Ирина Хохлова

Возвращение любви

Глава первая

Елена вышла замуж рано и по любви. Думать не думала, что избранником ее будет военный, но так уж случилось, а там, глядишь, стало ясно: это судьба.

В Ярославль она приехала из маленькой приобской деревни — поступать в педагогический институт. Жила в общежитии с другими девочками, которые во многом были похожи на нее: такие же наивные и неопытные, деревенские и от того, должно быть, жадные до городских развлечений. Впрочем, выбор развлечений был невелик, а для них вообще сводился к одному — танцевальной площадке.

Там и познакомились. Валерий был в сером костюме, который очень хорошо на нем сидел. От природы наблюдательная, Елена также отметила в нем какую-то необычную серьезность, сдержанность в движениях. Другие парни из кожи лезли, чтобы понравиться, выпендривались, а он — ни капельки.

Валерий танцевал с Еленой, с ее новыми подружками, а потом проводил их до общежития. Прощаясь, задержал руку Елены в своей и тихо, чтобы не слышали другие, сказал:

— Приду завтра.

И ушел, не оглядываясь.

Елену еще тогда поразили глаза Валерия. «Люди с такими глазами не врут», — подумала она, а про себя почему-то решила: «Не придет».

Однако вышла под вечер в скверик, перед зданием общежития и выбрала скамейку так, чтобы видеть крыльцо. Нет, она и себе не признавалась, что ждет Валерия. Просто выпал теплый погожий вечер, она готовится к экзамену — читает Флобера, словом, все в полном порядке.

Прибежали подруги — Ирка и Вера — стали удивляться, что она не собирается на дискотеку.

— Я не пойду, — заявила Елена и сама удивилась тому, как решительно это у нее прозвучало.

— Почему? — распахнула Ирка свои красивые глазки.

— Уж не заболела ли? — насторожилась более степенная Вера.

— Экзамен послезавтра.

— Тебе ли бояться? — сказала Вера. — Ты у нас уже все знаешь.

Так и не поддалась на уговоры подруг. Она не первый раз читала «Мадам Бовари» и потанцевать была не прочь, но что-то ее удерживало, взгляды отчего-то невольно обращались к крыльцу общежития, возле которого они вчера расстались с Валерием.

«Да что же это? — думала она, начиная сердиться на себя. — Ну, не такая же я дура, не жду же его. Нет, я просто не хочу на дискотеку. Там толкаются, много пьяных. А я этого не люблю. Мне хорошо и тут. И потом — я зачем приехала? Я приехала поступить в институт. Вот и готовься к экзаменам, Елена Петровна. А танцульки подождут. Провалишься — стыдно будет ехать домой. Как на тебя посмотрят? Отличница — и на тебе!»

Елена выросла в таежной деревне на большой реке. Подруги, должно быть, сильно удивились бы, если бы знали, что она лихо гоняла моторку, ставила сети и днями пропадала в тайге, промышляя белку.

Она была невысокого роста, но очень стройная, волосы густые и светлые, большие серые глаза, полные губы. Говорила Елена всегда так, что не сразу и поймешь, шутит она, нет ли. Это было у них в роду — ко всему относиться с улыбкой. Однако, сейчас сидя на скамейке в скверике, Елена была сама серьезность и даже отложила Флобера и взяла Писарева, раздражавшего ее своей петушиной бойкостью. Надо же: посмел усомниться в обожаемом ею Пушкине! Елена любила Пушкина, как можно любить небо и землю, весь божий мир — глубоко и навсегда. Однако, увлекшись, и не заметила, с какой стороны и когда подошел Валерий. Может быть, он долго стоял и смотрел на нее. Оторвалась от книги, когда Валерий сел рядом.

— Здравствуй! — сказал он.

Хотела заметить, что на «ты» они не переходили, не было для этого повода да и желания, скажем, с ее стороны, но вместо длинной тирады ответила против воли:

— Здравствуй!

Может, оттого так получилось, что Валерий был в форме, на плечах — погоны старшего лейтенанта. И еще: он явно был чем-то озабочен. Чем?

С минуту молчали. Елена уже и не знала, как себя вести, говорить ли что-нибудь или вообще встать и уйти, но тут Валерий сказал:

— Я уезжаю.

«И скатертью дорожка! — подумала про себя Елена. — С какой стати ты мне это говоришь? Кто я тебе? И зачем мне знать, что ты куда-то уезжаешь?»

А спросила совсем о другом:

— Куда?

— Служба, — ответил он просто.

«Хорошо хоть, не сказал — военная тайна. Но мне-то что до его службы?»

— Это опасно? — спросила она и поймала себя на том, что в ее голосе прозвучала тревога.

«Что с тобой, подруга? Тебе-то какая разница — опасно или нет?»

Валерий пожал плечами. Он не стал врать, говорить, что, мол, нет, не опасно. И она это поняла. Ей понравилось, как он смотрел на нее. Но что все-таки ему от нее нужно? Похоже он чем-то мучается, чего-то не решается сказать. А с виду такой смелый.

Минуту сидел, хмуро глядя под ноги, потом собрался с духом.

— Знаешь что? — поднял глаза на Елену. — Жди меня месяц.

«Вот еще! — возмутилась она про себя. — С чего это я его ждать буду? Знакомы-то без году неделя. Да и того меньше. Станцевали пару раз, да проводил с подругами. И пожалуйста — жди меня. Ага! Жди меня и я вернусь. Больно ты нужен. Много таких, всех не переждешь».

А вслух сказала, пожав плечами:

— Ладно.

У него сразу лицо посветлело, и посмотрел на нее так, словно бог весть что посулила. А ей-то не трудно. Будет повод отказаться, если позовут на танцульки. Обещала, мол, человеку и слово свое сдержит. Уж в этом отношении ее никто не посмеет упрекнуть, она словами на ветер не бросается: сказала, что отрезала. С детства такая была.

— Значит, не будешь бегать на дискотеку? — переспросил он, смущаясь своего вопроса.

— Сказала же…

Елена смотрела в книгу, но почему-то буквы слились в сплошные линии, что-то случилось с глазами. Однако, она упрямо делала вид, будто читает. Такая, значит, грамотейка, так вгрызлась в книгу, что и не оторвать.

«Дура я, что ли? — думала Елена про себя. — Человек в гости, считай, пришел, а я — как бука. Нельзя, милая, так себя вести. Нехорошо».

А от книги и впрямь не оторваться. Тогда придется посмотреть на него, встретиться глазами. А она вдруг оробела.

— Можно спросить? — подал он голос.

— Спрашивай.

— У тебя есть кто-нибудь?

— Конечно. Отец есть, мать. Полдеревни — родня. Все Чупровы. Пришли провожать, так всю пристань заняли.

У него глаза ожили, смотрит на нее, не мигая, и так слушает, будто она ему лучшие в мире слова говорит. Елена прекрасно поняла, о чем он спросил. Но ответить прямо было неловко. С чего он вдруг такие вопросы задает? Знакомство-то шапочное, можно сказать… И стала она рассказывать о своих родных, о дядьях да тетках. Чего это на нее нашло?

Валерий не перебивал, молча слушал, все больше успокаиваясь и утверждаясь в своей главной мысли — нет у нее парня.

— Ну, я пошел, — сказал он наконец и поднялся.

— Пока, — ответила Елена.

Он хотел, видимо, пожать руку, но посчитал неудобным, и она уже хотела было подняться, да раздумала.

Так и расстались.

Елена усердно готовилась к каждому экзамену. И нельзя сказать, чтобы часто вспоминала Валерия, но не забывала. В институт она поступила. И за все время никуда не ходила с подругами, кроме кино. И не тянуло ее, главное, потому что в один прекрасный день вдруг поняла: она и впрямь ждет. Это открытие сперва озадачило, а потом даже рассердило.

«Да ты что?! — ругала она себя мысленно. — Совсем свихнулась! Ты же его не знаешь. Может, просто пошутил. Перевели куда-нибудь — на то и военный — и служит теперь в другом городе».

Но почему-то не верилось, чтобы мог Валерий поступить так: слишком это глупо и мелко. А он был сильный и правдивый — Елена в людях разбиралась. И хоть умом понимала, что зашла в своем затворничестве слишком далеко, менять ничего не хотела.

— Ты что это? — спросит, бывало, Ирка. — У Игоря день рождения. Тебя приглашал. Пойдем?

— Нет.

— Но, почему, почему?

— Потому.

— Постриглась бы в монашки, честное слово!

— Надо будет — постригусь.

— Может у тебя кто-то есть?

— Может быть.

— Ну и скрытница ты! А ведь глупо.

— Что глупо?

— Прошли те времена, когда вот так ждали. Правильно говорит Константин Васильевич.

— Это еще кто такой?

— Один мой новый приятель. Могу познакомить. Хочешь?

— Нет. И что же он говорит?

— Кто живет прошлым, говорит, тот дурак. Кто живет будущим — тот псих ненормальный. Надо жить только настоящим.

— Просто философ этот твой Константин Васильевич.

— Ай, что я на тебя время трачу! Лучше объясняться с телеграфным столбом, тот быстрее поймет.

Такие разговоры возникали не раз, пока Ирка и другие подружки не поняли, что характер у Елены твердый, такую не переубедишь, если она того сама не захочет. И оставили в покое.

Уж, видно, такая судьба выпала на долю Елены, что влюбилась она в своего будущего мужа, так сказать, заочно, — разлука соединила их. Между тем прошел месяц, а Валерий не объявлялся. Прошла еще неделя, потом еще… И так три долгих месяца. Елена не могла бы объяснить, почему продолжала ждать. Но с каждым днем это ожидание все более укоренялось в душе, и человек, которого все-таки и видела два раза, становился более понятным и родным: она его придумывала в бесконечные часы одиночества.

Велика и таинственна душа человеческая.

— Ты посмотрись в зеркало, — сказала как-то та же Ирка.

— А что?

— Ты понимаешь, на кого похожа?

— Мне все равно.

— Ты похожа на солдатку, которая ждет всю жизнь погибшего на войне мужа.

Она, Ирка, недавно видела кино о такой солдатке: в глазах у той был похожий блеск отчаянного упрямства. Ирка сболтнула, не подумав, и тут же спохватилась, потому что Елена вдруг схватилась за горло, побледнела, упала на кровать и забилась в истерике.

— Нет, нет! — кричала она. — Нет!

Ирка до смерти напугалась, на крик прибежали девчата-соседки, еле успокоили Елену. Ирка больше не приставала к ней с подобными разговорами — болтала о пустяках.

А дни шли…

Однажды Елена прогнала подруг и взялась за уборку в комнате. В трико, босая, простоволосая она мыла пол, когда кто-то постучал.

— Ну, кто там еще? Входите!

Думала, кто-нибудь из соседок, что вечно бегали за тем или другим, а чаще от нечего делать. Выжимая тряпку, она выпрямилась и увидела в дверях Валерия. Он был в гражданском, держал в руках красные розы и смущенно улыбался.

— Я не вовремя, — сказал почему-то.

А она стояла и боялась только одного — не упасть бы: так ослабли ноги. Он, должно быть, что-то понял, бросился к ней, подхватил в последнюю минуту и прижал к себе…

Уже потом, спустя время, она дотронулась до шрама на его груди и спросила:

— Это тогда?

Он кивнул.

— Ты мог погибнуть?

— Раз плюнуть, — улыбнулся он.

— А что было бы со мной? — с ужасом в голосе спросила она, впервые поняв, какое огромное несчастье прошло рядом, обдав их обоих горячим дыханием.

— Я об этом подумал, — сказал он. — Потому и жив.

— Спасибо.

— Не знаю, кто кого должен благодарить. Был случай… Если бы не ты, я не сделал бы последнего отчаянного шага, не стал бы цепляться за жизнь. Вот так, моя дорогая женушка. А не хотите ли, мадам, какава?

— Какава не принимаем-с, — ответила в тон Елена. — Пьем только кофий.

— Ах, ах, ах! Какие у нас тонкие вкусы! Но пить придется чай.

— Обожаю чай!

Пять лет супружеской жизни пролетели, как пять дней. Они никогда не ссорились, не опускались до выяснения отношений, одинаково просто относились к житейским неурядицам, счастливы были, когда в чем-то везло: он честно служил, она учительствовала, умели отдыхать, слыли славными людьми, хлебосольными хозяевами.

Больше не было долгосрочных командировок, Валерий получил капитанскую звездочку и уже маячила майорская.

Иногда прибегала Ирка, всплескивала руками и восклицала:

— Ну, подружка! Ну, скрытница! Это же надо!

— О чем ты? — делая вид, будто ничего не понимает, спрашивал Валерий.

— Углов! — шумела она. — Ты ее не знаешь. Она под пытками не выдаст.

— Чего не выдаст?

— Как чего? Тайну.

— Какую тайну?

— Откуда я знаю. Любую. Вот к примеру. Это мне, лучшей своей подруге, не сказать, что ждет Углова. Ну не обидно?

— Что по этому поводу говорит Константин Васильевич? — вмешивалась в разговор Елена.

— Да ну его! — отмахивалась Ирка. — У него уже новая теория.

— Какая же?

— Все меня убеждал — надо жить настоящим. Я и жила, три аборта сделала, дура. Углов, не слушай бабьи разговоры. Чего уши навострил?

— Я не слышу.

— Теперь говорит… Углов, послушай, что говорит мой Константин Васильевич. Мол, настоящее — понятие растяжимое. День это? Год? Неделя? Надо жить текущим мигом. Понял, Углов. Эх, Елена! Мне бы такого мужика, как твой Углов, я бы…

— И что бы ты? — заинтересовался Валерий.

— Я порхала бы, как птичка.

Ирка изобразила, как бы она порхала, и это получилось очень выразительно. В последнее время она растолстела, ручки — короткие и полные. Ни дать ни взять пташка! Она была шумной, болтливой, но, по сути, безобидной, очень доброй женщиной.

Все было хорошо в семье Угловых, первые тучи почудились Елене, когда он однажды сказал о возможном своем сокращении. Страна не могла содержать такую огромную армию. Часть, в которой служил Углов, должна была расформироваться.

— Ты можешь что-нибудь изменить? — спросила, стараясь быть мягче, Елена.

— Конечно, нет, — ответил хмуро Валерий.

— Тогда смирись.

— Я учился быть солдатом.

— Мы еще молоды. Переучишься.

— Тем более, что в доме есть учительница…

Тогда Валерий ушел от разговора, но Елена замечала, что он часто стал задумываться, уходить в себя, таясь от нее, чего прежде никогда не бывало. Елена не приставала с расспросами. Пусть сам привыкнет к мысли, что надо выбирать другую профессию.

И отец, и дед Валерия были офицерами, и он продолжил семейную традицию. Очень серьезно относился к службе. Елена переживала за него, однако надеялась, что он справится и обретет прежнюю уверенность.

Однажды Ира, которая для Елены по-прежнему оставалась Иркой — такая была несерьезная, — завела опасный разговор.

— Углов! — обратилась она к Валерию. — Слышь?

— Что-нибудь новое от Константина Васильевича? — притворился очень заинтересованным Валерий.

Они на кухне пили чай.

— Не от него, от Потапьева.

— Это еще кто такой?

— Не важно. Важно то, что он сообщил. Разгоняют вас.

— Не понял.

— Будто не знаешь. Елена, ты-то хоть знаешь?

— Помолчала бы, Ирка, — вздохнула Елена.

— Вы что, братцы, и впрямь не знаете? Твой Углов, Елена, скоро останется не у дел.

— Тебе-то что? — в сердцах сказала Елена, заметив, как напряглось лицо Валерия.

— Как это? — не поняла ситуации Ира. — Я тебе кто? Я тебе лучшая подруга. И мне совсем не безразлично, что будет с Угловым. Я уже подумала. Углов, слушай меня. Слушай внимательно. Твоя жена совершенно непрактичная женщина. Ты прекрасно это знаешь. И жениться тебе, собственно, надо было не на ней, а на мне. Я уже вывела бы тебя в полковники.

— Ну, Ира! — повысила голос Елена.

Но разве можно было остановить подругу, если она заводилась? Даже и пытаться не стоило.

— А ты помолчи, — сказала Ира Елене и снова обратилась к Валерию: — Углов, слушай. Я тебя устрою на прекрасную работу. Я уже прозондировала почву. Все — о’кей!

— И кем я буду по твоей милости? — спросил вроде бы шутливо и небрежно Валерий, но Елена уловила в его голосе боль.

— Ах! Ах! «По твоей милости». Да ты еще, Углов, руки целовать мне будешь. Хорошо, так и быть. Руки не целуй, но шоколадку купи. Можешь даже две.

— Сойдемся на трех.

— Отлично. Ненавижу скупых мужчин. Мой Константин… Ах ты, мой пупсик! Как вспомню, так дрожь пробирает. У него попроси мороженого, так он лекцию прочитает. И не купит.

— Не отвлекайся, Ирина, — перебил ее Валерий.

Не понравился Елене его голос, будто сквозь зубы говорил.

— Ты, знаю, машину водишь, как бог. Ну вот! Хочешь возить большого начальника? Очень большого! Очень важного! Ему квартиру для кого-то сделать — раз плюнуть.

— Не пойдет, — сказал Валерий, покачав головой и глядя в стол.

— Ты что, Углов! Опомнись! Да за такое место…

— Понимаю, Ирина. Очень польщен. Но я с детства мечтал быть сторожем.

С этими словами Валерий поднялся и вышел из кухни. Елена не бросилась за ним, понимая, что этого делать не надо. Она сокрушенно уронила голову на руки и простонала:

— Ой, Ирка, ну что ты делаешь?

— А что, что я такое сказала? — недоумевала Ира, старательно распахнув глаза.

— Он же переживает… Что ты знаешь!

— Я хотела как лучше.

— Не заводи больше этих разговоров.

— Ну, хорошо. Могла бы и подмигнуть. Мол, замолчи.

— Да-да, все правильно. Могла. Тебя остановишь…

— Ой, Угловы! Вы так мне надоели. Все у вас как-то сложно. Надо жить просто. Вот мой Константин Васильевич говорит…

— Когда хоть он женится на тебе?

— Да все обещает. А я, дура, верю.

Ира непритворно огорчилась, загрустила, и Елене стало жалко ее.

— Много ты ему прощаешь.

— Ага. Ты права, Лена. А что делать? Я уже привыкла к нему. Вот так и живем. Он вообще-то неплохой, меня не обижает, но такой эгоист, такой эгоист, свет подобного не видел. Но я понимаю, все мужчины такие. Может, кроме твоего Углова. Но и Углов, конечно, эгоист. Такую работу предложила. Ты, Лена, подумай… Это же тебе не такси. Я так старалась. Что я теперь скажу?

Ира пригорюнилась, подперев пухлыми кулачками полные щеки. Но долго молчать, а тем более пребывать в грустном расположении духа она не могла и тут же быстро заговорила:

— Вот что, подруга. Мужчины — беспомощные люди. Мы должны за них думать. Что он там говорил насчет сторожа? Я что-то не поняла. Если он сторожем хочет, я устрою. У меня есть один знакомый…

Елена расхохоталась, обняла подругу и сказала:

— Милая ты моя Ирка! Душа ты святая…

Глава вторая

Елена и Валерий снимали полдома на окраине города. Старуха-хозяйка недавно похоронила мужа, а дети жили отдельно и — как сама говорила — звали ее наперебой, но она не хотела оставлять дом, в котором родилась, выросла, сама народила троих и подняла на ноги.

Дом был старый, со скрипучими полами, теплый и по-своему даже уютный. Елену он вполне устраивал, потому что сама выросла в таком же. Бревенчатая перегородка отделяла хозяйскую половину от той, которую занимали Угловы и где было две комнаты — одна большая, а вторая маленькая, служившая спальней. Кухня была общей. Массивная русская печь занимала середину дома, грея обе половины.

С годами Елена обжила свою половину и, гости уверяли, что им приятно бывать у четы Угловых, что у них какая-то особая атмосфера, можно отдохнуть душой, а уж как готовит Елена — тут и слов нет.

Сам Углов отличался радушием и любил угодить гостям. Так что вечерами Угловы редко оставались одни: то придут друзья Валерия, то прибегут подруги Елены, а Ира так чуть ли не каждый день навещала.

— Ты когда задумаешься, подруга? — сказала как-то Ира.

— Над чем или о чем? — спросила с улыбкой Елена.

— Вы на гостей тратитесь — прямо ужас. Теперь такое время, что нечего по гостям ходить. А люди же бессовестные.

— Ну, о чем ты говоришь, Ирка? Как тебе не стыдно! Друзья Валеры, что ли, бессовестные? Или ты?

— А что ты думаешь? Я бессовестная, и ты это прекрасно знаешь. Чем самой готовить, так я к тебе бегу.

— И прибегай. Мы только рады. Понимаешь, Ирка, деньги приходят и уходят, а если друзья уйдут, то навсегда.

— Ой, не умничай! Могла бы одеться получше. И мебель надо покупать, вдруг квартиру дадут.

— Дадут — тогда и думать будем.

— Чудная ты, Елена. Честно говорю! И Валерка твой… тоже… между прочим…

— Что «между прочим»?

— Два сапога пара.

— Это плохо? — улыбалась Елена.

Ирка опечалилась, пожала плечами и, вздохнув, сказала:

— Завидно.

Елена шутливо взъерошила завитые кудряшки Иры и сказала:

— Ирка, Ирка, чудо ты мое!

Она любила ее, взбалмошную, и жалела, потому что этой доброй душе не очень везло.

Среди многочисленных гостей особое место занимал Дмитрий Зотов, тридцати пяти лет мужчина, учитель средней школы, в которой работала Елена, и тоже литератор, всегда безукоризненно одетый, чуть педантичный и сдержанный. Он преображался, когда начинал говорить о литературе, которую любил с юношеской страстью. Сам писал стихи, что старательно и долго скрывал и о чем Елена узнала случайно.

Однажды, убирая в комнате, которую называла гостиной, она обнаружила под креслом вчетверо сложенный листок бумаги. Развернула и стала читать:

Взбесились годы, словно кони,

К бездонной пропасти летят…

И только сердце глухо стонет

И озирается назад.

Там все — и день мой первый самый,

И годы юности святой,

Там ждет меня седая мама

Одна у пристани пустой.

Я был там счастлив и беспечен,

Был предан дружбе и любви,

В мечтах безудержен и вечен…

Стихотворение на этом обрывалось. Оно было написано размашисто, явно второпях, но, безусловно, кем-то из постоянных гостей. Видимо, человек выронил листок и тот залетел под кресло. Но кто же мог это написать?

Елена показала листок Ире в один из нее очередных приходов.

— Поэт у нас завелся? — сказала Ира. — Да скатал у кого-то, наверно.

— Нет, кто-то сам, — возразила Елена. — Суди по почерку. Так пишут, когда боятся забыть мелькнувшую мысль.

— Только не друзья Валерки, — заявила Ира. — Среди них что-то я Лермонтова не вижу. Я знаю, что у них в голове.

— Перестань наговаривать. Хорошие ребята, толковые, честные.

— А честные об этом не думают?

— Вот у меня одно в голове.

— Ну и что? Я и не скрываю. А кто это писал, я угадала. Тоже мне секрет. Да Зотов это…

И Елена поняла, что, конечно же, — Дмитрий Зотов.

Когда тот пришел как-то вечером, Елена положила на стол перед ним развернутый листок.

— А я и не знала.

Он смутился, схватил листок и скомкал в кулаке.

— Ну зачем же? — удивилась Елена.

— Да чушь это… Баловство.

— Не такая уж чушь. Мне понравились стихи. Только ты их не закончил.

— Не о чем говорить.

— Почему ты стесняешься своих стихов?

— Не мучай меня, Елена. Я лучше уйду.

— Ладно, сиди. Скоро придет Валера, поужинаем.

Он взял с книжной полки томик Блока и углубился в чтение. Потом захлопнул книжку, посидел молча, уставясь в пустоту.

— Я прошу тебя, Елена, никому не говори о моих опусах. Презираю самодеятельность в поэзии. Я так высоко ценю истинных поэтов. Они посланцы Бога на земле. А я слабый земной человек. Но вот иногда… Что-то находит — хватаю ручку, нишу на случайных листках. Потом презираю себя, сжигаю стихи… Но они остаются в памяти. Ну, разве это не болезнь? Что может быть страшнее, чем прослыть графоманом? Я ж умру со стыда. Ты уж будь милостива ко мне, Елена Прекрасная, пощади бедного учителя, век буду благодарен.

— Успокойся, Дмитрий, — обещала Елена, — пожалею.

Она забыла про Иру, а та при первой же встрече с Дмитрием Зотовым возьми да и бухни:

— Стихи пишешь? Ну-ка, почитай.

Надо было видеть лицо Дмитрия, он аж побледнел и с таким укором посмотрел на Елену, что той стало не по себе.

— Ирина! — прикрикнула Елена. — Ну что ты несешь? Не он это написал. И ты ошибалась, и я.

— Очень жаль, — сказала Ира, пожимая плечами. — Я уже собралась влюбиться в тебя, Зотов. Думаю, брошу своего Константина Васильевича и буду любить поэта. Как бы ты на это посмотрел, Зотов? Ты любишь полных женщин? И почему ты не женишься? А, Зотов? Может, ты влюблен в меня? Может, страдаешь? Нет, я все поняла. Ты влюблен не в меня, хотя это очень даже глупо с твоей стороны. Но что уж тут поделаешь? Сердцу не прикажешь. Ты влюблен в Елену. Угадала?

Вскочив, будто его стегнули плетью, Зотов торопливо отошел к окну и остановился там перед занавеской, совершенно потерянный и жалкий. Елена с укором посмотрела на Иру, покачала головой и покрутила пальцем у виска. Ира закрыла ладонью рот и свободной рукой стукнула себя по лбу: мол, дура я, дура.

Дмитрий между тем вернулся, сел и каким-то нарочито занудливым голосом заговорил:

— Простите меня, Елена Петровна. И не подумайте чего-нибудь такого… Я просто возмутился словами Ирины Павловны. Как она могла?..

— Что с тобой, Зотов? — распахнула глаза Ира. — С чего это вдруг на «вы»? Да я знаю тебя, как облупленного.

— Не смейте так разговаривать со мной! — вскричал Зотов.

— Хорошо-хорошо, — подняла ручки Ира. — Только успокойся.

— Я спокоен.

— Ага, вижу я, как ты спокоен. Готов меня проглотить. Смотри, Зотов, укусишь — скажу Константину Васильевичу. Он тебе лекцию прочтет, как это нехорошо — кусать безвинных женщин. Подумаешь, сболтнула. Ты на меня, Зотов, не обращай внимания. Мой язык меня раньше родился. Все люди сперва подумают, потом говорят, а я прежде скажу, потом подумаю. Ну и что?

Постепенно Зотов успокоился, тут пришел Валерий, и все сели ужинать. Но Елена не забыла, как растерялся Дмитрий при словах Иры. Она и прежде замечала, что тот смотрит на нее как-то особенно. Женщина — не женщина, если не чует, как к ней относится мужчина. И конечно же, Елена догадывалась, что Зотов к ней неравнодушен, но была уверена в его добропорядочности, ибо считала его воспитанным человеком. У нее даже в мыслях не было, что Зотов когда-нибудь заведет разговор о своих чувствах. Хотя бы потому, что не требовалось особой наблюдательности, чтобы увидеть, как она любит своего мужа.

— Вы знаете, какую теорию вывел мой Константин Васильевич? — спросила за ужином Ира. — Он пришел к выводу, что женщине вовсе не нужны украшения. Нет ничего дороже естественной красоты. А украшения — это обман. Вот что тебе природа дала, то пусть и будет.

— Глубокая мысль! — оценил Валерий.

— И возникла она у него, — продолжала Ира, — в ювелирном магазине.

— Очень интересно, — кивнул Валерий. — Я догадываюсь, что послужило толчком.

— Вот что мне нравится, Углов, так это то, что ты меня знаешь, как свои пять пальцев. Мы явно созданы друг для друга. И надо же было из какой-то северной глуши приехать этой Елене. Прости, конечно, подружка…

— Ты не договорила, Ирина, — напомнил Валерий.

— Да-да, милый. Так вот. В ювелирном я попросила своего пупсика купить мне вот это. — Она тронула рукой кулон у себя на шее. — Он битых два часа долдонил о том, как хорошо смотрится женщина без украшений. Потом спросил: ты поняла? Я отвечаю, что, мол, как не понять. Стояли на улице. Люди кругом. А вы же знаете, мой Константин Васильевич в городе довольно известный человек: по телевизору выступает, то и дело кланяется знакомым. Вижу: доволен, что легко отделался. А я думаю: никуда не денешься, купишь кулончик. И что я? — она окинула всех победным взглядом. Валерий даже есть перестал. — Я, милые мои, стала раздеваться. Прямо на улице. Как раз идут какие-то знакомые Константина Васильевича. Он глаза выпучил. «Что ты делаешь?» — шипит. Я говорю, что одежда — это тоже обман, что надо быть такой, какой тебя природа создала. Он меня, мой голубок знает: я бы пошла до конца. «Ладно, — говорит. — Идем в магазин». И вот — купил. Я ему: какой ты непринципиальный. Такую хорошую теорию развил, я поверила. А ты меня соблазнил украшением. Ты хоть понимаешь, рябчик мой, что к этому кулону нужно сиреневое платье?

— И тоже раскошелился? — спросил Валерий.

— Ты же видишь!

Ира была в новом сиреневом платье.

Все посмеялись, хотя и знали, что история, скорее всего, придумана, даже Зотов как-то расслабился, а Валерий вообще казался веселым, и Елена, прощаясь с гостями, не ожидала ничего дурного.

Но когда остались одни, Елена удивилась тому, как резко переменилось лицо Валерия. Она убирала посуду, а он сидел за столом и мрачно смотрел в пустоту. Потом поднял на нее тяжелый недобрый взгляд. Она еще подумала: «Какое чужое лицо. Да это же не мой Углов». Но мысль мелькнула и затерялась среди других — встревоженных, беспокойных. Елена решила: что-то случилось на службе, вероятно, слухи подтвердились, часть расформировывают. Но Валерий заговорил не об этом.

— Все ходит? — спросил он мрачно.

— Кто? — не поняла Елена.

— Этот твой Зотов. Я давно замечаю. Не думай, что такой глупый.

Елена поняла, что нужно набраться терпения и все выяснить.

— И что же ты замечаешь, Валера? — она присела к столу.

— А то, — бросил он сердито, поднялся и вышел.

Елена долго сидела озадаченная. Между ними никогда не возникало и тени подозрения. Она была счастлива, что Валерий не ревнив. Это же так важно, когда муж доверяет. Она видела в других семьях, до чего доводит ревность. Мука! И вот впервые Валерий приревновал.

Не выдержала, накинула на плечи платок и тоже вышла на улицу.

Рядом с домом прежде горела на столбе лампа, но какие-то хулиганы разбили ее. По улице изредка пробегали машины, освещая деревья и крыши домов. Темным показался вечер, и звезды на безоблачном небе увеличились в размерах. Они внесли, тяжело набухнув, готовые сорваться.

Елена смотрела в небо, силясь обнять воображением бесконечное холодное пространство, в котором она сама и ее Валера, ее любимый, были крохотными пылинками; им было тепло вдвоем, потому что огромное чувство соединяло их. Господи, даже страшно подумать, что этому чувству может что-то угрожать!

Она увидела в нескольких шагах от себя огонек папиросы, на миг возникло из темноты лицо Валерия! Он курит?!.. Да он терпеть не мог табачного дыма, а тут сам закурил.

— Валера! — позвала она.

Он не ответил, но папиросу бросил. Затоптал искры.

— Иди сюда, — позвала Елена, опускаясь на ступеньку крыльца. — Давай поговорим.

— Не о чем, Елена.

— Что за мрачный тон, Валера? — улыбнулась она, что почувствовалось, видимо, и в ее голосе.

— Потому что тебе весело.

— Вовсе не весело мне, а тревожно. Я не понимаю тебя. Не верю, что ты можешь серьезно говорить о Зотове. Разыгрываешь? Но зачем?

— Иди спи.

— Без тебя не пойду.

— Я сказал — иди.

— Я же тебе не солдат, и не командуй, пожалуйста.

— Солдат… Какие солдаты? Все к черту!

— Успокойся, Валера.

— Я даю тебе полную свободу. Ты довольна?

— Зачем мне еще какая-то свобода? Я твоя жена. И всегда об этом помню.

— Хватит, Елена. Я знаю, что говорю. Я действительно слепец. Другие давно замечали. Когда он приходит, тебя не узнать. Воркуете, водой не разлить.

— Если кто-то из твоих товарищей вложил тебе в уши такую чушь, то он подлец.

— Мои товарищи тут ни при чем, Елена. Я сам давно замечаю… Почему он приходит, когда меня нет? Почему ты принимаешь его без меня?

— Знаешь что, Валера. Не валяй дурака. Мне это начинает надоедать. Вины перед тобой за мною нет. И если ты будешь продолжать в том же духе, я уйду.

— Вот и уходи.

Она поднялась и пошла в дом. Он долго не приходил. Потом скрипнул дверью. Слышно было — стелился в гостиной на диване.

«Что он делает? — думала с горечью Елена. — Ревновать меня? Да как это можно? Пусть спит один. Завтра утром поговорю с ним».

Проснулась довольно рано, однако Валерия уже не было. Елена позавтракала и собралась на работу. Во дворе встретила хозяйку — бабу Любу. Хотела спросить о Валерии, но стало неловко: еще подумает чего! Как это жена не знает, куда муж ушел? У него бывали дежурства, когда он не появлялся и на ночь. Но уходили обычно вместе.

— Да ты не тревожься, — сказала вдруг баба Люба.

— А чего я должна тревожиться? — насторожилась Елена.

— Я ему дала паужин — хлеба там, колбасы.

— Проспала я…

— Ну, ничего. Гляжу, собирается. Машина за ним пришла. На рыбалку едет, а еды не берет. Будить, говорит, не хочу. Это тебя, значит. Ну, я и собрала. Так что не беспокойся, голодать не будет.

— Спасибо, баба Люба, — успокоенно сказала Елена и пошла со двора.

Он часто по субботам ездил с друзьями на рыбалку, и в этом ничего странного не было. Елене уже казалось, что Валерий жалеет о вчерашнем разговоре. Да иначе и быть не может! Вечером привезет рыбки, она сварит уху — и все будет хорошо, все пойдет по-старому.

После уроков в дверях школы Елена столкнулась с Зотовым. Похоже, это произошло не без умысла: он ждал ее.

— Вот и хорошо, — сказала она. — Я как раз собиралась поговорить с вами.

— О чем же? — насторожился Зотов.

Они пошли дворами, сокращая путь до автобусной остановки.

— Я вот что хотела сказать, — начала она. — Только ты не обижайся.

— Хорошо, не буду.

— Мы с тобой давно знакомы. Надеюсь — друзья.

— Я тоже надеюсь.

— Тем лучше. Знаешь, Дмитрий, пока не приходи к нам.

Он явно этого не ожидал и очень растерялся.

— Дело в том…

— Не надо ничего объяснять, — торопливо проговорил он. — Я не буду приходить.

— Нет, ты послушай. Валерию грозит отставка. Что это такое — тебе не нужно толковать. Ему тяжело. Он самолюбив, горд, не переносит жалости. Понимаешь?

— Да-да, — закивал Зотов, прояснив для себя, что вчерашнее невольное разоблачение тут ни при чем. — Да-да, конечно, ты права. Будет так, как ты хочешь.

Они вышли из-за домов к остановке. И тут Елена увидела мужа. Тот стоял с удочками, вложенными в чехол, и в упор смотрел на них. Зотов опешил и так по-дурацки себя повел, что Елена от досады чуть не закричала на него.

— Я ухожу, ухожу, — залепетал он и, нелепо размахивая руками и что-то бормоча себе под нос, шмыгнул назад, скрылся за углом.

Валерий избегал ее взгляда. Лицо его казалось спокойным. Но Елена догадывалась, что стоит за этим спокойствием. С таким лицом целятся в смертельного врага.

— Привет! — еще надеясь сохранить мир, сказала Елена, подходя к нему. — Как рыбалка? Почему рано?

— Так получилось.

— Где же рыба?

— Плавает по дну.

Лицо оставалось непроницаемым, а глаза — колючими.

— Он, помнится, здесь живет? — вдруг спросил Валерий и кивнул на ближний дом.

«Господи! — подумала Елена в отчаянии. — Зотов действительно живет в одном из этих домов, мы с Валерой как-то были у него в гостях. Какой абсурд! Какая дикая ситуация!»

Но она сдерживала себя и не отвела глаз.

— У меня только что кончились уроки, — сказала Елена. — Вот уж не ожидала тебя встретить.

— Догадываюсь, что не ожидала, — сказал он сухо и шагнул к подошедшему автобусу.

Ехали, как чужие. Народу набилось много. Елена протолкалась к мужу и дотронулась до его руки, всем сердцем в эту минуту жалея его. Но он отстранился и за всю дорогу ни разу не посмотрел в ее сторону.

Когда шли от остановки к дому, Елена снова пыталась заговорить, но муж не отвечал.

— Ну, Валера! — уже со слезами с голосе взмолилась она. — Как ты можешь? Это дикая случайность, что ты нас увидел. То есть не то случайность, что ты нас увидел, а то, что мы с Дмитрием оказались вместе. Я должна была поговорить с ним. Сказала, чтобы он больше не приходил. Раз это тебе не нравится…

— Теперь будете встречаться у него дома! — сказал Валерий, минуя калитку.

— Ну что ты говоришь?! — вскричала Елена. — Ты хоть понимаешь, что ты говоришь?

— Не пугай соседей. Я прекрасно понимаю, что говорю.

Дома он лег на диван, укрылся пледом и сказал:

— Оставь меня. Я хочу спать.

Елена ушла в маленькую комнату. Вдруг ослабла всем телом, упала на кровать и заплакала, уткнув лицо в подушку.

— Господи, что же это такое! — шептала она. — За что я так наказана? Неужели он не видит, как мне больно?

Провалявшись около часа, взяла себя в руки, пошла на кухню и стала готовить ужин. Уже поздно вечером Валерий поднялся и заходил по гостиной.

Она заглянула к нему. Сказала мягко:

— Ужин на столе. Поешь.

— Спасибо.

В дверях он старательно обошел ее, словно боялся прикоснуться. Ей стало так обидно, что спазм сжал горло. Что она — чумная какая, заразная? Нельзя же унижать ее так. И все-таки смолчала, стояла убито, подперев притолоку.

— Могу я спокойно поесть… без тебя? — уставился на нее Валерий.

Этого стерпеть Елена уже не могла — собралась уходить.

— К нему бежишь?

Она не ответила, вышла из дома, сбежала с крыльца. Шла, как в тумане. Уткнулась в телефонную будку, минуту стояла, соображая, что ее сюда привело, потом стала набирать номер.

— Алло! — раздался в трубке томный голос Иры.

— У меня беда, — сказала Елена. — Мы можем встретиться?

— Приезжай.

— Твой дома?

— Ну, куда же он денется? Я пригрозила: шаг влево, шаг вправо — считается за побег. В общем, приходи.

— Нет, давай встретимся на улице.

— Ой, переодеваться! Мне лень… Что там у тебя стряслось? Двоек твои оболтусы нахватали?

— Не в школе. С Валерием…

— Не может быть! Сейчас, подруга. Только ты поговори с моим котиком, а то он не верит, что звонишь ты. Иди, пупсик, поворкуй с Еленой, а я быстренько оденусь.

Телефон долго молчал. Константин Васильевич так и не подошел к нему. Наконец снова взяла трубку Ира:

— Бегу. Приеду к тебе. Жди на остановке. Минут через двадцать буду.

Глава третья

Остановку освещала висящая на столбе лампа, и Елена оказалась в ярком круге света. Вокруг стеной стояла недобрая темнота, и оттуда кто угодно мог прийти. Елена сама отступила в эту темень и замерла, прислонившись спиной к большому тополю. Под тихий шелест листвы задумалась и не заметила, как пролетело время. С третьим автобусом приехала Ира. Соскочила с подножки и нетерпеливо завертела головой. Елена выждала, пока разойдутся все приехавшие, и только после этого окликнула:

— Ира!

— Что за таинственность? — спросила Ира, подходя. — Что случилось, подруга? Валерия спровадили в отставку?

— Это дело ближайших дней. А пока что я сама как бы оказалась в отставке.

— Можешь как-нибудь попроще? Не забывай, что я уже давно книг не читаю. Я секретарша у Константина Васильевича. И мне нужны конкретные указания — отпечатай это, отнеси ту бумагу, приготовь гостям кофе, ложись в постель.

— Ты неисправима, — обняла Иру Елена.

Подруга почему-то всегда старалась казаться чуть хуже, чем была на самом деле. Это, по всей видимости, говорило о душевном дискомфорте, о постоянном недовольстве собой. Но Ира была добрым человеком, чутким к чужому горю, и Елена почувствовала встревоженность в ее голосе.

— Значит, отставка? — переспросила она.

— Да, — вздохнула Елена. Ей уже не хотелось вдаваться в подробности своего домашнего разлада.

— Ну и что? Другие с радостью бегут из армии. Вон я в газете читала. Молодой офицер обосновался в деревне. Стал фермером. И вам кто не дает? Будешь ему помощницей. Разбогатеете — заделаешься помещицей. Все вернется, милая. Я к тому времени брошу своего философа и наймусь к вам экономкой. Я в себе чувствую талант экономки. А за Углова не бойся, соблазнять не стану. Тоже мне! Нашли из-за чего огорчаться. Радоваться надо — хомут сбросил.

