренные волшебным светом деревни, как светом познания бесчисленных свойств нашей земли, мы шли вместе, как дети, которые уже наигрались в войну и теперь хотели только мира…

Мы шли и видели эти огоньки как отсветы наших безумных надежд. Приблизившись к своему дому, Иван Матвеевич вдруг расплакался и мы все его стали утешать…

Бабка Маланья как и при нашем уходе опять встретила нас своими причитаньями. Выглядело это так, бабка причитала, Иван Матвеевич рыдал, все пытались что-то сказать, как-то утешить, и только крепкий самогон успокоил наши несчастные души.

Я едва помню, как дополз до кровати, как пьяная Тоня опять прилегла ко мне, и навалившись на меня всем телом дыша перегаром шепнула:

Давай, Матвеичу назло соединимся!

И опять наша кровать зазвенела пружинами, а вскоре и соседняя кровать, кровать Леллямера и Сони, отозвалась дружественным звончатым переливом, и даже пьяный Иван Матвеевич притаившийся за дверью, уже злобно не шептал, что мы суки, а только сморкался и всхлипывал, и опять причитала жалостливым голоском бабка Маланья:

Ну, что, старый, на молодых, что ль, потянуло?!

На молодых! – соглашался, всхлипывая, Иван Матвевич. – На молодых! Ядреный корень!

А где-то пели петухи и земля казалась очень круглой…

Глава 9

В объятьях

волшебного чудовища

Через день, очень рано утром ко мне в общежитие пришла Ида. Она вошла без стука. Дверь была открыта. Увидев, что кровать Леллямера пуста, она ловко, через голову сбросила с себя платье и легла ко мне, страстно постанывая. Каково же было ее удивление, когда она со мной под одеялом у стенки увидела Тоню.

Что за дрянь здесь дрыхнет с моим мужем?! – зарычала она.

Извините, я, кажется, ошиблась номером, – застенчиво прошептала Тоня, вставая с постели.

Ты, что, зараза, думаешь, я дура?! – дико взревела Ида и молниеносно набросилась на Тоню.

Я впервые видел как дрались женщины, они сцепились как две безумных кошки. Клубок из двух тел стал кататься по полу, задевая и ломая все на своем пути, даже кровать Леллямера не выдержала их отчаянного натиска, и сложилась в виде треугольника с острым углом.

Услышав за дверью беспокойное шарканье валенок нашей вахтерши бабы Клавы, я тут же бросился к двери и закрыл ее на задвижку, и взмолился шепотом, чтобы они перестали из-за меня драться, поскольку, мол, я недостоин всего этого, но они меня не слышали, и так же самоупоенно продолжали бить друг друга с умопомрачительной скоростью.

– Сейчас же прекратите! – чеканным эхом прокатился по коридору суровый окрик бабы Клавы, и в нашей комнате, и в предрассветных сумерках воцарилась полная тишина…

О, эта первозданная тишина, как я любил ее в начале детства, как я молился на нее и рылся в ней, ища лишь мудрого совета у людей, где спрятано таинственное место, ужель в прекрасном лоне матерей, которых ищем мы в девчонках по соседству…

Тишина длилась долго… Баба Клава много раз просила по-хорошему открыть ей дверь, потом много раз обещала вызвать милицию, а когда и это не помогло, несколько раз ударила в дверь кулаком и проворчав на прощанье, что мы еще от нее очень много узнаем и получим, ушла обратно своей шаркающей походкой.

Еще некоторое время тишина порхала по комнате, она дразняще шевелила коробочки наших мозгов, оставаясь в пределах абсолютной недосягаемости…

И я, и женщины оставались совершенно неподвижны, хотя я остро чувствовал в этой неподвижности яростное биение собственного пульса, и неумолимое рождение мыслей.

Тем более, глядя на их окровавленные морды, мне хотелось им сказать, что вы делаете, неужели вам мало мужиков на земле?!

Но вместо этого погладил их обеих по головкам, а они судорожно всхлипывая, подползли ко мне на четвереньках, как собачки, и дружно с обеих сторон обняли меня за ноги.

О чем они плакали, и чего они от меня хотели?! Я поглядел на них и сам расплакался, потому что моей любви не было, как и прекрасной Волшебницы из моего воображения, нигде ее в реальном мире не существовало!

Прости меня, – неожиданно всхлипывая, прошептала Ида.

И ты меня тоже прости, – чуть слышно прошептала Тоня.

Ну, уж дудки, прощать вас, – подумал я, а вслух сказал:

Да, за что мне вас прощать-то?! Вы же никого не убили, никого не зарезали! Подумаешь, вахтершу напугали!

Дурак! – прошипела Ида.

Придурок! – процедила Тоня.

Да, что вы от меня хотите-то, в конце концов? – возмутился я. – Да к тому же, сразу вдвоем?

И тут они стали совещаться, кому из них со мной остаться! Как будто я покорное животное, скотина какая-нибудь безмозглая!

Ну, уж, дудки! – сказал я и стал одеваться, чтобы из комнаты убраться.

Я уже оделся и вроде бы, как побежал, когда они одновременно вдвоем стащили с себя свои белоснежные трусики, как ни странно, но они были в почти одинаковых трусиках, как будто сам черт их повязал, и пошли на меня, как солдаты в атаку!

А если я не хочу! – выкрикнул я.

Не бойся, мы без оружия! – улыбнулась Ида и обняла меня. Тоня прижалась ко мне сзади, и по моему телу забегали сказочные мурашки…

Когда мы втроем оказались в одной узкой кровати, дверь открылась и в комнату вошел пьяный Леллямер.

Эка, брат, тебя разнесло, – усмехнулся он, оглядывая наши три головы, улыбающиеся ему из-под одеяла. Потом он присел на свою кровать, и так мы с минуту, молча разглядывали друг друга.

Ну что, братцы, кажется, наше общее состояние улучшается, – почему-то шепотом заговорил Леллямер, развязывая у себя на шее галстук.

Подите, пожалуйста, вон, – почему-то шепотом ответила ему Ида.

Извините, но такой радости я доставить вам никак не могу, все же я здесь живу и даже ночую иногда, – Леллямер закинул ногу на ногу и стал ей нервно покачивать. Его взгляд постоянно сверлил то меня, то Иду с Тоней.

А, почему вы, собственно говоря, не уходите? – спросила Ида.

Ага, – удовлетворенно зевнул Леллямер, – вас это уже беспокоит!

И его тон, и поведение, показались мне очень странными впрочем, я знал за ним привычку, будучи во хмелю, совершать самые невероятные глупости, например, однажды ночью прямо с крыши нашего общежития он умудрился обоссать нашего профессора Цикенбаума, поздно возвращавшегося от одной студентки домой.

Итак, почему вас так беспокоит мое присутствие? – спрашивал Иду Леллямер, а сам беспокойно вертел головой, и курил, пуская колечки дыма в нашу сторону.

Ну скажите, почему я не могу находится в своей комнате?!

Выдь на минутку, мудак! – прикрикнула на него Тоня.

Ну вот, – обрадовался Леллямер, вставая, – так сразу бы и сказали! А то, пожалуйста, пожалуйста вон! – и тихо насвистывая, вышел из комнаты.

Ида с Тоней быстро встали и оделись, а я продолжал лежать на кровати, словно пытаясь что-то припомнить. С одной стороны меня мучил стыд, а с другой меня радовало само безумие окружавших меня людей.

Тебе бы тоже не мешало одеться, – заметила Ида.

А зачем? – удивился я или попытался изобразить удивление на своей расстроенной морде.

Потому что мы едем ко мне, – объяснила Ида.

А мне бы вроде на лекцию пора, – взглянул я на часы.

Нет, ты поедешь с нами, – взглянула на меня Ида, и этого взгляда было для меня достаточно, чтобы и я с головой окунулся в этот безумный мир, и стал лихорадочно одеваться.

Как же все-таки хочется иногда нажраться и дать кому-нибудь в морду, – говорил уже у серебристого «Форда», провожавший нас Леллямер.

Снег неподвижным покровом лежал вокруг нас, а солнце едва светило из-за множества серых туч. Студенты бежали на учебу, они смеялись и что-то говорили, иногда я видел вполне знакомые лица, но все они от меня были далеки.

– И куда я еду, и зачем?! – спрашивал я себя. – Неужели, чтобы доставить удовольствие этой ненасытной бизнес-леди? И почему она вдруг пожелала разделить свое удовольствие вместе с Тоней?

Мы сели в «Форд» и поехали, а я дорогой все задавал себе вопросы, хотя, сидя на переднем сиденье, рядом с Идой, ощущал ее шевелящуюся руку у себя между ног и страстный язычок Тони, вползающий сбоку в мое несчастное ухо. И в то время как они трогали меня, получая свою долю удовольствия, я прилип всей задницей к сиденью и думал, почему я просто не могу раствориться в воздухе от их прикосновений?! Не так ли мы все умираем, просто растворяясь в нем, как в бесконечном море, где любое прикосновение приближает час твоей смерти?!

Странно я только почувствовал себя мужчиной, а уже во многом разочаровался… Отчего это?! Почему? Кто ответит?

Вскоре показался краснокирпичный 3-х этажный особняк с длинной глухой оградой из кирпича и железных щитов. Мы въехали через железные ворота.

Несколько женщин в черных куртках обступили со всех сторон выходящую из машины Иду, и мне подумалось тогда, что здесь какая-то своя, совершенно другая, может быть даже нереальная жизнь.

Тоня, как и я, робко вышла из машины. Неожиданно женщины схватили ее за руки и куда-то увели по аллее парка, растущего возле особняка.

Куда они ее повели?! – спросил я, тревожно вздыхая, у Иды.

Они повели ее помыться в сауну, – засмеялась она, и ее бодрый смех меня вроде бы успокоил.

А что будем делать мы? – спросил я.

Сейчас узнаешь! – она взяла меня за руку и повела с собой.

Сначала мы зашли в особняк, потом стали по лестнице спускаться куда-то под землю. Тускло освещенная лестница, покрытая черным ковром, внушала какой-то необъяснимый страх.

Ты меня ведешь в преисподнюю, – попытался я пошутить.

Нет, мой дорогой, я тебя веду в ад, – засмеялась Ида.

Потом мы зашли в ярко освещенную комнату с огромной кроватью в половину комнаты и большим количеством кожаных плеток, висящих вдоль стен.

Ты что, садомазохистка?! – пробормотал я и тут же получил резкий удар хлыстом по спине.

Оглянувшись, я увидел, что Ида стоит передо мной уже совершенно голая, но обутая в длинные черные ботфорты.

Да, больно же! – заорал я.

Обращаю твое внимание, что ты мужчина, а не баба, а поэтому веди себя достойно! – и Ида снова огрела меня хлыстом. На этот раз я смолчал, пытаясь своей глупой улыбкой разжалобить Иду.

А теперь дурачок ты встанешь на четвереньки и будешь лизать это место, – Ида ткнула себя пальцем в лобок.

Ни за что, – прошептал я и пятясь от нее, попытался открыть дверь, но она была заперта.

Я снова оглянулся, Ида приближалась ко мне с идиотской ухмылкой, размахивая перед моим носом своим хлыстом. И тут меня осенило, я быстро сорвал со стены другой хлыст и тут же его конец обрушил ей на плечи.

А на вот, получай, стерва! – и с торжествующей усмешкой огрел Иду по голым ягодицам.

Ах, еще, мой светлый повелитель, – прошептала она, одновременно улыбаясь и плача, —еще и еще!

Тогда я ударил ее со всего размаха.

Ой, – вскрикнула Ида, отскочив сразу к кровати, но я не давая ей опомниться, кинулся следом, и снова огрел ее плетью, теперь по ногам.

Ой не надо! Мне уже больно! – закричала Ида, извиваясь всем телом на кровати.

Ну, и как ты себя чувствуешь?! Прекрасно?! – злорадно улыбнулся я.

Не очень, – всхлипнула Ида, закрыв лицо ладонями.

Тогда отодвинься в тот угол и сиди себе тихо, – кивнул я головой, – и не разговаривай со мной, не мешай мне думать, и вообще веди себя так, как будто тебя не существует!

А можно я погляжу на тебя и немножко помастурбирую! – Ида отняла ладони от лица и теперь безумно улыбалась.

Да, делай, что хочешь, только меня не трогай, – я устало вздохнул и прилег на кровать, не выпуская из рук хлыста.

Правда, вид голой мастурбирующей Иды в черных ботфортах, стоящей рядом и раскинув ноги на ширине плеч, постепенно возбудил меня, отчего я даже привстал с кровати.

– Ну, дорогой, ну, давай реализуемся, – томно закатывая глаза, прошептала Ида, – ну, что ты ждешь, дурачок?!

– Никакой я не дурачок, я сам по себе, – взволнованно прошептал я, уже поднявшись с кровати и сделав свой шаг к безумной Иде.

Ее влажное лоно готово было уже принять меня в себя, когда я вдруг услышал сзади громкий, конвульсивно содрогающийся хохот и оглянулся.

Давай, давай, трахни ее, дружок! – в темном проеме, из-за приоткрытой двери, на меня глядело и смеялось ужасно изуродованное женское лицо, со множеством глубоких шрамов и с такими же огненно-красными волосами, как у Иды.

Пусть издевается на здоровье, – шепнула мне на ухо Ида, – это моя сестра Клара, с тех пор как ее лицо изуродовал ураган, она превратилась в юродивую!

И что же она будет все время здесь, и смотреть на нас?!

Не обращай внимания, – шепнула Ида, уже прильнувшая ко мне, и я неожиданно почувствовал, как поддаюсь чарам этой безумной женщины, и как она быстро овладевает всем моим телом.

Ну, право же, живем ведь только раз, – улыбнулась Ида и поцеловала меня в губы, и со мною сразу произошло чудо, я ощутил как моя душа извергается в нее, и потрясенный этим, застонал от наслаждения…

Потом мы лежали на кровати и молча обнимали друг друга.

Между прочим, она уже не одну и не две сотни мужиков здесь перетрахала, – послышалось из-за двери вкрадчивое хихиканье Клары. Было очевидно, что она теперь стыдилась показывать нам свое изуродованное лицо.

Ах, если бы это длилось вечно, – прошептала Ида, словно не замечая или не слыша хохота Клары, и я тоже почувствовал, что ничего не слышу, кроме чудного голоса Иды.

Ты словно выстрелом стрелы пронзил меня, и я теперь вся кровью истекаю! – я как завороженный, слушал ее, и со сладкой мукой прижимался щекой к ее теплой груди.

Через несколько минут в комнату стремительно ворвались двое женщин в черных куртках с огненно-рыжими волосами как у сестер. Они тут же схватили меня, подняли с кровати и потащили за собой неизвестно куда… Я отбивался и плакал, я пытался защитить себя и свою Иду, и навсегда остаться с ней, но женщины не слушали меня и умело заломав мне руки за спину, тащили за собой.

Ида тоже кричала и плакала, будто она была моей матерью, у которой меня отняли прямо от ее груди.

Он даже не попил моего молочка! – кричала она, кусая за руки женщин, но те ловко вытаскивали из комнаты упирающегося меня, и отталкивали Иду ногами.

Я пытался вырваться, но тщетно, женщины были, видно, специально обучены и обладали колоссальной силой, во всяком случае, когда я упал на лестнице, чтобы никуда не идти, одна из них подняла меня и понесла перед собой на двух вытянутых руках.

Через минуту они меня абсолютно голого и совершенно обессиленного затащили в одну комнату, на самом верхнем, третьем этаже. За столом сидела, одетая в черное платье Клара. Меня эти женщины усадили перед ней в кресло, и тут же ушли, словно растворившись в воздухе.

Ну-с, что же вы теперь мне скажете, – хитро улыбнулась Клара. Из-за ее уродливого лица, испещренного шрамами, улыбка казалась более страшной и зловещей.

Кажется, я не хочу жить, – честно признался я.

В мои планы это не входит, – усмехнулась Клара и неожиданно плюнула мне в лицо.

За что?! – удивился я.

За то, что ты трахал мою сестру! – в подтверждение своих слов Клара бросила на стол цветную фотографию 20х30 см, на которой я овладевал Идой.

Да, но, Ида любит меня, и она сама меня соблазнила, и вообще я не понимаю о чем речь, – сказал я, прикрывая руками свое причинное место.

Клара задумалась с какой-то странной и ни на что не похожей тоской или грустью, еще она притрагивалась своими пальчиками к шрамам на лице и плакала.

А ты не поблагодарил Всевышнего за то, что он позволил тебе глядеть на этот мир через свое прекрасное лицо?! – Клара печально улыбнулась мне, вытирая слезы рукавом.

О, Господи, – вздохнул я, – лицо – это же просто маска, и для любого нормального человека оно не имеет никакого значения!

Никакого значения?! – вскрикнула Клара, разрывая на мелкие клочки ту самую фотографию, на которой были мы с Идой.

Да, любой человек любит другого человека не из-за его лица, а из-за его души, ну, конечно и тела, но все же, лицо это не главное. Ведь недаром же в народе говорят: с лица не воду пить!

А ты бы мог меня полюбить? – неожиданно прошептала Клара, прижимая руки к шрамам на лице.

А ради чего? – опешил я.

А ради меня самой! – она улыбалась и плакала, и глядела на меня очень внимательно, все ее тело было напряжено, а руки сжимали подлокотники черного кожаного кресла. Только сейчас мне бросилось в глаза сочетание серо-красных тонов в этой комнате: серые стены, красные шторы на окнах и черная мебель, будто хранящие траур по прекрасному и навсегда утраченному лицу Клары.

Но я же, вроде как, люблю Иду, и она меня тоже, кажется, любит, – прошептал я, уже поеживаясь от некоторого холода.

Чушь! Она тебя нисколько не любит! – громко усмехнулась Ида. – Ида готова лечь под любого мужчину! Она совершенно помешанная на сексуальной почве, в конце концов она просто садомазохистка, или ты не видел ее набора плеток, висящих в ее спальне?

Но это же поддается лечению! – улыбнулся я.

Нет! Не поддается! – Клара собрала обрывки нашего фото, соединив их между собой, как мозаику уже другого потустороннего мира.

А почему ты хочешь, чтоб я тебя полюбил? – спросил я и сразу покраснел.

Может потому, что я ни во что уже не верю, – грустно прошептала мне Клара и показала мне запястья рук в глубоких порезах. – Я уже пыталась уйти отсюда, но эта дрянь, Ида, спасла меня, иногда меня спасали наши охранницы, хотя, какое это имеет значение! Вот ты лучше посмотри в мое изуродованное лицо, и скажи, сколько мне лет?

Не знаю, – честно признался я, – хотя по другим частям тела видно, что ты еще очень молодая.

Другим частям?! – горько усмехнулась Клара. – Что ж, пусть будет так!

А ты пробовала делать себе пластическую операцию?

Бесполезно, – вздохнула Клара, – шрамы слишком глубокие, и потом мне уже делали несколько операций, но от этого я не стала выглядеть лучше! А потом я от всего этого уже устала и стала противна сама себе! Хочешь посмотреть, какая я была до урагана?

Да, – кивнул я головой, и Клара протянула мне небольшую черно-белую фотографию, с нее на меня глядела прелестная девушка лет семнадцати, с завитыми локонами и в старинном платье, стоящая возле пальмы на берегу моря.

И сколько этой фотографии лет?!

Этой фотографии два года, она была цветной, но после всего, что со мной произошло, я ее сделала черно-белой!

Почему?!

Потому что сейчас для меня одно только прошлое окрашено в сияющую ткань моей былой красоты. Я уже знаю, что меня никто не полюбит, но я все равно как будто верю в сказку, в своего волшебного принца, как будто он есть и храню ему верность! – от своих мыслей Клара даже рассмеялась, и несмотря на свое внешнее уродство, показалась мне очень интересной.

Я готов быть твоим другом и просто встречаться! Ты согласна?! – прошептал я.

Не знаю, – она криво усмехнулась, глядя с недоверием на меня.

Мне бы все-таки не мешало одеться! – я только сейчас вспомнил, что сижу перед ней в костюме Адама.

Сейчас тебе принесут твою одежду, – Клара нажала на кнопку, приделанную к столу, и буквально через минуту мне принесли одежду, и я стал одеваться, замечая, как Клара смешно улыбается мне своей обезображенной улыбкой.

А что с Идой и Тоней?! – спросил я, усаживаясь опять в кресло.

Принесите кофе и конфеты, – крикнула в микрофон Клара, одновременно нажав на кнопку, и нам тут же принесли кофе с шоколадными конфетами. – Ида не нуждается в твоей близости, я уже тебе говорила, что она готова лечь под любого мужчину, она сумасшедшая, – от смеха Клара даже закашлялась.

Но Ида сама искала меня, ей было хорошо со мной, – обиженно вздохнул я, выпивая свою чашку.

Глупец, – взглянула печально на меня Клара, – Ида делала все это ради меня! Ради меня она тебя соблазнила, и ради меня привезла сюда! А когда ты был здесь в первый раз я стала разглядывать тебя всего с ног до головы. Ида тогда договорилась с твоим дружком Леллямером и подмешала тебе в водку снотворное, а когда привезла сюда, я одна в течение часа пролежала с тобой в одной кровати. Нет, я ничего не делала с тобой, я просто гладила тебя, все твое тело и восхищалась твоей юной красотой, – Клара всхлипнула и поставила свою чашку с кофе на стол, – а потом я решила, что Ида поможет мне тебя заманить сюда уже без всякого снотворного! Я разрешила Иде показать свою садомазохическую спальню, чтобы ты осознал хотя ты часть правды, но ты как был во сне, так не выходил из сна!

Так выходит я – твой пленник?! – возмутился я.

Нет, ты можешь уйти прямо сейчас! – воскликнула она и тут же с яростью разбила свою чашку с тарелкой об мраморный пол, уложенный серыми и черными квадратами.

А что с Тоней?!

Ее уже отвезли обратно в общежитие, и даже дали денег на дорогу! – усмехнулась Клара и вдруг перескочив через стол, наклонилась ко мне и шепнула:

Можно я тебя поцелую, только один разочек!

Я кивнул головой и сразу почувствовал ее сшитые из разных кусочков губы, как они жадно и ненасытно хватали мои губы, как ее вставные челюсти кусали мой язык, а мне было странно хорошо, и я плакал, вспоминая на черно-белой фотографии прелестную девочку с печальной улыбкой, словно данной ей на прощание перед катастрофой, обнимающую такую же прекрасную пальму. И я обнял, и прижал к себе это волшебное чудовище, и оно тоже отчаянно плакало. Оно искало во мне пощады, как и в своих скошенных глазах.

Ты не будешь одинокой! – шепнул я.

Почему я ей это шепнул, неужели только из жалости?! И вообще, может ли любовь рождаться из жалости, как бабочка из гусеницы, или как плод из цветка?! И любовь ли это, если я усомнившись в самой ценности жизни, вдруг захотел бросить ее к ногам Клары как бесполезную и ненужную вещь?! И что вообще из этого получиться?!

глава 10

Объяснение в Любви

Неожиданно, разглядывая в какой-то книге знаки препинания, я увидел в них свой магический смысл, например, точка – это одинокий человек, запятая – человек, все время обо что-то спотыкающийся, двоеточие – человек раздвоенный, знак вопроса – человек, согбенный от тягот жизни, восклицательный знак – человек, идущий без всякой ноши, а поэтому постоянно выражающий собой восхищение, как и преувеличение собственных чувств! При этом я осознавал, что наша жизнь все время складывается из незримых пропастей, куда мы внезапно можем упасть…

Для меня такой пропастью вначале стала Ида, а потом ее сестра – Клара.

Тоню я исключаю из этого списка, поскольку поддался ее мимолетным чарам в виду слабохарактерности, или как бы выразился Леллямер, в виду своей чрезвычайной сексуальной порабощенности женскими чреслами. И слово-то какое, «чресла», то, через чего ты проходишь, приставка «ло» вроде как любовь, то есть чресла, это то место, через которое ты ощущаешь любовь.

Сейчас я ничего не делаю и только думаю, как мне быть дальше, я лежу на кровати в нашей комнате, рядом за столом сидит Леллямер. Он очень часто с похмелья сидит и вслух рассуждает о жизни, ожидая моего комментария к любой своей фразе.

Есть женщина, которая готова лечь под любого, – говорит Леллямер, просматривая журнал «Плейбой».

Его фраза нисколько не удивляет меня, поскольку я от него это уже слышал много раз, и приблизительно такую же фразу об Иде я слышал от Клары, и поэтому уныло киваю головой в сторону окна, потом поднимаюсь, и сам подхожу к окну. Окно распахнуто и на меня дует резкий ветер с дождем и снегом, серые занавески кудрявятся как локоны у еще не покалеченной Клары на черно-белом снимке.

Может, ты чего-нибудь скажешь, – просит меня Леллямер.

Угу, – киваю я головой и начинаю воспроизводить голосом куриное кудахтанье.

Все-таки, ты псих, – немного помолчав, говорит Леллямер. – Может, сегодня приедет твоя Ида и привезет нам водки.

А что это изменит?! – вздыхаю я, и медленно одеваюсь.

Ну, выпили бы, повеселились, – в тон мне вздыхает Леллямер, и в его голосе чувствуется смертная скука.

Чтобы вы опять подмешали мне в водку снотворное, а Ида опять увезла меня к Кларе в особняк?! – с усмешкой разглядываю я удивленную и помятую морду Леллямера.

И за сколько меня, интересно, ты продал?! – спрашиваю я, и свешиваюсь головой вниз с подоконника.

Идиот, – бормочет перепуганный Леллямер и, хватая меня за ноги, тащит обратно в комнату.

Конечно, – уже как-то сочувствуя Леллямеру, вздыхаю я, и неожиданно кусаю его за ухо.

Ненормальный! – кричит Леллямер и, быстро вырываясь из моих объятий, выбегает из комнаты. Я остаюсь один и уже в одежде валяюсь на кровати.

Вскоре Леллямер входит в комнату уже вместе с Тоней и Соней и с бутылкой водки и говорит:

Надо бы выпить?! Ты как?

Я как все! – устало шепчу я и поднимаюсь с кровати.

Тоня опять повисает на мне, а Соня на Леллямере, и так опять начинается еще один день посвященный бессмысленному пьянству, и может поэтому, над кроватью Леллямера висит плакат, изображающий грозную женщину огромного роста, бьющую пьяного мужчину бутылкой по голове, а под ними крупными буквами надпись: Пьянству – бой!

Давайте устремимся к дальним мирам, – говорит Леллямер и разливает по стаканам водку, мы чокаемся и пьем, как будто мы, и на самом деле, устремляемся все вместе к далеким мирам.

Нужно познать крепость водки, чтобы затем познать

крепость духа, – говорит Леллямер и снова со всеми чокается.

С похмелья он вообще ускоряет процесс употребления алкоголя, а тосты приобретают самый абсурдный, хотя и гипотетический характер.

Наконец его тосты мне надоедают, как и прильнувшая ко мне Тоня, и я отталкиваю от себя Тоню, а остатки водки выливаю на голову Леллямера со словами:

Теперь твой дух, братец, еще больше окрепнет! А голова станет такой крепкой, что ее можно будет использовать в качестве спортивного снаряда!

Вы просто не представляете, что это за кретин, – закричал Леллямер, заламывая у себя руки над головой, – час назад он пытался выброситься из окна, и если б не я, то он бы уже наверняка проломил головой асфальт!

Да, нет, он вроде нормальный, – возражали Тоня с Соней.

Ага, такой нормальный, что я скоро рычать начну! – засмеялся Леллямер и тут же переходя на звериный рев, встал на четвереньки.

Слушай, после этой водки он еще хуже стал, – прошептала на ухо Тоне Соня.

Да у них, кажется, у обоих крыша поехала, – шепнула в ответ Соне Тоня, глядя как Леллямер подполз на четвереньках к занавеске и сорвал ее зубами, издавая мощный рев.

Успокойся Леллямер, а то мы уйдем отсюда, – прикрикнула на него Соня.

Ой, не надо, – Леллямер тут же встал с четверенек, и неожиданно схватив Соню, приподняв ее от пола, закружился возле кровати.

Уронишь, придурок, – кричала напуганная Соня, а Тоня опять куражась, обнимала мое безвольное тело и валилась вместе с ним на кровать, но тут дверь открылась, и на пороге появился Иван Матвеевич с большой холщовой сумкой, из которой торчало горлышко шестилитровой бутыли самогона.

Вот и Дед Мороз пожаловал, – обрадовался Леллямер и бросив на кровать Соню, кинулся обнимать Матвеича.

Да, осторожно, черт, а то бутыль разобьем, – забеспокоился Иван Матвеевич, и от его слов всем сразу стало как-то тепло, светло и весело.

Ну, что, соскучились уже небось?! – дружелюбно похлопал Леллямера по плечу Иван Матвеевич.

Ага, – всхлипнул Леллямер и еще крепче прижал к себе Ивана Матвеевича.

Ну, ну, дорогой, – покраснел Иван Матвеевич, глядя на удивленных Соню с Тоней, – ты уж освободи меня от своих страстных объятий, ведь я все-таки мужик, а не баба!

Да, да, Матвеич, – покраснел Леллямер, – ты уж меня извини, это все от избытка эмоций.

А хочешь на охоту, на кабанов?! – спросил Иван Матвеевич, уже усаживаясь с нами за стол и вытаскивая из сумки бутыль самогона.

Да, да, на нее родимую, – заревел от счастья Леллямер и снова кинулся обнимать Ивана Матвеевича.

Да, сядь ты, неугомонный, – усмехнулся Иван Матвеевич, – а то из-за тебя весь самогон расплескаю! – Иван Матвеевич в это время разливал самогон по стаканам.

Да нет, Матвеич, от меня беды не будет, ты лучше вон за ним поглядывай, – кивнул на меня головой Леллямер, – а то, как бы он всю бутыль не опрокинул.

Это, с какого еще буя?! – забеспокоился Матвеич.

С утра из этого вот окошка стал вниз головой свешиваться, а я еле за ноги вытащил, – пожаловался Леллямер, – а счас недавно, перед твоим приходом, остатки водки мне на голову вылил!

Да тебе, паря, надо просто полечиться, – усмехнулся Иван Матвеевич, похлопав меня по плечу, – сейчас полечишься, и все как рукой снимет! Ну, за лечение! – и Иван Матвеевич чокнулся сначала со мной, потом с Леллямером, с Соней и Тоней и мы выпили.

Однако, закусывать было нечем.

Ой, а про сало-то я забыл! – хлопнул себя ладонью по лбу Иван Матвеевич и тут же вытащил из сумки здоровенный шмат сала и буханку черного хлеба, и тут же порезал их на столе.

Все же ты, Матвеич, добрая душа, – заулыбался Леллямер, – я вот разных на свете мужиков видел, но таких как ты почти не встречал!

А с чем это связано?! – икнул Матвеич, стряхивая с бороды крошки хлеба.

Да с тем, Матвеич, что ты мне как отец родной! – прослезился Леллямер.

Ну, что ты, право, как маленький, – громко рассмеялся Иван Матвеевич и по отцовски обнял Леллямера.

За тебя, Матвеич! Как за батю! – крикнул Леллямер и разлил всем по стаканам и мы снова выпили.

Иван Матвеевич, а вы нам может, почитаете свои стихи? – вдруг вспомнила про поэтический дар Ивана Матвеевича Соня.

Да, да, Иван Матвеевич, почитайте, – поддержала ее Тоня.

Иван Матвеевич глубоко задумался, жонглируя на конце указательного пальца пустым стаканом.

Ну, Матвеич, ну что ты там застрял, уж прочти нам какой не то шедевр! – весело поглядел на Матвеича Леллямер.

Шедевр, говоришь?! – икнул Иван Матвеевич.

Он самый, – кивнул Леллямер.

Значит, шедевр?! – опять икнул Иван Матвеевич.

Ну, естественно, – засмеялся Леллямер, снова покачивая головой.

И Иван Матвеевич неожиданно запел:

Наш корабль плывет по морю,

А за ним плывет мазут.

Берегите, девки, целки —

Х** на палубе везут!

Ну Матвеич, ну, творец ты наш, ну и удружил, – и Леллямер опять обнял со смехом Ивана Матвеевича.

У милашки под подолом

Неостриженный баран,

Подыми, милашка, ногу,

Я барану корму дам! —

продолжал пение Иван Матвеевич.

Ну, блин, Матвеич, – хохотнул Леллямер, и свалился с кровати под стол.

Это правду говорят,

Что я совсем состарился —

Вые* шесть девчат подряд,

На седьмой – запарился!

Иван Матвеевич пел, а Леллямер только хрюкал под столом. Наконец Иван Матвеич поднял из-под стола Леллямера и усадил с собой.

Ты уж, паря, не падай, а то головку зашибешь! – и Иван Матвеевич ласково погладил Леллямера по голове.

А еще чего-нибудь спойте! – попросили Ивана Матвеевича Тоня с Соней.

Давайте лучше выпьем, – улыбнулся Матвеич и снова разлил самогон по стаканам.

Давай, давай, – бормотал уже пьяный Леллямер.

За охоту! – поднял свой стакан Иван Матвеевич, и все крикнули:

За охоту! За кабанов! – и снова чокнулись.

Свой стакан Леллямер пил уже с чувством глубокого омерзения, я же чтобы не перепить, осторожно слил самогон в ладошку и стал натирать ступни ног, от сильного градуса влага почти сразу испарялась.

Ты чего это там делаешь под столом? – подозрением поглядела на меня Тоня.

Да, ноги чего-то чешутся! – пожаловался я.

Это все от нервов! – авторитетно заявил Иван Матвеевич. – Сейчас все болезни от нервов!

Ну, я же говорил, что он псих, – заплетающимся языком пролепетал Леллямер.

Ну, тебе больше нельзя! – заметил Иван Матвеевич.

Да, ну тя, Матвеич, сам пьешь, поешь, баб ебешь, а мне нельзя! – обиженно вздохнул Леллямер, и тут же откинувшись спиной к стенке, уснул.

Ну, я же говорил, что все! – улыбнулся Матвеич и отодвинув на край кровати тело уснувшего Леллямера, приобнял смеющуюся пьяную Соню.

А ты тоже не зевай! – кивнул мне в сторону Тони Иван Матвеевич.

А я ему теперь не нужна, – вдруг разрыдалась Тоня.

А это еще почему?! – удивился Иван Матвевич.

А у него теперь богатая есть, – сквозь слезы прохрипела Тоня.

Что ж ты, мил человек, наших баб обижаешь? – насупился Иван Матвеевич. – Что же, поматросил и бросил, что ли? – и вдруг неожиданно заехал мне кулаком в ухо.

Ах, ты старый хрен! – неожиданно вцепилась в волосы Ивана Матвеевича Тоня.

– Не бей его! – защищая Ивана Матвеевича, заголосила Соня, и мы даже не успели заметить, как они быстро выскочив из-за стола, начали драться, причем, дрались они очень отчаянно и жестоко, а я, пока их разнимал, получил, неизвестно от кого, здоровенный фингал под левым глазом, а пьяный Матвеич в это время сидел за столом, и покачивая своей косматой головой, плакал и приговаривал:

Простите меня, ребяты, старого дурака! Я ведь хотел как лучше!

И только, когда Тоня с Соней успокоились, и улеглись вместе на одну кровать с Леллямером и захрапели, в комнату вошла Клара, одетая в черное платье с круглым толстым воротом, прикрывавшем ее шею, и огненно-рыжими волосами собранными сзади в пучок.

Я пришла к тебе, я просто соскучилась! – улыбнулась она своими сшитыми, как будто наспех, губами.

Сгинь! Сгинь, чудовище! – замахал руками пьяный Матвеич, думая, что перед ним стоит ведьма.

Замолчи старик, ты просто пьян, – сказала Клара, усаживаясь рядом со мной за стол.

А, ну да, наверно галлюцинация, – прошептал Иван Матвеевич и подложив под голову руки на столе, быстро уснул.

Это твои друзья?! – грустно улыбнулась Клара.

Да, друзья, – вздохнул я, притрагиваясь к своему синяку под глазом одним указательным пальцем.

А кто это тебя так разукрасил?! – засмеялась Клара.

Да, это бабы чего-то не поделили, а я их разнимал, – объяснил я Кларе.

Надо же, почти как мы с Идой?! – изумилась Клара.

А вы что, тоже деретесь?! – опешил я.

Еще как! – похвасталась Клара.

И кто из вас побеждает?!

Да, никто, – прошептала Клара, – можно, я тебя поцелую, мой маленький принц! – и обняв, поцеловала меня, а из ее асимметричных глаз потекли слезы.

Я и сам от жалости прослезился.

Ты, единственный, кто мне сказал, что я никогда не буду одинока, – прошептала она, – ты ведь мне не солгал?!

Нет, не солгал, – я глядел на нее и плакал.

Только не жалей меня, – попросила она.

А я и не жалею, – всхлипнул я, – я просто тебя люблю.

Разве так бывает?! – грустно вздохнула она.

Бывает, – шепнул я и усадил ее к себе на колени.

Вообще я такая дура, – призналась Клара, – уговорила Иду соблазнить тебя! А все потому, что отвыкла чувствовать себя женщиной из-за этого уродливого лица!

Надо просто верить с себя, и все будет хорошо, – прошептал я, целуя Клару в ее шероховатые губы.

А ты думаешь, я не верю?! – вдруг обиделась Клара. – Да если б я не верила, то я бы никогда сюда и не пришла!

Прости, – вздохнул я, крепко обнимая ее, – я еще такой глупый, я еще только учусь быть мудрым!

Я тоже! – засмеялась она и поцеловала меня.

О Господи, уже вечер! – я только сейчас заметил нарастающие сумерки в окне.

А вы что, с самого утра здесь сидите, – изумилась Клара.

Выходит, что так, – покраснел я.

Так ты, выходит, пьяница? – усмехнулась она.

Да, нет, я большей частью самогоном пятки себе протирал под столом, – честно признался я Кларе.

Едрить твою! – спросонья вздохнул дед, и мы с Кларой весело рассмеялись, и взявшись за руки, тихо вышли из комнаты.

Только в эту минуту я почувствовал, что действительно люблю Клару, и что для меня она никакое не чудовище, а самое волшебное сокровище, ибо под ее уродливой маской я наконец увидел ее прекрасную душу, изливающую на меня потоками весь свой внутренний свет.

Глава 11

Мое волшебное сокровище

Из старинных индусских манускриптов Кларе соответствовало самое божественное слово «Прана», на санскрите этот означало «дыхание», «жизнь», а в представлении буддистских монахов «жизненную энергию, разлитую во всей природе». Там же я прочитал, что закон первичного сознания – это притяжение любого живого существа к свету, вот и я потянулся к Кларе, почувствовав внутри нее свет.

Еще я прочитал, что, впитывая в себя этот свет, мы рождаем новую жизнь, или иными словами мы осуществляем свое бессмертие!

Как это происходит, мы почти не замечаем, ибо, впитывая в себя этот божественный свет, мы как бы заживо сгораем, мы летаем по воздуху как птицы или сказочные существа, и мы все вовлечены в процесс этого взаимного сгорания! На острие лучей мы только ловим новые потоки, а вбирая их в себя, зажигаемся сами и отдаем назад нами приобретенное тепло и свет, нашу общую «Прану». Однако, все эти мои духовные умопостроения разбивает магия обыденных чисел, магия скучных и равнодушных лиц, магия безумных контрастов и не менее отчетливых виражей.

Лишь оказавшись с Кларой в ночном клубе «Карусель», куда она привезла меня на своем серебристом «Ягуаре», я вдруг почувствовал всем сердцем бесконечно огромную разницу между нами, и дело было не только в ее уродливой маске, которую она так презирала и ненавидела, а в ее богатстве.

Я вдруг впервые ощутил себя купленным или взятым напрокат мужчиной, эдаким автомобилем без руля, на тросе, который тянет за собой ничего не замечающая Клара.

Ее друзья из богатых семей, знавшие Клару еще до катастрофы, проявили ко мне весьма оправданный интерес. Читая их сомнительные взгляды, я сразу узрел мысль, что я продался Кларе за деньги. Впрочем, они были даже довольны, что их подруга, наконец-таки нашла себе подходящего самца.

Один из этих типов, некто Филарепов, весьма тщательно изучил не только мою физиономию с синяком под глазом, но и мой старый помятый костюм, с такой же мятой и грязной рубашкой, и хотя он ничего такого не произнес, присев к нам за столик, но его глаза очень красноречиво задавали моей Кларе вопрос: А не на помойке ли она меня нашла?!

Но Клара, державшая меня за руку, была счастлива. Мое драгоценное сокровище не замечало или не захотело замечать ипостаси моего унижения.

Временами мне хотелось Филарепову заехать в морду, но его подруга Стелла, которая тоже хорошо знала Клару, исподтишка, под столом касалась моего эрегированного члена. Этой сволочи доставляло такое удовольствие поглаживать меня, что, встретив отчаянное сопротивление моей левой руки, она ее ловко пронзила острием своих отточенных в салоне красоты ноготков, и опять продолжала детальное изучение моих, едва прикрытых брюками гениталий.

Весь красный, как рак, я глядел то на Клару, то на Филарепова самым ужасным образом. Созерцать Стеллу по вполне понятной причине я не мог. Правда, они в этой странной моей пристыженности видели совсем другие мотивы, Клара видела мой синяк под глазом, а Филарепов мой старый помятый костюм и грязную рубашку. Неожиданно Стелла расстегнула мою ширинку и обхватила мой член так, как рыба заглатывает червячка! Некоторое время я еще пытался как-то сопротивляться своей израненной рукой, но через пять минут застонал, приложив руку ко лбу.

Что с тобой?! – спросила моя великодушная Клара.

О, если бы она только знала, то, возможно, выцарапала бы Стелле ее лукавые глаза, но разве можно все и всегда говорить?! Нет, я лучше умру, чем скажу ей всю правду.

Я, кажется, перепил, – прошептал я.

Пойдем, пойдем, мой дорогой, – нежно прижалась ко мне Клара, а рука Стеллы под столом легко и незаметно выскользнула из моих брюк, успев напоследок обтереться об их помятую ткань.

Мы уходили из клуба, как незваные гости. Оглянувшись напоследок, я увидел Стеллу, подмигивающую мне и успевающую при этом присосаться к губам улыбающегося Филарепова.

Эти люди живут, как рыбы в аквариумах, – прошептал я на ухо Кларе, выходя с ней из ночного клуба.

Что ты имеешь в виду?! – с интересом поглядела на меня Клара.

Они живут только для своего удовольствия, – сплюнул я с омерзением.

А разве и мы так не живем?! – удивилась Клара моему признанию.

Мы – нет, не совсем, – вздохнул я, обнимая ее, и неожиданно плача.

Что с тобой?! – испугалась она.

Все в порядке! – сразу же успокоил ее я, и вытерев слезы, поцеловал шероховатые кусочки ее губ. Даже сшитые, в шрамах, они ощущались как прекрасное дуновение ветра или мерцание одинокой звезды над нами в темноте.

Ты мое волшебное сокровище, – прошептал я.

А ты мое, – шепнула она, и мы сели в ее серебристый «Ягуар».

Мне завтра на учебу! – вдруг вспомнил я.

Наплевать! – резко вскинув голову, ответила она, направляя машину в сторону особняка.

Но я и так уже пропустил целую неделю, – пожаловался я.

Со мной ты можешь пропустить хоть всю свою жизнь, – усмехнулась она, и я неожиданно почувствовал, как между нами тают обыденные перегородки и различия, а им на смену приходят новые лучи света, обновляющие весь мир, проникающие во все, и зажигающие нас одновременно.

На освещенных ступеньках особняка не было ни души, если не считать Иды, стоящей в тонком небесно-голубом платье, в котором она соблазнила меня.

Ты не замерзнешь?! – спросила ее Клара, выползая из «Ягуара» и поеживаясь в накинутой на себя норковой шубке.

Ну, что, сестричка, украла моего жениха? – усмехнулась Ида, как будто не слыша ее.

Почему украла?! – лицо у Клары обиженно искривилось, а шрамы покрылись тонкой сетью морщин.

Но я же не виновата, что влюбилась в него, – вздохнула Ида и внезапно обняв меня, поцеловала.

Не обращай на нее внимания, – поглядела мне в глаза Клара, – я же говорила тебе, что она помешана на сексе.

Человек без секса жить не может,

Человек без секса умирает,

Червь его сознанье точит,

Бездна глубже забирает, —

Процитировала со смехом чьи-то стихи Ида.

Мы зашли в особняк, причем обе сестры с двух сторон прижались ко мне головами, и обе как по какому-то невидимому соглашению распустили свои волосы, до этого собранные в пучок. На мгновенье я даже задумался о какой-то магической связи двух сестер, будто их флюиды объединяла одна «Сантана»[1].

Но на пороге в спальню Клара оторвала от меня прильнувшую Иду, и заглянув ей в глаза, прошептала:

Хватит, Ида, больше я не собираюсь делить с тобой своего жениха?!

О, Господи, когда это он стал твоим?! – усмехнулась Ида и опять попыталась обнять меня, но Клара ударила ее ладонью по щеке, Ида приложила ладонь к этому месту на щеке и неожиданно рассмеялась.

Ты подружка, я подружка,

Дай шепну тебе на ушко, – скороговоркой пропела она и что-то шепнула Кларе на ухо.