— Ты не знаешь Углова.

— Знаю, подруга. Сказать, кто он такой?

— Говори, коль знаешь.

— Он ледокол.

— Это что — оскорбление?

— Да перестань! Я твоего Углова уважаю. Он мужчина. Вот потому и ледокол, что мужчина.

— Не очень я тебя понимаю, Ирка.

— А что тут понимать? Проще простого. Все стараются плыть по течению. А этому препятствия подавай. Он должен льды ломать. Разве не так? Где трудно, туда его и тянет. Ты ведь не знаешь, сколько раз он рисковал. Тебе-то не рассказывают. А мне один его дружок говорил.

— Как рисковал? — растерялась Елена.

— «Как, как»? Он же военный человек. Что тут удивляться? Ты лучше объясни ему, что не надо быть ледоколом.

— Ты знаешь, он меня ревнует.

— Естественно.

— Что естественно?

— А ты не замечаешь, как на тебя смотрят мужчины? Они же все коты. Ты уж мне поверь! Чтобы такую женщину да не ревновать!

— Я не давала повода.

— Правильно, не давала. И зря. Я и то заставляю своего Константина Васильевича бегать по потолку. А на твоем месте…

— Что на моем месте?

— Мне бы этот твой Углов… Ух! Я из него веревки вила бы.

— Не говори глупостей.

— Ты больно умная. Умная, да бестолковая, ничего в жизни не понимаешь. Мужчина любит, когда женщина устроится у него на шее и погоняет. Они же сами ничего не могут, ими надо управлять. Ну, ладно! Я тебе в другой раз лекцию прочту. А теперь скажи — к кому он ревнует?

— К Зотову.

Ира фыркнула:

— Тоже мне нашел соперника! Да этот Зотов не мужчина, а рыба. Малохольный! У него и ноги, должно быть, холодные. Честное слово! С ним же можно со скуки умереть. Не-е, дурака Углов валяет. Тут что-то другое.

— Что может быть другое?

— А то! Ох, эти мужчины! С ними ухо востро надо держать. И не спускать глаз. Такие шустрые, прямо ужас! Уж не нашел ли другую твой Углов?

— Как тебе не стыдно, Ирка!

— Все может быть, милая. Ты своей послушностью и покорностью, к примеру, надоела ему. А нашлась другая, которая раздразнила. Усекаешь? Вот он и придумал эту ревность. Не-е, меня не проведешь? Твой Углов хитрит.

— Да я и мысли не допускаю, чтобы Углов… чтобы мой Валера…

— Вот-вот… Сегодня твой, завтра чужой. Ты бди! Поняла?

— Нет, Ирка, нет… Я же вижу. И мне больно, что он страдает зря.

— Ты только и умеешь жалеть его. А вдруг я права?

— Нет. Не верю.

— Ты не верь, но проверь. Вот послушай меня. Помолчи. Я тебе дурного не посоветую. Ты, конечно, грамотная, книжки читаешь, изучаешь разных там писателей. А я изучаю мужчин. Такая у меня, значит, страсть. Очень они меня интересуют, мужчины. И вот что тебе скажу. Ты его испытай. Скоро каникулы. Вот и уезжай месяца на два.

— Куда я уеду?

— Хоть к черту на кулички. Конечно, не на курорт. Этого еще не хватало — одна на курорт. К родным съезди. Вот! Давно не навещала. Будешь среди своих. А? Разлука — это великое испытание.

— Ты права, — проговорила задумчиво Елена. — До чего же ты права. Уехать… Это выход.

— То-то же.

— Спасибо, Ирка. Ты подбросила отличную мысль.

Подруги обнялись. II даже прослезились. Елена была благодарна Ире, а та расчувствовалась оттого, что оказалась полезной подруге. Она вообще относилась к Лене уважительно, как к старшей сестре, а в эту минуту прямо-таки обожала ее.

— Как хорошо, что я тебе позвонила, — вздохнула Елена.

— А то как же. Я все-таки твоя лучшая подруга.

— Ну, поезжай домой.

— Провожу немного!

Они пошли рядом по асфальтированной дорожке.

— Твой Константин Васильевич заждется, — сочувственно проговорила Елена.

— Да он работает. Стучит на машинке. Какое-то не то приложение, не то положение пишет. Завод свой хотят приватизировать, что ли… Я в этом ничего не понимаю, но скоро мой пупсик будет капиталистом.

— А что ж? Хорошо. Много денег появится, щедрее станет.

— Он? Да ты что, подруга? Он на собственном гробу постарается сэкономить.

— Ты уж так о нем говоришь…

— Да я не со зла, Ленка. Я его жалею. Почему-то ж не могу бросить. У меня недавно завелся новый ухажер. К себе зовет. Но я своего пупсика не оставлю. Он без меня не проживет, поверь, и дня. Птенчик мой! Ах, лапушка!

Они расстались у калитки. Ира убежала, завидев подходивший к остановке автобус, а Елена еще долго стояла в ночной тиши, с улыбкой обдумывая план, который зародила в ней Ира.

Когда она прошла в большую комнату, Валерий сидел на диване и смотрел телевизор. Шла передача «Без ретуши». Елена выключила телевизор, поставила стул напротив дивана, села, как это делала тысячи раз перед классом, и сказала строгим учительским голосом:

— Посиди и послушай.

Он усмехнулся криво и хотел подняться, но в последний миг раздумал и развалился на диване, закинув ногу на ногу, в этакой снисходительной позе: мол, говори, что хочешь, так и быть я потерплю, хотя твои слова для меня ничего не значат.

Елена прекрасно понимала, что он ждет от нее объяснений — как они оказались с Дмитрием Зотовым возле его дома. А тут такое дело: начни толковать и возникнут новые вопросы. Елена усвоила для себя, наблюдая за другими семьями, что никогда не нужно опускаться до выяснения отношений, это только усугубляет ситуацию и действует, как сухой хворост. Если хочешь распалить семейную ссору — начни выяснять отношения.

— Мы едем на Обь, — сказала Елена.

Было видно, что Валерий растерялся. Он совершенно не ожидал такого заявления. Елена не дала ему очухаться.

— Я когда-нибудь о чем-нибудь тебя просила? — в упор смотрела она ему в глаза.

— Ну… нет, — вынужден был признать он.

— А теперь прошу.

Он двинул рукой, пытаясь, видимо, возразить, но она не позволила ему этого сделать.

— Пусть между нами все кончилось, — сказала она. — Пусть будет правдой все то, что ты думаешь обо мне. Но чтобы отказать в последней просьбе… Даже приговоренным к смерти не отказывают.

Последние слова — Елена это понимала — были жестковаты, Валерий их не заслуживал, но надо было выбить его из колеи, растопить лед равнодушия.

— Поезжай, я не держу, — буркнул он уже без прежней злости.

— Я хочу поехать с тобой. Если будешь настаивать, потом мы разведемся. Я покорюсь. Но мы должны сделать это, не унизив себя, не уронив чести и достоинства. Ты согласен?

Он подумал и кивнул. И явно почувствовал себя легче: смотрел на нее открыто и без неприязни, а даже с каким-то любопытством.

— У нас с тобой не было в свое время свадебного путешествия, — продолжала твердым голосом Елена. — Ну что ж? Пусть будет прощальное. Даже чтобы проститься, нужно время. Не так ли?

Он пожал плечами, что можно было понять как согласие.

Но Елене нужен был определенный ответ. Всем своим существом она чувствовала, как это необходимо. Валерий любит рыбалку, охоту, а там это все есть. Он успокоится, и тогда можно будет поговорить о том, как нелепы все его подозрения.

Совет подруги уехать одной Елена отвергла сразу, потому что не смогла бы оставить Валерия наедине с его душевной смутой, но Ирка натолкнула на тот план, который теперь предстояло осуществить.

— К тому же, — продолжала Елена, не выпуская из рук инициативу, — я давно не была дома. Родители стареют, особенно папа. Кто знает, сколько ему осталось жить. Пусть думает, что все у нас хорошо, пусть будет за нас спокоен. Конечно, ты можешь сказать, что тебе нет дела до моих родителей…

Елена с умыслом бросила этот камушек. Валерий возмутился, лицо его передернулось.

— При чем тут родители?

— Ты, кажется, уважал их, прояви уважение в последний раз.

— Ты припираешь меня к стене, — слабо улыбнулся Валерий.

— Стараюсь, — честно призналась Елена, — потому что мне очень важно, чтобы ты поехал со мной. В конце концов ты еще мой муж и мужчина, не забывай. Отпускать женщину одну в такую далекую дорогу, когда повсюду растет преступность, будет просто не по-мужски. — Почувствовав, что слишком уж активно повела наступление, Елена поднялась и сказала: — Подумай. Утром я жду ответа.

И ушла в спальню, оставив Валерия в растерянности.

Трудно дался ей этот разговор: шутка ли произносить приходилось какие-то деревянные слова. Когда хотелось кинуться к нему, обнять и расплакаться. Она чувствовала себя разбитой и уснула, едва коснувшись головой подушки.

Утром проснулась в светлом настроении, как обычно с нею бывало. Появилась уверенность что семью она сохранит, что Валерий все поймет и излечится от глупой ревности. С этими мыслями принялась готовить завтрак.

Валерий пришел на кухню сам, без ее зова. Сел за стол, сказав буднично:

— Доброе утро!

Елена ответила, положила ему яичницу с ветчиной и сама села напротив.

— Я решил, — сказал он, спокойно глядя ей в глаза.

Она молча ждала.

— Едем.

Елена улыбнулась. И зря: его лицо сделалось строже и отчужденнее.

— Только не думай, что поддался на твои уговоры, — сказал он жестко. — Я не хочу оставаться в этом городе. Лучше уж пропадать на реке, бродить в тайге.

— Хорошо, — деловито кивнула Елена, хотя в душе ликовала, как глупая девчонка.

Ели молча. Поставив перед мужем стакан чая, Елена с той же деловитостью сказала:

— Остались считанные учебные дни. Куплю билеты заранее. На какое число?

— С завтрашнего дня я безработный, мне все равно.

— Тогда на первый же день каникул.

Валерий сосредоточенно пил чай, избегая встречаться с нею глазами. Чувствовалось, что он размышляет о своем невеселом положении.

— Хочу тебе кое-что поручить, — решила Елена отвлечь мужа.

Он молча уставился на нее.

— Купи отцу какой-нибудь подарок. Ты мужчина, тебе легче придумать — что.

— Похожу по магазинам.

— Что-нибудь такое… Впрочем, он всему будет рад. Вещей возьмем немного, только чемодан. Я соберу.

— Свое сам соберу.

— Отлично.

Она чуть не расхохоталась. И видимо, это отразилось в ее глазах, потому что на его лице возникло недоумение. А ей вдруг представилось, что она дрессировщица и находится в одной клетке со львом. Малейшая ошибка — и лев набросится в ярости. Он еще совсем не приручен. И сколько надо потратить сил, чтобы дикий лохматый зверь, такой любимый, проникся к тебе доверием.

Почему-то пришло сожаление, что они по обоюдному согласию до сих пор не обзавелись детьми. Валерий не хотел: «Ты видишь, что творится в армии? А каково это с малышами оказаться, скажем, без крыши над головой?» В этом он весь — такое вот серьезное отношение к жизни.

— Мне пора бежать, — сказала Елена, поднимаясь.

Хотела убрать за собой. И вдруг он остановил:

— Я уберу.

Уж сколько ласковых слов слышала от него за пять лет замужества, а тут чуть не расплакалась — таким дорогим показалось это скупое «Я уберу», за которым стояла обычная забота.

«Совсем психованная стала, — думала она, собираясь. — А как же другие живут? Чуть возникли трения в семье, и ты уже сама не своя. Неужели так любишь своего Углова?»

— Я пошла, — бросила с порога.

Валерий не ответил. Прежде всегда провожал. Стоит на крыльце и смотрит, как она спешит к автобусной остановке.

Ну, ничего. Надо терпеть. Только терпение тут поможет.

Узнав, что Елена едет на свою родину с мужем, Ира пожала плечами и покачала головой.

— Странное решение, — произнесла она. — Очень странное. Потом она будет говорить, что заранее все предвидела.

Глава четвертая

Странным образом действуют на человека огонь и вода. Можно бесконечно смотреть на костер, на играющие языки пламени и не чувствовать скуки. Так же и вода, особенно проточная, не докучает человеку. Должно быть, что-то от пращуров осталось в нас, в современных людях, и, как они, мы поверяем свои чувства и мысли огню и воде.

Все, кому приходилось сидеть у костра, знают, как хорошо и спокойно в это время думается.

Таким же чудесным свойством обладает и дорога. Смотреть в окно вагона можно долго, даже если за ним однообразная тундра. Елена в этот раз впервые почувствовала колдовское действие дороги. В том же, должно быть, состоянии задумчивости и умиротворения пребывал и Валерий Углов. Морщины на его лице разгладились, глаза стали мягче, и часто в них отражалась тихая грусть.

После Инты Елена и Валерий остались в купе одни: ехавшие с ними старичок со старухой сошли, пожелав счастливого пути и поблагодарив за милое соседство.

Поезд бежал ровно, колеса бойко стучали на стыках, а плоская тундра за окном поворачивалась, как гигантская пластинка на оси. Мелькали телеграфные столбы, напоминающие тощих путников, несущих на плечах бесконечные провода.

— Смотри! — воскликнула Елена.

На самом горизонте белели вершины Уральских гор: как будто кто-то разбросал кусочки мела.

Валерий долго смотрел на далекие горы и почему-то вздохнул.

— Хочешь есть? — спросила она.

— Нет.

— А чаю? В термосе есть.

— Пожалуй.

Они ехали вторые сутки, но Елена ни разу не заговорила о чем-нибудь таком, что могло бы напомнить о недавней ссоре. Она оказалась права, перемена обстановки успокоительно подействовала на Валерия. Должно быть, он о многом передумал. Был спокоен и даже внимателен к ней. Только она поведет глазами, а он уже подает книжку. Поправит постель, накроет одеялом. И вообще, женщина отлично чувствует, когда мужчина думает о ней.

— Сколько тебе сахару?

— Два куска.

Можно говорить о чем угодно и прекрасно понимать, что мир наступил. Если он покаялся в душе, этого достаточно Елене. Ей не надо слов, извинений, уверений. Он гордый, пусть молчит, а она поймет. И конечно, простит.

Уже наступила ночь, а под голубыми небесами было все так же светло, как днем.

— Белые ночи, — сказала Елена. — Помню, приехал к нам в деревню мужчина. Откуда-то с юга. Тогда многие ехали за длинным рублем. И вот ходит и уснуть не может. Все время, говорит, светло и светло. Что такое? Не могу я при свете спать. Помаялся от бессонницы и уехал.

Валерий сидел, привалясь спиной к стенке. Он молчал, и было непонятно, слушал ее или нет.

Она тоже умолкла и смотрела в окно, смутно улыбаясь. Внезапно Валерий произнес:

— Я русский офицер. — В голосе его звучали гордость и боль. — У меня в крови — стоять на защите Отечества.

Должно быть, эти мысли мучили его давно, и теперь они вырвались, чему способствовала дорога. Она, дорога, вообще располагает к откровенности. Елена боялась словом помешать, боялась спугнуть его и сидела, застыв.

— Как они могли вышвырнуть меня из армии, без которой я не мыслю себя? — он долго молчал, лицо заострилось, глаза потемнели. — Какое они имели право?

И снова тяжелое гнетущее молчание.

— Я присягу давал не им, временщикам. Я присягал Родине.

Елена представляла, что творилось у него в душе. Она вдруг испугалась, что Углов, ее сильный волевой Углов, расплачется. И это будет страшно. Должно быть, он испугался этого и сам.

— Все, все, — махнул рукой и лег на постель лицом к стене.

Елена выждала какое-то время, растроганно глядя на непокорный мальчишеский вихор у него на макушке и позвала:

— Валера!

Он не ответил, но по тому, как переменилось его дыхание, она поняла: прислушивается.

— Я вот что тебе скажу, Валера. Ты поверь мне, я тебя понимаю. Это очень важно, чтобы ты поверил. Тогда ты поймешь меня. А хочу я тебе сказать вот что, Валера: неправда, что кто-то отнял у тебя Родину. Родина — это в тебе, во мне. В нас… Этого не отнять.

В груди стало жарко. Елену охватила почти материнская жалость к этому большому человеку, который теперь обиженным мальчишкой лежал лицом к стене. Она посмотрела в окно и вдруг подумала о тысячах и тысячах таких же честных и сильных людей, которым сегодня нелегко. А когда было легко честным? Ведь это они взвалили на свои плечи всю ответственность за происходящее на родной земле. Они сильные, они выдюжат. Елена в эту минуту верила им, благородным мужчинам России. Она была счастлива, что они есть. А в том, что они есть, она не сомневалась, потому что один из них лежал перед нею, на миг ослабев. В такую минуту рядом должна быть женщина. Вот она и есть. Значит, все правильно. Значит, все будет хорошо.

Было долгое молчание. Только стучали колеса на стыках да качался вагон. Протяжно прогудел тепловоз, словно предупреждая далекую еще станцию, что он бежит, торопится и не надо беспокоиться, надо ждать.

Потом Валерий медленно поднялся. Он сидел, сцепив на коленях руки, и смотрел в пустоту. Елена не смела потревожить его. Вдруг он сполз на пол и, стоя на коленях, протянул к ней руку:

— Прости меня…

Елена бросилась к нему, схватила за руку.

— Ну, что ты? Что ты?

— Я ослеп от боли…

— Я понимаю, понимаю…

— Все равно, все равно… Не имел права… Говорил и презирал себя… Как я мог? Какой Зотов? Это же ты!

— Успокойся, — пыталась она поднять его. — Пожалуйста…

— Я ненавижу себя. Я никогда не прощу себе.

— Хорошо, хорошо, милый… Садись. Ты не допил чай.

Скрипнув зубами, Валерий поднялся и сел. Он не мог взглянуть на нее.

— Никогда, — с трудом проговорил он, — обещай мне… никогда не возвращаться к этой теме.

— Обещаю.

— Спасибо.

Он поднялся и вышел из купе. Елена осталась одна. Слезы навернулись на глазах, она ничуть не стыдилась их.

Его долго не было, а когда вошел, Елена беззаботно спросила:

— Аппетит нагулял?

— Догадалась, — улыбнулся он впервые за многие дни.

Они чувствовали себя снова, как прежде. И за ужином говорили без всякого напряжения.

— Гляди, какое озерцо! — восклицала она.

— А вон человек.

— Где? Где?

— Возле озера.

— Не вижу.

— Ну вот, вот! Руку поднял. Удилище видишь?

— Действительно. Что за чудак! Это же так далеко от станции.

— Смотри левей. Видишь палатку?

— Точно. Может, геологи?

— Туристы какие-нибудь. Аж сердце заныло, так захотелось порыбачить.

— Уж отведешь душу.

Словно сговорившись между собой, они беседовали о чем угодно, о разных пустяках, а больше делились впечатлениями от увиденного. Отношений своих не затрагивали.

Отроги Уральских гор поезд пересекал ночью. Лунный мир за окном был безлюден. Горы надвигались медленно и подступали к насыпи молчаливыми гигантами. Странно было видеть снег, который сидел шапками на вершинах и плоско лежал в распадках. Если бы не шум поезда и не покачивание вагона, можно было подумать, что за окном иные времена, когда горы вот так же высились, а людей еще не было.

Это колдовское ощущение Елене было знакомо: на охоте или на рыбалке она часто оставалась наедине с природой и каждый раз возникало это чувство вечности окружающего, и собственная незначительность вызывала жалость к себе.

Что до нас было и что будет после нас? Миллионы людей жили и умирали, исчезая без следа. Зачем они приходили? Зачем они были нужны?

И вдруг Елене стало ясно, зачем они приходили, зачем есть она и есть Валера. Костер любви на земле горит вечно, потому что все новые и новые поколения людей отдают ему свои сердца. Разве этого мало? Разве может быть бессмысленной жизнь, если ты в этой жизни любила? И чем сильнее любовь, тем прекраснее, тем удивительнее твоя жизнь. Только любовь будит в душе интерес ко всему миру и искусству, и знаниям. Все лучшие книги написаны и все великие открытия сделаны под влиянием любви и во имя любви.

— О чем ты задумалась? — спросил Валерий.

— Да так.

— У тебя было такое лицо…

— Какое же?

— Хорошее.

— Валерка, — погрозила она пальцем, — не подлизывайся. Я женщина слабая, беззащитная… — И сама же бросилась к нему, обняла, прошептала: — Занавески закрой.

— Почему? — прошептал он, обнимая.

— Горы смотрят…

Им было снова хорошо…

Потом усталая и умиротворенная Елена сидела у окна, за которым медленно плыли горы. Словно былинные богатыри шли друг за другом да так были тяжелы в доспехах своих, что земля не выдержала поступи и разверзлась, и остались на поверхности только потемневшие от времени шлемы, украшенные белым лебяжьим пухом.

— В детстве ты любил сказки? — спросила Елена.

— Я их не знал, — признался Валерий.

— То есть как?

— Не было бабки. Ни с отцовской, ни с материнской стороны. Обе погибли в войну. Детство мое прошло в Забайкалье, в одной из воинских частей. В доме было много книг, но почти все по отцовской специальности. Я научился читать по книге о материальной части танка. Представляешь? Но мне было интересно, я очень хотел знать, почему танк движется. Я своим детским умом воспринимал его живым — вот он молча стоит, но вдруг, почуяв врага, бросается с лязгом и грохотом вперед, страшный и неудержимый, извергая огонь, как Змей Горыныч.

— Как интересно!

— А ты?

— Я выросла, Валера, среди сказок, преданий, поверий.

Валерий продолжал:

— Иногда родители увозили меня на Смоленщину, на родину отца. Мы отдыхали в деревне. Я видел, как мальчишки играют в войну. Они звали меня, но я всегда отказывался. Смешно бегать с деревянным ружьем или стрелять из рогатки. Мне кажется, что я как поднялся на ноги, так стал стрелять из пистолета ТТ. Был один сверхсрочник, добрейший мужик. Мы с ним уходили в сопки, и он давал мне пистолет. К десяти годам я попадал в мишень без промаха. Потом подружился с одним сержантом. Он брал меня на стрельбы. Я прятался в башне танка. Никому и в голову не приходило искать. Отец с другими офицерами наблюдал за стрельбой с командного пункта. А я был в роли наводчика.

Воспоминания могли привести к мыслям об отставке, и Елена постаралась его отвлечь.

— Смотри, медведь! — показала она в окно.

— Да нет, камень, — определил Валерий. — Но похож на зверя.

— Очень.

Горы медленно уходили назад. Поезд опять катил по ровной тундре — каменистой, с чахлыми деревцами.

— Маленькой девочкой я заблудилась в лесу, — вспоминала Елена. — Я не рассказывала тебе об этом?

— Нет.

— Правда? Вот послушай. Лес у нас подступает к деревне. Собственно, мы жили в лесу. Чем-то я увлеклась и побрела в чащу. А назад дороги не найти. Помню, мне совершенно было не страшно. Испугались родители. Подняли всю деревню. Искали, искали и все впустую. Они уже решили, что я к реке пошла. А в пору дождей река становится такой бурной! Она же сбегает с Уральских гор. Ну, и решили, что я утонула. Двое суток совсем одна. Я, конечно, смутно помню, но не плакала, не пугалась. Казалось, иду домой. А на самом деле уходила вглубь тайги. Можешь себе представить эту глубь — от Оби до Енисея.

— Могу представить, — покачал головой Валерий.

— И вот я уснула. Улеглась под сосной на сухом мху и уснула. А проснулась на крыльце своего дома. Помню — было утро, светило солнце, воробьи дрались из-за просыпанного на землю овса. Я поднялась, постучала в окно. Выскочили родители. И сколько я потом не рассказывала, что кто-то принес меня, они не верили. Мол, сама пришла, да не помнишь, потому что находилась в таком состоянии. А ведь кто-то принес.

— И кто же?

— Если б я знала!

— Может, кто из деревенских?

— Чего бы им скрывать? Никто не признался.

— Ну, не медведь же!

— Конечно, не медведь.

— Значит, человек.

— Сомневаюсь.

— Если не медведь и не человек, то кто? Как ты сама-то считаешь?

— Ты смеяться будешь.

— Да нет, не буду.

— Ты же не веришь в сказки.

— Я сказал, что не знаю их. А верю или нет — это другое дело.

— Сама я думаю, что меня подобрал леший.

— Кто?!

— Вот видишь! Я же говорила, что смеяться будешь.

— Лешие… А вообще-то странно… — сказал он, глядя в пустоту и печально улыбаясь.

— Что странно?

— Тебя ведь могло не быть.

— Вполне.

— И я должен быть благодарен какому-то лешему. Чудеса!

— В таком уж краю я родилась.

— Слушай, Елена, — живо придвинулся он к ней. — Мы так мало еще друг о друге знаем.

— Пока мы говорили только об одном.

— И о чем же мы говорили?

— Я все не могла выразить, как люблю тебя. А ты со своей стороны долбил — как любишь меня.

Елена засмеялась.

— Не буду долбить, — отодвинулся Валерий.

«Не нужно о нас, — одернула себя Елена. — Слова только все запутают. Нам снова хорошо, снова между нами доверие. И не надо копаться в чувствах, которые связывают нас».

— У меня идея, Валера! — объявила Елена.

— Какая же? — заинтересовался он.

— Давай-ка завтракать.

— Мысль, конечно, интересная. Обсуждению не подлежит.

Едва успели перекусить, как поезд прибыл на конечную станцию Лабытнанги. Они вышли из вагона и направились к зданию станции, чтобы выяснить, как добираться дальше. Но другие прибывшие бросились, сгибаясь под тяжестью вещей, к автобусу, который разворачивался на площади.

— Бежим! — сказала Елена и подхватила чемодан, чтобы нести вдвоем.

— Еще чего? — отстранил ее Валерий и вскинул чемодан на плечо. — Рысью вперед!

Толпа сгрудилась у задних дверей и топталась на месте, колыхалась из стороны в сторону. Каждый норовил протиснуться первым, отчего и возникла пробка.

— Товарищи! Господа! Сеньоры! Мужики! Позвольте! Позвольте! — взмыл над головами звонкий голос Валерия. — Пардон! Мерси! Вы очень любезны!

Эти бессмысленные слова странным образом подействовали. Люди с любопытством оглядывались, и он, пользуясь этим, протискивался все дальше, а Елена следовала за ним, и впрямь, как за ледоколом.

Им даже удалось занять сиденье на двоих.

— Ну, артист! — шутливо восхищалась Елена, устраиваясь. — Гипнотизер, да и только!

— Я вижу, всем не протиснуться, — отвечал, скромно потупив очи, Валерий. — Пришлось лицедействовать. Правда, я так и не понял, зачем мы забрались в этот автобус и куда едем. Вроде ты говорила, что нам предстоит плыть по реке.

— Предстоит. Но сперва надо добраться до пристани. Пешком далековато.

— Все понял.

— Такой понятливый.

— Сам собой восхищаюсь.

— И главное — скромный!

— О да! Этим я всегда отличался.

Елена засмеялась и прижалась к нему плечом.

— Валера.

— Что?

— Ты еще не забыл наше купе?

— Я забывчивый, но не до такой степени.

— А что мы там оставили, помнишь?

— Забыла что-то? — всерьез озаботился Валерий. — Задержи автобус, я сбегаю.

— Я же сказала — оставили, а не забыли.

— И что мы там оставили? — он смотрел на нее.

— Очень-очень счастливые часы, минуты.

Он покачал головой:

— А я так точно забыл.

— Что ты забыл? — на этот раз обеспокоилась она.

— Что ты у меня чокнутая. Каждый раз слушаю, развесив уши, думаю — всерьез.

— А разве я не всерьез? Валера, очень даже всерьез. Если ты этого не понимаешь, то мне тебя жаль.

— Отчего же? Понимаю. Но ты всегда находишь самое подходящее время поговорить о подобных вещах.

— Я боюсь, потому спешу сказать.

— Чего ты боишься?

— Иногда, когда у нас все особенно хорошо, мне кажется, что я могу растаять от счастья, как мороженое от тепла.

— Я тебе растаю! — шутливо пригрозил он.

В автобусе было тесно, народу набилось столько, что становилось боязно — вот-вот колеса лопнут и все четыре враз.

«Если заклинит двери, мы так и останемся в этой железной коробке, как кильки в консервной банке, — подумала Елена. — Терпеть не могу тесноты. А каково тем, кто стоит в проходе! Молодец все-таки Валера, а то я бы не выдержала. И вообще, он молодец. С ним спокойно».

Автобус шел по улицам Лабытнанги без остановок: все ехали до пристани.

Сидевший за Еленой и Валерием мужчина сказал соседу, что речной трамвай отходит через час. Но многие, видимо, этого не знали. Или в природе людей спешить в пути: опять устроили несусветную толчею.

После гнетущей тесноты и людского гомона поразительной показалась обская ширь, когда теплоходик, названный «речным трамваем», вырвался из протоки и закачался на волнах.

Противоположный высокий берег казался синим — так был далек. Огромное водное пространство жило своей, далекой от мелких людских забот жизнью. Равномерно вздымались волны, пенились и плескались. Теплоходик казался щепкой, досадной помехой для этих волн; он норовил проскочить мимо, выбирая путь между валами.

Речной плес оказался так велик, что не было видно берегов, река сливалась с небом. Там, севернее, начиналась Обская губа, а еще дальше — простиралось Карское море.

— Дух захватывает, — сказал Валерий.

Они сидели в верхнем переднем салоне и через широкие окна видели весь речной простор.

— Как на другой планете, — снова проговорил Валерий. — Нет, не хочу.

— А почему? — заглянула Елена ему в лицо. — Я же с тобой. Что тебе еще надо?

— Всего не перечислить.

Какой женщине понравится, если для любимого человека существует еще что-то важное, кроме нее? Да нет такой женщины. Ищите днем с фонарем по Африке и Австралии, в Европе и Азии, на севере и на юге — не найдете, потому что женщина тем и сильна, что уверена: она, только она, и есть то, что нужно мужчине.

— Перечисляй, я не обижусь, — сказала Елена, невольно хмурясь.

— Не хочу произносить громкие слова.

— А ты попробуй.

— Могилы отцов и дедов, например. Мой народ. Его обычаи. Культура. Друзья, живые и погибшие.

Она положила голову ему на плечо. На них смотрели соседи, но ей было наплевать.

— И мне не надо другой планеты, — вздохнула Елена и вдруг резко выпрямилась. — Погоди! Как ты сказал? «Друзья, живые и погибшие». У тебя есть погибшие друзья?

Он кивнул:

— Одного ты знала. Олега помнишь?

— Конечно. Ты же говорил, что его перевели в другую часть.

— Не хотел тебя расстраивать. Теперь, по прошествии времени, можно сказать. Помянешь добрым словом, ему будет легче.

— Валера, где это было?

— На Кавказе.

— Может, наше счастье, что ты уже не в армии?

— Не хочу об этом.

— Прости, прости. Дура я беспросветная. А много ли возьмешь с дуры.

В ее голосе дрожала слеза. Она замолчала и сидела притихшая, задумчивая, печальная. Ей казалось, Валерий никогда прежде не был таким родным, таким близким. Она благодарила огромное небо и великую реку, что они — а это именно они! — помогли ей понять, помогли разобраться в огромности того чувства, которое она питала к мужу. Она самая счастливая женщина, потому что любит. И если бы в жизни были только эти минуты, она и тогда была бы благодарна судьбе.

Потом Елена не раз будет вспоминать эту поездку и эти разговоры, которые обретут особый смысл и особое значение.

Теплоходик, одолев Обь, с явным облегчением свернул в Полуй. Защищенный от северного ветра крутыми берегами, Полуй был спокоен. Город Салехард начинался с одноэтажных деревянных домишек, потом пошли двухэтажные барачного типа строения. Вдоль берега теснились разномастные катера и небольшие сухогрузы, на рейде стояли большие лихтеры, или, как тут их называли, — самоходки. Пристань выскочила из-за поворота неожиданно. Большой дебаркадер — пестро окрашенный терем на железной барже — был соединен широкими мостками с берегом, и длинная лестница в несколько маршей вела на вершину горы, где стояло вокзальное здание.

Теплоходик доверчиво прильнул к дебаркадеру. Бойкий низкорослый мужичок подал сходни, и пассажиры потянулись на берег, опять же торопясь и мешая друг другу.

Поднявшись на гору, Елена и Валерий узнали в зале ожидания, что «Метеор» будет завтра утром; им еще километров триста предстояло плыть вверх по реке. Валерий попросил ее посидеть, а сам ринулся в разведку и, вернувшись, с удовольствием доложил, что оплатил два места в комнатах отдыха, что находились в этом же здании, но на втором этаже.

— Отдельных номеров, естественно, нет, — сказал он. Тебе придется спать на женской половине, а я заглянул в мужскую комнату — двенадцать кроватей.

— Я не пойду. Выражаю протест.

Он пожал плечами и сел рядом.

— Обычные казарменные условия. Ты, конечно, привыкла к пятизвездочным отелям.

— Еще бы! С видом на Средиземное море. Но я протестую не поэтому.

— А по какому тогда поводу?

— Потому, милый, что не хочу расставаться с тобой. Спрячь квитанции. Мы прошлую ночь плохо спали. Давай сделаем так: сейчас выспимся, а ночью пойдем бродить по городу. Мы с тобой никогда не гуляли в белую ночь.

— Предложение принимается. Но перед сном не дурно было бы подкрепиться.

Они перекусили в столовой, которую обнаружили с тыльной стороны здания, и расстались. Валерий оценил дальновидность жены: пока другие постояльцы бегали по городу, улаживая какие-то дела, можно было на славу обосноваться.

Елене казалось, что она не уснет, так велико было радостное возбуждение, но едва забралась под одеяло и свернулась калачиком, как тут же провалилась в сон.

Ей приснилось нечто ужасное. Какая-то прямая дорога… Черный небосклон впереди. Там сверкают молнии… Там очень страшно… А Валерий бежит туда… Елена понимает, что если он добежит до горизонта, то непременно погибнет, и потому его надо остановить. Она кричит, зовет его, а он не слышит. Она уже выбивается из сил. Уже сорвала голос. Уже понимает, что его не остановить… И просыпается.

«Надо же такому привидеться», — думала она, открыв глаза. — Обычно кошмары снятся, когда тревожно на душе. А я спокойна. Я совершенно спокойна. Я удивительно спокойна. А как там Валера? Дали ему соседи отдохнуть? Уж эти мужчина! Какие-нибудь командировочные собрались, пьют водку, болтают глупости… Бедненький! Что я валяюсь? Там мучается Валера, а я тут блаженствую. О! Вот почему сон разбудил. Очень даже вещий сон!»

Она посмотрела на часы и охнула. Был уже вечер. На двух кроватях спали какие-то мужчины.

Поднялась, быстренько оделась и вышла из комнаты.

— В конце концов Валерий разговаривал с дежурной — пожилой, полной и добродушной женщиной.

— О! — воскликнул он, увидев Елену. — Вот и моя проснулась. — Поднявшись пошел навстречу. — Как отдохнули, мадам?

— Ты давно встал? — спросила она.

— Часа два тому.

— Что же не разбудил меня?

— Еще чего!

— Сам-то хоть отдохнул?

— Отлично.

Он был как-то особенно оживлен как в прежние времена. Когда ему что-то удавалось по службе.

— Нелишне было бы ополоснуть мордочку, — посоветовал он и поцеловал Елену в щеку, на миг прижавшись. — О, какая теплая!

Поужинали в ресторане не очень вкусно, но очень дорого. Пошутили по этому поводу, выбравшись на улицу, но сегодня их ничто не могло огорчить.

— В ожидании, пока кое-кто проснется, я успел немного поразмыслить, — сказал Валерий.

Елена догадалась: он от того бодр и беззаботен, что решил для себя какие-то важные вопросы. Не стал ни о чем говорить в ресторанной суете, значит — это действительно имело для него большое значение. Елена хотела тут же услышать, в чем дело, и боялась, потому что это могло касаться их будущего.

— Я такой сон видела, — начала она вдруг, словно пытаясь оттянуть время, приготовиться внутренне к тому, что он скажет.

— Какой же? — спросил Валерий.

Елена рассказала, как бежала за ним, как кричала и он не услышал.

— Я добежал до туч?

— Не знаю. Я проснулась.

— Если не добежал, то все хорошо.

— Ты разгадываешь сны? Вот уж не знала! Ну, растолкуй, ясновидец.

— Сегодня понедельник. Сны надо понимать наоборот. Если тебе привиделось, что мы растерялись, то значит…

— Никогда не расстанемся.

— Угадала. Молодец!

— Это меня устраивает. Теперь, когда я совершенно спокойна за наше с тобой будущее, можешь рассказать, что же ты такое придумал, беседуя с дежурной.

— Надеюсь, это не упрек — насчет дежурной?

— А вдруг, Валерка, ты бабник?

«Что я болтаю! — одернула себя Елена. — Что за чушь несу? Почему волнуюсь? Мы ни разу не говорили, как сложится наша жизнь после его отставки. Что же он решил? Как я могу быть равнодушна к этому?»

Валерий шел молча, глядя под ноги и заложив руки за спину.

Они были в новом районе города. Стояли многоэтажные каменные дома, под ногами чернел асфальт.

Елена давно не была в Салехарде и удивились переменам. Цепким взглядом она примечала все, что было вокруг, а душа в то же время жила другим — ожиданием слов Валерия.

— С армией — все, — сказал он совершенно спокойным голосом. — Подумал, попрощался. Надо жить.

— Конечно, Валера.

— Перед отъездом я говорил с Сергеем Мешковым. Помнишь его?

— Его тоже в отставку?

— Расформировали часть. Понимаешь?

— И что Мешков? Он нечасто приходил к нам. Такой высокий, смуглый.

— Да, бывший капитан Мешков.

— О чем же вы говорили?

— Он живет под Москвой, в Болшево. То есть, там живут родители его жены. Поехал к ним. Оставил адрес. А дело в том, что он предложил один план. И довольно любопытный.

— Расскажи.

— Я неплохо разбираюсь в технике. Приходилось помогать механикам. Отремонтировать машину, собственно, ничего не стоит. Вот мы и решили открыть мастерскую.

— Уедем из Ярославля?

— Да. Я этого хочу. Меня тут хорошо знали. И я бы не хотел лишних вопросов.

— А как же моя школа?

— И там есть школы.

— Но мои ученики?

— Привыкнешь к новым. Эти ведь тоже не вечно с тобой будут.

— Мне пока трудно привыкнуть к мысли о переезде.

— Не в Америку едем. Те же мальчишки и девчонки. Ты выходила за офицера.

— Ты прав. Нас куда угодно могли перевести. Но теперь мы сами себе хозяева.

— Вот именно. И сделаем так, как будет лучше нам.

— Думаешь, будет лучше?

— Иначе зачем же затевать сыр-бор?

— Я пока не могу тебе ответить. Как-то ошарашил ты меня. Я привыкла к своей школе, нашла контакты с учениками. Это для меня много значит, поверь, очень много.

— Все прекрасно понимаю, но есть еще я.

— Разве тем же ремонтом нельзя заняться здесь?

— Чтобы кто-нибудь из знакомых приехал на своей машине и сказал: «Эй, почини!» Потом бы еще щедрые чаевые… Или как их там называют? Да я тут же… Меня не знаешь…

— Дай подумать, Валера. Мне надо решиться. Ты же видишь, я не отрицаю сразу такую возможность. Но и ты пойми меня.

Он говорил коротко и четко, как всегда, когда что-то обдумал и принял решение.

Очень было странно бродить по, городу в белую ночь. Вокруг ни души, а светло так, что можно читать, не оставляет ощущение, будто некий чудодей околдовал жителей и погрузил их в непробудный сон. Только они двое, Елена и Валерий, идут по улице, меряя, может быть, ногами Полярный круг. Тот самый, что опоясывает незримой чертой вершину планеты.

Планета Вселенная — и твое маленькое сердце, способное, оказывается, вместить все это наравне с самым личным, самым потайным. Непостижим человек — может страдать из-за какой-нибудь ерунды, вроде потерянной пуговицы, и в то же время ощущать бесконечность мироздания.

Они не возвращались больше к начатому Валерием разговору. В урочное время сели на «Метеор» и отплыли от пристани.

Ветер стих, но река продолжала волноваться, ходила мертвой зыбью. Отойдя от пристани метров на триста, судно включило двигатели на всю мощь и поднялось на подводных крыльях.

Елена устроилась у окна, Валерий сидел рядом и читал местную газету, купленную в киоске на пристани.

— Ты не примиришься, — вдруг сказала Елена. — Я уверена.

Он оторвался от газеты и вопросительно взглянул на нее.

— Мне бы еще понять, в чем ты уверена, — улыбнулся Валерий.

— Ты плохо себя знаешь, — сказала Елена, придвинувшись ближе, чтобы сидящие впереди и сзади не слышали разговора.

— Допустим.

— Ты лидер. Понимаешь? По своей природе, по своей сути, по генеалогическим, если угодно, корням ты — лидер. И никогда не позволишь себе оказаться в подчинении.

— Почему же? Я был военным человеком. А в армии дисциплина. Есть старшие по званию и должности.

— Ну, во-первых, ты служил в особом подразделении. Во-вторых, армейское подчинение, то есть подчинение не хозяину, а воинскому уставу — это одно и совершенно другое — быть наемным работником.

— Разница есть, не отрицаю.