Если хочешь, можешь уезжать, это твое дело, – вздохнула Клара, и обняв меня, ввела в спальню.

Это была все та же спальня, чьи стены были покрыты горным светящимся хрусталем с вкраплениями бирюзы, где сверху висела люстра в виде змеи, глотающей конец собственного хвоста, и где Ида не раз овладевала моим беспомощным телом. Оказавшись теперь в этом же самом месте я испытал очень сложные чувства, будто мои ощущения раздваивались перед самой возможностью вспомнить о происшедшем, но Клара дотронулась сшитыми кусочками губ до моей шеи, и все о чем я думал, одним разом исчезло в никуда.

Я поднял ее, обняв за талию, и отнес на кровать. Наши руки помогали друг другу нас раздевать. А мы оба тряслись как в лихорадке.

Мечта войти в цветущую долину и познать ее никем не тронутую глубину неумолимо вела меня к достижению цели.

Цель… Целостность девственной плевы, цепь притяжений, целенаправленное движение вперед, толчок об преграду – назад – и снова вперед… и так до бесконечности.

Я слышал ее учащенное дыхание, и даже ощущал удары ее гулкого сердцебиения. Мое сердце тоже трепетало при вхождении в нее, как в Нирвану.[2]

Наше дыхание смешалось и мы тоже перемешались между собой, кровь с семенем, живое с мертвым, мое прекрасное лицо с ее поврежденным…

Осталось только одно бесконечное пространство со змеей кусающей свой хвост и ослепляющей собой нас, уже едва в себе живущих.

Теперь ты мой муж, – прошептала радостная Клара и еще крепче прижалась ко мне, положив свою голову между моих ног…

Потом она заплакала, а я чуть привстал, я держал голову плачущей Клары у себя на коленях как «Аватару»[3], и пусть даже она временами безумна из-за дерева разорвавшего на куски ее лицо и частично проникнувшего в ее мозг, я ощущаю исходящие от нее флюиды, божественный свет, благодаря которому я могу проникать в нее как в свой собственный дом и чувствовать себя как «Архат»[4].

– Ты, знаешь, я все таки бы не хотела потерять свою Иду, – неожиданно громко заговорила Клара.

– Ты о чем?! – не понял я.

Понимаешь, – глубоко вздохнула Клара, – когда Ида тебя соблазняла по моей просьбе, она не испытывала к тебе никаких чувств, но внезапно в процессе этого совращения, она испытала к тебе такую неведомую ей доселе любовь, что теперь она не сможет без тебя жить! И меня как сестру она тоже не собирается предавать, а поскольку у нее не остается выбора, она собирается от нас уехать! Вот я и подумала, что ничего такого страшного бы не случилось, если бы ты смог любить и ее, и меня!

Нет! – резко крикнул я.

Почему?! – удивилась она.

Да, потому что я тебя не понимаю! – возмутился я, приподымаясь с кровати. – То ты ревновала меня к своей сестре, говорила, что она – садомазохистка, то теперь желаешь пригласить ее к нам в кровать!

Прости меня! – заплакала Клара, уткнувшись снова лицом мне в колени. – Просто я не могу жить без Иды, а потом не обязательно спать всем нам в одной кровати!

Ты еще расписание составь и график повесь в нашей спальне, когда и в какое время мне спать с тобой, а когда с твоей сестрой, – я мягко убрал ее голову со своих коленей и встал, и нервно заходил из угла в угол.

В конце концов я не прошу тебя любить Иду, ты можешь только время от времени удовлетворять ее как женщину, – сказала Клара и поглядела на меня как несмышленый ребенок, которому совершенно невозможно объяснить, почему я не могу просто так поделиться хотя бы только одним телом с ее сестрой.

Это же так просто, быть не со мной, а с другим человеком, тем более, с родным и близким мне человеком, – продолжила свою речь Клара, словно угадывая мои мысли.

Все живое тянется к живому, это вполне логично и естественно, поэтому я не понимаю, почему из этого обязательно надо делать какие-то проблемы?! Да, если бы не Ида, я бы давно уже покончила с собой или сошла с ума!

По-моему ты и так уже сошла с ума! – усмехнулся я, продолжая ходить из угла в угол.

Да, кстати, ты так говоришь не потому ли, что существуешь на деньги Иды?! – призадумался я.

Это почему же я живу на ее деньги?! – удивилась Клара.

А разве все ваше богатство не досталось по наследству от ее мужа?! – спросил я.

Да Ида никогда не была замужем, – усмехнулась Клара, – все, что ты видишь, досталось нам по наследству от родителей. Несколько лет назад они трагически погибли!

Как это случилось?!

– Они умерли, отравившись ядовитыми грибами. Нас с Идой успели спасти, а их нет! Не знаю, была ли это какая-то нелепая случайность или это было специально подстроено?! Мой отец играл на Фондовой Бирже. Он очень выгодно скупал бумаги металлургических и энергетических компаний. Для него это была игра, в которой он всегда выигрывал. Рынок играет все большую роль, говорил нам отец, а поэтому надо уметь делать прогнозы на будущее. Мой отец был первым, кто предсказал то время, когда управляющие компаний будут лоббировать Думу и правительство, и серьезно влиять на политику, а потом даже инвестировать с прибылью пенсионные накопления!

Пожалуйста, – взмолился я, – не говори об этом! Я все равно ничего не понимаю, и вряд ли когда-нибудь мне это пригодиться!

Ты не хочешь знать, что говорил мой отец о будущем нашей экономики и нашего государства? – обиженно вздохнула Клара.

Нет, – я перестал ходить из угла в угол и лег на Клару.

Мне было больно, – шепнула она.

Ничего, ничего, – шепнул я, снова раздвигая ей ножки…

Она сквозь сон в объятьях стонала, как будто в ней совсем другая жизнь, по-своему ей что-то объясняла, раскрыв один какой-то тайный смысл…

Проснувшись очень поздно, мы с Кларой обнаружили, что Ида куда-то уехала на своем серебристом «Форде», забрав с собой часть денег и вещей.

ГЛАВА 12

АВАРИЯ.

ИСТОРИЯ ИДЫ ГЛАЗАМИ

ОЛИГОФРЕНА-ЭКСЦЕНТРИКА

Свою Рыжуху я видел часто. Она проезжала мимо меня на своем серебристом «Фордике», как будто ведьма на помеле, а в ее безумных глазах всегда можно было увидеть какие-то странные огонечки, а в ушках сверкание всевозможных бриллиантиков.

И вот эта красотища, и ее же дороговизна, чисто по жизни, объединенные приятной мордочкочкой автомобильчика, как и самой куколки, сидящей в нем, как будто бросали вызов и мне, и всему хмурому, и загнивающему в дождях мусоросборщику, как я называю будку, где мы с Чуватовым выписываем штрафы за скорость или просто вытрясаем монету.

И в то время, как людишки ожесточенно шныряли в своих железках туда-сюда, как глупые пауки или тараканы, она, почти что ангелочек, почти что богиня неслась в какую-то заоблачную даль.

А я стоял как истукан на посту, спрятав «зебру» у себя за спиной и думал: Ну, вот моя Рыжуха опять превысила скорость, а я опять ее не остановил!

Дождь нарастал и надо было зайти в будку, но я стоял и плакал навзрыд, мои любовные слезочки перемешивались с грешными капельками дождя, грешными, хотя бы потому, что они нахально и безнаказанно касались всех в этой помойке, и никто из граждан не мог пожаловаться хоть на какое-то насилие со стороны дождя, а еще я с наслаждением представлял себе, что в какой-то там часок или минутку, когда моя Рыжуха вылезает из машины, а дождик хвать и поцелует, ее и меня, одинаково водянистыми губками! Как представлю, так весь и разрыдаюсь от счастья!

Опять с ума сходишь! – огрызнулся сержант Чуватов, глядя, как я мокну под дождем и плачу, но мне все равно было замечательно, так тихо, хорошо и спокойно, что я промолчал. Правда, я хотел сказать сержанту Чуватову, что он козел, но раздумал.

Времечко как будто перестало течь и повисло на воздусях, а вот дождище капал беспрерывно, и на голову, и на всякие другие места, и может поэтому до меня дошло, что матушка природа понимает меня, а оттого и ревет вместе со мною!

Это было так очевидно, что я расплакался еще сильнее.

Через минуту меня опять окликнул Чуватов. Оказывается, по рации сообщили, что на 107-м километре авария. Мы сели с Чуватовым на «козла» и тронулись. Всю дорогу я только и думал о своей Рыжухе, как ласково я ее про себя называл, и понемногу мой плач затихал.

И почему к нам на службу набирают одних психов, – негромко ругался Чуватов.

Временами мне хотелось откусить ему нос, он у него был такой здоровенный и такой красный как груша, но поскольку я все-таки понимал, что это вовсе не груша, а нос сержанта Чуватова, то меня от одной мыслишки об этом, даже слегка подташнивало, как будто я его уже проглотил.

Ну, почему ты все время ревешь?! – поинтересовался Чуватов.

Не знаю, наверно, чувствую что-то, – пожал я плечами.

Псих! – сказал Чуватов и больше со мной не разговаривал.

Наконец-то показался этот злополучный 107-й километр. Серебристый «Фордик» моей Рыжухи перелетел через бордюр и грохнулся прямо на крышу, пузом кверху, в заросли кустарника, а рядом, на обочине в виде смятой ребристой гармошки стояли синие «Жигули», то есть «копейка», в которой постанывал молодой паренек.

Я пойду на него гляну, а ты иди, погляди, что там с «Фордом», – скомандовал Чуватов и я со странным ощущением чего-то изумительно невероятного застыл как вкопанный, не сводя с Чуватова глаз, будто его приказ и его сокровенное желание слились воедино, как водичка с землицей!

Иди, чего стоишь, как дурак! А впрочем, ты и есть дурак! – сплюнул мне под ноги Чуватов, а сам полез в машину к пареньку.

Я быстро перепрыгнул через бордюр и упал на траву, заглядывая в разбитые окна.

Моя Рыжуха тоже слегка постанывала, я осторожно вытащил ее из «Фордика» и меня тут же передернуло от страха – перелом левой ножки. Наверняка всю скрючило от боли!

Тогда я залез к себе в карман и разбил ампулу с анальгином и влил ей в нежный ротик. Потом достал из фляги спирта и тоже дал бедняжке выпить, чтобы она не мучилась от боли.

Ты что, ох*ел?! – присвистнул сзади Чуватов.

Но, ей же больно! – от возмущения я даже разревелся.

Иди в жопу, пока я сам тебе не сделал больно, – прикрикнул на меня Чуватов.

Ну, зачем же вы так?! – прошептала, раскрыв голубенькие глазки, моя Рыжуха и тут же опять отключилась.

Я тут же, на всякий случай, перетянул ее ногу жгутом из ее же аптечки.

Так кровь же не идет! – удивился Чуватов.

Ну, а вдруг пойдет! – разозлился я уже не на шутку, и Чуватов опять, как всегда заматерился.

Товарищ сержант, вы бы лучше пошли тому пареньку помогать! – предложил я.

Он уже готов, – закурил Чуватов, нервно поеживаясь плечами, – а эту кралю подушка безопасности спасла!

Я и сам видел, – теперь я накладывал повязку на перелом, чтобы туда не попала грязь.

Видел ты, видел, псих ненормальный, – крикнул на меня Чуватов, – ты какого хрена повязку накладываешь, перелом-то ведь закрытый!

Товарищ сержант, я ведь и обидеться могу!

Ну, попробуй, – усмехнулся Чуватов, но в этот момент подъехала «скорая помощь».

А можно я с ней поеду, – спросил я у Чуватова, когда мою Рыжуху уже на носилках погружали в фургон.

Иди-ка ты на х*й! – чуть слышно сказал Чуватов, и как ни странно сам успокоился, а я обрадованный тем, что Чуватов послал меня, сел вместе с врачами в их машинку.

А вы кто? – спросил меня врач.

А я ейный супруг, – доверительно прошептал я, а врачи почему-то рассмеялись, только одна она, моя Рыжуха, моя славная малышка, лежала в забытьи, но все же, самое главное – живая.

Врачи размотали мой бинт и мой жгут на ее ноге и опять стали хохотать, из-за чего я сделал вывод, что все они немного свихнутые. Ну, нельзя же смеяться над больным человеком, который, к тому же, может умереть в любую секунду!

Ей плохо, а вы смеетесь! – обиженно вздохнул я.

Да, мы не над этим, – стали они передо мной оправдываться.

Над этим – не над этим, мне наплевать! – предупредил я их. – Но ежели какая сволочь еще раз засмеется, я буду бить прямо в морду! – и они все тут же сразу притихли и присмирели.

В больнице у меня потребовали паспорт с отметкой о браке, но я, слава Боженьке, догадался сказать, что мы пока еще живем гражданским браком.

Паспорт-то ейный с водительской корочкой я еще в машине забрал, когда ее вытаскивал, а сам, значит, к ней прошусь, но меня не пускают, говорят завтра или послезавтра, когда ей легче станет, однако, как супругу мне отдали и ключи разные то от машины, то от дома, и портмоне с деньгами. Денег оказалось так много, что я чуть не налил с перепугу. Хорошо еще, что меня попросили за все это расписаться, а то бы точно опозорился!

Спросили меня еще, как ее зовут, ну, я и сказал, что зовут ее Рыжуха.

Это фамилия, – говорят, – а имя?

Клавка Иванова, то есть Ивановна!

С легким сердцем вывел я офигенную закорючку в пол-листа и похромал из больницы.

Хромаю потихоньку, а сам кумекаю, как бы о моей Рыжухе побольше узнать, и вдруг мысля одна откуда-то сверху срывается, прямиком мне в лоб спешить заехать.

Ай, ты, думаю, какой я молодец, докумекал, домишко ейный проведать, а там, глядишь, и с предками Рыжухи обзнакомлюсь, а понравлюсь, так сразу же свадебку по выходу ее из больнички можно будет организовать!

Иду, чешусь, а волосья все чего-то переплелись между собой. Как же, думаю, я с такими волосьями к ейным предкам заявляться буду?! Ну, забегаю тут же в парикмахерску и даю приказ:

Состричь к чертовой матери все мои волосья из-за надоедливости своей расчески!

Ну, это я так, для хитрости, расческу-то я уже два дня, как потерял!

Ну, эта дура и обстригает меня, и череп сразу так красиво заблестел, и глазки сразу как у куклы моей засверкали! И похромал я к ее домишку, уже совсем в приподнятом настроении, хромаю, а мне как будто в уши фанфары дудят, барабаны палочками дробь отбивают!

Правда, с адреском повозиться пришлось, только к вечеру, да на окраине нашел я ейный домишко, что-то вроде замка из четырех этажей, да оградой высокой обделанный.

Звоню! Звоню! А их как будто ветром сдуло! Стал ключи моей Рыжухи в замочную скважину пихать, а они почему-то не влезают! Вот беда-то какая!

И тут подумалось мне, что предки моей Рыжухи просто уснули, видно, ждали ее бедные, ждали да умаялись, да и уснули с усталости! С усталости-то с кем не бывает! Вот я и решил по водосточной трубе до балкона добраться, а там через дверку-то и зайти, и познакомиться с ними.

К тому же дверка эта балконная была чуть-чуть приоткрыта. Смело залезаю, воодушевленный желанием во что бы то ни стало познакомиться со своими будущими родственниками! Дверку открываю и захожу с Богом! А в доме темнотища, ничего не видать, стал выключатель на стенке шарить, еле нашарил и свет включаю, и опаньки! Передо мной, будто статуя какая, огромный мраморный дог с желтыми глазищами, а уж с такими зубищами, что не дай Бог ему на закуску попасться! Псина эта сразу зарычала на меня, а я стою, ни жив, ни мертв, потом подошла, обнюхала меня всего, гадина, и опять зарычала! А я все еще ни жив, и ни мертв, и вообще на всякий случай решаю чем-то вроде дерева притвориться! Стою, руки по швам, только со страху слегка покачивает. Через некоторое время псина, будто разгадав мое намерение, вдруг задрала кверху свою заднюю лапу и облила меня с ног до головы.

От омерзения я даже сблеванул, а псина взяла, и одним мигом проглотила всю мою блевотину! Вот зверюга голодная!

И тут только до меня дошло, что она на самом деле голодная, раз всякую гадость жрет! Однако, эта мысль никакого утешения мне не принесла!

А вот что было опосля.

Опосля мы с ней, оба дико голодные и страшно злые, всю ночь простояли друг против дружки, а к утру собачка устала, собачка легла, собачка захрапела, и как только эта тварь уснула, я дернулся назад к балкону. Но в головке моей все как-то очень помутилось сразу, я шажок один только сделал, так быстро раз, и повалился на пол, и как был в чем, так и уснул рядом с псиной.

Очнулся я оттого, что эта псина облизывала меня своим вонючим и противным языком, причем иногда эта скотина пыталась протиснуть свой злополучный язык между моих зубов.

«Неужели моя Рыжуха зоофилка?» – подумал я, и горько расплакался. Псина тоже жалобно завыла, кажется, за это время она уже успела привыкнуть ко мне и теперь сопереживала.

Немного проплакав под сочувственное завывание уже понравившейся мне собачки, я уже более спокойный и удовлетворенный таким человеческим отношением собаки ко мне, кинулся на поиски кухни…

Псина словно понимая, что я ищу, ухватила меня зубами за край брюк и побежала впереди, дорогу показывать.

А я иду следом и восторгаюсь ее умственными способностями-то!

Короче, привела она меня на кухню, а сама у холодильника носом своим вертит, вроде что-то вкусненькое унюхала.

Открываю я холодильник, а там мяса этого, сколько душе угодно, и свежее, и мороженое, и копченые колбасы, грудинки, ветчина разная импортная. Ну, я зверине бросил солидный кусок мороженого мяса с костями, а сам только немного копченой грудинки пожевал, да варено-копченой колбасы чуть-чуть, а запивать стал из пузатой бутылки какой-то, вроде что-то нашей водки, только самогоном почему-то отдает.

Полбутылки выпил и свесился со стула, а псина тоже разожралась, и ко мне под бочок привалилась, так вот лежим мы и отдыхаем!

Ждем, когда предки моей Рыжухи пожалуют, чтобы за знакомство еще разок хлебнуть!

Глава 13

В поисках Иды

Клара рыдала, уже третий день она не могла дозвониться до Иды по сотовому.

Она могла на нас обидеться, но она не могла отключать свой телефон, – всхлипывала Клара, – наверно, с ней что-то случилось.

Я с тревогой слушал Клару и думал, что же мы должны предпринять, чтобы найти Иду.

В конце концов исчезнуть она никуда не может, – вздохнул я, наливая себе и Кларе по бокалу сухого бургундского.

Что же ты предлагаешь?! – в лице у Клары опять резко проявились шрамы и морщины, будто с помощью них она надеялась уловить хоть какую-то весточку от исчезнувшей Иды.

И тут почему-то мне пришла на память строчка из древнеиндусского манускрипта: «Даже самый последний глупец при других условиях способен быть мудрым!»

Почему-то эта мысль сразу напомнила мне о Леллямере, и я будто воочию увидел его пьяное и глупо улыбающееся лицо.

– Нам поможет Леллямер, – сказал я, удивляясь собственной выдержке и спокойствию.

Это тот самый алкоголик, с которым ты живешь, – презрительно усмехнулась Клара.

Может, он и алкоголик, зато извилин у него хватает! – улыбнулся я, выпивая свой бокал.

Да если тебя послушать, он ни одной минуты не бывает трезвым! – ужаснулась Клара.

Ну, почему же, – вздохнул я, – иногда бывает, и очень даже трезво рассуждает, особенно с похмелья. И потом он пьет только с тем, кто ему по настоящему радуется!

Значит, чтобы он нам стал помогать, нам для этого с ним надо еще выпить?! – Клара нервно покусывала губы и с отвращением глядела на бокал вина, который держала в левой руке.

Несомненно, надо, – сказал я, – к тому же, насколько я помню, он прекрасно знает Иду!

Он что, ее трахал?! – с беспокойством спросила Клара.

О Господи, Клара, – улыбнулся я, – неужели мужчина только и существует для того, чтобы обладать всякой доступной для него женщиной.

Ну вот, афоризмами заговорил, – огорчилась Клара, – надо ехать, искать сестру, а он тут философию разводит.

Не вступай в брак, если не надеешься выполнять свои обязанности добросовестно, – я неожиданно вспомнил еще одну строчку из древнего манускрипта, и Клара захихикала.

Этого было достаточно, чтобы я тут же овладел Кларой сзади. Эта поза скрывала ее страшное личико, и давала возможность глубже погружаться в ее юное тело…

Через час мы расслабленно лежали вдвоем на диване, а вокруг нас танцевали под какую-то восточную мелодию обнаженные охранницы. Они очень ловко двигали своими крутыми бедрами, а иногда склонялись над нами, губами дотрагиваясь до наших тел. Я с огорчением думал о том, что эта уродливая маска на лице Клары сделала из нее очень порочную женщину.

Что-то случилось?! – спросила меня Клара, будто навсегда забыв про свою пропавшую сестру.

Кажется, мы собирались искать Иду? – вздохнул я.

Ты, что, в нее влюблен?! – возмущенно прошептала Клара.

Если ты шутишь, то весьма остроумно, – ответил я и встал с дивана.

Женщины замерли, а музыка прекратилась.

Кажется, мы теряем драгоценное время, – заметил я, уже одеваясь.

Ты меня не любишь, – всхлипнула Клара, – и никогда не любил!

По-моему, когда ты лишилась своего лица, ты лишилась еще и разума!

И что же ты мне этим хочешь сказать?! – Клара чуть заметно кивнула охранницам, и они удалились.

Я думаю, твое несчастье обернулось против твоей же добродетели!

Все люди по своему испорчены, я, например, испорчена стихией, – грустно прошептала Клара.

Мне внезапно стало ее жалко и я обнял Клару… Мы оба заплакали о нашей несчастной любви, любви, которая всегда наталкивалась на преграду в виде ее страшного изуродованного лица.

Все-таки надо еще раз попробовать сделать тебе пластическую операцию и найти хорошего специалиста, – шепнул я.

Ты такой милый, что ради тебя я готова на все, – Клара прижалась ко мне всем своим телом, и я почувствовал, как оно дрожит от плача и волнения.

Ты, мое волшебное чудовище, – и зачем я только шепнул эти слова, ибо она разрыдалась еще сильнее.

В ее глубокие шрамы слезы попадали, как дождевая вода в русла засохших рек, морщины возле шрамов напоминали бугры, по которым в реки стекала вода, дальше она неслась к подбородку и с него, как с каменного надгробия, вода капала на меня, и когда я чуть приподнял голову, которая до этого лежала у нее на груди, одна слеза попала мне в глаз, и я, жадно задыхаясь, поцеловал Клару, а ее шероховатые кусочки губ напомнили мне уставшую, потрескавшуюся от жары землю. Мы целовали друг друга и плакали как дети. А за окном тоже шумел дождь, как Вечная Правда о нашей несчастной Вселенной…

Через два часа мы с Кларой были уже в общежитии. За столом, как и в прошлый раз, только не с бутылью самогона, а с двумя бутылками водки сидели Леллямер с Тоней и Иван Матвеевич с Соней, и пили, как ни в чем не бывало, как будто мы вернулись в тот самый день, когда Клара пришла ко мне в гости. Все сидящие вздрогнули, увидев Клару, и тут же удивленно вскинули на меня свои головы.

Я улыбался и крепко прижимал к себе смущенную Клару, как бы бросая вызов их непониманию.

Ну, садитесь за стол, – опомнился первый Леллямер.

Клара поблагодарила его, и поставила на стол, вытащив из сумки пять литровых бутылок шотландского виски «Блэк энд Уайт», с изображением на этикетке двух симпатичных терьеров – белого и черного, связку копченых сосисок и пять банок черной икры.

Слышишь, Матвеич, праздник-то только начинается! – захохотал Леллямер.

Да, уж, – удовлетворенно зевнул Матвеич и укусил Соню, сидящую у него на коленях, за ухо.

Ты что, каннибал, что ли? – засмеялась пьяная Соня.

И зачем я сюда пришла?! – грустно вздохнула Клара, прижимаясь губами к моему уху.

Ты пришла сюда, чтобы попросить Леллямера найти свою сестру, – шепнул я.

По-моему, ты сумасшедший, – не отрывая губ от моего уха, выдохнула Клара.

И чего это вы там шепчетесь-то? – недоверчиво взглянул на нас Иван Матвеевич.

Они, Матвеич, решили, наверно, поставить на нас опыт, сможем ли мы выпить все это и остаться в живых, – усмехнулся Леллямер.

До чего же ты умный парень, – заулыбался Иван Матвеевич.

Такой умный, что скоро под стол полезет лаять, – со смехом сказала и тут же покраснела Тоня, уже отодвигаясь от Леллямера ко мне, хотя я сидел, обнимая Клару.

И где ты подцепил эту уродину, – засмеялась Тоня, обращаясь ко мне, и сразу же наступило неловкое молчание.

Клара на удивление держалась спокойно, она только закурила, презрительно глядя Тоне в глаза, и все глядели на Клару, и как будто ждали от нее, что она сейчас что-то скажет, но Клара только молчала и курила.

Надо бы тебе, девка, язык укоротить, – вздохнул, насупившись, Иван Матвеевич.

А если я влюблена, тогда что?! – выкрикнула, все еще больше краснея, пьяная Тоня.

Тебе меня, что ли, мало? – сконфуженно пробормотал Леллямер.

Наверное, мало, – вздохнул Иван Матвеевич, – и все облегченно рассмеялись.

Правда, Клара смеялась, как будто принужденно, как будто подчиняясь общей эмоции, вылетающей из нас к ее разрушенному стихией облику, и кажется, это не ускользнуло от внимания Ивана Матвеевича.

Ты уж, голубушка, на нас не обижайся, просто девка пьяная, сама не знает что говорит, – снова вздохнул Иван Матвеевич, разливая виски по стаканам, – так что давайте выпьем, чтоб друг на друга не обижаться!

Чтоб не обижаться и любить стараться! – поддержал его Леллямер и все выпили, с некоторым сомнением поглядывая на Тоню и Клару.

Да, что она может понимать в наших отношениях?! – неожиданно выкрикнула захмелевшая Тоня, пытаясь повиснуть на мне, но я ее оттолкнул и собирался встать из-за стола, чтобы уйти с Кларой, но Клара тоже оттолкнула меня от себя, когда я попытался взять ее за руку, а Тоня тут же повалилась передо мной, и ухватив меня за ноги, отчаянно зарыдала.

Это просто безумие какое-то, – пробормотал я, стыдливо встречая любопытные взгляды Леллямера, Клары, Ивана Матвеевича и Сони.

Тонька, ты дура, – сказала Соня, привстав с колен Ивана Матвеевича, и как-то быстро, по-деловому, подняла Тоню и усадила на колени к Леллямеру.

В это время Клара встала и попыталась выйти из комнаты, но я преградил ей путь к выходу.

Клара, пожалуйста, не обижайся, – попросил я, – мы обязательно что-нибудь придумаем, чтобы найти Иду!

Так Ида что, пропала?! – воскликнул протрезвевший Леллямер, – тогда какого хрена мы здесь сидим?! И почему вы сразу не сказали?!

Он мигом спихнул Тоню со своих коленей и встал, подойдя к нам:

– Надо идти!

Естественно! – заулыбался Матвеич и встал, покачиваясь, из-за стола.

Это с вами? С алкоголиками?! – возмущенно прошептала Клара.

Ну и пусть мы алкоголики, – глубоко вздохнул Иван Матвеевич, как-то стыдливо разглядывая себя и свой старый свитер, – все же у меня очень богатый жизненный опыт!

А я вообще прирожденный следопыт! – засмеялся Леллямер, надевая кожаную куртку.

И что же вы предлагаете?! – спросила Клара, накидывая на себя норковую шубку.

Она ведь уехала от вас на машине?! – сделался серьезным Леллямер. – Значит, надо обратиться в центральное управление ГИБДД и узнать были ли на дорогах аварии с ее участием, номер и марку машины вы, наверняка, помните?!

Хорошо, пойдем, – Клара неожиданно нежно взяла меня, уже успевшего накинуть куртку, за руку, и мы все вышли из общежития, оставив Соню успокаивать все еще рыдающую Тоню.

У тебя что-нибудь было с ней? – шепнула мне по дороге Клара.

Было, но давно прошло, – шепнул я.

Пьяный Леллямер подмигивал мне из-за плеча Ивана Матвеевича и приставлял к его голове из двух своих пальчиков рожки.

Опять шел дождь со снегом, и было совсем непонятно, зима ли это?! И не сошла ли природа с ума, как, впрочем, сходят иногда с ума все люди?!

Глава 14

Как олигофрены становятся мужьями.

история Иды глазами

олигофрена-эксцентрика

Уверенно следуя указаниям собственного разума, я кажется, наладил отношения с собачкой, хотя очнулся я, как в космическом бреду, довольная псина лежала на мне, как на собственном лежаке! Мне же стоило больших трудов уговорить ее слезть с меня. Потом я опять покормил ее мороженым мясом и с удовольствием набрав полную ванну воды, залез туда, набросав прежде немецкого стирального порошка. Как я успел прочесть на коробке, порошок хорошо отстирывал любую шкуру, поэтому я еще помыл в порошке и собачку.

Псина недоверчиво рычала, но все же слушалась.

Затем как следует вытер волосы, причесался, привязал к ее ошейнику бельевую веревку вместо поводка, и решил сходить к своей Рыжухе, поскольку долго ждать ее предков становилось уже невыносимым.

Выйдя из дома с псиной через входную дверь, закрытую на английский замок, я тут же натолкнулся на здоровенного охранника в камуфляжной форме.

А вы кто будете?! – с подозрением поглядел на меня он.

А я ихний родственник, – улыбнулся я, поглаживая псину.

Значит Альма уже привыкла к вам, – вздохнул облегченно охранник, глядя как Альма лижет мне руки.

Еще бы! Да и как ко мне не привязаться, ежели я почти полхолодильника мяса ей скормил, – похвастался я.

Простите, а каким родственником вы им доводитесь, – с некоторым сомнением поглядел на меня охранник.

Мужем ихней дочки, – весело подмигнул я охраннику.

И вы работаете в милиции?! – спросил он, разглядывая мою форму.

Уже, кажись, не работаю, – засмеялся я, почесывая Альму за ухом.

Что ж, у богатых свои причуды, – усмехнулся охранник и открыл мне для прохода железные ворота.

И только в этот момент, оглянувшись назад, на домину, я увидел на нем цифру 99, как во мне все сразу зачесалось от нервов, так как домишко моей Рыжухи был не 99, а 66, просто в темноте я перепутал ихние номера.

Впрочем, через минуту меня уже догнал этот детина, и так уцепился за мою руку, что я от страха зажмурил глаза, хотя Альма зарычала на него, по-видимому, заступаясь за меня.

Ну, что вам еще, – пробормотал я, уже мысленно прощаясь со своей Рыжухой.

А вы бы не могли перед хозяином замолвить за меня словечко, – доверительно прошептал детина.

Угу, – улыбнулся я, хотя и не знал, о чем он мне говорит.

Ну, чтобы он сделал меня начальником охраны, – еще тише прошептал детина.

Угу, – кивнул я и увидел, что он протягивает мне три сотни долларов.

А знаешь, сколько у меня у самого денег? – похвалился я и показал увесистую пачку сотенных долларов своей Рыжухи.

Ну, если мало, – поморщился детина, – возьми тогда еще, – он протянул мне еще семь бумажек по сотне, – так вы поможете?

Угу, – я невольно похлопал его по плечу и взяв у него денежки, пошел с Альмой подальше от греха, как и от этого домишки, а денежки, которые он мне отдал, кинул в шапку нищему, сидящему возле автобусной остановки. На радостях нищий даже расплакался.

Чем меньше собачка, тем больше усрачка! – заржал я, изобразив на прощанье нищему лошадь, и прыгнул с Альмой в отъезжавший автобус.

Как назло, в больницу меня с Альмой не впустили, поэтому пришлось привязать ее к дереву, как столб торчащему во дворе больницы

Юрий Владимирович Пончаков, муж вашей сестры, то есть врач вашей жены, – сконфузился врач.

Он был высокий, с солидным брюшком и в очках в золотой оправе, а лоб его украшала небольшая залысина.

Чуть приблизившись к нему, я сразу почувствовал запах перегара, и мне как-то сразу стало тепло и приятственно, будто я встретил своего близкого приятеля.

Ну и как там больная, то есть моя жена? – сконфузился в свою очередь я.

Больная хорошо ссыт, то есть, спит, ест и пьет, – сконфузился Юрий Владимирович, – в общем, сами увидите, – и весело схватив меня под локоть, повел по коридору.

Как?! Вы без тапочек?! – удивленно остановился Юрий Владимирович, разглядывая мои грязные сапоги.

Да, ладно, доктор, не такие уж они и грязные, – махнул я рукой.

Да, как ладно, меня же жена заругает! – расстроился Юрий Владимирович.

А при чем тут ваша жена?! – удивился я.

А притом, что она главный врач этой больницы, – шепнул он.

Ну, тогда конечно… – вздохнул я и сошел вниз за тапочками.

Внизу, в раздевалке, шла бойкая торговля целлофановыми пакетами, которые и назывались тапочками, потому что их надо было натягивать на обувь, а сверху еще и обвязывать специальными резинками.

Ну, вот, теперь порядок, – улыбнулся Юрий Владимирович, разглядывая на моих ногах целлофановые пакеты, обвязанные резинками.

Ну, насчет порядка не знаю, а придумано хитро, – усмехнулся я и пошел, ведомый Юрием Владимировичем в палату моей Рыжухи.

Она лежала совсем одна в отдельной палате у окна, с приподнятой на тросике левой ногой в гипсе.

Это ваш муж, – прокомментировал мой приход Юрий Владимирович и вышел из палаты.

От смущения я замер возле двери и не мог ничего сказать. Только мысли разные в голове крутились, «прогонит – не прогонит», «полюбит или к черту пошлет».

Подойди ко мне, – попросила она, и я подошел дрожащей от волнения походкой.

Присядь сюда, – она кивнула на стул, и я присел.

Теперь наклонись ко мне, – попросила она.

Я наклонился и моя Рыжуха неожиданно поцеловала меня и тут же прошептала со слезами на глазах:

После аварии я совершенно утратила память и ты должен мне помочь!

Угу! – удовлетворенно вздохнул я.

Почему у тебя такая ужасная речь, – удивилась она, – неужели ты всегда так со мной разговаривал?!

Угу! – радостно мотнул я головой.

Некоторое время она с задумчивым интересом разглядывала меня, потом улыбнулась и снова поцеловала.

Я знаю, почему в тебя влюбилась, – засмеялась она.

Ну-у-у и почему-у-у?! – вытянул я к ней свою шею.

Потому что ты смешной и безобидный!

Угу!

А еще, ты очень похож на ребенка!

Угу! А Чуватов обзывает меня психом, – пожаловался я.

И тут она снова замолчала. Кажись, ейный интерес возрос ко мне еще больше.

А кто такой Чуватов?! – испуганно прошептала она.

Ну-у-у, это мой бывший начальник, – вздохнул я и почесал затылок.

Ой, Боже, да это все начальники ругают своих подчиненных, – рассмеялась она.

Даже за просто так, ни за хрен?! – удивился я.

Ну, ты и в самом деле, как ребенок, – теперь она смеялась легко и свободно, как птичка в полете, а я вспомнив недавно виденный мною эротический фильм, воспользовался этим, и нырнул рукой под одеяло и делал все, как в кино.

Ой, пожалуйста, не возбуждай меня, – прошептала она, прикрыв глаза, но моя рука продолжала упрямо шевелиться между ее раздвинутых ног, зарываясь все глубже и глубже. Она как будто проникала в сказочную пещеру, где хранятся сокровища, из-за которых сражалось и умирало такое огромное количество мужиков, что у меня у самого мурашки по телу начали бегать.

Потом она притянула меня к себе и долго, жадно и пылко целовала.

Теперь я понимаю, почему выбрала именно тебя, – прошептала она, сжимая мою разгоряченную руку, – потому что ты очень страстный и нежный.

Угу! – согласился я, и она опять рассмеялась.

А ты мне напоминаешь мою мамку, – признался я, держа ее за ручку, – такую же добрую и заботливую!

Да, но это все мужчины неосознанно видят в своих женщинах матерей, как и все женщины, испытывают к своим мужчинам материнские чувства! Кстати, а где твоя мама, кто она?!

Она как-то переела во время обеда и умерла, я еще тогда был очень маленький, – расплакался я.

Прости, если бы я только не потеряла память, я никогда не стала бы тебе задавать этот дурацкий вопрос, – она прижала мою голову к себе, и я затих.

Ты ведь на меня не обиделся?!

Угу!

Она уже нежно гладила меня по головке как маленького котенка.

А ты не знаешь, что с моими родителями? И есть ли они у меня?!

Все нормалек! – я ответил чисто машинально, потому что моя голова лежала на ейной грудке, а еще я чуял, как билося ее сердечко. Оно билося чудно и трепетно, как маленький воробышек, и слыша эти ударчики, я готов был здорово разреветься из-за громаднейшей любви, какую всегда к ней испытывал, но все же сдержал себя, и закусив зубами кулак до крови, через еще одно мгновенье освободил ее левую грудь от больничной пижамы, и присосался к ней как грудной младенец, и весь разрыдался от счастья, уже нисколько не стесняясь своих слез.

Все-таки как здорово, взять просто так и стать ее мужем!

Иногда мне кажется, что я тебя вообще никогда не знала, – говорила она часом позже.

Это у тебя головенку шибко зашибло, – призадумался я.

Да, что у тебя, за язык такой?! Неужели ты всегда так говорил?!

Да, нет, я это так подмурлыкиваю, – улыбнулся я, – просто мне очень нравится быть похожим немножко на олигарха.

Олигофрена, да, – возликовала она и снова привлекла меня к себе.

Извините, – кашлянул сзади нас Юрий Владимирович, – но вам, Ида, скоро будут делать энцефаллограмму мозга, а вам уже кажется, пора, – поглядел он на меня как-то странно и еще почему-то исподтишка мне подмигнул, кивая головою на дверь.

Я вышел из палаты несколько обескураженный вслед за врачом, даже не успев, как следует попрощаться с Рыжухой.

Подождите, – схватил меня за рукав Юрий Владимирович, – прошу вас, не уходите. Сейчас приедет из милиции этот, как его, сыщик.

Сыщик, на жопе прыщик, – засмеялся я, радуясь удачно найденной рифме.

Пожалуйста, – поморщился Юрий Владимирович, – не выражайтесь так в моем присутствии о своем коллеге, вы ведь, тоже, как я погляжу, в органах работаете!

Был, Юрий Владимирович, служил. А ныне пошел вчистую!

Чем же вы питаетесь-то?

Пока жениными деньгами, – честно признался я.

Так вы, значит, альфонс, – удивился Юрий Владимирович.

Да, нет, пока что Тихоном величают, – обиделся я.

Ну, конечно, Тихоном, я просто обознался! – засмеялся Юрий Владимирович и похлопал меня по плечу. – Ничего, сейчас ваш коллега подъедет, допросит сначала вашу жену, потом вас и во всем разберется.

И тут меня пробрала такая дрожь, что я от страха чуть не обмочился.

Где у вас тут очко?! – крикнул я ему.

Пожалуйста, не привлекайте к себе внимания, – шепнул Юрий Владимирович.

Честное слово, Юрий Владимирович, сейчас обоссусь!

Он тут же ухватил меня за локоть и потащил за собой по коридору.

Глава 15

Леллямер выходит на след,

но след исчезает

А почему ты сам не мог догадаться сделать адвокатский запрос в ГИБДД? – спросила меня Клара, когда мы вернулись уже в ее особняк.

Ну, а почему ты тогда не догадалась?! – отвечал я вопросом на ее вопрос.

Клара промолчала и снова нервно закурила. Мы сидели за столиком у бассейна, в котором уже второй час бултыхались Иван Матвеевич и Леллямер вместе с тремя охранницами. Все они были без одежды и громко смеялись. Иван Матвеевич и Леллямер в безумном порыве бросались на охранниц, но те ловко проныривали между их ног и опять от них уплывали.

Матвеич, еще немного и я копыта откину, – дышал как загнанная лошадь Леллямер.

Я тоже, – задыхаясь, отвечал Иван Матвеевич.

Слушай, почему ты издеваешься над моими друзьями?! – шепнул я.

Но они же сами пожелали, чтобы с ними в бассейне поплавали голые девочки, – усмехнулась Клара.

Однако, это уже издевательство, – вздохнул я, глядя, как Иван Матвеевич с Леллямером опять поплыли с вытаращенными глазами за обнаженными девицами.

А по-моему, издевательство просить в гостях для себя девочек, – шрамы опять резко обозначились на ее узуродованном лице.

Мне, кажется, тебя испортила трагедия, – прошептал я, хотя и чувствовал, что делаю ей больно.

Не всякому Господь открывает науку: жить, не имея лица, – прошептала Клара, и я увидел, как из ее правого глаза выкатилась слеза.

Прости, – я сжал ее руки и поцеловал ее шероховатые кусочки губ.

Может Господь сжалится над тобой, и вернет тебе твое лицо, – прошептал я, крепко обнимая ее.

Чуда не бывает, – всхлипнула она.

Сама наша жизнь уже чудо, – вздохнул я.

Пьяные крики Ивана Матвеича с Леллямером, и глупый смех девиц под сводами бассейна создавали какой-то дикий резонанс с нашими мудрыми мыслями – чувствами, и хотелось раздвинуть стены, и куда-нибудь уплыть, улететь вместе с несчастной Кларой.

Завтра нам ответят на запрос, и если все будет нормально и мы найдем Иду, то мы должны жить вместе, – прижалась Клара мокрой щекой к моей шее.

Эх, Клара, душа моя, и почему ты разбиваешь мое сердце?!

Ничего не желаю слушать! Если ты меня любишь, то и сестру мою должен любить!

Что ж, ты из меня хочешь сделать двоеженца?

Ну, почему же, – улыбнулась Клара, – мне ты будешь мужем, а ей любовником.

Честно говоря, я не вижу в этом никакой разницы!

А я думаю, что разница есть, – усмехнулась Клара, – меня ты будешь любить всей душою, а ее лишь из жалости, особо не обременяя своей души.

По-моему, любовь из жалости и является тяжким бременем для души! А твое желание идет от безмерного развращения твоего сердца!

Нет, ты не прав, – прошептала Клара. – Это просто моя слабость, которая легко извиняема! И потом, не всякая вина заслуживает наказания! Для меня потерять сестру – несчастье, а лишиться немного чести – просто маленькая неприятность! И не гляди на меня так!

Ах, Боже ты мой, что же он делает! – заохала Клара, глядя на бассейн, я тоже повернул голову и увидел, что Иван Матвеевич уже овладел уставшей от долгого ныряния охранницей, почти в эту же минуту и Леллямер поймал в свои объятия вынырнувшую перед ним русалку.

Ой, да что же это такое, – Клара так огорченно вздохнула, что я невольно даже рассмеялся.

И ты тоже, животное, – недовольно поморщилась Клара.

А тебе не кажется, Клара, что все живое, имеющее душу, называется животным?!

А ты знаешь, какая разница между человеком и скотом?! – усмехнулась Клара.

Ну и какая же?! – улыбнулся я.

Скот никогда человеком сделаться не может, а вот человек иногда по своей воле становится скотом! – в глазах Клары сверкнули злые огоньки.

А может, тебя просто заела ревность?! – задумался я.

В это время Иван Матвеевич сладострастно замычал и затих в объятьях уже обезумевшей от него женщины…

Ревность к чему?! – спросила Клара, все же стараясь уйти от моего упрямого взгляда.

Ревность к их красоте, к их лицам, – вздохнул я.

Да ну, ерунда какая-то, – попыталась засмеяться Клара.

А что?! Ты думаешь, я не вижу в тебе твоего душевного страдания, происходящего от той самой уродливой маски, что ты носишь на своем лице.

Пожалуйста! Не надо! – Клара уже плакала, а я ее жалел и как ни странно радовался ее слезам.

Господи! Неужели я в душе такой садомазохист!

Ты садомазохист, – прошептала Клара, будто угадывая мои мысли.

Ну, что же, не всем же быть такими честными и добродетельными, – горько усмехнулся я, притрагиваясь к ее рукам.

В этот момент и Леллямер, и его девица заорали оба, как резанные.

Как странно, – поглядела на меня нежно Клара, – ты сказал это в минуту чужого оргазма!

А разве не красив этот чужой оргазм?! – я крепко сжал ее руки.

Однако это уже смахивает на какую-то оргию, – вздохнула Клара.

А не ты ли сама велела своим охранницам раздеться и нырнуть в этот бассейн?!

Нет, ты просто чудовище, – прошептала Клара.

Нет, это ты мое волшебное чудовище, – прошептал я и поцеловал Клару.

Вскоре к нам подошел уже успевший натянуть плавки Леллямер.

Я хотел бы забрать Лизу с собой, если, конечно, вы согласитесь, – неожиданно обратился он к Кларе.

Лиза, ты решила покинуть меня? – удивлялась Клара.