— Тебе будут тыкать: «Сделай это, сделай то». Ты сам себе не будешь принадлежать. Крутить гайки — вот все, что от тебя потребуется. И это тебя устроит?

— Ну, во-первых, Мешков…

— Он был твоим другом, когда вы были равными. А если он станет владельцем мастерской… а предполагается именно это, как я понимаю. Да?

— Ты права. Его родитель какой-то директор, шишка в общем. Он обещал помочь с мастерской. Малое предприятие, так сказать.

— Так что не строй иллюзий насчет дружбы.

— Я в дружбу верю.

— Не сомневаюсь, но меняются времена, меняются люди. И ты сам не слепой, видишь, что происходит вокруг. Ну, это во-первых. А что во-вторых?

— Во-вторых, — задумчиво повторил Валерий и вскинул голову. — А то во-вторых, что я не позволю…

— Валера, — перебила Елена. — Не будь мальчишкой. Будешь выступать — тебя другим заменят, более послушным.

— Если тебя не устраивает мой план, что ты предлагаешь?

— Мы с тобой не избалованы богатством. Я думаю — пока.

— Мечтаешь стать богатой?

— А почему бы и нет!

— Были богатые учителя в истории российской?

— Могу сказать — нет. Но у меня есть муж. И знаешь, какой он?

— Не знаю, но любопытствую.

— Он умный, решительный, волевой, находчивый… Перечислять дальше положительные стороны?

— А есть отрицательные?

— Всего одна.

— Надо же было найти такого мужа! И что за черта?

— Он не всегда слушается свою жену.

— Ну, это, скажем, поправимо. Ты же видишь, как он развесил уши.

— И правильно делает. Тебе, Валера, надо учиться. Я говорю — пока мы не избалованы богатством, проживем на мою зарплату и на твою стипендию. А там…

— И куда я пойду учиться?

— Надвигается рынок. И надо найти соответствующую профессию. Я пока конкретно не думала, но вот вернемся, произведем небольшую разведку и решим. Как мой план?

Валерий молчал, глядя мимо жены в окно, за которым плыли плоские тальниковые берега.

— Я обещал Сергею, — сказал наконец он. — Так что придется поехать. Может, тут же вернусь.

— Но ты обдумаешь мое предложение?

— Конечно, конечно…

Так закончился этот разговор.

«Метеор» за несколько часов довез их до пристани Мужи. А там очень крупно повезло: Елена увидела на берегу мужика из родной деревни. Выяснилось, что он возвращается домой на моторке и с удовольствием прихватит их.

— Телеграмму-то давала? — спросил он.

— Нет.

— Вот уж будет неожиданность! Что ж ты так? Э-э, да что говорить! Вы, городские, по-человечески-то думать не умеете.

— Как там мои?

— Да как? Как все. Иринья все бегает. Она ж ходить не умеет, мать-то твоя. Все спешит. А Павел Иванович что-то сдает. Ноги у него, ноги.

Подошел с чемоданом Валерий.

— Твой, что ли? — спросил мужик, которого звали Афанасием.

— Мой.

— Молодой, — Афанасий протянул руку. — Здорово!

— Здравствуйте! Валерий.

— Конечно, молодой, — сказала весело Елена. — Вроде и я еще не старуха.

— Да я не к тому. Валентину мою помнишь?

— Учились вместе.

— Тоже ведь в город уехала. Вышла за старика. Вот тебе и зять! Считай, меня старше…

— Богатенький, наверное.

— Деньжата, видать, водятся, — согласился Афанасий. — Приезжали тут… Так все коньяком угощал. А я эту холеру не люблю. Клопами пахнет. Мне бы нашей родной водочки, а попросить неудобно, некультурно получается. Так и маялся.

Он оценивающе присмотрелся к Валерию. Должно быть, прикидывая, стоит ли заводить разговор о бутылке, но что-то остановило его. Похоже, человек не балуется.

— Ну, садитесь.

— Что, прямо сразу и поплывем? — удивилась Елена.

— А что делать? Или у тебя какие заботы? — Да нет.

— Ну и все. Я свои дела справил. Домой надо, хозяйка заждется. Степанида моя строгая. Задержусь — подумает, загулял тут с молодыми.

Афанасий подмигнул Елене и сам засмеялся над своей шуткой.

Многосильный «Вихрь» натужно ревел, разговаривать было невозможно, плыли молча. Елена устроилась удобно: закутавшись в огромный брезентовый плащ, лежала, прикрыв глаза. Афанасий сидел на корме, держась за ручку руля и время от времени дымил папиросой. Валерий расположился на середине лодки и смотрел на таежные берега.

Проплыли по Оби километров тридцать и свернули в устье речушки, которая называлась Сыней.

Берега становились ближе друг к другу и пустынней.

Плыть долго. Вот на крутой горе показалась деревушка. Но Афанасий останавливаться не стал, даже прибавил ходу.

Валерий изрядно притомился от неподвижного сиденья. Елена открыла глаза и посмотрела на него с сочувственной улыбкой. Кивнула на часы и показала два пальца. Значит, дороги оставалось на два часа. Валерий тоже улыбнулся, мол, не беспокойся.

Когда мотор заглох и лодка уткнулась носом в берег, голова показалась Елене гудящей бочкой. Она встряхнула волосами, помяла ладонями уши и соскочила на прибрежную гальку.

— Вы вот что, — подал голос Афанасий, отключая топливный шланг. — Не торопитесь. Я пойду вперед, предупрежу.

— Да зачем? — удивилась Елена.

— Мало ли что… Уже не молодые, — родители-то. Павел Иванович все жалуется на давление. От радости ведь тоже бывает всякое…

Елена подумала, что Афанасий прав, и обругала себя за легкомыслие — поленилась телеграмму послать.

Афанасий с полупустым топливным баком на плече припустил рысцой, а Елена с Валерием двинулись следом. Не прошли и полусотни шагов, как увидели бегущих к ним людей — сработал беспроволочный телеграф.

Увидев мать, Елена кинулась навстречу, они со стоном обнялись.

— Куда же ты бежишь? — упрекала со слезами Елена. — Подождала бы у крыльца.

— Столько ждала! Доченька моя…

Но тут же отстранилась и бросилась к Валерию, тот обнял ее, погладил по плечам. А мать уже снова — к дочери:

— Приехали, мои милые… Отец-то вон! Заждался тоже…

На Елену накинулись тетки, обнимали, говорили какие-то слова.

— Долгожданные гости? — услышала Елена рокочущий голос.

Перед нею стоял высокий поджарый мужчина в спортивном костюме: большая голова, длинные черные волосы…

— Петр! — прошептала Елена. — Ты?

— Я говорил старикам, — улыбался Петр, — приедут нынче. Не верили. Здравствуй, голубушка! Здравствуй, любовь моя!

Он шагнул к ней, обнял за плечи и трижды по-русски поцеловал.

— Боже, как я рада тебя видеть, Петр! — прошептала Елена.

С каким-то детским обожанием смотрела она на этого человека, которому было немного за тридцать. Держался он свободно и чуть-чуть высокомерно. Сунул руку Валерию, скользнул взглядом по его лицу и, словно не увидев ничего интересного для себя, отвернулся, едва ответив на рукопожатие.

Валерий с первой минуты почувствовал к нему неприязнь.

Глава пятая

Первый день в родном доме прошел в суматохе. Ахи, охи, слезы, умиление, радость — все смешалось. Приходили гости, уходили, мать накрывала на стол, убирала, ей помогали соседки, отец сидел на стуле у печки и все время улыбался. Ему никак не удавалось поговорить с дочкой, отвлекали другие, но он на всех смотрел доброжелательно, в душе радуясь веселой суете в доме.

— Устала? — спросил к вечеру Петр. Он тоже то уходил куда-то, то снова появлялся и садился рядом с отцом Елены, молча глядя на гостей и чуть насмешливо улыбаясь.

Он сидел на ступеньке крыльца, когда Елена вышла проводить очередную тетку.

— Ты как тут оказался? — спросила она, присаживаясь рядом.

— Да очень просто. Приехал и все дела.

— Я слышала, ты в Питере.

— Да.

Их связывала очень старая дружба. Петр был лет на десять старше и состоял с Еленой в родстве, хоть и не очень близком: его мать была двоюродной сестрой отца Елены. Почему-то с детских лет Елена была любимицей Петра. Он еще до школы научил ее читать и писать. Сам прекрасно учился в школе, кончил с золотой медалью и поступил в Ленинградский — тогда еще — университет, который тоже закончил блестяще.

Теперь он преподавал в том же университете.

— Кандидатскую защитил? — спросила Елена.

— Давно мы не виделись, — усмехнулся Петр. — Уже докторскую. Профессор, между прочим.

Петр опекал Елену, подсовывал ей книги на свой вкус и привил жадную любовь к литературе. Когда она училась в школе, а он был студентом и каждое лето приезжал на каникулы, то проводил с ней бездну времени. Господи, как это было интересно!

Елена не знала второго такого собеседника. Валерий был не в счет. С ним и молчать хорошо. Но Петр всегда восхищал ее своими познаниями. Благодаря ему — в этом Елена была уверена — душа ее раскрылась и потянулась к прекрасному.

— Ты один? — спросила Елена.

— Естественно.

— А почему естественно?

— Да потому что не с кем.

— Холостяк?

— Дважды пытался обзавестись семьей. Но почему-то везло на таких женщин, что и говорить о них муторно, честное слово!

— Может, сам виноват.

— Может быть. Но сомневаюсь. Уж больно они… Ну, не будем! Ты, я вижу, счастлива.

— Не скрою.

— Дети есть?

— Пока нет, но будут. А у тебя же был сын?..

— От первого брака. Оболтус. Приходит, когда нужны деньги. Больше нас ничто не связывает.

— Тебе нет тридцати пяти. Еще не поздно создать семью.

— Пока отдыхаю. Ах, кузина, если бы ты знала, как хорошо быть свободным человеком!

«Кузиной» Елена была для него чуть ли не с пеленок.

— Впрочем, тебя утомили родичи, — сказал он, поднимаясь, — не стану усугублять… Я еще пробуду тут две недели, успеем обо всем поговорить.

Он взял ее руку, поднес к губам и поцеловал. Елена смутилась: ей показалось, что поцелуй был не таким уж невинным.

Петр уловил беспокойство в ее глазах, улыбнулся и ушел, с достоинством неся крупную свою голову. Длинными волосами, горделивой статью и поступью он напоминал Елене тургеневских героев, может быть, Рудина. И вообще, подумалось ей, Петр — из прошлой эпохи, которую настолько хорошо знает, что это наложило печать на его облик.

— Который год не приезжал, — раздался за спиной голос матери. — А нынче… тоже без телеграммы. Родительницы-то нет, Вереньи.

— Вы писали.

— Так и не знаем, с кем его нагуляла покойница. Родных не осталось, кроме нас, да и что мы… седьмая вода на киселе.

Елена вздохнула.

— Все о тебе спрашивал, — продолжала мать, садясь рядом с Еленой и обнимая ее. — Приедет, говорит, нынче. Откуда тебе знать, спрашиваю. Я, говорит, колдун, далеко вперед вижу, что будет. Шутил, конечно, а ведь прав оказался. Приехала доченька моя.

Еще долго говорили мать с дочерью; выходил Валерий, посидел тоже. Спросил:

— Как с рыбой?

— Да маленько есть еще в реке-то, — ответила теща. — Половишь.

— А где бы червей накопать?

— На удочку, что ли, ловить будешь? — подивилась теща. — Мальчишки у нас тут с удочками ходят. У отца вон и сети есть, и лодка с мотором.

— Куда же он один? — сказала Елена. — Отец-то не может. Придется мне с тобой, Валера.

— Еще чего придумала! — всплеснула руками мать. — Приехала на столько-то там дней и на реке пропадать будет. Да не отпущу я, теткам скажу, те быстро тебя образумят. Не женское это дело — рыбалка. Прежде-то девчонкой была, так вроде бы и ничего, что бегала по тайге, а теперь ты учительница. Соседи скажут — о, родители угостить не могут, так сама рыбу ловит.

— Ну, успокойся, мама, — сдалась Елена. — На шаг не отойду. Вот так и буду сидеть рядышком.

— Да некогда мне рассиживаться-то будет. Какое-никакое, а хозяйство, но в тайгу не пущу. Я с Афанасием поговорю, сойдет за напарника. Ему чего? На пенсии уже, вольный, и все равно рыбачит. Помощнику только обрадуется.

— Вот и договорились, — согласился Валерий. — Пойду спать. А вы посидите.

Назавтра Афанасий уже будил Валерия:

— Эй, рыбак, вставай! Кто же так долго спит?

А еще шести не было.

Валерий по-солдатски споро вскочил, оделся, обулся, попил молока с хлебом, и они подались на реку.

Словом, он так увлекся рыбалкой, что дома показывался редко. Елена была довольна, потому что знала, как благотворно влияет природа на человека. Пусть успокоится, неспешно подумает о жизни, решит, как дальше жить.

Тетки что ни день зазывали в гости.

— Хожу без тебя, даже неудобно, — сказала как-то уже в постели Елена.

— Я не водку приехал пить, — сказал Валерий. — А тетки твои такие хлебосольные, что запросто можно спиться. Я лучше рыбы насушу, повезу целый мешок…

И опять нет его, поплыли с Афанасием вверх по реке.

На всех застольях присутствовал Петр, тоже гость, надо угощать. Пил он мало, чем огорчал теток и их мужей, но никакие уговоры на него не действовали.

Время было летнее, работы на селе хватало, и постепенно все вернулись к своим делам. Елена просилась на покос, но никто ее не брал.

— Этого еще не хватало! — отмахивались от нее тетки. — Ты давай отдыхай. Косить она пойдет! Придумает же!

И получалось так, что днем, когда все уходили на работу, оставалось досужее время. Как-то незаметно появлялся Петр. То в избу заглянет по какому-то пустячному делу да и засиделся на долгие часы. То на берегу реки подойдет. И тогда садятся они с Еленой на перевернутую лодку, старую уже, прохудившуюся, и затевают бесконечный разговор.

О чем? Да о чем угодно!

Пришел как-то с томиком Чехова в руке. Елена кое-что постирала: майки, носки, полотенце. И развешивала во дворе. Отец сидел на крыльце, грелся на солнышке. Петр поздоровался, сел рядом. Поговорили о погоде, о нынешних травах. Потом отец вспомнил, что надо купить хлеба, в доме нет. Елена и Петр вызвались сходить. По дороге в лавку Петр сказал:

— Перечитал нынче «Душечку». Будто и не читал прежде. Здорово!

— И выбираешь же рассказы, — усмехнулась Елена.

— Что ты хочешь сказать? — озадаченно посмотрел на нее Петр.

— Чехов не любил женщин. А в «Душеньке» уж так издевается над бедной бабой, что я просто злюсь на него.

— Ты давно читала?

— Ну, как давно… Зимой.

— Милая кузина, Чехов в этом рассказе не издевается над женщиной, он поет гимн в ее честь. Это ты так прочла: глупая мещанка, у которой и мыслей-то своих нет. Да не так это, не так!

— Странно, Петр, ты ведь тоже не любишь женщин.

— Почему ты так решила?

— Ну, твой жизненный опыт…

— A-а, бывшие жены… Они были похожи на жену ветеринара Смирнина.

Петр раскрыл на ходу томик и прочитал:

— «Приехала жена ветеринара, худая некрасивая дама с короткими волосами и с капризным выражением…» Вот это капризное выражение на некрасивом лице самое ужасное, что осталось в моей памяти от жен. К тому же они изменяли, эти воблы. Представляешь? И не потому, что кого-то любили или были мною недовольны, а только ради того, чтобы похвастаться перед подругами, такими же мелкими хищницами.

— Зол, так зол, что даже лицо побледнело.

— Признаюсь, не люблю эту породу людей безотносительно к тому, мужчины это или женщины. Их главная черта — эгоизм. Этим эгоизмом они пропитаны, как ядом. Ради удовольствия, ради похоти они переступят через любые нравственные законы. Соврать, украсть, сподличать им ничего не стоит, у них никогда не бывает угрызений совести. А Душечка? А Ольга Семеновна? Да ты что, кузина! Я ее обожаю. Я восхищаюсь ею. Попадись она на моем пути, я стал бы великим человеком.

Елена засмеялась:

— Ты меня поражаешь, Петр!

— А вот послушай.

Петр усадил Елену на скамейку, которая стояла на обрыве. Отсюда открывался красивый вид на излучину реки, на таежные холмы по ту сторону. Полистав книгу, Петр прочитал:

— «В конце концов несчастья Кукина тронули ее, она его полюбила». А? Каково?

— Да, да, да, — насмешливо закивала Елена. — И стала говорить словами, а вернее повторять слова этого жалкого антрепренера и содержателя увеселительного сада о глупой публике.

— Не торопись, — остановил ее Петр. — Чехов пишет далее: «Она постоянно любила кого-нибудь и не могла без этого». Вот суть ее существа — любить. Моя вторая жена была чрезвычайно грамотной. Читала на трех языках.

И ты думаешь, прочитанные ею книги возбудили хотя бы одну оригинальную мысль? Да нет же, нет! Она повторяла чужие мысли, бессовестно выдавая их за свои. Душечка никогда не опустилась бы до этого.

— Но она быстро забыла своего Кукина.

— Управляющий лесным складом Пустовалов был человеком обеспеченным. Многие женщины вышли бы за него из меркантильных соображений! А Душечка полюбила. И как? «Так полюбила, что всю ночь не спала и горела». Ее истинное состояние — это состояние любви. Ты послушай. «По субботам Пустовалов и она ходили ко всенощной, в праздники к ранней обедне и, возвращаясь из церкви, шли рядышком, с умиленными лицами, от обоих хорошо пахло, и ее шелковое платье приятно шумело; а дома пили чай со сдобным хлебом и с разными кореньями, потом кушали пирог». А?

— Что за этим «а»? Я должна восхищаться?

— Ты пойми — они были счастливы. Нас учили, что счастье — это когда тебе хорошо? И неважно, какое оно, счастье, главное — чтоб было хорошо. А хорошо бывает, когда ты любишь и тебя любят.

— Но можно любить…

— Ты хочешь сказать, что есть любовь возвышенная и так себе, кошачья? Нет, милая кузина. Любовь или есть, или ее нет. Или она приносит счастье тебе и другому, или она придумана. Душечка любила так же, как Анна Каренина.

— Та пошла на смерть.

— И глупо сделала. В ней было много примешано от той породы, которую я назвала эгоистичной. Душечка выше ее и благородней, что ли, в своем бескорыстии. Карениной было мало, что она любит, ей еще непременно надо было, чтобы ее любил Вронский с тем же пылом, что раньше. А Душечка приняла ветеринара Смирнина с его женой и ребенком. Она имела на него право, но не стала ни требовать, ни упрекать, а всей силой своего сердца полюбила сына ветеринара. Это ли не великая женщина!

Елена взяла из рук Петра книгу и быстро нашла нужное место.

— Вот твоя Душечка, — и прочитала: «Глядела она безучастно на свой пустой двор, ни о чем не думала, ничего не хотела, а потом, когда наступила ночь, шла спать и видела во сне свой пустой двор». Ты понял, Петр? Это ведь о ее собственной пустоте. Как я могу восхищаться такой женщиной?

— Все так и не так.

— Тебе этих строк мало?

— Наоборот: эти строки доказывают мою правоту.

— Это как?

— Очень просто. Я ведь веду речь о том, что женщина вызывает во мне ужас, она не способна любить никого, кроме самой себя. Душечка становится пустой, как воздушный шар, когда из него выпустили газ, но только в тех случаях, когда ей некого любить. И она возносится над землей, она витает, когда сердце ее наполняется любовью к другому. У нее нет ни капли эгоизма, она сама вся и есть любовь, то есть истинная женщина. Смотри, о чем она мечтает! «Ей бы такую любовь, которая захватила бы все ее существо, всю душу, разум, дала ей мысли, направление жизни…» Любовь дает направление жизни! Вот ведь что, милая моя кузина. Женщина без любви в сердце — это самое жалкое, что может быть в природе. Но любящая женщина — это богиня.

— Согласна, — улыбнулась Елена. — Но Чехов, пожалуй, не об этом думал, описывая Душечку.

— При чем тут Чехов? — сказал Петр с тоской в голосе.

— Но мы вроде говорили о нем.

— Мы говорили о женщине…

Вот такого рода диспуты происходили между Еленой и Петром изо дня в день. В тот раз так заговорились, что магазинчик закрылся и они вернулись домой без хлеба, пришлось занимать у соседей. Елена не видела ничего плохого в том, что многие часы проводила в обществе Петра. Это всегда было на виду, а где нет тайны, там, как известно, нет и греха. Позже поняла, что все-таки была неосторожна.

Лишь однажды разговор с Петром зашел, кажется, слишком далеко. Она спросила из простого женского любопытства:

— Что ж ты женился и раз, и второй, если так их не любил, дорогой мой Петр?

— Тебе охота знать?

— Да странно просто. Они были, по твоим словам, некрасивые и злые, эгоистки от природы… А ты шел с ними в загс. Что это?

— Я еще раз спрашиваю — ты и впрямь хочешь знать правду?

— А что, твоя правда чем-то опасна мне?

— Не знаю, не знаю…

— Тогда не говори.

— Но ты же умрешь от любопытства. Поэтому скажу: я женился дважды из ненависти к женщинам.

— Но как так можно? От первой у тебя сын. Значит…

— Все равно — значит, как-то ребенок получился. А для этого нужно было спать вместе. А как же это можно, если женщину ненавидишь? И зачем это нужно, чтобы рядом был ненавистный человек?

— Вот-вот. Ты за меня задавай вопросы, а я послушаю.

— Все это возможно, кузина. Можно изо дня в день проводить время с человеком, которого ты не только не любишь, но и презираешь. Сидеть за одним столом, обсуждать семенные дела, смотреть телевизор и в урочное время ложиться в постель.

— Представить не могу.

— А ты можешь представить человека, который кончает с собой?

— Отчего ж? Могу.

— Ты можешь сказать, почему он это сделал?

— Стало невыносимо.

— Ты умница, кузина. Ты просто молодец. Невыносимо! То есть уже невозможно выносить жизнь. II тогда…

— И все-таки к чему ты?

— А к тому, что люблю жизнь. В этой жизни есть многое, что мне интересно. И я не мог оборвать эту жизнь.

— Такой вопрос вставал?

— Никогда. Я люблю жизнь. Но…

— Чего ж ты замолчал?

— …но со мной случилось великое несчастье.

— Какое, Петр? Почему я не знаю?

— Возможно, потому, что не хочешь знать! Но ты прекрасно догадываешься, что это несчастье связано с женщиной. Да, так оно и есть: я люблю. Смешно это или не очень, но это так. И к ужасу своему, с годами люблю все больше и больше. Вот только из-за нее, которая недоступна мне, я женился на женщинах, которых не любил. Это ведь тоже своего рода самоубийство потому что я хотел в себе убить всякую возможность любить ту женщину. Я хотел убить любовь через ненависть.

— Все это ты говоришь серьезно?

— Думай, как хочешь, — улыбнулся в тот раз Петр и перевел разговор на другую тему.

Ночью Валерий и Афанасий не вернулись, они спустились по Сыне до Оби, чтобы попробовать сплавные сети. Для этого нужен ровный плес с песчаным дном. Елена спала одна, и ей было неуютно. Проснулась в полночь и лежала с открытыми глазами, глядя на светлый потолок. Мысли ее были о Валерии. Река есть река. Всегда немножко тревожно. Мало ли что может случиться. Конечно, Афанасий опытный человек, но любит иногда приложиться к бутылке. Рассказывали, как спьяну свалился за борт, а моторка стала кружить вокруг него. Не подоспей случайные люди, мог бы утонуть.

Потом мысли вернулись к прошедшему дню, вспомнилась беседа с Петром. И вдруг ее осенило, она аж вскочила.

Он говорил, что всю жизнь любит какую-то женщину. Да кто же это может быть, если не она, Елена! Он еще мальчишкой любил ее. Только теперь стало ясно, почему так бережно он относился к ней. Как же это все странно! Получается, он растил ее, лелеял, берег, охранял, потому что любил.

Елена вспомнила, как долго Петр уговаривал ее поехать учиться в Ленинград. Она и не прочь была. Но в последний момент почему-то решила ехать в Ярославль. Случайно ли это? Или уже тогда она подспудно чувствовала, что Петр зовет не просто так. Потом появился Валерий, и она забыла о Петре. То есть не то чтобы забыла, просто в ее восприятии он остался далеким родственником и очень близким по духу человеком, который сделал ей много добра.

Теперь Елена понимала, почему Петр перестал писать ей, когда она сообщила, что выходит замуж. Только присылал открытки к праздникам.

«Да придумываю я все! — попрекнула себя Елена. — Петр относится ко мне, как к младшей сестре. И ничего иного быть не может. Это белая ночь подогревает твои фантазии, Елена».

Но как ни старалась она убедить себя, что ее догадка не более чем плод болезненного воображения, женское чутье подсказывало обратное.

Этого еще не хватало! Надо что-то предпринять. Да что тут думать? Нужно дать понять Петру, чтобы он не обманывал себя и не строил напрасных планов. Да разве он строит какие-то планы? Полная чепуха! Петр слишком воспитанный человек, чтобы даже думать о чем-то таком. Он прекрасно видит, как она любит Валерия. Разве этого мало?

Но лучше, если она станет меньше проводить времени с Петром. С этими мыслями Елена уснула.

В деревне слухи похожи на сухой хворост: и малой искорки достаточно, чтобы полыхнуло.

— Что это они все вместе да вместе? — задалась вопросом одна бабка.

Вторая задумалась.

А тут еще третья подкинула:

— Муж-то вроде избегает ее, что ли?

А вторая бабка все думает, ей ответить надо. И тоже — масла в огонь:

— Они ведь, я помню, и прежде это… того… Я, конечно, ничего не хочу сказать, но Петр-то все бегал к ним. Все там пропадал. Даже покойная Веренья жаловалась. Вот, говорит, родню нашел. Рыбу поймает, так им несет.

— Болтаешь ты, Дарья!

— А разве ж неправда? А то вы не видели?

— Когда то было! Теперь замужняя.

— Ой, нынешним что замужняя, что незамужняя.

— Что ты хочешь сказать?

— А ничего, дорогая подруга, ничего.

И пошла бабка своей дорогой, заронив подозрение. Разговорам только возникнуть, а уж тянуться они будут бесконечно, потому что каждая женщина найдет, что прибавить. Что она, хуже других? Что она, не имеет своего соображения?..

— Да сговорились они встретиться. Вот что я вам скажу.

Стоит в очереди этакая прозорливая ведьма и вздыхает:

— Куда муж-то смотрит!

Естественно, и до мужа дошло.

— Проворонишь то бабу-то свою, — сказала та же Дарья.

Она с мостков полоскала белье, а Валерий и Афанасий как раз причалили.

— Это кто проворонит? — спросил Афанасий. — Если мою уведут, так я поеду в Салехард и свечку в церкви поставлю.

— О тебе в Москве в лапоть звонят.

— Бабушка, — сказал Валерий. — У вас нет других забот?

— Мне что? Мне за народ стыдно.

— За какой еще народ? — строго спросил Афанасий.

— А за весь. Прежде такого не было.

И пошла, да такая гордая, будто, кроме нее, никто и не знает правды. Афанасий посмотрел вслед и плюнул.

— Завтра, видать, не поедем, — бросил он. — Мотор надо перебрать. — Что-то ревет больно.

— Так у свата есть, — подсказал Валерий.

— Чужое и есть чужое. Сломается — потом отвечай.

Хитрил Афанасий. Мотор был в полном порядке. Но и у него закралось сомнение — действительно, мужик днями-ночами пропадает на реке, а ухажер вьется вокруг его жены.

Валерий забросил на плечо мешок с рыбой — его доля — и, ничего не сказав, стал подниматься на крутой берег.

Навстречу шли Елена и Петр.

— А мы тебя встречать, — сказала Елена.

Валерий поздоровался с Петром и продолжал путь.

— Я скоро приду, — сказала Елена.

Что-то ей не нравилось в поведении Валерия, и она решила не откладывая поговорить с Петром.

— Вот что, Петр…

Он улыбнулся и легонько коснулся ее плеча.

— Знаю, что скажешь. Не беспокойся. Если хочешь, я завтра уеду.

— Значит, это правда?

— Милая кузина, ты всегда отличалась тем, что была великой придумщицей. Не мути свою душу.

— Значит?..

Он смотрел вдаль, на противоположный берег, где до горизонта тянулась тайга.

— Какое безлюдье, — сказал он. — Какое безлюдье, — повторил и улыбнулся. — Смешная моя кузина. Великое открытие она сделала. Да, конечно, я люблю тебя. Разве ты не знала об этом раньше? И разве раньше тебя это тревожило? О чем мы говорим? Беги к мужу, Еленушка, покорми и утешь.

— Прости меня, Петр.

— За что?

— За все.

— Мне жаль, если я чем-нибудь огорчил тебя.

— Да нет, нет. Ты тут совершенно не виноват. Это я…

— Девочка моя…

— Какая девочка? Старая карга.

— Однажды я нашел в лесу девочку…

Елена встревожено вскинула на него глаза.

— Я проснулся ночью, потому что примерещилось: в лесу спит девочка. И пошел. Мне будто кто-то подсказывал, куда идти. И я увидел спящую девочку. Взял ее на руки и понес. Принес, уложил на крыльце ее избы и пошел спать. Вот и все, что было. Вот и все, что у меня есть. И не тревожь себя.

Он поклонился и пошел вниз по склону. Уходил ровной походкой, засунув одну руку в карман куртки, а другой плавно размахивая? И Елена поняла, что Петр любил ее и любит.

Глава шестая

Когда она пришла домой, Валерий спал.

— Устал, — сказала мать, — это ж сутки без отдыха.

Елена попила молока, посидела с матерью, которая говорила о вечных заботах, о муже:

— Интереса к жизни у него не стало, — говорила мать, вытирая платком сухие губы. — Прежде интерес-то был. А теперь сидит часами, думает о чем-то. Спросишь его — улыбнется. Скажет слово и молчит. Я, доченька, думаю, что собрался он.

— Куда собрался? О чем ты говоришь?

— Собрался, доченька, мыслями уже готов. Оставит он меня. Да и понимаю я его, хотя совсем не согласна. Всю жизнь был сильным да уверенным, а теперь еле ходит. Куда ж такому гордому? А уйдет он — мне тоже незачем жить.

— Мама, а я?

— У тебя есть опора.

— Да тоже…

— Что тоже?

— Из-под ног почву выбили. С этим сокращением.

— Устоит. Он, твой, устоит. Вижу — сильный. Ты его держись, доченька. Ты его не обижай. Сейчас ему трудно, так ты уж смотри. Они, сильные-то, если ломаются, так навсегда. Ты вот что… с отцом поговори. У меня уже слов нет. Чтоб это… не собирался. Рано еще. А, дочка?

— Поговорю, мам, непременно.

Утром проснулась Елена около восьми. Повернула голову, посмотрела на мужа. Он лежал, закинув руки за голову, и смотрел в потолок.

— Проснулась? — спросил, не двинувшись.

— Ага, Валера. Побыл бы ты со мной день. А?

— И ты чувствуешь?

— Что я чувствую? Я просто не вижу тебя. Мы же приехали отдохнуть вместе.

— Испугалась?

— Чего я, Валера, испугалась?

— А того, чего сама еще не поняла. Ладно, сегодня день наш. Все и выясним.

— Да что выяснять-то, Валера?

— А разве нечего?

— Что ж, начнем в таком случае.

— Не здесь.

— Валерка, милый, не пугай меня. Ты так говоришь…

— Потому что знаю, о чем говорю.

Елена не стала продолжать, потому что препирательства ни к чему не привели бы, да и мать уже навострила уши.

— Ты прав, не здесь. Мы с тобой нынче пойдем по морошку. Она, может быть, еще не совсем готова, но, пока довезем, созреет.

— Слишком много слов о морошке.

— Валера, если бы ты знал, как ты не нравишься мне сегодня!

— Я принимаю твои условия. Идем за морошкой.

— Какой ты, Валерка! Ну, зачем тебе это?

— Что «это»?

— Выяснять отношения. Тебе мало, что я говорю: люблю тебя?

— Много говорит тот, кто врет. Как правители наши.

Елена поднялась, накинула халат и вышла на улицу. Мать возвращалась из стайки, неся в подойнике свежее молоко.

— Мам, а мам? — дотронулась до ее локтя Елена.

— Что, доченька?

— Хочу по морошку сходить.

— Тетку Настю кликни, она места знает.

— Нет, с Валерием пойду.

— Прогуляйтесь, доченька.

Мать пристально смотрела на нее.

— Ну, что? — спросила Елена.

— Поссорились?

— С чего ты взяла?

— Я же, доченька, вижу. Ты у меня никогда не умела скрывать, что на душе.

— Ничего, мама, все уладится.

Мать прошла в избу. А тут, незваная, бежит тетка Настя.

— Моя ты милая, — запела сладко. — Моя ты хорошая. Забыла ты, что такое деревня. Тут языки…

— Что языки?

— Болтают, слушать тошно. До мужа бы не дошло.

— Что можно болтать про меня?

— Что вы с Петром…

— Тетя Настя!

— Целыми днями, мол, вместе. И все смеются.

— Мы же на глазах у всех.

— Ты уж будь осторожнее. Замок на языки эти не повесишь. Одна Дарья чего стоит!

…После завтрака Елена и Валерий переправились на лодке через Сыню и углубились в тайгу. Елена еще не забыла ягодные места и повела мужа на дальние пальники, то есть выгоревшие от лесного пожара места, сухие и солнечные.

Но ягод собирать не пришлось. Валерий долго шел молча, потом остановился.

— Надеюсь, нас уже не слышат? — насмешливо спросил он.

— Что тебя мучает?

Он начал издалека. Мол, в их отношениях многое изменилось с тех пор, как он ушел в отставку:

— Кто я теперь? Безработный, выброшенный за борт человек. Чего со мной считаться? Ни на что не годен. Вот ты и…

— Что я? Что?

— Тогдашняя встреча с Зотовым не случайна. Чем больше думаю, тем яснее становится.

— Ну, говори, говори… Значит, у нас с ним любовная связь? Говори, не стесняйся. Чего уж там?

— Я только теперь понял, почему ты против того, чтобы уехать из Ярославля.

— Полюбовника потеряю! Конечно! Как можно!

— Хватит издеваться! Я не слепой. Тут этот Петр… Смотришь на него, как на икону. Еще бы! Умный, грамотный, мне не чета.

— Может, я и с Петром того?.. А? Говори.

— Знаю я вас, женщин!

И он, все больше распаляя себя, стал говорить гадости. Обвинял Елену во всех смертных грехах. Она слушала, побледнев, растерявшись. Он был жалок. И это больше всего убивало ее. Она могла бы терпеть его любым, только не жалким. Он будто спятил от ревности, руки дрожали, лицо перекосилось, голос стал визгливым. Снова и снова повторял, что она предала его, потому что он в отставке. Она цепляется за каждого мужика и пошла бы за любым, только помани, только посули ей достаток. Они, женщины, все такие, продажные…

— Вот что, голубчик! — не выдержала Елена. — Я не могу больше тебя слушать. Остынь немного.

Елена быстро пошла прочь от него и вскоре скрылась за деревьями. Слезы душили ее. Никогда и никто не унижал ее так, как это посмел сделать Валерий. Но еще больше сам унизился в ее глазах.

Вышла к охотничьей избушке, стоявшей у прозрачного ручья. Много лет назад срубил ее дед Прохор. Уже и самого нет, а избушка только почернела да чуть-чуть осела в землю.

Дверь из толстых плах открылась, жалобно проскрипев, и впустила Елену в тесное пространство с одним окошком. Половину избушки занимали нары из грубых лесин, словно рассчитанные на слона. Сам дед Прохор был малорослым, поджарым, но почему-то любил все прочное, громоздкое.

В углу был очаг, сложенный из камней и глины. На припечке лежали сухие дрова и спички. Елена первым делом развела огонь — прогнать нежилой дух. Загляделась на языки пламени, забылась.

Она не опасалась, что Валерий может заблудиться в тайге. Тут хочешь не хочешь, а выйдешь к этой избушке или к реке. К избушке ручей приведет. Он берет начало в болотах, но туда Валерий не полезет, не такой уж неопытный. Река укажет дорогу к дому.

Думала о муже, и прежняя острая обида спадала. Трудно ему, тяжело на душе. Это она должна понимать. Очень скверно получилось, что завел он этот ненужный разговор, но не век же теперь держать на него зло. Надо простить, постепенно одумается, придет в себя.

Вскоре Елена совсем успокоилась, и ей даже пришло в голову прибрать в домике, мхом застелить лежак и провести тут с Валерием несколько дней. Это же так славно! Одни в лесу, никто не мешает, спокойно обо всем поговорят. Его надо успокоить, и все будет по-прежнему.

Провозилась часа два, пока надергала и натаскала мха, цветы поставила в банке, подмела, почистила, навела уют. Валерии уже должен был прийти. Или еще не остыл и хочет досадить ей? Пусть погуляет: проголодается — придет. А она пока наведается домой, возьмет еды. Но он может прийти без нее. Надо подождать. Прилегла на топчан, на пышный мох, и не заметила, как уснула. Вскочила в полночь. В окошко заглядывала огромная луна. Валерия не было. Может, вышел к реке, где они оставили лодку? Но не мог же поплыть домой без нее!

Елена побежала в лес. Долго кричала, дойдя до того места, где оставила Валерия. Тот не отзывался.

Уже под утро спустилась к лодке — та оказалась на месте. Взяла спрятанные в кустах весла и поплыла на другой берег.

Из дому выскочила встревоженная мать:

— Где вы пропали?

— Валерия не было? — спросила Елена машинально, заранее зная ответ.

— Ты одна?

— Разминулись. Искала, звала — не отозвался.

— Где там заблудиться? — старалась успокоить мать. — Может, на реке сидит. Удочки брал?

— Да нет, без удочек. В болота бы не забрел.

— Чего он туда пойдет? Не маленький, увидит.

— Ой, мама, надо людей поднимать. Что-то мне тревожно.

Деревня уже просыпалась. Тетки быстро разнесли новость. Никто серьезно к исчезновению Валерия не отнесся. Говорили одно и то же:

— Негде там заблудиться.

— Ручей выведет.

Однако несколько мужиков и баб изъявили готовность выйти на поиски. Походили по лесу, покричали — нет человека. И вовсе тревожно стало Елене. Подумалось, что Валерий мог назло ей полезть в болото. Но об этом своем предположении она никому не говорила.

К вечеру люди не солоно хлебавши вернулись из тайги. Назавтра уже больше народу пошло. Позвонили в район, в милицию. Милицейская моторка прибыла в обед. Капитан Сухов долго расспрашивал Елену, что да как.

— Почему одного оставили?

— Так уж вышло.

— Поругались?

— Разве это имеет значение?

— Все имеет значение, — многозначительно сказал Сухов, что-то записывая в блокнот.

Елена еще не верила, что могло случиться непоправимое.

— У вас есть служебные собаки? — спрашивала она Сухова.

— В округ надо звонить… Да и собаки те по-другому обучены.

К вечеру у Елены поднялась температура. Умом еще сопротивлялась, но душой чувствовала — стряслась беда. К ночи стала заговариваться, вся горела и металась. Афанасий и Петр отвезли ее в районную больницу. Неделю провалялась Елена в горячке. Петр все время был рядом.

Валерия так и не нашли.

— Утонул в болоте, — предположил капитан Сухов. — Другой версии не имею.

Елена вышла из больницы похудевшая и молчаливая. Даже матери не отвечала на вопросы, будто разучилась ее понимать. Пробыла в деревне еще неделю и уехала, быстро собравшись, будто бежала. Ее не хотели отпускать одну, но она настояла.

Петр улучил момент и сказал ей уже на причале:

— Нужен буду — позови.

Она кивнула, не поднимая глаз. Ей не хотелось никого слышать и видеть. С каким-то даже облегчением вздохнула, когда теплоходик отчалил и побежал вниз по реке.

В последний раз посмотрела на таежный берег. Где-то там остался Валерка. В мозгу все еще не укладывалось, что его нет. Как она будет жить без него? И есть ли смысл в такой жизни?

Вспомнила, как сама однажды угодила в болото. Ей было лет пятнадцать. Показалось, что кто-то кричит за деревьями, зовет на помощь. Она была с ружьем. Бросилась на зов. Мало ли что может случиться в тайге? Ощутив под ногами зыбкое место, пробежала его быстро, едва касаясь земли. Почувствовав твердь, остановилась. Посмотрела по сторонам и поняла, что оказалась в западне. Идти вперед — сплошные окна, чуть не так ступи и ухнешь в бездну. И возвращаться опасно: она уже знала, что там под тонким слоем мха — трясина. Как же быть? Человек непривычный растерялся бы (вот так мог растеряться Валерий). Но Елена была таежницей. Поползла на животе, во всю ширь раскинув руки. Пик страха наступил, когда посмотрела назад: там пузырилась, дышала зловонием, как огромное живое существо, болотная топь.

Ехала назад, вспоминая разговоры, которые недавно вела с Валерием. Как изменился мир без него!

Отчаянье было так велико, что из этих и последующих дней почти ничего не осталось в памяти. Только то, что записала в дневнике.

Глава седьмая

«19 августа.

Я вернулась в пустой дом. Из записки, оставленной хозяйкой, узнала, что та уехала в Брянск к младшему сыну и ждать ее надо не раньше, чем через полгода.