Лиза набросившая на себя халат, обняла Леллямера и улыбнулась.

Да, – стыдливо засмеялась она, – мне очень нравится то, что он делает со мной.

И ты даже не боишься забеременеть?! – нахмурилась Клара.

Ну, я же сказала, что мне нравится то, что он сделал с моим телом, – потупила голову Лиза.

Это все по моему недосмотру, – нахмурилась Клара, – так я растеряю всю свою охрану.

Не волнуйтесь, я вам ее верну! – засмеялся Леллямер.

И на каком месяце? – глубоко вздохнула Клара, – ох, – охнула она.

Я оглянулся, успев заметить, как Лиза одним ударом ребра своей левой ладони в область шеи столкнула Леллямера в бассейн.

Иван Матвеевич поспешил на помощь Леллямеру, но Лиза сама прыгнула в бассейн и буквально через несколько секунд вытащила бездыханного Леллямера из бассейна, и стала ему делать искусственное дыхание, и вскоре Леллямер раскрыл глаза, выпустив из себя приличную струйку воды.

Выходи за меня замуж! – прошептал Лизе Леллямер.

Эх, дурак же ты, дурак, – завздыхал за нашими склонившимися спинами Иван Матвеевич, уже успевший одеть трусы.

Может и вы, Иван Матвеевич, приглянулись моей Евгении, – усмехнулась повеселевшая Клара.

А я че, меня никто никуды не приглашал, – растерялся Иван Матвеевич, смущенно поглядывая на Евгению.

А что, старичок неплохой чувачёк! – засмеялась Евгения.

Ну, ладно, хватит, – рассердилась Клара. – Вы свободны, – обратилась она к своим охранницам и те, быстро подобрав с плетеных кресел свою одежду, вышли из помещения бассейна.

Ну, зачем вы так, – огорченно вздохнул Леллямер, – я же на самом деле хотел на ней жениться! И потом я все же помогаю вам искать вашу сестру.

Ну, хорошо, – призадумалась Клара, – если Лиза сама захочет, я ее отпущу!

А мне вроде ничего не надо, – вздохнул Иван Матвеевич, поймав внимательный взгляд Клары, – а чё, меня старуха в деревне дожидается, пора уже и честь знать!

Постой, Матвеич, – обнял Ивана Матвеевича Леллямер, – ты же тоже обещал помочь в поисках Иды.

Ну, раз так, – почесался в ухе Иван Матвеевич, – тогда я согласный!

Клара вызвала прислугу проводить моих друзей по комнатам, а мы остались вдвоем, и только лишь, поглядев друг на друга, сбросили с себя всю одежду, прыгнули в бассейн, и там же соединились.

Тело Клары, как легкая и светящаяся пушинка, чуть взлетало над поверхностью голубой и прозрачной воды, и все же словно цветок продолжало расти на гладком стволе моего безумного дерева.

Ах, если бы только найти Иду, – прошептала Клара и тут же затихла в моих объятиях.

На следующий день мы поехали все вместе в серебристом «Ягуаре» за ответом на мой запрос в центральное управление ГИБДД. Леллямер с Иваном Матвевичем храпели, как два невыспавшихся суслика, а Клара всю дорогу попукивала и весело смеялась.

Всё-таки, она не закомплексована, радовался я, обнаруживая в ней такой необыкновенный оптимизм.

Казалось, теперь она сбросила с себя всякий ненужный стыд и лицемерие, и жила теперь всем своим существом, как и мной! Мысленно я уже как будто соглашался любить и ее, ее сестру Иду, хотя бы из жалости, как меня просила Клара. Но как все это будет, я даже себе не представлял.

В управлении Леллямеру выдали ответ на запрос, в котором действительно сообщалось, что Ида на своей машине попала в аварию, но отсутствовали сведения о полученных ею травмах, хотя водитель «Жигулей» погиб.

Леллямер стал ругаться, что сведения, полученные нами, не полные и возможно не совсем точные, но нас вместе с Леллямером выпроводил из управления сердитый лейтенант.

Самое главное, что она жива, – успокаивал я плачущую Клару.

Конечно, живая, – поддержал меня Леллямер.

И что нам теперь делать?! – всхлипнула Клара, обнимая меня.

Теперь осталось обзвонить все больницы, – вздохнул Леллямер.

Однако наши звонки не дали никаких результатов, ни в одной из больниц не значилось ни имя, ни фамилия Иды. Леллямер вышел на след и снова его потерял.

Глава 16

На колее безумных совращений.

история Иды глазами олигофрена-эксцентрика

В туалете я просидел около часа, когда я нервничаю, у меня всегда запоры случаются!

Да, что вы там так долго, он ведь уже приехал, – Юрий Владимирович стоял у дверей и заметно нервничал, – следователь ждет вас в моем кабинете!

Ну, тогда похромали! – успокоил я его.

В кабинете мне навстречу вышел пожилой седовласый и очень приятной наружности мужчина в сером костюме, белой рубашке и темно-синем галстуке с золотыми драконами, но самое затейное, ужасно похожий на нашего президента.

Оставьте нас, – попросил он Юрия Владимировича и Юрий Владимирович мигом испарился.

Так значит вы и есть муж Иды Марковны Гершензон?! – спросил он меня, нисколько не улыбаясь.

А я Вас часто по телеку видел, – пошутил я, потому что было уже все равно, что он мне скажет, хотя слушать его было катастрофически как обременительно.

Давайте присядем и поговорим, – предложил он, и мы сели друг напротив друга…

Ну что же, давай поболтаем! – согласился я.

Меня зовут, – сказал он.

А я знаю, – хохотнул я, не моргнув ни одним глазом, – вас когда по телеку показывали, все время ваше имечко и вашу фамильку снизу писали!

О Боже, что у вас за шутки? И вы всегда так разговариваете?!

Да неточки, это все невро-с!

Понятно! – видимо для приличия он кашлянул в кулак.

И давно вы знаете Иду Марковну?!

Да, уж, годика два, пожалуй!

И где вы познакомились?!

Да на дороге, я там гаишником деньгу заколачивал!

А сейчас вы где?!

Сейчас вот решил дерануть из-за Рыжухи!

Понятно, – он нервно забарабанил пальцами по спинке дивана, на котором сидел, – да, и как вас все-таки зовут?!

А вас как?! – усмехнулся я.

Отвечайте, когда вас спрашивают, – рассердился он, – и запомните, что меня зовут Сергеем Сергеевичем.

А меня Тихоном Тихонычем кличут, – для вежливости я тоже кашлянул в кулак.

А вам не кажется, Тихон Тихоныч, что очень странно, что ваша жена Ида Марковна Гершензон назвалась здесь в больнице, Клавдией Ивановной Рыжухой?! Кстати, и вы ее тоже назвали Рыжухой!

Это память у нее зашибло шибко, – вздохнул я, – а Рыжухой я ее ласково так называю за цвет волосиков!

Да, память у нее действительно в настоящее время отсутствует! – теперь Сергей Сергеевич разминал пальцы своих рук. – Однако я надеюсь, что врачи поставят ее на ноги и сделают все, чтобы вернуть ей память!

Конечно, куды они денутся-то, они же вас как огня боятся, – засмеялся я, и кажется, мой смех его очень приободрил.

Говоришь, значит, боятся, – он впервые за время улыбнулся и присев ко мне поближе, зашептал:

Да, ты сильно не расстраивайся, Тихон Тихоныч, хочешь я сделаю так, что она не будет виновна в этой аварии?!

А что она, виновата?! – задрожал я всем телом.

Да, ладно, ты уж не прикидывайся, – усмехнулся он, – я, что, не понимаю, почему вы с ней сговорились изменить ее имя и фамилию, да еще изобразить полную потерю памяти?!

Но она на самом деле ничего не помнит, – зарыдал я.

Да тише ты, дурачок, – Сергей Сергеевич снова похлопал меня по плечу, – я же сказал, что сделаю так, что она не будет ни в чем виновата, тем более, что они оба выскочили друг другу на встречку и столкнулись на разделительной полосе. Тем более, ты сам гаишник, коллега, так сказать, должны же мы друг друга выручать! Его ведь все равно уже не вернешь! А?!

Ну, конечно, – улыбнулся я и пожал его руку, мои слезы просохли, а сердце билось уже спокойно и ровно.

Ну что, я уже пошел?! – радостно спросил его я.

А ну-ка, сядь! – прикрикнул он на меня.

От страха я сел мимо дивана и повалился на пол.

Ну и дурачок же ты, Тихон Тихоныч, – засмеялся он, теперь я понимаю, почему тебя выбрала Ида Марковна.

Ну и почему?! – испуганно пробормотал я.

Потому что противоположности сходятся!

А еще я очень срасный и нежный! – вспомнил я слова Рыжухи.

Ну, это ты своей Рыжухе говори, – еще громче захохотал Сергей Сергеевич.

В это мгновенье зашел Юрий Владимирович, и что-то зашептал ему на ухо.

Знаешь, – сказал Сергей Сергеевич, – ты уж здесь, Тихон Тихоныч, посиди, а я к твоей жене схожу. Все-таки вас как супругов, я хотел бы допросить отдельно.

Спустя час Сергей Сергеевич зашел в кабинет с озадаченным видом и неожиданно приобнял меня.

Знаешь, Тихон, она согласна заплатить мне, чтобы я закрыл дело, но только бедняжка даже не знает, есть ли у вас деньги, и существуют ли они вообще в природе, – шепнул он, немного даже зевнув.

А я знаю, – не выдержал я и всхлипнул, – у нас есть деньги, Сергей Сергеевич, уж поверьте, есть! И я все, что у меня есть, отдам ради нее!

Поверить тебе сразу, Тихон, я, конечно, не могу, поскольку знаю тебя очень мало. Но то, что ты и она мне очень понравились, уж этого никак не отнимешь! Так что все, что в моих силах, я для вас обязательно сделаю!

Сергей Сергеевич, а вы не могли бы сразу прекратить это дело?! А уж потом бы мы вас сразу и отблагодарили! Уж раз вы так на президента похожи, то неужели вас можно обмануть?!

Ай, да, Тихон, ай, да, молодец, – засмеялся он и помахал перед моим носом указательным пальцем, – ты уж смотри, Тихон, больше так не шути! – он вытер слезы носовым платком.

Ну, а что я такого взболтнул, Сергей Сергеевич? – обиделся я. – Ведь у нас без благодарности ничегошеньки не сделаешь! Кругом, куда не погляди – везде благодарности требуются!

И ты, значит, решил тоже благодарным заделаться, – усмехнулся Сергей Сергеевич.

Ничего я не решил, просто неохота, чтоб своя женка в тюрьме сидела!

Последняя фраза очень обрадовала Сергея Сергеевича, и он опять приобнял меня, а потом ему позвонили, что-то сказали по сотовому и он попрощался со мною, шепнув напоследок:

Ну ладно, Тихон, встречаемся послезавтра здесь в больнице, только приготовь пять штук сразу!

Каких пять штук? – растерянно пробормотал я.

Ну, зеленых, конечно, – и он вышел, как будто испарился, как будто его и не было вовсе.

А тут Юрий Владимирович в кабинет заходит, и чаю мне предлагает, и смотрит на меня, ну точно мать родная, и говорит:

Что-то вы, Тихон Тихоныч, неважно как-то выглядите, или хандра какая приключилась?!

Хандра – не хандра, – говорю, – а страдаю я шибко!

Знаю, знаю, – шепчет Юрий Владимирович, – я ведь под дверью стоял, все слушал.

Вот-вот, – говорю, – у моей женки с покойником была обоюдка, а он с меня пять штук требует! Каков гусь! У своего же коллеги!

И что же вы теперь будете делать, Тихон Тихоныч, – опять как мамка родная посмотрел на меня Юрий Владимирович.

И не знаю, – говорю, – Юрий Владимирович, только денег у меня таких нету, а от разговоров таких у меня голова опухает, болит шибко!

Знаешь, что я тебе скажу, Тихон Тихоныч? – немного подумав, шепнул Юрий Владимирович.

Нет, не знаю, – шепчу я, а сам трясусь весь как от лихорадки.

Бежать вам надо с вашей Идой Марковной, – шепнул еще тише Юрий Владимирович, – отсидеться где-нибудь, а потом все само собой забудется и утрясется!

А как же, – говорю, – она с ногой своей похромает, ей ведь и хромать-то еще нельзя.

Да это все пустяки, – смеется Юрий Владимирович, а сам мне чаю подливает, – это все пустяки, Тихон Тихоныч, машину мы тебе организуем, и на новом месте как надо устроим, я даже вас навещать могу в смысле лечения-то!

Даже и не знаю, Юрий Владимирович, как вас благодарить, – прослезился я.

А меня благодарить не надо, – шепчет Юрий Владимирович, – только ментов я жутко ненавижу, даже один их дух переносить не могу!

А я-то здесь причем?! – удивляюсь я.

– Ты не в счет, ты даже на мента-то не похож, – засмеялся Юрий Владимирович, и снова мне чаю подлил. – В общем, ищи хату, Тихон Тихоныч, – а завтра мы тебе твою женку в самом лучшем виде доставим, и колесико с тросиком закрепим, чтобы кость в нужном направлении срасталась!

Ох, Юрий Владимирович, я даже слов не могу найти, какой вы даровитый и изумительный человек! Прямо искра Божья, талант! Да что там талант, талантище!

Да ладно, Тихон, – смутился Юрий Владимирович, – ты уж сходи к своей Рыжухе! – при последнем слове он смутился и покраснел.

И вы снова меня к ней пускаете, – прослезился я, благодарно пожимая его руку.

Ну, ты, Тихон Тихоныч, как дитя малое, – засмеялся Юрий Владимирович, а я со всех ног кинулся к своей Рыжухе.

Уже наступило время обеда и Юрий Владимирович к моей великой радости разрешил покормить ее с ложечки. Она сначала не хотела, все чего-то стеснялась, я, мол, и сама могу руками есть, но я настоял.

Ах, Господи, какое же это удовольствие, кормить с рук любимую женку! Будто ребенок раскрывала она свой нежный ротик и маленькими глоточками вкушала грибной супчик. Я специально поменьше брал в ложку супа, чтобы подольше растянуть удовольствие!

Вскоре принесли обед и для меня, и теперь уже моя Рыжуха настояла на том, чтобы покормить меня с ложечки, и я опять погрузился в пучину удовольствия. Я раскрывал свой рот как большая счастливая рыба, а ее маленькая ручка с ложкой, едва касаясь моих губок, заботливо отправляла глубоко внутрь прекрасный грибной супчик.

Ах, Боже, какое это счастье, быть любимцем и любить!

После моя обеда моя ручка опять спряталась под одеяло, и несколько моих беззастенчивых пальчиков ушло вглубь ее волшебной пещерки. Своим стоном моя Рыжуха, кажется, озаботила Юрия Владимировича. Я видел его дрожащий, и переминающийся с ноги на ногу силуэт за стеклянной дверью, закрытой белой занавеской.

Возможно, хитрец думал, что мы тут трахаемся, и сам же удивлялся, как это мы можем трахаться, если нога у Рыжухи вся в гипсе, и подвешена на колесике с железным тросиком к потолку.

Уж только из-за одного этого, я извинился перед Рыжухой и, вытащив руку из ее волшебной пещерки, тут же кинулся за дверку. Однако, как ни странно, но за дверью я увидел не Юрия Владимировича, а сержанта Чуватова, который как-то странно обнял меня и с каким-то легким подобострастием стал заглядывать мне в глаза.

Ты уж меня извини за все, братан, – зашептал Чуватов, – я же не знал, что ты женат, да еще на такой солидной бабе!

Почти сразу же я почувствовал запах перегара, сильно выделяющийся из раскрытой пасти сержанта Чуватова. Причем этот перегар резко отличался от перегара Юрия Владимировича своей крепостью и совершенным отсутствием качества продукта, отчего я даже немножко захмелел.

Ты уж, Тихон, извини, – зашептал мне на ухо сержант Чуватов, успевая при этом еще и озиратся по сторонам, – я ведь тебе с твоей бабой помочь могу! Схему ДТП ведь я составлял, и следаку еще не отдал! Мы там любой тормозной путь можем изобразить, разве не так?!

Ну, так, – говорю, – ну и что?!

Просто так это, Тихон, не делается, – зашептал Чуватов, – ну, как с коллеги, с товарища – лишь штуку!

Ощущая после этого какое-то странное превосходство по сравнению со сгорбившимся передо мною Чуватовым, я с громадным удовольствием плюнул ему в изумленную рожу и удалился молча в палату.

Когда Чуватов шепнул мне вдогонку: Спасибо! – моя душа возликовала, и захотелось сразу обнять его и простить, но желание увидеть свою Рыжуху было сильнее.

Я опять присел к ней на кроватку, и впился в ее губы жадным поцелуем, а язык мой, как прыткая змейка, проскользнул между ее жемчужными зубами, и она сразу же извлекла из себя такой божественный стончик, что я потерял сознание. Сознание как легкая и невидимая дымка взлетело под потолок к маленькому колесику, на котором был привязан трос, подымавший ее ножку и растворилось где-то за окном!

Свет за окном то возникал, то снова пропадал, и поэтому казалось, что вся земля дрожит от нетерпения, от безумного желания вмиг слиться с чужим тельцем, и тотчас же сделать его своим…

Глава 17

Я и Клара – два коралла

Построил дом, помолился и простил всех. Здесь место темницы моей и отсюда пойду я в новое Царство возникновения. Исшедший из мира, покинул дом, вылил на землю вино, раздал хлеб нищим и продал последнее и побрел гол и пуст сродни зверю.

Сильный ветер, пустынная дорога и такое же безлюдное поле, и тревожное предчувствие чего-то необъяснимого. Тоска. Гроб на ветвях. Слезы из глаз. Черные вороны на камнях. Сгорбившиеся кресты как калеки. И один темный дом на краю кладбища. Не люди, а призраки бродят вокруг и холодно, а ворон все каркает и каркает, – раздавался солидный бас Ивана Матвеевича.

Матвеич, ты чего, молитву читаешь?! – спросил я его, зайдя к нему в комнату.

Да вот, книжку какую-то потрепанную нашел, – улыбнулся Иван Матвеевич.

А где Леллямер?! – спросил я.

Да наверно, опять с бабами в бассейне плавает, – вздохнул Иван Матвеевич, читая книгу, – не доведут его до добра эти бабы!

А где ваша Евгения?!

Да, здесь под кроватью лежит, – отозвался Иван Матвеевич, – Евгения, вылезай, к нам гости пришли! Видишь не отзывается, наверное уснула!

Я опустился на корточки и заглянул под кровать и увидел голую Евгению.

Это мерзко, – простонала Евгения и отвернулась к стене.

Слушай, Матвеич, я что-то не пойму, что у вас тут происходит, – поднялся я с пола.

Так видишь, твоей Кларе не нравиться, что Евгения ко мне ходит, вот она и спряталась под кроватью, – шумно выдохнул из себя воздух Иван Матвеевич.

Так Клара уже на это внимания никакого не обращает, – удивился я.

Так мы тебе и поверили, – сказали хором Иван Матвеевич и Евгения из-под кровати.

Дело ваше, – вздохнул я, и вышел из комнаты, пожав его сухую жилистую руку.

Когда я поднялся на третий этаж в нашу спальню, то был еще больше удивлен: Клара на светлых обоях рисовала черной тушью какие-то уродливые и безобразные лица, все в ужасных шрамах и ссадинах.

Что с тобой?! – испугался я.

От любви случаются одни только несчастья, – прошептала Клара, не прекращая свое рисование.

Ты что, сошла с ума?!

Возможно, – вздохнула Клара, – во всяком случае, я знаю, что от своего уродливого лица я точно не избавлюсь!

О, Господи, но ты же обещала мне, что сделаешь пластическую операцию! – неожиданно приглядевшись к ее рисункам, я нашел поразительное сходство этих страшных масок с ее собственным лицом.

Я подошел к ней и поцеловал ее. За окном падал пушистый снег. Клара прижалась ко мне и заплакала. Ее губы были напряженными, и казалось, что она целует не меня, а воздух.

Я проникал в нее тихо, словно боясь нарушить эту удивительную тишину. Она трогала мое лицо дрожащими руками как недоступную ей святыню. Теплые и нежные, дрожащие при каждом прикосновении руки, как будто легкие птичьи крылья прирастали к моим горящим щекам. Она извивалась змеей, расстегивая одну за другой на моей одежде пуговицы.

Я бессознательно повиновался ей, словно был частью ее прекрасного тела. Ее вздрагивающие бедра лежали пойманными сернами. Горьковатый и сладковатый запах разгоряченных тел все явственней обнажал мое погружение в нее. Одно осязание с обонянием без слов. Страстное и прерывистое дыхание похожее на ангельскую музыку невидимых духов. Душа возжаждала тебя и твое тело как проводник, ведет меня за тридевять земель…

И там где-то в причудливом кружении твоего темного лобка, лобзающего меня всем своим возвышением и быстро уступчиво раздвигающейся передо мной бездной, я вдруг почувствовал чудо, как будто там в таинственных недрах твоей первозданной и никогда не тленной плоти лежали две наших тени, как два ярких коралла, я и Клара, я и Клара.

Наши мышцы возобновили стремительную игру в превращение – погружение – исчезновение. Этому невозможно было подыскать какое-то название. Одна удивительная чистота в изгибе наших соединившихся тел и молчание венчающее конец всякого обладания. Мысль выходящая из глубины ее тела, подобна птице устремленной в небо.

Порывистое дыхание сообщающихся сосудов вызывает постепенно все полотно нашей жизни, и сжимая меня в своих объятиях Клара плачет, только через какое-то мгновение я осознаю смысл ее шепота, она хочет от меня ребенка, ибо только ребенок – самый видимый свет нашей невидимой связи.

Клара хочет многого. Она страдает из-за своего лица, или его отсутствия, из-за исчезновения своей сестры и своей же ревности к ней, а когда она страдает, она ищет утешения только во мне, она схватилась за меня, как утопающий за соломинку, только я для не соломинка, а спасательный круг, когда она это поймет, ее страдания станут похожи на причудливые узоры мороза на стекле.

Есть только один способ уйти от проблем – это быть в тебе, – прошептала Клара.

Но разве бывая во мне, ты не обманываешь себя тем, что принижаешь значение собственных проблем?!

Самая моя главная проблема – это ты, – прошептала Клара, целуя мое плечо, – просто я не верю, что ты меня действительно любишь! И потом я чувствую себя такой старой, глядя в зеркало! А еще я ненавижу себя!

В твоих шепотах смысл повисает как тонкая паутинка, а в рисунках видна уязвимая душа!

Это все оттого, что я боюсь потерять тебя, – прошептала Клара, неожиданно кусая мое плечо.

Ты для меня все, – выдохнул я.

А мне кажется, что тебе было бы намного легче с другой женщиной, – вздохнула Клара.

И почему ты не хочешь сотворить из своей жизни чудо?! – глубоко вздохнул я.

Разве можно что-то сделать, не имея лица! – грустно усмехнулась Клара.

А почему нельзя?! – разволновался я. – У тебя есть деньги, сделай операцию!

Мне уже делали!

Может был плохой специалист?!

Нет! Просто надо делать несколько операций, а я не хочу, а потом я уже привыкла к своему уродству, сроднилась с ним.

И ты не хочешь улучшить свой облик?!

А зачем?! – всхлипнула Клара. – Ты меня все равно бросишь!

Глупости, – я встал с кровати и снова пригляделся к рисункам на стене, в одном месте множество изуродованных лиц, так страшно похожих на Кларину маску в минуту безумного отчаяния в виде кружевных узоров обрамляло мое красивое улыбающееся лицо.

– Разум подстрекает ее бороться с собственным обликом, хотя этот облик только временная маска, – грустно подумал я.

Ты же обещала мне сделать операцию!

Что?! Тебя уже раздражает моя гадкая рожа?! – злорадно усмехнулась Клара, вскакивая с постели.

Что с тобой?! – удивился я.

Каждый спасается сам собой, а жизнь продолжается, – вздохнула Клара и снова легла на постель, – когда я была маленькой и красивой, я так мечтала кого-нибудь полюбить.

А разве ты меня не любишь?!

Да я вся выпита тобой, – зарыдала она, – выпита своей рожей, своей пропавшей сестрой, твоими друзьями, которые только пьют водку и трахают баб! Всеми выпита до дна!

Странно, скоро уже рассвет, – вздохнул я и присел к ней на постель, и погладил ее, – видишь там за окном свечение образов предутренней зари.

Заря прикасается к нам как надежда, сбегающая из глаз в небеса…

Тихое свечение образов! А я здесь дичайшим медведем кричу, погружаясь в тебя! Простираюсь взволнованным вздохом о твоем возвращении в ад своего омерзительного облика, будто этот облик разливает по твоей крови желчь и будит в тебе одни дурацкие воспоминания, будто ты так стара, что уже и жизнь твоя как копейка, лежит на дороге и никто ее не подымает, а все только ходят и топчут ее, твою жизнь.

Клара молча плакала, обнимая меня. Это длилось прекрасно долго, время в такие минуты замедляется, и ты жадно тратишь каждую секунду, успевая разглядеть любую морщинку на ее лице возле шрамов, любой тонкий шов хирургической иглы, недоделавшей свое дело…

Клара молча плакала и обнимала меня. Это длилось мгновенье, за мгновенье прошло утро, за мгновение канул еще один день. Мы с ней провалились как будто в какую-то глубокую яму, и лежали там, и взирали снизу на свет, а свет лился из окон, превращая нас в собственные же тени.

Слушай, поговори с Леллямером, – сказала громко Клара, будто очнувшись от сна, – он уже третий день пьет и плавает в бассейне с моими охранницами, и больше ничего! Он мне, кажется, уже и забыл, почему его сюда пригласили! А я только и думаю, как бы вернуть Иду. Ты, знаешь, она мне вчера так странно приснилась, будто я стою на одном берегу реки, а она на другом, я ее кричу, зову, машу ей рукой, а она только улыбается и плачет.

Да, странный сон, – согласился я, – но этот сон еще ничего не значит!

Все равно я чего-то боюсь, – поежилась Клара.

А ты не бойся! – улыбнулся я. – Ты думай только о хорошем, и все будет хорошо! А с Леллямером я сейчас поговорю, и мы немедленно продолжим поиски Иды!

В комнате Леллямера я не нашел, поэтому опустился вниз, в бассейн. Леллямер действительно плавал там с двумя голыми охранницами, с Лизой и Жанной, на мраморном парапете в углу стояло множество пустых и полных рюмок с водкой.

Леллямер бросался то на Лизу, то на Жанну, и ту которую он успевал все же поцеловать в губы, брала как проигравшая, с парапета рюмку и выпивала.

Ты еще в головастика не превратился?! – спросил я.

Эх, друг, – согласился Леллямер, – как же здесь все-таки забавно!

Послушай, ты не забыл про Иду?

Да, нет, но завтра мы обязательно начнем, то есть возобновим ее поиски!

Не завтра, а сегодня! – крикнул я и размашистым шагом вышел из бассейна.

Глава 18

Побег из больницы

или

Сыщик – на жопе прыщик.

история Иды глазами

олигофрена-эксцентрика

На следующий день я опять пошел навестить Рыжуху. Альму оставил дома, а чтобы она не беспокоила соседей своим лаем, погромче включил радио.

Юрий Владимирович обещал не сегодня, так завтра, перевезти Рыжуху ко мне, а поэтому я очень сильно беспокоился, понравиться ли Альме Рыжуха, а Рыжуха Альме, не начнется ли между ними обычная бабья грызня, да и как отнесется Рыжуха к моей квартирке, если все стены вместо обоев оклеены голыми красотками из журналов, а железная колченогая кровать с панцирной сеткой определенно нуждалась в покраске. В общем, одни мысли прыгали, как зайчики, другие кружились как белки в колесе.

– Ты знаешь, я уже соскучилась, – сказала Рыжуха, как только я переступил порог ее палаты.

Угу! – удовлетворено хихикнул я и опять присосался к ее груди как младенец.

Теперь она не стонала, а натурально плакала от любви, уже различаемой даже невооруженным глазом.

А потом вспомнил, что побег из больницы надо устраивать, так весь и покраснел, и гляжу на нее дорогую и любимую, а сам весь от волнения трясусь.

Да что это с тобой? – спрашивает Рыжуха. – Из-за меня, что ли, нервничаешь?!

Угу! – ответил я, а сам от волнения еще больше залился слезами.

Надо бы поторопить Юрия Владимировича, а то вдруг тот сукин сын – следователь, действительно посадит ее в тюрьму.

Да ладно тебе, рева-корова! – Рыжуха обняла меня, и я сразу успокоился, и даже повеселел немного.

Все же, что ни говори, а Юрий Владимирович прав, уж очень Рыжуха классная баба! Таких баб, наверно, только в кино и показывают, и то, только для взрослых, чтоб всякая малышня от таких миленьких баб тоже с ума не сходила.

В общем, целый час мы с Рыжухой по разному целовались-обнимались, а она довольная такая, мне и говорит:

Это, – говорит, – Тихон у нас петтинг был.

Какой-растакой еще Петин? – удивляюсь я. – Если этот Петин сюда еще раз заглянет, я ему всю морду расквашу!

А она смеется вовсю, кисонька моя!

Ну и смешной же ты, Тихон, – аж слезы у нее от смеха выступили, – и так потешно изображаешь олигофрена, Тихон, ну, просто умора!

Это олигарха что ли? – переспросил я.

А она вообще, в подушку уткнулась носом и мычит как корова от удовольствия. А тут и Юрий Владимирович в палату заходит.

Вижу, – говорит, – у вас здесь весело.

Да, тут, – говорю, – какой-то Петин был.

Какой Петин? – удивился Юрий Владимирович.

Ой, Тихон, не смеши меня! – уже надрываясь от смеха, еле выговорила Рыжуха.

Юрий Владимирович видя Рыжуху такой счастливой, даже обнял меня.

А я, между прочим, уже вас сегодня выписываю домой! – торжественно объявил Юрий Владимирович.

И когда?! – спросили мы одновременно с Рыжухой и рассмеялись.

Хоть сейчас! А можно через час! Пусть это для вас будет сюрпризом! – загадочно улыбнулся Юрий Владимирович.

Вообще-то Чуватов еще говорил, что от некоторых сюрпризов полная жопа бывает, – вздохнул я, глубоко задумавшись.

Тут Юрий Владимирович с Рыжухой такой порцией смеха взорвались, что я ненароком даже испугался, ведь говорят же, что от смеха можно лопнуть. А потом чего они все время смеются?! Ненормальные, что ли?!

Ну, ладно, – уже серьезно взглянул на нас Юрий Владимирович, – давайте, действительно не будем откладывать это дело на потом! Ты, Тихон, давай нам адрес, куда привезти Иду Марковну, а сам езжай туда, мы все приготовим и привезем ее тебе в целости и сохранности! А пока мы выйдем! Я поцеловал Рыжуху и вышел с Юрием Владимировичем из палаты.

– А почему мы вместе не можем уехать?! – спросил я.

Чтобы не привлекать внимания, – шепнул Юрий Владимирович и приложив палец к губам, завел меня к себе в кабинет.

Я надеюсь, Тихон Тихоныч, что ты везешь ее не домой, – как-то странно поглядел на меня Юрий Владимирович.

Ну, конечно, – успокоил я его.

Говорить о том, что Ида Марковна, то есть Рыжуха, вовсе не моя жена, я не стал, решив про себя, что так будет лучше.

Итак, сверим часы, – сказал Юрий Владимирович и взглянул на мои черные маленькие часики с золотым паучком вместо стрелки, и золотой паутинкой на всем циферблате.

Ты, что, Тихон, женские часы носишь, – усмехнулся Юрий Владимирович.

Да, не все ли равно, – обиделся я, – самое главное, что они красивые!

Да, я так, в шутку сказал, – извинился Юрий Владимирович, и взяв у меня адрес, договорился привезти Рыжуху ко мне через два часа.

Я тут же поехал домой. Очень хотелось до них убраться, особенно снова помыть Альму немецким порошком, который действительно прекрасно отстирывал ее шкуру, а еще как следует покормить, чтобы она, не дай Бог, на Рыжуху волком не глядела.

Однако, привезли они Рыжуху ко мне только через три часа.

Колесо по дороге лопнуло, – объяснил мне Юрий Владимирович, затаскивая вместе с санитаром на носилках мою улыбающуюся Рыжуху.

Это наш дом?! – спросила она, разглядывая на стенах голых красоток, и все еще не доверяя самой себе из-за потери памяти.

Нет, это я квартиру снял, чтобы тебя за аварию Сергей Сергеевич не посадил, – соврал я, а сам сухарики грызу, чтобы нервную систему успокоить.

Может стол какой-нибудь организуем? – спросил Юрий Владимирович, уже помогая Рыжухе лечь на железную колченогую кровать, но тут дверь из кухни открылась и чуть слышно рыча, показалась заспанная морда моей Альмы.

Молчать, Альма, – крикнул я и Альма сразу же замолчала.

Она не укусит?! – немного испуганно прошептал Юрий Владимирович.

Нет, не укусит, – засмеялась Рыжуха и тут же позвала Альму к себе:

Альмочка, Альмочка, иди ко мне родная!

Кажется, она на самом деле думала, что жила со мной и с Альмой. Альма, как ни странно, послушалась Рыжуху и подойдя к ней, стала лизать ее лицо.

Фу, а как рыбой от нее пахнет! – засмеялась Рыжуха.

Ладно, – сказал успокоившийся Юрий Владимирович, – мы уж поехали! А я к вам как-нибудь в гости заеду! Колесико с тросиком мы закрепили. Вот в этом пакете, – кашлянул, чуть краснея Юрий Владимирович, – судно.

Кораблик, что ли? – засмеялся я.

Ага, кораблик, – засмеялась Рыжуха, – ты его под меня только подложишь, и я поплыву!

Ну, ладно, мы пошли, – еще больше смутился Юрий Владимирович и быстро вышел из квартиры с санитаром.

А когда вас ждать?! – крикнул я ему уже на лестничной клетке.

Когда рак на горе свистнет! – засмеялся Юрий Владимирович и ушел, как ни в чем не бывало.

Тихон, – позвала меня Рыжуха, – подойди ко мне.

Ну, что, кисонька моя, что тебе надобно?!

Подложи под меня, пожалуйста, судно!

Вот эту железяку?! – вытащил я из пакета белую посудину.

Да, ее, вот сюда, – она сама взяла из моих рук судно и подложила под себя, и вскоре послышалось звонкое журчание.

Ну, Тихон, ну, что ты смеешься?! – смутилась Рыжуха.

Просто, интересно, как ты писаешь, – фыркнул я.

Уже теперь моя Рыжуха на меня обижалась, а я весь лопался от смеха, и только одна Альма с каким-то удивительным обожанием глядела на нас обоих и тихо поскуливала.

А поздно вечером мы все втроем смотрели телевизор. Рыжуха лежала на кровати, я сидел на стуле, а Альма возле моих ног. Мы с Рыжухой грызли семечки, а Альма на полу обгладывала говяжью косточку, и вдруг прозвенел звонок.

– И кого там нелегкая несет, – подумал я, – неужели того самого Петина, о котором мне Рыжуха моя в больничке сказывала.

Рыжуха как услышала звонок, так сразу вся съежилась, Альма перестала грызть кость и немного порычала, но я опять в ее пасть кость засунул, а Рыжухе шепнул, чтоб она помалкивала.

А сам закрыл дверь в комнату и думаю, что если это Петин, то не мешало бы его сковородкой по голове огреть! Беру на кухне сковородку, дверку постепенно открываю, а сам за дверкой спрятался, гляжу, башка чья-то мужская из-за дверки высовывается, ну, я ее и сковородкой по затылку, и шмяк! Мужик тот и рухнул сразу на пол. Я пригляделся к нему, а это Сергей Сергеевич лежит, в костюмчике своем и в рубашке белой, с галстуком синим, в золотых дракончиках, полеживает.

Выходит, выследил гаденыш!

Отрезал я бельевой веревки и связал его, родненького, по рукам и ногам, а чтобы не орал, зараза, большой кляп из старой своей милицейской рубашки в рот вставил.

Втащил его, значит, в комнату, а Рыжуха моя с испугу под одеяло спряталась, Альма, наоборот, всего его обнюхала и с огромным интересом отгрызла кончик синего галстука с золотыми драконами, и получилось так, что лишила она одной головы это трехголовое чудище.

И что мы теперь будем с ним делать? – показала из-под одеяла свою головку Рыжуха.

А не все ли равно? – весело отвечал я. – Самое главное, теперь он тебя никуда не посадит и узнает почем лихо! Как говорится, почем лихо, сиди тихо!

Сергей Сергеевич в это время очнулся и замычал, мотая головой в разные стороны. Я вытащил кляп изо рта, он заорал что есть мочи, тогда я опять вставил кляп, и так несколько раз, пока Сергей Сергеевич не успокоился. Альма сидела возле меня и зевала, страшно разевая пасть, как будто специально пугала Сергея Сергеевича.

Тихон, отпусти меня по доброму и я никому ничего не скажу, – зашептал Сергей Сергеевич, – и жене твоей ничего не будет, я уже все прекратил.

Ага, так я тебе и поверил, – усмехнулся я, переглядываясь с улыбающейся под одеялом Рыжухой.

Ну, пойми, Тихон, я делал свое дело, – уже заплакал Сергей Сергеевич, – и ты бы на моем месте поступил бы так же!

Все-таки, признайтесь, Сергей Сергеевич, что сыщик из вас не получился, – засмеялся я.

О Господи, какой же ты дурак, Тихон, – поморщился Сергей Сергеевич.

А деньги хорошо у людей вымогать? – неожиданно закричала из-под одеяла Рыжуха.

Кисонька, успокойся! – я присел к ней на кровать, и прижал ее к себе.

Не знаю, не знаю, что вас ждет, – пробормотал пристыженный Сергей Сергеевич.

Вы лучше подумайте, что ждет вас, – злорадно усмехнулась Рыжуха.

Ну и дураки же вы, – склонил свою голову Сергей Сергеевич, – и зачем я только с вами связался?

А мне кажется, что вам просто стыдно, – даже с некоторой жалостью поглядела на него Рыжуха.

Ну, зачем я вам?! Отпустите меня! – взмолился Сергей Сергеевич. – Хотите, я вам заплачу! У меня есть много денег!

И сколько?! – хитро улыбнулась Рыжуха.

Кисонька, ну зачем же ты задаешь ему такие вопросики! – обеспокоено вздохнул я. – Ему же верить все равно нельзя!

Пусть скажет! – попросила Рыжуха.

Сто тысяч долларов, – шепнул, боязливо поеживаясь, Сергей Сергеевич, облизывая пересохшие губы.

У вас так много денег, а вы еще их просите у людей, и зачем?! – удивилась Рыжуха.

Тебе-то, какое дело?! – огрызнулся Сергей Сергеевич, и в ту же секунду Альма окончательно отгрызла на его шее галстук.

От страха Сергей Сергеевич даже сделал под собой небольшую лужицу.

Уберите собаку, – прошептал он, весь скрючившись и уже отвернувшись к стене.

Вас покормить? – спросил я.

Идиот! – шепнул он, в смятении переворачиваясь.

Я вывел из комнаты Альму, и, вернувшись с тряпкой, подтер за ним лужу.

Ну и дурак же ты, Тихон, – обратился ко мне Сергей Сергеевич, – я ведь к тебе, как к человеку пришел, чтобы ваши проблемы порешать!

Спасибо, – говорю, – но мы их как-нибудь сами порешаем, – а сам поднял запуганного Сергея Сергеевича и в кресло у самого телека посадил.

Хочешь, – говорю, – штаны на тебе поменяем?!

Все-таки, Тихон, у тебя действительно не все дома, – поморщился Сергей Сергеевич.

А ты не спрашивай, а поменяй, а то будет здесь мочой вонять, – посоветовала Рыжуха.

И я одел на Сергея Сергеевича под его нескончаемую брань свои старые кальсоны.

Эх ты, сыщик, на жопе прыщик, – вздохнул я, и выключив свет, уселся на кровать под бочок к Рыжухе. Сергей Сергеевич в темноте еще долго всхлипывал, и что-то бормотал, а за дверью тихо поскуливала Альма.

Глава 19

Мы с Кларой выходим на след

После моего ухода из бассейна, Леллямер мигом протрезвел, и догнал меня уже на лестнице.

Ну, не обижайся, сейчас что-нибудь сообразим, – одеваясь на ходу, выдохнул он, – я уже кое-что придумал!

Хорошо, – вздохнул я, – сейчас я зайду за Кларой, а через десять минут встречаемся в гараже.

Что? Уже так сразу?! – удивился Леллямер.

Я думаю, что все умные мысли надо реализовывать сразу!

А если они не умные? – хмыкнул Леллямер.

Ты имеешь в виду безумные? – усмехнулся я.

Ну, что-то вроде этого, – усмехнулся Леллямер, и взвыл от боли.

Шедшая сзади него Лиза как будто совершенно случайно, поднимаясь по лестнице, заехала ему коленкой между ног.

Ох, она меня сейчас импотентом сделала! – заохал Леллямер, опускаясь на ступеньку.

Ну, Лиза, зачем же вы так? – улыбнулся я ей, хотя задавал этот вопрос серьезным тоном.

Пусть не издевается над Идой! Ида пропала, а он здесь всякие шуточки отпускает по этому поводу! Если б у него пропал близкий человек, разве он стал бы из себя шута изображать! – возмущенно крикнула Лиза.

Что у вас за шум?! – вышла к нам навстречу Клара.

Да, тут Леллямер оступился и маленькое ранение получил, – усмехнулась Лиза.

Да, я оступился, – закричал Леллямер, – но я все осознал, и больше не буду.

Что это с ним?! – удивилась Клара.

Кажется, он немного перекупался в бассейне, – сказал я и обнял Клару, – Леллямер, мы тебя ждем в гараже!

Да! Да! Я сейчас иду! – живо откликнулся Леллямер и побежал одеваться.

Через десять минут мы встретились в гараже, и все обсудив, разделились на две группы.

Первая группа, я и Клара, должна была осуществить мой собственный план розыска Иды, а именно не обзвонить, как мы это уже делали, а объездить все ближайшие к месту происшествия больницы, чтобы установить, кто и когда доставлялся, с дорожно-транспортного происшествия, которое произошло 12 февраля на 107 километре.

Вторая группа, Леллямер, Иван Матвеевич, Лиза и Евгения, должны объездить все ближайшие отделения милиции и подразделения ГИБДД, чтобы выяснить, возбуждалось ли по факту ДТП на 107 километре уголовное дело, и кто привлекался по данному делу, и где находится.

Буквально, через десять минут, мы с Кларой добрались в ее серебристом «Ягуаре» до ближайшей больницы №9, а другая группа отправилась на такси проверять отделения милиции.

Только ближе к вечеру мы с Кларой обнаружили больницу №12 нашего округа, где была зарегистрирована сестра Клары, – Ида Марковна Гершензон. Поскольку раньше сюда мы уже звонили и нам ответили, что никакой Иды, тем более Марковны, а еще тем более Гершензон сюда не поступало, и соответственно зарегистрирована она не была, а в настоящее время Иды в больнице почему-то не оказалось, мы с Кларой пожелали встретиться с ее лечащим врачом.

Им оказался некий Юрий Владимирович Пончаков, весьма солидный врач с заметным брюшком и залысиной, и в очках с золотой оправой, а также с немного вытянутым лицом и внешне очень похожий на французского актера Жерара Депардье.

Юрий Владимирович встретил нас без малейшего проявления радости.

Вы из милиции?! – сразу же с беспокойством спросил он.

Да, нет, мы ее родственники, – ответили мы с Идой.

Насколько я знаю, кроме мужа у нее никого нет, – как-то странно усмехнулся Юрий Владимирович, – но выехала она из больницы по собственному желанию, о чем имеется подписанная ею бумага, поскольку мы бы не стали брать на себя ответственность, выписывая еще не совсем здорового человека.

А в чем заключалось ее нездоровье?! – спросил я.

У нее был перелом левой ноги и кажется, стойкая утрата памяти, вследствие сильного ушиба головы.

И где же Ида теперь?! – спросили мы почти одновременно с Кларой.

Не знаю, – вздохнул Юрий Владимирович, – она нам своего адреса не оставила! Впрочем, есть адрес ее прописки, – и Юрий Владимирович продиктовал нам адрес особняка, где были прописаны Клара с Идой.

Следы Иды опять куда-то терялись, олицетворяя собой пределы абсолютного незнания.

Простите, – обратился я к Юрию Владимировичу, – вот это Клара, сестра Иды, – кивнул я головой на Клару, – и она очень хочет знать, где сейчас ее сестра!

Даже не знаю! – улыбнулся Юрий Владимирович. – Чем вам помочь?! Я только знаю, что она сбежала из больницы вместе со своим мужем, с которым живет гражданским браком. Следователь, который вел дело, пообещал ее посадить, вот она и сбежала, а поскольку она была не под стражей, мы не имели права ее задерживать!

А вы не помните, как звали ее мужа? – спросил я.

Кажется, Тихоном зовут, – вздохнул Юрий Владимирович, переминаясь с ноги на ногу, – но разве это вам чем-нибудь поможет?