На улице стояла жара. Но, когда я открыла дверь, на меня дохнуло могильным холодом. Мысли, которые я настойчиво гнала все это время, вдруг навалились снова.

Мысли о том, что я ненароком погубила самого дорогого мне человека.

Пустой дом, пустой мир. Меня никто не ждет. Меня никто не любит. Так зачем, спрашивается, жить?

Чтобы обрести хоть какую-то отдушину, начала вести дневник. Вернее, не начала, я вела дневник и раньше, как говорится, в девичестве. Время от времени записывала впечатления прожитого дня, когда училась в старших классах, регулярно — в те три месяца, когда ждала Валерия. После свадьбы сказала себе — довольно, у Елены Угловой нет времени заниматься всякой ерундой. Надо спешить жить!

И вот теперь, после стольких лет, после ужасной потери, я отыскала старую тетрадку. Когда начала перечитывать, время для меня словно остановилось. В какой-то момент вдруг почувствовала, что по щекам текут слезы. Там, в далеком прошлом, жила и радовалась жизни, мечтала о прекрасном принце и надеялась на скорую встречу неплохая, чуть-чуть сентиментальная девочка Лена. Почему же жизнь сложилась так бестолково? Почему не вышло счастья с Валерием? За что все эти муки? В чем я виновата?!

Долгое время просидела, не шелохнувшись. Удары сердца звоном отдавались в ушах. Потом волнение улеглось, сердце вошло в свой обычный ритм, но меня почему-то начала обволакивать сонливость. Может, это и к лучшему Если сейчас не усну, то груз тоски, который все время ощущаю, просто раздавит меня»

«22 августа.

Спала почти до одиннадцати. Пробудилась от внезапного прикосновения: как будто кто-то ласково гладил меня по лицу. Так, бывало, делал Валера…

Едва открыла глаза, как сразу зажмурилась: солнце светило прямо в окошко. Это солнечный луч разбудил меня.

Шлепая босыми ногами, вышла на середину комнаты и невольно ойкнула: мой дневник лежал раскрытым на столе. Почему я испугалась одной мысли, что кто-то посторонний может его прочитать? Представила, как этот «кто-то» цинично и гнусно усмехается. Разве не гнусность — читать чужие записи? Разве, проникая в глубь моей души, он не проникает и в глубь меня самой? Разве это не то же самое изнасилование, только нематериализованное? Как я ненавижу насилие!

Захлопнула дневник, точно нанесла удар по рукам, тянущимся к моему телу. Сунула под подушку, — потом перепрячу. Но почему это было для меня так важно? Может, потому, что слишком дорожила им? Может, втайне хотела, чтобы кто-то, кому очень доверяю, со временем все же прочел его, понял, как я страдаю, и пожалел меня?

Не знаю, сама не могу разобраться в своих мыслях и желаниях. Весь день мне не хотелось никуда идти, не хотелось ничего делать. Кое-как причесавшись и накинув ситцевый халат, приготовила завтрак, без аппетита поела. Затем взяла книгу любимой Франсуазы Саган и весь день читала.

К вечеру опять впала в странное состояние. Накануне от тягостных мыслей меня избавил сон и с тех пор, кажется, я все пребываю во сне, и то, что со мной происходит, — происходит во сне. И я не могу проснуться без посторонней помощи. Но как долго продлится этот сон?

А вдруг — вечно, до самой смерти? Эта мысль повергла меня в ужас. Вскочила с кресла в котором так уютно провела несколько часов. Прежний уют раздражал. То, что раньше дарило успокоение, сделалось орудием пытки. Достала из-под подушки дневник и перечитала вчерашние записи. Как все глупо и наивно! А сколько грамматических и стилистических ошибок! И это писала я, преподаватель языка и литературы! Как не стыдно!

А вот и не стыдно. Ибо кому предназначены мои записи? Никому! Я вытерла клеенку на столе, села и на новой странице поставила эту самую дату — 22 августа.

Удивительное чувство вызывают чистые страницы тетради. Они олицетворяют для меня будущее. И так же, как в будущем, Представляешь себе только радужные дни; на чистом листе бумаги, кажется тебе, будут запечатлены самые умные, самые необыкновенные мысли. Но когда лист уже исписан, он становится, увы, прожитым днем, на который не хочется оглядываться. Исписанный лист уже неинтересен. Интересны чистые листы, на которых можно собственную жизнь переиграть заново.

Но не погубило ли меня именно это постоянное устремление в будущее? Я ждала счастья от грядущего и совершенно не задумывалась о том, что происходит в данный момент. Я была недовольна Валерой и все ждала, что он исправится в будущем. Вместо того, чтобы совместными усилиями попытаться исправить все в настоящем. Ведь будущее происходит из настоящего. Эту примитивную мысль усвоили даже дети, а мне для того, чтобы оценить ее по достоинству, потребовалось потерять мужа.

Теперь уже поздно.

Поздно? Как бы не так! Я легко сдаваться не намерена. Но как вести борьбу за свое счастье? Кто подскажет?..»

«29 августа.

Скоро начнутся занятия. Опять каждый день надо будет просыпаться в половине седьмого утра, наскоро перекусывать, ехать в переполненном автобусе. А я так обленилась за время отпуска! Но, может, это и к лучшему. За сутолокой и бытовыми хлопотами авось и приглохнет моя печаль, отступит боль в груди.

Но я боюсь встречи с детьми и по другой причине.

Пока со мной был Валера, я не теряла надежды, что рано или поздно, когда жизнь войдет в нормальную колею, у нас появятся дети. Теперь же, слушая ответы учеников на уроке, глядя, как нетерпеливо они тянут руки, чтобы их вызвали к доске, я каждый раз буду думать о том, что мне никогда не познать этой простой радости — сперва кормить малыша грудью, потом ронять слезы на его сбитые коленки, проверять каждый вечер оценки в дневнике.

Это ужасно! Я же разревусь прямо на уроке. Как на меня дети посмотрят! Что скажет директор!

Позавчера ночью я внезапно проснулась. Странное чувство обуяло меня. Я чего-то ждала, но сама не могла понять — чего. И вдруг меня словно озарило — я повторяю свою маму. Вот так же она вскакивала посреди ночи, когда я, еще маленькая, вдруг принималась плакать. Она целовала меня в щечку, утешала.

Во мне зазвучал голос материнства. Мне почему-то казалось, что ребенок, мой ребенок, вот-вот расплачется в своей кроватке, а я не буду знать, как успокоить его.

У мамы в моем возрасте уже было двое детей. Неужели мне предстоит отмереть высохшей бесплодной веткой на родовом дереве?

— Нет, это неправда! — закричала я.

Упала головой на подушку и простонала, что моя жизнь — всего лишь дурной сон. Но скоро меня разбудят, обязательно разбудят!»

«6 сентября.

Никто меня не собирается будить, кроме будильника. По ночам, когда мое восприятие обостряется до предела, мне кажется, что он тарахтит, как пускач у трактора. А под утро, когда сон особенно сладок, вдруг разразится таким звоном, что невольно затыкаешь уши.

Сегодня — воскресенье. Я нарочно вечером не заводила будильник, чтобы вволю выспаться. А то первую учебную неделю страдала хроническим недосыпанием.

Отчего-то не могу заснуть раньше двух-трех часов ночи. Не хочется ни читать, ни смотреть телевизор. Усталость такая, что лень чай вскипятить на плите. Лежу поперек кровати и все думаю, думаю. И все о нем.

Как я в свое время злилась на Валеру! Сколько сил извела, ругаясь с ним! Сколько яду излила в обидных словах, не щадящих его достоинства!

Почему он не ударил меня, не поставил в свое время на место? Но, с другой стороны, любое насилие над собой я приняла бы в штыки. Просто собралась бы и ушла. Значит, ничего в том, что происходило между нами, нельзя было изменить.

И все же больше помнится хорошего. Ах, как пылко он любил меня вот в такие темные ночи! Потом засыпал, утомленный, и я клала голову ему на грудь и чувствовала себя защищенной рядом с ним, таким сильным и уверенным. И не подозревала, что это и есть счастье, надо только постараться сберечь его. Какой же я была глупой!»

«12 сентября.

Субботний день выдался теплым, солнечным. Мне не сиделось дома, захотелось развеяться, и я пешком направилась в центр города.

Вышла на волжскую набережную. Присела на скамейку и долго глядела на воду, на завораживающий речной простор. Дул ветерок, и волны с тихим плеском накатывались на берег.

Вспомнилось, как год назад сидели здесь же с Валерой. Он тогда вернулся из недельной командировки, я встречала его на речном вокзале. Вокруг никого не было, а он, по-видимому, соскучился — все звал домой. А мне хотелось продлить эти минуты на берегу.

Он целовал мои плечи — я была в открытом платье. Он обнимал меня, слегка поглаживая грудь и под мышками. Но я, кажется, не отвечала ему. Я была почти подавлена величественным спокойствием реки. Ее привольно текущие воды, устремленные к морю, олицетворяли для меня саму вечность. Я словно ничего не видела, кроме этой великой реки. Пространства и времени не существовало. Осталась только река вечности, и я слушала из самых ее глубин таинственный зов, отдававшийся в теле дрожью.

Валера, кажется, неверно истолковал то, что происходило со мной.

— Ну, что едем домой?

— Посидим еще немножко, — шепотом ответила я.

Валерий вспыхнул, убрал руку с моего плеча, резко встал и зашагал прочь.

Первой мыслью было кинуться за ним вслед, но элементарная гордость удержала меня. Гордость и отчасти расчет. Да он может Бог знает что возомнить о себе! Он перестанет меня уважать, как господин не уважает рабыню, готовую поступиться всем, лишь бы ублажить его.

Этого допустить я не могла. Жизнь без взаимного уважения представлялась адом на земле. Так мне думалось тогда, и в глубине души я таила мечту сломить со временем гордыню Валеры.

Теперь я безжалостно казню себя, вспоминая тот случай. Ну что стоило уступить ему в таком пустяке? Почему я не побежала за ним? Непомерная гордыня обоих и взаимная обида вынудили нас тогда провести в молчании целый день. Чтобы не ругаться понапрасну, мы просто молчали, словно не замечая друг друга.

Какой замечательный вечер пропал! Как мы могли быть счастливы!»

«20 сентября.

Еще одна неделя одиночества позади. Ощущаю себя более свободной, более близкой к пробуждению. Страшусь признаться, но чувство вины за смерть Валеры гнетет меня все меньше.

Разум возмущенно вопит — какая же я мерзкая тварь: загубила человека и даже раскаяния не испытываю! Но слышу и другой голос: в этом мире нет ничего вечного. Вечна только недосягаемость вечности. Значит, нужно жить дальше. Приспосабливаться к обстоятельствам, насколько хватит ловкости и нахальства. И стараться из любых жизненных перипетий извлекать для себя хотя бы крупицу счастья.

В будние дни совершенно нет ни сил, ни желания продолжать дневниковые записи. Кому они нужны? Да, пожалуй, только мне. Постороннему человеку намного труднее раскрыть свою душу, нежели бумаге. Ни с кем не хочется общаться, даже с Иркой. Я одна, и хочу быть одна! Оставляю себя в покое.»

«1 октября.

Сегодня у меня было только два урока. Провела их и поймала себя на том, что мне совсем неохота возвращаться домой. Пошла гулять по городу. Ноги сами вывели меня на набережную, но неожиданно вспомнились слова Валеры, оброненные как-то мимоходом, что, по его глубокому убеждению, женщина должна быть набожной.

Зашла в церковь Николы Надеина, что недалеко от Волги. Не молилась, просто молча стояла. Не помню, сколько времени пробыла там, но вышла умиротворенной.

На Советской площади подвыпивший мужик проводил меня не в меру пристальным взглядом. От этого противного разглядывания, от иронической ухмылки на обрюзгшем лице я внутренне съежилась. О чем он подумал? Пройдя метров сто, оглянулась. Он не преследовал меня, и я вздохнула спокойнее.

В конце концов, какое мне дело до того, что обо мне думает всякий встречный! Невозможно нравиться всем, хоть и мечталось об этом в юности. Всегда найдутся недоброжелатели, которым будет не по нутру уже то, что ты вообще существуешь на свете, ходишь по земле, дышишь воздухом.

Ах, эта моя закомплексованность, вечный страх перед тем, что обо мне подумают! Сколько же это крови мне попортило, скольких стоило нервов!

Вечером, переодеваясь, я постояла перед зеркалом и подвергла свою фигуру тщательному осмотру. Нет, все-таки я еще очень даже ничего и вполне могу нравиться мужчинам! А разве не это главное для женщины?

Жизнь еще не окончена. И почему я должна гнать прочь мысль о новом замужестве? Главное, чтобы человек сумел разбудить во мне чувственность и любовь, как это сделал в свое время Валера.»

Глава восьмая

Елена была еще молода, а жизнь берет свое и залечивает самые глубокие раны. Конечно, Валерия забыть она не могла, но боль притупилась, и однажды утром она подумала:

«Еще столько лет впереди!»

По природе своей Елена была жизнелюбива и вот теперь почувствовала, как властно бьется в груди сердце, как молодые силы переполняют тело. Было обыкновенное утро, ничем от других не отличавшееся, но что-то произошло в душе, словно после долгого пребывания в темноте она вышла на свет.

Это сразу же заметила Ира, которая по-прежнему часто навещала подругу, разве что старалась не приставать с расспросами.

— Вроде оклемалась чуток? — начала она осторожно.

Елена после приезда ни разу не была в магазине, вообще избегала людных мест, только в школе со своими учениками забывалась. Обычно делала покупки Ира и на этот раз тоже принесла печенье «К чаю» и сыр.

— Будем завтракать, — сказала спокойно Елена.

— Поставлю чай, — радостно засуетилась Ира.

— Я сама. Посиди.

— Ой, Ленка! — покачала головой Ира, садясь на табуретку. — Подурнела-то как. Разве ж можно изводить себя без конца? Ты одно пойми — его не вернешь.

— Как на улице?

— Тепло, солнечно. Хорошо на улице.

— Пойти бы на лыжах…

— А чего? Давай устроим в субботу прогулку. Ты знаешь, мой Константин бегать стал. Смеху! Наденет трико, ну точно цапля — ноги худые, длинные.

— Ты тоже бегаешь?

— Не-е, мне он не разрешает. Говорит, похудеешь. Он меня такую, как есть, любит. Я говорю: любишь полную — шоколадом корми.

— А он?

— Куда ему деваться? Зотов о тебе спрашивал, между прочим.

— Зотов?

— Ты догадываешься, почему он перешел в другую школу?

— Не думала об этом.

— Он тебя любит, Лена.

— Ну и что?

— Приятно все-таки… Я вот хочу, чтоб меня любили. Пусть бы все мужчины сохли по мне.

— Зачем тебе это? — улыбнулась Елена, наливая чай и присаживаясь к столу. — Константина мало?

— Ой, мой пупсик! Такой лапочка!.. Да, так что ж насчет Зотова?

— Привет передай.

— А если как-нибудь приедем с ним?

— Приходите. Что тут такого?

Ира осталась довольна разговором.

— Увезти, что ли, Константина в тайгу да оставить? — мечтательно произнесла Ира.

— Что ты болтаешь, Ирка?! — ужаснулась Елена. — Что за намеки?

— Можешь назвать меня дурой, но я поначалу так и подумала, — призналась Ира. — Во дает, думаю. А что? Ты, Елена, сама себя не знаешь. Иной раз задумаешься, смотришь в одну точку, а мне зябко: словно из таежной чащи зверь глядит.

— Фантазия у тебя больная. Вот возьму и прогоню. Чтоб глаза не видели.

— Я ж никому не говорила. Думала и все. Знала же: достал он тебя своей ревностью. А потом увидела, как ты убиваешься…

— Ты хоть понимаешь, что говоришь? — не могла успокоиться Елена. — Это я, по-твоему, способна убить человека?

— Убить? Нет. А в тайге, поди, бросила бы. Тебя если сильно обидеть, задеть за живое, ты на все способна.

— Ты так думаешь?

— Не сомневаюсь. Уж коли ты любишь, так всем сердцем, а коли ненавидишь, так до печенок. Проще жить не умеешь.

— Живу же…

— У тебя еще все будет, Лена. Это я, как квочка, возле Константина своего состарюсь. А ты… Такие женщины, как ты, спокойно не живут.

— Кончай, подруга. Никого мне не нужно. Если я сказала, чтобы Зотов приходил, то это еще ничего не значит. Не строй планы. Мы старые друзья и не более. В первый же его приход дам понять, чтобы не мылился — бриться не придется.

— Оставь ты в покое человека. Любит и пусть. Зачем ему делать больно?

— Знаешь что? Беру свои слова назад. Пусть не приходит. Не хочу. Ничего я не хочу. И ты не будь сводницей.

— Успокойся. Ишь, раскраснелась. Увижу Зотова — перейду на другую сторону улицы. А ты и впрямь в монахини шла бы. Могу устроить.

Ира быстро собралась и ушла, всем своих видом показывая, что возмущена до глубины души. Сама же наговорила черт те чего, а еще прикидывается обиженной. Но Елена хорошо знала подругу — в считанные минуты остынет, а завтра прибежит как ни в чем не бывало.

Собралась на работу и Елена. Выйдя на улицу, с давно забытым наслаждением вдохнула колючий морозный воздух. Деревья были осыпаны инеем, и под ногами хрустел свежий снежок. Она вдруг почувствовала огромную благодарность природе, подарившей ей такое утро. В ранней юности случалось: захватывало дух от мысли — как еще много всего впереди! И сейчас, шагая к автобусной остановке, Елена чувствовала, что каждая жилка в ее упругом теле наполняется жаждой жизни.

Что случилось, того не поправить. Глупая, нелепая, дикая гибель Валерия убедительнее всего доказывала, что надо дорожить каждой минутой в этом чудесном мире. Она никогда не забудет потери, но боль надо похоронить в самых глубинах души, чтобы мрачным настроением, постоянной печалью не огорчать окружающих. Надо сеять надежду и веру среди своих учеников.

Елена бодро шагала, ощущая прилив энергии во всем теле, и ей казалось, что в эти минуты она окончательно проснулась, выздоровела. Она поняла, что еще многим нужна — родителям, ученикам, подругам, а раз так, то не должна киснуть, не такая она слабая, надо жить, работать, приносить пользу.

Весь день Елена прожила в спешке, словно хотела нагнать упущенное. Даже ученики почувствовали перемену в ней и были на уроках особенно внимательны. В учительской, оставшись в конце дня одна, посмотрелась в зеркало и вдруг застыла. Она уже привыкла видеть свое унылое лицо с опущенными уголками рта и вялым взглядом. А тут на нее глянула прежняя Елена. Все в ней ожило. Так оживают увядающие цветы, которые давно не поливали, — получив живительную влагу, они наполняются внутренней силой.

Вечерами Елена еще не выходила из дому, но теперь много и с удовольствием читала, остро воспринимая мысли любимых писателей и то духовное наполнение, что несли книги.

Прошло недели две, а то и три после памятного разговора с Ириной, как однажды вечером раздался стук в дверь. Кто бы это мог быть? Ирка врывалась без всякого стука, часто забывая поздороваться, и тут же начинала болтать о пустяках.

Елена глянула в зеркало: все ли в порядке? И тут же сама себя упрекнула: «Чего это я?»

— Входите! — подала она голос, стоя посреди комнаты.

Дверь открылась, и Елена увидела Дмитрия Зотова. Он был в длинном сером пальто, держал в одной руке шляпу, а во второй — алую розу.

— Можно? — на лице его было смущение.

Елена шагнула навстречу, приняла цветок и стала вслух восхищаться им:

— Что за прелесть! Ну, Дмитрий, вот уж угодил!

Наливая воду в кувшин и ставя цветок, она говорила ничего не значащие слова, — предоставляла Зотову время преодолеть робость и успокоиться. Человеку за тридцать, а он все, как безусый отрок, теряется и краснеет.

— Что же вы не снимете пальто? — радушно хлопотала Елена.

— Да-да, — заспешил Зотов. — Если я вас не отвлек, не оторвал от дел, то посидел бы малость.

— Будете чай?

— Нет-нет. А впрочем… Не хотел бы утруждать.

— Да вовсе нет… Наоборот… Я рада вас видеть.

«Чего это мы с ним все расшаркиваемся? — подумала про себя Елена. — И почему на «вы»?

А как мы прежде обращались? Вот смех-то! Я забыла, как мы прежде были — на «вы» или на «ты». А почему? Потому, что это не имеет для меня ни малейшего значения. Или то, что я называю «прежде», ушло в такое прошлое, что забылось».

— А уж как я рад вас видеть! — глаза Дмитрия блестели, того и гляди — слезы брызнут.

Вот же бедолага! И какие они неловкие, смешные, эти влюбленные мужчины. У Елены и капли сомнения не было, что Зотов по уши влюблен в нее. Надо быть слепой, чтобы этого не увидеть. Но так дальше продолжаться не может.

Он мужчина, пусть возьмет себя в руки.

— Зотов! — сказала она, насмешливо склонив голову набок. — Мы сколько знакомы?

— Сто лет, — застыл он, сцепив пальцы рук.

— Без малого сто, — улыбнулась Елена. — И мы друзья?

— Надеюсь… Очень надеюсь.

— Тогда в чем дело, Зотов?

— Простите, а в чем?

— Не прощаю! Встретились старые друзья. Это же надо отметить. А у меня в холодильнике пусто. Как же ты, мужчина, забыл вина принести?

— Да я не посмел… Я подумать не осмелился. А можно?

— Не можно, а нужно.

Зотов суматошно натянул пальто и выскочил на улицу. До магазина было не так и близко, но он вернулся чуть ли не через пять минут. Пожалуй лишь слетать можно было за такой срок, но крылья у Зотова пока не выросли.

— Вот! — в руках он держал большую бутылку марочного сухого вина.

Елена заметила, что донышко бутылки было в снегу. Ясное дело: Зотов шел к ней с вином, но в последний миг застеснялся и сунул бутылку в снег.

— Отличное вино! — похвалил себя Зотов.

Елена плохо разбиралась в винах по причине полного к ним равнодушия и с преувеличенным вниманием разглядывала этикетку.

Зотов, должно быть решил, что она заделалась докой в напитках, потому перестал дышать и побледнел — а вдруг не понравится.

— Вино хорошее, — кивнула с видом знатока Елена.

Зотов расплылся в улыбке. Чудак! Вот сказала бы, что не любит такие вина, — огорчился бы. Упало бы настроение, мир показался бы черным.

— Я не успела ничего приготовить, — сказала Елена, направляясь в кухню.

Зотов нес бутылку, как жертвенный дар.

— Если разрешишь, я мигом. Что бы ни оказалось в холодильнике, все сойдет… Чему только не научит холостяцкая жизнь. Я из магазинных пельменей сорок блюд делаю.

Елена протянула ему фартук, а сама села за стол.

— Тогда угощай.

Водрузив бутылку на стол и повязав фартук, Зотов полез в холодильник и стал там рыться, что-то напевая себе под нос. Искать было особенно нечего, но пельмени как раз нашлись. И еще полдесятка яиц.

Занявшись привычным делом, он совершенно успокоился. Движения его были скупы и точны, все получалось ловко. Приятно было смотреть, как он наливает масло на сковородку, как бьет яйца. Виртуоз, мастер, маэстро. Уже снисходительно посматривал он на Елену, поучал ее:

— Нельзя жарить на большом огне. Ошибка многих хозяек, что они не чувствуют огня. Зажгла конфорку и пошла языком чесать. Огонь — это главный инструмент, с ним надо на «вы».

— Зотов, — сказала Елена, которую разбирала досада, что он так быстро успокоился, — с такими талантами ты мог бы осчастливить любую. Чего не женишься?

— Боюсь, — ответил Зотов уж очень смело, независимо.

— Чего боишься? — прикинулась удивленной Елена.

— Нет, не той, на которой женюсь. Остальных боюсь обидеть. Все женщины по-своему прекрасны. У меня нет в этом сомнений. Но почему только одна из них будет есть приготовленные мною пельмени? Этот деликатес! Это восьмое чудо света!

— Ты из этих соображений и живешь бобылем?

— Такова моя судьба.

Не так уж и прост этот Зотов, отшутился легко, будто отмахнулся, мол, не лезь, куда не надо. А может, Елена напрасно решила, что Зотов влюблен в нее? Послушала балаболку Ирку и поверила.

Судя по всему, Зотов принадлежал к той породе людей, что легко теряются. Он шел к Елене и весь трясся от мысли, что его могут принять не так, как он хотел бы. Но, убедившись, что ему обрадовались, тут же обрел уверенность и почувствовал себя на коне. Язык у него был подвешен хорошо, начитан опять же, вот и шутит. Люди, которые легко теряются, так же легко впадают в преувеличение по поводу своих возможностей. У них всегда перебор — и в трусости, и в смелости.

— За что будем пить? — спросила Елена подняв тонкий стакан с вином. — Только чур — не надо о прошлом.

— Есть тост.

— Говори.

— Мы сели за стол, чтобы выпить. Так выпьем же за то, что мы сели за стол!

— Слишком нейтральный тост. Это можно сказать за любым столом. А что бы ты хотел за этим сказать?

Елена смотрела на Зотова с вызовом. Глаза их встретились. Был миг, когда лицо Дмитрия дрогнуло, кажется, готовы были вырваться искренние слова, но он сдержал себя.

— Пришло время умирать старику… — начал он, улыбнувшись.

— Кавказский тост?

— Слышал недавно.

— Тебе приходится слышать тосты. Ты ведешь разгульную жизнь?

— Да какую там разгульную! Пригласил старый приятель на день рождения. Народу набралось много, все люди бизнеса. Я там был как белая ворона. Когда спросили, какая у меня зарплата, и я ответил, все смеялись полчаса.

— С юмором люди, — заметила Елена. — И что же старик?

— А ему, значит, пришло время умирать. Вот он и обратился к Богу. Просит: хоть немного еще пожить. А если можно, так и больше. «Сколько же ты хочешь?» — спрашивает Бог. Старик прикинул, решил больше попросить. Как у нас: надо школе тысячу рублей, проси в РОНО две, даже две с половиной. Вот и говорит старик: «Столько лет, сколько листьев на этом дереве». Бог мотает бородой, мол, многовато. «Ну, тогда сколько яблок на дереве». Тоже, мол, много, вот так давай договоримся: ты проживешь столько лет, сколько у тебя друзей. А друзей у старика не было…

— Предлагаешь выпить за друзей? — улыбнулась Елена. — А много ли их у нас? Раз-два и обчелся. Я не говорю о знакомых, я говорю о друзьях.

— Есть еще тост…

— Нет, теперь моя очередь.

— Я весь внимание.

— Не помню, каким было первое утро, которое я увидела в жизни. Да это и не важно! Детство прошло хорошо, интересно. Шестнадцати лет я заболела. Уже все отчаялись, думали — помру. Неделю валялась без сознания. И вот однажды открываю глаза и вижу за окном — утро. Мне трудно рассказать, какое оно было, потому что оно всем казалось обычным, но для меня было необыкновенным. Я поняла, что живу. Это было утро новой, второй моей жизни. — С тихой улыбкой глядя на стакан, в котором искристо играло вино, Елена помолчала и продолжила: — Сегодня я еще раз после долгой темноты, душевного мрака увидела утро. И предлагаю выпить именно за это!

— С удовольствием, — согласился Дмитрий, отпил глоток и поставил стакан.

Он смотрел на свои руки и смутно улыбался.

— Я знаю, чего ты хочешь, — сказала Елена.

Он вздрогнул и вскинул испуганные глаза.

— Ты хочешь… — Елена с умыслом помедлила и закончила: —…почитать мне стихи.

Зотов рассмеялся и замахал рукой:

— Перестань, Елена. Ты смеешься надо мной. Какие стихи? Хотя… Хочешь, почитаю Заболоцкого?

— Нет, свои!

— Пощади меня, Елена! Какой я поэт?.. Так, балуюсь…

Но она видела, ему хочется читать. Ее слова о новом утре почему-то обнадежили Зотова, пробудили в нем надежды, каких он не смел питать раньше, и это привело его в благодушное состояние. Елена видела это, понимала и осторожно подбрасывала хворост в костер, но без всякого умысла, без всякой цели, а из вечного бабьего желания подразнить мужчину.

— Я тебя очень прошу, — настаивала Елена. — Ты можешь отказать мне? То есть, ты способен отказать?

— Да нет, ни в коем случае… Но мне неловко…

— Если стихи плохие, я так и скажу. Или ты считаешь меня недостойной своих стихов.

— Еще чего придумаешь!

— Я так и подумаю, если ты откажешь.

— Но с одним условием, только с одним…

— С каким же?

— Я прочту, однако не будем обсуждать. Не суди… Я никому не мешаю своими стихами. Будь и ты терпима.

— Я обещаю, Дмитрий.

Он отпил большой глоток, откашлялся, лицо приняло сосредоточенное выражение, брови сошлись на переносице, взгляд устремился в пустоту. Чуть напевно он начал:

Апрель…

И первая капель.

Все, как положено в природе.

Прочитан залпом «Ариэль»,

Душа в краях далеких бродит.

Шагаю в школу, чуть бреду,

И мне обрыдла жизнь простая, —

Как в лихорадочном бреду,

Над миром мысленно витаю.

Мне говорит учитель мой:

— Спустись на землю, друг любезный,

И поработай головой

Над уравненьем интересным.

А за окном голубизна,

Апрель капелью барабанит,

И неизвестная страна

Меня из дальних далей манит.

Из той далекой стороны

Гляжу сегодня я в былое —

Начало северной весны…

Снега и небо голубое…

Мальчишки путаная речь,

К полету жадное стремленье…

И не могу я уберечь

Его от будущих падений.

— Вот, — развел руками Зотов, — такие вирши. Думаю, достаточно, и не настаивайте больше, любезная Елена Петровна.

— Чего же стыдитесь? — сказала серьезно Елена. — Вовсе нет повода стыдиться.

Зотов зарделся, как мальчишка. И хотя сделал вид, что не принимает ее слова серьезно, было заметно, как он обрадован.

— Одно смутило меня.

— И что же? — напряжение прозвучало в голосе Зотова.

— Дело не в технике стиха, — повела успокаивающе рукой Елена. — По смыслу.

Зотов успокоился: по смыслу можно спорить. Самое обидное для поэта, когда его упрекают в несовершенстве форм.

— Я понимаю, — продолжала Елена, — твой лирический герой хочет, уже будучи в годах, уберечь мальчишку-мечтателя от падений, то есть от жизненных ошибок. Так?

— Да. И что? Что в этом странного?

— Ну, во-первых, твой лирический герой слишком состарил себя. Делать какие-то выводы о прожитой жизни можно в глубокой старости. А до этого человек не должен лишать себя счастья мечтать, а значит — делать ошибки.

— Мысль спорная, но — допускаю. К чему же ведешь?

— От каких падений, Дмитрий? Мне нравится мальчишка с его безудержными мечтами.

И я не понимаю старика, который хотел бы остановить его, направить по безошибочной колее. Зачем? Чего он боится? О чем сожалеет?

— Мечты бывают разные, — ответил Зотов. — Сколько ошибок творят люди, гоняясь за миражами!

— Какие же ты допускаешь ошибки? Или вовремя остановился? Расскажи мне об этом мальчике. Я нисколько не сомневаюсь, что мальчишка из твоих стихов — это ты в детстве. Как же он стал таким благоразумным, Дмитрий Николаевич? Как это вообще происходит?

— Есть народная пословица: укатали сивку крутые горки, — усмехнулся Зотов невесело.

— Уж прямо укатали! Ты не доволен достигнутым? Тем, что работаешь в школе?

— Признаться — нет.

— Ты хотел большего?

— Пожалуй. Однако это не имеет значения.

— Значит, считаешь себя неудачником?

— Я об этом не думаю. Зачем? Какой смысл? — Зотов беспокойно потер руки. — Покрепче ничего нет? — покосился он на стакан с вином.

— От Ирки, по-моему, осталось.

Елена прошла в комнату. В серванте обнаружила водочную бутылку, опорожненную наполовину. Ира купила как-то и сказала, выпив стопку:

— Пусть стоит.

Потом еще раза два — как сама говорила — снимала нагрузку. Елена принесла водку и поставила перед Зотовым. Он налил себе добрых полстакана, выпил, посидел, задержав дыхание, и шумно выдохнул. Закусив немножко, отложил вилку и начал:

— Уж коли настаиваешь, Елена, поговорим. Отчего бы и нет? Я родился в интеллигентной семье, с малых лет приучился читать только хорошие книги. Это и погубило меня.

— Разве может такое быть?

— Очень даже может, если человек долгое время огражден от внешних влияний, а душа и мысль его воспитываются одними книгами. Родители мои были обеспеченными людьми, отец правил областью, так что забот о хлебе насущном я не знал. Мне мир казался устойчивым и скучным. Зато сколько интересного я находил в книгах! Казалось, я больше других понимаю и дальше вижу в силу своей начитанности, поэтому люди мною воспринимались скучными и чужими. Это приучило к одиночеству и мечтательности. В мечтах, конечно же, я видел себя не простым смертным, не рядовым учителем средней школы, а личностью, которая влияет своей деятельностью на многие судьбы и чуть ли не на историю всего народа.

— И гордыня же!

— Так было со мной, и я не скрываю. Конечно, для развития такого самомнения, нужна была почва. Но однажды все рухнуло: началась перестройка, отца сняли с должности и… Понимаешь? Меня поразило не то, что случилось, скажем, с отцом, а то… как бы это сказать…

— Что?

— Не то, что ушла почва из-под ног… Я всегда думал, что отец очень сильный человек. И вдруг вижу — он ничего не может. Человек сам по себе слаб и беспомощен. Он обретает могущество, если удачно попадает в огромный механизм власти. И когда появился новый механизм, он нуждался в других людях — ему угодных. Я новому механизму не подходил.

— А зачем тебе механизм? Разве нельзя интересно жить без него?

— Ты права, Елена, можно жить и рядовым. А как же те мечты, что пышным цветом распустились во мне? Как то мнение о себе, что выработалось с малых лет?

— Представляю, что ты пережил, Дмитрий.

— Но самое удивительное то, что я не страдал. Меня спасло открытие, что человек слаб, если он вне системы. Я очень легко примирился с тем, что стал рядовым и таковым предстоит дожить до конца дней. Томило и печалило другое.

— И что же?

— Я потерял стимул. Мне стало неинтересно жить. И я скажу, что это свойственно русскому человеку — ему или подавай все, или поди оно прахом. Я мечтал о высотах, но как только понял, что они недоступны мне, то позволил себе пасть. Даже решил: чем ниже, тем лучше.

— И пошел работать в школу…

— Это единственное занятие, которое меня не угнетает. Но я мог защитить диссертацию, уже давно написана докторская. Мне это ничего не стоило бы. Можно было двигаться выше по стезе просветительства… Но — лень. Никакого интереса. Мне жениться и то было лень, потому хожу старым холостяком.

— Лень жениться?

— Именно — лень. Встретилась в жизни очень милая девушка. Она давно замужем, не буду называть имени. Да и не из нашего круга. Не знаю, за что, но полюбила меня. Говорю об этом без всякого преувеличения. Был такой факт в моей биографии.

— И что же ты?

— Тоже была воспитана книгами, теми же, что и я. Понимали мы друг друга, как брат и сестра. Могла получиться идеальная пара.

— Но что же, что помешало?

— За нею ухаживал молодой энергичный человек.

— Я его знаю?

— Ты его не можешь знать хотя бы потому, что он покинул наш город еще до твоего приезда.

— Хорошо. И что же он?

— Он был энергичен. Я уже говорил об этом. И поставил целью жениться на моей красавице. Ухаживал за нею у меня на глазах. Она — я часто замечал это — с мольбой смотрела на меня, чтобы вмешался, подошел к ней, увел в конце концов.

— А ты?

— Мне было лень бороться за свое счастье.

А к чему оно — это счастье? Так я думал. Семья, обязанности… Пойдут дети. Чему я их выучу? Тому, чему сам обучен? Зачем? А ничему другому я не научу. И они вырастут несчастными. Я хоть знаю, почему не сложилась жизнь, а они не будут знать причин своих несчастий и однажды проклянут меня за то, что пустил их на свет.

Налив себе еще немного водки, Зотов выпил.

— Чем же все это кончилось?

— Энергичный молодой человек увез мою красавицу, потому что она отчаялась ждать от меня хоть какого-нибудь поступка.

— Ты ужасный человек, Дмитрий.

— Наоборот, Елена, совершенно даже наоборот. Я поступил благородно, потому что уверен — ей вскоре стало бы скучно со мной. Как же ей не стало бы скучно со мной, если мне самому скучно жить? Ведь верно? А теперь, по слухам, она всем довольна. Такие люди, как ее муж, нынче в цене. Что бы она делала со мной? Слушала Мои стихи? А так — была весть — ездит в Париж и на Канарские острова. Ей это может составить счастье. Хотя какая, должно быть, скука!

— Скучно в Париже?

— Наш человек не умеет отдыхать. Особенно это касается мужчин. Ему во всем подавай смысл. А если смысла нет, он не может жить спокойно и бунтует или пьет, как сапожник. Но какой же смысл мог бы я найти в том, чтобы ходить по Парижу и глазеть на витрины? Или валяться тюленем на пляже и ничего не делать? Я то же самое могу тут.

— И что же, Дмитрий, так и будешь?..

Не закончив фразы, Елена отпила вина и улыбнулась.

— Пестовать свою лень? — подхватил Зотов. — Увы, и тут мне, видишь ли, не повезло.

— Что же на этот раз случилось?

— Любовь, Елена.

— Ты влюбился?

— Я был бы счастлив прожить до конца своих дней, пребывая в сладкой лени. Но случилось непредвиденное. Не буду говорить о любви. Не в ней самой суть. Суть в служении той, которую люблю.

— И все? — разочарованно пожала плечами Елена.

— Не понимаю тебя, — сказал с недоумением Зотов. — Так пожимать плечами и кривить губы может только человек, не имеющий представления о любви. Но ты…

— Не надо обо мне, — подняла руку Елена, будто защищаясь. И этот жест странным образом подействовал на Дмитрия Зотова, который вдруг устыдился своих признаний и той вольности, с которой повел себя в первый же вечер. Шел и боялся, что его могут вообще не принять, а тут распустил хвост.

Елена же почуяла опасный поворот в разговоре и не хотела уточнять, кто та женщина, что стала смыслом жизни Зотова, потому что догадывалась — кто. Она не была готова к этому разговору. Хотя в душе и забрезжило утро, но ничто еще не ушло в прошлое. Было бы кощунственно по отношению к памяти мужа при первой же встрече с Дмитрием выслушивать речи о любви.

Глава девятая

Шли дни. Жизнь мало-помалу вошла в размеренный ритм: работа в школе, которая занимала основное время, беготня по магазинам за дорожающими изо дня в день продуктами, сидение у телевизора с вязанием, — когда лениво думалось обо всем и ни о чем собственно, чтение любимых книг и сон. В этот устоявшийся распорядок иногда врывалась Ира и вносила сумятицу своими бесконечными и всегда горячечными разговорами. Она пеклась о Елене так, словно была ей матерью, сестрой и опекуншей в одно и то же время.

Примчалась в субботу, сбросила пальто с лисьим воротником на стул и забегала по комнатам.

— Это же надо! — возмущалась она. — Ну, хитрец!

Елена подняла пальто и повесила на вешалку, пройдясь ладонью по мягкому меху.

— Так небрежно относишься, — упрекнула она.

— А! — легкомысленно махнула рукой Ира. — Попрошу — купит.

— Константин Васильевич стал щедр?

— Стареет, — сказала Ира. — Боится — уйду.

— А что случилось? Чего ты машешь руками, как крыльями курица?

— Точно! Курица и есть!

Ира пристально уставилась на Елену, подбоченясь.

— Ты, подруга, ничего от меня не скрываешь? — спросила с видом проницательного следователя.

— Что мне от тебя скрывать? — удивилась Елена, садясь к зеркалу и взяв расческу.

— Носом чую — скрываешь.

И невольно загляделась, когда Елена распустила волосы, которые пышными волнами упали на ее плечи.

— Ленка, до чего же ты красивая! — вздохнула Ира, молитвенно сцепя пальцы рук на груди. — Была бы я мужчиной!

— Оставайся, Ирка, женщиной, не огорчай Константина.

— Ой, ты права! Я и забыла о моем пупсике. Как он там без меня? Не поверишь, он советуется со мной даже, когда ему рюмочку выпить. Не вредно ли будет? Не огорчит ли меня? Ах, моя кисочка! Как вспомню, так завыть охота. Придушила бы иной раз зануду, но больно люблю.

Елена расчесывала волосы, глядя в зеркало, и сдержанно улыбалась. Ира с тихим восхищением смотрела на подругу, потом дотронулась до своих искусственных кудряшек и беспечно сказала:

— Ай! Мне и такой хорошо! — плюхнулась на диван и откинулась на спинку. — Встречаю как-то Зотова, начала она. — Митеньку нашего. Говорю — сходим в гости к Елене. Он зарделся, заикаться стал. Мол, удобно ли, примет ли?.. Я его успокоила: все будет о’кей! Он лоснится от удовольствия, хрюкает, поросенок. Договорились встретиться. Я бегу на свидание, а его подлеца нет. Но у меня такое чувство, что он, негодяй, без меня к тебе сбегал.

— Почему негодяй?

— Мы же договорились! И потом… он все мог испортить.

— Что испортить?

— Как что? Вашу встречу. Я обставила бы это все разумно. Я тебе кто? Я твоя лучшая подруга. Это и Константин мой говорит. Вообще он говорит, что лучше меня нет. Может, оно и в самом деле так, а я того не знаю и бегаю себе?