А где он работает? – спросил я.

Кажется в ГИБДД, кстати, он тоже выезжал на ДТП вашей родственницы, то есть, своей жены, и он же с ней приехал на «скорой помощи»!

Значит, он познакомился с ней после аварии! – неожиданно воскликнула Клара.

Не думаю, – сцепил руки вместе Юрий Владимирович, – ведь ее доставили, когда она была без сознания. А когда он пришел к ней, она его сразу узнала! Во всяком случае, более идеальной пары я в своей жизни не встречал.

Более идеальной пары?! – изумилась Клара.

Кстати, вы меня извините, что я вмешиваюсь не в свое дело, но можно я взгляну на ваш паспорт? – попросил Юрий Владимирович.

Пожалуйста! – протянула Юрию Владимировичу паспорт Клара.

Клара Марковна Гершензон. Гм! Вы действительно ее сестра, – почему-то удивляясь, вернул назад Кларе паспорт Юрий Владимирович.

А почему вы удивились?! – спросила его Клара.

Почему я удивился?! – покраснел Юрий Владимирович, и, расцепив пальцы рук, забарабанил по спинке кресла, на котором сидела Клара. – Вы уж, простите меня за вмешательство, но мне кажется, что мой друг и коллега, прекрасный специалист в области пластической хирургии, очень бы мог вам помочь. Извините за бестактность…

– И только из-за этого вы так разволновались? – усмехнулась Клара. – Кстати, а вы не знаете, почему Ида поступила к вам сразу после – аварии, то есть 12 февраля, но не была зарегистрирована под своим именем?

Но я же вам говорил, – улыбнулся Юрий Владимирович, – что следователь хотел ее посадить как виновницу аварии, сама Ида потеряла память, а ее муж назвал ее вымышленным именем, какой-то Рыжухой Клавдией Ивановной, но потом следователь все равно ее вычислил по номеру автомобиля и по данным компьютера в ГИБДД.

Очень странно, – вздохнула Клара, – вы сказали, что этот новоявленный муж и сам сотрудник ГИБДД, и вдруг пытается спасти нашу Иду таким примитивным образом!

Возможно он хотел выиграть время, чтобы потом увезти Иду, – задумался Юрий Владимирович, – кстати, а почему вы назвали его новоявленным мужем? Разве он не муж Иды?!

За несколько часов до аварии, когда Ида выезжала из дома, у нее не было никакого мужа, – возмутилась Клара, хватая меня за руку и сжимая ее.

Ой, Господи, – простонал Юрий Владимирович, схватившись рукой за щеку.

Да, что с вами?! – спросили мы с Кларой почти одновременно.

Да, зуб что-то разболелся, – продолжая держаться за щеку, пробормотал Юрий Владимирович, – знаете что, я постараюсь вам помочь и с пластической хирургией, и с поисками Иды! У меня есть кое-какие мысли, к тому же, я чувствую свою вину за то, что Ида покинула больницу.

Но какая же это ваша вина, если вы сами сказали, что Ида была не под арестом, к тому же следователь грозился ее посадить, – вздохнула Клара, еще крепче сжимая мою руку.

Да, уж, – вздохнул Юрий Владимирович, – однако, ситуация оказалась очень запутанной, взять к примеру, ее новоявленного мужа, Тихона Тихоныча. Ведь с самого начала он показался мне дурак-дураком, а на самом-то деле хитрец, да и какой хитрец! Впрочем, он делал все, чтобы спасти Иду! Наверное, он ее очень любит!

А, вдруг, он маньяк, который решил воспользоваться отсутствием у нее памяти, – предположил я.

Да, ну! Ну, что вы! – вздрогнул Юрий Владимирович.

Скажите, а моя сестра действительно виновна в аварии?! – спросила Клара.

Честно говоря, точно не знаю, – вздохнул Юрий Владимирович, – однако мне известно, что следователь проговорился, что и них с другим, водителем, который погиб, была обоюдная вина, то есть они столкнулись на разделительной полосе. В таких случаях, обычно дела прекращают, насколько мне известно, но следователь стал угрожать и вымогать деньги, как у Тихона Тихоныча, так и у Иды, и поэтому они решили, что лучше всего сбежать и где-нибудь затаиться!

О, Господи, Ида, бедняжечка! – Клара всплакнула, прижав платок к глазам.

Не беспокойтесь, я их найду! – неожиданно пообещал Юрий Владимирович. – Только не обращайтесь, пожалуйста, ни в какую милицию! К тому же Иду, возможно, уже разыскивают!

Даже не знаю, как вас отблагодарить, – прошептала Клара.

Благодарить меня не надо, – поморщился Юрий Владимирович, – а тем более за это! Я постараюсь найти Иду, потому что я сам отпустил ее неизвестно с кем, и теперь мой долг – помочь и ей, и вам!

Как нам держать с вами связь? – спросил я.

Я оставлю вам свой телефон, но только позвоните мне завтра вечером, – Юрий Владимирович передал нам листок бумаги со своим телефоном и мы попрощались.

Глава 20

Поток,

дарующий опять освобожденье.

история Иды глазами

олигофрена-эксцентрика

Проснулся я от ужасного крика Сергея Сергеевича.

Хочу в туалет! – орал он как будто резаный баран.

Сейчас, сейчас, – сказал я, вставая с кровати. Рыжуха тоже проснулась и с большим недоумением глядела на Сергея Сергеевича.

Было уже утро и в комнатах было светло. Сергей Сергеевич попросил развязать ему хотя бы руки, чтобы можно было подтираться туалетной бумагой, и я развязал. Потом закрыл его в туалете, а сам пошел на кухню готовить завтрак и кормить Альму. Рыжуха опять уснула, а я чистил картошку, бросив Альме увесистый кусок говядины. Альма ела его с огромным удовольствием, я даже сам разохотился и немного отковырнул от ее косточки и себе, но сырое мясо мне почему-то не полезло в горло! Экий я, однако, брызгун!

Через несколько минут в дверь моей квартиры кто-то с остервенением стал бить ногой. Я открыл дверь и увидел злую рожу своего соседа, Пантелеймонова Ивана Кузьмича.

Весь дом хочешь залить, сукин сын! Буду милицию вызывать и домоуправа впридачу! – еле отдышавшись, едва выговорил Иван Кузьмич.

Иван Кузьмич, подожди, сейчас кран только закрою, и сам к тебе спущусь, и за все-все заплачу! – попросил я. – Прямо сразу заплачу!

Да, откуда у тебя деньги-то, у дурака такого? – усмехнулся Кузьмич. – Ну, ладно, иди кран закрывай, да ко мне спускайся!

Я мигом закрыл дверь и сбегал на кухню, опять взял сковородку и зашел в ванную, откуда тоже на меня хлынула вода.

Ну что, Тихон Тихоныч, попался! – весело по лошадиному заржал Сергей Сергеевич, и тут я его сковородкой, родимого, снова по голове шмяк, и он опять отключился.

Кран потом закрыл, и руки Сергею Сергеевичу связал, да стал ведром воду с пола вычерпывать, да тряпок на пол набрасывать.

Как все вытер, так быстренько Сергея Сергеевича в комнату на кресло втащил, и сказав Рыжухе, что скоро приду, побежал к соседу своему, Ивану Кузьмичу.

Иван Кузьмич тоже вытирал полы. Краска у него на потолке вся вздулась и облупилась, шкаф на кухне из «дсп» тоже разбух.

Ну, что?! На бутылку-то дашь? – с лукавой улыбкой поглядел на меня Иван Кузьмич.

Да, я дам больше, на весь ремонт дам! – сказал я и протянул Ивану Кузьмичу три сотни долларов.

Да на хрен мне этот ремонт, – засмеялся Кузьмич, забирая деньги, – мне самое главное – выпить бы, а там хоть трава не расти!

Кузьмич, а под тобой соседей тоже залило?! – спросил я с волнением.

А черт их знает, может, и залило, – кисло усмехнулся Иван Кузьмич, – Спиридоновы ведь на работе все. Наверное, все же залило, я ведь минут пятнадцать воду собирал, отжимал все в бадейку!

А как ты думаешь, они милицию вызовут?!

Спиридоновы-то?! – засмеялся Кузьмич. – Эти обязательно вызовут! Даже к гадалке не ходи! А что ты испугался?! Ты же вроде сам милиционер!

Ну, ладно, спасибо, Иван Кузьмич, я уже пошел! – прошептал я с опаской.

Что, убежать хочешь?! – хохотнул Кузьмич.

Если б только знать куда?! – вздохнул я.

А давай ко мне в деревню, у меня все равно там дом пустует уж с осени, – предложил Иван Кузьмич, – у меня там, в погребе, и картошка лежит, и огурчики есть с грибочками, а если еще и водки купить, такой праздник можно сделать!

Только я, Кузьмич, не один, – честно признался я, – у меня еще жена и собака есть!

И где же ты их нашел так быстро? – засмеялся еще громче Кузьмич.

Где их нашел, там их уже и след простыл, только жена у меня с ножкой в гипсе лежит, не встает, и как ее повезти, не знаю!

Да, это плевое дело, – усмехнулся Кузьмич, почесав с удовольствием свой затылок, – я свояку позвоню, он вас на «Газели» до самой деревни довезет! Да, а как зовут твою благоверную-то!

Вообще-то, я ее Рыжухой зову, а так в миру ее Идой Марковной кличут.

Еврейка, значит, – почесал уже левое ухо Кузьмич.

Выходит, что так!

Ну, ничего, евреи тоже наши люди, – высморкался Кузьмич, – так что жди! Сейчас свояку позвоню, и сразу к тебе прибегу! А там и в деревню поедем, ты ведь уже не работаешь, ведь!

Да, я пока на женкины денежки живу! – как-то робея, признался я.

Неплохо устроился, – похвалил меня Иван Кузьмич.

Да уж стараюсь! Ну, ладно, я пошел ждать тебя! А как мы будем мою Рыжуху переносить?!

Да, как-нибудь на себе перенесем, – хитро улыбнулся Кузьмич.

Главное, чтоб ее головкой об лестницу не шмякнуть, – призадумался я.

Ну, Тихон, ты вечно, как дите малое, – закашлялся от смеха Иван Кузьмич.

Ну ладно, я пошел, буду ждать тебя со свояком.

Обязательно жди! – крикнул мне вдогонку Иван Кузьмич.

Возвратившись домой, я услышал за дверью разговор моей Рыжухи и Сергея Сергеевича. А как услышал его солидный бас, так и замер весь с перепугу-то.

Да, как ты, дура, не поймешь, что он олигофрен, самый настоящий олигофрен, – говорил Рыжухе Сергей Сергевич.

Да, он просто прикидывается, – сквозь слезы шептала Рыжуха, а Альма на них обоих слегка порыкивала.

Да, как ты не поймешь, я ведь и справки насчет него навел, – еще выше брал ноту своим басом Сергей Сергеевич, – его даже на службу взяли благодаря какому-то дальнему родственнику! И школу он вспомогательную заканчивал!

И значит, вы у олигофрена вымогали деньги, – усмехнулась моя Рыжуха.

Да, не знал я тогда, что он олигофрен, – вздохнул Сергей Сергеевич, – а к вам я пришел сказать, что дело уже закрыл!

А я вам не верю! – прошептала Рыжуха.

Ну и наплевать! – закричал на нее Сергей Сергеевич, – только с этим дураком вы еще сядете в лужу! Помяните мое слово!

Зато он безобидный и смешной! – воскликнула Рыжуха.

Такой безобидный, что меня по рукам и ногам связал, – обиженно вздохнул Сергей Сергеевич.

А вас надо! – уже весело отозвалась Рыжуха.

Японский Бог, какой же я дурак был, что сюда пошел, – опять застонал Сергей Сергеевич, и вдруг неожиданно закричал:

Люди! Помогите!

Я тут же вбежал в комнату и снова засунул ему в рот свою старую милицейскую рубашку, и присел на кровать к Рыжухе.

Это, правда, что ты олигофрен? – прослезилась моя Рыжуха.

Да, нет, это врачи, дураки, чего-то там выдумывают, а так-то я совсем ничего, – смущенно прошептал я, обнимая Рыжуху.

Все равно я тебя не брошу, – прошептала Рыжуха, – потому что ты смешной и безобидный! – и поцеловала меня.

Через час пришли Иван Кузьмич со свояком и помогли мне перенести мне Рыжуху в «Газель», Альма бежала следом, неся в зубах сумку с вещами.

Сергея Сергеевича я уже к тому времени перетащил на кухню, а чтобы он не умер от голода, вытащил изо рта кляп, включил погромче радио, поставил на столе нарезанной колбаски с хлебом, чтобы он своей мордой мог до нее дотянуться, и кран в умывальнике чуть отвинтил, чтобы он хоть по капельке мог попить водички.

Ну, прощевай, Сергеич, авось, Бог даст, еще когда-нибудь свидимся, – сказал я, – квартиру запирать не буду! Тут ко мне еще один врач придет, так ты ему скажи, что я, мол, со своей Рыжухой уехал далеко, но за то, что он помог нам с Рыжухой очень премного благодарен. Он тебя, кстати, отвяжет и отпустит на все четыре стороны! Так что зла на меня, Сергеич, не держи! Ну ладно! Прощевай, Сергеич! – и я на прощанье даже поцеловал его в щеку, как родного, а Сергей Сергеевич почему-то прослезился.

Мне тоже захотелось заплакать, но, вспомнив, что он не столь уж и хороший человек, раздумал.

Пускай сам плачет, а нам некогда! – подумал я и спустился вниз к Ивану Кузьмичу, его свояку, моей Рыжухе и Альме, которые уже дожидались меня внизу в «Газели».

Глава 21

Прекрасная месть эскулапа

Юрий Владимирович Пончаков действительно решил помочь Кларе вернуть сестру Иду. С этой целью, на следующий день после знакомства и разговора с Кларой, он пораньше ушел с работы и отправился на квартиру к Тихону Тихонычу. Когда он позвонил в дверь квартиры Тихона Тихоныча, ему никто не открыл, тогда он ударил кулаком в дверь и дверь неожиданно открылась.

Думая, что это Тихон Тихоныч открыл ему дверь, а сам убежал в кухню, поскольку именно из кухни до его ушей долетела какая-то беспокойная возня, он весьма громко, и с небольшой обидой в голосе, сказал:

Что ж вы, Тихон Тихоныч, так плохо гостей своих встречаете! – и с этими словами он раскрыл дверь кухни, и застыл как вкопанный, с раскрытым ртом.

Перед ним связанный по рукам и ногам, сидел ужасно злой и опухший от недосыпания Сергей Сергеевич, от которого еще весьма ощутимо пахло мочой, и у ног которого валялся разбитый радиоприемник.

Мы-ы-ы, – замычал и заплакал Сергей Сергеевич, протягивая к нему свои связанные руки.

Однако, Юрий Владимирович явно не торопился развязывать хорошо знакомого ему следователя.

Ну, развяжите же меня, – чуть слышно, с хрипотцой прошептал, сорванным голосом, Сергей Сергеевич, – я и голос свой потерял! Всю ночь орал и ни одна даже гадина мне на помощь не пришла!

Позвольте, – задумчиво поглядел на него Юрий Владимирович, – а откуда я знаю, что вы сюда попали на вполне законных основаниях! А вдруг вы пришли сюда ограбить эту квартиру, а хозяева вас связали и вызвали милицию!

Сволочь, – опять еле слышно прошептал Сергей Сергеевич, – ничего я выйду отсюда, я тебя в тюрьму упеку!

Ну, что ж, – усмехнулся Юрий Владимирович и опять закрыл дверь кухни.

Стойте! – зашипел от волнения Сергей Сергеевич. – Стойте! Я пошутил! Простите меня!

Юрий Владимирович опять открыл дверь и поглядел с каким-то безумным восторгом на униженного и плачущего Сергея Сергеевича.

Вот, видите, как плохо вмешиваться в чужую жизнь, трепать людям нервы, портить им кровь, – вздохнул Юрий Владимирович и сел напротив Сергея Сергеевича.

А вы знали, что Тихон Тихоныч не муж Иды Марковны Гершензон, а самый настоящий олигофрен?! – прошептал Сергей Сергеевич.

По его голосу и изможденному лицу было видно, как ему тяжело говорить.

Знаете, меня совершенно не волновало, олигофрен был Тихон Тихоныч, или не олигофрен. Самое главное, я видел, что они с Идой Марковной любят друг друга, – снова вздохнул Юрий Владимирович и закурил.

И мне, – жалобно прошептал Сергей Сергеевич.

Юрий Владимирович вставил ему в губы сигарету и поджег.

Сергей Сергеевич жадно затянулся, но выронил сигарету на пол и сильно закашлялся.

Совсем ничего не могу, – пожаловался он Юрию Владимировичу.

Зато уголовное дело сразу прекратить можете, – усмехнулся Юрий Владимирович.

Неужели из-за этого надо убивать, – воскликнул Сергей Сергеевич.

А вас никто и не собирается убивать, – стряхнул пепел в раковину Юрий Владимирович.

Эти слова обрадовали Сергея Сергеевича, и замотав головой в знак согласия, он прошептал:

Тихон просил вас меня развязать и отпустить с Богом!

Ну, надо же, – несколько удивляясь, выдохнул Юрий Владимирович перед Сергеем Сергеевичем круглое колечко белого дыма, – да, Тихон Тихоныч – добрейшей души человек!

Вы, надо мной издеваетесь, да, – жалобно прохрипел Сергей Сергеевич.

Знаете, я не думаю, что я над вами издеваюсь, – пожал плечами Юрий Владимирович, – но вот, как вы издевались над Тихоном Тихонычем и над Идой Марковной, я слышал!

Ага, значит подслушивали! – Сергей Сергеевич как-то ловко изогнулся и поднял губами с пола упавшую сигарету, и опять жадно затянулся.

Видите ли, мой долг врача – следить за здоровьем пациентов, а также ограждать их от всяческих стрессов! – улыбнулся Юрий Владимирович.

Ничего! – опять выплюнул сигарету Сергей Сергеевич. – Мы с вами в другом месте поговорим!

Ну что ж, – вздохнул Юрий Владимирович, – я знаю, что вы любите угрожать! Видно у вас это уже профессиональная болезнь!

Слушай, Владимирович, прости меня! – опять жалобно всхлипнул Сергей Сергеевич. – Я просто устал, мало спал, и поэтому нервничаю.

Хотите, дам вам успокоительную таблетку, – предложил Юрий Владимирович.

Сергей Сергеевич мотнул головой в знак согласия, а Юрий Владимирович налил воды из-под крана и дал выпить таблетку.

Знаешь, Владимирович, я согласен тебе очень хорошо заплатить, если ты меня выпустишь отсюда, – шепнул Сергей Сергеевич, уже сильно зевая, и прикрывая глаза.

Да, я знаю, у вас много денег, – вздохнул Юрий Владимирович, – только я не возьму ни копейки!

И охота тебе дурака валять, – тихо усмехнулся Сергей Сергеевич и завалился на пол, и захрапел.

Юрий Владимирович на всякий случай выдернул из его головы две волосинки, но Сергей Сергеевич продолжал чуть слышно похрапывать. После этого Юрий Владимирович достал из кармана перочинный нож и обрезал веревки на руках и ногах Сергея Сергеевича. Потом втащил тело спящего Сергея Сергеевича в комнату, положил там на кровать и осторожно раздел, и тут же вышел из квартиры.

Через несколько минут он поймал такси и поехал к одной из самых престижных гостиниц, и, увидев возле гостиницы небольшую стайку накрашенных девиц, помахал им рукой.

К машине тут же кинулись несколько девиц.

Мне нужна только одна, – улыбнулся Юрий Владимирович.

Так выбирай, – засмеялись девицы.

Юрий Владимирович ткнул пальцем в худенькую блондинку и та села к нему в такси. После этого Юрий Владимирович вернулся с девицей на квартиру Тихона Тихоновича, где он оставил в постели уснувшего Сергея Сергеевича.

Это мой знакомый, – объяснил Юрий Владимирович, кивая на спящего Сергея Сергеевича, – он просто перепил, но ты его не буди, ляжь рядом с ним, и лежи, пока не проснется, а как только проснется, и пока он не опомнился, сразу приступай к сексу! И еще скажешь, что это твоя квартира! И что ты с ним познакомилась вчера на улице! А за это, на вот, возьми! – и Юрий Владимирович протянул блондинке стодолларовую купюру. – Остальное получишь завтра, позвонишь мне по этому телефону и мы с тобой встретимся!

Вы хотите сделать своему знакомому сюрприз! – засмеялась блондинка, уже раздеваясь.

Да, что-то вроде этого! Ну ладно, я пошел!

А ключи от квартиры? – спросила блондинка.

Ключей нет, – вздохнул Юрий Владимирович, – просто выдвинешь задвижку и захлопнешь дверь.

Я надеюсь, здесь нет никакого криминала? – лукаво поглядела на Юрия Владимировича блондинка.

Господь с Вами, – усмехнулся Юрий Владимирович, и вышел из квартиры.

Сергей Сергеевич очнулся только под утро, всю ночь его мучили кошмары, но когда он раскрыл глаза, увидел симпатичную блондинку, обнимавшую его.

Кто вы?! – от удивления воскликнул осипшим голосом Сергей Сергеевич, но блондинка быстро села на него, и раздвинула ноги, и Сергей Сергеевич почувствовал, как мгновенно проникает в нее.

Почти весь день блондинка не слезала с него, прыгая на животе как опытная наездница, она почти совсем свела его с ума. Поэтому, когда Сергей Сергеевич ближе к вечеру встал с постели, он ее ни о чем уже не спрашивал, и ни о чем уже не думал, кроме того, как бы попасть дрожащей рукой в рукав рубашки.

А деньги?! – спросила блондинка.

Сергей Сергеевич стал рыться у себя в карманах, но ничего не нашел.

Ничего нет, – пробормотал он, продолжая одеваться.

Тогда я вызову милицию! – звонким голосом пообещала блондинка.

Да, я сам милиция, – зашептал на нее Сергей Сергеевич, но тут же опомнился и прошептал:

Не надо, красивая, никакой милиции, пожалуйста! Я сегодня же с тобой расплачусь!

Глава 22

Когда живешь

в предчувствии волшебства

Эти скоты как только нашли отделение, где в отношении Иды Марковны было прекращено уголовное дело по этому ДТП, так сразу же заехали в кабак и нализались! – говорила Лиза Кларе, а Евгения стоящая позади Лизы, в знак согласия кивала головой.

А где они теперь? – устало спросила Клара.

Плещутся в бассейне и распевают революционные песни, – хихикнула Евгения.

Прямо как малые дети, – улыбнулась Клара, разглядывая копию постановления о прекращении уголовного дела в отношении своей сестры.

Здесь написано, что авария произошла не по вине водителей, а из-за дорожных условий, дорога была покрыта льдом, и обе машины занесло на полосу встречного движения, – сказала Клара, протягивая мне копию.

Я взял и пробежал ее глазами.

Ну, ладно, идите, девочки, – Клара обняла меня и прижалась ко мне мокрой от слез щекой.

Мы сидели в обнимку на диване в библиотеке. Лиза с Евгенией ушли, и мы остались одни.

Как ты думаешь, мы ее найдем?! – спросила меня Клара.

Думаю, что найдем, – вздохнул я и обнял ее за плечи.

Я так уже устала, – прошептала Клара, – что мне иногда кажется, что все, что происходит сейчас, происходит не со мной!

Мне тоже в детстве иногда так казалось, особенно, когда я оставался в темном закрытом помещении, – задумался я.

А что это было за помещение?

Это был чей-то фамильный склеп!

Боже, как интересно, – усмехнулась Клара, – а как ты туда попал?!

Мы играли с ребятами в прятки.

На кладбище?! – удивилась Клара.

Да, на старинном кладбище. Оно было похоже на замечательный музей. Там было множество графских, княжеских склепов с изображением старинных гербов.

И где же это кладбище находится?!

Теперь его нет, – вздохнул я, —много лет назад, когда я еще был ребенком, все старинные склепы снесли, а на их месте сделали аллею героев с вечным огнем!

Что ж, одни герои стирают имена других, бывших прежде, – задумчиво прошептала Клара.

Почему ты не взяла у Юрия Владимировича телефон специалиста по пластической хирургии?!

Я не хочу зависеть от человека, который помог бежать из больницы моей сестре с каким-то сумасшедшим!

Ты не права, – сжал я пальцы ее рук, – если бы не тот следователь, который стал шантажировать твою сестру, то я уверен, он никогда бы на это не пошел!

Наверное, ты прав, – всхлипнула Клара, – просто я очень волнуюсь за нее и переживаю!

Неожиданно прозвенел звонок и Клара взяла трубку.

Да, Юрий Владимирович?! Я вас слушаю! Что? Говорите громче! Их спугнул следователь, и они уехали?! Куда?! Вы не знаете! Вы будете дальше продолжать ее поиски?! Спасибо! Что?! Телефон специалиста?! Сейчас запишу! – Клара поднялась и взяла со столика ручку и блокнот.

Сейчас, записываю! Василий Васильевич Соловов?! Вы говорите, прекрасный мастер?! Спасибо! Спасибо! – и Клара положила телефон на стол и поцеловала меня.

Ты, знаешь, я все-таки решилась, – глубоко радостно и торжественно произнесла она эту фразу, глядя мне прямо в глаза, – Юрий Владимирович назвал его не просто мастером своего дела, а волшебником, умеющим восстанавливать даже прежний облик. Облик, образ, обруч, обряд, оберег, – Клара стала искать близкие по смыслу слова.

И когда ты ляжешь на операцию?! – спросил я, целуя ее в шею.

Хоть сейчас, – Клара крепко обняла меня и стала качать из стороны в сторону, – ради тебя я готова на все!

А я в этом и не сомневался!

Клара тут же вскочила с дивана и набрала номер профессора Соловова.

Это Василий Васильевич? – спросила она дрожащим от волнения голосом. – Что, Юрий Владимирович вам уже звонил, и говорил обо мне?! Когда я согласна на операцию?! Хоть сейчас! Ой, простите, это от волнения!

Я обнял Клару сзади и прислушался к спокойному голосу Василия Васильевича.

Завтра я буду ждать вас у себя, назовите свое имя и вас пропустят! Ровно в девять утра! – говорил Василий Васильевич.

Клара держала трубку дрожащей рукой и молча плакала, она даже продолжала держать ее, когда послышались частые гудки, а я боясь проронить хоть слово, с каким-то изумительным содроганием глядел на нее и боялся ее потерять, настолько она была хрупким и беззащитным созданием в эту минуту!

А что это вы здесь делаете-то?! – вошел в библиотеку одетый в одни цветастые трусы пьяный Матвеич.

Матвеич, уйди, – прошептал я, глядя как Клара стоит с трубкой, не шелохнувшись как статуя.

Все понял, не боись, – приставил руку к виску Матвеич и высоко подняв колено, вышел из библиотеки, по военному парадным шагом.

У тебя очень милые друзья, – прошептала плачущая Клара.

Алкоголики, бездельники и бабники! – вспомнил я слова Клары, сказанные ею еще раньше о моих друзьях, и Клара немного рассмеялась, а после мы слились в страстном поцелуе и, рассыпав вокруг себя множество книг, попадавших с полок, тут же на полу соединились.

Это было какое-то безумное волшебство! Как будто сотни, тысячи раз я овладевал ее божественным телом, а она тихо пела один звук, одну ноту, одно выражение ее светлого и никогда не затихающего чувства, из губ в губы, из рук в руки, из лона в мое естесство проваливалось, исчезало во мне неистовое желание через эту смертную связь обрести свое прежнее, свое любимое и прекрасное лицо.

Утро нас словно застало врасплох. Беспощадный луч солнца между тонких полосок жалюзи проскальзывал к нам в комнату, пролетал между ресниц и подглядывал в наши глаза.

А если ничего не получится, – прошептала Клара, – ты будешь меня любить?!

А я тебя всегда буду любить, какой бы ты не была, убежденно произнес я.

Ты идеалист, – улыбнулась Клара.

А это плохо или хорошо?!

Не знаю, – вздохнула она и стала медленно одеваться.

Пожалуйста, оставайся здесь, а я поеду одна и продолжай поиски Иды. Вот тебе телефон, и держи по нему связь и со мной, и с Юрием Владимировичем.

Хорошо, – я поцеловал ее, и она опять заплакала, то ли от радости, то ли от страха предстоящей операции.

И еще я подумал, почему врач, не видя ее нынешнего облика, не зная прошлого, так сразу согласился на операцию? Возможно, Юрий Владимирович очень подробно описал ее лицо. И все равно в этом была какая-то загадка, какая-то недосказанность.

Ты не знаешь, почему Василий Васильевич Соловов так сразу не видя даже тебя, согласился на операцию?!

Знаю! – улыбнулась Клара.

И почему? – внимательно поглядел я на нее.

Потому что он знает, что я этого очень хочу!

Все гениальное просто, подумал я, вдевая руки в рукава рубашки, а все бездарное сложно! Нет! Мои мысли иногда запутываются, я их пытаюсь распутывать, но они меня не слушаются, а почему?!

Клара, ты уже уходишь?!

Да, – грустно улыбнулась Клара, она поцеловала меня, как будто до моих губ дотронулся нежный цветок. Я почувствовал его опьяняющий нектар и захмелел, и мои ноги подкосились, и я почти уже упал, когда она мне шепнула:

До свидания, мой дурачок!

И упорхнула, как птичка из клетки на небо, чтобы обрести свое прекрасное лицо…

Наверно, такое происходит с каждым, кто умеет разглядеть в человеке ангела, взлетающего очень высоко, а еще такое происходит, когда живешь в предчувствии волшебства…

Глава 23

Домик в деревне

история Иды глазами

олигофрена-эксцентрика

Главное для бабы что?! – спрашивал сам себя Иван Кузьмич, глядя, как моя лежащая на одеялах между сиденьями Рыжуха трогательно держит мои руки. – Главное для бабы – ласка да деньги!

Ну, это ты не прав, Кузьмич, – говорил сидящий за рулем Петр Петрович, свояк Кузьмича, – не всякая баба на деньги покупается!

А как же, – говорил Кузьмич, – ты ей помогать будешь, если в дом копейку не будешь носить?!

Да, если, честно, Кузьмич, – усмехнулся Петр Петрович, – то я совсем немного в дом приношу, все больше собак гоняю!

Альма лежащая позади нас сразу недовольно зарычала.

Ишь ты, какая разумная псина, – удивился Иван Кузьмич, – а чтой-то ты, Петрович, мало в дом носишь-то!

Да жизнь заела, Кузьмич, – глухо отозвался закуривший Петр Петрович, – опостылели мы уже с женой за много лет друг дружке! Это у них, у молодых, – кивнул на нас Петр Петрович, – все враз горит да разгорается, а у нас уже все только тлеет.

Ты что, себя хоронить уже что ли собрался?! – высморкался в платок Иван Кузьмич.

К счастью с детства и до старости пленит меня одна дорога, – неожиданно запел сиплым басом Петр Петрович.

Петрович, мы еще не выпили, а ты уже раздухарился, – тихо засмеялся Иван Кузьмич.

Не знаю я в себе усталости, любовь к тебе в душе от Бога, – продолжал петь Петр Петрович, а мы все молча слушали его.

Вскоре за поворотом, за рощицей березок и осин показалась в белом заснеженном поле деревенька. Над многими домами вилась сизая дымка. Где-то рядом пели петухи и кудахтали куры.

Эх, Господи, до чего же хорошо! – рассмеялся Кузьмич, хлопая как маленький в ладоши.

Ну, что, сбрызнем нашу радость? – спросил его Петр Петрович.

Обязательно сбрызнем, – продолжал смеяться Кузьмич, настукивая пальцами по соседнему сиденью какую-то мелодию.

Все-таки Кузьмич какой-то ненормальный, подумал я, все время смеется, возится, шутит, наверно у него что-то не в порядке с головой, может, слишком отравился алкоголем?!

А почему ты все время молчишь? – спросила меня Рыжуха.

Думаю, – шепнул я.

И о чем?! – ласково погладила меня по рукам Рыжуха.

О том, как вреден алкоголь, – вздохнул я, и все почему-то засмеялись, будто я сморозил какую-то глупость, а я ведь по правде сказал им самую разумную вещь.

Ведь я, когда напиваюсь, тоже дураком делаюсь, а они не выпили, а уже смеются! Даже Рыжуха пискнула как мышка!

Однако, изба у Ивана Матвеевича оказалась очень чистой и аппетитной, такой аппетитной, что словно медом намазанной.

Все стулья, столы и кровати были сделаны целиком из цельного дерева, даже люстра висевшая в большой комнате, была искусно сделана из переплетенных между собой коряг, внутри которых горела яркая зеленая лампочка.

Я все сам, своими ручками делал! – похвастался Иван Кузьмич, затопив печку, из которой почти сразу потянуло запахом свежих березовых поленьев. Поленья сразу затрещали и в избе стало уютно и тепло.

Да, Кузьмич, у нас мастак, – кивнул головой Петр Петрович, усаживаясь за стол, – ну, что Кузьмич доставай бутылку.

Так не купили мы ничего, – спохватился Кузьмич, – побегу у Маланьи самогона покупать! – и убежал.

Рыжуха уже лежала на кровати, а чтобы она была с нами тоже за столом, мы ее кровать к столу ближе придвинули.

Петрович слазил в погреб за картошкой, капустой и грибами, я нарезал хлеб, а Рыжуха уже поглаживала уснувшую у ее кровати Альму.

И все-таки, алкоголь вреден, – опять вырвалось у меня.

Послушай, Тихон, это уже не смешно, – обиделся Петрович, раскладывающий огурцы с капустой по тарелкам.

А он и не шутит, – грустно вздохнула Рыжуха, – а просто нам соболезнует!

Да, ну, что ты, Тихон, – усмехнулся Петр Петрович, поедая огурец, – такие вещи надо только одобрять! Алкоголь у нас как антидепрессант! Вот к примеру, тебе плохо, ты утратил всякий интерес к жизни, к женщине, к работе, к любым вещам, а тут раз и принял по чуть-чуть, и все, и все сразу преобразилось, интерес ко всему возродился, и даже самая никудышная бабенка тебе уже ангелом показалась!

Может вы и правы, – вздохнул я, – но мне пока хватает моей Рыжухи, – я присел к ней на кровать и обнял ее.

Ну что ж, – съел из банки еще один огурец Петр Петрович, – совет вам, как говорится, да любовь, но выпить за это тоже не помешает!

Если за нас, то я согласный, – обрадовался я и засмеялся, а Рыжуха поцеловала меня, и даже немного от счастья прослезилась.

Не берет, – вбежал в избу расстроенный Кузьмич с моими долларами в руках, – говорит, что мне солить их, что ли? Вот ведь какое недоверие к этим паршивым бумажкам! И что нам теперь делать?!

А у вас тут в деревне магазин хоть какой имеется, – спросил его Петрович.

Есть! – ответил Кузьмич, тоже хватаясь за огурец.

Ну, тогда, ноги в руки и дунули! – крикнул Петрович. – А то трубы горят!

И они с Кузьмичем убежали.

Что ты хочешь, огурчика или капустки?! – спросил я.

Тебя, – сказала Рыжуха и прильнула ко мне, целуя почти как Альма, просовывая свой язык между моих зубов. Я уж опять начал подозревать ее в зоофильстве, но она мне так здорово делала язычком, что у меня внизу все враз потекло, и я сконфузился.

Ты, чего?! – спросила меня Рыжуха. – С тобой все в порядке?!

Не совсем, – прошептал я, робея.

А что тогда с тобой?!

У меня почему-то что-то там потекло, – прикрыл я рукою штаны.

Ты, что, не знаешь, что это семя?! – удивилась Рыжуха.

Какое еще семя? Семечки, что ли?! – обиделся я.

Ну, ты и даешь! – присвистнула от удивления Рыжуха.

Еще неизвестно кто и кому дает! – вспомнил я вдруг шутку сержанта Чуватова.

Ты хочешь сказать, что ты был моим мужем и у нас с тобой ничего не было?! – глаза у моей Рыжухи так здорово округлились, а сама она так шумно задышала, что я испугался, как бы она со мной чего-нибудь не сотворила.

Прости меня, кисонька, но я не был тебе никогда мужем, – признался я и расплакался.

Честно говоря, я это подозревала, – улыбнулась Рыжуха и поцеловала меня.

Ну что теперь будет, – спросил я, чувствуя как мне сильно хочется зачесаться от нервишек.

Ничего!

И ты меня не бросишь?!

Ни за что! – рассмеялась она, и я сразу перестал чесаться, зато весь разревелся от радости.

Вы, что уже выпили?! – спросил нас улыбающийся Кузьмич, державший в руках шестилитровую бутыль самогона.

Похоже на то, – икнул сзади него Петрович.

Да тут немного было, – соврала Рыжуха, кивнув на пустую бутылку, стоящую возле стола.

– Ну что же, сбрызнем, сбрызнем, за наше счастье, – Кузьмич весь сразу преобразился и стал похож на оратора, пока он разливал самогон по стаканам, он все говорил и говорил, и всем почему-то было смешно, один я слегка притихнув и обтерев рукавом слезы, держал в своих могучих объятиях лежащую Рыжуху и думал, как же будет здорово, когда Кузьмич и Петрович уедут завтра домой, а мы будем в этом доме совсем одни, только я, да Рыжуха, да милая Альмочка!

Ты, Тихон, доводи все до конца, – заметил Кузьмич, – раз взялся за стакан, то доканчивай! Пьем-то ведь за вас, окаянных! – неожиданно он даже прослезился. – Ты ведь, Тихон, мне как родной, хоть и залил ты меня, но я даже нисколько на тебя не обижаюсь!

Это не я залил! – признался я.

Он, он, а кто же еще! – моя Рыжуха повисла на мне и закрыла мой рот своими нежными губами, и опять свой язычок между зубиков моих протащила, и опять у меня внизу все потекло…

А что им молодым не жить-то, – говорил, зажевывая капустой новый стакан, Кузьмич, – у них этого сам организм требует! А раз требует, то и пользуйся им в свое удовольствие! Я ведь в корень гляжу, Петрович, верно ведь?!

Верно, верно, – кивал головой уже захмелевший Петрович.

Жалко только, что годки наши летят, – завздыхал Кузьмич. – Эх, был бы я молодой, так бы посидел с какой-нибудь девкой на бережку!

Так ты и так молодой, Кузьмич! – стал уверять его Петрович.

Эх, Петрович, какой же все-таки ты враль, – завращал глазами пьяный Кузьмич, – никакого проку от тебя, и вертишь то рулем, а то все задницей!

Петрович молча заехал кулаком в глаз Кузьмичу, и Кузьмич свалился со стула, и больше не поднимался.

И за что вы его так?! – возмущенно прошептала Рыжуха.

А что он все время дразнится, – как-то жалко и раболепно согнулся перед ней Петр Петрович.

Хочешь я ему тоже морду набью?! – предложил я Рыжухе.

Нет, не надо, – сказала она, – но только пусть пообещает вести себя смирно.

Обещаю! Обещаю! – зашептал Петр Петрович и, выпив еще один стакан, сам повалился под стол, к уже слегка посапывающему Кузьмичу.

Ты уж меня прости, Кузьмич, – пробормотал Петрович и заснул.

Альма зарычала, обнюхав их, и стала проситься из избы. Я выпустил ее и вернулся к Рыжухе.

Милый, – краснея, прошептала Рыжуха, – если можешь, перенеси меня в другую комнату! Не дело мне здесь спать с пьяными мужиками!

И я взял ее бережно на руки аки сосуд драгоценный, и отнес в другую комнатку, и там она со мной и уснула.

И проспала моя голубушка ровно 8 часов 29 минут, а я всю ночь глядел на светящийся циферблат, и гладил ее по головке, а еще просовывал свой пальчик в ее волшебную пещерку, а она только тихохонько попискивала во сне, кисонька моя!

Глава 24

Волшебство

или

Превращение чудовища в красавицу

Василий Васильевич Соловов оказался симпатичным мужчиной средних лет прекрасного атлетического телосложения, говорящего о постоянном занятии спортом, и короткой стрижкой под бобрик.

Честно говоря, впервые увидев Василия Васильевича, я даже приревновал его к Кларе, тем более, что именно он должен был вернуть ей прекрасный облик.

Вы только не волнуйтесь, – говорил мне Василий Васильевич, бросая корм рыбкам в большом аквариуме с морским ландшафтом.

Мы находились на втором этаже клиники, в его личном кабинете. Я во что бы то ни стало, хотел увидеть Клару, поскольку прошло уже более трех недель после операции, но Василий Васильевич упрямо отказывался устроить мне встречу.

Мне необходимо время, – говорил Василий Васильевич, – чтобы детально проверить качество своей работы, поэтому если будет необходимость, то возможна еще и пятая операция.

А вы разве делали ей не одну, – удивился я.

Конечно, – усмехнулся он, – сначала мы только пересаживали ей кожу, которую вырезали у нее…

Пожалуйста, – попросил я, – не надо подробностей.

Может, хотите коньячку, – предложил Василий Васильевич.

Знаете, я бы не отказался, – облегченно вздохнул я.

Мы выпили из маленьких серебряных рюмок армянского коньяка, немного закусив его дольками лимона, обсыпанных сверху порошком растворимого кофе.

А вы я вижу, специалист во многих областях, – улыбнулся я.

Я никогда не стремился быть хорошим специалистом в своей области, просто у меня всегда все получалось как-то само собой, – Василий Васильевич разлил коньяк по рюмкам.

А разве вам можно?! На работе?! – удивился я.

Сегодня можно, – поглядел он на меня с лукавой смешинкой, – сегодня у меня операций нет, одни только консультации, а потом я даже перед операцией по рюмочке коньячку всегда пропускаю! Это как-то бодрит! А потом заставляет быть очень бдительным по отношению к самому себе! Видите ли, на моей работе очень много соблазнов, я ведь изменяю или возвращаю лицо изумительно прекрасным женщинам, а те, в свою очередь, не желая оставаться передо мной в долгу, пытаются всячески соблазнить меня, но я то всегда помню про свою прелестную жену и про своих крошечных детей. И не подумайте, что я такой уж святой или праведный, просто я знаю, что жизнь нуждается в грамотном и точном распорядке, а разум в правильном мировоззрении. Ведь сколько бы у меня не было женщин, я от этого счастливее никогда не стану! А так, я могу не распылять себя, и посвящать все свое драгоценное время любимой работе и очаровательной Галочке, моей жене! Я построил дачу, вырастил яблоневый сад, сделал около дачи искусственное озеро, где плавают караси и золотые рыбки, рядом с озером воздвиг из высоких камней высокий альпинарий, насажал кучу цветов и в общем, живу в свое удовольствие. Ну, так, лишь иногда с друзьями после баньки выпьем пивка, и сразу же разбегаемся по домам! – Василий Васильевич снова разлил по рюмкам армянский коньяк.

Знаете, поскольку я видел уже лицо вашей Клары и сам приложил к нему руку, то давайте выпьем за ее шикарное личико! – Василий Васильевич чокнулся со мной и закусил коньяк долькой лимона, обсыпанной растворимым кофе.

Весь его облик излучал какую-то безмятежную доброту и странное желание пожертвовать всем ради счастья других.

А вы договорились с Кларой насчет стоимости операций?! – и зачем я только спросил его об этом, ибо Василий Васильевич тут же весь скривился, будто его какая муха укусила…

Вы просто не представляете себе, как я ненавижу эти разговоры, – прошептал Василий Васильевич, снова хватаясь за бутылку коньяка, – у меня принцип один, нравится моя работа, сам ее и оценивай, и плати, а мне лично по фигу! – произнеся это по-детски наивное слово, он рассмеялся и чокнулся со мной.

За бескорыстие! – сказал Василий Васильевич и выпил.

За бескорыстие! – сказал я, и выпил.

Чем больше узнавал я Василия Васильевича, тем сильнее восхищался его личностью. Временами мне хотелось его схватить, обнять, всего расцеловать, упасть на колени и даже расплакаться, но какой-то здравый смысл все-таки запрещал мне это делать, а поэтому я глядел на него с тихой тоской и с изрядной долей обожания.

По-видимому, разгадав мое душевное состояние, Василий Васильевич разрешил покормить мне своих рыбок в аквариуме, дав мне пакет сухого корма, но когда я высыпал в аквариум полпакета этого сухого корма, Василий Васильевич издал жалобный стон.

О, ужас, что вы наделали, – чуть не плача, выговорил он, а я тут же руками кинулся вылавливать сухой корм.

О Боже, да вы же занесете туда инфекцию! – застонал он и принялся меня отталкивать от аквариума, впрочем, я и не сопротивлялся.

Василий Васильевич, давайте я вам куплю новый аквариум и новых рыбок, – шептал я, вглядываясь в его несчастный профиль.

Да, ладно, чего уж там, – бормотал Василий Васильевич и уже сам сачком вылавливал вместо меня оставшийся корм, – это я вас забыл предупредить, как надо кормить, так что это моя недоработка.

А можно я увижу Клару? – снова попросил я его.

Подождите, – вздохнул он, – еще совсем немного, и я для вас обязательно сделаю сюрприз!

И я смогу увидеть Клару?! – обрадовался я.