— А если бы знала?

— Ходила бы, как королева.

Ира вскочила с дивана и прошлась по комнате. Ее маленький росточек и полнота не очень-то отвечали представлениям о королевской стати, но лицо приняло монаршью важность.

— Ты отвлеклась, — напомнила Елена. — Что касается Зотова, то он действительно приходил.

— Вот видишь! — возмутилась Ира. — И ты скрываешь?

— А что, я должна кричать об этом? Ну, пришел, ушел — и что такого?

— Так! — Ира снова плюхнулась на диван и скрестила полные руки на груди. — Я давно заметила, что природа дает одно из двух — или ум, или красоту. Если женщина красивая, то обязательно глупая. И не спорь со мной — это так. Вот я, например. Красавицей не назовешь, а какая умница! Или ты не согласна?

— Нет-нет! — засмеялась Елена. — Ты сказала — не спорь. Я и не спорю.

— Правильно делаешь. А я вот немножко о Зотове расскажу и посмотрю, как у тебя лицо изменится.

— Что уж такое ты расскажешь?

Ира поднялась с дивана, прошлась с важным видом по комнате. Но не знала, с чего начать, и остановилась в нерешительности.

— Настроения не хватает, — призналась она. — Я оставляла там… Сегодня суббота, могу себе позволить.

— Увы.

— То есть как? Ты, что ли, выпила?

— Зотов.

— Ну, не подлец?! Бедную женщину ограбить, лишить последней радости.

— В холодильнике вино стоит.

— Все равно — он грабитель, — сказала Ира, направляясь на кухню. Вскоре вернулась и небрежно спросила: — Он принес?

— Ну, не стану же я сама себя угощать!

— А ты знаешь? Не такой уж он негодяй. В винах разбирается. Хотя все равно — подлец. Потому что все мужчины подлецы.

— С чего это вдруг?

— Да они, дураки, должны нас на руках носить. А что делают? Воюют, политикой занимаются, водку пьют.

— Только не философствуй! Научилась у своего Константина. Что ты о Зотове хотела сказать?

Ира стояла посреди комнаты и держала палец у виска; это означало, что она задумалась.

— Нет! — воскликнула она. — Я знаю, чего не хватает.

Она понеслась на кухню и вернулась с фужером вина. Села в небрежной позе, которую считала, видимо, аристократической, закинула ногу за ногу.

— Знаешь ли ты, любезная моя подруга, — начала Ира сладким голосом, — где работает Зотов?

— Ты же сама говорила, что он перешел в другую школу. Даже, помнится, причину назвала.

— Я и сама так думала, потому что он сам сказал, лгун несчастный. Но в городе нет ничего тайного, чего не знала бы я. Следственные органы этого не понимают. Чего они гоняют своих сотрудников? Спросите меня — я все расскажу. Какой начальник и какую взятку взял, какая жена и кому изменяет…

— Опять тебя понесло…

— Так вот, я провела небольшую разведку, — продолжала Ира. — И что же выяснилось?

— Что?

— Никогда не догадаешься.

— Я и гадать не буду. Ты сама скажешь.

— Наш тихий Зотов, скромница и паинька ни в какой школе не работает. Ему это учительство — тьфу! Не те гроши. Он, оказывается, в советниках ходит. Есть такая фирма, которая покупает и продает предметы искусства, в общем — ценности. А Зотов при этой фирме самый главный советник. Каково?

— Не придумываешь?

Ира отхлебнула вина и пропела:

— За кого ты меня принимаешь!

— Зотов ушел в бизнес?

— Не похоже на него? А вот и похоже. Он всегда такой был. Понимаешь? Именно такой?

— Какой — уточни, пожалуйста.

— Гордыни в нем много. Ему развернуться негде было. Не та, понимаешь ли, эпоха. А теперь он почувствовал себя на коне. Ты хоть знаешь, сколько стоит это вино, которое он принес?

— Откуда мне знать!

— Твоя зарплата, милая. Твоя месячная зарплата, если хочешь знать. Откуда у него такие деньги? Может, школьная бухгалтерия выписала?

— Ты действительно меня удивила, — призналась Елена. — Мне казалось, что он не так деловит…

— Ты еще его не знаешь!

— Впрочем… Мне-то что за дело? Каждый устраивает жизнь, как может. Если ему нравится, то при чем мы?

— Я-то уж точно ни при чем, — заявила Ира. — О других еще надо подумать.

— Другие — это, естественно, я. И что же?

— А ради них, других, все и делается.

— Ради меня? — распахнула глаза Елена. — Ну, ты даешь!

— Я не все еще рассказала.

— Что же еще?

— Зотов сменил квартиру.

— Теперь в палатах живет?

— Ну, не совсем палаты, а квартирку приобрел очень даже неплохую. Разведка мне в точности доложила. Вот я его встречу и в гости напрошусь. Тогда уж все доподлинно разузнаю. А пока только слышала, что гнездышко очень даже уютное. Мебель, ковры. Осталось хозяйку привести.

— За малым дело стало?

— Ага, за малым… Все и делается ради этой хозяйки — и большие заработки, и квартира, и обстановка.

— Вот уж счастливица! — притворно воскликнула Елена. — Посмотреть бы на нее хоть одним глазком.

— Смотри.

Лицо Елены было скрыто за волосами, которые она расчесывала медленными движениями. Ира не поленилась, поднялась, отвела волосы.

— Любуйся — говорю. Вот она.

Елена посмотрела на свое отражение. Ира отошла и опустилась на диван.

— Ох, Ленка! — вздохнула она. — Не упусти свое счастье. Валерку не вернешь, а жить надо. И жить надо хорошо. Зачем же природа дала тебе красоту? Она дала ее тебе, чтобы ты жила хорошо, в свое удовольствие. А Зотов для тебя сделает все. Уж ты мне поверь, я мужчин немножко знаю. Девяносто восемь процентов из них — эгоисты. Кроме себя, и любить-то никого не умеют. Но есть два процента, из-за которых я всех мужчин прощаю.

— Любишь ты порассуждать, — поднялась Елена. — Болтушка ты моя!

Она взяла у подруги фужер и выпила вино.

— Вот! — воскликнула Ира. — Вот ты вся такая?

— Какая же!

— Взяла чужое вино и выпила. И он такой — выпил чужую водку. Два сапога — пара. Он из тех, из двух процентов. Он тебя боготворит и потому осчастливит. Везет тебе, Ленка!

— Разболтались мы с тобой. — Елена нагнала на лицо озабоченность. — Не знаю, как у тебя, а у меня времени больше нет.

— Куда ты?

— В школу, милая. Это у тебя выходной.

— Ой, я и забыла. Провожу. Но ты-то хоть что-нибудь скажешь?

— Что я обязана говорить?

— Ну, насчет Дмитрия.

— Не подослал ли он тебя случайно в роли сватьи? — засмеялась Елена.

— Я все уладила бы, — сказала, поднимаясь с дивана, Ира. — Тебе и пальцем пошевелить бы не пришлось. Раз — и стала Зотовой.

Ира поняла, что переборщила. Не надо было называть фамилии. Это вызвало моментальную реакцию Елены, лицо омрачилось, приняло отчужденное выражение.

— Я не устала быть Угловой, — сказала она сухо и с каким-то вызовом.

Ира вскочила и начала лепетать, что она все прекрасно понимает, что она сглупила, но Елена уже не слушала ее, вытащила из кармана пальто ключи и многозначительно звякнула ими.

— Иду, — заторопилась Ира, все еще суетясь.

Почтовый ящик, сбитый из фанеры, висел у входной двери. Елена открыла дверцу и достала письмо. Глянула на обратный адрес: Санкт-Петербург. От неожиданности кольнуло сердце и легонько закружилась голова.

Любопытная Ира уже сунула свой курносый нос:

— От кого? Не от Зотова?

С усилием демонстрируя спокойствие, Елена сунула письмо в сумочку:

— Из дому.

— А-а, — разочарованно протянула Ира.

Они дошли до автобусной остановки, не обменявшись ни словом. Ира усиленно размышляла, видимо, о том, как ей развивать дальнейшие действия, а Елена находилась, надо признаться, в состоянии близком к растерянности.

С того прощального часа на причале прошло много времени. Она не забыла, как Петр сказал:

— Нужен буду — позови.

Или как-то иначе? Нет, кажется, все-таки, именно эти слова произнес он на прощание. Но дело было вовсе не в словах, а в том, как он всю жизнь смотрел на нее. Так смотрит отец или старший брат, которые в силу родства готовы помочь в любую минуту. Так же смотрит человек, который любит, но не той себялюбивой страстью, когда в глазах больше мольбы, самоуничижения, желания получить награду, а с тем величавым чувством, которое возвышает человека, обогащает его спокойствием и силой. Под таким взглядом чувствуешь себя беспомощной, растерянной и трусливой, словно перед тобою развертывается бездна или обрушивается высь. Так смотрит очень умный и все понимающий друг, который не станет тратить пустых слов, потому что ты в его власти. Вот именно — в его власти! Он твой властелин!

«Да что же это я? — думала в панике Елена. — Какой властелин? Это же Петр, милый, добрый Петр, который зовет меня «кузиной». Придумала, дурочка, что он влюблен в меня. Да кто я такая для него. Девчонка и всего-то… Больно нужна».

Но как она себя не обманывала, а взгляд Петра не выходил из памяти, словно продолжал убеждать ее: «Что ж ты, растерялась, маленькая? Что бы ни случилось в жизни, даже самое страшное, всегда помни — есть я, опора твоя и вера. Пока на свете есть я, ты не смеешь потерять веру и надежду, ты не можешь стать другой, отличной от той, которую я воспитал».

Когда Ира на своей остановке выскочила, а Елену автобус повез дальше, она тяжело вздохнула и прикрыла глаза. Сидевшая рядом женщина осторожно спросила:

— Вам плохо?

— Нет-нет, — торопливо ответила она.

— Простите, мне показалось, — улыбнулась женщина.

— Это я так…

На уроках несколько раз задумывалась, остановясь на полуслове. Потом шла по улице и оказалась в чужом районе, прошагав мимо остановки. На душе было смутно, будто там разыгралась вьюга и все затянуло снежной пеленой. Она даже не помнила, поужинала или нет.

А письмо все лежало в сумочке. Несколько раз доставала его, готовая прочесть, но снова бросала, оробев. Было такое чувство, что это письмо все перевернет в ее жизни.

«Хватит! — прикрикнула она на себя мысленно, сидя в кресле с книгой в руке. — Это нервы. Больше ничего, только нервы. Что перевернется в твоей жизни? Не внушай себе глупости».

Что он мог ей написать? Столько молчал и вдруг… А может, вовсе не вдруг? Она могла бы почувствовать досаду, если б получила письмо раньше. Ей хотелось быть одной. Она даже от родителей убежала. И Петр прекрасно это знал. Он не напоминал о себе до тех пор, пока не созрела в душе Елены ею еще неосознанная тоска по нему. Как он догадался?

А как он нашел ее в тайге?

Елена за эти месяцы ни разу, можно сказать, не подумала о Петре. Но это не означало, что она о нем забыла. Потому и не думала, что он, как и Валерка, был постоянно с нею. Если бы она пришла в полное отчаяние и потеряла волю к жизни, он пришел бы — в том уверена! — без зова и поднял бы на свои могучие руки, как тогда в тайге, и понес бы от погибели к спасительному крыльцу. Только потому, что Елена хранила в глубине души эту уверенность, ей удалось расправить плечи и снова благодарно увидеть Божий белый свет.

Елена вспомнила, как они однажды поссорились. Это был, пожалуй, единственный случай, когда она кричала на него, пылая гневом.

Ей было лет шестнадцать. Она привыкла ходить по тайге с ружьем на плече, и это придало ее походке мужскую грузноватость. Шла чуть враскачку, ставя ногу на всю подошву, и сутулилась, потому что приходилось вглядываться в звериные следы и, вообще, запоминать дорогу в любой чащобе по приметам на земле.

— Завтра будет поздно, — сказал однажды Петр, который в то время уже оканчивал Ленинградский университет и был на каникулах.

— Поздно так поздно, — окая, сказала Елена, еще не понимая, о чем речь.

— И говоришь ты безобразно.

— Чего-чего? Все у нас так говорят.

— Как это так? Чаво, чаво… Да? Да тебя в городе обсмеют, как услышат.

— А я в твой город не поеду.

— Поедешь. И будешь учиться.

— Я и так учусь.

— Будешь учиться ходить и говорить. Сегодня же начнем. Погляди, как ты ходишь.

И он прошелся перед нею, загребая руками, опустив плечи и грузно ставя ноги, как матрос на шаткой палубе.

Елене стало обидно: он очень похоже «изобразил» ее.

Петр подошел к ней, положил на плечи большие теплые ладони и нажал пальцами. Елена невольно развела плечи, отчего грудь бесстыже, как ей показалось, выдвинулась вперед, и она вырвалась.

— Что ты от меня хочешь? — ощерилась она волчонком. — Буду я так ходить, как…

— Как кто? — быстро спросил он.

— Ну, эти… актрисы в кино.

— Конкретней, — настаивал он живо. — Мы только что видели «Анну Каренину».

— Светские разные барышни.

— У тебя так не получится.

— Чем же это я хуже их?

— Ты не хуже. Может быть, во сто раз лучше. Это тоже важно — знать, что ты даже лучше. Но они носили другие одежды. Ты такие не наденешь, но и в охотничьих сапогах вечно не будешь щеголять. Будешь носить красивые платья. Но ведь недаром говорится — носить. Не напялить и стоять чучелом, а носить красиво, подчеркивая стиль. Поняла?

— Будешь учить меня ходить? — спросила шепотом Елена.

— Буду, кузина.

— Ды ты что! Узнают в деревне, обсмеют.

— Пусть. Зато потом над тобой никто смеяться не будет.

— Да ладно, Петр. Оставь свою затею. Не буду я цаплей вышагивать.

— Будешь! Но не цаплей.

— Да кто ты такой?!

— Я? Ну, скажем, скульптор. А ты сырая глина, — продолжил он. — И я из тебя вылеплю красавицу, божественное создание.

Он с улыбкой смотрел на нее, а ей стало обидно. Значит, она дурнушка? В зеркало посмотрит — вроде очень даже ничего. А для Петра, выходит, неказистая и ходить не умеет.

— Сам ты глина, — сказала она. — Вылепишь лахудру.

— Я создам из тебя женщину-идеал.

— А ты меня спросил, хочу ли я? — все больше гневалась Елена. — Ишь, какой начальник! Он лепить будет, будто я не человек! Я сама себе хозяйка!

Тогда она накричала на него, а теперь вспомнила его спокойную улыбку и подумала: «А ведь он и впрямь лепил из меня свой идеал».

Как же так? Да может ли такое быть? Неужели Петр и в самом деле долгие годы создавал из нее женщину, которую сам мог бы любить? Очень похоже, что так оно и было.

Однако — стоп! Он же не дурак. Он же не так глуп, чтобы создавать свой идеал и не думать о взаимности. Ведь Петр никогда не мешал ее решениям. Получалось само собой, что она поступала по его советам, но он их бросал будто случайно и никогда не настаивал.

И в тот раз получилось все так, как он того хотел. Посеял в ней сомнение и отошел. А Елена стала чувствовать, как мешают ей руки, как нелепо машет она ими. Однажды будто бы шутя спросила:

— Что ты там говорил о походке?

Он посмотрел на нее и сказал:

— Веревка есть?

— Ну, веревку-то найду, наверное. А зачем?

— Свяжем твои руки, возьмем на поводок. И ты научишься размахивать ими в меру. Потом займемся плечами.

— Я в лесу буду тренироваться. Хорошо?

— Воля твоя. Как скажешь.

И всегда было так — заронит мысль и будто сам забудет. А она ухватится за эту мысль, потом долго обдумывает, и начинает ей казаться, что сама додумалась. Так вот выбрала профессию учителя.

И что же получается? Он действительно создал ее? Почему же не думал о взаимности? Мало изваять из девчонки женщину, надо — и это главное! — посеять в ее душе любовь к себе. А как же без этого? Как он мог упустить такое важное обстоятельство?

А резонно будет спросить — так ли уж упустил?

«Что ты, подруга, хочешь сказать себе? — поразилась Елена уже ночью, так и не сумев уснуть из-за нахлынувших мыслей и свернувшись по-детски калачиком под одеялом. — Ты же никогда не думала о нем, как о мужчине? Ой ли? Не хитришь? А ну-ка, будь честней».

А чего ей было думать о Петре, если он был рядом? Уезжал учиться — каждую неделю письма писал. Она все о себе рассказывала в своих посланиях, а он отвечал и так толково, словно беседовал. Он с нею был постоянно.

А потом что?

Потом она окончила школу. Петр должен был приехать в деревню. Он уже работал, окончив университет. У них была договоренность, что Елена поедет с ним в Питер и будет там учиться. Об этом знали родители. Все принимали, как должное.

Ей шел семнадцатый год. II однажды она подумала…

Елену бросило в жар, когда она вспомнила, как впервые пришло ей в голову, что не надо ехать с Петром. Чего она испугалась? Чего?

Того ли, что он зовет ее с собой, потому что у него есть определенные намерения? Вдруг предложит жениться — этого испугалась? Да нет, не этого.

Своей любви испугалась.

Она не раздумывала над тем, как относится к Петру, пока не пришла зрелость. И вдруг… Вот каков был ход ее мыслей: «Я уже взрослая. И не уродина. Придет время, и надо будет выйти замуж. Да, я никого видеть не хочу, кроме Петра. Но для него я навсегда останусь девчонкой, кузиной. Я недостойна его и буду несчастна рядом, потому что теперь его братской любви мне будет мало. Я буду ревновать его к другим женщинам, страдать… Нет и еще раз нет».

Тогда возникло решение бежать. Она раскрыла справочник на странице, где перечислялись педагогические институты. И выбрала Ярославль…

Елена уснула только под утро, и хорошо, что назавтра было воскресенье, а то проспала бы.

Утром она почувствовала себя спокойное, первое смятение прошло, вьюга улеглась. Помывшись и приведя себя в порядок, достала письмо, распечатала и осторожно извлекла из конверта сложенный вчетверо хрустящий лист. Отменная бумага!

На листе отменной бумаги четким почерком было написано:

«Любые мои слова могут быть некстати. Напиши о себе. Уже пора, кузина. Петр».

И все.

Долго сидела в кресле, уронив на колени руку с письмом, и отрешенно смотрела в пустоту.

Чего же она так боялась этого письма?

«Дура ты, дура! — с горькой усмешкой подумала она. — Ты боялась, что он позовет тебя. Ты этого боялась и очень хотела. Может быть, больше всего хотела. Получила по носу? Вот и ходи с гулей».

Она поднялась, не заметив, что выронила письмо, и пошла в кухню. Согрела чай, но пить не стала: почему-то расхотелось. В душе было пусто и тихо, как бывает в природе после яростной метели.

Что с нею было вчера и ночью? Что за блажь? Что за мысли? Петр напомнил о себе, как сделал бы любой порядочный человек. Он не искал утешительных слов. Зачем ему это? Он поступил, как всегда, очень разумно. Мол, не забыл о тебе, напоминаю, но пиши сама, если тебе это надо. А если не очень хочется, то и промолчи. Меня это вполне устроит.

Ах, какие мы дипломаты! Какие мы умницы!

Елене стало грустно, как бывало в детстве, когда не сбывались ее надежды, рушились планы. Стало неуютно в доме, и она собралась на улицу. Ехала в автобусе, потом бродила по городу. Ощущение пустоты в душе только усиливалось. И тогда она пошла в кино.

Народу в зале было мало. Шел какой-то американский боевик, кто-то стрелял, сталкивались машины, горели здания, вопили люди с искаженными лицами.

Что это? Зачем это ей?

Вышла из зала и остановилась. Что же случилось? Откуда это неодолимое желание расплакаться? Выплакать все накипевшие за долгие месяцы слезы! Но кто поймет, отчего она плачет?

Властно потянуло домой. Она почти бежала к автобусной остановке, ехала, мысленно погоняя автобус, который стоял, казалось, бесконечно долго и тащился мучительно медленно.

Дома села за письменный стол, вырвала из тетрадки лист и стала писать. Торопливо, то и дело сбиваясь, она писала о том, что испытывала с тех пор, как погиб Валерий, как страшно ей было жить, как проснулась она душой, как часто к ней приходит Ира и кто такой Зотов. Писала обо всем, что было в ее жизни, с единственным желанием, чтобы кто-то помог ей разобраться и подсказать, как быть. Она изливала на бумагу свои чувства с той детской доверчивостью, с какой делала это когда-то в разговорах с Петром.

Уже был вечер, когда она закончила.

Она смертельно устала. Страшно хотелось есть.

Написала обо всем, кроме одного момента. Не призналась, почему поехала в Ярославль и почему вышла за Валерия. Она еще себе опасалась признаться, что Валерий был тоже прибежищем. Еще неизвестно, как бы все сложилось, если бы не та трехмесячная разлука после первого знакомства. Она тогда убедила себя что может полюбить другого, и обрадовалась этому, как спасению.

Важно было и то, что Валерий многими своими чертами напоминал Петра. Был так же спокоен, уверен, терпелив и понятлив.

Пока не эта трагическая отставка, которая сломала его.

Елена чувствовала, что не отправит письмо, если будет медлить. Тут же собралась на почту, причем прихватила внушительных размеров бутерброд и жадно откусывала от него по дороге.

«Вот бы видел Петр, — думала про себя. — Идет этакая цаца и жует. Ну просто идеал женщины!»

Когда оформила заказное письмо и вышла на крыльцо почты, сделалось вдруг легко. Вспомнила давний случай и рассмеялась.

— Чего только в жизни не бывало! — произнесла она вслух и опасливо оглянулась: еще примут за сумасшедшую.

А случай был такой.

Елена раскапризничалась. Она и тогда была упряма: уж если чего захочет — обязательно добьется. А совсем же девчонка, во второй класс пошла. Кажется, просилась с отцом на рыбалку. Мужики иногда собирались ватагой и уезжали неводить на дальние пески. Кто же ее отпустил бы на месяц? Да и зачем отцу такая обуза? Не отдыхать ехал.

— Значит, не берешь? — сказала маленькая упрямица. — Ладно, буду стоять под дождем, пока не умру.

Мать и тетки стали уговаривать, а девчонка уперлась и ни в какую.

Все пошли в избу, а они остались — Елена и Петр.

— Ты-то чего мокнешь? — спросила Елена.

— Тоже хочу умереть.

— Ну да! Тебе-то зачем?

— Не скажу.

— Нет, скажи! Ну, пожалуйста. Когда говорят «пожалуйста», нельзя отказывать.

— Хорошо, скажу. Когда ты умрешь, то на памятнике напишут: «Здесь похоронена девчонка, которая умерла из-за своего каприза».

— А о тебе что напишут?

— Обо мне напишут так: «Тут покоится человек, который умер ради товарища». И все, кто прочитает, подумают, какая плохая была девочка и какой хороший был у нас товарищ. Впрочем, ты можешь меня спасти от верной смерти.

Она сообразила, что к чему, забыла свой каприз и взяла Петра за руку:

— Идем. Я тебя спасу.

— Век буду обязан.

Тогда Елене казалось, что она и впрямь спасла друга: тот ни за что ни ушел бы из-под дождя…

Елена пришла домой, забралась в постель и мигом уснула, словно после тяжелой работы. Ей снилась величаво текущая вдаль река. Елена стояла на берегу. И рядом была лодка. Она раздумывала, садиться в лодку или нет. Кажется, села, но тут же все размылось…

Глава десятая

Жизнь текла ровно, как та приснившаяся река. Елена ждала письма от Петра. Знала, что он непременно напишет, но с нынешней почтой письмо может идти и месяц.

Ира с каждым приходом все активнее настаивала на том, чтобы она поскорее приняла решение.

— Это шанс, подруга, еще какой шанс, — говорила нравоучительно. — Смотри не упусти.

— Я думаю, — с улыбкой отбивалась Елена.

Несколько раз приходил Зотов. Однажды попытался всучить подарок — янтарное ожерелье, но Елена так на него посмотрела, что он стушевался и вернулся к испытанным розам.

Разговоры у них были разные, по большей части отвлеченные. Зотов был неглупым человеком и прекрасно понимал, что торопить события ему не резон: даже малейшее нечто большее, чем дружба Елена принимала в штыки.

— Ну, как он? — спрашивала Ира.

— Что как?

— Объяснился или все мямлит?

— Я не позволила бы ему.

— Не понимаю! Честное слово! Что ты ломаешься? Замуж не хочешь? Это бабке своей рассказывай, может, она и поверит. Да смотри, какая ты налитая: иголкой ткни, — кровь фонтаном брызнет. Уж я в женщинах разбираюсь.

— Ты у меня во всем разбираешься, но будь, пожалуйста, осторожнее на поворотах.

— Ух, какая недотрога! С ней и пошутить нельзя. Вот ты меня послушай. Ничего, гляжу, у вас не получится без меня. Значит, так. Я договариваюсь с Митей, и он приглашает тебя к себе. Со мной, конечно. Винца выпьем, музычку послушаем, видик посмотрим.

— Потом ты смоешься…

— За кого ты меня принимаешь? И что за жаргон — смоешься! У кого научилась? У этого твоего питерского?

Елена опешила:

— Какого питерского?

— Сама знаешь, какого. Гляжу — в ящике письмо, прихватила.

И она протянула конверт. Елена с письмом отошла к столу. Ира подкралась, заглянула ей в лицо.

— Ты чего так разволновалась, подруга? Кто это пишет?

— Дядя… по матери, — сказала Елена первое, что пришло в голову.

— «…самых честных правил»? — испытующе разглядывала Ира подругу.

— Собственно, тебе-то что до этого?

— Хочу устроить твою судьбу.

— Я тебя просила?

— Вот еще! Буду я ждать, когда ты попросишь! Словом так: или сейчас же дай мне прочесть это письмо, или принимай мое последнее условие.

— Какое еще условие? — устало опустилась в кресло Елена.

— Идем с тобой к Зотову, ну, вроде как на новоселье, — начала Ира. — Посидим, выпьем…

— Это я уже слышала.

— Потом я говорю. Встаю вот так и говорю: «Хватит молчанки! Елена, Дмитрий мечтает на тебе жениться. Дмитрий, Елена рада выйти за тебя замуж».

— Ира, — остановила подругу Елена негромким, но властным голосом, — это уж ни в какие ворота не лезет. Не прошло года, как погиб Валерий… Я еще не примирилась с его смертью… У меня такое чувство, что он слышит наш разговор, что он где-то рядом. — Елена порывисто поднялась. — Не смей больше заводить об этом разговор, иначе мы поссоримся, — закончила она, отошла к окну и стала к Ире спиной.

— Прости, — притихла Ира, почуяв, что переборщила. — Я хотела, как лучше…

— Будет лучше, если ты уйдешь.

— Даже так?

— Даже так. И передай своему Зотову, чтобы больше не приходил.

— Да прости ты меня, дуру! — взмолилась Ира. — Ну, что поделать, если я такая? Вот и мой Константин, мой лапушка, говорит, что дура я круглая, а — любит. И ты меня ругай, коли я заслужила, но люби, потому что я без тебя не могу. И чего я привязалась к тебе, сама не знаю.

Она еще долго говорила что-то, вздыхала, охала, каялась, даже всплакнула, но Елена оставалась безучастной, и вконец расстроенная Ира поплелась домой.

Облегченно вздохнув — иногда она действительно уставала от Иры, — Елена снова опустилась в кресло и стала читать письмо Петра, четыре машинописные страницы.

Она словно слышала его ровный, чуть насмешливый голос, и такой сладкой печалью защемило сердце, что слезы выступили на глазах. Как часто на заре жизни она слушала Петра, затаив дыхание, а он рассказывал об отважных путешественниках, о великих полководцах, которые, завоевав полмира, умирали в бедности и одиночестве, о подвижниках духа, что в муках проходили тяжкий путь земной и оставляли после себя светлый след, по которому шли другие.

В памяти всплыли чудесные минуты, когда под ровный голос Петра перед ее мысленным взором проходил мир, населенный разными народами, которые чтили свои обычаи, свои святыни, жили на разных континентах, но были схожи в одном: слезы у всех были одинаково солоны, а радость одинаково сладка.

Читая письмо, Елена забылась, окунулась в ту жизнь души, когда все будничное, мелкое размывается, как предметы в тумане, а остаются только вечные ценности.

В письме были и такие строки:

«Помнишь ли, милейшая кузина, наш разговор о чеховской Душечке? Конечно же, помнишь, потому что память у тебя цепкая. При всем моем преклонении перед этой женщиной, одно обстоятельство весьма огорчает меня: она не имеет собственного источника энергии, аккумулятора, что ли. Уж прости за техническое сравнение, но более точного я сразу не нашел и ухватился за это, потому что оно по сути точное. Аккумулятор нуждается в регулярной подзарядке, то есть, время от времени нужно его подержать под определенным электрическим током, чтобы продолжал функционировать. Без этой подпитки он становится бесполезным. Такой подпиткой для Душечки была возможность кого-нибудь любить. А когда этой возможности не стало, она превратилась в пустое, неинтересное существо. Я хочу этим сказать, что Душечка зависела от случайности — придет ли в ее узкое пространство жизни, ограниченное двором и близлежащей улицей, кто-то, кого она тут же полюбит. А если этой случайности не произойдет?

— К чему это вы, достопочтенный Петр? — слышу я твой вопрос.

И спешу ответить. Все эти месяцы я пытался представить, в каком душевном состоянии ты находишься. Но я совершенно был спокоен за тебя. И только потому, что ты в отличие от Душечки обладаешь собственным источником энергии.

— Что за источник? — спросишь ты, моя кузина.

И я тебе отвечу. Я скажу, что это чувство предназначения. Не каждому человеку дано это чувство. Я говорю не об инстинкте самосохранения. Это из животного мира. А это чувство скорее религиозное. Ты родилась на свет не по прихоти случая, а зачем-то, по какому-то высшему промыслу, и это сознание закодировано в тебе. То есть человек с этим чувством никогда не покончит собой, никогда не сломается, не опустится, не потеряет гордости, потому что знает: тем самым он нарушит тайный договор, изменит своему предназначению. Это чувство постоянно напоминает о ценности жизни. Нужна еще воля, чтобы сделать жизнь полезной не только для себя, то есть исполнить предназначение. И эта воля у тебя есть.»

Елена вдруг подумала, что она всегда соглашалась с Петром. А почему? Такая бесхребетная, что ли? Да нет, не сказала бы. Собственное мнение имела и часто настаивала на нем в разговорах с другими. Но не с Петром. Надо будет подумать на досуге: что же это такое, почему Петр всегда ее убеждал? Даже не убеждал, а подводил к мысли, что она сама до чего-то там додумалась, а он только при сем присутствовал.

Долго Елена обдумывала ответ. Хотелось написать о самом важном, а самым важным было возвращение к жизни, и тут возникало много вопросов. Есть ли ее вина в гибели Валерия? Может ли она верить в какое-то личное счастье, когда его нет? Не слишком ли быстро уходит он в прошлое? А если так, то любила ли по-настоящему? Не обман ли то был? А если обман, то кто же она такая, Елена?

Никак не могла сесть за письмо.

Пришел Новый год. Она побыла на школьном балу, но недолго. Хотела провести новогоднюю ночь одна. В почтовом ящике обнаружила записку:

«Была. Ушла. Буду. Ира».

Немножко огорчилась. Сидела на кухне. На столе стояла раскупоренная бутылка вина. Пить не стала. Ей и без того было хорошо. Трудно вспомнить, какие мысли посещали ее голову, но они будили приятное чувство умиротворения и покоя. Пусть же будет таким весь год. Слишком велико было потрясение, которое довелось пережить, душа хочет равновесия и тишины.

На столе горела свеча. Елена смотрела на куполообразный язычок пламени и думала. Очнулась от этого странного мечтательного состояния, когда свеча догорела.

Улыбнулась, поднялась и ничего не убрав со стола, прошла в спальню. В окна светила луна. Машинально, не зажигая света, разделась. Подошла к окну, чуть раздвинула занавески.

«Какая ты большая, — подумала о луне. — И какая глупая».

Она чувствовала себя как в детстве, ей не было страшно, потому что где-то рядом родители — позови и прибегут. Где-то рядом Петр, спокойный, улыбчивый и все-все понимающий.

— Эй! — вдруг произнесла Елена, обращаясь к луне. — А ну-ка, признавайся — он в эту минуту тоже смотрит на тебя?

Луна улыбалась.

— Ой, все-таки ты глупая! — Елена на цыпочках пробежала к кровати и нырнула под одеяло. — А может, я глупая?

И уснула, как ребенок, с улыбкой на губах.

Утром ее разбудил барабанный бой в сенях.

— Иду! — крикнула Елена, выбираясь из-под одеяла.

«Чего это я голая? — удивилась она. — Ну, хороша! И одежду всю разбросала по полу. А вроде пьяна не была».

Она мысленно посмеялась над собой, накинула халат, затянула пояс на талии и пошла открывать дверь. Конечно же, это была Ира.

— Ах, как мы провели ночь! — восклицала она, воздевая руки. — Ты не можешь представить! Мы приезжали за тобой на «Мерседесе» Было жутко весело. Что у тебя есть?

Она бесцеремонно прошла в кухню, подбоченясь, изучила стол и сделала уверенный вывод:

— Так и есть — сидела одна. Даже бутылка осталась невинной. Ну, я это поправлю. — Налила себе фужер и выпила. — Отлично! — потом нахмурилась, чем-то озабоченная. — Погоди-погоди. Мы приезжали, тебя не было…

— Была в школе.

— Так. Допустим. А Дмитрий?

— Я его в глаза не видела.

— Он был с нами в машине. Тебя дома не оказалось, он и говорит: буду ждать, приедем вместе на такси. И остался во дворе. Ты когда вернулась домой?

— В первом часу.

— Не подождал полчаса? Что-то здесь не так.

— Может, я его убила и труп зарыла в снегу? — усмехнулась Елена. — Дам тебе лопату, ищи.

— Ты чего смеешься? — Ира была очень обеспокоена. — Он не мог уйти сам, по своей воле.

— Что ты хочешь этим сказать? — встревожилась и Елена.

— Ты знаешь, как теперь с криминогенной ситуацией. К нему могли пристать какие-нибудь. Одет хорошо. При нем, наверняка, и деньги были. Могли ограбить, избить… Если не хуже.

— Что же делать?

— Надо звонить ему. Он на самом деле хотел тебя дождаться. Все твердил — ты скоро придешь. Я еще подумала — может, договорились. И не стала встревать. Так что пошли звонить.

— Хорошо. Я сейчас, я быстро…

Елена метнулась в спальню и стала торопливо одеваться, а Ира для успокоения разгулявшихся нервов еще немного выпила, развернула конфету.

— Чудно, — произнесла она вслух. — На столе ничего не тронуто, а свеча на нет сгорела… Это же сколько надо было сидеть! Одна столько не высидишь. Что-то тут не так… Ну, посмотрим…

Вышли на улицу и у калитки столкнулись с Дмитрием Зотовым. Тот держал в руке неизменную розу и широко улыбался.

— С Новым годом, милые дамы!

— Убить тебя мало, — прорычала в ответ Ира.

— Что такое? — растерялся он.

— Митя! — с укором проговорила Елена и взяла его за руку. — Как ты нас напугал.

— Девчата, не понимаю, о чем вы говорите.

— Вот возьму полено, дам по башке — поймешь, — выпускала пар Ира.

— Пожалуйста, если это поможет, — сказал Зотов и протянул Елене розу.

— Спасибо, ты меня балуешь, — сказала она и мягко отстранилась, догадавшись, что тот воспользуется случаем, чтобы поцеловать ее в щеку.

— Ты куда пропал? — скорбно спросила Ира. — Я тут чуть не умерла, думала в морге искать.

— Что за страсти, Ира? — Елена отстранила подругу и объяснила: — Вчера ты остался ждать меня и исчез. Вот мы и всполошились.

— Никуда я не исчезал. Я был здесь.

Пришло время Елене удивляться:

— То есть как?

— Обыкновенно.

Слово за слово выяснилось, что Зотов, прохаживаясь по противоположной стороне улицы, добросовестно дождался возвращения Елены, но она шла в такой сомнамбулической, как он сказал, задумчивости, что не решился ее тревожить, а уж чтобы зайти в дом, и вообще не могло быть речи.

— Не сразу же она бухнулась спать, — пожала плечами Ира. — В новогоднюю ночь можно…

— Я решил, что утро вечера мудренее.

— Ладно, пойдемте же хоть сейчас! — взяла Елена Зотова под руку. — Что мы стоим на морозе?

— Нет! — энергично воспротивилась Ира. — Ты, Лена, иди, а мы с Дмитрием заглянем в магазин. Я так перенервничала, что мне нужно успокоиться. И потом — Новый год!

На том и порешили. Елена едва успела мало-мальски привести в порядок волосы, надела свое любимое платье, застлала стол в большой комнате свежей скатертью, как гонцы уже вернулись с ворохом покупок. Ира занялась сервировкой стола. Когда Елена пыталась помочь, она гнала ее.

— Мне поможет Дмитрий, — говорила Ира. — Я нынче в него влюбленная.

И гоняла его вовсю: то принеси, другое порежь, третье почисти.

Сели за стол, наполнили бокалы.

— Тост! — повелительно установила Ира на Зотова.

А тот смотрел на Елену.

— Нет, — улыбнулась Елена. — Должен мужчина.

Зотов, памятуя о прошлом застолье, не стал изощряться.

— С Новым годом, милые дамы! — сказал он. — Да будут вас любить в этом году еще больше!

Было весело, непринужденно, болтали о пустяках, много смеялись.

Ира шутливо предъявила свои права на Зотова.

— Мне холодно, — вдруг заявила она. — Я не люблю зиму. Отвези меня, Митенька, на Мадагаскар…

— Будет сделано!

— …и там продай неграм.

— Зачем?

— Я не знаю, Митя. Я хочу, чтобы ты отвез меня на Мадагаскар и продал неграм. А зачем — я не знаю. Хотела бы на Константина посмотреть, когда он узнает, что они-таки купили меня.

— Ирка, — тихо смеясь, попросила Елена. — Ты бы не налегала на вино-то. Хочешь, кофе поставлю?

— Сама поставлю. И вовсе я не пьяная. Они-то ведь, бедные негры, не будут знать, что покупают. Будут думать, бабу, а на самом деле — атомную бомбу. Ух, я бы им там устроила! Мне характер мой негде показать. Хочу на Мадагаскар!

Переглянувшись с Еленой, Зотов поднялся и взял Иру за плечо.

— Идем, — сказал он, — сварганим кофе и подробнее поговорим о неграх.

— Вы только не думайте, пожалуйста, что я меры не знаю, — сказала, поднимаясь, Ира. — Ой! Чего это у вас пол такой шаткий?

Зотов увел ее на кухню. Ничего. Попьет кофе — очухается. Все хорошо. Все-таки праздник. Может, лучший праздник в году.

Елена села в кресло перед телевизором. Закончился концерт, пошла информационная программа…

Потом Ира не раз повторит:

— Я прямо вмиг отрезвела.

А Зотов признается:

— Это было страшно!

Они и в самом деле принялись варить кофе; конечно же, Ира больше мешала и продолжала нести разную ерунду, а Зотов только посмеивался. И вдруг крик. Не крик — вопль. Ира и Зотов бросились в комнату.

Елена сидела в кресле, диктор что-то бормотал на экране телевизора. Поначалу Ира и Зотов ничего не поняли. Пока не увидели лицо Елены.

— Что? — выдохнула Ира.

Елена была бледна. Широко распахнутые глаза казались безумными. Она через силу выговорила:

— Он… — и показала рукой на телевизор. — Валерий.

Первым догадался Зотов:

— Ты увидела Углова?

— Да, — Елена прикрыла глаза. — Это был он.

— С ума-то не сходи, — тихо проговорила Ира, не сразу поверив.

— Может, старые съемки? — предположил Зотов.

Елена покачала головой.

В комнате воцарилось молчание. Зотов посмотрел на Иру. Та пожала плечами.

— Тебя оставить одну? — спросил Зотов.

— Нет-нет, — открыла глаза Елена. — Не уходите. — Она поднялась и виновато улыбнулась. — Испугала вас?

— Да что мы, маленькие? — махнула рукой Ира. — Ты уверена, что это был он?

— Теперь уж не знаю. Но когда увидела… Какие-то вооруженные люди… Горят дома… Трое разговаривают между собой… Один оборачивается к камере… Я вижу лицо…

— Мало ли похожих, — сказала Ира. — Ну, подумай сама: как он мог там оказаться?

— Я и сама сейчас так думаю. Конечно, ты права. Я ведь знаю, что он погиб. И милицейский капитан сказал: утонул в болоте.

— Это легко проверить, — сказал Зотов.

— Как? — заинтересовалась Ира. — Говори, мой умничек.

— Это что у нас было? «Вести». Надо посмотреть вечером. Оперативные сюжеты обычно повторяются.

— Точно! — обрадовалась Ира.

— Он был крупным планом? — спросил Зотов.

— Да-да, глаза, нос, брови… Только вот бородка. Такая небольшая. Он никогда не носил бороды.

— Вот что мы сделаем, — взял в свои руки инициативу Зотов. — Тащи-ка сюда альбом. Восстановим в памяти его лицо до мелочей.

— Зачем альбом? — Елена положила на стол фотографию Валерия, стоявшую на тумбочке трюмо.

Все трое склонились над фотографией.