Ну, не совсем Клару, а Клару преображенную, перевоплощенную из простого смертного существа в существо волшебное…

А она не попытается вас соблазнить в благодарность за ваше искусство? – вздохнул я.

Ну, я же вам говорил, – обиделся Василий Васильевич, – что, сколько бы этих бабьих морд я не штопал и не сшивал, я всегда остаюсь верен своей семье.

По-совести говоря, мне хотелось провалиться сквозь землю, или прошмыгнуть куда-нибудь мышкой в половую щель, лишь бы только не слышать, как Василий Васильевич передо мной – дураком оправдывается!

Ладно, давай выпьем за доверие что ли! – подобрел Василий Васильевич, увидев мое смущение, и мы выпили.

А потом я нечаянно смахнул локтем со стола хрустальную статуэтку змеи, обвивающую чашу, и она со звоном разбилась.

Это все, Василий Васильевич, потому что ты меня так коньяком здорово опоил, – оправдываясь и краснея, пробормотал я, опуская вниз глаза, а сам подумал, и какого черта я так нализался?

Ну, ты и притворщик! – засмеялся Василий Васильевич и обнял меня, и у меня как с души камень слетел.

А вообще-то, я тебя специально напоил, – признался Василий Васильевич, – это понимаешь, как своего рода анестезия!

Это чтобы я не испугался, когда свою Клару увижу?!

Да, нет, – усмехнулся Василий Васильевич, – но даже чрезмерная радость бывает порой опасна!

Да ну, – изумился я, – что же от радости и умереть можно?!

Можно, – сделался серьезным Василий Васильевич, – у меня был случай, когда я вернул одному изуродованному аварией парню его прежнее, симпатичное лицо, а невеста, увидев его, умерла от счастья, сердце не выдержало!

Н-да, каких только случаев не бывает, – вздохнул я, – и все же ты, Василий Васильевич великий человек, раз людям лицо возвращаешь!

А иногда я их просто уродую! – засмеялся Василий Васильевич.

Это как?!!!

Ну, приходит ко мне кто-нибудь и просит, сделайте мне носик подлинее, подбородок покороче, а глазки побольше и губки пошире! Вот и уродуешь его, как он сам того пожелает!

А вдруг это преступник, который задумал изменить свою внешность? – задумался я.

Что ж может быть и преступник, – вздохнул Василий Васильевич, – только я ж этого никогда не узнаю.

А все равно его Бог накажет, – сказал я, и мы с Василием Васильевичем по-доброму рассмеялись.

Ну, что ж, уже пора, – вдруг встал Василий Васильевич.

Что, уже уходить? – встрепенулся я.

Нет, ты посиди, а я сейчас приду, – и Василий Васильевич вышел из кабинета, а я, пользуясь его отсутствием, вытащил из кармана целлофановый пакет и сгреб в него осколки разбитой статуэтки, и положил к себе в карман пиджака.

И тут в кабинет зашел Василий Васильевич, держа за талию рыжую красавицу. О, Боже, неужели это Клара, это божественное личико, эти темненькие глазки и огненно-рыжая грива волос.

Ой, да что же он держит ее так за талию, да по заду ее еще так похлопывает, а потом мне стало даже как-то стыдно, Василий Васильевич вернул, и даже не вернул, а создал Кларе такую очаровательную мордашку, а я тут по поводу его похлопываний да поглаживаний нервничаю! Экий я мелочный человечишко!

Клара, это ты, – прошептал я, вставая на дрожащих ногах из-за стола.

Да, это я – шепнула Клара, и, шагнув ко мне, поцеловала меня, а Василий Васильевич, слегка кашлянув, вышел из кабинета.

Боже мой, Клара, мне даже не верится, – заплакал я.

Мне тоже, – Клара плакала как маленькая девочка, а я целовал ее и целовал, в губы, в шею, в волосы, в изящный вздернутый носик, в солоноватые щеки, я целовал и думал, что теперь вся моя судьба в ее руках, в руках этого драгоценного создания, словно по мановению сказочной палочки превратившегося из чудовища в красавицу, и еще я подумал о том, что все равно буду ее звать моим волшебным чудовищем, ибо никогда не забуду, какой она была и какой она теперь стала, хотя для меня она всегда была волшебным чудовищем, чудом, почти что миражем!

Глава 25

Как действенник

теряет свою

действенность.

История Иды глазами

олигофрена-эксцентрика

Только через две недели Иван Кузьмич и Петр Петрович уехали из деревни, оставив нас с Рыжухой жить одних в домике Ивана Кузьмича. После себя они оставили несметное количество пустых бутылей и бутыльков, как я звал про себя четвертинки.

Иван Кузьмич с большим удовольствием пропил все триста долларов, которые я ему дал на ремонт квартиры. А перед самым нашим расставанием его вдруг обуяло такое могучее желание продолжить с Петровичем свое отравление алкоголем, что он даже не постеснялся меня при Рыжухе спросить, а не дам ли я ему еще денег на ремонт его квартиры, но я в ответ сунул ему под нос такой здоровенный кукиш, что Кузьмич только крякнул и репу свою почесал, и говорит:

Поехали что ли, Петрович, а то все дороги чего-то развезло, видно, весна уже к нам пожаловала!

Да так и отбыл, сердечный! До ужаса взволнованный отсутствием денежных знаков!

А мы между тем жили, жили и не тужили. Рыжуха моя вскорости сняла с себя этот уже надоевший ей гипс, и сама без моей помощи стала выходить во двор.

Вообще, она очень любила природу и часто выходила на двор. Иной раз выглянешь из избы, а она уже поблизости – рядышком под кустиком примостилась! И так застыдится, зардеется вся, сидя на корточках-то, а меня все смех разбирает, и на нее любо-дорого глядеть. Вся красная как аленький цветочек, и такая маленькая, когда на корточках-то, такое ощущение, будто прямо из землицы растет.

А я как выйду, подбегу к ней, да как засвищу над ней соловьем, да взовьюсь над ней соколом, так она кисонька моя и прослезится, и заулыбается вся! А уж от стыда ли это, али от любви какой, это уж пусть профессора решают. Им ведь за это деньги платят!

Так мы и жили потихонечку, я картошку в печке пеку, да в магазин за хлебом бегаю, и за молоком к бабке Маланье, а моя Рыжуха с Альмой возле дома гуляет, гусей соседских пугает, на кур и петухов ужас наводит.

И все бы ничего, но однажды мне Рыжуха и говорит:

– Чтой-то ты, – говорит, – Тихон, до меня, как до бабы никак не касаешься?! Неужто, – говорит – я противна тебе?!

Да, что ты, – говорю, – кисонька, я ж тебе чуть ли не каждый вечерок палец в твою пещерку волшебную сую!

Да-к, то, – говорит, – пальчик, а есть, – говорит, – у тебя и зайчик!

А сама мне руку в штаны запускает, и хватает меня за писун, и смеется, как оглашенная! А Альма лает дура, радостно, а почему лает и сама не знает, ей лишь бы Рыжухе угодить!

А Рыжуха меня схватив таким макаром, к постели ведет.

Буду, – говорит, – Тихон, учить тебя уму-разуму, а то ты так безграмотный и помрешь!

Да мне, – говорю, – помирать еще вроде рано, а что касается безграмотности моей, то честно признаюсь, что я еще пока действенник!

Не действенник, а девственник! – смеется Рыжуха.

А не один ли черт, – говорю, а сам чего-то все потрясываюсь от волнения-то, – мне бы, – говорю, – киношку какую-нибудь образовательную про траханье поглядеть, поучиться, как у людей все это получается-то, и у меня бы, глядишь, и у самого бы вышло!

Это порнушку что ли захотел, – смеется Рыжуха, а сама мой писун как игрушку какую-то вертит, то так, то эдак повернет, а писун-то чего-то вдруг расти начал, отродясь с ним такого еще не случалось.

Ты, говорю, колдунья, что ли?! – а сам на Богородицу в углу кошусь.

И колдунья, и вещунья, Тихон, – засмеялась громко Рыжуха, и давай с нас обоих одежу срывать! Сорвала одежу, да как уляжется вдруг на меня, да как ее ножки вдруг разлетятся в разные сторонки постельки, как птички какие невелички, я сам и не заметил, как писун мой в ее пещерку попал!

А дальше слов нет, одна Анафема! И стыдобища! Вся рожа красная, как печка горит!

А тут какой-то здоровенный милиционер в избу входит, коллега мой деревенский, и глазенапы свои на нас с Рыжухой вытаращил:

Эка, – говорит, – вас пробрало, даже дверку забыли закрыть!

Да, закрой, – говорю, – дверку-то с другой стороны! Ирод окаянный!

Да, я от удивления чего-то никак сдвинуться не могу, – уже робея, шепчет он, – и хочу сдвинуться, да ноги чего-то не слушаются! Честное слово!

Ну, прикрыл я одеялом Рыжуху, а сам к нему иду, и на ходу рубаху накидываю. Трогаю его, а он действительно, как каменный стоит! Ну, точно как памятник какой!

С вами, – говорю, – и в самом деле что-то не в порядке! Что делать-то будем?!

А он говорит:

Вы меня водой холодной окатите, и я живо войду в свою силу!

Ну, я его из ведра и окатил холодной водицей, а он и на самом деле задвигался! Заходил кругами по избе, все чего-то вынюхивает, все высматривает!

Я ему и говорю:

Что это вы, товарищ милиционер законы нарушаете, я ведь тоже был милиционером, а поэтому могу вам точно сказать, что осмотр жилища без согласия проживающих в нем лиц просто так не производится!

Ой, – говорит милиционер, – простите, это у меня, наверное, от нервов, это просто я вашего сексу нагляделся, и все в себя придти никак не могу!

А что делать-то? – спрашиваю.

Что делать, что делать, – шепчет он, а сам на Рыжуху поглядывает, да головой как филин лесной вертит. – Что делать? Что делать?

Что делать? – шепчет он и по избе ходит кругами, а я тоже шепчу:

Что делать? Что делать? – и за ним, как дурак, хожу.

Потом он остановился и радостно говорит:

Я знаю, что делать! Надо выпить за знакомство!

Ну, давай, – говорю, – выпьем, я вот молочка недавно от бабки Маланьи принес.

Он говорит:

Давай, но только не молочка, а самогона, я сейчас к бабке Маланье сам за самогоном сбегаю, а ты, – говорит, – тут с бабой своей чего-нибудь организуй!

Ну, он убег, а мы с Рыжухой кинулись стол накрывать, картошку разогрели, огурчиков нарезали, капусты маслицем подсолнечным залили, и ждем его, как дорогого гостя, чтобы, значит, стыдобушку свою самогоном на нет свести! Час его ждем, другой, а его все нет.

Эх, Тихон, – говорит моя Рыжуха, – он, наверно, где не то по дороге разволновался, и опять памятником встал!

Ну, я мигом из избы выбегаю, и точно, милиционер с бутылью самогона во дворе стоит и глазенапами хлопает!

Водой, – говорю, – окатиться не желаете?!

Желаю, – говорит, – только воду малость разогрей, а то все же не май месяц!

Ага, – говорю, а сам за водой побежал, и Рыжухе своей все рассказываю, а она смеется, кисонька моя, да задиком своим так чудно пошевеливает, что у меня писун опять расти начал, ну, точно огурец какой из грядки высовывается! И минутки не протикало, а я уж сзади к ней пристроился.

Ну, вот, – говорю, – научила ты меня на свою голову, теперь тебе покоя от меня не будет!

Ах, Тихон, – зажмурила свои глазки кисонька, —и хорошо, что покоя-то от тебя не будет, – а сама задиком об животик мой как рыбка об лед бьется!

И такие безумные трели из себя выталкивает! Ну, точно у бедняжки разум помутился! А мне почему-то от этого безумия-то хорошо очень сделалось, и ощущение-то такое, что еще немножко и разорвусь я весь, лопну, как пузырик мыльный! И точно, будто залп из пушки писун мой произвел! Как выстрелил чем-то в нее, так я сразу и успокоился!

Ведро с водой, уже разогретое с печки схватил и бегом на двор, и милиционера нашего поливать!

Ах, твою мать! – заорал милиционер и чуть бутыль самогона из рук не выронил, – Ты что же, сукин сын, ошпарить меня что ли решил! Мать твою так!

Никак нет, – говорю, – просто воду пальцем не потрогал, а так, – говорю, – ведро на печке вроде недолго грелося!

Да как недолго! – возмутился милиционер. – Я ж тебя целый час уже жду!

Во, – говорю, – как время-то летит, даже башкой своей уследить за ним никак не поспеваешь!

Ну ладно, пошли в дом, – успокоился милиционер, и мне бутыль самогона передал, – неси, – говорит, – но только осторожно, а я сейчас за кустиком в сортир сбегаю!

Принес я бутыль самогона, поставил ее на стол и сели мы с Рыжухой на лавку, ждать милиционера. Целый час ждем, а его все нет и нет!

Наверное, – говорит Рыжуха, – на него опять столбняк напал! Опять сходи, погляди, да ведро с собою захвати, чтобы назад не возвращаться!

Выхожу я на двор, и опять вижу милиционера, на корточках за кустиком сидит, а встать никак не может, бедный! Ну, я его ведром и окатил!

Да, что ж, ты, мать твою так! – заорал он, вставая. – Не видишь что ли, человек интимным делом занимается?!

Это онанизмом что ли?! – улыбаюсь я.

Сам ты онанист хренов, не видел что ли, что я по большому сходил!

Я пригляделся и точно, под ним здоровенная кучка лежит!

А что же вы так долго-то?! Мы уж с Рыжухой засиделись! – говорю. – И картошка вся остыла!

Да, запоры у меня, Тихон Тихоныч, на нервной почве часто приключаются!

И у меня, – говорю, – такая же картина! А откуда вы имя-то мое знаете?! Али астролог какой?

Да нет, – говорит, – не астролог я, а Игорь Владимирович Кудинов, ваш деревенский участковый, а имя ваше и вашей подруги мне уже три дня, как известно, потому как объявлены вы в розыск! – и бумагу с нашими фотками сует, которой не успел еще подтереться, а фуражку свою как снял, так под ней сразу лысая голова заблестела!

Эх, и умный ты, наверно мужик, Игорь Владимирович, вон, – говорю, – какая голова у тебя башковитая здоровенная! Только ты не думай, – говорю, – что мы преступники какие!

А я и не думаю! – смеется Игорь Владимирович. – В розыск то вы объявлены не как преступники, а как обыкновенные пропавшие граждане! Это, – говорит, – сестренка вашей бабы постаралась! Ваша баба-то как из дому на машинке своей выехала, так сразу и пропала! А она ее все ищет да ищет! Да, найти никак не может!

А это, – говорю, головенку у моей Рыжухи шибко зашибло! Она ж, – говорю, – в аварию попала, а с той поры только меня одного и помнит!

А вы, – говорит, – Тихон Тихонович, особо-то не расстраивайтесь, и пусть в бумаге этой вы указаны как возможный похититель вашей Рыжухи, то бишь гражданки Гершензон, но я то уже видел, какая промеж вами любовь созидается! Так что пойдем, выпьем, а на досуге подумаем, как к этому делу правильно подойти.

Зашли мы в избу, а Рыжуха моя уже на постельке спит, как дите свернулась калачиком, и сладко так во сне губами причмокивает, будто во сне меня целует, а Альма у нее в ногах спит, тихо похрапывая.

Экая идиллия, – шепчет Игорь Владимирович, а сам со мной осторожно за стол садится, чтоб, значит, не разбудить.

Разлили мы с ним самогон по стаканам да выпили за знакомство, потом выпили за мою Рыжуху, потом за его Настьку которая прекрасно готовит домашнее вино из лесных ягод, а по ночам изучает китайский язык.

А зачем ей, – говорю, – язык-то китайский знать?! Она, что, в Китай собралась?!

А Бог его знает, – махнул рукой Игорь Владимирович, – она уже шесть языков знает, только не знает с кем бы ей здесь, в деревне, потолковать! Раньше-то она все к училке по английскому ходила, с ней беседы вела, только та училка, как от нашего бульдозериста Сергея Федоровича Малышева залетела, так сразу в Москву и улетела! Да, кстати, а начальник у него Анатолий Иванович Голубцов. Мужик просто зашибись! И посидеть с ним, и просто выпить приятно. Он у нас управляющим совхоза «Рассвет» работает. До этого был главным инженером, но директор его разжаловал. Он, видишь ли, щуку на полметра длиннее, чем директор поймал, так тот его и разжаловал из зависти!

А что Сергей Федорович, – говорю.

А что Сергей Федорович? С ним ничего, до сих пор на своем бульдозере дороги в нашей деревне расчищает! – усмехнулся Игорь Владимирович, и снова самогон по стаканам разливает, да огурчиком соленым хрустит.

А этот Сергей Федорович да Анатолий Иванович часом мою Рыжуху не соблазнят?! – испугался я.

Да что ты, – смеется Игорь Владимирович, – Сергей Федорович давно уже женился, остепенился, дом свой имеет, огород с садом развел, баньку построил, огурцы каждое лето продает! Да и Анатолий Иванович мужик хозяйственный, женатый! Его скорее рыбалкой соблазнишь!

А чего с той училкой по английскому стало?

А училка та стала женой Сергея Федоровича.

А что же она тогда с Настькой твоей не беседует на ихнем языке?!

Да, она, как детей ему нарожала, так сразу английский язык-то и забыла! – вздохнул Игорь Владимирович и снова из бутыли разлил нам по стаканам.

А чего тогда она от него в Москву летала?! – удивился я.

А Бог его знает! У баб ведь, сам знаешь, семь пятниц на неделе! А чтой-то ногам так мокро, – забеспокоился Игорь Владимирович и ткнув пальцем в лужу под столом, понюхал.

Мать твою, так это ж самогон!

Интересно и откуда он там взялся?! – честными глазами посмотрел я на Игоря Владимировича.

Признаться, что это я потихоньку свой каждый стакан выливал под стол, было как-то неудобно.

Бутыль, что ли, протекает?! – задумался Игорь Владимирович и приподняв бутыль, стал внимательно разглядывать ее со всех сторон.

Глава 26

Перспектива подлинного счастья

Прошло уже два месяца, как Ида была объявлена в розыск вместе с неизвестным нам Тихоном Тихоновичем, который был назван как возможный и предполагаемый похититель Иды. Однако, ни наши поиски, ни официальный ее поиск никаких результатов не дали. Вместе с тем, Клара, после успешных операций Василия Васильевича Соловова, не только вернувших, но даже улучшивших ее облик, кажется, немного успокоилась.

Самое главное, что ей снова приснилась Ида, будто я, Клара, Ида и тот самый Тихон Тихоныч, который увез Иду из больницы, сидим все вместе в какой-то странной деревенской избе, и как ни странно отмечаем свадьбу Иды и Тихона Тихоныча. После увиденного сна Клара почти сразу успокоилась, и как ни странно, была абсолютно уверена в том, что сон вещий, и следовательно, несет в себе знание о будущем.

Я не стал ее разубеждать в этом, но все же посоветовал поплавать в бассейне, а сам вышел из особняка в тихий сквер, где сел на лавочку с пыльным томиком Канта. Кругом уже все цвело и благоухало.

Через некоторое время ко мне подошел немного пьяной походкой Иван Матвеевич.

Ну, что, опять Канта изучаешь? – спросил меня он.

Да, вот, видишь, про антиномии почитываю, – чуть приподнявшись с лавочки из уважения к нему, шепнул я.

И что же, много интересного там?! – поинтересовался Иван Матвеевич, почесывая затылок.

Интересного, очень много, Иван Матвеевич, однако про антиномии, наверняка, никто так до конца и не понял!

А что эти антиномии, – зачесался еще сильнее Иван Матвеевич.

Я глубоко задумался и тоже почесался.

Эти антиномии, Иван Матвеевич, вроде супругов, – шепнул я, – потому что всегда противоречат друг другу, но, несмотря на это, живут друг с другом благодаря взаимному притяжению, и как сказано народом, остаются друг другу верны до гроба!

Потому что дураки оба! – засмеялся Иван Матвеевич, хлопая меня по плечу.

Я еще с большим бы удовольствием рассказал Ивану Матвеевичу о философии Канта, но из-за цветущего куста сирени выскочила сердитая Евгения, которая жила теперь с Иваном Матвеевичем гражданским браком, что сам Иван Матвеевич, разумеется, в тайне от нее, называл «дефективным состоянием».

Так вот, Евгения едва только выскочила из-за кустов сирени, как тут же схватила Ивана Матвеевича за жалкие остатки его седых волос.

Где ты был, дрянь такая! – закричала она, держа одной рукой Ивана Матвеевича за волосы, а другой вытаскивая из его карманов деньги.

Да, что ты так кричишь, – возмущенно прошептал Иван Матвевич, – тем более при моем друге!

Вы, пожалуйста, не обращайте внимания! – обратилась Евгения ко мне с улыбкой. – У нас обычные семейные разговоры!

Изволь замолчать! – вдруг взвизгнул Иван Матвеевич. – И верни мне сейчас же деньги!

Если ты спишь со мною каждую ночь, то я твоя жена, а кому должен давать деньги муж, как не жене, – усмехнулась Евгения, и отпустив наконец волосы Ивана Матвеевича, поцеловала его взасос, и гордой походкой вернулась в наш особняк.

Это просто какое-то издевательство, – жалобно шепнул Иван Матвеевич, – у меня такое ощущение, что мой дом, это какая-то тюрьма!

А ваша жена – суровая надзирательница! – добавил я, искренне сочувствуя Ивану Матвеевичу.

Ну, зачем же вы так, это все-таки моя жена, – обиженно вздохнул Иван Матвеевич, пошевеливая руками спутанные волосы.

А я думал, ваша жена – Маланья!

Маланья, – уже мечтательно вздохнул Иван Матвеевич, – вот к кому надо съездить!

А я, честно говоря, думал, что вы ее забыли?

Было, конечно, время, – глубоко вздохнул Иван Матвеевич, присаживаясь ко мне на лавку, – было время, когда Маланья надоела мне хуже горькой редьки, глаза мне все намозолила, да плешь проела! Но теперь, уже вдалеке от нее, мне кажется, что я опять ее люблю, старую мою и никому не нужную! – от воспоминаний Иван Матвеевич даже прослезился.

Люблю и все тут, – снова глубоко вздохнул Иван Матвеевич, глядя куда-то вверх, на проплывавшее мимо облако.

Любишь – люби, но и с друзьями выпить моги! – патетически воскликнул незаметно подошедший к нам Леллямер.

Это что у тебя, Кант?! – спросил он, выхватив у меня книгу и тут же забросив ее в кусты.

Надо выпить, мужики! – весело поглядел на нас Леллямер.

Ты как?! – спросил он у Ивана Матвеевича.

С друзьями я завсегда обязательно! – неожиданно бодро откликнулся Иван Матвеевич.

А ты?! – смерил меня подозрительным взглядом Леллямер.

Да, там Клара, одна в бассейне плавает, – начал оправдываться я.

И пусть плавает, авось, никуда от тебя не уплывет?! – хихикнул Леллямер.

И я тоже согласился с ними сходить в магазин за водкой. По дороге Иван Матвеевич с Леллямером нечаянно распелись.

Друзья, куда стремитесь вы, когда ваш друг сгорает от любви, – запел оперным басом Иван Матвеевич, на ходу срывая кусты сирени и бросая нам под ноги.

Ну, что ж, гори, наш незабвенный друг, а мы идем разбавить свой досуг, – тоненьким голоском еле вытянул ноту «ля» Леллямер.

От умиления Иван Матвеевич даже прослезился, он как и Леллямер очень любил изъясняться стихами.

Иван Матвеевич, ты в поэзии как кол, которым потчуют везде прекрасный пол, – продолжал петь Леллямер.

И ты, мой дорогой, как будто палка, которой пользовать себя ни сколь не жалко, – задушевным басом, прикрыв глаза, пропел Иван Матвеевич, а на последнем слове внезапно подпрыгнул и ухватившись за шею Леллямера, стал раскачиваться в разные стороны.

Черт! Шею же сломаешь! – сразу же перешел на обычный разговор Леллямер.

А все-таки Кант прав! – торжественно провозгласил Иван Матвеевич, отпуская Леллямера. – Тело никогда не позволит разуму возвыситься над собой.

Еще немного, Матвеич, и ты свихнешься от этой философии, – усмехнулся Леллямер, с болезненной гримасой дотрагиваясь до шеи.

Больше не буду, – пробормотал Иван Матвеевич.

Ну, то-то, пойдем скорее, а то всю водку распродадут! – весело крикнул Леллямер и мы пошли.

Буквально через несколько минут нам повстречался Юрий Владимирович Пончаков. Эскулап был явно не в духе, потому что его очки в золотой оправе запотели от слез.

Доктор, да что это с вами?! – удивленно воскликнул я.

Все зло только от женщин, – грустно вздохнул Юрий Владимирович.

Жена, что ли?! – прошептал Иван Матвеевич, ближе подойдя к Юрию Владимировичу.

Она самая, – еще глубже вздохнул Юрий Владимирович.

Так гони ее в шею, – с улыбкой шепнул Иван Матвеевич.

Она сама меня куда хочешь, загонит, – тоже перешел на шепот Юрий Владимирович.

Загонит или не загонит, ты сам случайно не загнись, – опять тоненьким голоском пропел Леллямер, сорвав с клумбы желтые гвоздики и размахивая ими как дирижерской палочкой, но я наступил ему на ногу и Леллямер смущенно замолчал.

А может быть и я с ней поговорю, – неожиданно проговорил Иван Матвеевич.

Нет, ни в коем случае, – замотал головой Юрий Владимирович, и в тот же миг его глаза испуганно заморгали, потому что из-за дерева вышла симпатичная, двухметрового роста брюнетка в спортивном костюме.

Ну, что, Юрик, кто тут хотел со мной поговорить?! – спросила она, одновременно одной рукой подтягиваясь всем телом на ветке.

Иван Матвеевич сразу весь съежился, как-то неестественно сгорбился и вытянул к земле свою шею.

Мадам, позвольте вам вручить гвоздички, в прелестный час, когда воркуют птички, – Леллямер протянул жене Юрия Владимировича букет желтых гвоздик, но тут же охнул, оседая.

Я едва успел заметить, как правая нога жены Юрия Владимировича промелькнула между ног несчастного Леллямера.

Ну, Галатея, ну ты же всем моим приятелям жизненно необходимые органы перепортишь! – залился краской Юрий Владимирович.

Хорошо, больше не буду, – хитро улыбнулась Галатея, – но чтоб через два часа был уже дома!

Хорошо, хорошо, – закивал головой Юрий Владимирович и несколько сконфуженный отправился с нами за водкой.

Это не жена, а амазонка какая-то, – шептал по дороге перепуганный Иван Матвеевич.

Да уж, Юрий Владимирович, – поддержал Ивана Матвеевича Леллямер, – вы бы уж провели с ней курс самой элементарной этики!

А может курс молодого бойца?! – пошутил Юрий Владимирович и все дружно рассмеялись.

А потом мы купили водку в магазине и все вместе пили ее на лавочке возле нашего особняка, закусывая свежей майской крапивой. Крапива обжигала, впиваясь своими невидимыми иглами нам в десны и в нёбо, но нам все равно было хорошо, мы ощущали себя счастливыми, потому что были вместе, и потому что никто никому не капал на мозги. За горизонтом уже садилось солнце, но очарованные цветением трав и деревьев, мы пели все вместе как весенние птицы.

И даже моя Клара стала тихо подпевать нам с балкона.

Так однажды вечером, затянув со всеми «Рябину кудрявую», я вдруг всего лишь на одно крохотное мгновенье ощутил глубину и бесконечную перспективу нашего подлинного счастья…

Таким образом, перспектива нашего подлинного счастья в моей голове сложилась из нескольких моментов бытия:

Когда мы все вместе.

Когда мы ищем и уверены в том, что найдем Иду.

Когда никто никому не капает на мозги.

Когда всех объединяет одно священнодействие: любовь и дружба как водка и песня.

И 5. Когда все объединены ожиданием подлинного счастья (ибо счастье чаще всего спрятано в самом ожидании).

И 6. Когда в ожидании есть предчувствие самого бессмертия, даже если ты в него и не веришь…

Глава 27

Индеец Джо.

история Иды глазами

олигофрена-эксцентрика

Ой, Тихон, ты раскрыл во мне такие глубины, о которых я в себе даже не подозревала! – говорила моя Рыжуха, обнимая меня в постельке.

Угу! – говорю я, а сам ее, родимую, то в шейку, то в носик целую.

Пережитое в оргазме, Тихон, подобно шоку запечатленного конца, и возможно конца всей нашей Вселенной.

Угу, – опять согласился я, хотя и не понял, о чем это кисонька моя сейчас такое сказала.

Наверное, Богу было угодно, чтобы мы трахались как зверьки, редко о чем-то задумываясь!

Угу!

Ты такой смешной, Тихон, – крепко обняла меня Рыжуха, – но я в ответ только сладко замычал, целуя ее уже в ушко.

Вечерами мы ходили в деревенский клуб смотреть кино. Обычно мы сидели с ней на последнем ряду, где можно было без особых напрягов целоваться взасос.

Между поцелуями Рыжуха громко хохотала, курила и сплевывала под ноги семечки. Временами мне казалось, что она нарочно прикидывается простушкой, этакой «дурочкой с переулочка», но для чего, я понять не мог, и вообще когда я что-то не понимаю, то я об этом шибко и не думаю.

Я и сам с радостью целую ее, кисоньку мою, грызу с ней семечки, хохочу, когда смешное кино показывают, и курю с ней потихоньку, поскольку те, что впереди сидят, всегда чего-то ругаются, особенно, когда нашего дыма нюхнут! Подумаешь дым, люди же сюда отдыхать пришли! Отдыхать, не подыхать!

А после сеанса теплой весенней ноченькой, да под кустиком распустившейся сирени мы такой срасной и упоительной любовью занимались, что и дохнуть некогда, любви аж по самое горло! То я ее ротик взаймы возьму, то она мои губки позаимствует!

Правда, один разок за коровником в темноте залегли, так в навозе все перепачкались, как черти вымазались и совершенно голые, одежу-то впопыхах сорвали, и легли наобум, а как идти деревней назад-то и не знаем, это хорошо еще, что Рыжуха моя догадалась полями деревеньку обойти.

А дома нас чуть Альма не загрызла, навоз наш унюхала и обозналась! С чужими спутала! Мы ее насилу успокоили! Альма меня даже раза два за яйца укусила! Хорошо еще, что только укусила, могло быть и похуже! Я ведь Рыжуху своим телом прикрывал! А потом Альма поняла, что обозналась, и в угол убежала, заскулила, дура, вину, значит, свою учуяла! А я стою посреди избы весь зареванный, в навозе весь перепачканный, и с опухшими яйцами, а Рыжуха, моя кисонька нежная, своей перепачканной в навозе ручкой, гладит меня бедного по головке, и тоже плачет!

Ну, потом я в себя прихожу, и пошел баню затапливать, а Рыжуха с колодца воду носить! Такую баньку протопили! Любо-дорого! Потом я из цветущей сирени веник нарвал и хлещу по ягодичкам свою Рыжушку! Хлещу и хлещу, а дух от сирени идет такой чудный, такой заманчивый, что я надышавшись этого аромату, раздвинул ей ягодички-то и сам туды вошел!

Ах, стыдоба моя, стыдобинушка!

– Бабахни, бабахни меня в задик, дубинушка! – это уже Рыжуха моя упаренная бормочет.

А я ее раз и в кадку с холодной водичкой, а она визжит, моя родная, видно, значит, радость вселенскую распробовала, и опять меня обнимает, а я ее опять из кадки вынимаю, и опять веничком уже березовым по ягодичкам хлещу, а Альма так потешно за дверью скулит, вроде как тоже подмыться просится!

Ну, мы ее и впустили, да и в кадку с холодной водой, а она бедная насилу оттуда выскочила, а потом как начала трястись всей шерстью, и шерсть-то коротенькая, а как из душа нас облила, и бегом из бани. А мы с Рыжухой ржем, как лошади, то есть, как конь с лошадкою, и глядим друг на дружку, и никак не налюбуемся!

А то другой раз, было и так! Вышли мы как-то раз вечером из клуба, с последнего сеансу, и за коровник сразу пошли, а чтоб в навозе больше не пачкаться, приглядели для себя трактор с тележкой, а в тележке той соломы накидано будто специально кто-то для нас постарался!

Рыжуха с радостью легла в сено, распахнула старую телогрейку Ивана Кузьмича, а я свою, и нежно так, мягко упал на нее, родимую!

И зарылись мы в соломе как две мышки, и никто нас не видит, а нам хорошо, и так благостно, что ни о чем-то мы кроме как себя-то и не думаем, а только плаваем друг в дружке, как два солнышка.

А потом кто-то трактор завел и поехал среди ночи-то, и стало как нас трясти, трясет-то, трясет, а только застрял я от волнения в Рыжухе, а выйти назад никак не могу! И мне, и ей больно, а поделать ничего не можем! Лежим, трепыхаемся, как два воробышка под ястребом, что углядел нас, бедных!

Я уж и так, и сяк, да только защемило меня как клещами какими, и у нее бедняжки слезки на глазах! Вот оказия-то какая! А тут трактор этот останавливается, и слышим чей-то голос мужской, басовитый :

Ты уж, Иван, вилами-то пособи солому с телеги покидать!

И сразу зашуршало что-то в сене, да как в жопу мне воткнется, тут я и выскочил из Рыжухи, да заорал как оглашенный! Мужики со страху разбежались, кто куды, а мы с Рыжухой быстрей вылезли из соломы, да тоже бежать скорей! Бежим в темноте, вроде как домой, но даже в темноте видно, что не наша это деревня.

Пошли к церкви на холме, присели рядышком и закурили, а на небе звездочки мерцают, а у меня из жопы кровь хлещет. Рыжуха косынку свою разорвала и мне весь зад ею обвязала. Потом вгляделись мы с холма в даль, и свою деревушку углядели, мы ее по водонапорной башне признали, и пошли домой, прихрамывая. А Рыжуха мне дорогой-то и говорит:

Ты, – говорит, – Тихон, как индеец Джо, с тобой все время какие-то истории приключаются!

А я все «угу!» да «угу!» говорю, а сам целую ее родимую, то в ротик, то в ушко!

А в третий раз мы в сарай за клубом залезли. Конечно, мы могли и до дому дойти, да после хороших фильмов такие серьезные чувствования просыпаются, что просто жуть, как невтерпеж! Да и Рыжухе моей разные местечки стали нравиться.

Мы, – говорит, – Тихон, своим сношением вроде как всю местность вокруг освящаем! От нас, – говорит, – и земля будет лучше родить, поскольку мы ей пример очень блестящий показываем, и зверьки там разные, куры, свиньи, гуси, тоже пример с нас брать будут!

А в этом сарае как раз свиньи оказались, хряк и хавронья, вот мы как рядышком в солому и улеглись, да как разгорелися страстью киношной, так хряк на хавронью и залез, пример, значит, с нас брать!

И получается так, что в одном углу сарая хрюшка визжит от удовольствия, а в другом мы с Рыжухой. И так славно, и здорово все у нас получилось, будто в царстве хрюнделей побывали, и сами в их шкуру залезли, только не в грязном каком-то свинском понимании, а в самом светлом свинском роде!

Вот мы уже лежим, отдыхаем с Рыжухой, да на хрюшек в потемках поглядываем, хряк с хавроньей тоже вроде угомонились и рядышком лежат-полеживают, а тут вдруг какой-то мужик большемордый в сарай с фонарем входит, да на нас светит, да сам посмеивается и говорит:

Что ж вы, – говорит, – Тихон Тихоныч, в свинарнике и такое благое дело устраиваете?!

А я говорю:

Откуда вы меня знаете?!

А он говорит:

Да кто же вас не знает, вас же здесь каждая собака, поди, уже знает! Про вас даже песню сочинили!

А что, – говорю, – за песня такая?!

Выдь в деревню, чей стон раздается,

Над великой русской стороной,

Этот стон у нас песней зовется,

То Тихон Тихоныч старается с женой! – пропел душевным баритоном мужик.

А вас как хоть величают-то?! – спросила Рыжуха, уже успев накинуть на себя платьице с телогрейкой.

Меня Игорем Павловичем Соколовым величают, – улыбнулся ей мужик, – а жену мою Эльвирой Владимировной! Ох, и мастерица же она у меня, такие пироги печет, не хотите ли отведать?!

Да не помешало бы, – говорю, а сам на себя тоже рубаху со штанами набрасываю.

Ну, пожалуйте в избу, гости дорогие!

И пошли мы за Игорем Павловичем как за медведем, он идет с одного бока на другой, как бочонок переваливается, а мы следом за ним, едва поспеваем между грядок.

Здесь осторожнее, клубнику не потопчите! – предупредил Игорь Павлович. – А то моя, понимаешь, весь день полола, вот здесь у нас «Эльбрус» посажен, а тут ремонтная земляника.

Наверное, ремонтантная, – засмеялась Рыжуха.

Во-во, ремонтная и есть, – усмехнулся Игорь Павлович.

А кем вы будете? – спрашиваю я, а сам затылок чешу от волнения.

Да, мужик я, мужик, Тихон, в самом прямом смысле! – улыбнулся Игорь Павлович, а сам дверь перед нами открывает, а на двери той лев вырезан и с длинным не то хвостом, не то половым членом, такие штуки я еще на церквах старинных видел.

Это я сам вырезал, – похвастался Игорь Павлович, а сам, негодник, мою Рыжуху под локоток схватил и говорит, мол, – не упадите, а фигли там падать-то, ступенечки низкие как в детском садике.

Заводит, значит, нас в избу, а там и жена его, красивая, справная женщина, ну в общем, русская баба, только с именем нерусским.

А я ее и спрашиваю:

Чтой-то, – говорю, – с лица-то вы вроде русская, а по паспорту вроде как иностранка получаетесь?!

Да, это, – говорит, – маме моей что-то в голову стукнуло, вот она и прозвала меня Эльвиркой, а так я действительно русская.

Усадили нас, значит, за стол. Поставили водочки и сухого вина красного, и пироги с капустой, и с яблоками.

Ну, за знакомство, – чокнулся со мной Игорь Павлович, сухим вином, а сам сукин сын, мне водки налил.

Слушай, – говорю, – Палыч, налей-ка мне тоже красенького, а то у меня от крепких напитков голова что-то трещит, да и в сон быстро клонит.

Ну, он налил мне красенького, и мы все, я, Рыжуха, Эльвира Владимировна и Игорь Павлович выпили.

А хорошее, – говорю, – Палыч, вино!

Ну, еще бы, – смеется Палыч, – это же из собственного огорода, это мне Юрий Владимирович дал саженец дальневосточного винограда, ну я и развел. У меня с другой стороны вся изба им оплетена.

А кто такой Юрий Владимирович?! – спрашиваю я с волнением, и Рыжуха моя тоже заволновалась шибко.

Да, Юрка, друг мой с детства, – смеется Игорь Павлович, – он меня еще в детском саду учил шнурки завязывать, а сейчас он врачом в городе работает!

А фамилия у него не Пончаков, случаем? – спрашиваю я, чуть заикаясь.

Он самый и есть! – смеется Игорь Павлович, а сам нахал, то свою Эльвирку, то мою Рыжуху обнимает.

Ты, – говорю, – Палыч, особо руки-то не распускай, а то они у тебя, как лианы тропические растут.

Да, ладно, да что ты?! – залился краской Игорь Павлович, а сам смеется, но руку все же убрал с плеча Рыжухи, только свою Эльвирку обнимает.

Вот бы, – говорю, – нам с ним свидеться-то, – говорю, – он все-таки нам очень помог, и Рыжуху мою лечил, и сам ее из больницы выписывал!

А что это вы свою жену Рыжухой зовете? – улыбается мне Эльвира Владимировна, а сама мне пирог с капустой в рот пихает.

Это, – говорю, а сам жую ее вкусный пирог, – это, – говорю, – за волосенки ее я так прозвал, уж больно мне ее волосенки нравятся! – говорю, а сам к себе Рыжуху прижимаю, чтобы, значит, Палыч свою ручищу на ее плечо опять не взгромоздил!

– Зато она меня, – говорю, – индейцем Джо зовет!

Значит так, индеец Джо, – хлопает меня по колену Игорь Павлович, – послезавтра ко мне Юрик приезжает, и я вас обязательно сведу!

Что, значит, сведу, – покраснела Эльвира Владимировна, —разве так говорят, сведу?!

А как говорят?! – лукаво улыбнулась Рыжуха.

Ну, правильнее было бы сказать, организую встречу, – ответила Эльвира Владимировна, а сама Игоря Павловича обнимает и по его кудрявым волосам ручкой водит, а Игорь Павлович сразу же раскис и говорит:

Моя жена, – говорит, – такая умница, и диссертацию пишет и может быть кандидатом исторических наук станет, и пироги прекрасно печет, и свиней, заметьте, племенных выращивает, а уж какие она грибы солит! А ну-ка, родная, принеси нам своих грибочков под водочку!

Что уже на водку переходим?! – встрепенулась Рыжуха.

А как же, чтоб я с индейцем Джо за одним столом сидел и не выпил водки? – засмеялся Игорь Павлович, а в это время его Эльвирка как лебедушка по горнице поплыла за грибами, и обратно, всего лишь за какое-то мгновенье вплыла, с огромным подносом, на котором стояло множество тарелок с грибами!

Вот, это гости дорогие, маринованные белые и боровики! А вот это соленые черные грузди, это опята, это свинушки, – Эльвира ставила перед нами тарелки, называя все разносолы по именам, а Игорь Павлович все смеялся как ребенок и хлопал себя по коленям.

А уж, как ушли мы от него с Рыжухой даже не помню. Единственно, что я еще запомнил, так это, как я на правом плече у Игоря Павловича вишу, а моя Рыжуха на левом, причем наши головы у него сзади, со спины свешиваются, а Рыжуха глаз свой раскрыла, подмигнула мне и палец к губам приложила, и снова вроде как спящей притворилась, а Игорь Павлович несет нас, и все так вздыхаетдушевно:

Что-то вы ребятки пить совсем не умеете!

А я еще подумал, вот сволочь, сам же напоил, и сам же укоряет!

И отключился!

Глава 28

Экстрасенс, стыдящийся ошибок

Кто не изучал старика Канта, тот вряд ли знает, что такое антиномии, а между тем антиномии, это противоречивые взаимоисключающие друг друга положения, и как показывает жизнь можно очень легко доказать справедливость двух противоречащих друг другу утверждений.

К примеру, если я возьму Клару, и буду рассматривать ее не как прекрасную и сексапильную женщину, в которую я влюблен до умопомрачения, а духовного и очень образованного человека, который уверен в себе, многое знает и, конечно же, никогда не верил ни в какое колдовство и ни в каких экстрасенсов, то я неминуемо столкнусь с противоречием, ибо долгие поиски Иды, даже несмотря на блестящий результат пластической операции, надломили и волю, и уверенность Клары в себе, и закружили в ней такого беса противоречия, что она безоговорочно стала верить и в колдовство, и во всяких экстрасенсов, и хотя я ее всячески отговаривал от этого, она безумно и слепо искала помощи экстрасенса.

Игорь Владимирович Гущин, экстрасенс, – отрекомендовался нам симпатичный кудрявый брюнет невысокого роста в белом костюме с черной рубашкой и белоснежным галстуком, усеянным черными знаками Зодиака и прочими эзотерическими символами.

О Боже, мы вас так ждем, – заворковала Клара, провожая гостя в гостиную. Я шел следом, как послушный пес.

Игорь Владимирович внимательно изучил обстановку, больше всего его поразили древнегреческие амфоры и вазы, стоящие на небольшом китайском столике, украшенном перламутровыми инкрустациями.

Это очень дорогие вещи, – с видом знатока, сказал он и слегка потрогав одну из амфор, сел с нами за стол.

Может чего-нибудь выпьете?! – предложила Клара.

Не откажусь, – улыбнулся Игорь Владимирович.

А что вы хотите?! – спросила Клара.

Самое мое любимое вино, «Саперави», – сказал Игорь Владимирович, чуть касаясь указательным пальцем до кончика своего носа, – но если нет «Саперави», то любое красное сухое вино.

«Саперави» у нас есть, я сейчас принесу, – и Клара выбежала из гостиной.

А здесь совсем даже неплохо, – оглядел старинные картины на стенах Игорь Владимирович, – видно вы любите старину!

Это не я, это Клара, – вздохнул я.

Я вижу, вы излишне напряжены, так что позвольте, позвольте, – Игорь Владимирович неожиданно поднялся и подойдя ко мне сзади, сильно сдавил мне плечи и шею с двух сторон, отчего я даже вскрикнул.

Вот теперь уже порядок, – усмехнулся он, и как ни в чем не бывало сел обратно в кресло.

Как ни странно, но я действительно почувствовал симпатию к этому человеку, от него веяло какой-то необъяснимой простотой и веселостью, за которой возможно, скрывались проницательный ум и железная хватка.

А вы не любите собак?! – спросил меня Игорь Владимирович.

В общем-то, люблю! Мне все животные нравятся!