— Видишь? — показала Ира на родинку, что темнела на левой щеке. — Особая примета. Я запомнила. Там можно разглядеть родинку?

— Наверное, — предположила Елена.

Ей самой уже казалась глупой вся эта затея, но остановить друзей, особенно Иру, она не могла. Вспоминала человека с бородкой, и ей все меньше верилось, чтобы это мог быть Валерий. И старше он явно, и взгляд совершенно незнакомый.

Почему же так закричала она? Чего испугалась? Неужели где-то в глубине души до сих пор верит, что он не погиб? Да разве молчал бы столько времени? Ведь он любил ее. Неужели он мог так поступить; оставшись живым, исчезнуть из ее жизни?! Но как она закричала! Как еще жива боль…

На фотографии Валерий улыбался.

— Жаль, — сказал Зотов.

— Чего тебе жаль? — спросила Ира.

— Если бы тот человек улыбнулся.

— Вы знаете, — оживилась Елена. — Вот где она, причина! Его улыбка. Сперва я не заметила сходства. А когда камера наехала — он улыбнулся. И тут-то…

— Обратите внимание на зубы, — сказал Зотов. — Вот на эту характерную щербинку.

Елене стало неприятно, что фотографию Валерия изучают, как рентгеновский снимок.

— Ну, хватит, — сказала она и, взяв фотографию, поставила на место.

Зотов тут же все понял и завел разговор на совершенно постороннюю тему. Все трое словно сговорились: ни разу не упомянули имени Валерия, разве что тайком друг от друга поглядывали на часы.

С приближением семи вечера Елена все больше нервничала. Это чувствовалось по тому, как она рассеянно улыбалась, отвечала невпопад и делала какие-то ненужные движения: то салфеткой принималась вытирать невидимую пыль на столе, то брала апельсин, крутила в руках и клала на место…

— Так! — воскликнула Ира. — Все удобнее сели. Будем предельно внимательны.

Началась передача. Сперва какие-то официальные сообщения. Потом пошел сюжет из «горячей точки». Вооруженные люди… Горят дома… Плачут женщины… Дети непонимающе смотрят на взрослых… Возле БТР стоят трое военных. Один из них оборачивается. Что-то говорит, должно быть, оператору. Потом внимательно слушает. Видимо, тот ответил. И человек улыбается…

Это был Валерий. Сомнений не оставалось. И родинка на левой щеке, и щербинка на верхнем резце. Это был он, живой, здоровый, с автоматом в руке. И улыбался!

Не укладывалось в голове — как это могло быть!

Ира так и сказала:

— В голове не укладывается.

— Н-да, — произнес Зотов после долгого молчания. — Ситуация. — Он налил себе водки, сказал: — И тоста не придумаешь.

Выпил, поднялся. Постоял, тупо глядя в стол. Потянулся было снова к бутылке, но слабо махнул рукой и пошел одеваться.

— Ира! — заглянул в комнату уже в пальто. — Ты оставайся с Еленой. Константину Васильевичу я позвоню. Не беспокойся. Не оставляй ее одну.

Елена сидела в кресле, совершенно заторможенная. Ира спохватилась, побежала на кухню, принесла в стакане воды. Елена отпила самую малость и отстранила стакан.

— Как он смел?.. — посмотрела на Иру. — Как он смел столько мучить меня?

— Что тебе сказать? Тут и слов не найдешь. Ясно одно: это он. Ошибки быть не может…

Елена со стоном уронила голову на грудь.

Следующие несколько дней прошли в каком-то сумбуре: в голове была сумятица, как случается в квартире с вещами при переезде, — все разбросано, обо все спотыкаешься и ничего не найдешь.

Помог прийти в себя, чего Елена не ожидала, Дмитрий Зотов. Однажды встретил ее на остановке возле школы. Поздоровался, немного помялся и сказал:

— Случилось почти невероятное, но чего в жизни не бывает. Я тут прикинул и пришел к одной мысли. Если он оказался в одной из «горячих точек» в качестве… не знаю, как их там называют… то здесь не обошлось без участия его бывших товарищей.

— Верно, — кивнула Елена. — Сам он вряд ли сумел бы выйти на нужных людей.

— Вот видишь. Уже есть маленькая зацепочка. Ты знаешь кого-нибудь из них?

— Многих… Правда, давно ни с кем не виделась. Большинство разъехалось.

— Отыщи хоть одного. Если неудача — от него пойдешь дальше. Сколько веревочке ни виться… Так говорит наш великий народ? А народ никогда не ошибается. Точно! Русский мужик стукнется головой о стенку и тут же скажет: «Так и знал».

— Сегодня же займусь.

— Собственно, только это я и хотел тебе сказать.

— Спасибо.

— Вот моя визитка, — протянул Зотов. — В любую минуту к твоим услугам.

— Спасибо тебе, Дмитрий.

— Мне важно одно — чтоб ты разобралась. До свидания!

Она видела, как он сел в дожидавшуюся машину и уехал.

С помощью энергичной Иры Елене довольно быстро удалось найти нескольких товарищей Валерия. Помочь они ни в чем не могли, но сошлись в одном: все должен знать Мешков.

Елена написала Мешкову письмо, но ответа не было. Написала повторно и тогда получила гневное послание за подписью его жены: та решила, что имеет дело с бывшей любовницей мужа.

Неожиданное препятствие выбило Елену из колен, у нее опустились руки.

И опять выручил Зотов.

— Надо ехать, — сказал он.

— Может, еще написать все-таки, объясниться?

— Зачем? Всего в письме не предусмотришь. А с глазу на глаз…

— Ты прав.

— В чем же дело? Почему такое унылое лицо?

— Да ничего, так…

— Елена, не скрытничай. Я догадываюсь: у тебя нет денег, — твердо сказал Зотов. — Я тебе одолжу. И никаких разговоров.

Ира, узнав о поступке Зотова, долго охлопывала свои пышные бедра:

— Какой человек! Какой человек!

Вечером накануне отъезда Елена все-таки села за письмо Петру. Еще до посиделок у телевизора оно сложилось в голове, но сейчас вылилось в несколько скупых фраз:

«Здравствуй, Петр! Валерий жив. Не тревожь меня. Прощай. Елена».

Глава одиннадцатая

Поезд на Москву отходил в одиннадцать ночи. Елена с Ирой стояли на перроне в ожидании, когда подадут состав. Мимо проходили пассажиры. Какой-то полный мужчина в сером плаще и малиновом берете едва не наехал колесиками своей ручной тележки с огромной сумкой Елене на ногу.

— Поосторожнее надо быть! — ощерившись, крикнул он.

В другое время Ирина раскостерила бы его на весь вокзал. Но в этот раз она была удивительно молчалива. Елена же и вовсе не обратила внимания на хама, только чуть отошла в сторону.

Неожиданно она подняла голову и пристально посмотрела на подругу.

— Скажи, Ира, только честно: Зотов ничего не просил мне передать?

Та встрепенулась и после секундного замешательства призналась:

— Просил. Звонил час тому назад. Сожалел, что не может проводить. Очень, мол, занят. Какое-то важное у них в фирме заседание. Сказал: ты всегда можешь рассчитывать на него.

— Больно заботлив стал наш Димуля, — вздохнула Елена.

— У него дела идут в гору, — зачастила подруга. — Глядишь, со временем большим человеком станет.

— Я ему очень благодарна. Однако его опека уже начинает меня тяготить, — четко очень внятно проговорила Елена, прекрасно понимая, что Ира передаст ее слова в точности.

Когда поезд тронулся, она помахала Ирине рукой из окна. В пуховой куртке та походила на нахохлившуюся птицу.

«Какая она все-таки добрая и наивная! — с любовью думала Елена. — Ведь искренне желает мне счастья. У нее органическая потребность всех и всякого делать счастливыми. А у самой ведь судьба сложилась не лучшим образом. Этот Константин — ну разве он ей пара? Но за годы совместной жизни они так привыкли друг к другу, что и впрямь уже не проживут врозь».

От чая, предложенного проводником, отказалась. Села у окна и долго безучастным взором глядела в ночную тьму.

Думала о том, что ей все-таки не хватает смирения. В юности возомнила о себе и потому полагала, что в жизни ей уготован сплошной праздник. Пока любила, казалось, что все так и есть на самом деле. Но любовь неожиданно оборвалась. Человек, в котором для нее воплотился весь мир, пренебрег ею, бросил и устремился на верную смерть в Кавказские горы.

Логики этого странного поступка она никак не могла взять в толк. Лишь понимала, что до тех пор, пока не узнает разгадку, не сможет спать спокойно.

Спать, спать… Почему веки наливаются такой тяжестью? Почему голова клонится на плечо?..

Очнулась Елена, когда над самым ухом раздался голос проводника:

— Конечная станция — Москва. К выходу готовьтесь заранее.

Подняла голову и протерла глаза. Она и не заметила, как уснула. Что ж, это даже к лучшему! Сегодня ей понадобится много сил.

Над столицей занималось утро. До первой электрички на Болшево оставалось еще три часа. Елена решила прогуляться по городу. Благо, не обременена багажом!

Она неторопливо пошла по широкому пустынному проспекту. Лишь изредка попадались навстречу пешеходы. По проезжей части проносились такси. Разглядывала пяти-шестиэтажные массивные дома послевоенной застройки. Умели же при Сталине строить внушительно! Ее не раздражал имперский стиль с обилием архитектурных излишеств на фасадах.

Вспомнила, как девчонкой мечтала о Москве. Вот где, казалось ей, увлекательная жизнь! Но когда впервые попала в Москву, уже после замужества, город напугал ее. Масса куда-то спешащих людей, столпотворение на каждой станции метро действовали угнетающе. Уже через час беготни по московским улицам у Елены разболелась голова. И поэтому, когда они с Валерой, наконец выехали в Ярославль, она вздохнула с радостным облегчением и без всякого сожаления глядела через окно на убегающие дома, дворики и скверы.

Но сейчас выдалось самое лучшее время для прогулки по Москве — пять часов утра. Можно, не боясь, что тебя затопчут в уличной толчее полюбоваться городом, оценить по достоинству его разностильную архитектуру.

И не заметила, как пролетели почти полтора часа. Посмотрев на часики, испуганно ойкнула. Пора возвращаться на вокзал, иначе упустит первую электричку, а следующую ждать два часа. Москва тем временем проснется и сразу же из города ее девичьей мечты превратится в кошмарный муравейник.

Бежать, бежать из Москвы поскорее, чтобы подольше сохранить чувство утреннего очарования, которое пока ею владеет! С этими мыслями Елена спустилась в метро и поехала на вокзал.

На привокзальной площади уже прочно обосновались профессиональные нищие и цыганки, сочинявшие прохожим, будто бы они беженцы из Приднестровья и нуждаются в помощи на обустройство. Перед входом в здание вокзала выстроились две шеренги пенсионеров, торговавших решительно всем: от папирос до теннисных ракеток.

Опустив голову, чтобы не видеть всех этих униженно-требовательных глаз, Елена быстро прошла в здание вокзала, взяла в пригородных кассах билет до Болшево и поспешила на перрон.

Купив в киоске несколько газет, дождалась подхода электрички и заняла место у окна. За чтением светской хроники время пролетело незаметно. Елена лишь время от времени отрывалась от газеты, чтобы бросить беглый взгляд за окно и расслышать название очередной станции.

Выйдя в Болшево, скомкала газеты и отправила их в урну. Сколько времени потратила, а в голове почти ничего из прочитанного не задержалось!

Достала из сумочки клочок бумаги, на котором был записан адрес Сергея Мешкова. Отыскала его, когда разбирала оставшиеся после Валеры вещи. Напиши она Сергею тогда же, не понадобилось бы, возможно, этой поездки.

По пути к дому, где квартировали Мешковы, Елена с сожалением думала, что, скорее всего, не застанет хозяина дома. Уехал, к примеру, в какую-нибудь командировку. Ведь на письмо, адресованное ему лично, ответила жена. Как жаль, что придется иметь дело с этой выдрой!

У подъезда Елена несколько секунд постояла в раздумье. Не рановато ли она жалует? Как-никак, выходной, и жена Мешкова имеет право понежиться в постели. А вдруг ее сейчас просто нет дома? Что тогда делать?

Это предположение так напугало Елену, что она опрометью бросилась по лестнице вверх, твердя про себя: «Только бы эта корова оказалась дома, только бы никуда не уехала…»

Запыхавшись, остановилась перед дверью нужной квартиры и с такой силой нажала на кнопку звонка, что палец побелел. Целую минуту, которая показалась Елене часом, за дверью стояла тишина, когда же там послышалось шлепанье домашних тапочек, она едва не закричала от радости.

— Кто там?

Елена растерялась. Она полагала, что вначале дверь откроют, как сделала бы, к примеру, она.

— Могу ли я видеть Маргариту Мешкову?

— Что? — не расслышали ее смущенный полушепот по ту сторону двери. — Говорите, кто вам нужен, а то сейчас милицию вызову!

— Мне нужно видеть Маргариту Мешкову, — громко повторила Елена.

Она услышала — кто-то ходит в соседней квартире. Глазок той двери потемнел: ее рассматривали.

— А кто вы сами будете? — вновь послышалось из-за двери Мешковых.

Елена оказалась в нелепом положении: мало того, что соседи, которым всегда до всего есть дело, рассматривают ее в дверной глазок, так еще приходится и орать на весь подъезд.

«А впрочем, какое мне дело до всех этих соседей!» — одернула себя Елена.

— Я — сестра Валерия Углова, друга вашего мужа. Если помните, я писала вам, — чуть ли не с вызовом выкрикнула она. — В конце концов, может хватит общаться через дверь? Вы не Красная Шапочка, и я вас не съем.

Послышался щелчок замка, дверь распахнулась. На пороге стояла непричесанная женщина в полинявшем халатике, накинутом на ночную сорочку, в тапочках на босу ногу. Елена действительно подняла ее с постели, и по выражению лица Маргариты никак нельзя было сказать, чтобы она очень была рада этому обстоятельству.

Мысль назваться сестрой Валеры пришла Елене в голову внезапно. До этого момента она даже не задумывалась над тем, как представиться жене Мешкова.

Маргарита, должно быть, ни на йоту не поверила ей, но повела себя так, будто приняла все за чистую монету: пригласила пройти на кухню, поставила на плиту чайник и поспешила в свою комнату причесаться и одеться.

Бегло осмотревшись, Елена села за стол у самого окна и, оперевшись локтем на подоконник, рассеянно посмотрела во двор. Вдруг ее словно током ударило — а что, если и Валера бывал в этой квартире и сидел на этом же самом месте? Почему она выбрала именно эту табуретку? Неужели вещи могут хранить память о тех, кто с ними соприкасался? Что же тогда нужно, чтобы перенять эту память у вещей? Нужно очень любить и надеяться…

Пока Елена была занята размышлениями, вернулась Маргарита — причесанная, свежая, в синей юбке и голубой кофте. Заварила чай и, искоса наблюдая за Еленой, спросила:

— Сколько вам ложек сахару?

— Три, пожалуйста. Очень люблю сладкое.

— Кажется, вас зовут Елена? — припомнила Маргарита, ставя на стол две чашечки с чаем.

— Да, Елена Углова. Я — сестра Валеры, друга вашего мужа. Я писала вам, чтобы хоть что-нибудь выяснить о судьбе брата. Но ваш ответ был… как бы это сказать… несколько обескураживающим.

В своем письме Маргарита называла ее «дрянью» и «мерзостью», и это еще были не самые резкие выражения.

Но хозяйка нимало не смутилась.

— Хотите бутерброд? — спросила Маргарита и, и не дожидаясь ответа, встала, достала из холодильника масло, начала нарезать батон. — Так вы говорите, что знали Сережу, когда он еще служил в армии вместе с вашим братом?

— Да. Когда я гостила у Валеры в Ярославле, ваш будущий муж чуть ли не каждый день бывал у нас. Он производил впечатление незаурядного человека. Так что, думаю, вам повезло с мужем.

— Спасибо, — в первый раз улыбнулась Маргарита.

— Понимаете, о моем брате нет известий уже больше года, — продолжала Елена, стараясь держаться как можно естественней. — С тех пор, как умерла наша мама, я просто обязана быть в курсе его дел. У него такой непредсказуемый характер. Прежде он более-менее регулярно писал мне, и вот уже год, как от него ни ответа, ни привета. Я потеряла всякий покой…

Взгляд Маргариты, когда она села за стол напротив, был сочувственным и добрым. Елена поняла, что лед недоверия между ними растоплен.

— Простите меня за то грубое письмо, — сказала Маргарита, смущенно потупив глаза. — Сама не знаю, что на меня такое нашло. Эта моя не знающая границ ревность…

— Да, ревность многим портит судьбы, — согласилась Елена. — Вот, кстати, ваше письмо, — достала она из сумочки конверт и протянула Маргарите.

Та разорвала гневное послание на мелкие клочки.

— Валера был у нас, — сказала она, отпив большой глоток горячего чая. — Три месяца назад они нанялись с моим мужем на какие-то сезонные работы. С тех пор от них ни одной весточки.

От этих торопливо произнесенных слов голова у Елены пошла кругом. Она испытала радость, получив еще одно подтверждение, что Валера жив. Но в то же время ею овладел и ужас: в отличие от Маргариты она прекрасно знала, на какие сезонные работы нанялись Валера и Сергей.

Счастье Маргариты, что она не смотрит информационные программы! Впрочем, почти наверняка можно сказать: в том телевизионном сюжете Мешкова не было. А вдруг его уже нет в живых? Елена почувствовала такую жалость к Маргарите, что готова была со слезами обнять ее.

Когда допили чай, Маргарита повела Елену в комнату, где жил Валерий до отъезда.

— Муж говорил, что у Валеры крупные неприятности, но мне не хотелось выяснять, какие именно, — пояснила Маргарита.

«И правильно, — подумала Елена. — Порой излишнее любопытство вредно».

В прихожей зазвонил телефон. Хозяйка вышла, оставив Елену в комнате одну. Та подошла к кровати, на которой спал Валера, опустилась на колени и, раскинув руки, припала лицом к сиреневому покрывалу. Маргарита между тем болтала с какой-то подружкой. Когда же она начала прощаться, Елена через силу встала. И кровать хранила память о самом любимом человеке!

Больше ее ничто не задерживало в этой квартире.

— Пожалуй, пойду, — улыбнулась она, вошедшей Маргарите. — Спасибо вам за чай.

— Может, позавтракаете со мной? — предложила та.

— Спасибо, не хочется. Мой поезд отходит днем. Пора уже на электричку. У меня к вам огромная просьба, Рита…

— Все, что смогу, — сразу пообещала та.

— Когда Сергей и Валера вернутся, напишите мне, пожалуйста, как он, что с ним… Ну, вы понимаете?

— Конечно, конечно, — заверила та. — Какими бы ни были новости, вы их узнаете. Обещаю.

«Напишет», — поняла Елена, глядя Маргарите в глаза…

Путь домой всегда быстрее, чем из дому. Елена не заметила, как добралась из Москвы в Ярославль. Благо, обратный билет был взят заранее.

Думала только о своей встрече с женой Мешкова, повторяла про себя каждое слово из их разговора, припоминала интонацию, с которой оно было произнесено.

В одном купе с Еленой ехал молодой человек в хорошо сшитом костюме и в очках с тонкой оправой. У него на лице было написано желание заговорить. Но, вероятно, отпугивал ее отчужденный вид. Наконец, при подъезде к Ярославлю, он набрался храбрости и сказал:

— Мадам, верите ли вы в любовь с первого взгляда?

— Не верю! — Елена бросила на молодого человека такой испепеляющий взгляд, что тот совершенно стушевался и больше уже не проронил ни слова.

Дома Елена почувствовала неимоверную усталость. Каждый шаг ей давался с трудом. Она прилегла и незаметно уснула. Это был спокойный сон — впервые за долгое время.

На следующее утро ее разбудил телефонный звонок. Елена не хотела никого видеть, ни с кем не хотела встречаться, поэтому не поднялась с постели и не подошла к телефону.

Но спустя час телефон вновь затрезвонил и она вынуждена была подняться. Разумеется, звонила Ира.

— Ленка, ты? Ну, как дела, как съездила? Рассказывай поскорее, а то сейчас умру от нетерпения!

— Не умирай, пожалуйста, — рассмеялась в трубку Елена. — Съездила хорошо. Никаких новостей о Валере нет.

— Значит, напрасно ездила, — по-своему оценила ситуацию Ирина. — Ну, жди меня в гости. Целую.

Елена убралась, помыла пол, накрыла стол свежей скатертью, сходила в магазин за продуктами, причесалась и надела любимое красное платье.

В дверь постучали раньше, чем она ожидала, — день еще только клонился к вечеру. Еще больше была удивлена, когда вместо Ирины увидела на пороге сияющего Зотова.

На нем был прекрасный синий в полоску костюм. От него пахло превосходными французскими духами. В одной руке он держал большую, на толстом стебле розу, в другой — высокую бутылку вина с роскошной этикеткой.

— А где же Ира? — непроизвольно вырвалось у Елены.

По лицу Зотова прошла легкая гримаса разочарования. Елена смутилась. Надо было хотя бы отметить его великолепно сшитый костюм.

— Она позвонила мне час назад. Сказала, что ты приехала. Просила извинить, что никак не может прийти. Ее Константин ни с того ни с сего захандрил и требует, чтобы она пребывала при нем неотступно. Ты позволишь войти?

Елена словно не слышала. Она поняла, что все подстроено. Ирка нарочно не пришла. Они с Дмитрием полагают, что Елена получила от ворот поворот и что с Валерием все кончено. Зотов явно явился предложить руку и сердце!

Эти ухищрения показались Елене настолько кощунственными, что она почти физически почувствовала, как в ней закипает гнев. Только бы не выплеснуть раздражение на Дмитрия. Он не виноват в том, что любит ее!

— Прости, Дима, но я не принимаю гостей, — сдержанно ответила она.

У Зотова от изумления отвалилась нижняя челюсть. Он ничего не мог понять и лишь растерянно хлопал глазами. «Ах, Дима, Дима, — сокрушенно думала Елена, — ты всегда был слишком откровенен в своих намерениях. Ни одна женщина не потерпит такого отношения к ней!»

— Хорошо, хорошо, не сегодня, — забормотал Зотов. — Может, в другой день…

— И в другие дни тоже, — покачала головой Елена. — Не обижайся. Ты хороший человек, но я никогда не смогу полюбить тебя. А без любви жизнь превращается в кошмар.

Зотов молчал, совершенно подавленный.

— Деньги я тебе в ближайшее время верну, — продолжала Елена, не замечая его протестующих жестов. — Я знаю, ты полагал, что после этой поездки я потеряю всякую надежду когда-нибудь встретить Валеру. Но случилось как раз наоборот. Теперь я точно знаю, что он жив.

— Жив-то жив… — робко начал Зотов.

— Я буду ждать, — непреклонно сказала Елена. — Возможно, придется ждать всю жизнь, но я готова к этому. Спасибо тебе за все хорошее, что ты для меня сделал. Не суди слишком строго и не ищи больше встреч со мной. Прошу также не звонить и не присылать подарков. Знаю, ты хотел, чтобы мы были вместе. Но я совершенно уверена: наша совместная жизнь не сложилась бы счастливо. Прощай, Дима!

И Елена тихо прикрыла за собой дверь.

Постояв в нерешительности, Зотов положил на ступеньку крыльца принесенную розу и быстро зашагал прочь. Ему ничего не оставалось, как смириться с окончательным разрывом. Елена слышала, как скрипнула затворяемая калитка. Она знала, что больше он не придет.

Глава двенадцатая

«21 сентября.

С тех пор, как пропал Валера, пошел уже третий год. И с тех пор я одна, совсем одна. Ира? У нее своих забот полон рот. Да и живем мы с нею как будто в разных измерениях: у нее были одни ценности, у меня другие. Подруги, с которыми вместе работаю в школе, ушли каждая в свой мирок: дети, беготня по магазинам. Дима Зотов? Его слишком больно ранило расторжение наших отношений. Правда, он сильный, с достоинством перенес удар. Одна я догадываюсь, как он надломился внутренне. Боже, как, должно быть, он презирает меня!..

Вот и решила снова делиться мыслями с бумагой. Меня не особенно беспокоит — прочтет кто-нибудь мои записи или нет. Во-первых, я надежно прячу свой дневник, и нужно быть профессиональным сыщиком, чтобы его отыскать. А во-вторых, вряд ли кого-нибудь заинтересуют мои переживания. Да и то сказать: главная беда нашего времени — ужасающее равнодушие в отношениях между людьми. Никому ни до кого нет дела. Твои проблемы — это только твои проблемы. Чужая беда отпугивает. Люди слишком дорогой ценой добиваются своего клочка счастья, чтобы принимать на себя еще и боль ближнего.

Пишу эти строки, сидя за кухонным столом. Горит яркий свет. О чем-то бубнит радиоприемник в углу. Вчера весь день прибиралась в квартире. Чуть ли не стерильная чистота. Сварила на два дня куриный бульон. Только зачем мне все это?! Кому нужна эта чистота?! Кто будет есть мой ужин?!»

«14 октября».

Мысли о Диме Зотове не отпускают. Менее всего я хотела бы встречи с ним. Когда Ирка в очередной свой визит прозрачно намекнула, что вполне может организовать соответствующее мероприятие, я на нее цыкнула с такой яростью, что она поспешила перевести разговор в другое русло и больше не возвращалась к этой теме.

Видеть не хочу, а думать… думаю. Сегодня утром пришло в голову, что из этого книжника мог бы получиться безупречный революционер. Он благоговеет перед своим внутренним миром, построенном на фундаменте прочитанных книг. Мир внешний, нас окружающий, ему ненавистен, так как не дал возможности проявиться его незаурядным, как он мнит, способностям. Он преклоняется перед теорией и презирает жизнь, в которой никто с ним не считается.

Если смотреть на мир его глазами, то получается: коль действительность не соответствует теории, тем хуже для действительности. А значит, можно все: крушить, ломать, уничтожать, истреблять, невзирая на жертвы и потери, — во имя одного только изменения действительности.

Если бы в России вдруг произошло вооруженное восстание, вполне возможно, он бы оказался одним из его вождей. Лень недостаточно укоренилась в нем. Она легко может смениться бурной жаждой деятельности. Бедный Дима даже не вспомнит вековечной мудрости — революция делается только для того, чтобы поглотить авангард революционеров. И он, конечно же, сгорел бы в этом страшном пламени, как истинный практичный книгочтей.

Но Бог с ней, с революцией! Беспощадные и бессмысленные бунты Руси не в новинку, и участь их вождей известна. Сама твержу это детям, когда проходим «Капитанскую дочку» Пушкина. Куда больше меня возмущает то, как он обошелся с той девушкой, которая некогда его любила!

Воспоминание об этой истории, рассказанной им с равнодушной ухмылкой, всякий раз заставляет меня хмуриться. В тот раз я восприняла ее с недоверием и отчасти — иронией. Осознание всего ужаса происшедшего пришло гораздо позднее. Да это же настоящая трагедия! Не для меня, разумеется, инфантильного эгоцентриста. А для нее, готовой посвятить ему свою жизнь и просящей взамен лишь немного чуткости и доброты к себе.

То, что он даже не предпринял попытки воспротивиться, когда какой-то пахал обхаживал его девушку, просто низость. За счастье надо бороться! Девушка и так проявила великодушие, подарив ему свою любовь. Требовалось лишь небольшое усилие, чтобы она осталась с ним навсегда. Но он и этого не сделал.

Потому что не любил. Не любил ее так, как в былое время любил меня Валера… Стоп! А при чем здесь Валерка? Я ведь дала себе зарок не возвращаться к прожитому, не пытаться воскресить давнишнее.

Японцы — мудрые люди. У них есть пословица: «Не надо бить по кусту палкой, иначе оттуда поползут на тебя змеи». Моя память — этот самый куст. Так что, прекрати, Аленушка, размахивать палкой, прекрати заниматься самокопанием!..»

«5 ноября.

Ого, почти месяц не раскрывала дневник. Сегодня что-то на меня нашло. Перечитав последнюю запись в дневнике, уловила некую закономерность: вначале осуждаю других, а после незаметно перехожу на самокритику.

Вернее, тут чередуются две крайности. То мне кажется, что я знаю себе цену и как женщина могу дать фору всем этим манекенщицам и фотомоделям, за которыми табунами бегают мужики. То вдруг осознаю себя полным убожеством и тогда безмерно стыжусь и своей прически, и своего платья, и походки, и манеры держаться.

Случается, утром, перед тем, как выйти на работу, когда каждая минута на счету, гляну в зеркало и неожиданно обнаружу, что просто безобразно одета. Влезаю в другую юбку, меняю кофточку. Вот так вроде ничего, на голове вместо прически какой-то невообразимый кавардак. Пускаю в ход шпильки и заколки и тут вдруг мне перестают нравиться туфли. В страшной спешке нахожу в шкафу другую пару, примеряю и… хочется прямо-таки зареветь от отчаяния. Все: и прическа, и юбка, и туфли, и плащ — все раздражает. Все представляется претенциозным и глупым. А сама себе кажусь напыщенной дурой. И мечтаю только об одном — превратиться бы в махонькую мышку да спрятаться в неприметной норке. Чтобы никто не мог ни разглядывать меня, ни злословить на мой счет, ни обсуждать.

В учительской же, разумеется, все только этим и заняты. И хотя никто не осмеливается высказаться вслух, прекрасно зная, что за словом в карман не полезу, однако ехидные взгляды учительниц, особенно пожилых, меня буквально ранят.

В школе все прекрасно осведомлены о том, что в моей личной жизни не все благополучно, а это, естественно, повод для злорадства. Слишком долго, по мнению наших дам, я жила счастливо. Жизнь, мол, меня не била. Хотя, если вдуматься, то какое им дело! Неужели им будет хорошо оттого, что мне плохо?

Получается, что да. Мне в этой связи вспомнился один разговор с Валерой. Мы тогда еще только поженились, и я, смеясь, рассказывала как собиралась подсыпать ему в чай приворотного зелья.

— Ты не поверишь, но я тоже одно время думал проделать что-нибудь в этом роде! — признался он. — Но не стал. Вспомнил своего отца. Он как-то сказал, что на женщин приворотное зелье не действует. И знаешь, почему?

— Почему? — по насмешливым искринкам в его глазах я уже догадалась, что готовится какой-то подвох.

— Потому что в них самих слишком много яду. Этот яд нейтрализует всякое зелье.

Помню, я хлопнула его по голове журналом, который в тот момент держала в руках. Потом мы вместе долго смеялись над этой примитивной шуткой. А сейчас вспоминаю его слова и думаю: как он все-таки был прав, насколько знал женскую психологию. Женщина справедлива и добра только когда счастлива. Когда же личная жизнь у нее не складывается, она становится очень и очень злой и готова, как змея, кусать всех, кто попадает в поле зрения…

Странно, опять выплыл Валера. Я же дала себе слово не вспоминать о нем…»

«6 ноября.

Нынче в России не празднуется годовщина революции. Тем, кто над нами, конечно, виднее… Но я так истосковалась по праздникам, по веселью. Наша повседневная жизнь слишком скучна и однообразна, и праздников в ней явно недостаточно. Не хватает веселья для души.

Вряд ли кто-нибудь, кроме разве что Ирки, догадывается о том, какой мрак царит у меня в душе. Сама знаю, что произвожу впечатление спокойного, хладнокровного человека, принимающего жизнь такой, какая она есть. Но себе-то я могу признаться, что эта маска равнодушия и удовлетворенности — своеобразная защитная оболочка.

Не хочу никого пускать в мой внутренний мир. А сама изнываю от разнообразных желаний, вспыхивающих, подобно огню. Но нет хвороста, который поддерживал бы этот огонь. И все эти чувства, стремления, мечтания перегорают, превращаясь в угольки. И наступает горькое осознание: я старею. Этот необратимый процесс старения и приводит меня в отчаяние.

Мне не хватает любви! Все, все, без раздумий отдала бы за прикосновение ласковых рук, за единственный пылкий поцелуй… Почему я должна стесняться этой своей мечты?! Я — женщина и не могу жить без любви! Оглядываясь на прожитое, понимаю, что была счастлива только с Валерой.

С Валерой, с Валерой, с Валерой! Я не знала в жизни другого мужчины, но уверена, что никто и ни в каком смысле не смог бы сравниться с ним. И то, что эти два месяца заставляла себя не вспоминать о нем, было не более чем самообманом. В тот самый момент, год назад, когда увидела его по телевизору — небритого, с автоматом Калашникова в руках, в форме цвета хаки — я поняла, что никогда не смогу жить без него.

В нем одном — весь мой мир. Мир, в который, как в омут, хочется погрузиться с головой. Я не смогла бы жить эти четырнадцать месяцев под таким напряжением — думать о нем, вспоминать его ласки. У меня давно помутился бы рассудок. Чтобы этого не случилось запретила себе вспоминать его. Сама отдала приказ и сама приняла этот приказ к исполнению. Да не все, выходит, в нашей власти. Каждый вечер смотрю по телевизору все информационные программы. Внушаю себе, что учительница должна быть в курсе политической жизни страны. На самом же деле все эти баталии между властями и оппозицией мне до лампочки. По-настоящему меня интересуют только репортажи из «горячих точек» СНГ. Я надеюсь вновь увидеть на экране лицо Валеры. И одновременно страшусь этого момента. Уверена, если это случится — разревусь. У кого тогда искать утешения?..»

«10 ноября.

Шла из школы и в толчее обратила внимание на офицера — их все меньше попадалось на городских улицах. Нарочно замедлила шаг, чтобы присмотреться.

Среди Валериных сослуживцев таких не припомнила. Чем же тогда он меня привлек? Ага, видимо, тем как он двигался: сутулясь, волоча ноги. От всего его облика исходило ощущение какой-то расхлябанности, неуверенности в себе.

Терпеть не могу таких вояк! Пришел на память Валера. Вот кто был прирожденным офицером! Иметь в предках три поколения служилых людей — это не шутка. За что судьба так жестоко обошлась с ним?

Вспомнился парад три года тому в военном городке. Мой муж шел тогда во главе своей роты. Как он был хорош! Формы — с иголочки, сапоги — начищены до зеркального блеска. Он волновался, но его голос, когда отдавал команды, звучал четко и внушительно. Как я гордилась в тот момент, что стала женой офицера!

Да, в этом вся разница! Тогда Валерины сослуживцы и он сам казались мне настоящими офицерами. А нынешние, те, что остались, кажутся, офицерней. Про тех можно было сказать: «Господа офицеры!» Про нынешних: «Господи, и это офицеры?»

«19 ноября.

Утром проснулась со странным ощущением умиротворенности и любви ко всем и всему. Откуда-то пришли слова:

— Все вернется.

Я произнесла их неосознанно. Что именно должно вернуться? И куда?

Но через несколько минут уже знала: вернутся любовь и былое счастье.

«Глупость, — возразила себе, — несусветная глупость. Какое может быть счастье, если человек, которого люблю, сейчас в тысячах километров отсюда, в пекле межнационального конфликта, и возвращаться, судя по всему, пока не собирается? Явная нелепость! Или, как говорили средневековые схоласты: «Верую, потому что абсурдно!»

Откуда берется это чувство необъяснимой уверенности и на чем оно основывается? Впрочем, не важно! Важно, что это чувство, похожее на вдохновение, вдруг осенит человека, когда у него совсем опускаются руки и пропадает всякая надежда. И тогда человек вновь обретает желание жить, ощущает неизведанные прежде радости, такие, например, как удовольствие смотреться в зеркало или поправить подушку под головой.

Кстати, о зеркале. Когда причесывалась сегодня, с ужасом заметила новую морщинку возле глаза. Еще вчера ее не было! И я с мстительным удовольствием подумала, как брошу Углову в лицо:

— Посмотри, негодяй, что стало со мной, пока ты воевал непонятно где и непонятно за что. Я тут без тебя совсем в старуху превратилась!

Он, конечно же, сразу примется уверять, что не видит во мне никаких перемен. И тогда я его поцелую. А затем нас ждет целая ночь любви и блаженства. Да что ночь — это уже на всю оставшуюся жизнь…

Откуда такая уверенность, что встреча с Валерой вообще когда-нибудь состоится? Но ведь есть эта уверенность, есть! Даже если не встречу его до Нового года, то загадаю это своим желанием, пока будут бить полуночные часы. И уж тогда, не сомневаюсь, все сбудется. И больше Валеру я не потеряю. Ведь, в сущности, этим мужчинам не так уж много и надо — чтобы их понимали и терпимо относились к недостаткам. А нам, женщинам, нужно одно: чтобы нас любили. Все остальное приложится. Все остальное уладится.

Уладятся отношения с Зотовым: мы будем просто хорошими друзьями. Дима не останется одинок. Рано или поздно найдется женщина, которая сумеет оценить его способности и достоинства. А Диме только этого и надо! Что же касается Петра, тут все намного сложнее. Но коли судьба затянула этот сложный узел, она сама же его и распутает…

Ах, скорее бы пришло письмо. Неужели Маргарита забыла свое обещание? Неужели не понимает, что мне невмоготу ждать? Впрочем, я готова ждать всю жизнь…»

Глава тринадцатая

Сны преследовали Елену с детства и она не верила, то есть, понимала, что они отражают состояние души и дают подсказку, только надо угадать — какую.

В эту ночь она видела себя маленькой девочкой. И вот будто просыпается эта девочка в ночном лесу. Вокруг стоят огромные деревья и, кажется, верхушками своими задевают звездное небо.

Одно из этих деревьев оживает, превращается в большого мохнатого человека, наклоняется над нею и поднимает на руки. Она слышит, как шумно дышит великан, как в его груди молотом бьет огромное сердце. Ей становится страшно, и она кричит:

— Валера, Валера!

И просыпается.

Она не мучилась над разгадкой этого сна — сразу сообразила, что вот-вот получит письмо.

Оно пришло только через месяц. И все равно Елена решила про себя, что сон был в руку.

Маргарита писала: она передала Валерию, что его спрашивала сестра. Тот ответил, что сестры у него отродясь не было, но очень интересовался, как самозванка выглядит, из чего Маргарита заключила, что Елена ее обманула, по сей вероятности, приходится ему женой и пусть это останется на ее совести. Что же до Валерия, то он лежит в больнице, а ей, Маргарите с мужем надо бы на время уехать, но Сережа из солдатской солидарности не может этого допустить, то есть, бросить друга, сама знаешь, какой уход в больницах, поэтому не худо бы Елене приехать, и возможно, устроиться сиделкой, о чем уже есть договоренность.

Письмо было написано четким почерком и тем слогом, каким пишутся приказы. Только почему больница, а не госпиталь? Впрочем, он же штатский…

На этот раз помогла Елене деньгами Ира и она тут же уехала, ни о чем не раздумывая. В голове стучало одно: Валерий в больнице.

Из Москвы позвонила Мешковым и попросила, чтобы ее встретили — приедет десятичасовой электричкой.

Маргарита была с мужем — его Елена узнала сразу. Ехать к ним отказалась, попросила сразу же отвезти ее в больницу.

Мешков (он был на своей машине) по дороге сказал, что Валерий предупрежден о ее приезде.

— И как он это принял? — спросила Елена.

— Обыкновенно, — пожал плечами Мешков.

— Он этого ждал, — сказала Маргарита. — Знал же о посещении «сестры».

— Понятно, — кивнула Елена и всю дорогу молчала, а супруги заспорили о каких-то своих делах и о ней словно забыли.

— Я пойду одна, — заявила она, когда после коротких переговоров с больничным начальством Мешков проводил ее до двери палаты.

— Хорошо, — согласился Мешков и, пожав ей руку, ушел.

Елена ступила в палату.

Валерий лежал — голова на высокой подушке — и читал какой-то журнал. Не обратил внимания на бесшумно отворившуюся дверь. Лицо его очень изменилось, осунулось.

«А вдруг мы чужие?» — подумала Елена, и был короткий миг, когда захотелось повернуть назад и бежать, бежать по длинному коридору.

И тут он повернул голову. Беглая тень скользнула по лицу, но оно осталось спокойным. На Елену смотрели усталые, видевшие смерть и кровь глаза. Перед нею был не прежний Валерка, красивый и веселый парень, а зрелый, бывалый мужчина.

— Здравствуй, — сказал он.

И в этом глуховатом голосе прозвучала такая глубинная печаль, что Елена не помня себя, шагнула к кровати, опустилась на колени. Очнулась от прикосновения шершавой ладони к ее щеке.

— У нас еще будет время, — сказал Валерий мягко.

— Что? — не поняла она.

— Я к тому, чтобы ты не волновалась. Мы успеем обо всем поговорить.

— Конечно, конечно…

«Какое время? — думала она лихорадочно. — Господи! Не для того я нашла его, чтобы снова потерять. Ни за что! Он ранен. Теперь понимаю. И должно быть, серьезно. Иначе не говорил бы такое. Он и ждал-то меня, потому что приготовился… К чему? Не выйдет! Не отдам!»

Она уже знала, как себя вести. Не надо заводить никаких серьезных разговоров, надо заниматься тем, чем занималась бы любая сиделка.

Старая рана, не залеченная в свое время, дала осложнение, и врачи боялись за жизнь Валерия, но после операции эти опасения почти спали, хотя подниматься ему еще было запрещено.

Прошло три дня, за которые они словно одолели вместе огромное расстояние.

— Ты, конечно, хочешь знать, — начал наконец Валерий, что было после того, как я остался тогда в тайге?

— Признаться, да. Но если тебе почему-либо неприятно…

— Я расскажу, ты же сама понимаешь, что я не могу не рассказать. Но прежде хочу спросить тебя — ты помнишь наш разговор о том, чтобы уехать из Ярославля?