А я просто обожаю, – глубоко вздохнул Игорь Владимирович, притрагиваясь к золотой печатке на безымянном пальце, – у меня есть собака породы ка-де-бо, очень редкая порода. До того милый и забавный пес, а самое главное, умный как человечик, зовут его Бутч. Я как только домой прихожу, так Бутч сразу же мне тапочки приносит в зубах! А уж как он радуется, бедолага, как лает, встречая меня! – Игорь Владимирович рассмеялся, и я вдруг почувствовал, что очень доверяю ему, хотя и не верю ни в каких экстрасенсов. Это было странное чувство, у меня было даже желание поверить в его мистическую экстрасенсорную силу.

Вот «Саперави»! – Клара внесла поднос с бутылкой вина, тремя бокалами, тонкими ломтиками сыра, помидор и зелени.

Вы прямо угадываете мои вкусы, – улыбнулся Игорь Владимирович.

Ну что ж, выпьем за вас! – предложила Клара, разлив вино по бокалам.

Нет, лучше за наше знакомство, – сказал Игорь Владимирович, и мы выпили.

Скажите, сколько стоят ваши услуги?! – спросила Клара, несколько смущаясь.

Сущие пустяки, – усмехнулся Игорь Владимирович, – вы мне ничего не заплатите, если я не разыщу вашей сестры, – в его глазах появились какой-то блеск и нетерпение.

Принесите, пожалуйста, фотографию вашей сестры, – сказал Игорь Владимирович.

Клара молча кивнула головой, и вышла из гостиной за фотографией.

Странно, вы так уверены в своих возможностях, – вздохнул я, пытливо вглядываясь в его улыбающееся лицо.

Да, не совсем, – усмехнулся Игорь Владимирович, – просто у меня есть своя методика, своя философия, даже магия, если хотите, и она меня очень редко подводит. Ну, вот, поглядите мне в глаза и о чем-либо подумайте, – попросил Игорь Владимирович, – или просто произнесите мысленно какую-нибудь фразу, а я попробую отгадать!

– Хорошо, – согласился я, и подумал, или он дурак, или очень умный человек!

– Или он дурак, или очень умный человек, – повторил Игорь Владимирович мою фразу и громко рассмеялся.

Я удивленно поглядел на него, ничего не понимая. Неужели он, в самом деле, обладает такими невероятными возможностями?!

Вскоре Клара принесла фотографию Иды, стоящей возле пальмы, и я вспомнил, что Клара когда-то тоже снималась у той же пальмы до урагана, и показывала мне эту фотографию.

Игорь Владимирович взял в руки фотографию Иды и медленно стал ее разглядывать, потом вытащил из черного саквояжа большую карту России, с обозначением всех населенных пунктов, положил фотографию на центр карты, вытащил и зажег свечу и зажмурив глаза, стал бормотать какой-то странный набор букв:

У-о-т-л-о-у-т – е у л я у к л я т у о л а!

Потом неожиданно ткнул пальцем в карту и вслух прочитал название:

Деревня Кунаково, нашей области!

Это совсем недалеко от нас, – удивлено воскликнула Клара.

Надо ехать, – серьезно поглядел на нас Игорь Владимирович, хотя мне почему-то хотелось рассмеяться, настолько казалось все глупым и смешным.

Пожалуйста, не смейся, – попросила, тихо шепнув мне на ухо, Клара, видно, заметив мою лукавую усмешку.

Пусть смеется, – простодушно улыбнулся Игорь Владимирович, – мне даже нравится, когда мне кто-то не верит!

Ну, что ж, в дорогу, – вздохнула грустно Клара, и мы все вместе спустились по лестнице в гараж.

Знаете, я поеду, пожалуй, на своей машине, а вы езжайте за мной, я буду ехать тихо, – сказал Игорь Владимирович и сел в серебристый «Мерседес».

Кажется, он преуспевает, – с надеждой в голосе шепнула Клара, когда мы садились в «Ягуар».

В середине дня мы были уже в Кунакове. Небольшая деревушка из нескольких домов встретила нас удивительным молчанием. Мы стали стучаться подряд во все дома, но даже судя по грязным и пустым окнам в этой деревне никто не жил. Правда на конце деревни стоял жилой дом, из трубы которого в небо поднималась белая дымка, а рядом с домом стоял трактор с тележкой на четырех колесах, на которой возвышалась большая копна сена.

Мы постучали в ворота и нам открыл мужик плутоватого вида с усами, в тельняшке.

Вам кого?! – подозрительно поглядел он на нас.

Скажите, пожалуйста, вы не видали эту женщину?! – спросил Игорь Владимирович, протягивая мужику фотографию Иды.

Мужик почесал затылок, чихнул, потом закурил и с минуту вертел ее у себя в руках.

Кажись, не встречал, хотя постойте-ка, волосы у нее не такие же рыжие, как у этой?! – и мужик кивнул в сторону Клары.

Да, – сказала Клара.

Ну что ж, значит, видел, – засмеялся и закашлялся мужик, – у меня тут три дня назад происшествие одно случилось. Привез я из колхоза сено затемно и стал с брательником его с тележки сбрасывать, да вилами кого-то и ткнул, ну, тот мужик заорал, выскочил голый, в чем мать родила, а за ним и эта баба рыжая, хоть и темно было, но я-то все равно ее разглядел. Сам-то я от страха за ворота забежал, а из окошка моей избы свет-то на них и падал!

О, Господи, значит, она где-то рядом! – всхлипнула Клара и прижалась ко мне.

А все остальные дома не жилые?! – спросил Игорь Владимирович.

Да, одни только дачники по выходным приезжают, – вздохнул мужик.

А как вас зовут? – спросил я его.

Зовут меня Андрюха Юдин, а вам это зачем?

Да так, незачем, – объяснили мы и, попрощавшись, вернулись к своим машинам.

Однако Игорь Владимирович был хмур и задумчив, он шел, как будто находился не с нами, а в каком-то другом измерении.

Наверное, я вам вряд ли чем-нибудь помогу, – вздохнул он, – я ошибся на три дня, а для меня это непростительная ошибка!

Да, что вы! Я вам так благодарна! – улыбнулась сквозь слезы Клара.

Да, за что меня благодарить, я же не нашел вашей сестры, – смутился почему-то Игорь Владимирович и сев в свой «Мерседес», уехал, даже не попрощавшись с нами.

Надо же, какой человек, – удивилась Клара, – ошибся всего на три дня, а денег с нас даже не взял!

Видно, специалист своего дела, – согласился я, – однако, нам надо объехать все остальные деревни, которые есть здесь поблизости!

Ты прав, – Клара взяла меня за руку, поднесла к губам, и поцеловала, а потом мы сели в «Ягуар» и поехали.

Глава 29

С башни паденье двух ангелочков и воспаренье.

история Иды глазами

олигофрена-эксцентрика

О, как срасно и упоительно долго мы насиловали друг друга с Рыжухой, уже следующей ночью, на крыше водонапорной башни. Идея возвыситься над спящей деревушкой принадлежала, разумеется, Рыжухе!

Мы, – говорит, – Тихон, как ангелы воспарим в небе, – и мы действительно воспарили!

Так увлеклись своим любимым занятием, что даже не заметили, как слетели с крыши… Полет был весьма коротким, хотя наши вопли успели облететь всю деревню! Хорошо еще, что упали мы в болотную осоку!

Ну что, дотрахались, бедняги! – склонился над нами с фонарем Игорь Павлович.

Палыч, ты бы прикрыл нас одеялом-то, а то вдруг народ набежит, – попросил я, когда бедная Рыжуха со стоном пошевелилась подо мной. Я приподнялся, а Палыч набросил свою куртку на Рыжуху, а мне отдал свою рубаху, которой я обвязался, прикрыв свои причиндалы.

Вы, Тихон, действительно как ненормальные, вам что, дома что ли никак не сидится, – вздохнул Игорь Павлович, поеживаясь от ночного ветра.

Дома скучно, – неожиданно бодро откликнулась Рыжуха, прижимая к себе его куртку.

Ты встать-то хоть можешь, – спросил я ее.

Кажется, опять что-то с ногой! – пожаловалась Рыжуха.

Игорь Павлович осветил фонарем ее ноги, но вроде никаких поломок ни я, ни он не обнаружили. Тогда он стал трогать то одну, то другую ногу и спрашивать ее, где ей больно.

Палыч, ты бы убрал свои лапы от ног-то, – обиженно вздохнул я.

Дурак, ты, Тихон, – засмеялась Рыжуха и тут же застонала, когда Палыч дотронулся до ее левой ступни.

Кажется, вывих, – сказал он, – надо бы ее к вам в дом отнести. Давай ее осторожно возьмем с двух сторон, и понесем!

Честно, говоря, мне было противно, что Палыч будет опять лапать мою Рыжуху, и тем более оголенную, но другого выхода у нас не было, так что пришлось ее тащить вдвоем. Потом видя, что я ее со своей стороны еле-еле тащу, Палыч сгреб ее в охапку, и понес один.

Вот, сукин сын, всю ее облапал, с тоской подумал я, и тяжко вздыхая, потащился за ними.

А что это твой кавалер так часто вздыхает, – смеялся дорогой Палыч, а сам, негодяй, ей что-то на ушко шептал, а Рыжуха моя тоже заливалась смехом как безумная!

Ну, наверно, этот Палыч и бабник, думал я и кусал свои губы.

Ну, Тихон, ну, подойди поближе, ну что ты все дуешься-то, – попросила меня моя Рыжуха, – нельзя же быть такой злюкой!

Сама ты, злючка! – обиделся я и даже заплакал.

Нельзя, – говорит мне Рыжуха, – быть таким ужасным ревнивцем!

Да, я, Тихон, сейчас только донесу ее до дома и уйду, – сказал мне Палыч, по-видимому, желая как-то смягчить свою вину.

Да, ладно, чего уж там, неси, – смутился я, и пока Палыч нес ее до дома, я всю дорогу целовал ее, кисоньку мою.

Пусть таращится на нас, да завидует, сволочь, думал я, вполне собой довольный!

Между тем, Палыч и не глядел на нас, а нес мою Рыжуху, как какую-то безделицу, и это еще больше возмутило меня, и я ему сказал:

Ты, уж, Палыч, неси ее бережно, все-таки не мешок ведь с картошкой несешь!

А как я ее несу?! – обиделся Палыч.

Что-то ты, мой Тихоня, разбушевался-то?! – усмехнулась моя Рыжуха. – Али с башни упал, и своя башня повредилась?

А я еще больше разозлился.

Ты, – говорю, – дуреха, молчи, а то Палыч чего-нибудь не -то о нас подумает!

Да он и так о нас совсем не– то думает, – смеется Рыжуха, и так заразительно дуреха смеется, что я и сам загоготал, хотя и без особого настроения!

Ну вот, вы и дома, – вздохнул Палыч, поднимаясь с Рыжухой на крыльцо.

Как будто гора с плеч, – вздохнул он, опуская Рыжуху на кровать, а в это время Альма из под кровати вылезла, да схватила его зубами за ногу!

Вот, черт! – заругался Игорь Павлович, а я ее за ошейник изо всех сил оттаскиваю, и кричу:

Альма, нельзя, это свой, – говорю, – дура!

Альма тут же успокоилась, а Палыч сел на лавку свое ранение изучать.

Крови-то совсем почти и нет, – говорю, – а брюки и зашить ведь можно!

Конечно, можно, – смеется Палыч, – только дай мне чего-нибудь вроде зеленки с бинтом, да рубаху мою мне отдай!

Тихон, там, в шкафу, на кухне, – сказала моя Рыжуха и я пошел искать зеленку с бинтом.

Нашел, обратно захожу, а Палыч опять чего-то на ухо Рыжухе моей шепчет, а она опять смеется, дуреха! И он с ней заодно! Вот, сукин сын!

Ты, – говорю, – Палыч, бинтовался бы поскорее, да шел бы отсюда подалее, от греха подальше! – а сам ему рубашку его в руки сую.

Все, Тихон, уже иду, – смеется Игорь Павлович, а сам, сволочь, сидит со своим волосатым животом, и раненье на ноге зеленкой прижигает, а рубашку даже и не одевает, вроде как и не обязательно!

И охота тебе, – говорю, – Палыч, по ночам с фонарем одному ходить?! Или с женой нелады какие?

А это, – говорит, – Тихон, все от философии. Я, видишь ли, все время что-то думаю, хожу, то звезды, то дома спящие разглядываю, и все вроде как в себя глазами впитываю, покоя вроде у всех спящих набираюсь! А что касается жены моей, так она даже одобряет мои ночные прогулки!

Да, ты, Палыч, чокнутый, – смеюсь я, – ей, Богу, чокнутый!

Да все мы, – говорит, – Тихон, безрассудные! Я, вон, по ночам небо разглядываю, а вы ищете себе какое бы местечко для соития облюбовать! У каждой птички, как говорится, свои яички, а у каждого микроба своя зазноба!

А Рыжуха на наш разговор глядя, только смеялась да обнимала меня.

А у моей, – говорю, – Рыжухи, тоже не все в порядке с головкой, она, – говорю, – как в аварии ее шибко зашибло, так совсем ничего не помнит!

Ну и дурачок же ты, Тихон, – смеется Рыжуха, – все-то я помню, и что ты муж мой, и Альму нашу тоже прекрасно помню! Так что не вгоняй меня в краску перед человеком!

Ну, ладно, Палыч, – сконфузился я, – ты уж иди, разглядывай свои звезды на небесах, а завтра уж не позабудь привести к нам нашего дорогого Юрия Владимировича!

Не забуду! – улыбнулся Игорь Павлович, а сам рубаху с курткой на себя набросил, потом пожал мне руку на прощание, а Рыжухе даже ручку поцеловал, негодяй, и вышел.

И вдруг моя Рыжуха разрыдалась.

Ты чего это, – говорю, – кисонька моя, что это с тобой?!

Да, – говорит, – обидел ты меня, то всю дорогу к Палычу ревновал, то говорил, что я дура набитая, у которой память всю отшибло!

Да, что ты, кисонька, – говорю, – из-за ерунды такой разнюнилась! Я же, – говорю, – не виноватый, если Палыч тебя всю дорогу так лапал!

Да не лапал он меня, Тихон, а нес, – обиженно вздохнула Рыжуха, – у тебя-то сил было маловато, вот он и нес меня!

А чего, – говорю, – тогда он шептал тебе на ухо, а ты, – говорю, – смеялась, как ненормальная! Или ты думаешь, я не видел?!

Да, он, – говорит, – дурачок, тебя хвалил, говорил, что лучше тебя я никого на свете не найду! И что для меня очень большая удача, что я встретила именно тебя.

Да, нехорошо как-то получилось, – озадаченно выдохнул я и зачесался опять от нервов, – а почему же ты тогда смеялась?!

Да это от счастья, Тихон, от счастья!

Ой, кисонька, какой же я осел! Какой же я осел! – а сам целую ее, мою родимую, куды попало, лишь бы только не плакала! И минуты не прошло, как она срасно так задышала, голубушка моя и тут уж начал я ее всю собою пронизывать, едва успевая дух перевести, во, как Любовь нас обоих-то проняла, достало ее родимую чуть ли не до самого сердечка, а она мне и говорит:

У тебя, Тихон не писун, а палка волшебная, настоящий, – говорит, – подсердечник!

И тут я почувствовал, что мы с ней и на самом деле два ангелочка, и хотя упали с башни в болотную осоку да жижу, да все равно воспарили.

Глава 30

Фата-моргана в цветущем одуванчиками поле

Неожиданно по пути в деревню Луховицы, мы с Кларой увидели голосующего на обочине врача, знакомого нам Юрия Владимировича Пончакова. Увидев нас, он весь как-то сразу стушевался, и по его лицу было заметно, что он продолжает себя чувствовать перед Кларой виноватым за сестру.

Все еще не нашли?! – вздохнул он, когда мы остановились возле него.

Нет, – грустно улыбнулась Клара, – но уже почти напали на след!

Ну, дай-то Бог! – смущенно улыбнулся он.

А вы куда?! – спросила Клара.

Я к своему другу детства, еду в Луховицы.

Так давайте, мы вас подвезем, – предложила Клара.

Ну, если вам по дороге, то не откажусь!

Ну, конечно, по дороге, – усмехнулась Клара.

Честно говоря, я бы вас и не узнал, если бы не увидел вашей машины, а рядом с вами вашего мужа, – восхищенно прошептал Юрий Владимирович, усаживаясь к нам в машину.

И как вы оцениваете работу вашего коллеги? – улыбнулся я.

На пять с плюсом! – Юрий Владимирович искренне любовался лицом Клары. – Никогда бы не подумал, что Василий Васильевич мог такое сотворить!

Но вы же сами назвали его волшебником! – Клара неожиданно перегнулась через сиденье и поцеловала Юрия Владимировича в щеку.

А мне почему-то хотелось, чтоб вы меня поцеловали в губы, – пошутил Юрий Владимирович, и мы рассмеялись, но через какое-то мгновенье Клара опять перегнулась через сиденье и поцеловала Юрия Владимировича в губы.

И что было в этом поцелуе, страсть, любовь или порочная распущенность, или просто благодарность, я не знал, и от этого жутко страдал. Прежде, до ее операции, я любил Клару более духовно и вроде ни к кому ее не ревновал. Оно было и понятно, что таким ужасным, изуродованным лицом, какое у нее было, вряд ли кто-то мог соблазниться. А сейчас я вдруг почувствовал самую настоящую и унизительную ревность, особенно когда этот злосчастный поцелуй затянулся уже на целую минуту.

Клара, это уже не смешно! – выкрикнул я, и Клара будто опомнившись, оторвалась от губ Юрия Владимировича.

Прости, – шепнула она, и быстро заведя зажигание, тронула с места «Ягуар».

Всю дорогу мы тягостно молчали. Быть униженным собственной женой, да еще на глазах другого мужчины, и с его же помощью, удовольствие малоприятное.

Мы довезли Юрия Владимировича до Луховиц и развернувшись, поехали домой. Потом я попросил ее высадить меня в поле. Клара съехала с дороги в поле, и остановила машину, после чего я с мучительным наслаждением дал ей пощечину и выскочил из машины. Клара выбежала следом, и бросившись передо мной на колени, обхватила мои ноги руками и заплакала.

Я стоял как дерево посреди поля, оплетенное диким хмелем. По небу ветер гнал темные тучи, и солнце скрылось за ними. Полил дождь. Клара расстегнула мои брюки и жадно проглотила мой фаллос. Реально меня уже не существовало, через одно живое и смертное окончание, я был уже весь в ней. Дождливый пейзаж и мчащиеся по дороге автомашины только подчеркивали мое фантастическое проникновение в нее. Дождь изливался в землю, а я изливался в нее. Что могло быть лучше ее тонкого и страстного тела, ее обнаженной души поместившейся в блуждающей и хмельной от любви улыбке. Мы плакали как два несчастных и потерявшихся в жизни человека, которым в награду за их несчастья было дано это волшебное проникновение друг в друга.

Ты, мое волшебное чудовище, – прошептал я.

Я это знаю, – прошептала она.

Я поцеловал ее и почувствовал вкус собственного семени.

Мы остановились на пути, как будто в жизни, – прошептал я, опускаясь перед нею на колени, и теперь наши глаза, нос и губы были на одном уровне.

Ты ведь меня простил, – всхлипнула она.

Красота испортила тебя, Клара, – в ответ шепнул я, – она превратила тебя в ужасное эгоистическое создание! В змеееподобное и похотливое животное!

Неправда, – заплакала Клара, утыкаясь носом в мое плечо, а я почему-то подумал, что слезы очень часто становятся частью нашей защиты, будто мы прикрываемся ими, как нашей беспомощностью от осознания своей же ничтожности.

Может поэтому, мне стало ее жалко, и я обнял и прижал Клару к себе, и солнце тут же выглянуло из-за туч, озарив нас и поле, ярко усеянное золотыми головками одуванчиков. От одного только взгляда на эту цветущую красоту поля, рядом с красотой улыбающейся и плачущей Клары можно было сойти с ума. Солнце словно брызгало фонтанами лучей из-за курчавых и задумчивых, смешавшихся между собой облаков, облаков, которые быстро исчезали с дождем и раздувались ветром.

Как все в этом мире случайно, – думал я и молчал, а с моих темных кудрей свисал голубой лифчик Клары…

Она раздевалась быстро, будто только что поймав в фокусе свою цель и свое желание, ибо мы устали от слов, и слова все бы испортили, а так мы зарылись в это золотое разнотравье, и будто соединились с самой землей…

Именно на этом поле я познал страстную и опечаленную собственной красотой Клару, Клару, которая потом шепнула мне, что готова ради меня снова изуродовать свое прекрасное лицо, а я плакал и улыбался, глядя на нее, ибо видел ангела. Видел, как у нее за спиной бились два белых крыла, и луч солнца обрамлял ее огненно-рыжую голову, а я ощущал ее прикосновение как волшебство, данное мне в наказание за бессилие сделать ее своей навсегда.

Мне казалось, что в эту минуту я отдал ей не только себя, свое тело, но все чистое и святое, тайно хранимое до этой поры в моей душе.

Кажется, я уничтожен ее красотой, – подумал я, видя, как она поднимает меня над землей, и как мы летим сквозь сонм облаков к сияющему солнцу…

О, Господи, какой же страшной силой обладает любовь, если мы ради нее готовы отдать все, что имеем, и красоту, и юность, и даже жизнь…

Клара летала вокруг меня, как наваждение она бросалась на меня, и зарывалась во мне и все ее бешеные порывы, токи, которыми окружала ее Вселенная, все абсолютно было уже во мне… Как и я был в ней…

Теперь у меня от тебя будет ребенок, – громко засмеялась Клара, и я тут же побледнел, и без слов повалился на траву.

Дурачок, неужели ты не хочешь ребенка?! – удивленно глядела на меня Клара, но я едва слышал ее слова, я лежал, закрыв глаза, и думал о том, как все-таки было хорошо летать вместе с ней в просыпающемся и озаряющемся собственной добротой небе, где людям, как и ангелам, дано хоть раз взлетать над землей…

Мы лежали с Кларой среди цветущих одуванчиков как дети… Облака с неба падали на нас, обволакивая своей теплой влагой, ветер дул и сдувал никому не нужные слова, а весь остальной мир казался неправдоподобным, ибо в этом мире существовали только я и Клара, мое волшебное чудовище, моя фата-моргана в цветущем одуванчиками поле…

Глава 31

Коварный благодетель

или

Как побыстрее унести свои ноги.

история Иды глазами

олигофрена-эксцентрика

День начинался по-весеннему офигенно. Солнце разрумянилось будто блин на горячей сковородке. Моя Рыжуха уже с утра взялась печь блины, а я сбегал к бабке Маланье за сметаной и началось объедалово! За один присест слопал двадцать штук, Рыжуха от меня тоже не отставала. А насытившись, дверьку на крюк и в постельку! И давай утрамбовывать перину! Вот это я понимаю житуха! Житуха-Рыжуха! Рыжуха животрепещущая! Житуха освежающая! Рыжуха ободряющая! Житуха укрепляющая! Рыжуха оживляющая! Житуха благословляющая! Рыжуха с ума сводящая! Житуха неунывающая! Рыжуха аж под потолок взлетающая! И Альма во дворе чего-то лающая! Вот, дуреха! И чего разлаялась-то! Пришел что ли кто?!

Давай, – говорю, – Рыжуха, с постельки восставать, а то, – говорю, – люди подумают еще, что мы с тобой беспутную жизнь ведем!

Да, почему, беспутную-то?! – смеется Рыжуха. – Мы же, – говорит, – супруги, а у супругов это долг, а не беспутство какое!

Гляди-ко, как ты, однако грамотно рассуждаешь, – удивился я, – однако, – говорю, – все равно, надо с постельки вставать! К тому же, – говорю, – Игорь Павлович обещал к нам Юрия Владимировича привести, благодетеля нашего!

Ну, ладно, – огорченно вздохнула Рыжуха и вытряхнула из себя мой причиндал.

А я быстро ноги в штаны сую, да в рубаху ныряю, и во двор. А там уже Игорь Павлович с Юрием Владимировичем нас дожидаются, да все смеются чего-то, гогочут! А в пакетах у них бутылки позвякивают.

Вот, дураки-то, – думаю, – только бы им смеяться и смеяться! Неужто, – думаю, – они над нами с Рыжухой смеются?

И чего, – говорю, – это вас так смех разбирает?! Али увидели чего?!

Да нет, – говорит Юрий Владимирович, – это, – говорит, – от радости, что тебя увидал, – и точно, обнимает меня как родного!

Фу ты, – говорю, – как гора с плеч! А то я уж подумал, мало ли чего там вы удумали!

Только ты собаку-то убери! – говорит мне Игорь Павлович, видно, вспоминая, как его давеча Альма за ногу ухватила.

Да не бойся, – говорю, – она, – говорю, – как только тебя укусила, так я ее сразу на поводок посадил. Только поводок этот из лески рыболовной я сам сделал, чтоб, – говорю, – для людей нехороших видимость создать, что она без поводка тут бегает!

Ну, поводок-то этот мы сразу углядели, – говорит Игорь Павлович, – а то бы и в дверь не постучали. Только, – говорит, – поводок этот такой длинный оказался, что как только мы постучали, так твоя Альма сразу же прыгнула на крыльцо, так что мы едва отскочили!

А это, – говорю, – я тоже от нехороших людей сделал! Чтоб они, – говорю, – не сделали чего не то!

Ну и дурачина же ты, Тихон, – засмеялся Игорь Павлович, а сам, сволочь, Юрию Владимировичу подмигивает!

Может, – говорю, – я и дурачина, но только баб чужих как некоторые по пустякам не лапаю!

Эх, Тихон, Тихон, – завздыхал Игорь Павлович, – ты бы, – говорит, – в дом нас пригласил! Или ты не просил меня Юрия Владимировича привести к вам в гости?!

Просил, просил, – а сам виновато Юрию Владимировичу прямо в морду улыбаюсь, да ручку ему, свободную от водки, жму, – заходи, – говорю, – Владимирович. Рыжуха, – говорю, счас блиньев нам напечет! И ты, говорю, Палыч, заходи! И прости, ежели что не так!

Заходим в избу, а Рыжуха уже у печки блины вытворяет!

Тут Игорь Павлович с Юрием Владимировичем как водки на стол со звоном наплюхали штук девять, мне аж нехорошо как-то стало!

Неужто, – говорю, – столько выпить можно?

А уж Юрий Владимирович, и сам почто врач, а мне так убедительно и говорит:

Не можно, Тихон, а надобно!

Ну что ж, – вздыхаю, – раз врач разрешает!

Не разрешает, а советует! – смеется Игорь Павлович, а сам, нахал, на мою Рыжуху смотрит, чтоб ему пусто было!

Ну, раз, такое дело, то я в погреб за закусками сбегаю!

Сбегай, сбегай, – улыбается Палыч, а сам к моей Рыжухе на кухню потянулся, а за ним и Юрий Владимирович.

Разрешите, – говорит, – вашу ножку поглядеть!

Да, что это, – говорю, – мужики делается-то?! Бабу одну оставить нельзя!

Да, ладно тебе, Тихон, – смеется Рыжуха, – ты лучше в погреб за соленьями иди!

Да, мне, как врачу, поглядеть просто необходимо! – начал оправдываться передо мной Юрий Владимирович.

Ладно, – говорю, – ёшкин кот, гляди, только при мне, при ейном муже!

Хорошо, хорошо, – покраснел Юрий Владимирович, а сам с Игорем Павловичем переглядывается, вроде как у меня головка больная; вроде как не соображаю я ничего!

Тут Рыжушка ножку свою чуть ли не до трусов оголила, так Юрий Владимирович весь к ней сразу и приник, вроде, как изучает, подлец, а сам ножку-то ейную поглаживает, как давеча Палыч, и таким же бессовестным тоном спрашивает:

Здесь больно? А здесь?! А может здесь?!

А я уж так разнервничался весь, зачесался, что плюнул на их ухаживания и за разносолами в погреб побежал!

Поднимаюсь я назад с разносолами, а он, едрить твою, все ее ножку в руках держит, да губами причмокивает! Эскулап хренов!

– Надо, – говорит, – рентген сделать в больнице, вроде как провериться, на всякий случай.

Да я могу на ней даже прыгать! – развеселилась моя Рыжуха, да ногу свою у него из пальцев выдернула, и давай на этой ноге вокруг печки прыгать.

Ты, – говорю, – Владимирович, давай-ка лучше с Палычем за стол, а то взяли, – говорю, – моду вокруг жены моей вертеться да лапать в научных целях!

Да, ладно тебе, Тихон, – смеется Рыжуха, – гостей стращать-то, а то застращаешь, к нам в гости и ходить никто и не будет!

Неужто не будет, – вздыхаю я, а сам перед ними поклоны бью, вроде как извиняюсь.

А они все хиханьки да хахоньки, да за стол усаживаются, тут и Рыжуха моя горку блиньев им на стол навалила, и я разносолов понаставил и пошло у нас зашибалово!

Я уж по старой привычке стаканы с водкой тихонько под стол выливаю, а чтоб не шибко лужа расплескалась, Альму себе под ноги положил.

Ты, – говорит мне Палыч, – за собачкой-то следи! А то опять что-нибудь удумает!

Да, не боись, – говорю, – Палыч, – а сам на шерсть собачью тайком ихнюю водку сливаю, а Рыжуха, дуреха, наоборот все до дна выпивает. Я уж ей и ногой на ногу под столом давил, и за жопу ее щипал, а ей хоть бы хны, пьет и пьет как сивый мерин!

Тут Юрий Владимирович из-за стола вдруг встает и говорит:

Схожу-ка я на двор по самой малой нужде! – и уходит.

А тут и мне вдруг приспичило, и я чуть ли не следом за ним побежал. Во двор вылетаю, а Юрий Владимирович стоит чего-то за дровами, озираясь по сторонам, как шпион из дефектива, а сам ухо к мобиле приложил и шепчет что-то себе под нос.

Я тихонько подполз сзади и слышу его сердитый голосок:

Сейчас, – говорит, – они здесь, в Луховицах, я их, – говорит, – попытаюсь споить и как-нибудь задержать, а вы уж скорее приезжайте, улица Садовая, дом пять.

Вот сукин сын, вот коварный благодетель, думаю, и какого черта я Палыча просил его к нам привести, а тот и привел его, как снег на нашу голову. Не иначе, как он с Сергеем Сергеевичем заодно, видно, замонастырить нас с Рыжухою хотят!

А сам потихохоньку отползаю на четвереньках и в избу поскорей! Захожу, а там Палыч опять что-то Рыжухе на ухо шепчет, а та и ржет, голова еловая! Надо ноги поскорее уносить, а они тут смешочки разводят! А тут как назло, вместе с Юрием Владимировичем наш участковый – Игорь Владимирович Кудинов, в избу вваливается.

Шел мимо, – говорит Игорь Владимирович, – дай, думаю, загляну к Тихону с Идой Марковной! А у вас тут гляжу, пир горой!

Да вот, – говорю, – гости пожаловали! – а сам молчу, вроде жду, когда сам догадается и уйдет, а он, черт, не уходит!

А тут еще Палыч Юрия Владимировича с Игорем Владимировичем познакомил, да за стол их обоих кинулся усаживать! Все за стол уселись, нашему участковому штрафной стакан с верхом налили, а я опять на Альму под столом вылил, да видно в глазик ей нечаянно попал!

А она, бедная, как зарычит, да как выскочит из-за стола, да с таким безумным ревом, что все наши гости врассыпную из избы повыбегали, а Рыжуха сидит, и хохочет как малахольная, как будто винтиков у нее в головке не хватает.

Я говорю:

Рыжонок, надо, – говорю, – ноги свои скорее уносить, благодетель-то наш коварный какой оказался, кому-то по мобиле звонил, когда на двор выходил, и кому-то, значит, обещал нас споить да задержать, уж не Сергею ли Сергеевичу? – говорю.

А Рыжуха все хохочет и хохочет! Совсем, думаю, бабу опоили, сволочи! Неужто, думаю, планида у нас с ей такая хреновая!

А тут еще Игорь Павлович со своей здоровенной башкой из-за двери высовывается.

Ну что, – спрашивает, – Тихон, собачку-то свою успокоил?!

Да нет, – говорю, а сам Альме на лапу наступаю под столом, а она как опять зарычит!

У нее, – говорю, – что-то вроде белой горячки намечается, даже пена изо рта бежит!

Едрить твою! – присвистнул от удивления Палыч и тут же побежал друзьям своим докладывать.

– Ой, Боженьки, – гляжу, – а Рыжуха-то моя опять спит уже, как тетеря! Ну, я опять кисоньку мою тормошить да дергать за платьице-то!

Очнись, – говорю, – Рыжонок, – за нами уже едут, в тюрьму хотят посадить!

В какую тюрьму?! —икнула Рыжушка. – Не хочу, говорит, ни в какую тюрьму!

Тогда, – говорю, – сбежим через окошко, деньги я в карман уже спрятал, а ты кофту надевай, да телогрейки, говорю, давай возьмем, а то ночами-то холодает еще!

Кое-как одела она свою кофтенку, окошко мы потихохоньку раскрыли, и через него вместе с Альмой и спрыгнули, и почесали кустами к лесу. Рыжуха моя бедная бежит как гусыня, с одного бока на другой переваливается, и дышит тяжело, ой, выпила-то много! Это все Палыч, вредитель, ей без конца подливал!

Глава 32

Поиски Иды

или

Потерявшиеся в лесу

Черт побери! Черт побери! – дефилировал по избе кругами Юрий Владимирович.

Владимирович, угомонись, все мы лоханулись! – семенил за ним мелкими шажками здоровенный Игорь Павлович, его приятель, с которым нас Юрий Владимирович только что познакомил.

Местный участковый, тоже здоровенный, но абсолютно лысый Игорь Владимирович Кудинов, которого нам тоже только что представил Юрий Владимирович, мял одной рукой свою милицейскую фуражку, а другой – правой, крепко держал стакан с водкой, из которого делал небольшие глотки, смущенно поглядывая на нас.

Мы с Кларой стояли неподвижно посреди избы у стола и глядели на все это как на театральное представление. Одно раскрытое окно, да пара старых сапог Иды свидетельствовали о ее недавнем существовании в этой странной деревенской избе, где здорово пахло куревом, водкой и псиной.

Может вызвать экстрасенса?! – вздохнула Клара.

Экстрасенса! – сразу же остановился посреди избы Юрий Владимирович, а следом за ним и Игорь Павлович. – Нет уж, увольте, я от колдунов держусь на почтительном расстоянии!

Да, бежать за ними треба, – неожиданно подал голос уже захмелевший участковый, – и не фига мух ловить, а то нам только дырка от бублика достанется!

А куда бежать-то?! Они ведь могли в любую сторону дернуть! – усмехнулся Игорь Павлович и закурил вместе с Юрием Владимировичем.

Куда-куда?! Конечно, лес, лес-то ближе всего, – уже допил свой стакан участковый, – а у меня между прочим дружок здесь один есть. Игорь Анатольевич Максимов! Ловчила, каких свет не видывал! Он бухгалтером в нашем хозяйстве работает, где свиней племенных выращивают. Вот он там крутит и вертит свои бумажки, как черт вокруг ладана шарит! Зато в свободное от работы время на своей «Яве» как ковбой по лесу гоняет!

А «Ява» это что, сигареты?! – удивленно переспросила Клара.

Да, нет, это так марка мотоцикла называется, – лукаво улыбнулся Игорь Павлович, а сам к ней подошел и что-то на ухо стал шептать, а Клара вдруг как захохочет, а я стою, как дурак, как интеллигент хренов, и ничего поделать не могу.

Слушай, Палыч, хватит валять дурака! – рассердился на него Юрий Владимирович – Надо проблему решать! Вы уж извините его, он всегда от присутствия женщин дуреет! – почему-то передо мной стал оправдываться за него Юрий Владимирович.

Да, все мы спьяну обмишурились! – захохотал Палыч, а Клара моя, глядя на него, тоже чего-то все хохочет и никак остановиться не может!

Феноменально! Но этот на редкость удивительный болван ей стал нравиться!

Клара, – шепнул я, подойдя к ней ближе, – давай лучше уедем отсюда! Я не хочу здесь больше оставаться!

Ну, дорогой, ну, нельзя же так ко всем ревновать, – шепнула в ответ Клара, – и потом я все-таки собираюсь найти мою сестру.

Ну, ладно, я пошел, – вдруг встал из-за стола Игорь Владимирович Кудинов, прикрывая свою лысину фуражкой.

Вы куда?! – встрепенулась Клара.

За Максимовым! – улыбнулся Кудинов. – Мы с ним по лесу на мотоциклах попрыгаем! И зайцев половим, и ваших заодно поищем!

Я буду вам очень благодарна! – удивительно быстро прослезилась Клара.

Хорошо, – причмокнул с улыбкой Игорь Владимирович, – мне бочку спирта, а Максимову – бочку бензина! – и ушел.

Да, вы поменьше его слушайте! – икнул Игорь Павлович. – Давайте лучше сами из окошка выпрыгнем, да по следам их пойдем!

И охота тебе, Палыч, дурака валять! – уже как-то равнодушно зевнул Юрий Владимирович, и присев за стол, выпил стакан водки. – Ой, извините! Вы тоже садитесь, посидим, выпьем и все обмозгуем!

Игорь Павлович, поджав губы, лукаво поглядывал то на нас с Кларой, а то на Юрия Владимировича, по-видимому, ожидая, что скажет Клара.

Честно говоря, я даже не знаю, стоит ли мне ее искать, если она от меня все время убегает, – расплакалась Клара и села за стол.

Водочки! Водочки надо! – с сочувствием зашептал Юрий Владимирович и налил ей стакан. Я тоже с Игорем Павловичем сел за стол, он рядом с Юрием Владимировичем, а я с Кларой.

Я вам так скажу, мужики, – тряхнул кудрявой головой Игорь Павлович, – если мы уважаем Клару Марковну, то мы обязательно должны найти Рыжуху, тьфу ты, Иду, в общем, ее сестру! Так что пьем за поиск ее сестренки! Пьем и сразу же выпрыгиваем из окошка, и бегом за мной!

Эх, Палыч, Палыч! – завздыхал Юрий Владимирович, но вместе с нами тоже выпил водки и тоже выпрыгнул из окошка.

А сейчас за мной к лесу, шагом марш! – скомандовал Палыч и мы пошли, пошли как пьяные идиоты, поскольку со стороны мы, наверное, выглядели именно так! Сначала мы продирались сквозь заросли акации и рябины, потом шли заросшим полем, и только через полчаса оказались в сосновом бору.

А волков здесь нет?! – спросила, поеживаясь, Клара.

Волков нет, а вот маньяк один, охочий до женщин, как-то водился, – доверительно прошептал Палыч.

И что же, его поймали?! – спросила Клара.

Нет, – вздохнул Палыч, серьезно глядя Кларе в глаза, – его кастрировали!

Это как?! – ужаснулась Клара.

Да тут как-то раз по лесу Игорь Анатольевич Максимов на своем мотоцикле проезжал!

И что же?! – с любопытством спросил я.

Не тяни резину! – поддержал меня Юрий Владимирович, шедший сзади.

Ну, он ему по яйцам-то и проехал, когда тот в кустах, в засаде лежал!

Между прочим, мужик и без яиц может быть мужиком! – с профессиональной точки зрения заговорил Юрий Владимирович.

Владимирович! – усмехнулся Палыч. – Там от члена одни только обрывки остались!

Б-р-р! – вздрогнула Клара.

Слушайте, а куда мы идем?! Мы не заблудимся? – опомнился я.

Не бзди! Со мной не пропадешь! – засмеялся Палыч, и немного своим смехом успокоил нас.

Однако лес становился все гуще, а небо темнее. Зная уже на собственном опыте как глупо доверять пьяным мужикам, особенно которым очень хочется покуражиться перед бабами, я довольно настойчиво стал убеждать всех вернуться назад.

Что? Уже сдрейфил?! – усмехнулся Палыч, снова закуривая с Юрием Владимировичем, который, видно с усталости, решил во всем довериться своему другу.

Знаете, я тоже боюсь заблудиться! – шепнула Клара, обнимая меня. – Все-таки мы в лесу и уже очень поздно!

Ну ладно, вы идите, а мы тут с Юрием Владимировичем их поищем, – махнул рукой Палыч, и тут только я заметил, что он плохо держится на ногах.

Позвольте, – вскричала Клара, – вы сами нас завели сюда, а теперь бросаете одних!

Ну ладно, пойдем тогда домой что ли, – кивнул головой пьяный Палыч и зашагал назад.

Через час, однако, стало ясно, что мы все же потерялись.

Может, костерчик разведем?! – закляцал зубами дрожащий от холода Юрий Владимирович.

Да, не мешало бы?! – согласилась с ним уже трепещущая от озноба Клара.

Да, что вы?! Надо идти, пока еще совсем не стемнело, пока тропинку еще видать! – удивительно бодро откликнулся Палыч.

Да, едрить твою мать! – уже окончательно протрезвел Юрий Владимирович. —Палыч, ты что, рехнулся! И так всех с панталыку сбил! Вон, в какую глухомань завел! У тебя что, каша в голове?!

Ой, Владимирович прости! – Палыч даже обнял Юрия Владимировича и тут же кинулся собирать хворост.

Я же нарезал для Клары лапника и усадил ее на него, а потом стал резать лапник и для всех остальных.

Юрий Владимирович уже колдовал над небольшой горсточкой хвороста. Где-то рядом ухала сова, и доносился какой-то отдаленный вой, похожий на вой дикого зверя.

Мне страшно, – всхлипнула Клара и прижалась ко мне, я присел с ней возле разгорающегося костра.

Палыч поблизости трещал сучьями, добывая дрова.

Вы уж на него не обижайтесь, – сказал нам, закуривая, Юрий Владимирович, – в хмелю-то любой маршрут понятным кажется! Мы уж сами дурака сваляли, когда за ним пошли!

Да, я на него и не обижаюсь, – вздохнула Клара, тоже закуривая, вместе со мной, – это уж пусть его жена на него обижается!

Да, с женой ему повезло! – как-то загадочно выразился Юрий Владимирович.

Это как?! – спросил я.

А никак! Не твоего ума это дело! – усмехнулся Палыч, подтаскивая к огню два поваленных дерева.

Ну, ты, Палыч, и богатырь! – похвалила его Клара.

Стараюсь, Клара Марковна, стараюсь! Я ведь тоже немножко еврей! – усмехнулся ей раскованно Палыч.

Каким интересно боком?! – засмеялась Клара.

Да, у меня бабушка наполовину полячка, наполовину еврейка, Анна Раевская! – с радостью объяснил ей Палыч.

Да какой ты, на хрен, еврей! – рассердился на него Юрий Владимирович. – Привык хреновину-то спьяну городить!

А я тебе говорю, еврей, – обиженно вздохнул Палыч и присел рядом с нами, и тоже закурил от дымящегося полена.

Ну ладно, Иван Сусанин, извини, – вяло зевнул Юрий Владимирович.

Ага, – безмятежно зевнул в ответ Палыч.

Моя Клара уже спала на моем плече, вокруг царили тьма и холод, но от костра разбегался свет и тепло, а с этими двумя мужиками, которые по возрасту годились нам с Кларой в отцы, было как-то уютно и спокойно…

Глава 33

Два ковбоя в лесу

Или

Странная игра в Мельпомену.

история Иды глазами

олигофрена-эксцентрика

Все-таки ума у меня задние ворота, совсем никудышный умишко, ладно Рыжуха была пьяная, но я-то трезвый дурачина, совсем позабыл про спички, хорошо еще, что телогрейки взяли, да Альма лежала у нас в ногах всю ночь, иногда подвывая, а то бы к утру точно околели. Однако, проснулись мы очень рано от собачьего холода, даже Альма вздрагивала как человек.

От травки стелился парок, а на цветах и деревьях повсюду лежали блестящие капельки, будто их кто-то нарочно разбрызгал, поэтому, когда мы встали и пошли, ноги быстро сделались мокрыми.

И зачем мы только сюда забрались, – жаловалась Рыжуха, морщась от неприятной сырости в ногах.

Но, Рыжонок, нас же могли поймать и арестовать! Разве ты не помнишь, что нас ищут! – беспокойно вздохнул я.

Ну и черт с ними! Надоело бегать! Пусть сажают! – фыркнула Рыжуха, отрывая от цветущей черемухи ветку.

Но, Рыжонок, если тебя посодют, я же с ума сойду, – говорю, а сам чуть не плачу, даже Альма будто все поняв, жалобно заскулила.

Эх, Тихон, и почему я так неровно дышу к тебе? – улыбнулась Рыжуха.

Это, наверное у тебя с легкими что-то! Может рентген надо сделать, – вслух задумался я.

Ах, Боже, неужто можно быть без ума от олигофрена?! – засмеялась Рыжушка, хватая меня за свободную руку, в другой-то я нес сумку с блинами и разносолами и даже с тремя бутылками водки, которые успел прихватить со стола.

Да это, – говорю, – врачи что-то выдумывают, так-то ведь я же нормальный, – говорю, – мужик. Всем, – говорю, – интересуюсь, тобой, – говорю, – особенно, к тому же, – говорю, – на сердце ты мне здорово залегла, и такая, – говорю, – у меня симпатия к тебе объявилась, что хоть режь меня на кусочки, а все равно каждый кусочек к тебе обратно прилепится.

Да что ты, – говорю, – плачешь, Рыжонок? Давай, – говорю, – присядем да поедим на дорожку, у нас вон в сумке и блины твои, и огурцы с грибами солеными! И Альме кусочек дадим, а то она бедная тоже жрать ведь хочет!

А Рыжуха все плачет и плачет, еле-еле ее на поваленную березку усадил, а рядом Альма ей тоже по-бабьи подвывает.

Все, – говорю, – бабы, или вы завязываете со своими ревами-коровами, или, говорю, налакаюсь счас водки, а вы хоть уревитесь все!

А что?!У нас есть водка?! – быстро обрадовалась Рыжуха, утирая слезы рукавом телогрейки.

Эх, Рыжонок, как бы, – говорю, – ты алкоголиком не заделалась!

Да ладно тебе, Тихоня, голова-то с похмелья знаешь, как трещит! – смеется Рыжуха, а сама головой аж в сумку вся зарылась, сразу видно, напиток любимый унюхала!

Во-во, сначала, – говорю, – голова затрещит, потом еще чё заболит, а потом, – говорю, – в это дело как втянешься, что не заметишь даже, как головенку свою потеряешь! Она и так у тебя шибко зашибленная!

Ну, вот, опять ты меня обижаешь, – вздохнула Рыжуха и отвернулась от меня.

Ну, что ты, Рыжонок, надулась как мышь на крупу?!

Как мышь на крупу?! – переспросила меня со смехом Рыжуха, и мы тут же помирились, повытаскивали из сумки блины, разносолы и бутылочку одну на двоих открыли, хоть и не хотел я пить, но уж очень меня замучила жажда, не буду же я как Альма травку мокрую облизывать после проглоченного блина, и так, на воздусях и с аппетитом, мы эту бутылочку всю и уговорили. Ну, а потом я горячо обнял свою Рыжушку, бережно так положил на травку, задрал ей кверху платьице-то, и чего греха таить, учинил с Рыжушкой истинный грех, грех блаженный, грех приятный, грех эффективный, грех взаимный, грех чудесный, грех потрясный-распрекрасный!

Ну, измокли мы малость в траве, ну, чего не бывает, ну, муравьишки снизу покусали, комарики сверху кровь попили, но мы ведь в лесу, в самом наидичайшем местечке, где всяка тварюга норовит тебя или потрогать, или укусить.

Хорошо, когда все досыта! – встала с травки, потягиваясь, Рыжушка. – И так, – говорит, – наелась, и этак, – говорит, – насытилась, брюхо свое набила значит! А все ты, Тихоня, молодец, все ради меня стараешься!

Вот за это, – говорю, – я тебя и люблю! Особенно когда ты налопаешься, – говорю, – натрескаешься, а потом становишься такая мягкая, – говорю, – такая добренькая, как зверек какой, что титьку у мамки посасывает!

Да, – говорит Рыжушка, – добра своего ты много во мне оставил, досыта накормил! Только, – говорит, – Тихон, обязана я тебе открыть одну правду! А правда-матка така, что будет у нас с тобой не сегодня, так завтра ребятеночек!

Ой, кисонька, – говорю, – какая же, – говорю, – ты у меня молодчина! Такую, – говорю, – мне светлую жизнь устроила, что я даже не знаю, как и благодарить тебя за это, на коленки что ли встать, головку, может склонить, да снизу вверх на тебя поглядеть как на солнышко!

Ну, и дурачина же ты, Тихон, – засмеялась Рыжушка, – давай-ка лучше снова в травку заляжем, а Альма будет нас с тобою охранять!

Ну, давай, – говорю, и снова в травку с ней ложусь, и к волосенкам ее рыжим принюхиваюсь, а запах от них такой душистый, такой сладкий, я от удовольствия аж, глазки зажмурил, и только писун свой из штанов достал, как откуда-то рядом послышался громкий треск, вроде как мотоцикл какой едет.

Альма сразу же громко залаяла, а мы с Рыжушкой поскорее встали с травки, застегнулись, отряхнулись, и ну, ждать незваных гостей, а рев мотоцикла все ближе, а Альма лает все громче и громче, мы уж и за поводок ее дергаем, и все говорим ей, молчи Альма, а она дура, все лает и лает!

А тут из-за холма, по тропинке, выезжает к нам какой-то старенький мотоцикл на полном ходу, а за рулем какой-то мужик лысоватый, с усами и в сером свитере сидит, а нос у него такой прямой и вздернутый, прям как у Буратино из сказки, а сзади него наш совсем уже лысый участковый сидит, Игорь Владимирович, улыбается нам и фуражкой своей машет! И нос у него картофелиной краснеет, ну, точно с похмелья!

Ох, ребятки, как же я рад вас видеть! – Игорь Владимирович со смехом обнял меня, а потом и Рыжушку мою, – А что вы, в поход что ли собрались?!

Да, – говорю, – Игорь Владимирович, мы тут природой наслаждаемся! Все ходим, изучаем разные там травки, цветочки! Рыжуха-то моя цветоводом мечтает стать!

Ага! – кивнула головой захмелевшая Рыжуха. – Сейчас, – говорит, – нектар цветочков наберу, а потом в Академии под микроскопом изучать буду!

Ну, ну, – говорит Игорь Владимирович, а сам своей фуражкой комаров от себя отгоняет!

Вот, – говорит, – Тихон, знакомься, это мой друг, Игорь Анатольевич Максимов, благодаря ему, – говорит, – мы как два ковбоя по лесам гоняем. Ландшафт, – говорит, – лесной изучаем, может, – говорит, – какую не то пустыню или степь засевать будем! Сейчас, – говорит, – через науку, можно деньги лопатой грести! Только как направление правильно выберешь, так и греби, пока никто не отнял!

Тут и дружок его, Игорь Анатольевич, мне лапу пожал, и тоже о всякой учености речи начал вести, а сам меня сволочь, по плечу больно лапищей своей хлопает, будто и меня тоже научным сотрудником в недалеком будущем видит!

Слушай, Тихон, – ласково так говорит мне Игорь Владимирович, – ты бы привязал свою собачку-то к дереву, а то знаешь, я к таким здоровенным псам не привык еще!

А это, – говорю, – и не пес вовсе, а сука, – говорю, – и зовут ее Альма!

А не все ли равно, если укусит нас с Игорем Анатольевичем, для нас ведь разницы-то никакой не будет!

Тут Альма наша на них что-то зарычала недовольно.

Ну, – говорю, – Альмочка, делать неча, раз друзья просят, – и привязал ее, родимую к дереву, а она, тварь этакая все из рук моих вырваться норовит, да вроде как укусить обоих Игорьков собирается, особенно на Игоря Владимировича злым волком глядит да все скалится!

Да что ты, – говорю, – Альма, али белены какой объелась, – и быстрей привязываю ее к сосне морским узлом, чтобы, значит, не развязалась окаянная, и только я ее к сосне-то привязал, как Игорь Владимирович жахнет мне кулаком в ухо, так я сразу и отключился.

Очнулся, а я и Рыжушка моя связанные вдвоем у березки, как два пойманных воробышка лежим, а поделать ничего и не можем, потому что связали нас, бедных, по ручкам и ножкам. А мы уж с Рыжушкой подрыгались, горемычные, да что толку, толку-то никакого.

Ну, что, дубопень березовый, попался на нашу удочку? – засмеялся Игорь Владимирович. – Теперь, – говорит, – за то, что мы вас сцапали, нам и спиртика, и бензинчику нальют!

Даже Альма, на что животное, и то от его слов жалобно завыла!

Владимирович, – говорю, – мы тебе денег побольше насыплем! Фигли, тебе этот спирт и бензин, у Рыжухи в швейцарском банке знаешь, сколько этих фити-мити понапихано?!

Да, на хрен мне ваши фантики, – разозлился Игорь Владимирович, – толковый мент никогда у уголовника мошну трясти не будет!

Да, какой я уголовник, Владимирович, я же, – говорю, – тоже в ментовке хлеб свой добывал! Неужто, – говорю, – своего коллегу обижать станешь?!

Некоторое время Игорь Владимирович колебался, поглядывая то на нас с Рыжухой, то на Игоря Анатольевича, прислонившегося к мотоциклу.

Да, какие на хрен, швейцарские банки, Владимирович, – засмеялся Игорь Анатольевич, – или ты не видишь, какую он нам лапшу на уши вешает! И какого тогда хрена он тебя разносолами Ивана Кузьмича потчевал, может он их тоже, из Швейцарии к нам в Луховицы привозил?!

И то верно, – вздохнул Игорь Владимирович, и уже в упор нас не видел, и уже засобирался отъехать с Игорем Анатольевичем за подмогой.

Владимирович, а у нас в сумке и водка, и закуска к ней есть, – вдруг нежно проворковала связанная по рукам и ногам Рыжуха.

Да, – удивленно пробормотал Игорь Владимирович, и тут же кинулся осматривать нашу сумку.

Слушай, Владимирович, нам ведь ехать надо, – попытался его образумить Игорь Анатольевич.

Не ссы, ковбой, здесь по бутылке на брата! – обрадовано вытащил из сумки две бутылки Игорь Владимирович.

Да, тебе этого спирта целую бочку нальют! – засопротивлялся Игорь Анатольевич.

Ну, не пропадать же добру, – упрямо проворчал Игорь Владимирович и они через минуту уселись недалеко от нас на пригорке пить водку, причем каждый пил по глоточку из горлышка и закусывал разносолами Ивана Кузьмича.

А неплохие у Кузьмича огурчики, – жадно захрустел огурцом Игорь Владимирович.

Угу! – мотнул головой Игорь Анатольевич.

Давно я уже таких не пробовал, – опять по философски вздохнул Игорь Владимирович.

Угу, – еще сильнее затряс своей головой Анатольевич.

Ну, что выпьем за презентабельность пойманных нами злодеев, – неожиданно озвучил свой тост Игорь Анатольевич.

Нет, Анатольевич, – усмехнулся Игорь Владимирович, звякая своей бутылкой об его, – она по нашим агентурным сведениям проходит как заложница!

А что же мы тогда и ее связали?! – удивился Игорь Анатольевич.

Да, потому что эта дура влюблена в этого недоумка, как кошка, – засмеялся Игорь Владимирович.

Надо же, это какой-то криминальный роман получается! – в тон ему засмеялся Анатольевич.

Во-во, так что давай-ка выпьем за криминальный роман! – снова чокнулся с ним бутылкой Владимирович и они выпили.

А хорошо мы тут сидим, солнышко на нас светит, – разнюнился Игорь Анатольевич.

Да, природа, это сила! – мечтательно вздохнул Владимирович, снова хрустя огурцом.

Особенно, возвышенный лобок, – захихикал уже пьяный Игорь Анатольевич.

Ну, ты, ковбой, и шибанул, – чуть не поперхнулся огурцом Игорь Владимирович, – все, Анатольевич, больше тебе не дам, а то ты нас вырулишь куда-нибудь промеж двух сосен! – и Владимирович забрал себе его недопитую бутылку.

Игорь Анатольевич его тут же обиженно лягнул ногой.

Слушай, Анатольевич, я ведь тебя и шваркнуть по кумполу могу! – помахал перед его носом внушительным пистолетом Игорь Владимирович. – Так что сиди смирнехонько и отрезвляйся потихоньку!

А за что еще пить будешь?! – с завистью поглядел на него Игорь Анатольевич.

За тебя, зараза такая! – хохотнул Игорь Владимирович и допил свою бутылку, покачивая правой рукой с пистолетом в разные стороны.

Слушай, а может ты пушку все-же спрячешь куда не то?! – испуганно поглядел на него Игорь Анатольевич.

Не боись, ковбой, ковбой ковбоя не обидит! – засмеялся Игорь Владимирович и тут же выстрелил чуть повыше головы Игоря Анатольевича.

Альма тут же громко залаяла, а мы с Рыжухой встревоженно переглянулись.

И на хуй, я с тобой связался, – побледнел Игорь Анатольевич, сползая с пригорка вниз к березке, где лежали мы с Рыжухой.

Еще шаг, Анатольевич, и я стреляю! – громко крикнул на него раскрасневшийся Игорь Владимирович.

А я тебе, говорю, спрячь пушку, – чуть слышно прошептал Анатольевич, прячась за березу..

Да ладно, Анатольевич, прости, – пришел, наконец, в себя Игорь Владимирович, – видно от жары просто крыша чего-то поехала, вот разок еще выпью и поедем!

А может, больше не будешь?! – поглядел на него с сомнением Анатольевич, продолжая выглядывать из-за березы.

Самый последний разок, Анатольевич, и опять за нас, за двух смелых ковбоев, – Игорь Владимирович глотнул остатки из бутылки Анатольевича и тут же повалился на траву, и захрапел.

Вот осел! – прошептал Игорь Анатольевич и выйдя из-за березы, привалился к нему и тоже захрапел.

Причем, я в своей жизни никогда еще не видел и не слышал, чтоб двое мужиков так хорошо храпели хором в унисон.

Попробуй, подползи к Альме! – шепнула мне Рыжуха.

А что мне от этого будет-то, – шепнул я удивленно.

Дай ей веревочку на твоих ручках погрызть, – улыбаясь, шепнула Рыжуха.

Какая же ты, все-таки умная, Рыжонок, – засветился я улыбкой и стал вращаться всем телом, приближаясь к привязанной Альме.

Та сразу приподнялась и навострила ушки.

Альмочка, грызи, – шепнул я, перевернувшись мордой к ее морде.

Альма опасливо озираясь на храпящих ковбоев, тут же принялась за дело! И минуты не прошло, как мои ручки были уже свободны. Потом я осторожно развязал себе ноги, а через пару минут развязал Рыжушку и отвязал Альму, и мы тихо крадучись, прихватив свою сумку, стали отползать от наших спящих мучителей подальше.

Подожди, – неожиданно шепнула Рыжонок, и совсем неслышно подкравшись к мотоциклу, сделала ножом приличную дырку в шине. Воздух из колеса тут же стал выходить со свистом, а мы от страха резво побежали, хотя еще раз оглянувшись назад, мы убедились, что двое ковбоев спали как убитые, беспробудным сном!

Глава 34

Как случайный коллектив

высвечивает эманацию одиночества,

а вслед за ней и

эманацию любви

Рано утром мы проснулись с Кларой от шума. Игорь Павлович и Юрий Владимирович очень громко дискутировали на тему: как лучше выбраться из леса.

А я тебе говорю, что надо идти по тропинке! – громко кричал Юрий Владимирович, подбрасывая в костер новые дрова.

Ну и чудак же ты, Владимирович! Неужели не понятно, что быстрее мы выйдем, если будем идти по направлению к солнцу?! – горячо отстаивал свою точку зрения Палыч, успевая при этом тоже подбрасывать в костер дрова.

Господа! Вы, какой вид транспорта предпочитаете, воздушный или водный?! – с улыбкой спросила их Клара, и они сразу же замолчали, смущенно поглядывая на нее. – А может вы мне подскажете, как быстрее найти мою Иду?!

Вряд ли мы ее найдем, – вздохнул Палыч, – думаю, нам лучше всего выбраться из леса, поскольку у нас нет ни еды, ни палатки, ни топора, ни других необходимых вещей!

А разве не вы так настойчиво приглашали нас отправиться на поиски Иды?! – усмехнулась Клара, уже поднимаясь со мной и отряхиваясь от лапника.

Кажется, вы тоже ничего тогда не соображали, когда отправлялись со мной в путь, – лукаво поглядел на Клару Палыч.

А разве не вы, завели нас черт знает куда, – неожиданно заругалась на него Клара.

Друзья! Вы напрасно ссоритесь, – вмешался я, – нам надо действительно выходить из леса, и не терять времени на ненужные разговоры!

Вот, и я говорю, что надо идти по тропинке, – закурил Юрий Владимирович.

А я предлагаю выходить в сторону солнца, – тоже закурил Игорь Павлович.

Это хорошо, что вы курите, – засмеялась Клара, – ведь каждому мужчине нужно какое-нибудь занятие! А то в нашей стране и так полно бездельников! – и сама закурила.

Вслед за ней закурил и я, и вот мы с ней сидим вчетвером, курим, и говорим, говорим, и каждый про свое, Юрий Владимирович говорит, что надо идти по тропинке, Палыч говорит, надо идти по солнцу, Клара говорит, все мужчины козлы, я говорю, давайте будем взаимно любезны! Но никто никого не слушает, и все говорят, говорят, и тут я вдруг почувствовал, как наша речь очень похожа на льющуюся воду, почти тот же мягкий, временами, звенящий звук, и то же странное движение в сплошную неизвестность.

Наконец Палыч всех переорал, взял инициативу в свои руки, и как главный застрельщик нашего похода, организовал наше движение по солнцу, мы шли сквозь заросли, иногда огибали заболоченные низины, заросшие осинами, проходили березняк и сосновый бор, спускались с холмов и поднимались на них, а лес все никак не кончался.

Говорил я, что по тропинке надо идти, – заметно нервничал Юрий Владимирович, – к тому же, завтра мне надо быть уже на работе.

Не робей, Владимирович, как-нибудь прорвемся, – бодро улыбался Палыч, и продолжал вести нас к сияющему солнцу.

Временами казалось, что этот лес никогда не кончится. Неожиданно мы вышли на тропинку, и Юрий Владимирович опять заспорил с Палычем, доказывая, что надо идти по тропинке. На этот раз мы с Кларой поддержали мнение нашего эскулапа и теперь шагали за ним по тропинке.

Тропинка извивалась по сосновому бору, где изредка встречались березки и дубки. Пройдя еще несколько минут, мы увидели на небольшом пригорке двух спящих с громким храпом мужиков, мотоцикл с прорезанной шиной на переднем колесе, две пустые бутылки из-под водки и полбанки соленых огурцов, которые тут же по-братски разделили и съели.

В одном из спящих в милицейской форме и в помятой фуражке мы узнали Игоря Владимировича Кудинова, а глядя на усатого храпуна, лежащего головой на заднице Игоря Владимировича, мы сразу догадались, что это тот самый ковбой, Игорь Анатольевич Максимов, о котором нам говорил наш участковый. Еще мы заметили множество оборванных веревок, валяющихся рядом, из которых одна даже была привязана к сосне, и множество собачьих следов.

Ой, Боже, они поймали Иду с ее Тихоном, но они развязались и убежали, – догадалась, всхлипывая Клара.

От ее плача сразу же очнулся Игорь Владимирович и увидев ее, захихикал:

Ну что, голубушка, отвязалась?! – но, заметив нас, тут же сконфузился и затих.

Игорь Анатольевич проснулся минутой позже и встретил нас с необыкновенной радостью, и рассказал как его споил Игорь Владимирович, и как этот негодник в него даже стрелял, и как издевался над пленниками.

А вот тут-то ты уже преувеличиваешь, – подал свой хрипловатый голос Игорь Владимирович, – и связал-то я их очень крепко, вряд ли бы они сами развязались! Может это ты, обалдуй, их и развязал?! – обратился он к Игорю Анатольевичу, и тут между ними началась драка.

Нам стоило огромных трудов прекратить эту дурацкую возню, к тому же Игорь Владимирович все время порывался схватиться за свой пистолет, а Игорь Анатольевич пытался укусить любого, кто хватал его за руки.

Ну, что, ковбои, успокоились, присмирели?! – усмехнулся Палыч, глядя, как они все еще с некоторой неприязнью поглядывают друг на друга.

А вы помните, сколько времени прошло с тех пор, как вы уснули?! – спросила Клара.

Нет, не помню, – вздохнул Игорь Владимирович.

Я, признаться, тоже, – удрученно вздохнул Игорь Анатольевич и подошел к своему мотоциклу, склонившись над разрезанной шиной, и приподняв колесо, крикнул Игорю Владимировичу:

Ну что, морда, убедился, что это не я их освободил?!

Убедился, – понуро свесил свою голову Игорь Владимирович, и взяв в руки пустую бутылку, с интересом стал разглядывать этикетку, – ну, точно левая водка, наверное, у Ленки Равичевой покупали!

Это у востроглазенькой такой, что у сельпо из-под полы торгует?! – переспросил его Игорь Анатольевич.

Нет, это наша водка, я ее в городе покупал, – подошел к нему Юрий Владимирович и тоже внимательно пригляделся к этикетке на бутылке.

И охота была такую отраву покупать?! – с сарказмом прищурился на него Игорь Владимирович.

А может вы сами с Анатольевичем переусердствовали, – улыбнулся Палыч, присаживаясь к Игорю Владимировичу на пригорок, – водку-то эту мы с тобой еще у Тихона в доме вместе с Юрием Владимировичем пили!

А ведь и вправду! – стукнул себя ладонью по свежевыбритому черепу Игорь Владимирович.

Иногда мне кажется, что эти люди заполнили наше с тобой пространство и не дают вырваться нашей любви, – шепнула мне Клара на ухо.

Наверное, ты права, – шепнул я, – у меня тоже такое же ощущение!

Так давай убежим от них! – шепнула она.

Чтобы совсем заблудиться в этом лесу?! – спросил я.

И о чем это вы там шепчетесь?! – с лукавой улыбкой поглядел на нас Палыч.

Вам к каждой женщине хочется в душу залезть?! – прищурилась Клара.

Ну, почему же? – покраснел Палыч и отошел от нас к разговаривающим Игорю Владимировичу, Игорю Анатольевичу и Юрию Владимировичу, которые разглядывали порезанную шину, вроде думая как бы ее починить.

Я дам вам хороший совет, – неожиданно вмешался Палыч, – надо вырезать по окружности несколько дырок и забить пустую шину травой.

Слушай, а он ведь прав! – улыбнулся Юрий Владимирович Игорю Анатольевичу, и они тут же кинулись рвать траву.

Мы с Кларой взявшись за руки, стали от них уходить дальше в заросли весеннего леса.

Вы куда?! – догнал нас, запыхавшись, Палыч.

Мы просто хотим побыть одни, – смущенно шепнула Клара.

А вы не боитесь заблудиться?! – спросил Палыч, ломая в руках тонкую ветку бересклета.

По-моему, мы не дети, чтобы вы о нас проявляли такую излишнюю заботу! – уже занервничала Клара, крепко сжимая мою руку, – и потом, мы все же решили смыться!

Ну, что ж, – вздохнул Палыч, – счастливой вам дороги, – и, немного сгорбившись, вернулся к своим друзьям.

Пошли отсюда, – сказала тихо Клара, – пошли вдвоем искать Иду! Черт с ней, с едой, черт с ними, со всеми! – произнося эти слова, она плакала, прижимаясь ко мне.

Мы уже скрылись из виду нашей компании, которая хотя и была доброй, но одновременно была такой бессмысленной и чужой, какими мы от какой-то душевной усталости с Кларой бываем иногда по отношению друг к другу.

Сейчас же этот случайный коллектив высветил для нас дорогую эманацию одиночества. Мы вдруг почти одновременно почувствовали, что хотим быть одни, совершенно одни, даже в этом глухом и пугающем нас лесу, и одни, и только вдвоем, искать нашу бедную Иду, и пусть даже с олигофреном и какой-то собакой!

Олигофрены тоже люди, – шутила Клара, пробираясь со мной сквозь густые заросли орешника.

А как же еда?! – спросил я ее.

Будем есть молодые побеги растений, цветочки, почки и пить из ручеечка! – засмеялась она и поцеловала меня.

Это был волшебный поцелуй! Мне казалось, что я не целовался с ней целую вечность… Любовь давно уже дремавшая в наших душах, любовь томившаяся в наших телах, в присутствии пусть и знакомых нам людей, наконец-то вырвалась наружу, и там в траве, среди бегающих в абсолютной анонимности насекомых, мы совокупились с Кларой и быстро, и счастливо, ибо от долгого ожидания любовь взрывается мгновенно, она распускается как цветок, и налетает, как ураган, и еще она всегда слепа на любой в нашем теле изъян!

И это была не только эманация одиночества, это была и эманация любви – любви, озаряющей путь в неизвестную Вечность!

Глава 35

Билетик на тот светик.

история Иды глазами

олигофрена-эксцентрика

Ближе к вечеру, однако, вышли мы с Рыжушкой на берег лесной речушки, а речушка-то попалась больно глумливая-бурливая, даже Альмочка глядя на нее, завыла бедная со страху.

А вот здесь, – говорю, – Рыжушка, – где камушки, будто морды чьи из воды торчат, мы и будем с тобой на тот бережок переселяться, как животные, значит, мигрировать!

Да, что ты, Тихоня, сдурел, что ли, – смеется Рыжушка, а у самой зуб на зуб то ли от холода, то ли от страха не попадает.

Эка, – говорю, – ты Рыжушка-трясушка! Тут же, – говорю, – как море пьяному, по колено толечко будет!

Ага, – говорит, – как раз только одни пьяные да чокнутые при таком течении перебираться здесь будут! Тут же вода, – говорит, – строчит со скоростью пулемета!

Да ладно, – говорю, – Рыжушка, моя душка, ты, – говорю, не забывай про тех двух ковбоев нестрелянных, они, – говорю, – как очнутся, так сразу бросятся в догонялки с нами играть! Уж будь я, – говорю, – такой же алкаш как Игорь Владимирович Кудинов, наш лысый участковый, – говорю, – так я бы за бочку спирта живо в лепешку разбился, а не то в блин бы какой сжарился!

Гляжу на Рыжушку, а она вроде мне все больше доверяет, и даже улыбается, озорная моя, и в глазах у нее вроде как огонечки какие зажигаются!

Ну, что ж, – говорит, – Тихон, за тобой я хоть в огонь, хоть в воду, ты только, – говорит, – за руку меня держи, когда переходить будем!

Не робей, – говорю, – киска! Все будет как в банке, и быстро, и чисто, и никаких деньжонок не видать!

Ну, ну, – говорит, – а как же Альмочка?!

Альму, – говорю, – я на плечи взвалю, а то вон, как она трясется, так наверное, – говорю, – наверное, только Игорь Владимирович с похмелья может лишь трястись!

Да, что ж ты, – говорит Рыжушка, – пристал к нему, как репей, да все отстать никак не можешь?!

Э, – говорю, – Рыжонок, а ты разве не помнишь, как повязал он нас спросонок?!

Эх, Тихон, – говорит, – экий ты все же злопамятный!

Так будешь, – говорю, – злопамятным, если он нас как кроликов за лапы обвязал! Ну, ладно, – говорю, – пошли, а то догонят еще нас, мучители окаянные!

Взвалил, значит, Альму себе на загривок, а та здоровенная бестия, ну как теленок, пудов шесть, наверное, чистого весу! И потопал, одной рукой Альму придерживаю, суку нашу трясучую, а другой Рыжушку свою пугливую за собой по камушкам веду, и тут вдруг Альма, как хвороба какая, на мне чего-то заерзала, да и кувыркнулась с плеча, и по бурунам, да по камушкам полетела, а следом и я за ней, Рыжушки ручонку теплую отпустил, чтобы за мной следом не шибанулась, и ну, башкой, да об камешки с водичкою стучаться, ну, точно конница какая проскакала, а с меня все как с гуся вода, выплываю, значит, с разбитой башкой к тихому омуту, а там уже Альма наша в водоворотах мордой своей трясет да скулит так жалобно, вроде как прощается со всеми, а ее все безумно крутит, ну точно юлу детскую!

Вот энто делишки, – говорю сам себе, вроде как в Кремле дела, а у нас все делишки! Вроде как хилый-прехилый умишко…

Бац! Собачку, гляжу, водоворот уже затянул, а я тут все по сторонам глядел, короче, сам в этот несчастный водоворот ныряю, нащупал барахтелку, Альмочку нашу, да за загривок как ее схватил, и по дну как червь какой от этой каши водяной, вниз по теченью отползаю!

У самого берега выныриваю и бросаю Альму на берег, а тут уж и Рыжушка моя в мокрой телогрейке как куколка какая заграничная стоит, мордочкой своей волшебной улыбается, в меня как героя влюбляется.

Ну, я на бережок тут же выскакиваю, и давай тискать, мять свою Рыжушку, и в губы, и в нос ее целую, родимую, а она только ох да ах, ох да ах!

А Альмочка все вздыхает, глядя на нас, да так сладостно и

так благодарно, что весь лесок, весь бережок в этих слезках блаженно так переливается соловьиными трельками, и через раз умолкает, потрелькает еще раз соловушка и замолкает, а мы с Рыжушкой в кустах ох да ах, ох да ах!

А она мне и говорит:

Я до тебя, – говорит, – Тихон, ни одного такого мужчины

классного не знала! Ты, – говорит, – как Геракл Таврический!

Это, – говорю, – исторический, что ли!

Ага, – смеется Рыжушка, – хорошо еще, говорит, – что ты билетик на тот светик не словил!

А если б словил, – говорю, – то что бы тогда было?!

Тогда, – говорит, – сидела бы на берегу, и выла белугой! Или еще какой зверюгой!

Ну, нет, – говорю, – такие билетики на тот свет пока нам не нужны!

Ага, значит пока?! – злорадно улыбается Рыжуха.

Ну, я в принципе так, – говорю, – а сам зажмуриваюсь и целую ее, родную мою кисоньку, и ухо к ее грудке прижимаю, а сердчишко-то у нее, ну, точно насос какой семитонный, тук-тук, тук-тук, тук-тук, а мне-то как хорошо, и комары вроде как даже успокоились, насытились что ли, то ли от воды стремительной с брызгами улетели!

А чего, – говорю, – ты вдруг про билетик-то на тот светик вспомнила?! Али напилась чего?!

Да, нет, – улыбается Рыжушка, – просто сильно я испугалась тогда за тебя, особенно, когда тебя с головой окровавленной увидала! Ой, даже забыла тебя перебинтовать!

Да, ладно, – говорю, – на мне, – говорю, – все как на собаке заживает! Вон и кровь уже засохла!

А ты, Тихон разве видишь свою ранку на голове?

Да, нет, – говорю, – просто я чувствительный очень, почти как соловей. Вон, послушай, опять запел, затрелькал, засвистел! И так поет, сволочь, хошь плачь, хошь думай про что, одна красотища только в башку лезет! Ах, моя прекрасная Рыжушка!

Ах, любимый мой, Тихоня! – заплакала и обняла меня Рыжуха, а тут и Альма к нам подлезла, и такая хитрая, бестия взяла и промеж нас пробралась.

Тоже, – говорит Рыжуха, – чуть билетик на тот светик не схватила!

Тебя что, – говорю, – Рыжуха, муха какая укусила! Что ты, – говорю, – все про тот свет голосишь, али этот не мил!

Да что ты, Тихон, – смеется, – просто пошутила я!

Ну и шутница же ты у меня, – улыбнулся ей, и опять ее кинулся целовать, сам целую, а из глаз слезы по роже в землю текут, а соловей все поет и поет, шельмец окаянный, а я и вправду чего-то перетрусил, ведь и на самом деле, будто чудо помогло!

Хорошо еще на тот берег переселились, а не тот свет! Теперь уж вряд ли нас догонят! Ночь была уже тепленькой и мы с Рыжушкой мигом задавили хрюшку!

Глава 36

Травы или отравы и

безумный спор о говне

Постепенно уходя все дальше в лес, мы с Кларой стали испытывать голод. Сначала мы поели молодую листву липы, и она нам понравилась, она была сочной и сладкой, как молодые листья салата. Однако, голод все равно напоминал о себе каждую минуту. Возможно, желание есть возросло после нашей страстной и нежной любви.

Давай поедим эти желтенькие цветочки, – предложила мне Клара, увидев под липами множество маленьких желтых цветков.

Давай, – согласился я, и мы будто звери бегущие друг с другом наперегонки, стали рвать и поедать эти цветы как голодные коровы.

Однако, уже через несколько минут все мое тело охватил странный жар, к горлу подкатила тошнота, а изображение Клары все изогнулось как в кривом зеркале.

Клара это ты?! – засмеялся я, увидев ее вытянутую рожицу, и меня тут же вырвало.

Она тоже сначала засмеялась, а потом с бульканьем повалилась в траву.

Боже, Клара, как больно! – прошептал я.

Мне тоже, – шепнула она, продолжая держать два пальца во рту.

Только бы выжить, – шепнул я.

Да, только бы выжить, – шепнула она.

Я ее почти не видел, только одно мутное изображение какой-то темной массы сливавшейся с толстыми изломанными линиями вместо стволов деревьев.

О Боже, помоги, – заплакала Клара, и я увидел, как у нее изо рта пошла кровь.

Ласточка моя, птичка моя! – заплакал я и поцеловал ее, ощутив солоноватый вкус крови.

Ужасные рези в животе мешали мне говорить, весь мир продолжал искривляться и расплываться в моих глазах, а голова моя страшно гудела.

Ты не должна умирать, – шептал я, придерживая ее поникнувшую головку рукой, а кровь все лилась у нее крошечными капельками изо рта и лилась. Было ясно, что Клара отравилась больше меня, и надо было что-то делать!

Ты должна жить! Ты должна есть крапиву! – вдруг осенило меня, и я стал тут же лихорадочно рвать небольшие веточки крапивы.

Крапива обжигала мои руки, листья ее тоже расплывались– искривлялись в моих глазах, и только на ощупь, на привычное обжигание и покалывание в пальцах я узнавал, что это она, крапива.

На, кушай! – и я запихнул ей в рот веточку, и сам тоже стал жевать крапиву.

Ой, жжет! – вскрикнула Клара.

А я тебе говорю, жри! – крикнул я. – Хочешь жить, жри и все тут! Другого средства-то нет! А крапива останавливает кровь!

И Клара послушалась меня, со всхлипами и мучительными стонами она стала жевать крапиву, как и я. Крапива обжигала все нёбо, десны, язык, но мы продолжали ее жевать, обняв друг друга, чтобы задушить ласковыми прикосновениями жуткую боль, которая пронизывала весь желудок и пищевод, и будто бомба взрывалась где-то в голове, в самой ее макушке.

Мне холодно, мне больно и я хочу пить, – шептала Клара и вздрагивала в моих руках от озноба.

Все будет хорошо, – шептал я и все крепче прижимал ее к себе, – надо только в это поверить!

А если я не могу, – громко всхлипнула Клара.

Но кровь-то уже перестала течь у тебя изо рта! – убеждено шептал я и поцеловал ее растрескавшиеся в засохшей крови губы, и вспомнил те самые шероховатые кусочки, неправильно сшитые до самой ее последней операции, и заплакал от жалости к этому существу.

Ты чего?! – удивилась Клара, тихо постанывая в моих теплых объятиях.

Ничего, милая, все хорошо, – успокоил ее я и прижался своей щекой к ее, и озноб уже становился глуше, все тише.

Мы лежали в хвое под высокой елью, как два зверя, и нервно зарывшись друг в друге, тихо вздрагивали, но нам все равно было хорошо. Мы были вдвоем, и может поэтому не боялись умереть вместе.

Цветущий яд только на какое-то мгновенье сразил нас и вылился из наших тел со слюной, кровью и слезами. И теперь эти крошечные остатки смертельного яда смешивались с прожеванной нами крапивой, теряя свое страшное волшебство.

Мир распрямлялся, уже вечерело, и птицы стали осторожно перекликаться между собой, готовясь ко блаженному сну.

Мы, кажется, заслужили эту Божью милость, – прошептала Клара.

Да, любимая, да, – прошептал я, нежно поглаживая ее прохладное тело горячей рукой.

Н-да, ребятки, – тихо рассмеялся в темноте Палыч, – у вас значит, все любовь да морковь!

Палыч! Вы за нами следили что ли?! – огорченно вздохнула Клара.

Да, нет, что вы?! – вздохнул не менее огорченный Палыч. – Просто я решил отойти от ребят ненадолго, цветочки всякие поразглядывать и пособирать, да заблудился! Черт побери!

А я думаю, вы за нами специально шпионили, – недовольно пробормотал я.

Христом Богом клянусь, ребятки, – мы увидели как Палыч в сгущающейся темноте перекрестился и даже как-то смешно поклонился перед нами как перед Божеством.

А мы тут цветочками отравились, – пожаловалась Клара.

И какими? – полюбопытствовал Палыч, усевшись под соседней елкой.

Маленькими такими желтенькими, – сказала Клара, крепко прижимаясь ко мне и нежно покусывая мое ухо, как-будто нарочно пользуясь безукоризненной темнотой.

Вы хоть бы при мне ничего не делали, – неожиданно смущенно прошептал Палыч, – а то неудобно как-то.

А вы нас видите?! – удивилась Клара.

Да я в темноте как кошка все вижу, недаром у меня фамилия Соколов, – похвастался Палыч, – а хотите, я вам свои стихи почитаю, то есть расскажу по памяти?!

Ну, что ж почитайте, – шепнула Клара, стыдливо отодвигаясь от меня.

Вот, сукин сын, подумал я, и какой его черт сюда только принес!

В говне родившись только раз,

Муха прекрасная сейчас,

По небу как журавль летит

И свысока на всех жужжит,

Так вот и мы стремимся в путь,

С земли поднявшись как-нибудь,

По небу хоть во сне летим,

Болтая с Господом самим.

Мы говорим, что шепчет он,

Вползая с воздухом в наш сон,

Он из говна всех нас творит

И тайной вечною жужжит!

Ну и как?! – спросил Палыч, ожидая комплимента.

Совсем даже не плохо, – шепнула Клара, хотя слово «говно» я заменила бы «землей», а то оно как-то портит общее впечатление!

Ну, почему же, слово «говно» вполне приличное слово, – тихо заспорил Палыч.

А по-моему, когда человек слышит слово «говно», его сразу охватывают неприятные впечатления, – заспорила Клара.

Это все предрассудки, – вздохнул Палыч, – «говно», в данном случае, ассоциируется с «низостью», «непристойностью» и в то же время с естественной необходимостью человека облегчиться от мук и страданий.

А по моему, «говно» это неприличное слово! – уже хихикнула Клара.

«Говно» даже не матерное слово, – опять вздохнул Палыч, – просто в этом тексте оно несет определенную смысловую нагрузку, которая…

Вам что?! Делать больше нечего, как только спорить о говне, – вмешался я, и Клара с Палычем весело рассмеялись.

И все-таки, «говно» хорошее слово, – сказал немного подумав Палыч, и теперь уже мы с Кларой смеялись, а Палыч обиженно вздыхал.

Этот по-деревенски неуклюжий мужик-увалень, да к тому же доморощенный поэт, мне нравился тем, что его легко, оказывается, можно было обидеть, получив в ответ многозначительные вздохи уязвленного авторского самолюбия.

Говно обескураживает читателя и уже поэтому мне оно нравится, – задумчиво прошептал Палыч, зашуршав под елкой.

А я думаю, что «говно» очень возвышает вашу поэзию, – засмеялась Клара, прижимаясь ко мне, и я поддержал ее громким хохотом.

Говно, говно, сами вы все говно, – обиделся Палыч и, повернувшись на другой бок мгновенно уснул.

Его громкий храп так развеселил нас с Кларой, что мы еще больше захохотали, и потом долго никак не могли уснуть.

Ночь была уже теплой и не надо было разводить никакого костра.

Пользуясь крепким сном Палыча, мы с Кларой опять соединились… Безумное волшебство ласк и прикосновений, и тепло весенней ночи заставили нас позабыть о недавнем отравлении, и о голоде, и даже о говне, возвышающем духовное творение Игоря Павловича.

Глава 37

От какого огня бросает

в жар ворожею.

история Иды глазами

олигофрена-эксцентрика

Утречком нас с Рыжушкой хватился все же пробирать голод, да и Альма заскулила, как будто романс какой плачевный исполнять засобиралась.

Ну что, – говорю, – бабы, по еде, небось, уже соскучились, ну, тогда поищу-ка я в осоке раков.

Скинул с себя обувку, штаны и телогрейку, в общем, до трусов разделся и в воду, а вода холодноватая что-то, а жрать-то нечего, я уж и так в сырой одеже всю ночь пролежал, хорошо еще, Рыжушка рядом своим телом согревала да соловей свою трельку разучивал.

Однако, раков я за час целую кучу словил, на травку побросал, а они сволочи расползаются, пришлось их телогрейкой сырой накрывать.

А Рыжушка моя уже костерок настроила, бревнышек да веточек всяких побросала, и дым пошел аж до самых ноздрей щекотать. Спички-то оказывается у нее в кармане телогрейки нашлись, ну, отсырели немножко, но потом на солнышке высохли и уж очень нам пригодились.

Я уж камушков всяких рядом наложил, да ямку небольшую выкопал около огонька, да угольков туда стал подбрасывать, да потом сверху еще несколько голышей плюхнул, а уж потом —то и раков начал на камни шварушить!

Альма бегает все вокруг меня да лает, да так громко, вроде как радость свою собачью в отношении жратвы проявляет.

А мы с Рыжушкой сидим возле стихии огненной, да на речку с солнышком любуемся!

И так мы хорошо сидим, что, наверное, всю жизнь так с Рыжушкой просидел бы и ничего не делал бы! А она мне, кисонька родная, и говорит:

Ты, – говорит, – Тихоня, просто душка! Надо же, – говорит, – какой ты умный, и кто тебя только надоумил здесь раков наловить?! Да и мне, – говорит, – не мешало бы ребятеночка твоего в животике своем покормить?!

Это как, – говорю, – через жопу ложкой?!

Ну, и дурень же ты, Тихоня, чему тебя только в школе учили, – смеется Рыжуха.

Да у нас, – говорю, – учили, линейкой по башке! Один раз скажут, другой раз ударят, а на третий, – говорю, – за ухо из класса выведут! Или доску тобой вместо тряпки вытирать начнут!

Да, ты, Тихон, наверное, шалун был большой! – улыбается Рыжушка, а сама раков веточкой на камнях пошевеливает.

Иной раз под парту залезешь о жизни поразмышлять, а училка тут как тут, совсем неслышно подкрадется, сволочь, и как – бац! – линейкой по башке, а потом так зардеется вся от стыда-то и засмеется, кисулька моя!

Да у вас были какие-то, просто ненормальные учителя, – вздохнула Рыжушка.

Конечно, ненормальные, – согласился я, – правда, они сами нас так звали, но на самом—то деле, они и были ненормальными! Однажды наш директор в класс к нам перед концом урока зашел и кучу у входа наложил. Это, говорит, вам, детки, вместо конфетки!

Тихоня, ну скажи, что ты шутишь! – Рыжуха посмотрела на меня так жалобно, что я не выдержал и рассмеялся, а сам ей и говорю:

Ну конечно, придумал! Фигли тут думать-то! Учителя, они все садисты!

Ой, Тихоня, я даже не знаю, когда ты шутишь, а когда мне правду говоришь!

Да, нет, говорю, была у нас одна душевная училка, самая первая моя, Антонина Сергеевна, самая добрая была, ну, иногда кто провинится, того на горох в угол ставила. Гороха самую малость на пол рассыплет, а ты потом на нем на коленках стоишь, вроде, унижение какое-то испытываишь, и коленкам больновато, но если слезу пустишь, и разжалобишь ее родимую, так она тебя не сразу пожалеет, ну а если опять нашалишь, так опять в угол на горох, на коленки поставит. У нас в классе хулиган один был, Андрей Шорянц, так он бедолага, из этого угла почти не вылазил! Как его Антонина Сергеевна туда с утречка поставит, так он до обеда-то бедолага и стоит, как солдат на своем боевом посту!

Господи! Тихоня, да ты, верно, выдумываешь все это! Ну и фантазер же ты у меня!

Ну и выдумал, ну и что с того? – говорю, а сам думаю, и чего это ей моя правда не нравится.

Ну, вот, – говорю, – уже и раки покраснели, давай их на травку веточкой-то пихнем!

Пихнули! А они дымятся как Везувии какие! Альма, такая голодная бегает, нюхает, аж глаза от ужаса круглые, как будто вот-вот у нее падучая начнется! Целую горку навалили, а дым от них такой приятный стелется, что у меня, что у Рыжухи моей носы всё шевелятся!

Альма прыгает, бестия, хвостом вертит, то есть обрубком своим крошечным, тоже никак от запаха этого угомониться не может.

Однако, как только нажрались мы от пуза, всех раков этих выпотрошили, водички из родничка, что у речки под бугорком течет, попили, так все от души сразу и отлегло. И лежим мы с Рыжушкой на травке, да на солнышко снизу поглядываем, а рядом с нами Альмочка лежит, зевает, да, недолго наша деваха ворон считала! И самой малости не прошло, а выплывает к нам по речке какая-то резиновая лодка, а в ней баба какая-то молодая, да шмотки на ней какие-то диковинные, и кофта то ли из веревки, то из пакли сплетена, и из головы косички висят в разные стороны, а на концах ленточки цветные, а всяких бус на шее, то с медальонами, то с крестиками, и такая прорва, что ей самой, небось, муторно таскать их, и мешок с ней в лодке, какой-то интересный, весь из цветных заплат сшитый.

Как увидала нас баба эта, так сразу загорланила во всю ивановскую:

Здравствуйте, люди добрые, можно ли к вам причалить, да у костра погреться?!

Ну, что ж, – говорю, – причаливай, краса чудодейная!

Ну, та и причалила, мешок за собой вытащила, да над Альмой нашей что-то пошептала, какую не то соль, не то дрянь посыпала, а Альма как завизжит, и ну от этой бабы в лес удирать.

Я кричу ей:

Ты куда, Альма, – а ее уж след и простыл.