— Очень даже помню.

— И мою… ну, ревность что ли… к Зотову. Как он?

— Процветает. Жив-здоров. Кланялся тебе.

— Так вот. Я остался один в лесу с мыслью, что между нами все кончено. Жили в мире и согласии, пока я что-то значил в твоих глазах. Все-таки офицер с перспективами, не прыщик какой-нибудь. А тут все пошло прахом. Вот я и решил дать тебе свободу, развязать руки. Что-то подобное, помнится, было в литературе.

— Чернышевский. «Что делать?» Муж Веры Павловны.

— Вот-вот. Эти классики натворили порядочно зла: бросят зернышко, а не думают, что за дерево из него вырастет. Тут выросло очень уж корявое дерево, хотя тогда мне так не казалось.

— Мне и в голову не приходило, что у тебя были такие мысли.

— Если бы только такие! Я ждал тебя, уверенный, что вернешься. Между тем наступила ночь. А ночью чего только не примерещится. Там Зотов, тут этот Петр… Словом, я решил, что ты нарочно завела меня и бросила.

— Какой кошмар!

— Ты не можешь себе представить моего состояния. Это было какое-то безумие. А ночью в тайге совсем темно стало, жутко. Такое чувство, будто со всех сторон смотрят на тебя звери, вот-вот накинутся. Мне бы до утра посидеть на месте, а я заметался. И угодил в болото.

— Все-таки болото… Все и решили, что ты утонул.

— И утонул бы.

— Что же тебя спасло?

— Кто. Человек.

— Из деревенских, что ли? — не поверила Елена.

— Да нет. Не местный.

— Как же он туда попал? Почему его никто не видел?..

Из дальнейшего рассказа Валерия выстраивалась такая картина.

Он действительно увяз по пояс в болоте и притих, боясь провалиться еще глубже. Только время от времени подавал голос:

— Эй! Сюда!

Наконец увидел женщину.

— Это ты? — спросил Валерий.

Женщина молчала. Она была метрах в тридцати, в лунном луче.

— Елена! — кричал Валерий.

Женщина повернулась и пошла прочь. Исчезла за деревьями. Валерий посылал ей вслед проклятия. И вдруг услышал за спиной:

— Чего вопишь?

— Я тону, — прохрипел Валерий.

— Дело поправимое, — и Валерий почувствовал, как в спину ему уткнулась палка.

Он осторожно развернулся и ухватился за ее конец. Сильные руки выволокли его из трясины.

Поднявшись на ноги, он оказался перед мужчиной, еще не старым, русоволосым, в брезентовой робе.

— Ночью-то чего гуляешь? — спросил мужчина.

— Долгий разговор.

— Раз долгий, то молчи. Из деревни?

— Нет. Вы кто?

— Ты прежде отдышись, потом допросы устраивай. Из органов, что ли? Сразу — кто? Откуда? Я тебя спас. Мало этого? Хотя не утоп бы. Ты угодил в древесину. Настоящее болото дальше. А тут побултыхался бы немного и выбрался. Ума бы достало. Перетрусил?

— Вроде не трус. Обстановка больно непривычная.

— Ну, давай знакомиться. Меня Иваном зовут.

— Валерий.

— Пойдем к костру.

Костер догорал. Ночь была теплая.

— Будешь сушиться? — спросил Иван. — Тогда я хворосту наберу.

— А вообще куда?

— Пойду вниз по реке.

— Тогда и я с тобой. Мне подальше отсюда надо.

— Насолил кому-то? Да не отвечай, я не из любопытных.

Как потом Валерий узнал, Иван был человеком бывалым, столько за свой век перевидел людей, что уже и устал удивляться судьбам.

Они пошли вдоль ручья. В устье, скрытая кустами, стояла небольшая лодка.

— На весла садись, — велел Иван.

Валерий скинул мокрую одежду, остался в рубашке и плавках. Сперва досаждали комары, но на стрежне реки отстали.

Иван сидел на корме и что-то насвистывал…

— Подожди, — прервала Елена рассказ Валерия. — А та женщина? Ты не спросил у Ивана?

— Я вообще не говорил о ней. Зачем? Не сомневался, что это была ты.

— Может, и теперь?..

— Да нет. С той поры прошло много времени, а она все стоит перед глазами. Луч света сверху и — она. И странное дело — чем дальше, тем отчетливее я ее вижу. Нет, это была не ты.

— А может, все-таки я? Как хоть она была одета?

— В кино иногда показывают первобытных. Шкуры на них… вот так… вроде в накидку.

— Ты знаешь, Валерий, кто это был?

— Откуда мне знать?

— Это была Войска.

— Кто такая?

— По-местному — Ночная. Так ее называли, потому что видели только по ночам. Я не верила, что она существует на самом деле. Сколько ходила по тайге, ни разу не встретила. Не могло же тебе показаться.

— Это исключено.

— Вот уж удивил. Мы еще поговорим об этом. А теперь продолжай. Вы поплыли на лодке…

— Ага. Иван сидел на корме и вдруг спрашивает:

— У тебя деньги есть?

— А то бы ограбил?

— Известное дело, — засмеялся. — И у меня ни гроша.

— Душа горит?

— Не в этом дело. Тебе куда надо?

— Сначала до Москвы.

Иван присвистнул.

— Далеко. Пешком не дойдешь. А бесплатно не повезут. Мне, брат, еще дальше надо.

— Как же быть?

— Думать надо. Ты греби, не ленись, а я мыслить буду. И ты мне пустыми речами не мешай.

Долго плыли молча. Потом Иван ударил ладонью по колену:

— Продам я тебя одной коммерческой шайке. В качестве раба.

— Не понял юмора. Я должен предупредить, что кое-какими видами боя владею.

— Видел я в болоте… А все-таки продам тебя в рабство.

— Ты шутишь или?..

— Или. Да ты не волнуйся. Себя я тоже продам. Тут какое дело, Валерий, друг мой болотный. На Большой Оби осетра ловят. Артель. Так каждое лето. У меня там связи. Так что устроимся, повкалываем до седьмого пота и денежку заработаем. Другие предложения есть?

— Других нет, но…

— Если «но», то сходи на берег. Мне сворачивать пора. А ты шагай пешком — выйдешь к жилью.

— Я уж с тобой.

— Значит, по рукам? Только ты в артели Спартаком не будь, восстание не поднимай. Там вкалывать надо, но платят. Вот чем мы с тобой будем отличаться от рабов — нам будут платить.

Так оно и получилось. Проработали целый месяц. Старались в две смены, чтобы больше заработать. И пришел час, когда получили расчет. Спрашиваю Ивана:

— Едем?

— Загвоздка тут у меня.

— Какая же загвоздка?

— Да, понимаешь, старичка встретил. Старый хант. Такой старый, что дунь — улетит. Честное слово! Я с ним разговаривал и чихнуть боялся. А дельный старичок. Память!

— При чем тут старичок? При чем его память?

— Очень даже при чем. Надо мне остаться, еще раз попробовать.

— Чего попробовать?

— Поднимусь по Югану, по речке, значит, в сторону Урала. Там я еще не был.

— Только там и не был?

— Тайга большая. Всю исходить жизни не хватит. Вот и приходится стариков слушать. Да тоже — каждый свое. Но, может на этот раз повезет.

— Чего-то ищешь?

— Ищу, брат.

— Можно узнать — чего?

— Бабу.

— Интересное кино.

— Когда б обычную, а то золотую.

— Чтоб баба да золотая! Ты мне сказки не рассказывай. И что за блажь по тайге бабу искать?

— Блажь, да не совсем, — вставила Елена.

Но Валерий был так увлечен своим рассказом, что не расслышал.

— Я еще не подумал про ту женщину, что в лунном луче стояла: может, Иван ее искал?

— Не поймешь ты меня, — вздохнул Иван. — Я, брат, вижу — душа у тебя не на месте. Большой, видать удар пережил. Ладно, ты уж поезжай. Доберешься по воде до Салехарда, а там до Москвы рукой подать — за трое суток докатишь.

— Значит, остаешься?

— Остаюсь.

— Хитришь. Мелешь про бабу. А сам еще заработать хочешь. Угадал?

— Считай, угадал. Кланяйся первопрестольной.

— Бывай, Иван.

— Бывай, Валерий. По-русскому обычаю обменяемся адресами. Я всегда так делаю. Иной раз очень даже выручает знакомство.

— Нет пока у меня адреса. Будет — дам знать.

— Ну, хоть мой запиши.

Посидели молча и расстались без слов, потому что ни к чему были слова.

— Так и не пойму до сих пор, что он искал в тайге, — закончил Валерий свой рассказ.

Ему пришло время отдыхать, и Елена сказала:

— Ты поспи, а я схожу в магазин куплю яблок. Тебе нужны витамины.

— Не уходи.

— Хорошо, посижу, почитаю, а ты отдохни.

— Не хочу отдыхать.

— Не капризничай. Полежи с закрытыми глазами.

Валерий подчинился и вскоре уснул.

Елена сходила в магазин и едва вернулась, как Валерий открыл глаза. Помогла ему ополоснуть руки и лицо, потом покормила.

— Адрес Ивана потерял? — спросила как бы между прочим.

— Ты знаешь — сохранил. А что?

— Странный человек.

— Разных видел потом. А такого — нет. Действительно, странный он был какой-то. От него, веришь ли, свет исходил. Вот сидит, разговаривает с тобой, а тебе спокойно. Усни и будь уверен, он посторожит. А я встречался сплошь с людьми, с которыми лицом к лицу сидеть надо. И не потому, что приятно его видеть, а потому что боишься, отвернуться.

— Не вспоминай, это позади. Ты не написал Ивану?

— Нет. Я же обещал — когда адрес будет.

— Все равно. Хоть бы узнал, как он… Неужели не ответил бы?

— Куда? Кавказские горы, болотному другу?

— И то правда.

Елена задумалась. Валерий, видно, был еще слаб — снова уснул. А ей вспомнился далекий осенний день, солнечный и ясный. Улетают на юг птицы. Лебединая стая потянулась клином. И так печальны их крики, прощальный плач.

От обмелевшей реки поднимался Петр.

— Смотри, — сказал он, — какой красивый камень.

А она не могла оторваться от поразившей ее картины — безбрежной тайги. Петр догадался о ее состоянии и — как всегда умел делать — подлил масла в огонь:

— Где-то там в чащобах стоит Золотая Богиня, — сказал он. — Изваяние изумительной красоты…

— Что? — загорелась маленькая Елена.

И он стал рассказывать, как воинственные гунны похитили из далекой Италии прекрасную скульптуру из чистого золота, увезли на своих повозках в Приазовье, а когда истаял гуннский народ, другие, более сильные, умыкнули Золотую Богиню, увезли за Волгу, в просторы Великой степи. Но и те племена ослабли, их смяли тумены Чингизхана, и только небольшая горстка непокорных ушла на Север, в безбрежную приобскую тайгу, захватив творение великого итальянского мастера.

Потом Елена слышала об этой богине от местных стариков — те называли ее Золотой бабой.

Ее-то и искал чудной человек Иван.

Когда-нибудь при случае расскажет Елена Валерию об этой Золотой бабе, о которой читала и в книгах, они напишут письмо Ивану и обязательно узнают, не отчаялся ли тот в своих поисках, все ли еще верит, что она существует?

Теперь же не время и не место.

Теперь ей хотелось за шагом шаг пройти тот путь, что преодолел Валерий.

Глава четырнадцатая

— Что же было дальше? — тихо спросила Елена.

За окном светило солнце. В палате было так светло, что они даже забыли выключить ночник на стене. Длинные занавески с узором из красных цветов с желтыми сердечками трепетали от ветра, залетавшего в приоткрытую форточку.

— Дальше?.. — рассеянный взгляд Валерия скользнул по светлому линолеуму пола, по гладким стенам, окрашенным в светло-синий цвет и остановился на двухъярусном столике с лекарствами.

Елена видела, что ему тяжело говорить. Она боялась, что Валера оборвет разговор и замкнется. Боялась потому, что интуитивно чувствовала — только исповедь поможет ему. Тогда, может быть, дело пойдет на поправку.

— Мне кажется, Лена, временами я все забываю, — положил он теплую руку ей на плечо. — Может, это и к лучшему? Может, не надо ворошить прошлое?

— Надо, обязательно надо, — горячо возразила Елена. — Иначе этот груз постоянно будет давить на нас. Поначалу оно едва видно из-за горизонта. Но затем начнет разрастаться, набирать силу и в один прекрасный день разразится громом. И вместо дождя будут литься мои слезы. Ты хочешь этого?

— Нет, — твердо ответил Валерий. — И коли так, попытаемся углубиться в мой кошмар.

Вместо ответа она только сжала его руку и улыбнулась.

— Итак, дальше, — начал Валерий. — После того, как мне посчастливилось выбраться из тайги, я впал в полную прострацию. Наверное, со стороны об этом нельзя было догадаться. Я уверенно брал билет на «Метеор», затем на поезд, старательно отсчитывал при этом деньги, неторопливо обедал в столовой. Но внутренне все мое существо погрузилось в спячку.

— То есть, тебе все время хотелось спать? — попыталась уяснить Елена.

— Вовсе нет, — возразил Валерий. — Мне не хотелось спать, потому что я и так спал. Автоматически что-то делал, но мое сознание пребывало в беспробудном сне. Я напрочь утерял способность к самоконтролю и анализу. Понимание того, что мне удалось выскочить из самой пасти смерти, подействовало так оглушающе, что я чувствовал только тупое удивление — это я еще жив? Никаких других чувств не было. У меня, как ни странно, мелькнуло тогда: как, должно быть, счастливы животные! Им даже не приходит мысль сопротивляться влечениям сердца, инстинктам продления рода. А люди каких только сложностей не нагромоздят на самые простые чувства.

— Деградация? — во спасение, — словно про себя сказала Елена.

— Если хочешь — да. Жизнь из сострадания то и дело отбрасывает нас вниз по эволюционной лестнице. Тогда в ночной тайге, очутившись вдруг в полном одиночестве, я почувствовал пробуждение самых первобытных инстинктов — страха, голода, жажды, любовного томления. Животный страх возобладал над всем остальным.

— И ты думал об этом всю дорогу? — Елена не давала ему упустить нить.

— Нет, но долго. Больше ни о чем думать не хотелось. Я забрался на верхнюю полку в купе и спускался лишь изредка. Сна почти не было, лежал в оцепенении, не шелохнувшись. На конечной остановке, в Москве, последним вышел из вагона. Лишь когда за мной захлопнулись двери, когда опустевший состав тронулся, ко мне вдруг вернулась способность соображать и анализировать.

— И какая же была первая мысль? — Елена помогла мужу сесть на кровати и слегка взбила подушку у него за спиной.

— Что мне совершенно некуда пойти в этой равнодушной Москве. Что мне нечем заняться. И, наконец, — что мне совершенно не хочется жить. Эта последняя мысль была особенно нестерпимой и почему-то казалась сродни зубной боли. И тогда я впервые воспротивился ей. «Старик, — сказал себе, — оставь эту блажь. Жизнь не кончена, она прекрасна, удивительна. А теперь слушай мою команду! Нале-во! На вокзал шагом марш! Раз, раз, раз-два-три!»

— Это куда же раз-два-три?

— Я вспомнил про Сергея. И ехал-то в Москву, имея в виду Болшево, а потом — провал. И так же внезапно все вернулось. Уже через час сел в электричку. Трудность, помнится была в том, что я забыл адрес Сергея. Вышел на главную улицу городка и давай спрашивать всех встречных: не знает ли кто-нибудь, где проживает отставной капитан Сергей Мешков? Все недоуменно пожимали плечами. Темнело. Я уже всякую надежду потерял…

— Знаешь, Валера, — осторожно вклинилась в его монолог Елена, — вот так бы слушала тебя и слушала. Все для меня важно. Ты уж, пожалуйста, ничего не упускай.

Валерий кивнул и дальше уже не скупился на подробности, благо, память подсовывала ему новые и новые детали.

— Да, значит, темнело. На городок опустился туман. Почему-то черный. И точно такой же черный туман стоял у меня в душе. Туман безнадежности. Опять захотелось оставить этот мир, коль уж нет мне удачи ни в жизни, ни в любви.

Из черного тумана вдруг показалась молодая женщина: спешила куда-то с полными сумками в обеих руках. Я тупо следит за ее приближением. Мой вид, очевидно, не внушил ей доверия: в последний момент она свернула, чтобы перейти на другую сторону улицы. Я не дал ей этого сделать. Уже без всякой надежды, задал тот же вопрос, который задавал до этого десяткам встречных и поперечных.

— Мешков? А зачем он вам? — внезапно остановилась женщина. — Что-то не припомню вас среди его друзей.

— Простите, но я тоже не припомню вас среди его подруг.

— А я вовсе и не подруга ему, а жена.

— И давно?

— Уже пять месяцев.

Меня эта новость ошеломила. Надо же: Серега Мешков, бабский угодник, первоклассный донжуан и вдруг — женился!..

— Счастлив видеть жену моего друга, — почтительно склонил я голову, подходя к ней.

— А вы сами-то кто будете? — недоверчиво отступила она.

— Его бывший сослуживец. Экс-капитан Валерий Углов, к вашим услугам.

— Очень приятно. Меня зовут Маргарита.

— Красивое имя.

— Да ладно уж! А Сережа рассказывал мне о вас. Между прочим представлял как примерного семьянина.

Я подумал: не исключено, что как раз мой пример и был у Сергея перед глазами, когда он направлялся в ЗАГС с этой миловидной женщиной. Мысленно усмехнулся, представив впечатление, которое произведет на Сергея рассказ о финале моей семейной жизни.

— А мы живем тут недалеко, — словоохотливо докладывала тем временем Маргарита. — С одной стороны, близость вокзала докучает. Все эти поезда, которые проносятся почти без перерыва. Порой кажется, что колеса стучат прямо под окнами. Но, с другой стороны, в этом есть и свое преимущество. Сереже приходится часто ездить по делам в Москву…

— Верно, к поездам под окнами привыкнуть нелегко, — развил я ее мысль. — Но уж если привыкнете… У нас с Сергеем был сослуживец, который до расформирования части снимал квартиру в доме у самой железной дороги. После демобилизации он с семьей переселился в другой район города. Думаете, вздохнул с облегчением? Ничуть не бывало. Начал страдать бессонницей. Позвольте помочь вам…

— Что вы говорите! — удивленно покачала головой Маргарита, передавая тяжелые сумки.

— Уверяю вас. Без привычного стука колес за окном никак не мог уснуть. И тогда, чтобы успокоиться, он начал совершать вечерние прогулки вдоль железной дороги. Нарочно простаивал у железнодорожного полотна, чтобы насладиться звуком проходящих товарных составов.

— И каких только у людей не бывает причуд! — вслух подумала Маргарита. — Мой Сережа тоже не без странностей. Вот, скажем, по оружию тоскует. Месяц назад на полном серьезе уговаривал меня, чтобы позволила ему купить на рынке в Москве автомат Калашникова. Я на него накричала. Мол, жить не на что, а он по игрушкам соскучился. А Сергей мне: не хочешь Калашникова, давай хоть Макарова купим. Пистолет, значит, — пояснила она.

— Понятно.

Мы вошли в подъезд четырехэтажной «хрущевки», поднялись по темной лестнице, и Рита позвонила. Дверь открыл Сергей. Насторожился, разглядев за спиной жены темную фигуру.

— Здорово, Сергей, — рассеял я его недоумение, входя в прихожую и опуская сумки на пол. — Шел тут мимо, дай, думаю, загляну к товарищу.

— Здравия желаю, товарищ капитан!

По всему было видно, что он рад моему появлению.

Мы крепко обнялись.

Маргарита, нарочно молчавшая все это время, улыбнулась и, подняв сумки с продуктами, вышла на кухню.

— Раздевайся, раздевайся, — хлопал Сергей меня по плечу. — Где твои вещи? На вокзале оставил? А чего заранее не известил, чтобы ждали тебя? И чего Ленку с собой не привез?

— Слишком много вопросов, — протестующе поднял я руку.

— Ну, отвечай по порядку, — усмехнулся Сергей.

Я снял куртку, повесил в шкаф, разулся и, сунув ноги в мягкие тапочки, прошел за Сергеем в большую комнату, где работал телевизор. Приглушив звук, он указал мне на мягкое кресло, а сам устроился на широком диване.

— Так как у тебя дела? — повторил нетерпеливо. Было видно, что ему самому не терпится рассказать о своей жизни.

— Всех вещей у меня — полевая сумка. Известить заранее о своем приезде никак не мог, потому что мысль навестить тебя пришла мне только сегодня утром на перроне московского вокзала. А Елену не мог взять с собой, потому что мы разошлись. Вот так-то, друг.

— Она или ты? — негромко спросил Сергей, делая вид, будто следит за происходящим на экране телевизора.

— Что она или я?

— Кто инициатор развода? — пояснил он. Я понял, что вопрос имеет и другой смысл: кто кому первый начал изменять? В голове у прирожденного ловеласа Мешкова никак не укладывалось, что измены могут быть разные.

— Пожалуй, я, — ответил поразмыслив. В сущности, все раздоры в семье, действительно, начались из-за моей подозрительности, моей ревности к Зотову.

Я решил не разъяснять Сергею, что официально наш развод не оформлен. У него и своих проблем более чем достаточно. На черта ему еще и мой груз? Но кое о чем придется все-таки его попросить.

— Понимаешь, Серега, мне предстоит начать жизнь сначала, — потер я пальцами виски. — Будет намного лучше, если Валерий Углов с его прошлым, семьей и службой исчезнет. Я должен начать новую жизнь, в которой не будет прежних ошибок.

— Я могу тебе чем-нибудь помочь? — спросил Сергей, глядя мне прямо в глаза.

— Можешь.

Глава пятнадцатая

Мягким прикосновением Елена остановила Валерия. Он был так возбужден, что говорил, закрыв глаза и крепко сжав кулаки.

— Валера, — ласково сказала она. — Время обедать. Я схожу в разведку. А ты пока отдохни.

Целую минуту они молча смотрели в глаза друг другу. Валерий что-то сказал, но она не расслышала. Все ее существо словно растворилось в глубокой синеве его глаз. Она тонула в этой синеве и одновременно, казалось, проникла в самую суть горячо любимого человека — мужественного и ранимого, сильного и несчастного, умного, гордого.

Окружающий мир на какое-то время перестал существовать для нее. В палате стояла странная тишина. По вот слух уловил тиканье ручных часов. Это слабое напоминание о действительности заставило ее отвести взгляд и решительно подняться:

— Я скоро приду.

Сумела ли она взглядом сказать Валерию, что не таит на него обиды, принимает его таким, каков он есть: со всеми достоинствами и недостатками. Что она хочет знать, как он жил все это время, только из любви к нему: чтобы нечто важное понять и, если понадобится, взять на себя часть его боли.

Прошло добрых полчаса, прежде чем она, открыв дверь носком туфли, вкатила столик с обедом.

— Ну и очередь! — сказала оживленно. — Хоть у тебя, милый, и отдельная палата, и лечение твое стоит не дешево, но обед выдают пока в порядке общей очереди. Правда, кухня для таких, как ты, тоже отдельная. Готовят хорошо.

— Но лучше тебя готовить никто не умеет, — отпустил Валерий комплимент.

— Ну уж, скажешь тоже, — отмахнулась Елена, хотя от услышанного на нее повеяло духом их прежнего, такого уютного дома.

— Правда, правда, — энергично закивал Валерий. — С пирожками, что ты испекла вчера, не сравнятся даже ресторанные яства, не говоря уже о больнице.

— А вот это мы сейчас проверим, — сказала Елена, повязывая на шею мужу голубую салфетку. — Поешь, а потом выноси решение.

— Да я ничуть не голоден, — сказал Валерий, когда она подала ему тарелку с грибным супом.

Но Валерий явно принадлежал к тому сорту людей, к которым аппетит приходит во время еды. После супа он охотно принялся за второе. Упершись локтями в колени и положив подбородок на сплетенные пальцы, Елена с улыбкой наблюдала за ним. Она любила в этом человеке все. Ей нравилось каждое его движение, даже то, как он жует и шмыгает носом.

Неистовое желание броситься на него и осыпать поцелуями переполняло Елену. Представляла, как его рука коснется ее груди, как пальцы расстегнут пуговицы халата, а затем заскользят по ткани платья вниз. Представляла его улыбку, представляла, как он распахнет на груди ее платье, коснется теплыми губами сосков. От жаркого томления она чуть не застонала.

Но приходилось ждать. Силы только еще возвращались к Валерию.

Когда он допил апельсиновый сок, вытерла ему губы краешком салфетки и с готовностью спросила:

— Принести добавки?

— Не хочу, — улыбнулся он уголками рта. — Знаешь, Лена, пока ты стояла в очереди, я отчаянно скучал и даже успел обидеться, что так долго не идешь.

— Ах, ты, мой дутик! А меня не было всего-то десяток-другой минут.

— Это для тебя десяток-другой, а для меня — целый год.

— Но теперь я с тобой, и уже никуда не отлучусь, даже чтобы вынести посуду, — рассмеялась Елена.

— Нет, посуду как раз вынеси.

Когда Елена вернулась, Валерий продолжал свой рассказ:

— Так вот, я изложил Сереге положение дел. Он переспросил — чем может помочь? Этот вопрос многого стоил. По нынешним временам, когда каждый заботится только о себе, его поддержка придала мне сил. Я обрел точку опоры, которую искал. И я понял, что Серега, каким он бабником раньше ни был, все же глубоко порядочный человек и настоящий друг. В тот вечер я снова ощутил офицерское братство, чувство, которое, казалось, было утеряно навсегда. Нашу беседу у телевизора прервала Маргарита.

— Прошу к столу, — сказала она.

Мы прошли на кухоньку.

За ужином Серега сказал жене:

— Риточка, у Валеры большие трудности. Разумеется, временные. Ему надо пожить у нас.

— Хорошо, — согласилась она. — Поселю вас, Валера, в той комнате, где жила я, пока родители не переехали в Москву.

— Значит, это квартира ваших родителей? — из вежливости, чтобы как-то продолжить разговор, спросил я.

— Да. Раньше они здесь жили. До тех пор, пока мы с Сережей не поженились. Отец к тому времени стал большим начальником, купил квартиру в Москве и переехал туда с мамой. А нам оставили вот эту.

— И часто они к вам наведываются?

— Редко. Чаще мы к ним ездим в белокаменную.

— А как идут дела у твоего батюшки? — спросил я у Сергея.

Он понял, что намекаю на нашу давнишнюю идею — открыть автомастерскую, — и нахмурился.

— Потерпел мой батюшка фиаско на деловом фронте, и очень даже крупное, — вяло признался он. — Ему пообещали недорого продать партию самосвалов и обязались, если соглашение сорвется, уплатить неустойку — десять миллионов рублей. Он тут же продал эти еще не купленные самосвалы другой фирме. А те потребовали, ежели что, шестьдесят миллионов неустойки. Отец, не особенно раздумывая, согласился. Он не учел того обстоятельства, что президенты первой и второй фирмы — родственники. И те первоклассно надули моего папу. Первая фирма не поставила ему самосвалы и отделалась неустойкой в десять миллионов. А мой батюшка вынужден был выплатить второй фирме все шестьдесят. Этот куш родственники-коммерсанты и поделили между собой по-братски.

— Ну и жулики! — посочувствовал я Сергею.

— Не то слово! Моего отца это надувательство буквально подкосило. Вряд ли он сможет оправиться от удара в ближайшее время.

«Значит, — подумал я, — рассчитывать на помощь в открытии автомастерской не приходится. А самим нам такое дело не осилить. Как же быть?»

Судьба забавлялась мною, словно игрушкой. Только я обрел надежду, почувствовал уверенность в завтрашнем дне, как вдруг снова ощутил себя подвешенным в пустоте.

А Маргарита отчаянно скучала во время нашей беседы. Я был ей совершенно неинтересен, и она даже не считала нужным это скрывать. Вот если б я хоть чуточку был влюблен в нее, если б попытался немного поухаживать.

После ужина мы с Сергеем прошли в большую комнату и снова расположились в кресле.

— Ну, а ты как живешь? — спросил я.

— Не могу точно сказать — живу я или существую, — грустно пошутил он и неопределенно махнул рукой. Это был жест человека, который не знает, куда ему пристроиться и чем заняться.

— Определенных намерений — никаких, — признался Сергей. — Первое время после свадьбы жил как-то бездумно. А сейчас чувствую себя витязем на распутье…

— Но у этого витязя неплохая добыча, — кивнул я в сторону кухни, где гремела посудой Маргарита. — Жена, квартира под Москвой, кое-какие связи…

— Жена… — задумчиво повторил вслед за мной Сергей. — Знаешь, я ведь до сих пор понять не могу, как это Ритка умудрилась женить меня на себе. Ты ведь знаешь, из каких передряг мне довелось выкручиваться.

— Знаю, знаю, — усмехнулся я. — Ты был сексуальным пульсом нашей части. Все амурные дела сходили тебе с рук только потому, что жена полковника…

— Тс-с, — приложил Сергей палец к губам, вскочил с кресла и выглянул в коридор. Затем обернулся ко мне. — Я подумал, что Ритка может нас услышать. Ты, гляди, не ляпни при ней ненароком что-нибудь о моей бурной молодости.

— А если намекнуть?

— Ну разве что. Женщины любят загадки. Я своей Маргарите тоже показался очень загадочным. Она мне так и сказала — мол, хочу всю жизнь тебя разгадывать. Ради этого давай поженимся.

— Потрясающая логика! — от души рассмеялся я. — Помню твой любимый афоризм: — фата невесты — это белый флаг, выкинутый женихом.

— Вот мне и пришлось капитулировать. Весь медовый месяц прийти в себя не мог… А если честно, не столько в наших отношениях было любви, сколько расчета. Рита понимала, что вряд ли отыщет жениха лучше. А я после демобилизации искал пристанище понадежнее. Подумал — отчего бы и не жениться, если всегда можно развестись?

— Тоже неплохой тактический ход, — заметил я.

— Но и Рита оказалась блестящим стратегом! Заметив, что я начинаю охладевать к ней, с обворожительной улыбкой сообщила: она, мол, беременна. Представляешь? У нас будет ребенок.

— Что можно сказать по этому поводу? — развел я руками. — Поздравляю.

— И теперь никак не могу ее бросить. Совесть замучает. Приударять за чужими женами, зная, что где-то страдает твой ребенок, невозможно. Для такого образа жизни надо не иметь сердца. А у меня оно есть. Не поверишь, я обрадовался ребенку.

— Отчего же не поверить? — пожал я плечами. — Я бы тоже обрадовался, если бы Елена родила мне сына.

— Подожди, Валера, — не сдержалась в этом месте рассказа Елена, — ты не забыл, что я здесь?

— Нет, не забыл. И жалею, как жалел в ту минуту, что у нас с тобой не было детей. Возможно, не случилось бы и этого разлада. Но слушай дальше. Сергей явно не производил впечатления счастливого человека, готовящегося стать отцом.

— Так что же тебя все-таки тревожит? — спросил я напрямик.

— Проза жизни, — вздохнул он. — На какие шиши, позволь спросить, я буду семью содержать? Ведь по нынешним временам деньги на это нужны немалые…

— Я тоже ломаю голову: на что мне жить?

— Значит, у нас с тобой одна общая причина для беспокойства.

Сергея Мешкова я очень хорошо знал. И, разумеется, сразу понял, что долгий рассказ о семейной жизни был лишь преамбулой. Он явно вынашивал какую-то идею, но изложить ее просто и прямо, как всегда делаю я, не мог. Прирожденный дамский угодник, он предпочитал напускать побольше тумана даже там, где дело касалось самых очевидных вещей.

Ничего не поделаешь, натура такая! Злиться на это было бессмысленно. Но теперь, после всех вводных разъяснений, я ожидал услышать суть дела.

— Видишь ли, — начал Сергей, — мы, конечно, сможем найти работу в Москве, если побегаем и поищем. Но, естественно, работу, которая ни в малой степени не будет напоминать о прошлом. А ведь офицер — это на всю жизнь. Не так ли?

Я кивком выразил полную солидарность. Нет на свете таких благ, ради которых офицер отрекся бы от самого себя.

— И, естественно, оплата этой работенки не будет соответствовать нашим потребностям, — констатировал Сергей далее. — Однако есть и другой путь. Именно для таких, как мы, — для бывших кадровых военных.

Я удивленно вскинул брови. Умеет же Сергей заинтриговать!

— На окраинах бывшего Союза идет война…

— Слышал, — прервал я его. — Называют локальными конфликтами, но, по сути, — обыкновенная война. Ты предлагаешь поехать туда?

На секунду Сергей растерялся, обескураженный тем, что я сразу выделил суть его хитросплетений. Но затем энергично закивал.

— Именно это я и хотел предложить. Не спеши отказываться. Выслушай сперва мои доводы…

— Я служил Родине и давал присягу, что буду защищать ее. Но это не значит — вмешиваться в чужие конфликты. Я воевал в Афганистане, потом на Кавказе. И что толку? Все равно везде мы проиграли…

— Но есть другая сторона дела. Тебе будут очень хорошо платить за то же самое, за что пять лет назад ты не получал ни гроша. Все в этом мире продается. И главное в этой жизни — продаться подороже. Голос Сергея стал властным. Он и сам, пожалуй, не замечал, что в нем зазвучали требовательные нотки.

— Не упрямься, Валера. Есть покупатель, который готов за хорошую плату приобрести наши способности, знания, выучку и сноровку.

— Кто он? — поинтересовался я.

— Об этом не принято говорить. Да и, в сущности, какая разница? Пока длятся войны, спрос на таких специалистов, как мы с тобой, всегда будет. Но есть и еще один аспект. Наша миссия в зоне боевых действий будет носить туманный характер.

— Вот даже как!

— Мы ведь едем не простыми боевиками. Нас примут как квалифицированных специалистов. Ты, наверное, обращал внимание на то, что в этих стычках враждующие стороны несут огромные потери. А сколько гибнет мирного населения, никто даже в расчет не берет. Почему? Да потому, что профессионалов в тамошних армиях нет, одни ополченцы, у которых весьма смутное представление, чем крупнокалиберный пулемет отличается от гранатомета. А мы с тобой будем учить людей выживать. Подумал ты об этом?

Нет, я думал о том, что лучше не спасать людей по одиночке из огня, а попытаться затушить пожар. Если бы удалось прекратить все эти войны, ликвидировать очаги напряженности! Вот тогда бы воистину можно было считать себя гуманистами.

Сергей, словно читая мои мысли, говорил дальше:

— Конечно, мне бы тоже не хотелось, чтобы ежедневно в боях гибли сотни людей. Но положить этому конец могут лишь политики. Мы же с тобой — мелкая сошка. Нужно примириться с сознанием собственного ничтожества и приспособиться к существующим условиям.

Я молча слушал Сергея, но когда он принялся развивать теорию, что война-де способствует очищению населения от бесполезных элементов, что погибают слабейшие, а выживают сильнейшие, предостерегающе поднял руку.

— Серега, я такой точки зрения не приемлю. Для меня она ничем не отличается от фашистских теорий. А у меня в Великую Отечественную дед пал смертью храбрых.

Мешков смущенно умолк, чувствуя, что, действительно, наболтал глупостей.

— А ты не боишься погибнуть? — спросил я его. — Не задумывался, что в этом случае ждет твою жену и будущего ребенка?

— Я думал об этом, — серьезно ответил Сергей. Глаза его лихорадочно блестели. Чувствовалось, что он возбужден не менее моего, изо всех сил старается это скрыть. — Но я думал также и о том, что у меня достаточно шансов погибнуть от рук бандитов на улицах ночной Москвы. Я думал и о том, что за пару лет смогу обеспечить достойную жизнь себе и своей семье. Я боюсь смерти, но иначе и быть не может. В этом есть свои преимущества. Когда боишься, становишься очень хитрым и осторожным. На войне это важное качество. Зря ты меня, Валерка, спросил об этом. Сам воевал. Так неужели смерти не боялся?

«Боялся, — чуть не вырвалось у меня, — но сейчас не боюсь. А почему — сам не могу понять».

— Подумай до завтра, — хлопнул Сергей меня по плечу.

Я ушел в отведенную мне комнату, лег и долго ворочался без сна. Меньше всего думал о предложении Сергея. Мысленно я согласился уже тогда, когда он только заговорил о возможности стать профессиональным наемником. Другое беспокоило меня — почему я так легко согласился на это?

Истосковался по оружию, подобно Сергею? Вряд ли. Захотелось вновь ощутить себя командиром? Тоже нет. Я уже начал находить неизвестные доселе прелести в гражданской жизни.

Может, хочется убивать людей? Глупость. Никогда мне этого не хотелось. В Афганистане стрелял в душманов, потому что те стреляли в меня. У того, кто открывал огонь первым, было больше шансов выжить. Важно, чтобы тебя не опередил противник. Тогда я убивал, обороняясь. Ни в каких других случаях я не считал себя вправе отнимать жизнь у другого человека, как бы этот человек ни был мне антипатичен.

Тогда, в тайге, я боялся смерти, а теперь не боюсь. Потому что тогда я любил, а теперь, как мне казалось, любви уже не было. И не оставалось надежды, что когда-нибудь смогу полюбить. Мы, Угловы, все однолюбы. Мир превратился в пустыню, жизнь в которой не особенно прельщала. А не хотел сводить счеты с жизнью, потому что считал это грехом. Вообще же перспектива расстаться с жизнью не пугала.

Зачем же мне тогда деньги? Задав себе этот вопрос, я на некоторое время задумался. Разгадка явилась довольно скоро. Я все-таки не верил, что погибну. И все-таки хотел найти любовь. Ведь даже любовь продажной шлюхи чего-то стоит. В частности — денег.

С этим мыслями я уснул.

Наутро меня разбудил вежливый стук в дверь.

— Валера, просыпайтесь, завтрак уже на столе, — послышался голос Маргариты.

Я по-солдатски быстро вскочил, оделся, заправил постель. Умывшись, прошел на кухню и приветствовал сидящего у окна на табурете Сергея.

Маргариты как раз не было и Сергей торопливо спросил:

— Ну, что ты надумал?

— Ты меня убедил. Я согласен. Хоть к черту в пасть. Лишь бы не надули нас с оплатой, как твоего батюшку.

— Насчет этого не беспокойся, — утешил Мешков. — Наймом на такую работу занимаются очень солидные люди, и гарантии у них серьезные. Об одном прошу — ни слова Рите. Она не должна ни о чем догадываться, иначе помрет тут со страху за меня. Пусть думает, что мы с тобой едем на сезонные работы. Согласись, это не так уж далеко от истины.

Я равнодушно пожал плечами. По-моему, Маргарита и впрямь относилась к тем людям, которые предпочитают сладкую ложь горькой правде.

Сергей ссудил меня деньгами на карманные расходы, и я целыми днями гулял по Москве. Сам он в это время уточнял с нанимателями последние вопросы о характере работы и об оплате. Про таких, как он, нельзя сказать — готов удавиться за копейку, но за солидный куш будет гнать пешком лягушку до Вологды. А коли он своей выгоды не упустит, то и я, как напарник, не останусь внакладе.

В начале следующей недели мы вместе посетили какую-то фирму, размещавшуюся на окраине Москвы. В роскошно обставленном офисе человек в черных очках молча пожал нам руки и предложил присесть за большой круглый стол. Нам дали на прочтение по два экземпляра договора, текст которого был составлен просто уникально: напрочь отсутствовали слова «боевой» или «военный».

Получалось как бы, что мы и впрямь нанимаемся в сезонные рабочие. Но — с высокой сдельной оплатой труда и с обязательством безукоризненно выполнять любые приказы вышестоящего начальства. Этот договор можно было толковать и так, и эдак. Но мне и Сергею ничего другого не оставалось, как только подписать его.

Когда мы вышли на улицу, Сергей достал из внутреннего кармана куртки толстую пачку долларов.

— Это — задаток, — пояснил он. — Нам Даются две недели на то, чтобы их прокутить. За это время, по логике наших нанимателей, жизнь настолько нам опостылела, что мы с радостью баранов кинемся на бойню.

Только и оставалось взять да и проблеять бараном.

— Лично я кутить не собираюсь, — поделился личными планами Сергей. — Мне предстоят крупные семейные траты. А ты?

— И я пока не собираюсь. Лучше в банк положу, пусть проценты набегают.

На том и порешили.

А через две недели, быстро собравшись, мы уже отбывали «на сезонные работы».

Маргарита, приехавшая проводить мужа, плакала в голос.

— Пять месяцев!.. — сквозь слезы повторяла она. — Что это за работа у вас такая на Кавказе?.. Ты же, Сережа, станешь там засматриваться на других женщин и забудешь меня…

Всякий раз эта мысль вызывала у нее новый поток слез.

— Вот уже тебя-то Рита, я точно никогда не забуду, — клятвенно заверял Сергей, и я, превосходно отличавший, когда мой друг врет, а когда говорит правду, чувствовал, что на сей раз он искренен.

Лично мне наблюдать сцену их расставания было горько. Горько оттого, что хотелось, чтобы и меня также провожали, чтобы и у меня на плече плакал любимый человек, чтобы и меня не хотели отпускать в эту ужасную неизвестность…

Чтобы хоть как-то отвлечься, я отошел в сторону. Небо вновь было безоблачным и на западе чуть розовело. Необъятная воздушная пустыня уже не казалась такой мрачной, уже не действовала так угнетающе на нервы, как в тот раз, когда я смотрел на нее из окна квартиры Мешковых.