Что это, – говорю, – вы с нашей собачкой —то сделали?!

Да, просто сглаз с нее недобрый сняла, – говорит эта баба, а сама к нам на травку возле костра нахально садится и достает из мешка всякой колбасы, хлеба и вина красного несколько бутылок с заграничными этикетками.

Угощайтесь, – говорит, – люди добрые! А зовут, – говорит, – меня Марфой, да не просто Марфой, а ворожеей Марфой! Люблю я, – говорит, – людям их судьбу предсказывать, могу, – говорит, – и вам чего не то нагадать!

Ой, – шепчет мне на ухо Рыжуха, – не связывайся ты с ней, Тихоня! Чует мое сердце, аферистка это жадная, да на деньги чужие жутко падкая!

А что, – говорю, – Марфа, и за просто так нам погадаешь?! Али деньги тебе нужны какие?!

Эх, ты, пентюх, – засмеялась Марфа, – голова мякинная! Нужны мне ваши денежки, у вас денег-то, небось, нет?!

Да есть, – говорю, – немного, на черный день припрятаны! Да, здесь, их вроде и не потратишь никуда!

Что верно, то верно, – смеется Марфа, а сама нам вино по стаканчикам разливает, да к своей закуске на травке приглашает. – Вас-то, – говорит, – как зовут?

Ну я и назвался Тихоном, а Рыжушку мою Кисонькой назвал.

Это что, имя, что ли такое?! – смеется Марфа.

Не имя, а мое любовное прозвище, – прошептала Рыжуха и залилась румянцем.

Ой, гляжу, да вы тут в любовь играете, – улыбнулась Марфа, – ну, что ж, давайте тогда компанию водить, да за ваше счастье любовное пить!

А Рыжуха моя все за рукав меня трясет, мол, не слушай ее, окаянную, и не пей, а не то козленочком станешь!

Да, разохотился я что-то, да на жратву ее пахучую позарился, и сам выпил с Марфой, и Рыжушку выпить заставил.

А Марфа-то нам колбаски с хлебушком нарезает, вина красненького опять подливает, а уж речи говорит ну, такие сладкие, такие медовые, что как послушаешь ее, так и уронишь слезу-то от счастья!

Ну, – говорю, – Марфа, спасибо тебе!

И пью за ее здоровье и Рыжушку свою недоверчивую выпить опять заставляю!

Эх, – шепчет мне на ухо Рыжушка, – ну и дурень же ты, Тихоня, ну, точно осел на двух копытах! Не видишь, что ли куда она метит?!

Да, ладно тебе, чудачка ревнивая, – а сам с Марфой о жизни калякаю, калякаю как какаю!

Природу, – говорю, – засрали всю! Хорошо еще, – говорю, – что есть где и на холмике можно присесть, и чего не то выпить и съесть!

Да, с природой у нас действительно непорядок, – улыбнулась Марфа, а сама стерва украдкой гондон из сумки вытаскивает, да мне и показывает, да подмигивает, мол, вставай, да иди за мной дурень этакий!

И в самом деле сама встает, и вроде как в лесок идет, а мне ручкой исподтишка подмахивает. А Рыжушку мою чего-то с вина всю разморило, и уснула она быстро на травке-то.

Ну, я тогда встаю и иду как дурень за этой Марфой, в лесок захожу, и тут же серьезно так спрашиваю ее:

Чего ты, – говорю, – Марфа, в руках гондоном-то вертишь? Али сказать мне чего желаишь?!

Хочу, – говорит Марфа, – тебя, – говорит, – Тихон, хочу! Ой, как захотела! – и ну обнимать, целовать меня.

Да что ты, – говорю, – дурища! У меня, – говорю, – уже Рыжушка есть!

Да, ладно, Тихон, ты что не мужик что ли? – смеется Марфа. – Или с головкой у тебя что-то не так? Я ведь Рыжушке твоей ничего не скажу! А так, можешь ее нисколечко и не боятся, она ведь все равно, – говорит, – если проспится, так только к следующему утру!

– Ах, ты, – говорю, – ведьма! – и как задрал ей юбку, как повалил животом на землю, а она сразу притихла, ножки свои сразу раздвинула, трусики свои приспустила, да сзади глазки свои хитрые ручками зажмурила, и ждет меня, кукла потасканная!

А я как крапивы целый пук нарвал, да как принялся её по жопе —то хлестать! А она:

Ой, Тихон, ой, прости, ой, не надо!

А я ее по жопе и крапивой, жгучей, мелкой, и от всей, как говорится, души! Наверное, целый час хлестал, от пучка уж ничего и не осталось, а я ее ведьму такую все хлещу и хлещу по жопе-то!

Потом из леска на бережок выхожу. Гляжу, и глазкам своим не верю, сидит моя Рыжушка у костра, да винцо красенькое попивает, да на меня с улыбочкой поглядывает.

С тобой, – говорю, – Рыжонок, все в порядке-то?

Со мной-то, – говорит, – все в порядке, а вот что ты такой красный, Тихоня?!

Да, это, – говорю, – давление, наверное, у меня очень высокое! Запор, видишь ли, был небольшой, вот оно и подскочило, окаянное!

Ишь ты, Тихоня, – удивилась Рыжушка, – ты же молодой еще!

Ой, Рыжонок, – говорю, – сейчас и молодые все, как старики стали! Это все потому что экологию нарушили!

Да, что там говорить, Тихон, засрали мы природу! – кричит мне уже Марфа, выскочившая из леска, да с такими злющими глазами! Горят аж как фонари на столбах!

И то верно, – говорю, а сам Рыжуху свою обнимаю да целую, а вскорости и Альма к костру пожаловала, колбаску Марфы всю, что на травке лежала, сожрала и довольная такая разлеглась у наших ног.

Чтой-то, – говорю я Марфе, – она и не боится больше вас?! Или на нее не действует ваш сглаз?!

Да, ну вас к черту! – разобиделась Марфа и прыгнула в свою резиновую лодку, да и укатила от нас вниз по течению.

Что это такое с ней? – удивляется Рыжушка.

Не иначе, – говорю, – как от огня нашего ее в жар бросило! – а сам в усы усмехаюсь, да бородку поглаживаю.

Чай, с зимы уже не брился!

Ну, точно от огня, – смеется Рыжушка, а сама, шельма, так жуликовато мне подмигивает, что я сам не удержался от хохота, повалился с ней в травку и катаюсь с ней, родимой, а Альма прыгает вокруг нас, лает, обрубком своим машет, и соловей опять трельки свои разучивает, небось тоже, шельмец, влюбился!

Глава 38

Встреча двух сестер

Солнце уже было высоко в своем зените, когда нас разбудил Палыч.

Ну, вы и сони, – сказал он, разглядывая нас с глупой улыбкой.

А куда нам торопиться-то?! – спросила его Клара, все еще продолжая лежать со мной под елью.

Надо бы вернуться к тому роднику, который я нашел, – вздохнул Палыч, – там мы можем и водицы попить, и первоцветов поесть.

Чтобы опять отравиться?! – ехидно усмехнулась Клара.

Со мной—то вы не отравитесь, – авторитетно заявил Палыч, – уж что-что, а растениями я столько лет увлекаюсь, а уж тем более весенними первоцветами! И кроме всего прочего, от этого родничка вниз сбегает по холмам ручей, и я уверен, что если по нему идти, то можно дойти до речки.

До какой еще речки?! – спросили мы с Кларой, уже поднимаясь из-под елки.

До Осетра, – ответил Палыч, – а на Осетре очень много деревень, и от них уже можно вернуться в наши Луховицы.

Ну, что же, как местному аборигену мы, пожалуй, вам доверимся, – засмеялась Клара, хватая меня за руку.

Вы уж, Палыч, не обижайтесь на нее, – сказал я, заметив на его лице кислое выражение, – просто Клара любит пошутить!

Да я и сам люблю пошутить, – фыркнул Палыч, и неожиданно зайдя с другой стороны, что-то зашептал на ухо Кларе, и та вдруг залилась надрывным смехом.

А вы я вижу, шутник, – уже обиженно взглянул я на Палыча.

Ну, что уж тут поделаешь, раз планида у меня такая, – развел руками Палыч, продолжая вести нас за собой по лесу.

Ну, не обижайся, милый, – шепнула Клара и поцеловала меня в щеку.

Что он хоть там тебе нашептал? – стал допытываться я у Клары, когда Палыч опередил нас на несколько шагов.

Сказал, что мне очень повезло, что я нашла такого классного мужика как ты, – улыбнулась Клара.

И ты из-за этого чуть не надорвала свой живот?! – подозрительно взглянул я на нее.

Да, представь себе, что именно так он мне и сказал, – уже обиженно вздохнула Клара.

Что-то вы, ребятки, какие-то грустные, – обернулся на нас Палыч. На его лице расползлась такая добродушная улыбка, что мы с Кларой невольно улыбнулись.

Минутой позже, Клара хорошенько изучив мою идиотскую ревность, вдруг неожиданно стала потешаться над Палычем.

Палыч, а ваша жена не будет о вас беспокоиться ввиду вашего долгого отсутствия?! – спросила Клара, подмигивая мне как заговорщику.

Эх, Элечка, Элечка, – завздыхал Палыч, чеша затылок, – и что она обо мне теперь подумает?!

Да, но Юрий Владимирович говорил нам, что вы любите часто бродить по ночам по своей деревушке с фонарем и философствовать?! – улыбнулась Клара.

Так -то по ночам, – опять удрученно вздохнул Палыч, – а тут уже двое суток пролетело!

Вы нас обвиняете?! – усмехнулась Клара, прижимаясь ко мне.

Ни в коем случае, – снова вздохнул Палыч, и склонившись сорвал желтенький цветочек с веерообразными листочками.

Вы эту травку кушали?! – спросил он.

Господи, а как вы узнали?! – удивились мы с Кларой.

Из всех весенних цветов это одна из самых ядовитых, – усмехнулся Палыч, нюхая цветок, – это лютик кушубский! Вообще, все лютики очень ядовиты! Однако, эту травку я употребляю в пищу, когда она еще не зацветает, и когда ее листья еще не приобретают ярко-зеленого цвета. Она становится ядовитой постепенно где-то с середины мая, когда уже наберется солнечной энергии. Свет аккумулирует ядовитые вещества в растениях. Однако давайте покушаем вот эту травку, – и Палыч сорвал множество зеленых тоже веерообразных листочков на розоватом стебле, но без цветов, и тут же их с удовольствием съел.

Мы тоже сорвали и покушали эту травку, и она нам очень понравилась.

А что это за трава?! – спросила Клара.

Это сныть, святая трава, – загадочно улыбнулся Палыч, – Серафим Саровский питался ею почти год и даже чуть Богу душу не отдал!

Что же он был сумасшедшим?! – прыснула Клара, кусая меня за ухо.

Да, нет, – вздохнул Палыч, – просто он был аскетом; он пытался отказаться от тела как от грешной части своего существа, и даже около года простоял на камне возле сосны!

Забавно! Как же он тогда ходил в туалет?! – засмеялась Клара, прижимаясь ко мне.

Думаю, для него это значения не имело, – серьезно задумался Палыч и отвернулся от нас.

Палыч, ты уж ее извини, она молодая еще, глупая, – сказал я, одергивая Клару и с осуждением поглядывая на нее.

А я и не обиделся, – Палыч обернулся к нам с такой веселой улыбкой, держа в руках необычный цветок. На коротком стебле с небольшими, слегка заостренными ланцетными листьями располагалось соцветие из колокольчиков розового, ярко-розового и фиолетового цвета.

Что это?! – спросили мы с Кларой одновременно.

Это медуница, – засмеялся как ребенок Палыч, и с хорошим аппетитом съел и цветы, и стебель с листьями.

Мы тоже сорвали медуницу, и попробовали ее на вкус. Сочный, приятный, почти как в салате вкус.

Ее во Франции выращивают как огородное растение, а у нас она в лесах растет, – улыбнулся Палыч, – правда, через две недели ее листья огрубеют, и она будет уже не такая сочная!

А жаль, – вздохнула Клара, нарвав уже большой пучок медуницы. – Я ее сначала нарву, а потом уже сяду и буду есть, – объяснила она мне.

Я тоже последовал ее примеру.

А нас после этой травки не пронесет?! – спросил я у Палыча.

Не знаю, – вздохнул Палыч. Кажется, наше общество его уже стало тяготить.

Наевшись до отвала сныти и медуницы, мы вскоре вышли к роднику, от которого вниз по холмам изливался бурный ручей.

Вот отсюда мы и доберемся до речки, – уверенно сказал Палыч, и дал сначала напиться Кларе и мне из родника, потом стал горстями жадно пить воду.

Какие здесь красивые места, – вздохнула Клара.

Да, места здесь фантастические, – согласился Палыч, притрагиваясь ладонью к могучему дубу, росшему на склоне холма, – больше всего первоцветов живет здесь в дубраве, потому что листва упавшая по осени, служит им прекрасным теплым одеялом, которое защищает их и от зимних холодов, и от весеннего паводка. Еще по осени их семена пускают корни, как бы готовясь и к морозам, и к весеннему разливу! На холмах вода стекает быстрее и как правило по оврагам и ручьям, поэтому не успевает смыть уже укоренившиеся семена первоцветов.

Вам бы, Палыч, цветоводом быть, – усмехнулась Клара, перепрыгивая со мной через ручей.

Мы шли за Палычем быстрым шагом, уже слыша внизу какой-то сильный непонятный шум.

Это речка шумит, Осетр. – Объяснил нам Палыч. – Раньше в этом месте была плотина и водяная мельница, это было в далекую старину, а сейчас остались одни только каменные глыбы в воде, об которые разбиваются и шумят волны. Течение здесь очень быстрое и вообще речка, несмотря на свое узкое русло, очень коварна!

А зачем мы тогда идем к ней?! – спросила Клара, опираясь на мою руку и спускаясь вниз по склону холма.

Но я же сказал вам, что так нам легче выйти по речке к любой деревушке, а от нее уже добраться домой!

А как же моя сестра?! – спросила Клара. – Или мы ее уже больше не будем искать?!

Вы уж меня извините, но у меня дома семья, – рассердился Палыч, – меня и Эля ждет, и дочь моя, Анечка, и матушка моя, тоже Аннушка! И вас ждут, и наверняка, волнуются!

А что же вы тогда с нами пошли, да нас еще за собой позвали?! – ухмыльнулась Клара.

Пьяный был в дымину, поэтому и не соображал ни черта, – завздыхал Палыч, – да вы тоже лыка не вязали! Разве не так?!

Может оно и так, но заморочили-то голову вы нам, а не мы вам, – поглядел я с укором на Палыча.

Да, я хотел, как лучше, – начал оправдываться Палыч, – я хотел помочь Кларе найти ее сестру!

А кто кому мозги запудрил?! – закричал я.

Да, успокойся, ты, – схватила меня за руку Клара, – неужели непонятно, что Палыч ни в чем не виноват! Он просто хотел нам помочь!

Конечно, не виноват, конечно хотел помочь! – глубоко вздохнул Палыч.

Ну ладно, Палыч, извини, – и я подошел к нему и пожал руку.

Во всем виноваты бабы, – шепнул мне тут же на ухо Палыч и с улыбкой подмигнул.

Когда же этот спуск закончится?! – пожаловалась Клара.

Очень скоро, – пообещал Палыч, и действительно через несколько минут мы вышли к речке и сразу же на другом берегу увидели Иду с каким-то бородатым мужиком.

Они вдвоем сидели у костра с большим мраморным догом и весело смеялись, а рядом лежали их телогрейки, от которых поднимался пар.

Ида! – закричала Клара, выбежав на берег.

Клара! – закричала в ответ Ида и замахала ей рукой.

Обе сестры, были очень похожи друг на друга, и только тут я догадался, что они были близнецами.

Ида! —опять закричала Клара и тоже помахала ей рукой.

Клара! Кларочка! – заплакала Ида, выйдя на край заросшего осокой берега.

Рядом взлетали соловьиные трели, солнце уже садилось за лесными холмами, а две сестры как в сказке, с двух берегов окликали друг друга и плакали.

Палыч вздыхал, я молчал, тот бородатый мужик на том берегу то чесал себе затылок, то ухо, то задницу, а мне почему-то явилась в голову странная мысль о том, что все это уже когда-то было… И была эта речка, и эти люди, и Клара, мое волшебное чудовище…

ГЛАВА 39

1. СТИХИ К РОМАНУ

ПЕСНИ ПАЛЫЧА

ЗАДУШЕВНАЯ

Светлая девчонка,

Белая постель,

Сладко машет ножкой,

На дворе апрель.

Солнце светит ласково,

А в душе мечта,

Чтоб моя любимая

Была моя судьба!

Уведу я милую

На ноченьку в лесок

И раскинув ноженьки,

Скину поясок.

Шепчет пусть любимая,

Милая моя,

Чтоб как будто спьяну мне

Сразу же дала!

Ах, ты, юность светлая,

Снова не вернешь,

Соловьем да иволгой

Над рекой поешь!

Та же даль туманная,

Девичья слеза,

И росой багрянною

Светят небеса!

Только нет тех девушек

И след простыл парней,

А во мгле у церквушки

Тишина светлей…

2. ФИЛОСОФСКАЯ

От темных мыслей зарождаются болезни,

От светлых мыслей появляются мечты,

И те, и эти тают тихо в бездне

На грани самой вечной чистоты…

Душа моя не раз просилась в бездну,

Как будто там ей будет хорошо,

Так зверь несчастный рвется к лесу,

Ища в нем обиталище свое…

Я сотни раз искал себе дорогу,

Я шел сквозь рай, сквозь вечные края

И только раз лишь помолившись Богу,

Совсем немного вспомнил про Тебя.

Что мне Любовь, вся страсть сгорает быстро

И угли вряд ли возродят былой костер,

Одни лишь тучи могут сделать небо чистым,

Все вместе слившись в грустный разговор…

Пусть дождь омоет вход в иное зренье,

Где за буграми лет все образы молчат,

Твое, мое, одно все поколенье

Уходит мыслями на небо в чистый сад.

Там напоют ветра дорогу только в Вечность…

Там тишина вернет тебе уже назад

Твой нежный взгляд и твою юную беспечность,

Ради чего раскрыты двери в ад…

От темных мыслей зарождаются болезни,

От светлых мыслей появляются мечты,

И те, и эти тают тихо в бездне

На грани самой смертной красоты…

3. ЗАДУМЧИВАЯ

Тихи и безмерны движения лодок,

Где звезды на волнах прозрачно бледны,

И сам весь уходишь как будто под воду,

Под всплеск одинокой осенней волны…

Находит мой слух беспробудный и сонный,

Ползущий во мглу, сокровенья ища,

Где дух безымянный, но все же ядреный

Спускается ветвью на парус плаща…

Плыву по равнинам, гляжу в деревеньки,

Последних избенок дымят острова,

Такое богатство не купишь за деньги,

Пока еще лес, вся природа жива…

Скрываюсь в лесу, обнимаю деревья,

Шепчу и брожу по опавшей листве,

С ангелом вместе мое вдохновенье

Птицей летает в ночной синеве…

4. ДАРОНОСИЦА

Встряхни юбчонкой,

Девчонка пьяная!

Пройдись с мальчонкой

В даль румяную!

Отдайся вся ты

Ему до пальчика!

А он тебе за то

Подарит зайчика!

Ах, юность, юность,

Многогрешная!

Не плачь, девчоночка

Эх, безутешная!

Напейся снова,

Да потихонечку

Окуни во мрак

Свою головочку!

Там снова бродят

Ах, те же мальчики!

За ними снова

Заскачут зайчики!

И жизнь по полю

Вихрем носится!

Тебе во благо,

Эх, дароносица!

Встряхнись головкой,

Девчонка пьяная!

Звени подковкой,

Да в даль румяную!

Там снова что-то

Как будто деется!

Летит пацан к тебе

И вновь надеется!

Ну дай словить ему

Твою срединушку!

А он за то тебе

Подарит сыночку!

А может даже

И красну девочку!

Такую ж пьяную

Эх, малолеточку!

Эх, жизнь по полю

Вихрем носится!

Тебе во благо,

Дароносица!

5. РОМАНС О СТРАШНЫХ

СУМАСШЕДШИХ-ВАМРИРАХ

И НЕСЧАСТНОЙ ЛИЛЕЕ

Шизофреников мрачных аллея

Прегрешений безумных полна,

Хороша и бледна, как лилея

Среди них санитаркой была.

Стукнув в стенку головкой уныло

И глаза заполняя слезой,

Ей мальчонка больной шептал: мила,

Ты погладь меня нежно рукой!

А она на него поглядела,

Когда в окна светила луна,

Обнажив свое юное тело,

На постель к нему робко легла!

Обнажил свои зубы разбойник

И в прекрасное горло вонзил,

И всю ночь с ней лежал как покойник,

Только кровь из артерии пил!

Шизофреников мрачных аллея,

Прегрешений безумных полна,

Хороша и бледна как Лилея,

Она сном уже вечным спала!

6. ВЕСЕННЯЯ

Светит солнышко в мае месяце,

Глаза девушек счастьем светятся,

Всюду цветики, всюду чаянье,

Страсти безумныя да и желания!

По ночам орут коты-кошечки,

А по белым дням пищат крошечки!

Ах, весна-красна, чудо-девица,

В тебе грех большой всюду деется!

В голове шумит и в деревне всей,

Льется реченька и ручьи с полей.

Все цветет-растет, все взрывается,

Мордой срасною улыбается!

Будем песни петь, будем водку пить,

Юность светлую нам не позабыть,

Эх, прости за все, Богородица,

Ничего назад не воротится!

7. ГЛУБОКО-ОБРАЗНАЯ

Смысл растворяется, как будто соль в воде,

Мечта как в темноте одна звезда,

Своим мерцанием разыщет свет везде,

Где тайною становится вода…

Века молчат, как будто говорят

С тенями всех уже отчаливших отсюда,

Не потому ли страстно шепчет сад,

Раскрыв глазам бушующее чудо?!

Я весь в тебе, я нежный стыд ловлю,

Мгновенно слившись с твоим смертным телом,

Я раскрываю тайну и горю,

Свечой прощальною, омытой белым снегом…

Грядущий век отдаст календарю

Свою невидимую странницу-страницу

И будто волк, завывший на луну,

Я разлучу тебя со смыслом…

Чтоб ты плясала, как огонь в глазах

И медленно водою растекалась,

И снова улыбалась в небесах,

Мой луч из туч, несущий миру жалость…

Вот так подкралась быстро тишина

И все, кто спят и ничего не слышат,

Со мной молчат, как рыбы возле дна,

Лишь образ твой еще блаженно дышет…

И моей мукой тайною кружит,

Он пробегает кошкою по крышам,

И мухой трепетной в сознании жужжит…

Он шевелит меня твоей щекою мокрой,

Чтоб я узнал твой запах по слезам,

Доверившись стенам из красной охры,

И запустил свой смысл в твой вечный океан,

Дай Бог Любви, Пока Мы Не Издохли!..

8. ПЕСНЯ О ДОРОЖНИКАХ

Друзьям-дорожникам : Голубцову А. И.,Малышеву С. Ф.

Юдину А. А.,Козакову В. М. и др.

Есть песни о добре и зле

Есть песни даже о безбожниках

Но почему-то никогда нигде

Никто не вспомнил о дорожниках.

Дорожники, дорожники,

Проводники людей,

Прекрасные художники,

Творцы земных путей!

Мы мчимся все из края в край,

Порою думая, что это все от Бога,

Когда руками сотворен здесь рай,

Чудесная и светлая дорога!

Дорога вьется ниткой золотой,

За горизонт все дальше уходя,

Рисуя образ дорогой,

Путь создающего дорожника!

Дорожники, дорожники,

Проводники людей,

Прекрасные художники,

Творцы земных путей!

9. ПЕСНЯ О ГАВРИЛЕ-ПОЧТАЛЬОНЕ

Служил Гаврила почтальоном,

Гаврила раньше почту разносил,

Вот как-то даме он с поклоном

Ей телеграмму очень дать спешил,

Но дама в дом его втащила,

Не дав ему опомниться и вмиг,

В постель большую повалила,

Коленкой быстро дав ему под дых,

Сопротивление сломила,

Штаны в безумстве сорвала,

В испуге заорал Гаврила:

Спасите, граждыне, меня!

Но было поздно, все уже свершилось,

Враз изнасиловав его,

Улыбкой дамочка светилась,

Рукой держась за естесство.

Как будто пьяный встал Гаврила,

Хромая к своей сумке подошел

И ей сказал: За то, что получила.

Сейчас же распишися в протокол!

Та дамочка с улыбкой расписалась,

Дав Гавриле на бутылочку вина,

Вся остальная почта где-то растерялась,

А через день Гаврилу бросила жена!

Служил Гаврила почтальоном

Гаврила почту разносил,

И вот теперь на паперти с поклоном

Он о судьбе своей несчастной голосит!

10. ПЕСНЯ О ГАВРИЛЕ-МУЖЕ

Гаврила был прекрасным мужем,

Гаврила женушку любил

Селедку с водкой покупал на ужин

Хлопушкой мух ей на головке бил.

А утром кофе ей носил в постелю

На ножке каждый пальчик лобызал.

Он благородство ставил своей целью

И в этом часто мозг свой упражнял.

Но как-то рано он пришел с работы

Ботинки чьи-то видит у двери,

Зовет жену: Не знаешь, был здесь кто-то

Стоят ботинки, только не мои!

– Да что ты, – удивляется жена,

– Забыл, иль может зрение плохое,

Тебе их подарила я вчера

Бывает и похлеще с перепоя!

Гаврила мерить стал ботинки,

Гаврила весь измучился до слез

И так и сяк лишь натянул до половинки.

– А что, поболее размера не нашлось?

– Прости мой муженек, я позабыла,

Какой ноги твоей размер.

– Размер пясятый, – отвечал Гаврила, —

Как ты могла забыть такое, Вер!

– Да с памятью моею что-то стало.

Три дня назад меня ударил ты хлопушкой

Убил, конечно, на головке мушку,

Но я с тех пор запоминаю очень мало.

– А чье пальто висит на вешалке, Верунчик?

Оно мне даже с виду маловато.

– Прости, опять я виновата

Тебе вчера его купила я, Гаврюнчик.

– А чьи штаны повисли на оленьем роге,

Они едва мне будут до колен.

– Я думала, чтоб в них влезали ноги

А главное, чтоб помещался член!

– А чья рубашка брошена на стуле

Она ведь точно не моя.

– На тряпки попросила у Зинули

Ей ножки протирала у стола.

– А чьи это трусы возле кровати

Я их и на хер свой не натяну.

– Да тряпку я вчера взяла у Кати,

Полы с утра до ночи ими тру.

– Ну и жена ну и хозяйка, —

Рассмеялся весело Гаврила,

– Давай скорее водки наливай-ка

Пока налить мне не позабыла!

11. ВОЗДУШНАЯ

Заключенный в холодную просинь

осеннего неба,

Под потоком прошедших дождей

и раскисших дорог,

Я брожу по лесам и

как будто ищу обогрева

В голой чаще и в прахе

опавших июльских цветов.

Речь ручья тише льется

под камень могилы

Дно оврага и я прохожу, но

уже без тебя.

Где доверчиво ты обнимала-любила

И как будто бы всю отдавала себя

до конца.

Торжествуют ветра с неподвластным

рассудку гореньем:

Что же будет и что не будет уже

никогда?!

Осененный печальною влагой пропавших

растений,

Я пытаюсь сдержать уходящие в сумрак

года.

Если б вечно любить и

метаться взволнованно юным

Под крылами дождей,

лучезарной улыбкой зари,

Если б Душу свою напоить

только светлою думой,

а потом навсегда улететь с

этой грешной земли.

12. ЖУРЧАЩАЯ-НЕЖНАЯ-ВЕСЕННЯЯ

Голой девой вода ручья,

Как я долго молчу перед нею,

А она журчит: Я ничья, я ничья,

Я в реке твое имя рассею!

И я с ветром спускаюсь вниз за рекой,

Много девушек в воду ложатся,

И журчат, и щебечут, а в мыслях покой,

Клен шумит вместо кровного братца!

Все мое здесь со мной и ношу я с собой

Перекличку весенних русалок,

Век грядущий таится за дальней горой,

О, как горек он и как жалок!

Здесь я жил, здесь любил, здесь любовь сохранил,

Здесь я кланялся вешним цветам,

Здесь прощенья у всех позабытых просил,

Отдаваясь лесным голосам!

Голой девой вода ручья,

Как я долго стою над нею,

А она журчит: Я ничья, и ничья,

Я в реке твое имя рассею!

13. НОЧНАЯ РАПСОДИЯ

Все затихло в вечернем безмолвии

Храм разрушенный, старый погост,

Только тело, залитое кровью

Прижимается к кудрям из роз…

И какая-то странная травка,

Так похожая жутко на сон,

Вдруг повисла над темной канавою

И оттуда послышался стон…

Иль бродяга, иль кто-то случайный

Затаились в той вырытой мгле,

Иль кладбищенский страж и начальник,

Посещающий души во мгле…

Быстро мрак на погост опустился,

Тело словно к земле приросло,

Между роз пар молочный струился,

Из земли доносилось тепло…

Я согрел леденящую душу

И прошел ту канаву в ночи,

Мое горло пустынь жарких суше

Богу в небо кричало: Спаси!..

Но молчал Всемогущий, Всевышний,

Только стон до меня долетал,

Из далекой канавы в кладбище,

Видно кто-то там мучась лежал…

Засветившись внезапным виденьем,

И мне под ноги травами шурша,

Покатилось чудо-творенье

Девы плачущей тело-душа…

Словно не было птиц ошалелых,

Словно не было нудных сверчков,

Только я и она в платье белом

Закружились вдвоем меж крестов…

И под грустную песню Шопена,

Без лобзаний и клятвенных слов,

Я вдруг понял, как все здесь мгновенно —

От больниц и до пыльных крестов…

Лишь она испарилась, исчезла,

Я уткнулся в куст розы щекой,

А под ним в той канаве как в бездне

Мрак безмолвный, безбрежный покой…

14. ДНЕВНАЯ РАПСОДИЯ

Я не верил сначала в сиротство ночных алкашей,

В пук волос на измятой и грязной постели

В бутыль яда с тарелкой скисающих щей,

Но прошло три каких-то безумных недели…

В мутном городе толп и обтертых вещей,

Вытекающей сущности жалкого взгляда,

Как я понял и обнял озябший камень людей,

Исчезающий в пепле осеннего сада…

Здесь стояла и стыла немая печаль,

Люди-вещи одни одиноко сгорали,

Здесь сгорела сирени вуаль

И строка из стиха вековой пасторали…

Был и я этой мглою раздет

И опущен в постель сиротеющей дамы,

Сколько в нас прогорело таинственных лет,

Сколько лет улеглось на сединах стареющей мамы…

Вновь как в детстве когда-то ветер стучится в окно,

Раскрываются лицами нежными ставни,

Я как будто в окне вижу жизни кино

И людей согреваю, ушедших в озябшие камни…

Они видят, они много таинственных лет

Пьют со мной, жизнь свою в тихий мрак маринуют

Только глядя в него вдруг нарвешься на свет,

И рванешься на Смерть, обретая тоску мировую…

Вновь как в детстве когда-то ветер стучится в окно,

Раскрываются лицами нежными ставни,

Я как будто в окне вижу жизни кино

И людей согреваю, ушедших в озябшие камни…

15. ПРОЩАЛЬНАЯ

Дорогая, дорогое, дорогое, дорогой,

Мы дорогой старой-новой снова встретимся с тобой,

За невидимой-неслышимой чертой,

Под солнцем иль луной мы снова встретимся с тобой…

Белый агнец, светлый ангел

Посылает с неба весть,

Что мы будем вновь счастливы, и хотя уже не здесь,

Ночью у костра на миг присесть.

Чтоб расслышать эту весть…

Я не знаю, что там будет, но желаю я всегда,

Вдруг проснуться в этом чуде и расцеловать тебя,

Моя далекая звезда, с надеждой смотришь мне в глаза…

Утонуть иль провалиться я когда-нибудь смогу,

Иль на небо грустной птицей очень быстро улечу,

Если только очень-очень захочу – на небо птицей улечу…

Ты не будешь удивляться или плакать от тоски,

Тебе вечные пространства донесут мои шаги…

Растворится свет с землею и заплачет Божья Мать,

Что расстались мы с тобою и не будем вновь мечтать,

Потому что надо быстро улетать

И людей уже за все, за все прощать…

И людей уже за все, за все прощать…

Дорогая, дорогое, дорогое, дорогой,

Мы дорогой старой-новой снова встретимся с тобой,

За невидимой-неслышимой чертой,

Под солнцем иль луной

Мы снова встретимся,

Мы снова встретимся,

Мы снова встретимся с тобой…

16. ПЕСНЯ ПРО ИВАНА-МОЛОДЦА

Посвящается Вячеславу Лебедеву и Ивану Юдину

Однажды девство сохранившая девица,

Проживши кое-как до тридцати

Решила замуж выйти или утопиться

Если мужа не найдет часам к шести.

С этой целью выйдя на дорогу

Было лето – разодевшись в пух и прах,

До бедер ноги обнажив – не вру ей-Богу —

Ходьбой развила бешеный размах.

И вмиг задела шедшего мужчину

Бог ведает того, кто очень щедр.

Немного пьяный, но красивый, как скотина

К друзьям он шел на уикэнд.

Простите, вы меня задели, —

Она с решимостью сказала.

– Хорошо еще, что не раздели! —

С усмешкой наглой морда прошептала.

– А не хотите познакомиться со мной?!

Тут покраснела до ушей девица:

– Хотела бы, да мама будет злиться,

Если не приду к шести домой!

– К шести! Какая ерунда! —

Он очень громко засмеялся,

И, обхватив ее за мягкие бока,

Без разрешения взасос поцеловался.

О, будьте мужем мне, – красотка прошептала,

– Я так хочу быть вашею женой

Я б вам пирог с капустой испекала

Грибы с подливкой, яйца с ветчиной!

Оладьи к вечеру, котлеты, мясо, сало!

– Под водку сало, – улыбнулся он.

– Я б вас угодно как, но все же ублажала

И чтила свято наш супружеский закон!

– Позвольте, но зачем нам вдруг жениться,

Ведь можно просто вместе погулять,

Попить винца – испить водицы

Домой прийти, чтоб не ругалась мать!

Да, ну вас к черту! Я вся в нетерпенье,

Мне надо мужа и часам к шести,

Подобно смерти промедленье,

Я прождала напрасно лет до тридцати!

Ага, понятно, я на все согласен, —

Он нежно взял ее за ручку,

– Пойдем, приляжем на часок под ясень,

И маме сотворим скорее внучку!

Красавица речей его стыдилась.

Но так уж захотелось замуж ей,

Что она ему мгновенно покорилась

И отдалась в траве под тению ветвей.

Он, будто зверь, вгрызался в ее тело.

Она кричала, как во сне ребенок.

Ее голос был пронзителен и тонок,

Но лишь под утро он сумел закончить дело.

– А, как же мама? Что же ей сказать? —

Она сквозь слезы еле прошептала

– Ну-ну, не надо только так страдать,

Скажи, с подругой загуляла!

– А как же ЗАГС, а как же обещанье?! —

Вскричала в гневе возмущенная девица.

– Ну, я сказал, что я хотел жениться,

Но мне жена такого даст желанья!

– Так ты женат еще к тому же?

Раз пятьдесят и все детей имеют!

Ну, нет, не надо мне такого мужа,

А, впрочем, что пожнешь, то и посеешь!

Вот-вот, – он очень быстро усмехнулся,

Оделся вмиг и поспешил домой,

А если б умным был, то оглянулся,

И ее увидел за спиной.

Но нет, он шел спокойно без оглядки

Зашел в подъезд и дверь открыл ключом.

И тут за ним шагнула в беспорядке

Девица, шедшая тайком.

– Иван! – жена его обняла, —

– Ой, а кто это с тобой?

Девица тут же ротик свой разжала:

– Я прихожусь ему законною женой!

Да нет, вы же наверное ошиблись —

Он мой муж уже десятый год.

И вообще как здесь вы появились,

Такая молодая и урод!

Молодая оплеуху ей со всего размаха

Старая вцепилась ей в соски,

И тут у них пошла такая драка,

Иван сбежал да и напился от тоски.

Домой вернулся он несмелою походкой,

Зашел на кухню, их услышав голоса…

А там и сыр и масло запивая водкой

Сидят в обнимку бабы – чудеса!

– Ну что, Иван? – сказала молодая

И старая сказала: – Что Иван?

Давай-ка жить втроем, ведь я не злая,

Меня как раньше лишь люби по четвергам!

Все остальные отдаю я ей денечки

А то из дома ты так часто убегаешь,

А она мне будет вместо дочки

И зарплата у нее большая!

– Ну что Иван? – сказала молодая

И старая сказала: – Что Иван?

Иван сказал: – Я даже и не знаю,

Но кажется, я очень сильно пьян?

17. ПЕСНЯ О КОЛОМНЕ

Дочери Аннушке

Мой город, старинный, прекрасный, пленительный город.

Возникший будто из волн глубокой Оки.

Всю жизнь мою озаряет солнечным взором,

И будит надежду на счастье в грядущие дни.

Пронзают древние храмы небо крестами,

Поют молитвами предков колокола.

И белой хоругвью летит голубиная стая

Над старой Коломной, над башней родного кремля.

И в камнях его, в земли каждой брошенной пяди,

Столько крови пролито, столько горестных слез,

Что свечу затеплить в храме, в священном обряде

Просит память мерцающих в небе коломенских звезд.

Я уйду навсегда, растворюсь в его древнем величьи,

И с тенями предков уже навеки сольюсь.

Мой покой освятит православный обычай —

Матерь Божья Коломна и Матушка Вечная Русь.

Мой город, старинный, прекрасный, пленительный город.

Я образ твой в сердце своем сохраню.

В проклятое время сумятиц и грозных раздоров

Мой город – мой ангел приносит вновь душам весну.

18. ПЕСЕНКА О ЗАБЛУДИВШИХСЯ В ЛЕСУ

Элечке

Ночь. Вокруг никого.

Только звезды светят в вершинах.

Ах, как много грибов

Лежит теперь в наших корзинах.

Ночь, как тревожное дно.

Мы не видим нашей дороги.

Такое лишь в страшном кино

Увидишь и вскрикнешь: « О, Боги!»

Прости, это я завел

Тебя в этот лес дремучий,

Разросшийся как частокол

Вокруг беды неминучей.

Но что же, куда ты идешь?!

Ты ничего же не видишь!

Со мной ты навек пропадешь,

Но без меня ты не выйдешь!

19. ПЕСНЯ О РОДИНЕ

Братику Вовику, мамочке

и сестренке Ларочке

Здесь родился я и вырос,

Здесь живут мои друзья.

Луховицы – уголок России.

Луховицы – Родина моя.

Припев:

Вольному воля, а птице полет.

В небе летит голубой самолет.

В небе летит он как будто мечта

Выше подняться за облака.

Где бы я ни был, где бы ни жил,

Образ твой я в душе сохранил.

Ты для меня, как песня души,

Надежда о счастье великой страны.

Припев.

Здесь озера голубые.

Здесь течет река Ока.

Луховицы – уголок России,

Луховицы – Родина моя.

Припев.

20. ПЕСНЯ О БРОДЯГЕ

Школьному товарищу, ставшему алкоголиком и бомжом Генке Яшанину

Зачем меня моим несчастным телом

Господь на целый век снабдил

Я весь в предчувствии какой-то тайной цели

Печально крест обняв, молчал среди могил.

И было пусто в час весенний поздний

Вдруг показался среди талых льдин

Бродяга и к тому ж убогий

А мне казалось, что это Божий сын.

Пришел к последнему жилищу,

Куда судьба уже свергает нас

Чтоб подслушать в сумерках кладбища

Всевышнего Отца премудрый глас.

И вместе с грустным пьяным и убогим

С тревожной мукой вглядывался в высь

Как будто там начало у дороги

Берущей в Смерть свою остальную жизнь.

Дрожа всем телом и врастая в слезы

Я видел в небе вечные ступени

Волшебным светом загорелись звезды

По ветру плыли сказочные тени.

Так вот вся жизнь мне сказкою казалась

Зло на ладони крошечной золой

Любовь ребенком в сердце улыбалась

Тьма откликалась, словно дом родной.

Хотя я чувствовал – пройдет еще одно мгновенье

И эти сказки потеряют нас

Как миг уже последнего прозренья

Как новой жизни восходящий час…

Примечания

1

САНТАНА – поток жизни (санскрит).

2

НИРВАНА – сверхчеловеческое бытие (санскрит).

3

АВАТАРА -божественное воплощение, несущее особую миссию (санскрит).

4

АРХАТ – святой, достигший высшего человеческого совершенства и стоящий на пороге Нирваны (санскрит).

Content

Мое волшебное чудовище
Роман
Игорь Павлович Соколов

Глава 1

Пьяный Леллямер, женщины и отсутствие любви

Глава 2

Бес стыда или Парадоксы Леллямера

Глава 3

Ульяна: Рассказ о потерянной девственности или Как я сам избежал этой потери

Глава 4

Баня. Леллямер, дед, Бог и устройство Вселенной

Глава 5

Пьяная женщина или Осыпав голову пеплом

Глава 6

Откровения безумной бизнес-леди

Глава 7

…Почему я не набил морду Леллямеру или Рассказ Ивана Матвеевича о своем подвиге

Глава 8

Охота на кабанов

Глава 9

В объятьях волшебного чудовища

глава 10

Объяснение в Любви

Глава 11

Мое волшебное сокровище

ГЛАВА 12

АВАРИЯ. ИСТОРИЯ ИДЫ ГЛАЗАМИ ОЛИГОФРЕНА-ЭКСЦЕНТРИКА

Глава 13

В поисках Иды

Глава 14

Как олигофрены становятся мужьями. история Иды глазами олигофрена-эксцентрика

Глава 15

Леллямер выходит на след, но след исчезает

Глава 16

На колее безумных совращений. история Иды глазами олигофрена-эксцентрика

Глава 17

Я и Клара – два коралла

Глава 18

Побег из больницы или Сыщик – на жопе прыщик. история Иды глазами олигофрена-эксцентрика

Глава 19

Мы с Кларой выходим на след

Глава 20

Поток, дарующий опять освобожденье. история Иды глазами олигофрена-эксцентрика

Глава 21

Прекрасная месть эскулапа

Глава 22

Когда живешь в предчувствии волшебства

Глава 23

Домик в деревне история Иды глазами олигофрена-эксцентрика

Глава 24

Волшебство или Превращение чудовища в красавицу

Глава 25

Как действенник теряет свою действенность. История Иды глазами олигофрена-эксцентрика

Глава 26

Перспектива подлинного счастья

Глава 27

Индеец Джо. история Иды глазами олигофрена-эксцентрика

Глава 28

Экстрасенс, стыдящийся ошибок

Глава 29

С башни паденье двух ангелочков и воспаренье. история Иды глазами олигофрена-эксцентрика

Глава 30

Фата-моргана в цветущем одуванчиками поле

Глава 31

Коварный благодетель или Как побыстрее унести свои ноги. история Иды глазами олигофрена-эксцентрика

Глава 32

Поиски Иды или Потерявшиеся в лесу

Глава 33

Два ковбоя в лесу Или Странная игра в Мельпомену. история Иды глазами олигофрена-эксцентрика

Глава 34

Как случайный коллектив высвечивает эманацию одиночества, а вслед за ней и эманацию любви

Глава 35

Билетик на тот светик. история Иды глазами олигофрена-эксцентрика

Глава 36

Травы или отравы и безумный спор о говне

Глава 37

От какого огня бросает в жар ворожею. история Иды глазами олигофрена-эксцентрика

Глава 38

Встреча двух сестер

ГЛАВА 39

1. СТИХИ К РОМАНУ ПЕСНИ ПАЛЫЧА ЗАДУШЕВНАЯ

2. ФИЛОСОФСКАЯ

3. ЗАДУМЧИВАЯ

4. ДАРОНОСИЦА

5. РОМАНС О СТРАШНЫХ

СУМАСШЕДШИХ-ВАМРИРАХ

И НЕСЧАСТНОЙ ЛИЛЕЕ

6. ВЕСЕННЯЯ

7. ГЛУБОКО-ОБРАЗНАЯ

8. ПЕСНЯ О ДОРОЖНИКАХ

9. ПЕСНЯ О ГАВРИЛЕ-ПОЧТАЛЬОНЕ

10. ПЕСНЯ О ГАВРИЛЕ-МУЖЕ

11. ВОЗДУШНАЯ

12. ЖУРЧАЩАЯ-НЕЖНАЯ-ВЕСЕННЯЯ

13. НОЧНАЯ РАПСОДИЯ

14. ДНЕВНАЯ РАПСОДИЯ

15. ПРОЩАЛЬНАЯ

16. ПЕСНЯ ПРО ИВАНА-МОЛОДЦА

17. ПЕСНЯ О КОЛОМНЕ

18. ПЕСЕНКА О ЗАБЛУДИВШИХСЯ В ЛЕСУ

19. ПЕСНЯ О РОДИНЕ

20. ПЕСНЯ О БРОДЯГЕ

Примечания