Я казался себе затерянным в этой необъятности чистого неба. И где-то блуждала моя любовь. Мы должны были встретиться. Мужчина без любви так и останется бездомным псом.

«И каков же мой идеал женщины? Кого я хочу полюбить?» — спросил я себя. В воображении начали рисоваться черты женщины красивой и умной, воспитанной и доброй. Такой, с которой было бы интересно и поговорить, и заняться любовью. Но когда этот мысленный рисунок был закончен, я вдруг с ужасающей отчетливостью разглядел в нем оригинал. Я разглядел тебя, Елена. Вот кого я хотел найти, чтобы полюбить! Тебя, из-за которой у меня вся жизнь кувырком пошла!

Нет, бежать, бежать! Искать другую любовь.

Глава шестнадцатая

— Валера, — взяла его за руку Елена, заметив, что он медлит, не знает, продолжать ли рассказ. — Я вижу тебе трудно говорить. Может, сделаем так: ты об остальном когда-нибудь напишешь и дашь мне прочесть. А?

— Ты что, нашла? — опешил Валерий.

— Что нашла? Не понимаю.

Валерий сунул руку под подушку и достал тоненькую стопку исписанных карандашом листков.

Вот. Я пытался записать то, на что поднялась рука. О другом, о боях — не могу. А это вроде даже в современном духе — любовь и ничего больше. Никогда не писал, даже в дивизионную газету, а тут бес попутал.

— Можно читать?

— Не знаю. Неловко как-то. Однако после того, о чем я тебе рассказал, пожалуй, можно.

И Елена прочла.

«Чем дальше наш поезд отходил от Москвы, тем жарче становилось в вагоне. Менялись пейзажи за окном.

На некоторых остановках вагоны окружали торговки, продающие яблоки и теплую картошку.

В дороге я и Сергей разговаривали мало. Он читал газеты и журналы, которые охапками закупал на станциях, я — смотрел в окно. Он раз-другой пытался заводить со мной разговоры о политике, но я предпочитал отмалчиваться. Наши оценки действий политических лидеров России настолько различались, что спорить не имело смысла.

На второй день пути в купе сменились соседи — вместо сошедшей молчаливой супружеской пары, сели две девушки, ехавшие на отдых к морю.

— Здравствуйте, красавицы! — ринулся в атаку Сергей, едва они вошли со своими огромными спортивными сумками.

— Здравствуйте, если не шутите, — звонко ответила одна из них. Вторая смущенно молчала.

Мы только проснулись и, еще не умывшись, зевали после сна.

— Очевидно, это и есть наши места, — полувопросительно сказала первая девушка, указывая на освободившуюся верхнюю и нижнюю полки.

— Надо полагать, — ухмыльнулся Сергей.

В эту минуту поезд резко тронулся с места, и вторая, немногословная девушка, не удержав равновесия, повалилась прямо мне на руки. Получилось так, что я коснулся ее груди. Резко обернувшись, она одарила меня негодующим взглядом.

Меня поразил цвет ее глаз. В них как будто пылал зеленый огонь. Я почувствовал, как во мне закипает кровь. Впервые со времени разрыва с Еленой прикосновение женщины, взволновало меня.

— Ну, что ж ты такая неловкая, Ирка? Человека вон чуть не раздавила, — с усмешкой бросила ей подруга.

— Извините, — тихо сказала Ира.

Выражение моего лица, видимо, не оттолкнуло ее. Во всяком случае, я не производил впечатления «липучки», который сразу же лезет обниматься.

Она приподняла нижнюю полку, а подруга уложила в багажное отделение сумки. Пока они стояли к нам спиной, мы с Сергеем быстро переглянулись. Между нами как бы сразу возникла молчаливая договоренность: Ира — моя девушка, другая — в его распоряжении.

Ира направилась за постельным бельем к проводнику, а Сергей тем временем подступился к ее подруге:

— Девушка, а девушка… Как вас зовут?

— А что?

— Очень уж вы мне нравитесь. Хорошо бы познакомиться.

— А вот вы мне совсем не нравитесь, и я с вами знакомиться не хочу.

— Но ведь мы попутчики, — не уступал Сергей. — И независимо от желания, вам все же придется терпеть меня и моего товарища еще целых два дня.

Против такого аргумента девушка устоять не могла, и с видом чрезвычайно таинственным сказала:

— Оля.

— Очень приятно, — возликовал мой Друг. — А меня — Сережа. Можно просто Серж. У меня очень доброе и чуткое сердце.

Попутчица от души расхохоталась. Она, разумеется, поняла, что Сергей намерен приударить за нею. А коль так, то я уже для нее особого интереса не представлял.

«Вот что значит страсть в крови, — думал я, искоса наблюдая за Мешковым, — Сергей чрезвычайно влюбчив, и это уже не исправить. Он искренне любит жену, но только, когда она рядом — в ее отсутствие ни одна юбка не оставит его равнодушным. Если он и изменит Маргарите, то без всякого злого умысла. Правда, ей, Маргарите, от этого не легче…»

В компании обаятельных попутчиц время в пути просто летело. Сергей и Ольга много шутили и острили. У меня с Ириной разговоры были серьезные — о жизни, об искусстве.

— Была у меня подруга, которую тоже звали Ирина, завел я как-то разговор.

— А в каком смысле «подруга»? — спросила она.

Я задумался на секунду. Как бы сформулировать роль Ирины в моей жизни, не упоминая при этом о бывшей жене?

— Видите ли, она была не столько моей подругой, сколько моего приятеля Константина. Они жили вместе много лет, но официально не расписывались.

— Что ж, свидетельство о браке дело десятое, когда два человека любят друг друга. Самое главное в этом мире — любовь. Без нее жизнь не имеет смысла.

Эти слова, произнесенные так безапелляционно, поразили меня. Что-то в ее интонациях напоминало мне Елену. Та же откровенная, но целомудренная жажда любви, та же готовность раствориться в любимом человеке… А если так, то не поможет ли мне Ира окончательно забыть Елену?

— Вы слышали о таком феномене — вирус сексуальной лихорадки? — продолжал я.

— Нет, а что это такое? — чуть подалась Ирина вперед.

— Это возбудитель болезни, которая не поддается лечению. Вирус зарождается в людях, которые занимаются любовью без любви, просто повинуясь инстинктам. Болезнь быстро развивается. Ее симптомы напоминают симптомы лихорадки. Умирают, во всяком случае довольно мучительно.

— Бр-р, — поморщилась Ира. — Зачем вы мне рассказываете эти страхи?

— Да вот, знаете ли, в какой-то газете прочел, точно не помню, в какой, и решил, значит, для поддержания разговора…

Ира выжидающе молчала.

— Короче, я это к тому, что вам, Ира, ни в коем случае нельзя выходить замуж не по любви.

— А с чего вы взяли, что я собираюсь выходить замуж?

Щеки у Иры зарделись — беседа коснулась каких-то личных струн ее души. Теперь я точно знал, что наша беседа прервется не скоро.

— И уж, разумеется, ни в коем случае вам нельзя даже помышлять об интимной близости с человеком, которого вы не любите всем сердцем.

— Откуда такая забота? — возмутилась Ира. — И кто дал вам право читать мне нотации? Вы, кажется, мне не отец.

— Ни в коей мере, — глядя в ее чуть повлажневшие глаза, сказал я. — Перед вами человек, которому вы безумно нравитесь. Если с вами случится какое-нибудь несчастье, мне будет больно.

У Сергея, который в это время с отсутствующим видом читал газету, сидя рядом со мной, изумленно взлетели брови. Он и не предполагал, что во мне таятся такие таланты.

Ирина не отвела взгляд, словно принимая вызов. Ее зеленые глаза пристально изучали меня. Внутренним чутьем она уловила, что у меня нет дурных намерений. Но и поверить в любовь с первого взгляда, видимо, тоже не могла.

Любил ли я ее в этот момент? Мне казалось, что да. Мне нравилось, что у Иры нет портретного сходства с моею бывшей женой. Но сходство внутреннее было — та же светлая печаль во всем облике, та же женская кротость в движениях. Предположение, что между нами может возникнуть что-то очень серьезное, захватило меня.

И в ее глазах затеплился огонек любви, который разгорался все жарче. Пламя ее зеленых глаз казалось мне необычайно притягательным. Хотелось кинуться в него, чтобы сгореть без остатка. А что будет потом — не важно!

— Вы согласны, что единственное призвание женщины — быть доброй матерью и верной женой? — продолжал я наступать.

— Все зависит от того, каким будет мужчина, с которым она решит связать судьбу, — ушла девушка от прямого ответа.

— Но людям свойственно меняться, — продолжал я. — И если сегодня человек вам не нравится, то завтра он может стать другим. В том числе и под внешним влиянием. Муж и жена должны быть соучастниками взаимного изменения к лучшему.

— Отчасти вы правы. Но чаще в жизни все намного сложнее, — покачала Ира головой. — Несколько моих подруг вышли замуж, и я бы не сказала, чтобы они стали счастливее, утратив независимость. А опыт маминых подруг показывает, что часто попытки повлиять на мужа, чтобы он изменился в лучшую сторону, ни к чему не приводит. Мужики — трудно исправимый народ. Их любовь быстро проходит. Для женщины это трагедия. Для нас это означает напрасно прожитые годы.

— Если ваши подружки стали несчастными оттого, что потеряли независимость, значит, они и не знали, как она пахнет, — возразил я. — Значит, они всегда пребывают в рабстве у своих страстей. Чувство независимости, свободы генетически присуще человеку. Его невозможно отнять. Оно либо есть, либо его нет.

— Но мужчинам свойственно подавлять независимость женщин, — встала Ира на защиту пола, — им нужны рабыни, а не соратницы.

— Наоборот! — возразил я. — Могу привести десятки случаев, когда жены сознательно старались ущемить чувство собственного достоинства у мужей. Женщинам нужно, чтобы их обожали, но в то же время они хотят безраздельно повелевать своими обожателями. И чем последних будет больше, тем лучше. Тщеславие — вот один из столпов женской души.

— Можно подумать, в мужчинах тщеславие начисто отсутствует, — улыбнулась Ира.

— Я этого не говорю. Но тщеславие в мужчинах порождено именно женским тщеславием. Ведь мужчины все-таки хотят нравиться женщинам. Это, согласитесь, естественно. Но чтобы добиться любви, мужчина должен как-то выделиться на общем фоне, совершить что-то необычное. II он вынужден добиваться власти, не брезгуя никакими средствами, вести войны, невзирая на потери, и даже совершать преступления, не прислушиваясь к голосу сердца. Только в этом случае мужчина может рассчитывать хоть на какое-то внимание со стороны женского пола.

— Выходит, во всех несчастьях на свете мы виной? — рассмеялась Ира. Ее смех напоминал переливы серебряного колокольчика. — Мне кажется, все мужчины мира должны сейчас снять перед вами шляпу, восхищенные этим обличи тельным пафосом. Но ведь это же средневековая мораль. С такими воззрениями только в инквизиторы подаваться! А между прочим, женщина может полюбить и самого неприметного человека, разве нет? Законы любви не поддаются объяснению. Любовь невозможно понять, ее можно только принять или отвергнуть.

Мы сидим друг напротив друга, разделенные столиком. Ее белые пальцы комкают уголки скатерти.

— А вы любили когда-нибудь? — положил я руку на ее пальцы.

— Каждая девчонка, когда становится девушкой, в кого-нибудь влюбляется. — Она не убрала своей руки. — Этим «кем-то» для меня был одноклассник. Я готова была позволить ему… да все готова была позволить. А он даже не замечал моего обожания. Девушки взрослеют намного раньше парней. Но, может, это и к лучшему, что у нас не дошло до романа.

— Безусловно! — я крепче сжал ее руку.

Она вскинула на меня глаза. В ее пристальном взоре я прочел испуг и призыв. Склонился к ее руке и начал целовать пальцы по очереди.

Ольга и Сергей к этому времени уже ушли в вагон-ресторан, так что нам некого было стесняться.

— Вы любите детей? — вдруг порывисто спросила Ира.

— Да. А вы?

— Очень. Я бы хотела иметь ребенка от такого человека, как вы, — сказала она и опрометью выскочила из купе.

Я пересел на ее место и прислонился горячим лбом к стеклу. Пролетающие за окном пригорки, опушки, перелески средней полосы России слились для меня в одну линию. Ирина любит меня! Она полюбила меня с первого взгляда! Все во мне пело и ликовало.

Но за что меня любить? Что во мне такого особенного? Оказывается, что-то есть, если такая славная девушка делает такие признания. Да и не она первая.

От волнения не сиделось на месте. Появилась бредовая мысль выпрыгнуть из окна и бежать наперегонки с поездом. То-то Ира будет смеяться. Мне так хотелось совершить что-то невообразимое, чтобы доставить ей радость. Такое чувство я испытывал до этого разве что по отношению к Елене…

Ах, эта Елена! С чего она вдруг вспомнилась мне? Неужели из-за того, что я обнаружил в Ире, общие с нею черты? А что, если я сам, пусть даже непроизвольно, наделил Ирину чертами Елены?

Эта мысль ошеломила меня и я постарался изгнать Елену из памяти. Но, увы, воспоминания неподвластны нашей воле — они появляются, когда их меньше всего ожидаешь, и могут не отпускать уже до самого конца жизни. Тем не менее, мое усилие не прошло даром: возбуждение вызванное словами Иры, несколько улеглось.

В вагон-ресторан, где уже обедали попутчики, я вошел остывшим. Мы встретились с Ирой взглядами и она чуть таинственно улыбнулась. Она явно не хотела, чтобы я афишировал наши отношения.

Сейчас трудно припомнить, о чем мы говорили весь оставшийся день. Кажется, Ира вернулась к теме противоречий между мужчиной и женщиной, но теперь в ее голосе звучали нежность и теплота. Она и впрямь решила, что встретила свою судьбу.

Да, припоминаю ее полушутливые укоры всем мужчинам мира, что они-де не привыкают держать слова, данного женщине.

— Но то, что мужчина иногда нарушает свои обещания, объясняется исключительно его любовью к свободе, — с улыбкой отвечал я. — И с этим ничего не поделаешь. Этот порок неисправим. С ним остается только примириться.

— В таком случае, почему те же самые мужчины возмущаются неверностью жен? — обвив руками мою шею, вопрошала она. — Бывает, измена мужу — это протест против человека, который не держит слова.

— Ну, извини, — на этот раз возмутился я, сам не заметив, как легко перешел на «ты». — Обещание обещанию рознь. Одни обещают благоденствие для всего человечества, другие — что женятся. Кого бы ты осуждала строже за невыполненное обещание?

— Разумеется, вторую категорию, — без раздумий заявила Ира.

— А я — первую. В этом — суть полового диморфизма. Мужчины мечтают сделать счастливыми как можно большее количество людей. Женщины — сохранить счастье только для себя.

— Это от того, что женщины более практичны.

— Нет, это от того, что мужчины более человеколюбивы.

Полусерьезный разговор доставлял нам обоим удовольствие. Хотелось продлить эти мгновения.

Но на небе уже серебрились звезды. А этой ночью я и Сергей должны были сойти на станции, где нас уже ждали.

— Ирочка, — стараясь по возможности смягчить удар, начал я, — через шесть часов нам с другом надо будет выгружаться.

— Никуда ты не уйдешь, — прильнула Ирина ко мне так крепко, точно меня у нее отнимали. — Можно договориться с проводником, и ты доедешь со мной до Туапсе. А там — восхитительный отдых у моря. Это будет наш медовый месяц.

— Но меня ждут, меня будут встречать. Я не могу нарушить слова.

— Даже ради меня? — в ее зеленых глазах возник испуг.

Как объяснить, что за невыполнение условий контракта меня просто пристрелят?! И начхать будет нанимателю на мои чувства! Изволь отрабатывать полученный задаток, а все остальное прибереги до лучших времен!

— Не могу, — прошептал я.

— Вы все такие!

Мы сидели в нашем купе на нижней полке. Ирина взобралась с ногами на скомканное одеяло и обхватила руками колени. Сергей и Ольга ушли играть в карты с проводником.

— Выйди, мне надо раздеться, — потребовала Ира и расстегнула две пуговицы кофточки.

Я испытывал странное желание ринуться на нее, такую хрупкую и беззащитную, сжать в объятиях и целовать, целовать… Ирина, вероятно, ждала этого от меня, потому что, хотя с губ ее слетали гневные, обидные слова, зеленый огонь любви в глазах не угасал.

И вдруг… Это было почти как галлюцинация: на месте Иры я увидел Елену! (Господи, как давно это было!) Она сидела перед телевизором на диване в точно такой же позе — обхватив руками колени, и в ней, как сейчас в Ире, тоже было что-то от сжатой пружины.

«Ну, зачем ты лжешь себе? — вдруг властно зазвучал во мне голос. — Ведь Ты же не любишь эту девочку. Ты любишь в ней те черты, которые напоминают Елену. Одну Елену ты всегда любил. И одну ее всегда будешь любить».

Внутреннее несогласие с этим голосом было так велико, что я скрежетнул зубами. Очевидно, мои глаза в тот момент были страшными, потому что Ира, вскрикнув, закрыла лицо ладонями.

Тяжело дыша, я поднялся и вышел в коридор. Поезд сильно качало. Чтобы не потерять равновесия, я схватился за оконный поручень и сжал его с такой силой, что потемнело в глазах.

Не помню, сколько времени я так простоял. Должно быть, очень долго. Из служебного купе явились веселые Сергей и Ольга. Сергей только-только рассказал какой-то анекдот, и та беззаботно хохотала. Заметив меня, оба смущенно умолкли. Должно быть, мой вид слишком явно свидетельствовал о происшедшем разладе.

Ольга вошла в купе первой, чтобы приготовиться ко сну, а Сергей остался со мной.

— Я так понимаю, не выгорело у тебя, — посочувствовал он.

В ответ я лишь пожал плечами. Ира уже была мне безразлична и я радовался тому, что наш роман не зашел слишком далеко. Мне нравился только зеленый огонь у нее в глазах. Этот огонь напоминал о Елене — единственном человеке, которого буду любить всегда.

Что было бы, если б я легкомысленно воспользовался Ириным порывом? Кошмар! А если бы еще родился ребенок? Видимо, судьба хранила меня. Спасибо ей, судьбе!

— Ты особенно не переживай из-за того, — тем временем утешал меня Сергей. — Попробуй вступить с нею в переговоры. Если удастся, это верный признак, что она в конце концов капитулирует. Главное, быть настойчивым.

Я непонимающе смотрел на него. О чем это он?

— Я сейчас сбегаю к проводнику, договорюсь. Он достанет пару бутылок водки, — подмигнул Сергей. Тогда и закрутится. Будет у нас пылкая ночь любви и пития…

— Да что-то мне не хочется, — расстроил я его наполеоновские планы. — И ты лучше вспоминай любимую жену, которая ждет не дождется верного муженька с сезонных работ.

— Дурак, ты, Углов! — вспылил Сергей. — Дураком был, дураком и помрешь. Хочешь совет от чистого сердца?

— Не хочу.

— Воспринимай жизнь проще. Наша жизнь — это болото. Так вот, над болотом лучше парить мотыльком, нежели увязнуть по горло.

Знал бы Сергей о моем опыте погружения в таежное болото! Но говорить с ним и тем более спорить, не было никакого желания. Я упрямо продолжал смотреть в окно, хоть в наступившей темноте, кроме редких станций, не было видно ни зги.

Сергей нахохлившимся петухом проскользнул в купе и громко лязгнул дверью — вот, мол, до какой степени он меня презирает. Я чуть не рассмеялся, он принадлежал к тем людям, которые не могут обижаться долго. Пока доедем, он уже забудет о нашей размолвке и все пойдет по-прежнему.

Спустя час и я вошел в купе. Ольга беззаботно спала, посапывала, Сергей с бормотанием ворочался. Только с Ириной полки не доносилось ни звука. Я понял, что она не спит.

Быстро раздевшись, взобрался на вторую полку и накрылся простыней. Лежал не шелохнувшись, но, чтобы сделать вид, будто сплю, старался дышать как можно громче и ровнее.

Видимо, девичья гордость не позволяла Ире первой сделать шаг к примирению. Она ждала этого от меня — и готовилась меня простить. Но время шло, и я все глубже погружался в объятия сна.

И тогда Ира не выдержала:

— Валера!

В ее негромком голосе слышался такой страстный призыв, что мне сразу сделалось не до сна. Горячая рука коснулась моего плеча. Я почувствовал, как по моим жилам растекается такая же горячая кровь. Сквозь прищуренные веки различал зеленый огонь ее глаз.

Какое же потребовалось усилие, чтобы не ответить на этот призыв!

— Спишь, что ли? — в голосе Ирины слышалась обида и разочарование.

Она резко отдернула руку и отвернулась к стене. И хотя лицо ее утопало в подушке, я уловил еле сдерживаемые рыдания. Я понимал, что она чувствует в этот момент и как, должно быть, презирает меня. Впервые в жизни она встретила человека, с которым готова была связать судьбу, а он оказался таким ничтожеством!

«Милая Ира, лучше я испорчу тебе своим поведением один этот вечер, нежели всю оставшуюся жизнь, — в мыслях отвечал я на эти упреки, словно девушка могла меня услышать. — Я знаю, первая любовь долго не забывается. Но ты обязательно встретишь на жизненном пути того, с кем будешь счастлива. А потому прости меня. И спасибо тебе за зеленый огонь твоих глаз. Он спас меня в этой беспросветной тьме. Теперь я верю, что рано или поздно обязательно выберусь из болота, в которое сам себя загнал…»

Глава семнадцатая

— И ты даже не попытался ее разбудить, когда вы с Мешковым выходили? — с каким-то тревожным участием спросила Елена.

— Она вовсе не спала, — грустно усмехнулся Валерий. — Смирилась… Когда поезд подходил в нашей станции, я спрыгнул с полки, разбудил чутко спавшего Сергея и вышел в тамбур. Вскоре показался и Сергей с обеими нашими сумками. Поезд остановился, и мы вышли на перрон. Нас уже встречали… Сергей шепнул, что Ольга оставила ему свой адрес и, на всякий случай, адрес Ирины. Так что, коль пожелаешь, то могу ей написать. Но я твердо решил этого не делать…

— Так нельзя Валера, — убежденно сказала Елена. — Может статься, что Ирина до сих пор живет в ожидании твоего письма. Такие раны очень долго не заживают. По себе знаю… Она может еще долгие годы ждать: а вдруг ты объявишься?

— Ты думаешь?

— Почти уверена. Хочешь знать, в чем твоя главная беда, Валера?

— Очень хочу.

— Ты все-таки не силен в женской психологии. Если уж девушка кого-то по-настоящему полюбила, то это на всю жизнь. Ох, не завидую Ире! Неужели ты не понимаешь?

— Значит, ты считаешь, я должен ей написать?

— Конечно. Напиши все честно. Пусть не строит никаких планов. Пусть, если встретит хорошего человека, со спокойным сердцем выходит замуж.

— Понятно, — глядя на Елену, сказал Валерий. — Напишу, что обрел-таки верную женщину, которая, к тому же, оказалась моей прежней женой.

Елена рассмеялась, наклонилась и поцеловала его в щеку. Она никак не ожидала, что Валерий обхватит ее рукой за шею и притянет к себе, а его губы отыщут ее губы. Она вся затрепетала.

В палату вошла пожилая медсестра — было время мерять температуру. Но, увидев, что между больным и сиделкой происходит нечто не предусмотренное больничными правилами, с понимающим видом потупила глаза.

Елена вырвалась из объятий Валерия, быстро встала и направилась к сестре, смущенно поправляя воротник халата.

— Я хотела пощупать его лоб, — пыталась сочинять на ходу, — да вот потеряла равновесие…

— Я понимаю, — передала сестра ей градусник, — современной женщине очень трудно сохранить равновесие, а уж когда имеешь дело с таким больным…

И, многозначительно хмыкнув, вышла в коридор.

— А почему мы должны стесняться нашего чувства? — подал голос Валерий. — Ты моя жена, я твой муж — этим все сказано.

Сама Елена не стала бы затрагивать эту тему. Но он чувствовал, что у нее на душе, и, как всегда, спешил высказаться напрямик.

— Ты все еще больной, а я — твоя сиделка, — возразила Елена.

— Хорошая сиделка, — польстил Валерий. — Поэтому мне хочется поскорей выздороветь и проверить, какая из тебя жена.

— Пока ты еще слишком слаб для таких проверок, — с лукавой усмешкой сказала Елена.

— А что говорят врачи?

— Что все хорошо. Полным ходом идешь на поправку.

— Прекрасно. Именно это мне и хотелось узнать.

Елене же хотелось знать и другое. То, до чего они только-только дошли: как дались Валере его «сезонные работы», какой след оставили в психике? Этот вопрос беспокоил ее больше, чем что-либо другое. Но задавать его в тот вечер не решалась — Валера нуждался в отдыхе.

К этой теме Елена обратилась на следующий день.

— Валера, — начала она сразу после завтрака, когда тот удовлетворенно потягивался на кровати, — а что же было дальше? Я не требую подробного отчета — только то, о чем ты сам хочешь рассказать.

Валерий несколько минут молчал — не так-то легко оказалось вернуться к тяжелым воспоминаниям.

— Дальше?.. Милая, была война, — наконец заговорил он. — Настоящая партизанская война со всеми ее кошмарами. Не хотел бы повторить путь наемника. Пусть бы даже платили втрое больше. Никогда не знаешь, где находится враг. То мы за кем-то гоняемся по ущельям, то нас кто-то преследует в горном лесу… Другое дело, когда есть линия фронта. А тут… Мне и Сергею подчинили подразделения боевиков, и время от времени мы выполняли приказы: расстреливали из засады воинские автоколонны, отражали атаки. Все это было бессмысленно и страшно. Я до сих пор так и не понял, ради чего там проливались реки крови.

— Все время в напряжении?

— Не то слово. Я жил звериными инстинктами, из которых преобладающий — инстинкт самосохранения. Как еще может чувствовать себя человек, каждую секунду ожидающий автоматной очереди из-за любого дерева, любого камня?..

— А в промежутках между боями?

— Тут каждый вел себя по-своему. Серега стал было курить марихуану. Еле отучил его. Если вдуматься, вроде бы какое мне дело до того, что мой товарищ с помощью наркотиков пытается превратиться в большую свинью? Но я все время чувствовал какую-то ответственность перед Маргаритой. Ужас как не хотелось привезти Серегу супруге вперед ногами.

— А ты сам?

— Как пытался расслабиться?

— Да чего же ты настырная, Ленка! — рассердился в шутку Валерий. — Я там пристрастился к старинному средству, которым еще мои предки снимали любое напряжение…

— К водке, что ли?

— Какая ты у меня догадливая! — тем же шутливым тоном похвалил жену Валерий. — К ней, родимой. Нам ящиками поставляли это добро. Причем по ассортименту всегда можно было угадать ближайшие замыслы командования. Если привозили контейнер «Распутина», значит, наутро последует приказ о наступлении. Если «Смирнофф» — будем сидеть на своих рубежах… Не хотел бы показаться квасным патриотом, но все эти заморские водки ни в какое сравнение с отечественной «Столичной» не идут.

— Где водка, там женщины, — с деланным безразличием заметила Елена.

Валерий от души расхохотался:

— Так вот, что тебя беспокоит на самом-то деле! Я думал, ей что-нибудь другое интересно, а она, оказывается, боится, что я ей там изменял! Ой, не могу! Ой, сразила!

— Неправда, многое другое меня тоже беспокоит, — с досадой сказала Елена. — Но, между прочим, я — твоя жена и имею право знать…

— На этот счет можешь быть совершенно спокойна, — устало махнул рукой Валерий. — У тех, кто на передовой стреляет из автомата, вся эта сфера полностью атрофируется. Это только в американских боевиках герои стреляют напропалую, а затем липнут ко всем красоткам подряд. Меня лично женщины там совершенно не интересовали. День прожил без ранений да без контузий и уже тем счастлив.

— Горькое это счастье, — прошептала Елена. — Человек рожден для другого…

— Счастье и война — вещи несовместимые. Я несколько месяцев видел людей по большей части через автоматный прицел. Скажи на милость, разве это может породить греховные мысли? Я там превратился в настоящего монаха. Порой казалось, что уже до конца жизни не взгляну на женщину как на предмет любви.

Елена подошла к окну и, опираясь на подоконник руками, несколько минут молча смотрела на больничный двор. Она вдруг поняла, что все ее дурацкие подозрения просто оскорбительны для человека, вышедшего из пекла войны. Как она все-таки жестока!

— Прости меня, Валера, — тихо сказала, не оборачиваясь. — Прости меня, если можешь, за глупую ревность. Даже если бы ты изменил мне там ненароком, я не могла бы на тебя сердиться.

Эти слова дались ей с трудом и она умолкла.

«За что же я так люблю ее?» — думал Валерий, разглядывая пышные волосы, ниспадавшие из-под больничной шапочки на плечи Елены. И еще о том, что никакая сила в мире больше не сумеет их разлучить.

— Оставим это, Лена, — сказал он мягко. — Ты отлично знаешь, что я никогда не изменю тебе — ни в плотском смысле, ни духовно. И я знаю, что ты не изменишь мне. Ты да я, да мы с тобой. Никто не заменит мне тебя, никто не заменит тебе меня. Мы оба знаем об этом.

Валерий отвернулся лицом к двери, чтобы Елена не увидела слез у него на глазах. Но Елена подошла к кровати, опустилась на колени и припала губами к его лбу…

— А как получилось, что ты попал на экраны телевизоров? — спросила она какое-то время спустя.

— Головорезы из нашего подразделения остановили на шоссе микроавтобус со съемочной группой российского телевидения. Уже хотели расстрелять бедолаг, но, на их счастье, подоспели мы с Сергеем. Я моментально угомонил свою братию. Говорю журналистам: езжайте. А те оказались ребятами ушлыми. Тут же включили кинокамеры и записали репортаж из зоны боевых действий. Серега от страха чуть пальбу по ним не открыл. Боялся, что Маргарита увидит его по телевизору. А мне отчего-то страсть как захотелось несколько минут побыть телезвездой. И я дал ребятам длиннющее интервью. Сергей в это время прятался от объективов за ближайшим бугром. Но в программе «Вести», которую потом смотрели по телевизору, весь сюжет со мной урезали до нескольких секунд…

«Эти несколько секунд перевернули мою судьбу, — подумала Елена. — Кто знает, что было бы не попадись мне на глаза этот информационный сюжет…»

С того дня дела Валерия еще быстрее пошли на поправку. Когда хирург, заглянув однажды, передал ему осколок гранаты, извлеченной из раны, он долго рассматривал бесформенный кусочек металла.

— А ведь эти несколько граммов едва не стоили мне жизни. Сергей и не знает, что чудом довез меня до Москвы.

— Разве нельзя было сделать операцию там же, в полевом госпитале? — взяла Елена осколок у него из пальцев.

— Просто невозможно. В те дни как раз началось общее наступление на наши позиции. Госпиталь раздолбали из минометов. Мы с нашими ребятами закрепились на перевале. До самого утра по нас с трех сторон били реактивными снарядами. А утром пришел приказ отступать. И только тронулись с места, как противник пошел в атаку. Я приказал Мешкову уводить солдат, а сам с крупнокалиберным пулеметом прикрывал отступление. В одиночку удерживал позицию почти час.

— Да ты же настоящий герой! — не сдержалась Елена.

— Какой там герой! — равнодушно махнул рукой Валерий. — Страх меня заставил быть таким смелым. Страх попасть в плен и, к примеру, быть посаженным на кол.

— Бр-р, ужас какой, — поморщилась Елена. — Может, все эти слухи были только пропагандистской шумихой?

— Очень может быть. Но проверять на себе мне совсем не хотелось. И я стрелял по атакующим, едва они поднимались из-за камней. На какое-то время всякое движение с их стороны прекратилось. Я уже чуть было не поверил, что сумею выбраться живым. И тут они ударили из гранатометов…

— Да ты же мог погибнуть, глупый! — вырвалось у Елены. — А что было бы со мной?

— Об этом я как раз и не думал. А зря. Если бы вояки почаще задумывались, каково где-то там их женам, возможно, на земле было бы меньше войн… А в тот миг, когда меня швырнула на колени взрывная волна, я вообще не успел ни о чем подумать. Открыв через секунду глаза, разглядел только белую муть. Мелькнуло: «Это конец». И еще: а может, я уже на небесах? Как бы ни так: лежу на земле и вокруг оседает пыль. Пытался приподняться, чтобы ухватиться за гашетку пулемета. Но мешала неимоверная боль в груди. А когда, превозмогая боль, все же оторвал от земли голову, изо рта хлынула кровь. Со мной случилось самое худшее: я был жив, но так ослаб, что не мог двигаться. Значит, верный плен, а затем, возможно, пытки и мучительная смерть. И тут рядом застрочил автомат. Это Серега вернулся за мной.

— Вот что значит — настоящий друг, — на глазах у Елены навернулись слезы. — А я думала, такое бывает только в приключенческих романах.

— Жизнь, Лена, порой закручивает такие сюжеты, что ни в одном романе не встретишь. Сергей застрелил двоих — они уже подбирались ко мне по траншее — и склонился надо мной. Вместо того, чтобы сказать ему слова благодарности, я только хрипел. А он вдруг разразился такой бранью, что и не передать.

— С чего это? — изумилась Елена.

— Попытайся понять его логику. Мы с ним дослуживали последний день. Наш контракт истекал и уже был заказан билет на московский поезд. И тут вдруг я… ну, вроде, как захотел покончить с собой. Потому что остаться в одиночку прикрывать отход группы мог только человек, которому и впрямь надоело жить. Он бормотал ругательства все время, пока тащил меня на спине до переднего края нашей обороны. Там его обрадовали: полевой госпиталь уничтожен. Кое-как мне сделали перевязку. Вызывали было вертолет, чтобы перевезти раненых, в том числе и меня, в безопасное место. Но вертолет уже на подлете сбили ракетой. Тогда Сергей принял решение везти меня прямо в Москву.

— Представляю, чего ему это стоило.

— Да. Началось с того, что проводник уперся: куда ты покойника тащишь?

— Вначале протестовал. Но Сергей показал ему гранату и доступно объяснил, что если тот посмеет куда-нибудь заявить, он подорвет весь состав и покойников будет гораздо больше. Проводник решил не связываться с психами. А к концу пути, когда выяснилось, что они с Сергеем земляки, даже таскал к нам в купе бинты и йод. Я почти все это время был без сознания. Серега все организовал наилучшим образом. Устроил меня в эту больницу на платное обслуживание, уладил все формальности. Съездил в контору, которая нанимала нас на «сезонные работы». Там уже получили самые лестные отзывы на наш счет. По условию контракта, в случае серьезного ранения наемник получал дополнительно значительную сумму. Сереге выписали на мое имя солидный чек и тут же предложили новую «работу», на сей раз в Югославии. Но тот наотрез отказался. Хватит! Надоело, понимаешь, разрушать. Хочется что-то создавать самим. Первоначальный капиталец у нас имеется — пора открывать дело.

— Вы опять вернулись к идее насчет авторемонтной мастерской? — потерлась Елена подбородком о плечо мужа.

— Не совсем. Но примерно в том же направлении. Главное теперь — поскорее встать на ноги. Мое лечение уже оплачено. Серега присмотрел для нас с тобой приличный домик недалеко от Болшево…

* * *

Елена ходила взад-вперед по скверу, разбитому перед больничным корпусом. Валерий отдыхал и у нее была возможность обдумать услышанное. До сих пор она все воспринимала эмоционально, теперь наступило время анализа. Учительская профессия давала себя знать: во всем нужно разобраться, прежде чем принять решение.

А разобраться было непросто. Мешало то давнишнее ощущение, что перед нею не прежний Валерка, а другой, малоизвестный ей человек. Оказывается, оно, это ощущение, прочно обосновалось у нее внутри.

Дело шло к вечеру. Небо затянули тучи. Того гляди — пойдет дождь. Деревья стояли притихшие, свесив сочные зеленые листья, словно послушно ожидали, чем их наградит небо: смоет ли дождем, согреет ли солнцем.

Елена вспомнила слова Валерия о том, что Сергей присмотрел уже для них жилье. Значит, все-таки бросать школу, бросать учеников? Эта мысль, так огорчавшая раньше, показалась на этот раз не столь существенной. В школе найдут замену, а Валере без нее не обойтись. Может, это и есть ее предназначение? То самое, о котором писал Петр. А причем здесь Петр? Какая связь? Надо разобраться в этом.

Елена выбрала в укромном месте пустую скамейку, села. Так при чем здесь Петр? Ага, вот он появляется в конце аллеи, подходит к ней ровной плывущей походкой, кланяется, чуть приподняв котелок — он одет как аристократы пушкинских времен, — он садится рядом, иронически склонив голову.

— У тебя метельно на душе, кузина? — спрашивает он.

— Да не то, чтобы… Но тревожно.

— Тебя тревожит, что ты не узнаешь Валерия. Я догадался?

— Но я рада, что нашла его.

— Может быть, пока не поздно, оба подумайте, стоит ли вам пытаться что-то восстанавливать? Чаще всего из этого ничего не получается. Разбитый сосуд…

— Неправда! Я не насчет сосуда. Я люблю Валеру!

— Зачем же тогда кричишь об этом? Хочешь что-то доказать себе?

— Мне нечего доказывать, Петр. Это правда — я люблю.

— Того, который был? Или того, который исповедовался?

— Для меня это один человек.

— Ты уверена? Ну да ладно… Мне стало неловко, кузина, когда ты высказалась насчет его геройства.

— Я сама почувствовала неловкость.

— Ах-ах, он один продолжал стрелять. Но в кого?

— Я забыла о том, какие теперь войны на дворе.

— Он стрелял в людей, которых, возможно, знал. Помнишь, вы отдыхали с ним в Абхазии? Вас пригласили в гости. Было много народу. Пели песни, ели шашлыки. Вспомни лица гостей. Он стрелял в них.

— Я не хочу об этом! Я ненавижу политику!

— Хорошо, кузина, не будем. А как тебе понравилась история с Ириной?

— Это касается только меня.

— Нет, кузина. Это больше касается его. Зачем мужчина рассказывает о какой-то мимолетной интрижке своей жене? Пусть даже письменно. Зачем?

— Знаешь, Петр, что мне показалось?

— Что же?

— Этой истории с Ириной не было. Потому и письменно.

— Он ее придумал? Зачем?

— То есть они действительно ехали в одном купе — двое мужчин и две девушки. С Мешковым все правда. А насчет Ирины он придумал. Он сидел напротив этой девушки, говорил о каких-то пустяках и представлял, как все могло бы быть, если бы ему захотелось досадить Елене.

— Прямо какой-то садизм.

— Он исповедовался в своих грешных помыслах.

— Чтобы получить индульгенцию?

— А хотя бы и так.

— Возможно… Но я мало верю в это. Война делает мужчин грубыми и циничными. Ты уверена, что он тебя любит, этот наемник?

— Не называй его так. Он мужчина. А мужчины, как всегда было, могут стать и наемниками.

— Ты оправдываешь его.

— Потому что люблю. И конечно же, он меня любит. Он пронес свое чувство через ад.

— Может быть, за это дать ему Героя?

— Не издевайся, Петр.

— Я никогда не понимал твоей любви к нему. Может, только теперь кое-что понял. И потому понял, что ты ему все простила. Даже те муки, которые перенесла по его вине…

Елена вздрогнула, почувствовав чей-то взгляд. Вскинула глаза и увидела худого сутулого мужчину в больничном халате. Тот стоял шагах в пяти и пристально смотрел на нее.

— Простите, — смутился он.

— Что вам нужно?

— Мне? Ничего, — помотал он головой. — Я увидел на вашем лице страдание.

— Вам показалось.

— Еще раз… простите. — И он пошел дальше по аллее.

Она смотрела вслед. Идет старый больной человек, еле ноги волочит, а остановился, встревоженный чужой бедой, чужим страданием, и был готов помочь. Чем он мог бы помочь?

Он не думал об этом, им двигала сострадательная душа.

— Может быть ты прав, — Елена снова вызвала в своем воображении Петра. — Нам дороги те, кого мы прощаем. Так было всегда. Помнишь свое письмо? Ты писал, что человек обретает собственный источник энергии, когда у него есть чувство предназначения и воля. Я не перепутала? Ты так писал?

— Допустим.

— Я нашла свое предназначение — исцелить израненную душу Валерия. И воли моей на то хватит.

— Н-да.

— Что ты задумался?

— Создал я на свою голову женщину.

— Я благодарна тебе. Но если у тебя получилось, почему ты считаешь, что я не смогу создать мужчину, которого люблю и буду любить всегда?

При этих словах Петр поднялся, поклонился и пошел прочь. Но отойдя несколько шагов, оглянулся и с какой-то вопросительной интонацией сказал:

— Я ухожу.

Она промолчала. Что было ответить? Порывисто вскочила и пошла по аллее. Она шла к больничному корпусу. Там в одной из палат лежал человек, который был ее судьбой. И нет для нее сейчас ничего важнее, как помочь ему.

— Сейчас? — вслух спросила Елена. — А после? Потом?

Потом они будут долго и счастливо жить, как говорится в сказках. Побродил Иван-царевич по свету, натерпелся бед и отыскал Елену Прекрасную. Теперь и в самом деле осталось жить да поживать, добра наживать да детей поднимать.

Не в этом ли смысл человеческой жизни?

Елена была уверена, что все хорошее вернется, потому что не угасла любовь.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Ирина Хохлова
Возвращение любви

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая