Т. Х. Уайт

Слон и кенгуру

В делах человека есть время прилива,

Уловишь его, тебя вынесет к счастью,

Упустишь, все странствия твоей жизни

Закончатся мелью, набором напастей.

Дэвиду Гарнетту

Глава I

Мистер Уайт стоял посреди своей мастерской, или, если угодно, комнаты для игр — очки на кончике носа, в руке небольшая масленка. Это был рослый мужчина средних лет, с поседевшими волосами и неухоженной бородой, очень похожий на одного из тех сикхов, что участвовали в похоронах королевы Виктории. Выглядел мистер Уайт готовым на все и в то же время несколько озадаченным — примерно как пес, собравшийся броситься в море за палкой, которую вы туда зашвырнули.

Игровую заполняли древесные стружки, книги, инструменты, картины, ружья, удилища, сетки из тех, что оберегают пасечника от пчел, — ну, и так далее. Пол здесь был простой, дощатый, некрашеный и книжные полки тоже. Имелось также одно покойное кресло и самодельный токарный станок, который, впрочем, барахлил. У дверцы инструментального шкапа сидело несколько ласточек, а еще четыре ласточкиных птенца располагались рядком в своем гнездышке. Желтые щелки разинутых клювов сообщали птенцам сходство с рыцарями в доспехах и пуховых шлемах.

Мистер Уайт сооружал в полу потайную дверцу, под которой намеревался укрыть свои золотые часы. Одна из досок уже сидела на невидимых петлях — ну, почти невидимых, — а державший ее гвоздь был ложным, он легко вытаскивался из пола, позволяя эту доску поднять. Часы, ради которых мистер Уайт все это устроил, имели целых семь циферблатов. Они показывали месяц, число, день недели, фазу луны, час, минуту и секунду. Кроме того, в них наличествовал секундомер — вещь при забегах на время незаменимая — и репетир, отбивавший, когда темно, каждый час, четверти часа и даже минуты. Вообще говоря, обилие циферблатов несколько осложняло попытки понять с помощью этого механизма, сколько теперь времени, а поскольку у него имелась еще и крышка, откинуть которую удавалось, лишь нажав на особую пружинку, то самое место для этих часов, конечно, под полом и было. Ну и, кроме того, они обладали немалой ценностью.

Мистер Уайт смазывал маслом гвоздь.

К окну подпорхнула ласточка, державшая в клюве карамору, однако, завидев мистера Уайта, который стоял между ней и гнездом, произвела резкий вираж и с писком метнулась в сторону. Птенцы же ее повысовывались из гнезда, точно черти из табакерки, раскрыли рты и запищали: «Мне! Мне! Мне! Мне!». Это они карамору имели в виду. Мистер Уайт задумчиво капнул маслица в каждый из раззявленных клювиков и птенцы, с сомнением облизываясь, ретировались в гнездо.

Вот тут-то внизу и началась странная суета.

Две двери распахнулись быстрее и громче обычного, — мистер Уайт определил их на слух как кухонную и черную, — затем голос Микки О’Каллахана произнес: «Исусе, Мария и Ио…». Но не успев закончить «Иосиф», Микки покинул дом через черный ход. А следом голос миссис О’Каллахан завел с молитвенным подвыванием, на ноте, высокой, как «Ой-ё-ёй»: «Матерьпресвятаябогороди…». Потом что-то железное рухнуло с полки — мистер Уайт решил, что это, скорее всего, кастрюля, — ирландцы почему-то называют их «котелками», — потом послышался дребезг фарфора, который все те же ирландцы именуют делфтским фаянсом. Очень смахивало на то, что это бились чашки с блюдцами. А затем подвывание оборвалось посередке «иневвединасвоискуше…», снова грянула кухонная дверь, и миссис О’Каллахан понеслась по лестнице вверх, топоча, точно взвод нагоняемых кошкой мышей.

Женщина она была высокая, тощая, пятидесяти с хвостиком лет, трудившаяся, не покладая рук, но никакого труда до конца довести не умевшая. Доведет что-нибудь до середки, и хватается за другое, — результаты, как правило, получались неутешительные.

Чудеснейшая ирландская сеттериха по кличке Домовуха, мирно спавшая в покойном кресле игровой комнаты, от топотка миссис О’Каллахан проснулась и залаяла истерическим фальцетом.

— Мистер Уайт, мистер Уайт, к нам кто-то свалился в печную трубу!

— Кто именно?

— По-моему, баньши!

Домовуха, уже признав топотунью и решив, что началась какая-то игра, заскакала, продолжая лаять, вокруг миссис О’Каллахан, так что дальнейший разговор пришлось вести в тонах повышенных.

— Может быть, просто-напросто галка?

Галки усердно обживали печные трубы Беркстауна, — для начала забивая их мелкими сучьями, так что разжечь камин после того, как выводились птенцы, становилось попросту невозможно, а галчата, валившиеся в эти самые камины, были явлением вполне заурядным. С другой стороны, к очагам кухонным терпеливые эти создания относились с почтением, отчего готовка горячей пищи оставалась все же делом возможным. Мистер Уайт, спросив не о галке ли речь, на миг встревожился, предположив, что терпению этих птиц пришел, все же, конец, и в дальнейшем ему придется кормиться одним лишь холодным окороком.

— Нет.

— Тогда кошка?

Кошки тоже обживали дымоходы Беркстауна — нижние их части, свободные от сучьев, — и там совершенно дичали. По ночам они вылезали наружу, как Гарпии, шарили по кладовкам, подъедая съестные припасы, а стоило кому-нибудь отворить кухонную дверь, уметались обратно в трубу. И что с ними делать, никто не знал, поскольку созданиями они были дымонепроницаемыми. Интересный, кстати сказать, пример синекдохи.

Кошачью теорию миссис О’Каллахан также отвергла. Вообще-то, научный подход жильца ее успокоил, — настолько, что она даже молитву решила больше пока не читать. Она уже прониклась готовностью проявить к происходящему опасливый, но все-таки интерес и даже Домовуху шугануть, если у нее, конечно, получится. Мистер Уайт был англичанином, человеком практическим, и прежде ему всегда удавалось совладать с любой ситуацией, — ну так вдруг у него это и нынче получится? Вся жизнь миссис О’Каллахан как раз из затруднительных ситуаций и состояла — к примеру, сейчас был уже август, а муж ее так и продолжал вспахивать тот участок земли, который не поспел перелопатить в прошлом году, — поэтому обычно она старалась их попросту игнорировать, если имелась хотя бы тень подобной возможности. Вот, скажем, мистер Уайт настоял на том, чтобы воздвигнуть рядом с домом ветровой электрический генератор, — это, значит, чтобы свет в доме был, а миссис О’Каллахан намертво отказалась и близко к нему подходить, справедливо полагая, что, если она не будет знать, как там чего работает, так, когда оно все поломается, никто ее в этом обвинить и не сможет.

И вот теперь она с надеждой вскричала — как человек, выкладывающий на стол карту и сильно интересующийся, какой такой другой ее удастся покрыть:

— Может, это перьевая метелка!

Мистер Уайт понимал, что ни о какой метелке и речи идти не может, поскольку сам прочищал в верхней комнате дымоход и знал, что дымоход этот крив, а у кухонной печи целых три вьюшки, так что с метелкой в нее и соваться нечего. Он открыл для Домовухи дверь — и та выскочила, ошибкой решив, что ее поведут гулять, — а после находчиво закрыл, отчего в уши ему и миссис О’Каллахан ударила ненатуральная тишина.

— Ну а сами-то вы что думаете?

Совсем как у лекаря, подумала миссис О’Каллахан. «Здесь не болит?». «Так в каком месте болит-то, мэм?». Она сложила домиком длинные пальцы и чистосердечно ответила:

— Что это Архангел Михаил.

Пуще такого ответа ничто мистера Уайта рассердить не могло. Он уж месяц, не меньше, препирался с миссис О’Каллахан на религиозные темы, объясняя ей, с терпением поистине устрашающим, что никакого Бога нет и не было, что вселенная возникла в результате спонтанного воспламенения, после чего за работу принялся естественный отбор. Тема это занимала его столь сильно, что он даже взял на себя труд написать для миссис О’Каллахан брошюрку, в которой односложными словами растолковано было все — и про Дарвина, и про амеб. Однако миссис О’Каллахан, прочитав всего пару страниц, засунула брошюрку в гладильный аппарат, а Микки О’Каллахан, который руководствовался в жизни тем принципом, что пускай, дескать, пень работает, он деревянный, использовал ее для растопки очага, чтобы, значит, не тащиться невесть куда за хворостом. Когда мистер Уайт услышал об этом, то просто повернулся и ушел, даже и слова никому не сказав.

Обычно он заставал миссис О’Каллахан молящейся два раза в день. Утренние молитвы, обращенные к Пражскому Младенцу-Христу[1], она читала в столовой, а вечерние на кухне — мистер Уайт забредал туда с масленкой или молотком и тут же выскакивал, прогневанный глупой виноватой ухмылкой миссис О’Каллахан. Кроме того, она посещала все мессы, какие служились в окрестностях, а первый пятничный вечер целиком отдавала молитве, это у нее было вроде марафонского забега. Вообще говоря, мистер Уайт понимал, что поэзия молитвы — единственное украшение ее жизни, однако считал, что как раз это-то для нее и плохо. А поскольку человек он был серьезно мыслящий, то и не мог справиться с желанием силой заставлять людей не делать того, что для них плохо. Как он не раз говорил миссис О’Каллахан, молитва не хороша для человека уже тем, что она, как будто обещает ему исполнение желаний. Вот например, говорил он, если вы что-то потеряли, то преклоняете колена и просите Святого Антония, чтобы он эту штуку нашел. Но нет же никакого Святого Антония, и Бога тоже нет, я про этом в брошюре все в тонкостях расписал, и получается, что время, которое вы проводите, стоя на коленях, пущено вами по ветру, вы бы лучше его на поиски потерянного потратили. То есть, на деле, вы себе этими молитвами только вредите: ровно в меру израсходованного на них времени.

Направленные против веры доводы мистера Уайта никогда миссис О’Каллахан в ужас не приводили, а вот его сама она в ужас приводила, и нередко. Мистер Уайт то и дело открывал для себя новые ее верования — к примеру, в то, что у ангелов и вправду имеются крылья, на которых они летают, или что Иисус Христос действительно был бородат, а над головой его светился нимб. Мистер Уайт пытался растолковать этой женщине, какие грудные мышцы должны быть у ангела, чтобы он мог еще и крыльями махать, и даже принес ей книгу с изображениями Иисуса Христа, сделанными аж в четвертом столетии, — без бороды и без нимба. Однако миссис О’Каллахан хоть и рассыпалась в благодарностях, книгу эту втайне невзлюбила, потому что, как она призналась однажды, портреты, в ней напечатанные, нисколько на Господа Нашего не похожи.

И чем еще нехороши были эти споры, так это тем, что мистер Уайт их неизменно проигрывал. У миссис О’Каллахан всегда находились чугунные доводы, о которые он просто лоб себе расшибал. Например, она с легкостью доказывала, что Бог действительно существует, и амеба тут решительно не при чем, — ведь Бог же сказал, что Он есть, так как же Его может не быть-то? А еще она побивала мистер Уайта по части всемогущества Божия. Всякий раз, как мистер Уайт ловил Бога на совершении чего-то смехотворного или невозможного, ну, скажем, на воскрешении двух людоедов, один из которых слопал другого и ассимилировал его телесные ткани в свои собственные, миссис О’Каллахан со всевозможной почтительностью возражала: «Так ведь, мистер Уайт, мы же знаем, что Бог может все».

Но, впрочем, вернемся к тому, что там шебуршилось в дымоходе: мистер Уайт, услышав, что это, наверное, Архангел Михаил, прямо-таки почувствовал, что им овладевает hysterica passio[2], этакий первобытный почти что гнев.

И саркастически поинтересовался:

— У него, я полагаю, и нимб имеется?

Иронические замечания мистера Уайта, как и вообще все его шуточки, миссис О’Каллахан неизменно принимала за простые констатации фактов. В результате шутить он с ней перестал, а вот от иронии, особенно когда раздражался, воздерживаться так и не научился. И теперь она ответила:

— Ну, может, это у него шляпа такая.

И мистер Уайт, поняв, что доказать все равно ничего не сможет, заявил:

— Ладно, пойду-ка я сам на него посмотрю.

Он распахнул дверь — Домовуха уже ретиво соскребала с нее краску, — и отправился в путь, так и держа в руке масленку. Миссис О’Каллахан двинулась следом.

Ступеньки лестницы покрывала клеенка, три балясины перил были сломаны. На площадке стояло пропыленное чучело лисы, открытое, без стеклянного ящичка, с траченным молью хвостом, — и три горшка с престарелой геранью между засиженными мухами шторами. А совсем уж внизу висела пастель с изображением пика Патрика, написанная самим мистером Уайтом в память о паломничестве, совершенном им на эту гору еще до того, как он стал вольнодумцем.

Как раз около нее, миссис О’Каллахан от проводника своего отстала и, свернув в столовую и преклонив колени перед Пражским Младенцем, обратилась к Архангелу с молитвенной просьбой — чтобы он шел восвояси.

Мистер же Уайт, отметивший ее дезертирство, сошел по трем последним ступенькам и приблизился к кухне, ощутив при этом — против воли своей — душевный трепет. Он осторожно приоткрыл дверь — мало ли, вдруг из нее кто выскочит или вылетит. Мистер Уайт был человеком, привыкшим держать в доме барсуков, зайцев, кроликов, змей, лис и иных тварей, так что за край проема он заглянул с опаской, готовый, если придется, захлопнуть дверь.

Миссис О’Каллахан не соврала, там действительно пребывал Архангел — стоял прямо у средней вьюшки.

Он словно висел на темном фоне печки — в самостоятельно светившемся нимбе, — и смотрел в страшной славе своей мистеру Уайту прямо между глаз.

Глава II

С полминуты просмотрев на Архангела Михаила, мистер Уайт проделал подобие книксена или полуприседания — «расшаркался», как выражались наши предки, — и поднял руку к голове, словно намереваясь снять шляпу. Поскольку шляпы там не обнаружилось, он просто неловко подергал себя за вихор, без всякого изящества поклонился и закрыл дверь. А затем возвратился в столовую, к миссис О’Каллахан.

Обнаружив ее молящейся, он сильно осерчал.

— Какой смысл молиться этой штуковине, если у вас посреди кухни стоит само Архангел Михаил?

— Она еще там?

Вопрос привел мистера Уайта в совершенное отчаяние. На ферме обитали: один бык, обслуживавший соседских коров, зловонный козел, баран, петух, два селезня, три индюка, пес колли, множество полученных от соседей — в виде комиссионных — бычков и два борова (кастрированных). Каждого из этих животных миссис О’Каллахан называла «она» — не то из соображений благопристойности, не то из сдержанного протеста против грубой правды жизни.

Мистер Уайт, истово придерживавшийся буквы учения о духах, гневно ответил:

— Это не она, а Оно.

— Тогда мне на нее и смотреть-то неохота.

Мистер Уайт опустил, дабы ничего не испачкать, масленку на блюдце, стоявшее на буфете, взял маленькую красную керосиновую лампу, всегда горевшую перед Пражским Младенцем, и вернулся на кухню. Подходить близко к Архангелу он не решился, но все же поставил керосинку на кухонный стол, после чего отступил снова. Возможно, его заставил сделать это опыт долгих годов, в ходе которых он скармливал мышей совам, мух ласточкам, лягушек змеям и молоко ежам — когда те попадали ему в руки.

Домовуха, никакого страха перед Архангелом Михаилом, судя по всему, не испытывавшая, тоже вошла на кухню и небрежно обнюхала Его. И тут же утратила к Нему интерес — возможно, потому, что Архангел не обладал душой, а может, потому, что у Него и запаха никакого не было, наверняка сказать трудно.

Когда мистер Уайт снова возвратился в столовую, миссис О’Каллахан объявила:

— Это все Микки виноват, нечего было кощунствовать насчет отца Бирна, когда тот бычка нам не отдал.

Основным занятием жителей Беркстауна было перекладывание своей вины на чужие плечи. Мистер и миссис О’Каллахан редко совершали попытки задуматься о затруднениях будущего — поразмыслить, к примеру, не разумно ли затащить торф под крышу, пока он снова не отсырел, или о том, стоит ли засевать три акра рапсом, когда и для ячменя-то уже все сроки прошли, — зато были великие мастера размышлять о прошлом. Когда торф оставался лежать под открытым небом всю зиму, так что большую часть его разворовывали, или когда на поздно засеянных акрах вызревал могучий урожай заячьей капусты, миссис О’Каллахан говорила, что виноват в этом Микки, подрядивший работника картошку окучивать, вместо того, чтобы дать ему лошадей, он бы все и перепахал, а Микки твердил, что насчет торфа кругом виновата она — надо было не покупать торф в Килкадди, а самим на болото идти. Они так хорошо освоили эту разновидность умственных упражнений, что принимались валить вину друг на дружку еще до того, как появлялся повод для каких-либо обвинений. Приедет, скажем, инспектор, проверить родословную их быка, и миссис О’Каллахан заявляет: «Тебе ее отдала» — прежде даже, чем Микки успеет спросить: «Куда ты родословную-то бычью засунула?». Иногда, если пропадала какая-то вещь, они становились друг напротив дружки и произносили: «Сам виноват, я же тебе сказала, положи ее в кухонный шкаф» или «Я ее в кухонный шкаф положил, а ты потом кухню белить затеяла», при этом кто-то из них держал пропавшую вещь в руке и даже размахивал ею, дабы подчеркнуть свою правоту.

Мистер Уайт сказал:

— Мы с вами не знаем, есть ли тут вообще чья-то вина. Может быть, Архангел явился вознести вам хвалы, или сообщить что-нибудь, или комплимент сказать, или еще что.

— Это все потому, что он про священников плохое говорил. Во времена моей матери (да упокоит Господь ее душу) один человек попробовал вилами согнать со своей земли пасторского бычка. И знаете, мистер Уайт, он тут же в глину и врос, стоял, точно статуй запечатленный, на месте, пока из Кашелмора отца Куина (да упокоит Господь его душу) не привели, только тот его и сдвинул.

— Наше происшествие никакого отношения к изгнанию бычков вилами не имеет. Мы знаем только одно — Архангел Михаил сошло к нам через кухонную трубу и надо как-то выяснить, чего Оно хочет.

— А может, она Дьявол.

— Все может быть, но только никакой Оно не Дьявол. Рано или поздно, миссис О’Каллахан, нам все равно придется предстать перед Ним, так давайте сейчас и предстанем.

— Это пускай Микки предстает. Муж он мне или не муж? Она как сошла, Микки тут же через моечную удрал, бросил жену, чтобы ее тут напополам разорвали.

— Я могу сходить, если хотите, за Микки. Но идти к Архангелу придется нам всем.

— Я к ней и на шаг не подойду, пока она не уйдет.

— Но, миссис О’Каллахан, вы же все время молитесь, платите за мессы, читаете житие Святого Антония. Вот уж не думал, что вы не обрадуетесь, увидев Архангела Михаила. Ну подумайте сами, какое великое случилось событие и прямо в Беркстауне. Неужели вы не будете после жалеть, что позволили Архангелу покинуть вашу кухню, даже не поздоровавшись с Ним? Если бы к вам явилась всего только миссис Джеймс из Экклстауна, вы бы с ней поздоровались.

— Я не могу, мне надо духу набраться.

— И сколько это займет времени?

— Может, и всю ночь.

— Но нельзя же заставлять Архангела Михаила дожидаться вас целую ночь…

Миссис О’Каллахан разрешила ситуацию тем, что уткнулась носом в молитвенник. С минуту мистер Уайт просмотрел на нее, горестно и недоуменно, а после бочком-бочком обогнул и отправился, точно совестливая овчарка, на поиски Микки.

Последний находился на чердаке, где хранили овес. Прежде чем укрыться там, он вооружился двузубыми вилами, а услышав, как мистер Уайт поднимается по лестнице, сделал вид, будто ворошит ими овес. Стоял август, так что овса осталось всего стоуна два. Прежде, когда овес только еще привезли и его требовалось ворошить, Микки неизменно от этого занятия отлынивал. Да и выбор сенных вил для ворошения овса разумным никак не назовешь. Но таков уж был Микки.

А был он маленьким, краснолицым человеком лет шестидесяти, немного смахивавшим на первого герцога Веллингтона и немного на черепаху. На Веллингтона он походил носом, а вокруг его круглой шеи шли складки и оттого казалось, будто он способен, когда ему что-либо грозит, втягивать голову в плечи. Обладай Микки подобной способностью, он наверняка провел бы большую часть жизни со втянутой головой, поскольку на ферме боялся практически всего — быка, лошадей, пчел, даже индюков. У мистера Уайта он почти всегда пребывал на плохом счету. Частично из-за его робости, частично из-за лени, частично потому, что в физическом отношении Микки представлял собой род неандертальского идиота. Мистер Уайт неизменно обнаруживал и неизменно с гневом, что-нибудь новенькое из того, что бедный Микки делать не умеет. Будучи, предположительно, фермером, Микки не умел пахать, сеять и запрягать лошадей, однако дело было не в этих довольно сложных вещах. То, что гневило мистера Уайта, казалось ему попросту невероятным. К примеру, Микки не умел заводить собственные часы, не умел, глядя на них, сказать, который теперь час, не умел понять, что изображено на фотографии, поскольку держал ее обычно кверху ногами. Как-то раз, когда мистер Уайт, вознамерясь развить ум Микки, отвез его в Тару[3], тот, указав на возвышавшийся милях в восьми шпиц замка Трим, спросил: «А что это там за человек?». Он не знал, сколько ему лет, не знал собственной фамилии: мистеру Уайту, при заполнении им для всех домашних бланков переписи населения, пришлось выяснить ее самостоятельно — по свидетельству о конфирмации. Не мог сам ни пилой воспользоваться — кого-нибудь нанимал для этого за небольшие деньги, — ни гвоздя забить. В ограде одного из его полей была калитка, которую Микки так и не научился открывать, и потому перелезал через нее, притворяясь, будто ему так больше нравится. Однажды мистер Уайт, на которого порой нападало какое-нибудь нелепое увлечение, целую зиму вязал для себя носки. Каким-то образом, увлечением этим заразился и Микки — и попросил, чтобы его научили вязать. Шесть месяцев, тратя каждый вечер по часу, мистер Уайт пытался добиться, чтобы Микки закончил хотя бы один простой ряд. Он перепробовал все — спицы и шерсть, трости и веревку, две кочерги и кусок каната. Однако у Микки сильно потели ладони, оставляя на шерсти пятна, одну из тростей он сломал, но ряда самостоятельно так и не закончил. И очень по этому поводу тужил.

Свою физическую бестолковость, от которой у мистера Уайта просто опускались руки, леность и нежное отношение к собственной шкуре Микки без особого успеха скрывал под личиной довольства собой, которую надевал обычно в целях самозащиты. Микки пытался уверить себя самого, будто он мастер на все руки, и даже давал иногда мистеру Уайту советы по плотницкому делу, выполнение которых приводило к результатам катастрофическим. К тому же его, как и большинство слабых людей, временами одолевало упрямство. Будь он просто дурачком и извиняйся за это, мистер Уайт мог бы его простить. Но простить дурачка упрямого и самодовольного было решительно невозможно. Нехороших слов мистер Уайт Микки никогда не говорил, однако вены на его лбу завязывались узлами и порой ему приходилось даже принимать «Соли Эндрю» для успокоения печени.

Местные жители считали Микки О’Каллахана простачком. Что следовало считать, несмотря на перечисленные его особенности, неверным. В смысле управления фермой он был достаточно безнадежен — в том, то есть, что касается обдумывания работы, которую необходимо исполнить, — а вот по части измышления способов, позволявших от нее отвертеться, Микки был истинным гением. Что досаждало мистеру Уайту в особенности, так это вечная невозможность понять, не умеет ли Микки пахать по причинам bona fide[4] или же эта его неспособность есть лишь полезное достижение, избавлявшее Микки от необходимости что-либо делать. Вообще говоря, мистер Уайт временами думал, что неповоротливость и инфантильность Микки это бессознательно, но тщательно выстроенная линия обороны, позволяющая ему проводить жизнь в безделье.

Особенно болезненной делало эту ситуацию для мистера Уайта, — тратившего куда больше сил в стараниях усовершенствовать О’Каллаханов, чем сами они тратили в стараниях не усовершенствоваться, — то, что Микки был человеком наимилейшим. Веселым, привязчивым и добрым. Мистера Уайта он обожал и готов был на все, лишь бы не оказаться у него на дурном счету, — на все, что не подразумевало работы или опасности. Микки был добродушен, за вычетом тех случаев, когда выходил из себя, впрочем, гневался он лишь на предметы неодушевленные, потому что от живых можно и сдачу получить. Рассказывали, что как-то, прищемив палец той самой калиткой, он залился слезами и побил калитку ногой — и зашиб пальцы стопы, да так, что у него пошла носом кровь, закапавшая, смешиваясь со слезами, с кончика его нелепого клюва.

Так или иначе, Микки находился на чердаке и ворошил двузубыми вилами фунтов тридцать, примерно, зерна — с таким видом, будто дело это весьма важное и безотлагательное.

— Господи, что это вы делаете?

— Да вот, овес ворошу, — извиняющимся тоном ответил Микки. Он уже понял, что это ему не поможет.

Мистер Уайт сардонически оглядел вилы, судорожно сглотнул и сказал:

— Ну ладно, у вас на кухне стоит Архангел Михаил.

— О, Госпди!

— Да, и если вы можете покончить с этим занятием в другой раз, жена просит вас прийти и поприветствовать Оного.

— А труба не прогорела?

— По-моему, нет.

— Может, нам лучше всего, — с надеждой произнес Микки, — оставить его в покое.

— Нет, это не лучше всего. Бояться нечего. Оно не причинит нам никакого вреда.

— А вы к нему близко подходили?

— Да, дважды. Оно вполне безопасно.

Микки всегда верил мистеру Уайту на слово. И теперь его преклонению перед жильцом предстояло пройти испытание. Он бросил вилы на чердаке — их потом две недели искали — и спустился по лестнице, по которой грустно пыталась вскарабкаться Домовуха, умоляющим взглядом выискивая вверху хозяина. Однако страх так Микки и не покинул. И он обиженно осведомился:

— И зачем было слезать по трубе в такой час? Что они, в удобное время прийти не могли?

Вторую свою экспедицию мистер Уайт повел кружной дорогой — к парадному входу. По какой-то причине ему не хотелось возвращаться прежним путем, проходившим близ кухни. Они миновали населенный воробьями сенной сарай; миновали сооруженный из рифленого железа гараж, где стоял автомобиль мистера Уайта, который он в последний раз заводил лет пять назад; миновали надворную постройку, носившую название «Недов дом», кровельные желоба у нее отсутствовали, так что постройку мало-помалу разъедала сырость; миновали теплицу, возведенную мистером Уайтом, только потом обнаружившим, что летом стена ее смотрит не так чтобы очень на юг; миновали солнечные часы, на которых он же с грустью начертал девиз:

Мы служим лишь тому, кто тут стоит и ждет;

миновали нужник, устроенный так, что в нем могли бок о бок расположиться двое; миновали улья, которые Микки всегда обходил по широкой дуге. И наконец, быстро нырнули в парадную дверь — быстро, потому что в веерном окошке над нею расположились на жительство два роя на редкость злобных диких пчел. По этой причине, в жаркие и дождливые дни парадной дверью почти не пользовались. Да оно было и к лучшему, потому что не истирался линолеум в передней. Там обычно стоял низкий гуд, как от динамо-машины.

Миссис О’Каллахан перед Пражским Младенцем уже не наблюдалось. Слышно было, как она расхаживает по спальне наверху, облачаясь в свой лучший наряд, чтобы оказаться готовой — мало ли что — к воскрешению из мертвых. К сожалению, сменить нижнее белье она, как ей ни хотелось, не могла, потому что чистое хранилось в кухонном буфете.

Вниз она сошла в воскресном платье и шляпке. Мистер Уайт счел это смехотворным — лишнее доказательство того, что и англичане знают не все на свете, поскольку с канонической точки зрения миссис О’Каллахан, покрывшая голову, направляясь на встречу с Архангелом, была совершенно права — об этом можно прочесть у Св. Павла, Св. Амвросия, Св. Иеронима, Св. Киприана, Тертуллиана и многих других.

Помимо шляпы, миссис О’Каллахан прихватила с собой откупоренную бутылку святой воды, которую держала в руке, приткнув большим пальцем горлышко. Она изготовилась к бою.

Подобно ребенку, идущему в гости, миссис О’Каллахан пребывала в сильном волнении.

— Микки, что за вид! Ты что, обуться не мог?

— Да башмаки-то на кухне.

— Так хоть побрейся.

— А вода?

Чтобы получить для бритья горячую воду, ему пришлось бы добраться до кухонной кастрюльки.

— Ну, хоть костюм бы надел, во славу Божию.

Пока Микки облачался в синий костюм и пристегивал чистый воротничок — в его случае то был несомненный акт веры, поскольку ко времени, когда Микки удавалось пристроить воротничок на должное место, тот уже становился грязным, — мистер Уайт тоже поднялся наверх и повязал галстук. И причесался. Последнее сказалось на его общем облике поразительным образом, так как при обычном течении жизни причесывался он редко, разве что просыпаясь по утрам, шляпу тоже носил редко, а большую часть дня проводил, копаясь в огороде, где дул сильный ветер. В итоге, при спутанных его волосах и бороде, удивленные голубые глаза мистера Уайта обычно походили на два яйца, лежащие в гнезде какой-то неопрятной птицы, ну скажем, цапли.

Когда все трое ощутили себя достаточно чистыми и сторожкими, они построились гуськом и направились к кухне.

Миссис О’Каллахан плеснула в сторону кухонной печи с четверть пинты святой воды. Затем, поскольку ни к каким вредоносным последствиям это не привело, все неловко опустились под прикрытием одного из столов на колени. Они не задавали вопросов, даже не молились, но в почтительном безмолвии внимали даваемым им наставлениям. Домовуха отыскала под столом кастрюльку с клеем, который мистер Уайт намеревался использовать для починки перил и, пока звучали названные наставления, довольно шумно его поедала.

Глава III

Существовали и еще три человека, чьи жизни вращались в то время, о котором у нас идет речь, вокруг Беркстауна, однако при Возвещении они не присутствовали. Человеками этими были: приближенный мистера Уайта «Мастер» Пат Герати; Томми Планкетт, разнорабочий, который исполнял за Микки все работы по ферме; и молодая, шестнадцатилетняя всего лишь, чернозадая служанка, которую звали Филоменой.

«Мастер» Герати был плотным, средних лет мужчиной с розовыми щеками и яркими глазками, выглядевшим олицетвореньем здоровья. Увы, он был также маньяком. Мания им владела простая, не острая и не кататоническая, так что у местных жителей она особых пересудов не вызывала. В Кашелморе и его окрестностях имелось множество и других сумасшедших, чье поведение отличалось гораздо большей колоритностью: одни строили проходившим мимо людям рожи из-за заборов, другие непристойным образом выставляли себя напоказ, третьи просто сидели всю жизнь под запором в задних комнатах домов. Собственно, такие узники задних комнат имелись в изрядном проценте домов Кашелмора, — некоторые из них, склонные к буйству, были привязаны к кроватям, некоторые представляли собой мужчин в годах, отродясь не носивших никакой одежды, кроме девчоночьих платьиц, некоторые — женщин с мутными глазами, набравших по причине отсутствия моциона или того, что дневного света они ни разу в жизни не видели, аж двадцать стоунов веса. В задних комнатах держать их было дешевле, чем в лечебницах.

Пат Герарти выглядел в сравнении с ними существом вполне нормальным, поскольку им и владела-то всего лишь мания величия. Он считал, что никто, кроме него, никакой работы правильно сделать не может. Особенно смутительной делало эту веру то, что она была более-менее оправданной. Пат был хорошим мастеровым, относившимся к любому делу с основательностью настоящего английского труженика. Если ему приходилось заливать пол свинарника бетоном, он, прежде чем начать, выгребал оттуда навоз и даже обычную грязь до тех пор, пока не добирался до твердого основания. Почти все остальные из тех, кто жил в радиусе десяти миль от Беркстауна, лили бетон поверх сора, отчего полы быстро растрескивались.

Таким образом, мания величия Пата подпиралась фактами. К несчастью, ей сопутствовала неспособность оставить в покое чужую работу. Хороша она была или дурна, Пат все равно разносил ее вдребезги, и затем исполнял сам. И это отбивало у его товарищей охоту вообще делать что-либо, у них попросту опускались руки. Мастеровой, который целый день складывает кормовую свеклу в бурт, вряд ли станет испытывать довольство, увидев, как Пат, кипя демонической энергией, равняет этот бурт с землей, даже если он затем соорудит его заново. Да и сама работа занимала в итоге время вдвое большее, поскольку делалась дважды. В результате, все, кому приходилось трудиться бок о бок с Патом, рано или поздно начинали его бить. Он не только уничтожал чужую работу, он еще и ядовито критиковал ее, пока она производилась. И обычно орава обозлившихся стогометателей или жнецов отволакивала его в какую-нибудь канаву и лупцевала там до полусмерти, что, однако же, не мешало Пату объяснять им попутно, как и в чем они были не правы.

После нескольких таких покушений на его жизнь Пат решил трудиться по возможности в одиночку. Он не лишен был способности оценивать свое положение — во всяком случае, понимал, что с другими ему «сладиться» не удается, — и несколько лет зарабатывал себе на одинокую жизнь рытьем рвов и канав. Путник, следовавший по земле Кашелмора, который своими редкими рощами и болотцами между ними напоминает равнины Букингемшира, мог порой натолкнуться на прорезь в земле и на «Мастера» Герати, надсекающего ее дно с энергичностью двадцати кротов. Если Пат был знаком с этим путником, и в особенности, если тот ему нравился, бедняге приходилось задерживаться минут на двадцать и дольше, чтобы полюбоваться канавой. Пату любых похвал было мало. Красота канавы, ровность ее стен, качество работы, количество того, что было проделано с утра, все это полагалось одобрить дважды и трижды, и Мастер все равно оставался не удовлетворенным.

«Мастером» его называли лишь за глаза. Женат он не был, жил с глухонемой сестрой.

Мистер Уайт связался с ним по ошибке. Пата подрядили очистить в Беркстауне несколько рвов, а его глухонемая сестра не то сперла, не то не сперла с бельевой веревки две с половиной пары чулок — или была заподозрена в этом, — а тут еще припутался какой-то железный клин (для валки деревьев), плюс дополнительные осложнения, связанные с приемным отцом, работным домом, сенным навесом, ну и иными деталями, слишком запутанными для рассказа длины не эпической. В результате, Пат Герати едва не лишился работы, поговаривали даже о том, что на него надлежит напустить Гражданскую гвардию (или тут речь шла лишь о его сестре?), — но в дело вмешался мистер Уайт, веривший, совершенно, между прочим, напрасно, что Пат, а может и сестра его решительно ни в чем не повинны. Мистер Уайт и опомнится не успел, как Пат оказался у него в услужении на полный рабочий день, хотя занять его было решительно нечем.

Второй из названных нами людей, Томми Планкетт, был молодым двадцатитрехлетним парнем, ничем особо не отличавшимся. Впоследствии его забрали за детоубийство и строго-настрого предупредили, чтобы он так больше не делал, ну да за это можно было забрать едва ли не каждого. Человеком он был механически невежественным, хоть и не таким невежественным, как Микки, и всю работу, какая совершалась на ферме, совершал он.

Филомена же была замечательна семьей, к которой принадлежала. У нее имелось двадцать три брата с сестрами, и все они жили вместе с родителями посреди небольшого болотца, в доме площадью примерно в десять квадратных футов. Сестры были почти неизменно беременны, а про одну из них рассказывали, что она придушила своего первенца, поскольку тот был незаконным, и похоронила его, как то и положено, на самом настоящем кладбище, использовав, впрочем, вместо гроба обувную коробку. Однако рыть могилу ей быстро надоело, и она просто набросала поверх коробки слой глины в дюйм толщиной, а после коробку вскрыла одна из проживавших в окрестностях голодных собак. Местное общественное мнение это происшествие сильно прогневало, а в газете «Независимый Кашелмор» даже появилась статья, сердито озаглавленная: «Безобразное поведение собаки».

Зад у Филомены был черный потому, что она вытирала о него руки. И она, и миссис О’Каллахан держались того мнения, что пальцы были созданы прежде всяких там орудий и инструментов. Пальцами они делали все — от помешивания чая до размешивания графита, коим натирались очажные решетки. Когда то, что они размешивали, было съедобным, к примеру, кашица для начинки индейки, они свои пальцы облизывали, а после вытирали о юбки — сзади. Если же оно съедобным не было — вытирали сразу. Кумулятивный эффект был примерно таким же, какого достигают медиевисты, копируя притиранием бронзовые средневековые надгробья, — и миссис О’Каллахан, и Филомена, если смотреть на них с некоторого расстояния, открывали взорам хорошо прорисованные негативные изображения их ягодиц — зрелище довольно приятное, хоть и не лишенное странности. Впрочем, руки вытирались о юбки далеко не всегда. Примерно в половине случаев для этого использовалась ближайшая дверная ручка.

Еще одна странность Филомены, если в Беркстауне ее можно назвать странностью, состояла в том, что она приодевала двадцать трех своих братьев и сестер, обчищая воскресными вечерами гардероб мистера Уайта, — предметы одежды она уносила, по одному за раз, под своей кофтой. Кроме того, Филомена питала фетишистское пристрастие к карандашам и чистой бумаге. Не исключено, что она собиралась написать книгу о благородной простоте ирландской жизни.

При Возвещении эта троица не присутствовала — Филомена потому, что у нее была выходная ночь, и она как раз несла домой одну из рубашек мистера Уайта, двое других потому, что Посещение пришлось на вечер, и они отправились попить чайку.

Коротко говоря, Архангел возвестило, что в скором времени состоится второй Потоп и что народу Беркстауна надлежит построить Ковчег. Причину объявления Потопа изложить библейским языком было трудновато, поскольку связана она была в значительной мере с мистером Труменом, дочерьми Ноя, мистером Эттли[5], деревом гофер[6], Мерзостью Запустения, атомными бомбами и прочим.

Ну так вот, всякому, кто Ковчега не строил, дело это кажется легким и простым, а между тем, такое предприятие сопряжено с трудностями, коих хватило, чтобы продержать мистера Уайта без сна до четырех часов утра: сначала он всесторонне обсудил с О’Каллаханами наказание Божье, а после, уже в постели, попытался разобраться в возникшей технической проблеме.

Однако, прежде чем мы займемся ею, представляется необходимым сказать несколько слов о характере нашего героя. Человеком он был, при всех его амебах, незрелым, легковерным и почти всегда говорившим правду. Говорил он ее из лености, ему представлялось, что намного легче оставаться правдивым и попадаться на обман, чем выдумывать ложь и обманывать кого-то другого. Временами, примерно раз в год, он устыжался своего лентяйства и, потратив массу усилий, измышлял какое-нибудь вранье, а то и несколько сразу; однако врал он до того неловко, и глаза его так при этом бегали, что никто ему не верил даже на миг. И это отбивало у него охоту врать. По счастью, однако ж, было совершенно не важно, как часто говорил он в Беркстауне правду, поскольку никто другой в этих местах ее не говорил отродясь, а следовательно, никто ей и не верил. На самом-то деле, правдивость мистера Уайта возымела результаты престранные — аборигены сочли его самым ловким вруном, какого они когда-либо видели. Их, не привыкших слышать правду в любом ее виде, правдивость мистера Уайта ставила в тупик и заставляла проявлять, имея с ним дело, особую опаску. Например, если он продавал свинью из тех, что выкармливал отходами огородной продукции, то мог сказать покупателю: «Боюсь, она не так жирна, как следовало бы. Посмотрите, если положить ладонь вот сюда, между лопатками, прощупывается позвоночник». Однако это не только не снижало цену тощей свиньи, но часто повышало ее на пару гиней: покупатель немедля заключал, что мистер Уайт по каким-то хитроумным причинам желает оставить эту свинью себе, и только что с ума не сходил в стараниях ее заполучить.

Имелась в его натуре и еще одна черта: он вечно исповедовал ту или иную теорию, относившуюся, как правило, к археологии, биологии либо истории. К примеру, была у него теория насчет ведения войн. Он говорил, что в животном царстве имеется порядка 275000 различных видов, однако лишь дюжина или около того видов из этого великого множества воюют по-настоящему, т. е. сбиваются в стаи, чтобы нападать на другие родственные им стаи. В эту греховную дюжину входят H. sapiens, один вид термитов, несколько видов муравьев и, возможно, хотя в этом мистер Уайт уверен и не был, домашние пчелы. Если, говорил он, на войну выходят всего двенадцать или около того видов из 275000, то, очевидно, мы можем открыть истинную причину ведения войн, найдя некий Наибольший Общий Множитель, присущий этим двенадцати, но не присущий остальным 274988. И в конце концов, он обнаружил, что таковым Н.О.М. является не Собственность, как многие полагали, и не еще кой-какие вещи, но территориальные притязания. Все двенадцать видов претендовали на территории, находившиеся вне их собственных гнезд, а виды мирные, как удалось установить мистеру Уайту, обходились без подобного рода притязаний. Обходились без них и некоторые разновидности H. sapiens — лопари, эскимосы и прочие истинные кочевники, — ну так они и жили в мире. Мистер Уайт утверждал, что для уничтожения войн нужно сделать только одно — уничтожить территории, т. е. избавиться от искусственных границ, национализма, таможенных сборов и тому подобного.

Исследуя поведение воинственных муравьев, он, естественно, должен был ставить опыты. Мистер Уайт придумал метод проверки, позволявший выяснить, осуществляет ли данный вид муравьев территориальные притязания в естественном его состоянии, ибо считал, что опыты, которые ставятся над содержащимися в неволе животными, ведут к ошибочным результатам. Метод был такой: мистер Уайт брал колонию интересующих его муравьев, перемещал ее, чтобы оборвать все связи случайного характера, на несколько миль или около того и старался разместить ее сколь возможно ближе к другому гнезду того же вида. Наблюдая за тем, при какой степени близости новая колония оставалась терпимой для старой, в каком радиусе от гнезда уже укоренившегося удавалось уцелеть гнезду новому, он получал возможность набросать примерную карту территории, на которую претендует первое из них.

Ну так вот, наблюдения за видом L. flavus или за тем, который он упорно продолжал именовать M. rubra, никакого труда не составляло — на ферме их было хоть пруд пруди. Но когда ему потребовалось вмешаться в жизнь F. fusca, пришлось отправиться на болото. Мистер Уайт сидел там на корточках — ветер раздувал бороду, твидовая шляпа с опущенными полями придавала ему сходство с императором Абиссинии, — и наблюдал за маневрами встревоженных муравьев с пятнышками белой краски на задах, а несколько сот обладателей доисторических кельтских глаз тайком наблюдали за ним, укрывшись за грудами торфа, стенами, ослами и прочим. Чем это он тут занимается? Все, чем когда-либо занимались они, сводилось либо к греху, либо к обману, а потому вывод, что и мистер Уайт предается чему-то в этом же роде, был для них всего лишь естественным. Либо он немецкий шпион, подающий сигналы англичанам, либо шпион английский, а сигналы подает немцам, — либо колдун, читающий заклинания, либо закапывает свои деньги, либо откапывает чужие; как бы там ни было, он, в любом случае, пытается кого-то надуть, чего они и себе от души желали. И как только мистер Уайт уходил с болота, десятки полуантропоидов пришаркивали или сбегались к месту, в котором он только что сидел, и там, дерясь и пререкаясь по поводу первенства, принимались с лихорадочным пылом копаться, рыться, скрести землю и разбрасывать камни.

Один из опытов требовал использования бутылки с подкрашенной водой. Воду мистер Уайт подкрашивал красными чернилами. Дело в том, что муравьи в большинстве своем не любят дневного света, но так как спектральное зрение их отлично от зрения мистера Уайта, против света красного они нисколько не возражают. Когда ему требовалось посмотреть, не потревожив муравьев, что происходит в их колонии, он накрывал ее бутылкой разведенных красных чернил, поскольку она позволяла заглядывать внутрь колонии, не давая муравьям знать, что за ними наблюдают. Естественно, бутылку приходилось день за днем оставлять in situ[7], как своего рода красный световой люк муравейника, поскольку переместить ее означало — встревожить муравьев. А чтобы защитить бутылку от забредавших на болото холощеных бычков, мистер Уайт, отправляясь пить чай, обычно придавливал ее камнем.

Бутылки с красными чернилами уворовывались, едва лишь он уходил, и вскоре на них уже дивился весь Беркстаун. Одни засовывали их в очаги и ждали, когда эти бутылки обратятся в чистое золото, другие распрыскивали их содержимое по границам с соседями, чтобы навести на тех порчу, третьи поили этим содержимым свою скотину, дабы уберечь ее от бруцеллёза, четвертые пили его сами, как средство от ревматизма, геморроя или зуда. В конце концов, мистер Уайт, которому никак не удавалось довести до конца хотя бы один опыт, устал от исчезновения бутылок настолько, что пошел в аптеку, купил там рвотного камня и стал сдабривать каждую оставляемую им бутылку изрядной его дозой. Увы, результат это дало противоположный ожидаемому. Незваных пациентов мистера Уайта рвало с такой силой, что они, ошеломленные обилием извергаемого ими непотребства, прониклись еще более истовой верой в могущество волшебного зелья. Репутация мистера Уайта, как чародея, возрастала гигантскими скачками, отчего оставлять бутылки где бы то ни было стало решительно невозможно.

В общем, сами видите, человека более подходящего для строительства Ковчега попросту не существовало.

И тем не менее, он пролежал до четырех утра, пытаясь разрешить целый ряд проблем, возникших в связи с этим предприятием.

Первым делом, нужно было как-то подправить свои представления о Боге. Если Архангелы и впрямь существуют, должна, предположительно, существовать и Небесная Иерархия, а стало быть, с амебами он малость промахнулся. Самое удивительное состоит в том, что ему удалось приладить свои идеи к новому фундаментальному основанию, почти их не изменив.

Во-вторых, существовал вопрос о том, где взять необходимые материалы. Сооружение деревянного Ковчега библейской конструкции, более того, Ковчега, достаточно большого для размещения многочисленных пар животных тварей, обойдется в несколько тысяч фунтов. А у мистера Уайта имелось на банковском счету всего шесть сотен. К тому же, сколько он ни пытался убедить себя в этом, ему не удавалось поверить, что Библейский Ковчег действительно способен плыть — тем более по Ирландскому морю, в которое, полагал мистер Уайт, Потоп его, в конце концов, и вынесет. А вдобавок к непомерным затратам, которых потребует покупка дерева, найм рабочей силы и возведение лесов, он крайне смутно представлял себе методы, коими достигается изгибание донных досок.

Впрочем, эту проблему мистер Уайт снял в приливе столь характерного для него вдохновения: решив перевернуть кверху дном сенной сарай да его и использовать.

Третья же проблема была связана с угрызениями совести. Ясно ведь, что в одиночку ему Ковчега нипочем не построить, а вот с помощью Пата Герати оно, глядишь, и получится. С другой стороны, Архангел ни словом не обмолвилось о том, что они могут взять с собой Пата Герати. Представлялось, однако, непорядочным, и это еще слабо сказано, подряжать бедолагу для постройки Ковчега, а после, когда разразится Потоп, бросить его тонуть в водах, отказав ему в прибежище на том самом сооружении, которое он же и поможет соорудить. С этой проблемой мистер Уайт управился, решив: (а) что Всесильный наверняка должен иметь разумное представление обо всех предстоящих им трудностях, а будучи еще и Всеведущим, Он, скорее всего, уже нашел для таковых достойное разрешение; (б) вероятно, Он сможет устроить все так, что Пат Герати и сам на Ковчег не полезет, или еще как-нибудь сплавит его с рук; (в) в любом случае, он, мистер Уайт, платит Герати 36 пенсов в неделю; и (г) быть может, удастся найти для Пата жену и вписать их обоих в судовую ведомость — вместе с прочими парными тварями.

И вот когда он дошел в своих рассуждениях до этого места, начали вырисовываться настоящие трудности. Если человек повстречался с Архангелом и получил от Оного приказ строить Ковчег, значит надо строить, это только естественно. Однако соседи-то никакого Архангела не видели и Пат Герати тоже. И потому для всех прочих только естественно будет отнестись к этой затее, как к проявлению безумия, и значит, Пат Герати может ему в помощи и отказать. Но даже если он не откажет, если прочие ближние решат пустить это дело на самотек, как мистеру Уайту сообщить им столь волнующую новость? Ему, по какой-то причине, вовсе не улыбалась мысль о том, что придется рассказывать Герати о залезшем в дом сквозь печную трубу Архангеле Михаиле.

Быть может, подумал мистер Уайт, самое лучшее и вовсе не говорить Пату о том, что мы строим Ковчег. Я же могу сказать ему, что хочу соорудить плавательный бассейн и положиться на то, что вошедшее здесь в поговорку полоумие англичан сделает мое заявление вполне достоверным. В общем, ясно, что как-то обозначить для Пата назначение Ковчега мне придется, иначе он не сможет взять а толк, что ему следует делать.

А хуже всего было то, что сено уже лежало в полях большими стогами и его со дня на день могли перетащить в сенной сарай.

Глава IV

На следующее утро мистер Уайт поднялся часом раньше обычного. То есть, в половине десятого, — когда миссис О’Каллахан уже разжигала кухонный очаг, Филомена трудилась по дому, а Микки делал вид, будто доит коров. (Заскучав или утомившись, Микки коров не доил совсем, а поскольку в зимнее время он и кормить их не утруждался, четверка, примерно, буренок каждый год попросту помирала.)

Проснувшись, мистер Уайт проследовал в огород, где обнаружил Пата Герати, лопативавшего грядку сельдерея, которую он, мистер Уайт, соорудил днем раньше.

— Здравствуйте, Пат.

— Здравствуйте, сёрр.

— Вы что же, глину с моей грядки снимаете?

— Да у вас тут между стеблями грязцы многовато осталось.

— Понятно. Хорошо, вы, как закончите, землей-то их все же присыпете?

— А как же. Тут уж вы мне поверьте, сёрр. Я ее щас так перекопаю, вы такой грядки во всем графстве Килдар не сыщите.

— Ну хорошо. Ладно.

Мистер Уайт отвернулся, сознавая, что подглазья его все еще пухловаты от сна, и что окончательного решения насчет плавательного бассейна он так и не принял. Он сорвал перезрелый стручок гороха и принялся жевать горошины. По утрам, прежде, чем голова у него начинала работать, ее всегда приходилось раскручивать часа два.

Покушавши гороха, отчего никакого просветления на него не нашло, он смирился с привычной своей никчемностью и сказал всю правду:

— Я полагаю вы не поверите мне, если я сообщу, что вчера вечером Беркстаун посетил Архангел Михаил?

Пат Герати воспринял услышанное как попытку испытать крепость его веры. И произнес, не без некоторой враждебности:

— Ну, вопще-то, могу и поверить.

— А в то, что Оно велело нам построить Ковчег, вы тоже поверить сможете? — спросил сам уже не во что не веривший мистер Уайт.

— И в это смогу, и во много чего другого.

От такой совершенно бескровной победы голова у мистера Уайта пошла, просто-напросто, кругом. Дабы прочистить мозги, он с силой продул нос и вгляделся в Пата, пытаясь понять, насколько тот серьезен — оказалось, что более чем. Ясно было, однако, что пожинать плоды одержанной победы надлежало с большой осторожностью.

— Похоже, дар веры у вас очень немалый, — льстиво произнес мистер Уайт.

Пат, благодушно принимая комплимент, оперся на лопату.

— Ковчег придется строить потому, что предстоит второй Великий Потоп. Я подумал, что вы могли бы в этом помочь, — хотя, может, оно вам и не по плечу.

— Это Ковчег-то? Да я вам чего хошь построю.

— Нам придется перевернуть кверху дном сенной сарай, он и станет Ковчегом. Но уж больно там балки тяжелые. Не думаю, что вы с этим управитесь.

— Ну вот еще, я его в три минуты переверну.

— И опять же, — прибавил Пат, коего, похоже, обуревал все больший энтузиазм, — Ковчег из этого сарая получится что надо.

— К нему еще киль придется приделать, чтобы он обратно не перевернулся.

А вот этого говорить не следовало.

— Киль, зачем киль? Сараю киль не нужен. Я вам из него такой Ковчег сгрохаю, что его и сам Романтический океан не перевернет.

Без киля, как понимал даже мистер Уайт, сарай с его корытообразной крышей из оцинкованного листового железа никаких шансов уцелеть не имел — с другой стороны, если Пат Герати чего-то надумал, то сдвинуть его с места было уже невозможно. По счастью, мозг мистера Уайта заработал под воздействием кризиса на полных оборотах и подсказал ему счастливый ответный ход.

— Хотя, в любом случае, балку там или лесину два-на-четыре вы бы все равно на конек посадить не сумели?

— Посадить я туда что хошь сумею. Да, так я и сделаю, сёрр, чтоб его волной не болтало.

— Ну хорошо, тогда пойдемте, осмотрим его.

Проходя огородом, они увидели Домовуху, выполнявшую сальто на грядке спаржи, что вырвало из груди ее хозяина страдальческий вскрик:

— Ох, милая, зачем ты так?

— Да ничего вашей грядке не будет. И вообще проку от нее никакого.

Кругозор Пата ограничивался картошкой, кочанной капустой, беконом и овсянкой, воображение же его сегодняшнего спутника утешалось такими вещами, как дыня, корневой сельдерей, кольраби, кукуруза, эндивий, козлобородник и проч., так что по плодоводческим темам между ними согласия не было. Пат погладил Домовуху — в виде награды за иконоборчество, и мистер Уайт погладил тоже, из опасения, что собаку мог обидеть его жалобный тон.

Сенной сарай выглядел так:

1 — гараж

Был он довольно новый и крепкий — хозяева за него еще до конца не расплатились, — а на одной его стене висела синяя эмалированная табличка, на которой значилось:

(Смит и Пирсон Лтд., Дублин)

С восточной стороны к сараю примыкал гараж из гофрированного железа, на крыше торчала с той же стороны тренога ветряка, которую теперь надлежало снять. Со стороны западной от сарая уходил крытый проход к хлеву и конюшне с овсяным чердаком.

Размеры же сарай имел следующие: около восемнадцати футов в высоту, сорок восемь в длину и двадцать четыре в ширину.

— Вот в этом месте придется стойки перепиливать…

Мистер Уайт указал на линию, обозначенную на картинке буквой А, однако благоразумно умолчал о длине листов гофрированного железа, доходивших до линии, обозначенной другой буквой, Б. Удобнее было, конечно, перепилить стойки по линии Б, тогда бы и листы трогать не пришлось, однако мистер Уайт считал, что такой распил сделает Ковчег слишком высоким для присущей ему ширины. И потребует слишком большого числа судовых надстроек. Ему необходим был Ковчег, который выступал бы из воды на фут-другой, не больше, почти субмарина, ибо он намеревался устроить поверху герметичный настил из железных листов — и пусть тогда Ковчег болтается по волнам, что твоя закупоренная бутылка. Только так, надеялся он, и удастся соорудить Ковчег, способный плавать. И стало быть, если Ковчег должен едва-едва выступать из воды, распиливать стойки придется по линии А, а листы железа по его сторонам и торцам — укорачивать. Для этого надо будет пробить отверстия, чтобы получилось подобие пунктирной линии, а после с помощью молотка и зубила гнуть по этой линии листы и ломать их. Всего листов было тридцать четыре, морока с ними предстояла немалая, по каковой причине мистер Уайт и поспешил обойти эту часть программы стороной, пока Герати не вник в нее полностью и не заспорил.

— Стойки не слишком прочны для слесарной ножовки? У меня, правда, есть двенадцать запасных полотнищ.

Такая форма вопроса, не утвердительная и не отрицательная, позволяла Пату ответить на него беспристрастно. Задавший вопрос человек не был уверен, что ножовка возьмет стойки и потому интересовался его мнением.

— Да не такие они и толстые, как кажутся.

В поперечном сечении стойки имели форму буквы Н, и потому решено было, что хватит с них и ножовки.

— А как мы его на землю опустим?

Среди прочего, Герати случалось заниматься и транспортировкой поваленного леса, — он перебрасывал с места на место по тонне стволов, и то и больше, — и потому мистер Уайт питал слабую надежду, что Пат сумеет выдумать какой-нибудь чудодейственный рычаг, который позволит поднять сразу всю крышу сарая. Однако Пат ответил ему, как человек разумный.

— Его придется на куски разбирать, сёрр, а после обратно собирать, на земле.

— Как вы думаете, сколько времени это займет?

— За пару недель управимся. Болты-то, небось, ржавые.

— Придется еще щели конопатить…

Впрочем, мистер Уайт тут же поправился:

— Вам, наверное, трудно будет придумать, как сделать, чтобы между листами не просачивалась вода?

— Че это трудно-то? Забью это дело уплотнителем, вот увидите, будет ваш Ковчег нырять, что твоя утица.

— А каким уплотнителем?

Однако задавать такой вопрос человеку, который только еще начал обдумывать эту проблему, было рановато. Мистер Уайт и сам провел не один час ночи, оценивая достоинства замазки — пожалуй, жестковатой, да и к металлу она не пристанет, — мха, — однако во мхах он разбирался плохо, — и ветоши, плотно забитой в щели и, если потребуется, просмоленной.

— Наверное, от ветоши и смолы, — искусно слукавил мистер Уайт, — большого толка не будет.

— Да че ж не будет, сёрр, с вашего позволения? Я вам об них и собирался сей минут сказать, да уж больно вы быстро перескакиваете с одного на другое.

— Для таких стыков, — высокомерно продолжал Герати, — одна только ветошь и годится. Без нее у вас никакой Ковчег нипочем не поплывет. Вы, сёрр, в этих делах, прошу прощения, не разбираетесь, вы же джинтельмен, так уж оставьте это мне, я вам все в лучшем виде устрою.

— Понимаю. Да. Стало быть, вы предлагаете использовать просмоленную ветошь. А знаете ли вы кого-нибудь, кто может снабдить нас длинной лестницей? Хотя, наверное, лестница нам не понадобится?

— Куда ж мы без лестницы денемся? Наверх-то как забираться будем?

— А, да, конечно. Ну что же. Но ведь лестницу вам никто на подержание не даст, верно?

— Лестницу я враз добуду.

— Не сомневаюсь. Хм! Да. Так вот, эта лестница, о которой вы говорите…

— Наша-то коротковата будет.

— Я знаю. Нет, я хотел сказать, что как только вы о ней заговорили, я тут же и понял — наша будет коротковата. А известна ли вам еще какая-нибудь, которая коротковатой не будет?

— Хотя сойдет и наша, если ее к телеге присобачить. Что, об это-то вы и не подумали, верно?

— До крыши она все равно не достанет.

— Ну, на крышу можно и с гаража запрыгнуть.

— Вам это наверняка удастся, Пат, а вот я не смогу.

— А мы на гараж стул поставим, сёрр, или стол, а на него стул, вы мигом и залезете.

— Нет, знаете, стол на покатой гофрированной крыше, а на нем еще стул — я на них не полезу.

— Как-то раз, — продолжал согретый воспоминанием мистер Уайт, — мне потребовалось покрасить снаружи окно на втором этаже, и я поставил лестницу на стол. И только я долез с ведерком краски доверху, как стол перевернулся, и знаете, Пат, пока я падал, — я и сейчас вижу, как мимо моего носа проносятся камни, из которых сложена стена, — я крикнул себе самому: «Поберегись!».

— Это вы неразумно поступили, — отметил Пат.

— Неразумно.

— А мы стул к столу вожжами привяжем.

— Ну, если вы сможете хорошо его закрепить, тогда, я думаю, можно и попробовать.

— Это я-то его закрепить не смогу, сёрр? Да нет ничего…

— Да-да. Я знаю, вы сможете. И знаю, что нет ничего. Теперь вопрос вот какой: гайки на болтах, которыми крепится крыша, они где — снаружи или снутри?

Оба постояли, вытянув шеи, вглядываясь, пытаясь разглядеть детали кровельного устройства. Большое серое корыто крыши смутно простиралось над ними, и его рифление по какой-то причине ускоряло, словно оптическая иллюзия, движение глаз, не давая им сфокусироваться на чем бы то ни было.

— Где она к балке крепится, там снутри, а где полотнище к полотнищу — снаружи.

— Болты оцинкованы. Значит, они не заржавели. И посмотрите, Пат, видите те ромбовидные шайбы, тоже оцинкованные — снаружи под болтами. Все гофрированные листы соединены внахлест, желоб на желоб, почти герметично. Так что особо конопатить соединения не придется. Отличная, должен сказать работа, если к ней приглядеться.

— Ничего в ней отличного нету, сёрр. Все тяп-ляп сделано. А вот я вам такое сработаю, какого никто во всем графстве Килдар сделать не сможет.

— Что же, Пат, вот вам случай доказать это, построив Ковчег. Такой Ковчег, чтобы подобного ему не нашлось на всем белом…

— И не найдется никогда, мистер Уайт.

Пат торжественно поднял руку, стянул с головы фетровую шляпу и произнес:

— Я вам такой Ковчег сбацаю, что посмотреть на него аж из Лондона ездить будут.

— Надеюсь, что не будут.

Желтый глаз, оскорблено крутнувшийся в нему, заставил мистера Уайта объясниться по возможности быстро:

— Люди из Лондона могут попробовать помешать нам, Пат. Решат, что мы тут с ума посходили. Не все же обладают верой такой же силы, как ваша. Послушайте меня, Пат, не говорите никому о том, что мы строим. Пусть сами догадываются.

— Я вас понял, сёрр.

— И, сёрр, — шляпа снова съехала с головы, — с помощью Божьей мы их всех объегорим.

— Аминь.

Они с чувством пожали друг другу руки, чем проектировочные работы и завершились.

Глава V

В маслодельне Микки и миссис О’Каллахан изо всех сил пытались заглянуть в маслобойку, однако для этого требовалось как-то управиться с ее крышкой. Маслобойка была галтовочная, пользовались они ею уже тридцать три года и всякий раз им приходилось бороться с крышкой. Похоже, об Архангеле Михаиле, Ковчеге и остальном они напрочь забыли.

Увидев мистера Уайта, миссис О’Каллахан радостно сообщила:

— Тут уж вам придется руку приложить, мистер Уайт. Без мозгов тут никак не обойдешься.

В обстоятельствах обыкновенных эти слова его рассердили бы. Отношение миссис О’Каллахан к общей неспособности обитателей Беркстауна сделать хоть что-нибудь с толком, основывалась на следующих положениях: (1) если я не могу завинтить-отвинтить винт, так это потому, что у меня мозгов не хватает; (2) если мистер Уайт может завинтить-отвинтить винт, так это потому, что у него мозгов хватает; (3) есть у тебя мозги или нету это все от Бога; (4) раз все зависит от своенравия Божия, мне винить себя за безмозглость или неспособность завинтить-отвинтить не приходится; (5) а потому мне нечего и хлопотать — пытаться научиться завинчивать-отвинчивать.

Миссис О’Каллахан мистеру Уайту нравилась, а это слабость, которая подталкивает людей обыкновенных к попыткам усовершенствовать предмет их приязни. Потому он и гневался, когда миссис О’Каллахан ссылалась на его мозги, — он же понимал, что делает она это, дабы оправдать собственное лентяйство. Сам же мистер Уайт веровал в усердие, из коего произрастает процветание, несмотря даже на то, что проживал он вот в этих самых местах. И потому обступавший его со всех сторон фатализм, выводил мистера Уайта из себя, и он, в его отношениях с ирландским народом, обретал явственное сходство с Белым Кроликом из «Алисы в Стране Чудес». Помните, как Алиса застряла в кроличьем доме, потому что слишком уж выросла, и ей пришлось просунуть руку в окно, попытаться схватить испуганного Кролика, а тот свалился в огуречные теплицы?

Потом раздался сердитый крик.

— Пат! Пат! — кричал Кролик. — Да где же ты?

А какой-то голос, которого Алиса раньше не слышала, отвечал:

— Я тут! Яблочки копаю, ваша честь!

— Яблочки копаю, — закричал сердито Кролик. — Нашел время! Лучше помоги мне выбраться!

Снова зазвенело разбитое стекло.

— Скажи-ка, Пат, что это там в окне?

— Рука, ваша честь!

(Последние два слова он произносил в одно — получалось что-то вроде «вашчсть!»)

— Дубина, какая же это рука? Ты когда-нибудь видел такую руку? Она же в окно едва пролезла!

— Он, конечно, так, вашчсть! Только это рука!

— Ей там не место! Убери ее, Пат![8]

Впрочем, в данном случае, мистер Уайт, коего план постройки Ковчега привел в превосходное настроение, вовсе не желал приказывать, чтобы кто-то что-то убрал. Он осмотрел маслобойку, увидел, что на винте, державшем крышку, сточился шлиц. И увидел, что заменить этот винт можно самым обычным болтом из его инструментального шкапа.

И мистер Уайт пошел в свою игровую комнату за болтом. Деревенская ласточка (строго говоря, это был ласточек) в который раз ухитрился забиться между двумя стеклянными рамами подъемного окна. Мистер Уайт вытащил его, выбросил в окно, потом изловил сидевшую на одном из стекол домашнюю муху. Собственно, эту самую муху ласточек сюда и тащил, пока не попал в аварию. Мистер Уайт подошел к гнезду, которое очень удачно не позволяло дверце инструментального шкапа закрываться насовсем, и наградил мухой одного из его постояльцев. И, тут же забыв о болте, впал вдруг в мрачную задумчивость и, стоя насупротив шкапа, принялся составлять в уме полный реестр своих орудий. Если как следует вдуматься, он походил не только на Белого Кролика, но и на Белого Рыцаря — разделяя с последним интерес к приспособлениям характера практического.

Он намеревался построить Ковчег, который будет плавать — предположительно, в течение сорока дней и, вероятно, в штормовую погоду.

Вот что у него имелось: самодельный токарный станок, который во время работы немного побалтывало; две ножовки по дереву и одна по металлу, с двенадцатью запасными ножами; два пазника и один чертвертной рубанок с U-образным ножом; две отвертки обычных и одна пружинная; два зубила и стамеска; молоток; гвоздодер; пара ножниц по металлу; коловорот с насадками, но, к сожалению, без храповика; шесть напильников; рашпиль; приспособление для резки углов на картинных рамках; керосиновая паяльная лампа и припой для нее; угольник, рейсшина и еще кой-какие геометрические инструменты; спиртовой нивелир; два шпателя и мастерок; стеклорез; пара кусачек; два карборундовых точила; и множество наждачной бумаги. Ну и, разумеется, изрядный запас таких материалов, как гвозди, шурупы, петли, запоры, болты, скобы, медные заклепки, шпильки и проч. В гараже имелось некоторое количество дерева, все больше бруса — два-на-два, два-на-четыре, три-на-три, — планок, и уже готового материала для изготовления оконных рам, а также листовое стекло, оставшееся после строительства теплицы, плюс немного трехслойного. Были еще две поперечных пилы. И наконец, — инструменты, предназначенные для ремонта автомобиля: плоскогубцы, гаечные ключи, ключи вилочные и все прочее, что полагается; и инструменты фермерские — вага, слесарное зубило, колун, клинья и так далее.

Он сказал Домовухе:

— Чтобы опустить на землю балочные фермы, нам потребуются веревки. Сбрасывать их с высоты — дело опасное.

Пол-то у сарая был брусчатым, как и весь двор. В конце концов, мистер Уайт отыскал нужный болтик и вернулся в маслодельню.

И Микки, и миссис О’Каллахан были уже багровы и малость вспотели. Проходя в дверь, мистер Уайт услышал слова миссис О’Каллахан:

— Ну, тут моей вины нету, забыла и все.

Перекладывание вины на чужие плечи стало у них привычкой столь машинальной, что оба временами норовили доказать свою невиновность от противного. Микки, например, спрашивал: «Почему это я не могу чаю из кружки попить?», а миссис О’Каллахан отвечала: «Ну, тут моей вины нету, я ее разбила».

Мистер Уайт привел маслобойку в порядок.

И сказал:

— Так как же нам быть с животными?

— Животными?

— Для Ковчега.

— Госпди, да на что нам животные-то?

— А Ковчег нам, по-вашему, на что?

— О, Госпди, — произнес Микки. — Так мы чего, и тигра возьмем?

— И этого, который с ушами?

— Что значит, который с ушами?

— Ну, навроде быка, только в десять раз больше, под водой плавает и к камням липнет.

— Это вы о слоне говорите?

— Ага, — ответила миссис О’Каллахан, — о слоне. Такой, в красную полоску и весь волосом порос.

— Однако, слон…

— А может, его мышькетером зовут. Большой-пребольшой, вроде дома.

— Ну знаете…

— Да ведь, если мы тигра возьмем, — сказал Микки, который, учуяв опасность, всегда умел вычленить из нее самое главное, — он же нас всех сожрет.

— Насколько я это понимаю, — начал мистер Уайт, — было бы неразумно ожидать, что мы сумеем собрать каких-то животных помимо тех, которых сможем добыть собственными силами. Если бы Архангелу Михаилу потребовался зоологический сад, Оно отправилось бы в Дублин и обратилось к мистеру Флуду. А Оно этого не сделало. Оно пришло к нам. Отсюда, по-моему, следует, что именно мы Оному нужны и были, что мы именно те люди, которые способны сделать то, что Оному требуется. Возможно, следующий мир, тот, что возникнет после потопа, придется осваивать домашним животным. Интересно было бы посмотреть, что у них получится. Как бы там ни было, я не думаю, что мы обязаны брать с собой животных, которых невозможно добыть в наших краях. Прежде всего, на всех у нас просто места не хватит. Ясно же, что Ковчег не сможет вместить по паре представителей каждого из 275000 видов, даже если мы убедим рыб просто плыть следом за нами. И затем, подумайте о том, сколько припасов нам придется прихватить. Нет, я все же думаю, что нам следует вывезти отсюда лишь то, что удастся найти в окрестностях Беркстауна, и буду держаться этой мысли, пока мне не скажут противного.

— Значит, тигр нам не понадобится?

— Нет.

— Слава Те, Госпди.

— И мистеру Уайту, — автоматически прибавила миссис О’Каллахан. Он как-то раз обиделся на то, что она благодарит Бога за сделанное для нее им, мистером Уайтом, и с тех пор миссис О’Каллахан пристрастилась к этому прибавлению.

— А быка брать обязательно?

— Боюсь, что да, Микки.

— А ну как он с цепи сорвется?

— Надо будет привязать его так, чтобы не сорвался. И вот еще что, нам придется взять всякой твари по паре, однако я думаю, следует позаботиться о том, чтобы самка была уже на сносях. Собственно говоря — постойте-ка, — думаю, мы сможем обойтись и без быка. Довольно будет взять взрослую самку каждого вида и молодого самца. Так мы и место сэкономим. Чем тащить с собой здоровенного бычину, возьмем молодого бычка. Взрослые нужны только самки, а если они будут уже в тягостях, так это даст нам дополнительную гарантию. Надо еще проследить, чтобы будущий молодняк, которым чреваты самки, происходил не от тех самцов, что поплывут с нами. Заодно и от инбридинга избавимся. А теперь…

— И пчел тоже возьмем?

— Я накрою Ковчег сверху, Микки, прижав крышу кусками бруса два-на-два. К ним можно будет привинтить улья, да и вообще держать наверху всех опасных или не очень нужных тварей. Если их смоет за борт — ничего не попишешь. Нам, как-никак, следует место экономить.

— Эти пчелы, они…

— Вас они не покусают. И кстати, нужно бы еще подумать о том, каких животных мы выберем. Дело это, если вдуматься, безмерно сложное! Поддержание равновесия в Природе. Занимаясь им, чувствуешь себя едва ли не Богом. Понимаете, если мы возьмем с собой кроликов, они могут слишком быстро расплодиться и сожрать все привезенные нами зерновые, а нам понадобится весь овес, пшеница и ячмень, какой удастся втиснуть в Ковчег, — значит, чтобы не дать разгуляться кроликам, необходимо прихватить с собой лис, однако лисы могут начать воровать ягнят — ну, и так далее. Уверяю вас, все это страшно сложно. Если мы не возьмем разных пичуг, которые питаются насекомыми, начнется просто-напросто чума — всякие там жучки сожрут те плоды, что мы вырастим, — надо бы, кстати, забрать с собой любые семена, какие нам придут в голову, — а если возьмем пичуг, так придется взять и ястребов, чтобы те не давали птичкам особенно размножиться, иначе птички все наши плоды сами же и склюют. Ну а что касается пчел, если мы бросим их здесь, некому будет опылять овощи, и мы с вами сядем на орехи со злаками. Господи, клянусь Юпитером, а черви-то, черви! Я бы не стал брать только двух земляных червей — они, к тому же, и гермафродиты. Я бы прихватил их целый ящик, да еще и с землей. Известно ли вам, миссис О’Каллахан, что в каждом акре огорода обитают пятьдесят три тысячи червей и что за тридцать лет они разрыхляют всю землю на глубину в семь дюймов? Да если бы черви не лопатили без устали землю, она обратилась бы в бесплодную кожицу, в керамическую оболочку и ничто на ней не росло бы. Не было бы ни плодов земных, ни животных, которые ими питаются, ни тех, которые питаются этими животными. Собственно говоря, не будь на земле червей, на ней и жизни бы не было, разве что в морях. Так что червей надо взять побольше. Черви гораздо важнее людей, я писал об этом в моей брошюре.

— Но, мистер Уайт, — обморочным тоном произнесла миссис О’Каллахан, — мы же знаем, что Бог сотворил Человека по образу и подобию Своему.

— Ну да, конечно. Так вот, насчет попыток создать равновесие в нашей будущей Природе. На мой взгляд, они безнадежны. Слишком трудное дело.

— Ничего, мистер Уайт, вы справитесь, не бойтесь.

— Да нет, не справлюсь. Ни один человек не знает всего на свете. Все безумно сложно. Я могу предложить только одно: мы должны взять всякой твари, какие нам подвернутся, по паре, а дальнейшее предоставить Архангелу Михаилу.

— И я вот все думаю, — прибавил он, — что без тли нам тоже не обойтись.

— Да, а растения, — воскликнул он и ударил кулаком по маслобойке. — Вы о растениях вспомните, они же все тоже потонут!

— Это как же, и Титси потопнет? — спросила миссис О’Каллахан.

Титси была черной кошкой, в которую миссис О’Каллахан верила беззаветно — по причине ее цвета. Миссис О’Каллахан много во что верила, помимо нимбов и ангелов, — к примеру, в предсказателей будущего, в патентованные лекарства, в то, что направляясь куда бы то ни было, ласок, рыжих женщин и сорок лучше не встречать, в то, что никак нельзя прикуривать три сигареты от одной спички, что нельзя зажигать в одной комнате три свечи, нельзя резать петухов, которые кукарекают в неположенное время, — в общем, в семь, примерно, тысяч суеверных примет, религиозных и мирских, в слитном континууме коих и протекала ее жизнь. Мистер Уайт все ее семь тысяч нисколько не одобрял, в том числе и Титси. Титси он называл «священной кошкой», что приводило миссис О’Каллахан в отчаяние — наверное, потому, что она и сама так думала.

— Разумеется, и Титси потопнет. По-вашему, Всемирный Потоп это что? Все потопнут. Если, конечно, мы их с собой не возьмем.

— Так это чего, и миссис Джеймс из Экклстауна тоже потопнет?

— Господи, ты мой Боже, вы что, не поняли? Мы же с вами всю ночь только о Всемирном Потопе и толковали. Разумеется, утонет и миссис Джеймс — и отец Бирн, и Дэн Райан, и миссис Райан, и вся эта клятая семейка вместе с ее достойными трудами. Вы, вообще-то, понимаете, что такое «Всемирный Потоп»?

— Выходит, и Епископ потопнет?

— О Боже ты мой, да! Все потопнут, все!

— А мы? — опасливо осведомился Микки.

Мистер Уайт присел на ручку сепаратора и взъерошил пальцами волосы на своей голове.

— Послушайте, — сказал он. — Как только мы достроим Ковчег, скорее всего, пойдет дождь. Может быть, снег или град. А может быть, случится общее проседание земной коры. На самом деле, я думаю, именно так и будет. В конце концов, количество воды на земном шаре ограниченно, с неба ее много не получишь, потому что дождь пополняется океаном. Так что, если вода должна покрыть весь лик земной, придется этому лику немного понизиться. Ну, могут еще произойти извержения вулканов. Или поднимется океанское дно… В общем, что-то, связанное с атомной энергией…

— Так или иначе, — тоном отчаявшегося человека продолжил он, — повсюду будет вода. Вода. Понимаете? Вода будет везде — в Дублине, в Лондоне, в Кашелморе, на Арте, Дичи, Телячьем Парке, Пахотном Поле, на Лужке, Слейновой Луговине и на Заднице Келли.

Это все были названия облегавших Беркстаун выпасов.

— Так чего, и на Скаковом Кругу тоже?

А это уже было название поля соседней фермы.

— Да! Боже Милостивый, вы английский язык понимаете? Вода будет везде. Вам это понятно?

— Понятно, — без всякой уверенности ответила миссис О’Каллахан.

— Ну так вот. Когда уровень ее начнет подниматься, Микки, вам, мне, Домовухе, священной кошке и всем животным, каких мы раздобудем, придется погрузиться в сенной сарай, который будет уже перевернут вверх ногами, и мы поплывем по воде, а весь прочий мир потонет.

— Хотя я вот не понимаю, — продолжал мистер Уайт, в голосе которого теперь тоже проступило сомнение, — что же случится с теми, кто будет в это время плыть по морю на лайнерах и военных судах? Если Всемирный Потоп не протянется столько времени, что все они успеют перемереть с голоду, я не вижу, как это им удастся утонуть. Хотя, возможно, у них не будет семян, чтобы высадить их, когда и сами они высадятся на сушу, и все они перемрут с голодухи уже в ее жидкой грязи. В общем, это дело Архангела Михаила.

— Теперь, нам придется плыть в сенном сарае, а вся поверхность земли уйдет на неопределенное время под воду — дней, может, на сорок, если судить по последнему Всемирному Потопу, — хотя, по-моему, за такое время на военных судах никто оголодать не успеет, — а когда вода, наконец, спадет, у нас под ногами окажется грязь и ничего больше.

— Так это чего же тогда от моих ковров-то останется?

— А ничего от них не останется. Прежде всего, не думаю, что мы высадимся на сушу именно там, откуда отплывем. В океане существуют, предположительно, течения, пусть даже проседание земной коры направление их и изменит. Может, нас и вовсе в арктическую зону занесет. Кстати, надо будет взять с собой теплую одежду. Попадем в тропики, бросим ее, однако если у нас такой одежды не будет, так мы в нее и облачиться не сможем. Вы, миссис О’Каллахан, прихватите с собой вашу шубу.

— А к тому же, насколько я в состоянии судить, общее проседание может полностью изменить климат земли… Впрочем, я говорил о грязи и иле. Ил проведет под водой сорок, или сколько там, дней, а вода-то соленая. Это вам не какой-нибудь разлив Слейна. Всемирный Потоп прокатится по всему земному шару и, скорее всего, соленая вода поглотит пресную. Точно сказать не могу, но думаю, что сорокадневное пребывание под соленой водой убьет все деревья и прочее. Вот потому нам семена и потребуются. Как только вода сойдет, а ил отвердеет, придется взяться за работу — пахать и сеять. Кстати, нужно будет прихватить плуг, а мне — научиться им орудовать. Запряжем в него Нэнси или корову. А в придачу к Нэнси прихватим жеребчика. И еще, нам понадобятся припасы, на которых мы продержимся целый год, до первого урожая.

— Резиновые сапоги брать будем? — спросил Микки.

И он, и миссис О’Каллахан начали проникаться пониманием проблемы — не меньшим, чем у мистера Уайта.

— Если хотите, возьмем. Они, конечно, сносятся, придется лапти плести. Но, вообще-то, сейчас не об этом речь. Нам нужно список составить. Погодите, я схожу за столом и стулом…

Выйдя из кухни со стулом, он отправился было на поиски Герати, но очень скоро вернулся — вместе со стулом — назад.

— Микки, вам и Томми Планкетту придется, как обычно, заняться жатвой. Нам потребуется много зерна. И травного семени тоже. Теперь, миссис О’Каллахан, где сейчас Филомена?

— В комнатах прибирается.

— Отправьте ее сегодня домой. Путь этот вечер отдыхает. И скажите, что примерно через месяц вы ее уволите. Только о Великом Потопе ничего ей не говорите.

Филомена стояла в одних чулках у двери и подслушивала — то была одна из сторон беркингстаунской жизни, о которой миссис О’Каллахан вечно забывала. Впрочем, оно было и без разницы, поскольку из всех услышанных ею слов Филомена понимала лишь каждое десятое, и потому в этот вечер она сообщила двадцати трем своим братьям и сестрам, что О’Каллаханы собираются уехать в Америку.

Мистер Уайт снова вышел, неся с собой все тот же стул.

И снова вернулся, чтобы сказать:

— Боюсь, ветровой генератор придется демонтировать. Я попробую собрать его в каком-нибудь другом месте, но не скоро. Может быть, мне удастся соорудить кожух вокруг каминной трубы, которая идет из гостиной, и привинтить треногу к нему.

Спустя недолгое время, миссис О’Каллахан, вглядываясь сквозь щелку в кухонных занавесках, различила Пата Герати, который со звоном и громыханием полз по красивому серому изгибу крыши сенного сарая. Ненадолго вспыхнуло солнце, за подпираемой колоннами серостью засветилось синее небо. Эмалированная табличка засияла ультрамарином, лопасти ветряка, чьи проволочные растяжки с математической точностью рассекали небо, заоранжевели. Математическими казались и полотнища гофрированного железа с их равноотстоящими тенями — все выглядело в солнечном свете таким ясным, определенным.

Миссис О’Каллахан задернула занавески поплотнее, и принялась за работу — в подводном сумраке, от которого у нее разыгрывался ревматизм, — она уверяла, что, когда на кухонную плиту падает солнечный свет, та, бывает, и сама собой разжигается.

Глава VI

Был вечер. Все трое сидели в выбеленной кухне — за оттертым дочиста столом, под электрической лампочкой. Мистер Уайт добился, наконец, составления списков.

Миссис О’Каллахан, перед которой покоились на столе линованная тетрадка и пузырек чернил, в коем только и было содержимого, что миллиметровая засохшая корочка на дне, держала в руке перо с похожим на два перекрещенных пальца острием. Мистер Уайт имел в своем распоряжении записную книжку размером ин-фолио — ее, пожалуй, можно назвать и бухгалтерской книгой. Микки же выдали кусок оберточной бумаги и карандаш особой твердости, единственный, оставленный в доме Филоменой. Кончик карандаша Микки уже сломал, но тем не менее продолжал писать — деревяшкой, — впрочем, результат у него все равно получался тот же самый.

Списки, ими составляемые, были озаглавлены так: ЖИВОТНЫЕ.

Мистер Уайт постановил, что каждый вечер каждому из них следует составлять свой собственный список, после чего все три будут сличаться и обсуждаться. Первым делом они составят списки животных, затем орудий, затем провизии — ну и так далее. Мистер Уайт строчил споро. Миссис О’Каллахан писала словно бы рывками — округлыми, трудными буквами, из каких она составляла перечни покупок. Микки же вел себя совсем, как художник. То есть, вносил в свое слово все новые штрихи — он, собственно говоря, только одно и начертал, — добавлял завитушку или новую букву, или вычеркивал старую и рисовал поверх ее новую.

Домовуха сидела в углу, подъедая свежий клей. У этой собаки, как и у хозяина ее, имелись свои пунктики. Говорят, что люди многознающие обретают в конечном итоге сходство с существами, к которым они питают особый интерес — тот же Дарвин под конец жизни сильно смахивал на обезьяну. Но справедливо и обратное — большинство животных приобретают сходство с людьми, к которым они неравнодушны, и Домовуха исключения не составляла. В течение жизни ей приходилось уживаться с таким количеством змей, соколов, ястребов, кречетов, воронов, муравьев, древоточцев, ежиков и иных представителей фауны, коих коллекционировал мистер Уайт, что в конце концов Домовуха начала составлять собственную коллекцию. К примеру, она питала особое пристрастие к недельного возраста цыплятам. Каждую весну, когда они вылуплялись, Домовуха посещала всякую их кормежку. Время от времени она подстерегала одного, брала его в пасть, — нисколько не повреждая, — относила в столовую, выпускала под обеденный стол и наблюдала за тем, как он там бегает. Куры, уже повзрослевшие, завидев Домовуху, ударялись в паническое бегство. Еще одной сферой ее интересов был мир насекомых. Она посвящала немалое время ловле мух и дразнению пчел, обитавших в прихожей. Изучала повадки рогохвостов, за которыми могла наблюдать целыми днями, сидя на подоконнике мастерской. Она была также гордой владелицей дикого крольчонка, которого брала с собой на ночь в постель — в постель своего хозяина, — а также юного зайчика. Ни тому, ни другому спанье с Домовухой и мистером Уайтом никакого удовольствия не доставляло, крольчонка извращенность этого положения нередко доводила до приступов бешенства, в коих он кусал их обоих. Многие полагают, будто крольчата это такие очаровательные комочки пуха, на самом же деле они — существа весьма холерические, решительно никакой терпимостью не обладающие. А еще Домовуха держала уток, индюшек и осиротевшего ягненка. Немало интересовали ее и ласточки, обитавшие в инструментальном шкафу, ежей же она просто обожала, у нее даже была для них особая разновидность полайки. А вот щенков Домовуха не любила.

Впрочем, пунктик по части исследования живой природы был у нее не единственным. Мистер Уайт отличался разнообразием интересов — и Домовуха тоже. К примеру, последним, вероятно, из его увлечений было столярное дело. Конечно, орудовать пилой или молотком бедная Домовуха могла навряд ли, но, по крайней мере, она собирала обрезки деревяшек и складывала их под обеденным столом. Что же касается огородничества, Домовуха коллекционировала корнеплоды и клубни, каковые также держала все под тем же столом. Кроме того, у нее имелся резиновый мячик.

Хозяин ее был еще и писателем — второразрядным, — чем, собственно, и зарабатывал тот кусок хлеба, какой имел. Когда он усаживался за пишущую машинку, Домовуха пристраивалась рядом и все время постанывала — возможно, стараясь, по мере сил, изобразить эту самую машинку. Если же он писал карандашом, сидя в кресле, Домовуха укладывалась ему на колени и беспрестанно вздыхала, принимая посильное участие в творческом процессе.

Клей, вообще-то говоря, предназначался для Ковчега. Для его постройки. Мистер Уайт, специальной клееварки не имевший, сварил его в суповой кастрюле, и Домовуха обнаружила остатки клея, уже затвердевшие, на самом кастрюльном донышке. Вот эти остатки она и подъедала. Доставать до дна языком ей было трудновато. Однако она исхитрилась отогнуть зубами края кастрюли и таки добраться до клея, от которого у нее теперь шла изо рта пена.

Справедливости ради, следует добавить, что профессию свою она знала до тонкостей. Домовуха была созданием наиредчайшим — поисковым сеттером. Все и каждый твердили мистеру Уайту, что обучить сеттера отыскивать и приносить хозяину подстреленную им дичь дело попросту невозможное — у собаки от этого нервы поедут. Естественно, что от таких разговоров мистер Уайт исполнился решимости именно этому ее и обучить — и обучил; другое, конечно, дело, что, вообще-то говоря, не хозяин обучает чему-то собаку, а вовсе наоборот.

Нынешний день получился у мистера Уайта хлопотным. Пришлось демонтировать ветровой генератор и теперь часть его кожуха была уже наспех приторочена четырьмя скобами к камину гостиной. Заряда его аккумулятора хватало на то, чтобы обеспечить всех светом двенадцативаттной лампочки часов примерно на сто.

Составленный мистером Уайтом список выглядел так:

Нэнси и с ней жеребчик, но не ее.

Фризская корова с бычком — то же самое.

Нелли и поросенок — то же самое.

Индюшка-наседка и гнездо с еще не высиженными яйцами.

Такая же курица.

Такая же утка.

Овца-ярочка и годовалый барашек.

Алмазная и Кроха (берем с фермы).

Домовуха.

Титси, надо полагать.

Отдельный вопрос: какая нужна голубка. Думаю, настоящая домашняя, иначе она, отыскав себе ветку, так на ней сидеть и останется, а назад не вернется. И еще ей понадобится самец — или опять же яйца.

Так ли уж нужны крысы?

То же касается и мышей.

Как насчет блох?

Годятся ли на что-либо вши?

Летучие мыши…

Впрочем, если бы я привел здесь весь список, то наверняка нагнал бы на вас скуку. Список этот занял пятнадцать страниц ин-фолио и содержал такие раритеты, как божьи коровки — для подъедания тли; стрекозы — для подъедания кокцидов; чайки — для подъедания долгоножек; землеройки — для подъедания слизней; и горностаи — для подъедания кроликов. Если бы мистера Уайта спросили, откуда могут взяться перечисленные в его списке вредители, он ответил бы: всегда существует риск, что кто-нибудь из них незаметно пролезет в Ковчег и поедет в нем зайцем. И возможно, добавил бы, что, пожалуй, и сам взял бы с собой кого-нибудь из них — дабы другим неповадно было плодиться.

В списке, составленном миссис О’Каллахан, значились:

Мистер Уайт.

Мики.

Титсси.

Домоуха.

Нэнси.

Нэли.

Мэги.

Алмазня.

Кроха.

Ипископ.

Все это были — если не считать первых двух и последнего — имена обитавших на ферме животных. Епископа мистер Уайт решительным образом вычеркнул.

Список Микки был и вовсе простым:

Табачушка.

— По-вашему, табак это животное?

Микки принял вид виноватый, но неуступчивый. Как обычно.

— Сколько вы его выкуриваете в неделю?

— Четыре унции.

— Стало быть, чтобы вам хватило его лет на двадцать, придется прихватить двести фунтов с хвостиком. Вы знаете, во что это обойдется?

— В пару фунтов стерлингов.

— Это обойдется, — сообщил мистер Уайт, торопливо помножив на полях своего списка 240 на 16, — ровно в сто девяносто два фунта стерлингов, считая по шиллингу за унцию, а по такой цене вы его нигде не купите.

— О, Госпди!

— А с другой стороны — постойте, не пугайтесь, — мы же не знаем, в каком климате нам придется жить. Может, мы сможем выращивать табак. Напомните мне, когда мы приступим к составлению другого списка, о необходимости прихватить побольше семян тропических растений.

Миссис О’Каллахан с самым серьезным видом осведомилась:

— А вот этот Потоп, он для чего?

— Для чего?

— Ну, почему?

— Полагаю, Бог уже по горло сыт родом людским — или теми животными, которых мы позабудем с собой взять. Он хочет начать все заново, с чистого листа, — я так думаю.

— Ну, с нас-то начинать, пользы большой не будет.

Собственно говоря, это была та самая мысль, которую наш герой гнал от себя весь нынешний день, проведенный им на крыше сенного сарая. Мистер и миссис О’Каллахан были бездетны и в их возрасте это было уже непоправимо.

Однако он твердо сказал:

— Возможно, Архангел Михаил и не хочет продолжения рода людского. Возможно, Оно намеренно посылает с Ковчегом нас, потому что люди Оному больше не требуются. Мы нужны, чтобы построить Ковчег и провести его по водам, и присматривать за животными, а потом, нам, может быть, придется умереть.

— Вам бы жениться, мистер Уайт.

— Если Архангелу Михаилу требовался женатый мужчина, почему же Оно именно такого не выбрало?

— Вы бы лучше о детках подумали, — сказала миссис О’Каллахан.

О детках мистер Уайт уже думал. Он, столько лет наблюдавший за ласточками и иными животными, ничего против деток не имел. Ужас ему внушала только жена.

Глава VII

Ветровой генератор переместился в кожух, установленный на камине гостиной, — том самом, который не позволяли разжечь галки.

Помимо него в гостиной имелись: прекрасное пианино, то есть, прекрасное, если говорить о древесине, из которой оно было изготовлено, — сам инструмент не настраивали уже двадцать три года, при том, что стены домов Беркстауна были сложены из сильно потеющего камня, легко пропускавшего сквозь себя все атмосферические воздействия; чучело барсука в стеклянном ящичке; два чучела фазанов и одно кроншнепа, стоявшие на пианино в этакой беседке из пыльной пампасной травы, якобы растущей из розовых стеклянных горшочков; этажерка с тремя черного бархата кошечками поверх нее и примерно дюжиной фарфоровых сувениров внутри; девять изображавших все больше усопших священников фотоснимков в раковичных рамках (chenopus pes-pelicanus); датированный 1889 годом образчик незаконченной вышивки с черным ободком, изображавший опять-таки усопшего, но уже епископа; граммофон с алым жестяным рожком и четырнадцать пластинок к нему, в том числе «Флейтист Фил» и «Ангелюс» в исполнении Клары Батт; софа и два кресла; сохраненная тетушкой Микки в состоянии на редкость прекрасном каминная решетка берлинской работы; обрамленное в поблекший бархат зеркало на каминной полке с изображенными на нем лиловатыми цветочками и охотничьей собакой — работа все той же тетушки; выкрашенные в золотистую краску давно утратившие ход часы из папье-маше; скопление чайных столиков, на которых покоились приобретенные на благотворительных распродажах шлепанцы, кошечки, конские подковы и проч.; овальный столик со стоявшей на нем высохшей примулой, обернутой в красную гофрированную бумагу; увенчанное орлом круглое зеркало времен Второй Империи; шесть любительских, писанных маслом полотен — лошади и лунные пейзажи, один весьма приличный; огромная дешевая гравюра, на которой изображен был Иисус Христос, указующий перстом на Свое Кровоточащее Сердце; простецкий стол красного дерева, исполнявший, когда здесь совершались Церемонии, обязанности алтаря; и наконец, карточный столик для игры в «пятерку». Обои покрывала, по причине все тех же каменных стен, плесень, зато картины, как было обнаружено, от плесени удавалось оградить, изолировав их от стен пробками, извлеченными из бутылок виски.

Раз уж речь у нас зашла о меблировке, то правильным будет описать и столовую. Дело в том, что обставлялись эти комнаты в разные времена, одно из которых оставалось пока что слишком недавним, чтобы стать свято чтимым.

В столовой, которая равнялась возрастом дому, обои были спокойными, строгими, в ней имелся также бесценный нельсоновский буфет и под пару ему стол со стульями. А кроме того: чудесный, сочетавшийся с книжными полками письменный стол с потайными ящиками (в тайну которых миссис О’Каллахан так пока и не проникла) и двери с овальными стеклянными вставками, большинство стекол в коих было разбито; немалое количество ложного серебра — свадебные подарки, полученные Микки и его новобрачной; три симпатичных фарфоровых блюда, изготовленных в ознаменование Евхаристического Конгресса — изображенные на них Кровоточащие Сердца взрывались, точно бомбарды, языками пламени; комплект чайных ложек времен королевы Анны, спасенных мистером Уайтом из кухни, где они валялись с тех пор, как в «Вулворте» были закуплены ложки поновее; радиоприемник, стоявший на хорошем приставном столике девятнадцатого века; сохлая гортензия на круглом столике двадцатого века — плохом; автопортрет мистера Уайта, написанный им с помощью зеркала, которое висело в гостиной, — того, с цветочками; импозантные черного мрамора часы, сломанные Микки, как, собственно говоря, и все часы в Беркстауне: таков уж был применявшийся им метод починки часов, кои он же и ломал, слишком туго заводя пружину, — Микки вставлял в каждое из отверстий, какие ему удавалось обнаружить, индюшачье перо и шуровал им, пока не убеждался, что теперь уж ничего не поделаешь; великолепный ковер, каминные подставки для дров и девятнадцатого столетия каминная решетка; пять меццо-тинто (копии полотен Морлэнда и Констебля); книжные полки, содержавшие полную серию изданий «Эвримен», привезенную сюда мистером Уайтом; строгий серого мрамора камин; и — на том самом нельсоновском буфете — Пражский Младенец.

Сам дом построен был в конце восемнадцатого столетия. Он принадлежал мелкопоместному ирландскому дворянину, ожидавшему, что его в самом скором времени призовут в Дублинский замок, и приходившемуся другом мифологическому персонажу по имени майор Сирр. По странам света дом был ориентирован в соответствии с идеями восемнадцатого века — так, что одним точным указанием направления стрелки компаса определить его ориентацию не удавалось. Общие комнаты дома смотрели на север, отчего в них стоял вечный сумрак, но не точно на север — из опасения, что другая стена может оказаться направленной точно на юг. Стену, коей полагалось смотреть на юг — ту, у которой была устроена теплица, — строители слегка повернули к юго-востоку, так что в летние месяцы солнце уходило из теплицы часа в четыре дня. Более того, окон в этой южной стене, почитай, не было — тут сказалось опасение, что какая-либо из комнат дома окажется слишком солнечной или сухой. Конечно, камень, из которого были сложены стены, ни о какой сухости и мечтать-то не позволял, однако ориентация их предоставляла на сей счет двойную гарантию.

Перемещение ветрового генератора на камин гостиной, во временный корпус, заняло два дня. По счастью, расстояние от крыши сенного сарая до места, где кабель входил в дом, было таким же, как расстояние от этого места до камина, и потому никакие провода перетягивать не пришлось. Установка генератора отняла два дня по той причине, что работа эта была созидательной, а Пат Герати всякую такую работу проделывал дважды.

Разборка сенного сарая отняла времени меньше, поскольку она была работой разрушительной. Разрушительная работа имела то преимущество, что дважды произвести ее Герати не удавалось. Снимавшиеся полотнища рифленого железа снимались раз и навсегда. И даже если снимал их мистер Уайт, Пату редко удавалось приладить листы на прежнее место, чтобы затем снять еще раз. Начали они с дальнего конца, от коровника, дабы оставить себе открытым путь к отступлению.

Домовуха сарай оплакивала. Забраться со стола и стула на желобчатую крышу она не могла и потому проводила все время, сидя во дворе и неодобрительно постанывая.

Миссис О’Каллахан с интервалом в несколько часов посылала мистеру Уайту чашку чая.

Микки отправился на запряженной пони двуколке в Кашелмор, дабы произвести кой-какие закупки. Настоящая же его цель состояла в том, чтобы отлынуть от жатвы.

Филомена переключилась на шейные платки мистера Уайта, которые он надевал по воскресеньям, скалывая их удивительными викторианскими булавками — двадцать три брата и сестры Филомены обвязывали этими платками животы, дабы уберечься от прострела.

Томми Планкетт правил фермой, насколько ему это удавалось.

После того, как железное полотнище отвинчивалось и снималось, его относили на Слейнову Луговину — поле, начинавшееся сразу за сараем. Дальнюю его сторону омывала река Слейн — мистер Уайт сказал, что, если Потопу будет споспешествовать общее проседание земной коры, то произойдет оно, скорее всего, в русле Слейна, — во всяком случае, начальное. К тому же, деревьев на луговине не росло, что делало ее самым подходящим местом для отплытия Ковчега, а стало быть, и для его постройки.

Оказалось, что к балкам кровля вовсе и не привинчена — просто прикреплена гальванизированными скобами. Скобы эти откладывались вместе с гайками и болтами про запас — для последующей сборки сарая.

Снять кровлю удалось всего за один день. Теперь предстояло спустить на землю арочные фермы, коих было четыре.

Для этой работы пришлось воспользоваться сучильной машиной и сплести из сена крепкие канаты, поскольку у кашелморского торговца скобяными изделиями ничего более прочного, чем веревочные вожжи, не нашлось. Демонтаж начали с двух срединных ферм — две боковые давали естественные помостья, к которым можно было крепить стропы. Когда срединные оказались на земле, над прямоугольником сарая остались торчать две крайние, съем которых представлял собой задачу особую.

Более, кстати сказать, сложную. Следовало связать оставшиеся фермы и балки, боковые и торцевые, чтобы они создавали дополнительную опору. Затем, вывинтив болты, нужно было отвязать стропы с одного конца и опустить каждый конец на землю, поддерживая его сенными канатами, а следом отвязать другой конец и опустить и его тоже. Балки и фермы весили фунтов за сто, а оттаскивать их на Слейнову Луговину приходилось вручную.

И наконец, надлежало отпилить вертикальные подпоры, не уронив их при этом и не дав им убить пильщика. Ронять литые железяки в восемнадцать футов длиной на брусчатый двор никому не улыбалось. А как можно отпилить их и после плавно опустить? Тоже вопрос не из простых.

В конце концов, они довели дело до конца и разобрали сарай полностью, — чтобы опустить опоры на землю, пришлось крепить каждую стропам к соседней и к крыше коровника, а уж после отпиливать ее на уровне земли. На это ушло еще два дня, однако дело того стоило. Наши труженики понимали, что им так или иначе придется разобрать весь сарай, чтобы использовать нижние части железных полотнищ для сооружения кровли Ковчега, когда тот будет совсем уж готов.

В первые несколько дней сарай походил на жертву бомбежки. А потом он становился все ниже и ниже и выглядел уже так, словно и сараем-то отроду не был. И наконец, ничего от него не осталось и весь двор приобрел вид совершенно иной. Просторный и непривычный. Из него словно что-то пропало и осталась лишь дырка от вырванного зуба, в которую прежний владелец его просовывает с непривычным еще удивлением язык.

Глава VIII

Обсуждать с Микки и миссис О’Каллахан список орудий было занятием бессмысленным. Кругозор их по этой части ограничивался единственным инструментом, которым пользовались они сами. Оба называли его «гоечным глючом» и очень часто пытались справиться, прибегая к нему, с крышкой маслобойки. Рукоять инструмента была вся скользкая от молочных продуктов, кашицы, коей начинялась индейка, и естественных сальных выделений Микки.

Совершенно ясно было, что придется тащить с собой все содержимое инструментального шкапа. Надо же будет строить чем-то новый мир. Однако основную сложность составляла машинерия фермерская — по причине нехватки места.

От плуга деться было некуда, как и от бороны — с шарнирными соединениями для обоих. Борону, похоже, лучше было прихватить пружинную, у нее хотя бы зубья не отвалятся. Однако были еще и другие механизмы — скажем, конные грабли и сенокосилка, — во-первых, здоровенные, во-вторых, не такие уж и нужные. Ну и, наконец, газонокосилка, тоже с конским приводом, без нее можно было обойтись и вовсе, если, конечно, не… ладно, мистер Уайт решил разобрать сенокосилку на части и уложить, не тратя много места, в Ковчег. Тут он сообразил, что придется еще тащить с собой кузнечную наковальню, меха и тиски. И нужно будет как-то уравновесить в Ковчеге железные пруты, металлический лом, запасные колеса разных размеров и вообще много чего в этом роде. И наконец, сказал он себе, можно, пожалуй, разобрать на части и сеноворошилку — и тоже использовать ее как балласт. Он даже насчет газонокосилки малость помягчел.

— Когда Ковчег пристанет к суше, — сказал он, — мы снова перевернем его и устроим в нем наш дом. Перетащим весь балласт на одну сторону, и Ковчег сам перекатится на бок. После этого поставить его будет уже не сложно, особенно, если мы пристанем к склону горы. Придется, правда, как-то закрепить его на земле. Отличный, между прочим, получится дом. Лучшего не пожелаешь. Я могу снять пару железных полотнищ — вот и будут нам окна и двери. Стекол мы, наверное, взять с собой не сможем…

— Насос! — вдруг воскликнул он. — Нам же понадобится в пути насос — вдруг Ковчег начнет протекать, да и потом от него польза будет, когда мы колодец выроем. Боюсь, подъемный нам не осилить. Я куплю обычный насос и закреплю его на корме. А скажите, миссис О’Каллахан, вы воду искать умеете?

— Пардон?

— Ну, вы же слышали про лозоходов? Про мужчин, которые умеют указывать, где следует рыть колодец?

От таких его слов, она даже рассерчала немного. Это чтобы она да указывала, где надо колодец рыть! Все же прекрасно знают, что она вообще ничего никому указать не может. И потом, назвать ее мужчиной?

— Ну ладно, — сказал мистер Уайт. — Конечно, умеете, только сами того не знаете. Это всякий умеет. Просто нужно показать человеку, как оно делается.

За стенами уже разгулялась стихия и сгустились сумерки. Однако мистера Уайта такие мелочи остановить не могли. Он выскочил из дома туда, где росла лещина, и начал срубать перочинным ножом Y-образные сучья, жалея о том, что нет у него кривого садового ножика.

(«Садовый нож нужно будет с собой прихватить».)

Когда он вернулся, миссис О’Каллахан притворилась, будто про лозоходство и думать забыла. Уж она-то знала, что ей следует делать. Следует отвлечь его внимание от этой темы, — и потому принялась с великим старанием составлять свой собственный список орудий и целых три раза написала «гоечный глюч».

Однако мистер Уайт на уловки ее не поддался.

— Ну вот, миссис О’Каллахан, пойдемте на лужайку, я покажу вам, как ищут лозой воду.

— Там вроде как дождь собирается.

— Нет, не собирается. Пойдемте. Дело совсем простое.

— Мои туфли…

— Трава суха.

— Может, оно подождет до завтра, тогда и свету больше будет?

— Нет-нет-нет. У нас на все не больше минуты уйдет. Это может сделать кто угодно, просто не каждый знает — как.

Ко всему, что касается обучению каким-либо новшествам, миссис О’Каллахан питала роковую слабость, которая теперь на нее и нашла, — миссис О’Каллахан всегда удавалось загипнотизировать себя верой в то, что ничего у нее не получится.

Один из самых ужасных вечеров, когда-либо проведенных ими в Беркстауне, выпал на их долю несколько лет назад, когда мистер Уайт, в то время еще новичок в здешних краях, затеял показывать фокусы. Знал он всего лишь четыре, самых простых. К примеру, он зажимал в ладонях авторучку, держа ее большими и указательными пальцами. А затем быстро повернув кисти, показывал, что ручка где была, там и осталась, а вот большие пальцы смотрят теперь вниз. Чтобы уверить О’Каллаханов в сложности проделанного трюка, пришлось сказать им, что он «пропихнул большие пальцы сквозь ручку». А поскольку они в любом случае не имели понятия, для какого дьявола эта самая ручка нужна, и более того, безоговорочно поверили, что пальцы он сквозь нее пропихнул, как им и было сказано, положение складывалось все более и более нереальное, тем паче, что мистер Уайт попытался обучить миссис О’Каллахан проделывать то же самое самостоятельно. Для начала он показал ей все намного медленнее, чтобы она поняла суть трюка. Затем еще медленнее, раз в двадцать-тридцать. Исполнившись упрямства и решимости позабавить своих хозяев, научить чему-то новому, облагородить их умы, он сунул чертову ручку в ладони миссис О’Каллахан и, сжав их своими, стал вертеть ее пальцы так и этак, стараясь, чтобы она все поняла. Однако миссис О’Каллахан, не ведавшая, как ей исполнить фокус, — прежде всего потому, что она совершенно не понимала, в чем он состоит, да еще и впала в характерное для нее гипнотическое состояние, — только потела. Капли пота, собираясь в ее бровях, скатывались по сторонам носа, а мистер Уайт, рассыпая кошмарные шуточки, выкручивал ей запястья и вывихивал пальцы, объясняя, как все это просто. Время от времени, он останавливался, отдувался, отхлебывал для восстановления сил виски и снова бросался в бой. И сталкивался со все новыми и новыми затруднениями. Стало очевидным, что хоть миссис О’Каллахан и умеет отличить правую руку от левой — в том смысле, что одна приделана к ней с одной стороны, а другая с другой (впрочем, она быстро утрачивала и это умение), точно сказать, где из них какая, ей, когда она волновалась, становилось не по силам. Судя по всему, у нее имелось на сей счет некоторое мнемоническое правило, вроде того, что позволяет сухопутному человеку отличать правый борт корабля от левого, однако в напряженные минуты, она его забывала, а это, естественно, препятствовало изучению ею искусства, именуемого «ловкостью рук». Борения их продолжались час за часом, ночь казалась обоим нескончаемой, мистер Уайт становился с каждой минутой все более пьяным и нерассудительным, миссис О’Каллахан, покрытая смесью пота и чернил, наполовину лишилась разумения и впала в окончательный ужас, — и оба с умопомрачительной скоростью перескакивали с одного из четырех фокусов на другой, пытаясь найти хотя бы один, которому он сможет ее обучить, но тщетно. Он уже объяснил, что пальцев сквозь ручку не пропихивал, и это запутало миссис О’Каллахан до того, что она утратила веру во все, что мистер Уайт говорил ей о фокусах. Они стояли друг против дружки, точно некий объект и его отражение в зеркале, грубо манипулируя пробками, спичками и авторучками — всем, что участвовало в фокусах мистера Уайта, и когда он видел в ней отражение, а она в нем объект, миссис О’Каллахан поднимала левую руку, если он поднимал правую, а стоило ему назначить ее объектом, она с не меньшей быстротой расставалась с прежними представлениями и определяла его в отражения. И все твердила о том, какая она глупая, и какие мистер Уайт творит чудеса, и какая у него голова, и кто бы в такое поверил? Она обливалась потом и роняла все на пол, и путалась в собственных пальцах, и хохотала безумно и примирительно, как некая пожилая Офелия, у которой отбирают розмарин, рожь, спички, пробки и авторучки. А державший сторону мистера Уайта Микки гневно вопрошал, почему она не делает, как ей велит джинтельмен, и не пропихивает пальцы сквозь ручку? Внезапно — как странно комедии нашего мира переходят в трагедии — мистер Уайт увидел, что руки ее трясутся. Бедные, длинные, красные пальцы, отскребшие за столькие годы столько кухонных столов и все без толку, дрожали от страха, страдания и унижения. Еще минута, и она заплакала бы.

Вот за это он ее и любил так сильно.

Она же, странно сказать, любила мистера Уайта за его бороду. Совсем как у Святого Иосифа, говорила она.

Ну хорошо, вернемся к лозоходству.

Миссис О’Каллахан стояла в ветреных сумерках, сплетая под передником руки, а мистер Уайт произносил перед тем, как произвести демонстрацию, короткую наставительную речь.

— К источнику мы не пойдем, это будет нечестно, пойдем вон туда, к букам, и посмотрим, не найдется ли там вода.

Под тремя четвертями фермы залегал — на глубине дюймов в восемнадцать, слой желтой глины, этакая тарелка, поэтому воду мистер Уайт мог отыскать практически не сходя с места, — для лозохода тут был истинный рай.

— Ну-с, для начала я покажу вам, как это делается. Итак, вы берете рогульку в руки и помещаете большие пальцы на верхушки игрека, вот так. Руки держите перед собой. Затем поворачиваете движением запястий прут, вот так, чтобы ножка игрека смотрела в воздух. Вот.

— С этим любой справится, — успокоительно добавил он. — Многие думают, что на это способны лишь лозоходы, однако таким даром наделен каждый. Стоит все правильно показать человеку, и он обнаруживает, что способен сделать это сам. Я обучил десятки людей. И неспособного ученика пока что не встретил.

— Так вот, следующее важное умение — идти размеренно, сосредоточенно и твердо ставить ноги на землю, чтобы по ним могла потечь сила, а большими пальцами рук крепко сжимать ответвления лозы, концентрируя на ней внимание и не шагая слишком быстро.

— У меня, — продолжал мистер Уайт, удаляясь в темноту, концентрируя внимание, крепко сжимая большими пальцами ответвления, ступая твердо и постепенно исчезая в сумраке и порывах ветра, — лоза всегда отклоняется вверх. У других бывает что и вниз. Сжимать ее можно сколь угодно крепко — на деле, чем крепче, тем лучше, — лоза все равно отклонится, даже если ей придется смять собственную кору. Вот, уже начинается. Смотрите, я держу ее очень крепко. Даже руки дрожат. Следите за ней внимательно, и вы поймете, что сам я ее наклонять не могу. Это не фокус. Все уже началось, остановить ее невозможно. Видите, как морщится кора, это лоза рвется из моих рук. Видите?

Он повернулся, точно флюгер, крепко держа в руках рогульку кончиком вверх, спеша угостить миссис О’Каллахан прекрасным спектаклем.

Однако той уже и след простыл.

— Боже милостивый, — воскликнул мистер Уайт и бросил рогульку на землю, — даже не попробовала!

Но затем поднял рогульку и пошел искать воду сам.

Возвращаясь домой при луне, сквозь калитку, через которую приходилось перелезать Микки, мистер Уайт не захотел выбрасывать лещину. Он повесил ее на засов калитки, с надеждой думая: «Может быть, Пат Герати научиться захочет?»

В кухне горел свет, миссис О’Каллахан составляла там список гоечных ключей. Она обвязала шею красной фланелью, намереваясь объяснить свое бегство внезапной болью в горле. Однако, когда мистер Уайт вошел, его отвлек рокот собиравшего при луне урожай трактора, и это избавило миссис О’Каллахан от объяснений.

— Какая жалость, что мы не сможем взять с собой трактор! Он помог бы нам и с пилорамой и с молотьбой, мы смогли бы даже электрическое освещение устроить. Но топливо! Вряд ли мы высадимся вблизи нефтяной скважины, а искать ее времени у нас не будет, да и в любом случае, я не знаю, как выкачивать нефть и как ее отгонять. А вот ветровой электрический генератор мы, клянусь Юпитером, с собой возьмем! Ветер, как ни крути, на земле останется, и для наших детей…

Тут он примолк.

— И для нас будет великой радостью принести электрический свет из старого мира в новый. Мы его уже в Ковчеге зажжем, пока будем плыть, и даже если генератор со временем поломается, он станет предметным уроком для будущих поколений, у которых появится больше досуга, чтобы воспроизвести его или усовершенствовать. Собственно говоря, если подумать, у меня лежат в банке кое-какие деньги, которые после Потопа обесценятся, и значит, я могу потратить их до него. Купим на них новый генератор, самый мощный, какой удастся сыскать, а старый сохраним про запас. Новый установим на крыше Ковчега, пусть он питает наш холодильник — не знаю, правда, какое тому потребуется напряжение. От холодильника нам польза будет огромная — мы сможем в нем снулую рыбу держать и прочее, ведь плавание будет долгим, верно? — да и до первого урожая нам придется жить только на наших припасах. И кстати сказать, нужно будет запастись рыболовными крючками, и лесками, и блеснами, да-да, пожалуй, и невод понадобится. На сушу-то мы, наверное, около моря высадимся. Вообще-то, если мы окажемся вдалеке от моря, нам будет трудно продержаться до первого урожая. Придется же не только самим питаться, но и животных кормить. Вот интересно, сетка, которой накрыта в огороде клубника, подойдет в качестве невода — или лучше купить настоящую, рыбацкую?

Микки, выслушав мистера Уайта, спросил:

— А козлоходство — это трудно?

— Козлоходство?

— Ну вот, про которое вы говорили.

И мистер Уайт вдруг понял все. Он бросил полный осуждения взгляд на миссис О’Каллахан, сообразил, зачем она укутала горло красной фланелью, по давней уже привычке мысленно сосчитал до десяти и решил, что хватит с нее и угрызений ее собственной совести. Кроме того, у него был теперь Микки.

— Нет, — сказал мистер Уайт, — это очень легко, Микки. Утром я вас научу.

— А больно не будет?

— Нисколько. Даже наоборот. Сами увидите. Вы для этого дела — человек, самый что ни на есть подходящий.

Микки даже зарумянился от удовольствия.

— Я вот тут «гоечный ключ» записал, — с гордостью сообщи он.

— Замечательно. Без гаечных ключей нам никак не обойтись. А кроме них записали что-нибудь?

Микки превзошел сам себя и хорошо это сознавал:

— Маслобойку, и сепаратор, и печку, и взломик, и углеруб, и жгут — два раза, — и скобы, и вязальную проволоку, и вилы, и лопату, и упряжь, и вожжи, и медные заклепки!

— Давайте-ка перечислим все эти орудия по порядку.

В скором времени и миссис О’Каллахан снова попала в фавор, предложив мистеру Уайту включить в список иголки, и все трое углубились в перечень отборных орудий, из коего он вычеркнул такие курьезы, как электрические лампочки, ночные горшки, консервные ножи, проблесковые девонские блесны, кремни, сталь, стригальные ножницы, запасные очки и зубную пасту.

Микки, стоит сказать, зубов отродясь не чистил и тем не менее сохранил пятерку бурых клыков, из коих шатался только один.

Глава IX

Поскольку собирать кровлю сенного сарая приходилось в перевернутом его состоянии, а к ней еще и киль приделать требовалось, да и в любом случае, без подпорок он все равно завалился бы набок, потому как сильно походил на корыто, — и поскольку листы гофрированного железа следовало закреплять теперь под балками, — явилась необходимость возвести простые подмости. Для этого был использован хранившийся в гараже брус три-на-три, который пошел на подпорки четырех балочных ферм, державшие их на позволявшей приладить киль высоте. На киль же пошли ставшие ненужными или отпиленные куски стоек, имевшие в ширину около фута, перед началом работы их разложили по земле между подпорками. Чтобы не сверлить под болты отверстия, грозившие протечкой, киль решили крепить гальванизированными скобами. Затем от балок к килю укладывались листы железа, и вот их уже скрепляли болтами, — гайками внутрь. Чем тяжелее становилась вся конструкция, тем в большей мере она поддерживала собственное равновесие и, в конце концов, подпорки три-на-три стали необходимыми лишь для того, чтобы не дать ей завалиться на бок.

Дальний конец сарая оставили пока открытым, поскольку через него предстояло в последний момент, перед самым отплытием Ковчега, загнать по скату крупных животных, а уж потом закрыть железными листами и его.

Продлились эти труды гораздо дольше, чем рассказ о них, потому что наши судостроители всякую работу проделывали дважды, но, в конечном счете, у мистера Уайта появилось время и для дел человеческих.

Миг-другой спокойных размышлений позволил ему понять, что обучать Микки лозоходству, сколь универсальной ни является эта способность, бессмысленно, ибо у последнего вообще никаких способностей, универсальных там или не очень, отродясь не имелось. Обратиться следовало к Герати.

И мистер Уайт, почему-то чувствуя себя виноватым, снял с калитки ореховую развилку и постарался принять вид человека, который ничего никому показывать вовсе не собирается.

— Вы когда-нибудь видели лозохода?

— Нет, сёрр, — ответил Герати. — Да их и на свете-то не бывает.

— Бывает. Я, например. Всякий может…

— Я так думаю, сёрр, вы можете, потому как джинтельмен, а все прочие просто мозги вам дурили.

— Никто, — благоговейно добавил Герати, возведя взгляд к небесам, — окромя Человека Вышнего, не может ткнуть в землю пальцем и сказать: «Вот здесь вода». И я скажу вам, почему…

— Так ведь я-то могу. Я это сто раз делал. И готов показать вам…

— Конечно, вы думаете, сёрр, что можете, и сомневаться нечего. Нешто я усомнюсь в слове джинтельмена.

И он снова возвел взгляд к небу, словно желая почтить не то слово, данное джинтельменом, не то все благородное и исчезнувшее, увы, мелкопоместное сословие двадцати шести графств.

— Однако Дух Святой и сам Господь распорядились иначе, об чем такому образованному джинтельмену и без меня известно. Мне отмщение, сказал Господь, и сам наддам. А ворожеям да гадателям верить нечего.

— Пускай они все сидят, — добавил Герати, — под виноградником своим и под смоковницею своею[9].

— Да-да. Но какое отношение имеет это к поискам воды? Говорю же вам, что я могу сделать это прутом, который держу в руке. И вы можете. Я вас за одну минуту научу.

Однако Герати лишь снисходительно покачал головой. В данную пору его жизни ему нравилось работать у мистера Уайта, бывшего единственным человеком, на которого он вообще мог работать. А причина этого, уже не раз нами повторенная, состояла в том, что последний был джинтельменом. Во всем, относящемся до ручного труда, джинтельмены, известное дело, все одно что дети, и это позволяло Герати потворствовать, так сказать, своему работодателю, если тот упорствовал в желании непременно сделать что-то самостоятельно, да и выговаривать ему за то, что он чего-то сделал неправильно, было без надобности. Не ждать же от джинтельмена, что он чего-нибудь правильно сделает.

— Вестимо, — сказал Герати, — чего ж вам не мочь-то да еще с такой палочкой? Вы идите себе, побалуйтесь с ней, а я пока балку закреплю.

Мистер Уайт даже ногой притопнул:

— Я ни с какими палочками баловаться не собираюсь. Повторяю: она изогнется в моей руке, когда я пройду над водой, и в вашей изогнулась бы, если бы вы прошли.

— А с чего бы я стал цельный день с палкой прохаживаться? Мне, сёрр, прощения просим, на жизнь зарабатывать надо, в поте лица моего. Вот джинтельмену, оно конечно…

— Да пропали они пропадом, ваши джинтельмены! — страстно возопил мистер Уайт. И, бросив лещину на кучу навоза, отправился искать миссис О’Каллахан.

Таковая пребывала на кухне.

Мистер Уайт машинально раздернул шторы, дабы свет упал на огонь, — как делал всякий раз, что входил сюда (а как выходил, она их задергивала).

И сказал:

— Я собираюсь, миссис О’Каллахан, купить электроплитку, которая будет питаться от нового ветряка. Так мы сумеем сэкономить место, которое придется, если мы станем готовить в Ковчеге еду иначе, отвести для горючего. А теперь мне нужно, чтобы вы представили, как отправляетесь в Кашелмор за еженедельными покупками, но только подумали бы не о неделе, а о годе. Понимаете? Представьте, что направляетесь в Кашелмор, дабы закупить всего на год, и составьте список. Включите в него все, что вам понадобится на кухне, чтобы прожить целый год. Соль, чай, перец, сахар, мыло, муку, и так далее. И не по фунту — или сколько вы обычно берете — а на целый год. Всего нам, разумеется, не увезти, но, когда список будет готов, мы его подсократим. Сможете, как по-вашему?

— Пока не сварю обед, ничего не смогу, — не без тревоги ответила миссис О’Каллахан.

— Спешить некуда. Сгодится любое время.

— Уголь тоже вставить?

— Нет, — сказал мистер Уайт. — При наличии электрической плитки уголь будет ни к чему.

И он подавленно застыл у окна, вдруг ощутив себя старым и ни на что не годным. Ведь наверняка же все перепутает, думал он. Чаю окажется слишком много, соли слишком мало, да и та, как обычно, раскиснет в жидкую кашицу. Никто из них даже арифметики, и той не знает. И какой выйдет толк из его стараний? Какой смысл возиться с дурацким Ковчегом, дырки сверлить для болтов и прочее, если все так или иначе пойдет прахом? Какой смысл приставать к Микки, чтобы он урожай собрал, или к миссис О’Каллахан, чтобы она не задергивала шторы? И тот, и другая слишком стары, им уже не перемениться. Да если на то пошло, какой смысл делать что бы то ни было для ирландцев, которые и лозоходству-то учиться не хотят? Кто они, вообще говоря, такие? Просто-напросто отребье всех, какие водились на свете с доисторических времен, народов-неудачников, согнанное на этот вечно накрытый дождевой тучей остров, последнее прибежище бестолковых неумех. Они полагают, что от солнечного света дрова загораются, что луна меняет погоду, — да Бог их знает, чего они еще полагают. Не удивлюсь, если им представляется, будто Луна — это светящийся воздушный шарик, который кто-то надувает, а после спускает из него воздух. Никаких представлений о тени, которую отбрасывает Земля, о географии — ни о чем на свете. В них только и есть хорошего, что умение со страшной скоростью истреблять друг дружку. Сколько убийств случилось тут за последний месяц? Один мужлан жену в колодец спустил, да еще индюком сверху прихлопнул; другой родного брата топором искрошил и побросал, что осталось, в болото; еще один собственной бабушке башку сечкой оттяпал и… и… И ведь все это было бессмысленно, да и сделано-то тяп-ляп. Весь остров усеян тупыми орудиями, кои убийцы даже спрятать и то позабыли. А кто у нас во всем белом свете профессиональные душегубы, а? Ирландцы да итальянцы. Хоть в Чикаго, хоть где. Да они и меня, пожалуй, ухлопают, прежде чем покончат друг с другом. Чтобы за сигаретой далеко не ходить или еще ради чего. Слава Богу, Микки — человек робкий. Побоится промазать с первого раза и только зазря пораниться. И ведь не скажешь, что я ему так уж не нравлюсь. Просто найдет на него такой стих, обычная история…

И какой смысл с этим бороться? Дело же не в О’Каллаханах, весь остров таков. С не меньшим успехом можно пытаться перевоспитать Альпы. А зачем их перевоспитывать, а? Зачем вообще переселять куда-то людей в этом дурацком Ковчеге? Почему бы не бросить их здесь на погибель?

Зачем, в конце-то концов, жить? — думал мистер Уайт. Ну, решительно не понимаю, чего это мы так тужимся. Что наша жизнь? Сплошной ревматизм да заполнение анкет.

И он пошел в огород.

Микки дожидался его в безопасном удалении от ульев. Он отыскал ореховый прут и почти лишился дара речи из-за страстного стремления, сомнений, скромности и страха. Голову он понурил, смотрел искоса, поверх своего красного носа, ни дать ни взять попугай, просящий, чтобы ему почесали макушку, при этом Микки еще и ухмылялся, ковырял носком ботинка землю, засовывал палец в рот, покручивался на каблуках, хлопал полами пиджака и, смущенно краснея, выставлял прут напоказ.

— Итак, Микки.

Микки захихикал.

Мистер Уайт в точности знал, когда они потерпят неудачу. Когда придется поднять перед собой прут, что потребует простого, но усилия. Однако маленький человечек желал совершить попытку, а это уже было достоинством, которое заслуживало поощрения. Кроме того, Микки походил на ребенка, просящего, чтобы ему устроили праздник. Лозоходство оказалось, подобно вязанию, заразительным.

— Ну хорошо, — грустно произнес мистер Уайт. — Пойдемте под буки, там и попробуем.

Когда с первой частью демонстрации было покончено, настал черед парного управления лозой.

— Теперь, Микки, мы сделаем это вместе. Возьмите вот этот отросток игрека в левую руку. Нет, не в эту. Крепко прижмите большим пальцем место обреза. Вашим большим пальцем, Микки. Да нет, другим. Ну, смотрите, я сейчас покажу.

Он сгреб в ладонь все пальцы Микки, включая и большой, и принялся решительно расставлять их по порядку, один туда, другой сюда, обвивая ими прут и расправляя, словно побеги ползучего растения, в разные стороны. Пальцы были красными и влажными.

— Вот так. Теперь держите левый отросток левой рукой, покрепче. Я же возьмусь правой рукой за правый, а свободные руки мы соединим, чтобы получился замкнутый контур. Мы будем держаться за свой отросток развилки каждый, я буду сжимать левой рукой вашу правую, и по контуру потечет ток. Нет, дайте другую руку. Вот, правильно.

Мистер Уайт мужественно ухватился за влажную лапу Микки, — он когда-то растил у себя дома жабенка, — они стояли бок-о-бок, рука в руке, держа лещину между собой.

— Теперь, Микки, нужно поднять кончик прута в воздух. Для этого нам обоим следует изогнуть запястья.

Мистер Уайт свое изогнул, а Микки, разумеется, свое не изогнул, — решив посмотреть сначала, как это делается, — и лоза замерла в воздухе наперекосяк, наподобие Лаокоона.

— Подождите. Держитесь за прут, Микки, а руку мою отпустите. Да нет, отпустите. Нет-нет, не прут, руку. Молодец. Так вот.

Высвободив левую руку, мистер Уайт приподнял ею лозу. При этом ему и Микки пришлось слегка повернуться, точно танцорам с саблями, ныряющим в «моррисе» под свои клинки, — и завершив полупируэт, они вновь оказались стоящими бок-о-бок, держащими над собою пруток. И опять взялись за руки.

Все это время Микки молчал, не сводя глаз с лозы.

— Так. Теперь постойте с минуту неподвижно, прислушиваясь к себе. Прислушайтесь к земле под вашими ногами, к силе, идущей из моей руки в вашу, и думайте о лозе. Держите ее крепко. Ни о чем другом не думайте. Просто слушайте нас обоих, и землю под нами, и пруток впереди. Чувствуете его?

— Да, — прошептал Микки.

— Сейчас мы медленно пройдем вперед, на несколько шагов. Нет, медленно. Ногу ставьте твердо и шагайте вместе со мной.

Впрочем, вперед они двинулись рывками, своего рода гусиным шагом, как парашютисты-десантники при беге парами.

— Стоп. Это слишком быстро. Не скачите так, Микки. Передвигайтесь размеренно и не думайте о ваших ногах. Думайте о моей руке и о лозе. Ну-ка, медленно и плавно…

Слегка пригнувшись, будто краснокожие на тропе войны, они продвигались вслед за лозой — взгляды прикованы к ней, ладони склеены потом Микки, в головах ни единой мысли о чем-либо на свете.

— Начинается. Замрите. Чувствуете?

Микки смог только кивнуть.

— Тогда еще три шага. Тихих. Вот оно. Держите прут как можно крепче, Микки. Не отпускайте его. Держите. Видите, это не я им двигаю, он сам. Еще один шаг. Держите. Еще. Встали. Вода под нами, Микки. Не выпускайте лозу. Еще один. Здесь!

Пруток перевернулся и указал комлем в землю.

— Он повернулся, — сказал Микки.

Голос у него был, как в церкви.

— Да.

— Я не смог его остановить.

— Не смогли.

— Он сам перевернулся.

— Да.

— Госпди!

— А теперь, Микки, вы должны проделать это самостоятельно. Вернемся туда, откуда мы начали.

Мистер Уайт исполнился решимости ковать железо, пока горячо.

— На этот раз, возьмите прут обеими руками. Правильно. Нет, не за кончик. Вот так лучше. Теперь слушайте, Микки, вы должны повернуть его кончиком вверх. Что бы вы ни делали, держитесь за ответвления и, видит Бог, я направлю прут кончиком вверх, даже если мне придется на это жизнь положить. Локти держите прямо, Микки. Руки перед собой. Когда я поверну пруток, поверните ладони, тыльными сторонами внутрь, друг к дружке. Пусть они сойдутся. Нет, тыльными сторонами. Держите лозу. Не выпускайте. Большие пальцы вниз, Микки. Вот так, верно. Не сдавайтесь. Мы побеждаем. Клянусь небом, кончик глядит вверх!

Мистер Уайт отступил на шаг, готовый броситься Микки на помощь, если тот начнет разваливаться на части, но Микки держался.

— У вас получилось!

Микки стоял, закоченев, багровый, не способный дышать, словно распятый на рогульке, решивший добиться успеха или умереть.

— Хорошо. Стойте неподвижно и думайте о лозе. Думайте о земле под вашими ногами. Больше ни о чем. Просто почувствуйте, что вы здесь.

Они подождали немного.

— Стоите твердо?

Кивок.

— Тогда медленно вперед. Несколько шагов. Думайте о лозе. Не слишком быстро. Хорошо. У вас получится, Микки. Остановились. Шагнули. Идите свободно, если чувствуете себя хорошо. Обо мне не думайте. Идите. Идите один!

Шаг за шагом похожий на сомнамбулу Микки и мистер Уайт, сосредоточивший на нем все силы душевные (сам он передвигался по-крабьи, на пятках, словно собираясь рвануть вперед), приближались к букам.

Рот Микки приоткрылся.

Рогулька пошла вниз.

Микки вроде бы заговорил, так он думал, но никто не услышал ни слова.

Оба шумно дышали.

Оба остановились.

Оба шагнули вперед.

Рогулька описала вялую дугу.

Повернулась и указала в землю.

Мистер Уайт отнял у Микки лозу, подергал его за руку. И продолжал со слезами на глазах дергать, похлопывать Микки по спине. А потом отвернулся и высморкался.

Дело сделано. Ite, missa est[10]. Столько часов, проведенных с вязальными спицами, кочергами, спичками, самопишущими перьями и Бог знает с чем еще — Nunc dimittis[11]… Он имел веру и победил. Он обучил одного из О’Каллаханов. Дерзать, искать, найти и не сдаваться[12].

Микки заговорил — быстро-быстро. Он преобразился.

— Прут повернулся.

— Да.

— У меня получилось.

— Да.

— Он сам повернулся.

— Да.

— Я не мог его остановить.

— Нет.

— Там вода.

— Да.

— Это всякий может.

— Да.

— И я могу.

— Да.

— Я сам сделал.

— Да.

— Видели, как он повернулся?

— Да.

— И я опять смогу?

— Да, Микки, хоть сто раз. Сделайте сейчас, быстро, чтобы запомнить как.

И они сделали это еще раз, и еще, и еще. После третьей попытки Микки научился поворачивать запястья так, чтобы кончик рогульки смотрел вверх. Оба пребывали на седьмом небе.

Ближе к обеду Микки робко спросил:

— А можно я прутик себе возьму?

— Он ваш, Микки, на веки вечные. И после обеда я вам еще двадцать штук нарежу, про запас.

Глава X

Миссис О’Каллахан сказала:

— Эти розочки на пианино, они красивенькие.

Домовуха, выведенная из себя составлением списков, сидела на кухонном столе поверх списка мистера Уайта, не давая ему писать. А он ерошил кончиком вечного пера ее шерсть, отыскивая блоху.

Миссис О’Каллахан он ответил так:

— Не знаю, вырастают ли пионы из семян или из клубней. Клубни для хранения великоваты. Но насчет цветов вы совершенно правы, миссис О’Каллахан. Рад, что вы о них вспомнили. В конце концов, пропади все пропадом, нам же не нужно, чтобы новый мир оказался полностью утилитарным. Такой оскорблял бы зрение наших де… Он оскорблял бы наше зрение, если бы содержал в себе только овес да капусту. Не вижу решительно никаких причин, по которым мы не могли бы расцветить его, привнести в него немного красоты и культуры, если, конечно, нам удастся их раздобыть, тем более, что семена много места не занимают. Я напишу сэру Джеймсу Маккею и попрошу составить набор всевозможных цветочных семян. И, раз уж речь зашла о Культуре, я как раз прошлой ночью размышлял о том, какие книги нам с собой взять. Люди, которые собираются потерпеть кораблекрушение и высадиться на необитаемый остров, обычно берут с собой, сколько я знаю, Библию и Шекспира; но, так как мы живем в достойном католическом доме, Библии у нас нет, да и в любом случае, я думаю, что от «Энциклопедии Британика» пользы нам будет намного больше. Она понадобится, чтобы воссоздать культуру. Я также подумываю, не взять ли нам вместо Шекспира «Словарь национальной биографии»?

Некоторое время он постукивал себя по зубам кончиком ручки, а затем решительно объявил:

— Не верю я, что Архангелу Михаилу одни только ветровые генераторы и интересны. Если мы возьмем всю «Библиотеку Эвримен», да и «Библиотеку Пингвина» в придачу, мы, пожалуй, сможем упихать их в пару чайных ящиков. Коли на то пошло, не думаю, что у меня наберется больше двух тысяч томов, а они займут не больше места, чем лошадь. Что важнее, лошадь или Александрийская библиотека? Наверное, лошадь. Но если мы бросим книги, небеса проклянут нас.

— А знаете, миссис О’Каллахан, — сказал он несколько позже, пристроив список на спину Домовухи, потому что другого места она ему не оставила, — работа эта куда труднее, чем казалось, когда мы начинали. Как по-вашему, сможете вы научиться есть траву?

Миссис О’Каллахан, стыдившаяся того, что Микки превзошел ее по части козлоходства, дала себе слово научиться всему, что ей предложат в следующий раз, — однако трава… она сглотнула, судорожно подергала пальцами.

— Мы начнем с молодой, — завлекательно пообещал мистер Уайт. — Салатики будем готовить и прочее. Мало-помалу и привыкнем, вам так не кажется?

— Одну траву?

— Это всего лишь на время.

— Но мой желудок…

— Тут вот какое дело. Наш Ковчег будет иметь в длину всего шестнадцать ярдов — и восемь в ширину. Внутри можно будет стоять и еще немного места над головой останется, поскольку мы решили боковые листы все же не укорачивать. Ну так вот, в это пространство придется втиснуть — из крупных животных — по меньшей мере, одну кобылу, одну корову и одну свинью, их юных самцов, самих себя и нескольких животных помельче, плюс материалы для строительства нового мира, сельскохозяйственные машины и годовой запас еды для всех нас. Проклятая лошадь, она знаете сколько слопать способна? Далее, понятно, что, чем быстрее мы сможем вырастить на иле урожай чего-нибудь, тем быстрее нам удастся накормить лошадь и корову, а это позволит сэкономить место, взяв поменьше припасов. Но ведь мы должны и о собственном пропитании думать, тут рисковать особо нельзя. Я попытался решить, какой урожай мы сумеем получить быстрее всего, да еще и самый обильный, и понял — трава это именно то, что нам требуется. На одной горчице да кресс-салате мы долго не протянем. Сдается мне, что травы мы сможем вырастить больше, чем чего-либо другого, да оно и быстрее выйдет, поэтому травного семени нужно взять сколь возможно больше и посеять его сразу после высадки на сушу. Если повезет, Нэнси и корова начнут кормиться травой уже через пару месяцев, а это чудеснейшим образом сократит время, которое мы должны будем продержаться на припасах. Поэтому я и стал гадать, не сможем ли мы и сами кормиться травой. Если удастся немного пожить на траве — в ожидании урожая, — в Ковчеге останется больше места для предметов будущей роскоши. И я точно знаю, что некоторые люди травой и вправду питались…

— Скажите, — вдруг осведомился он у миссис О’Каллахан, — желудков у вас столько же, сколько у коровы?

— Мой желудок…

— Все зависит от того, сколько их. Я определенно читал где-то, что у лошади на один меньше — или больше, не помню. Это просто-напросто вопрос окисления. Надо будет выяснить.

— Разумеется, — милостиво прибавил мистер Уайт, — пастись на травке мы не станем. Будем сначала собирать ее, даже варить немного, если угодно.

— Кропива, — обморочно пробормотала миссис О’Каллахан.

Она нередко ела крапиву, уверяя, что это хорошо для ее желудка.

— Хорошая мысль. Интересная. Крапива растет очень быстро. Конечно, тащить сорняки в новый мир дело опасное. Но если мы проявим исключительную осторожность и станем пожинать их молодыми, до того, как они обсеменятся, и пожинать полностью…

— Знаете, миссис О’Каллахан, одна особенность нового мира внушает мне особое беспокойство и связано оно с домашними животными и домашними растениями. Любые одомашненные существа закалены меньше диких. Разумеется, мы получим мир, наполненный коровами и капустой, а тигров и чертополоха в нем не будет, однако существует опасность, что все привезенное нами, одомашненное, перемрет слишком скоро… А где Микки?

— Он к Джимми Мёрфи отправился, с прутиком.

— Зачем?

— Так козлоходству его обучать. Ходил тут с прутом полдня, ходил, сам по себе. А уж и ячмень осыпался и овес осыпается, так Томми Планкетт говорит; ну да что я могу поделать, мистер Уайт? Такова Священная Воля Божия.

— Осыпался!

— Осыпался, мистер Уайт.

Общий принцип миссис О’Каллахан, который она применяла в отношении выпадавших ферме напастей, был таков: если они поправимы, их следует игнорировать, если нет, — паниковать по замкнутому кругу. Поэтому, когда Микки собирался купить, не глядя, «семилетнего пони» — страдавшего запалом, прожившего на свете тридцать три года и хромавшего на все четыре ноги, — заплатив за него без разговоров впятеро больше того, что пони стоил, и лишь потому, что он, Микки, побаивался лошадника, миссис О’Каллахан относилась к этому спокойно, поскольку оно было или могло оказаться поправимым. А вот если во всю пору жатвы лил дождь, как то обычно и бывало, — и этого, разумеется, никто из обитателей Земли поправить не мог, — миссис О’Каллахан проводила время, бегая, как курица с отрубленной головой, по кругу и виня во всем Микки. Эта ее круговая паника принимала обычно следующий вид: «Ох, оно меня доконает — Ох, я в рабство попала — Ох, люди на Микки верхом ездят — Ох, продам я эту землю — Ох, оно меня доконает». Идея состояла, по-видимому, в том, что поправимая напасть требует поправления — и потому ее следует игнорировать, а ну как самой поправлять придется, — непоправимая же взывает к решительным действиям, а поскольку я все едино поправить ничего не могу, так мне ее и бояться нечего. Кроме того, миссис О’Каллахан, по-видимому, чувствовала, что любые предпринятые ею меры (кроме, конечно, круговой паники), способны лишь увеличить опасность, — а ну как камень, который отвергли строители, возьмет да и заделается главою угла по Священной, понятное дело, Воле Божией.[13]

Ну, а что урожай осыпается, так это напасть поправимая.

— Боже милостивый! — вскричал мистер Уайт, впадавший в панику на основаниях совершенно противоположных. — Но ведь нам нужно будет взять с собой зерно! Какого дьявола делает Микки? Я же сказал ему: займитесь вместе с Томми сбором урожая. Он уже договорился с кем-нибудь, чтобы ему одолжили сноповязалку?

— Собирался договориться во вторник, да только ему за покупками ехать пришлось.

— А в среду он чем занимался, а в четверг? Пятницу мы посвятили лозоходству. Но даже если он завтра договариваться пойдет, нам все равно придется ждать до уик-энда!

— Ну, так уж получилося. А только моей вины тут нету, мистер Уайт. Что я могу поделать?

— О Боже! Выходит, мне придется прервать работу над Ковчегом и самому заняться пшеницей. Она-то, надеюсь, не осыпалась?

— Я о таком не слыхала.

— Микки должен пойти завтра к Фрэнси и попросить его прийти сюда в понедельник. А не получит Фрэнси, пусть еще кого-нибудь найдет. Скажите ему, чтобы с пустыми руками и домой-то не возвращался.

— Никто не знает, каково оно, — безмятежно сообщила миссис О’Каллахан, — окромя тех, кто его испытал.

— Уж если на то пошло, ему следовало прямо в эту минуту заниматься поисками жатки-сноповязалки… А он с сучками играется.

— Так уж оно получилося, мистер Уайт. Я полагаю, это Священная…

— Да-да. Священная Воля Божия. Как бы там ни было, до возвращения Микки мы ничего предпринять не сможем, а потому давайте займемся списком.

— Осыпался! — продолжал мистер Уайт. — Ячмень осыпался, овес осыпается, а никому и дела нет… Но список, список! На чем мы там остановились?

— Значит, овощи мы записали, и пакетик цветочных семян, и траву, и кропиву…

— А нам еще придется табак для Микки выращивать, если климат позволит. Ну, что до этого, я, пожалуй, напишу в Ботанические сады Кью и попрошу поделиться со мной экзотическими семенами. Откуда нам знать, может ведь, уж коли на то пошло, и ледниковый период начаться, тогда нам только сфагновый мох выращивать и останется. Жаль, нет у нас северного оленя…

— А ведь все это денег стоит, — воскликнул вдруг мистер Уайт. — За то, что нам требуется, придется платить. По счастью, я могу расстаться с тем немногим, что у меня есть, после Потопа оно мне все одно не понадобится, но, клянусь Юпитером, почему бы нам не продать ферму? Проку от нее все равно никакого не будет, даже если мы сможем ее отыскать, ну а сможем, она опять нашей станет, продали мы ее или нет, потому что притязать на нее окажется некому. Как по-вашему, миссис О’Каллахан, честно ли будет продать кому-нибудь ферму, зная, что через несколько недель ее разрушит Потоп?

— По-моему, Микки ее продавать не захочет. Он же ее от Тетушки своей получил.

— Ну, вообще-то говоря, — сказал мистер Уайт, не обратив на эту глупость внимания, — Потоп уничтожит и ее покупателя. И деньги ему будут уже ни к чему. Он может отдать нам деньги за ферму и утонуть, а может не отдать и все равно утонуть. Я к тому, что в последние оставшиеся ему недели он будет так же счастлив, считая себя хозяином фермы, как был бы в эти недели счастлив, считая себя владельцем денег… А кроме того, что такое продажа? Насколько я понимаю, это просто договор, срок действия которого истекает, как только исчезает проданное…

— Но как же можно продавать ферму, мистер Уайт? А ну как Потопа-то и не будет?

— Глупости. Если Потопа не будет, зачем тогда Архангел сказало, что будет? Веру надо иметь, миссис О’Каллахан. Веру. А деньги нам нужны вот для чего: мы хотим построить новый мир из самых лучших материалов. Например, будь у нас лишняя пара тысяч фунтов, мы смогли бы позволить себе первоклассные ветровые генераторы, они бы и пилораму нашу питали, и еще много чего. Опять же, места у нас маловато, значит все, что мы повезем, должно быть компактным, а такие штуки тоже денег стоят.

— Подумайте, например, о корове и о Нэнси. Чтобы сэкономить место, надо будет их жмыхом кормить, и где мы его возьмем? Значит, необходимо заготовить пищевые концентраты, даже если это потребует некоторых расходов. А какой концентрат самый концентрированный? Коровы, скажем, жвачку жуют, а лошади ни-ни. Значит, для коровы нужно запасти что-то жвачечное. Как вы полагаете, сможем мы соорудить этакие сэндвичи из сена, шоколада, тертой моркови, рыбьего жира и прочего? Взять сено, полить его этим делом и спрессовать… Жалко, я о витаминах ничего не знаю. Их, вроде бы, много всяких и, по-моему, они боятся солнечного света, хотя, думаю, на сей счет скоро что-нибудь да придумают. Сахарную оболочку, к примеру, светонепроницаемую. Наносимую в лабораторных условиях. А значит, очень дорогую. Я рад, что вы предложили продать ферму. И еще, полярные экспедиции всегда берут с собой пеммикан. И нам следует взять немного. А пеммикан — это что?

— Это такая религиозная птица[14].

— Вот именно. Ладно, главное, что денег нам понадобится как можно больше — и на концентраты и на хорошие орудия. Наша цель — качество, поскольку для количества у нас не хватит места, вот тут-то нам денежки и подсобят.

— Да коли на то пошло, — продолжал, просветлев, мистер Уайт, — не так уж и важно — пропадет урожай, не пропадет, мы же можем купить зерно на вырученные за ферму деньги. И, кстати сказать, зерно — хоть и грубая, но пища. Самого зерна нужно будет взять лишь в количествах, необходимых для посева, а остальное — в виде муки, она гораздо компактнее. Как по-вашему, сможем мы прожить на кашице из муки и рыбьего жира?

Высказанные им идеи настолько понравились мистеру Уайту, что он, не дожидаясь ответа, затеял с Домовухой игру, в которой ему отводилась роль блохи. А именно: опустил голову на кухонный стол — тот, на котором Домовуха лежала спиной к нему, — и осторожно начал приближать к ней кончик носа, пока не коснулся им шелковистой шерстки. От этого Домовуха вскочила на ноги, прекрасная получилась имитация испуга, а мистер Уайт ликующе вскричал: «Я — блоха! Я — блоха!» Домовуха тоже пришла в восторг, и они сыграли еще несколько раз, пока при очередном ее подскоке не стукнулись лбами. Ослепленный ударом мистер Уайт откинулся на спинку стула. Впрочем, от сотрясения мозг его вновь заработал, как часы.

— Рис надо прихватить. Я предвижу, что Потоп будет иметь и хорошие последствия — ил станет плодородным, как у Нила, а значит рис нам весьма пригодится. Не знаю, погибнут ли деревья, проведя сорок дней под водой. Но на всякий случай, нам следует взять с собой и их семена, а то и саженцы. По счастью, стволы прежних деревьев все равно уцелеют, живые там или мертвые, и стало быть, их — пока будут подрастать новые, — хватит на дрова для многих поколений, тем паче, что людей, которым потребуются дрова, останется совсем не много.

— Это, надоть, будут Джеймс Рафферти из Кашелмора и семь его дочерей, — с надеждой сказала миссис О’Каллахан. — Тот, который учит людей на машинке печатать и на скрипке играть.

От необходимости отвечать на эти слова мистера Уайта избавило появление Микки — и, надо сказать, сенсационное.

С разбитым носом, без пиджака, горько плачущий, сжимающий в руках сломанную рогульку, он вошел, шатаясь, на кухню, и принялся поливать кровью один из ее столов.

По какой-то загадочной причине, столов на кухне было пять, и главная жизненная цель миссис О’Каллахан состояла в том, чтобы отшкрябывать их все, мыть каменный пол и начищать каминную решетку при помощи пепла и слюней. На что-либо иное времени у нее почти не оставалось.

Микки выдали суповую тарелку — для крови — и приложили к его спине великанских размеров ключ от судомойни.

На изложение полной истории случившегося у него, рыдавшего, ушло несколько часов и когда фрагменты ее удалось соединить в нечто целостное, получилось примерно следующее:

Предвечерние часы этого дня Микки провел на ферме, упражняясь (пока осыпались зерновые) в козлоходстве. Навестил все ее поля, нашел на каждом много воды, а после чая ощутил, как мистер Уайт до него, потребность продемонстрировать свой дар широкой публике, обучив кого-нибудь еще. Либо так, либо стремление к наставничеству оказалось, подобно вязанию и лозоходству, заразительным.

И потому Микки отправился на Слейнову Луговину (а вовсе не к Мёрфи), надеясь застать там почтальона по имен Винсент Куин. Найти же его там Микки надеялся потому, что Винсент был заядлым рыболовом и до конца каждого сезона старался что было сил изловить одного обитавшего в Слейне несговорчивого лосося.

Микки нашел Куина, как и ожидал, пытавшимся поймать лосося внахлыст.

Если как следует подумать, баламутившее людей влияние мистера Уайта распространилось за пределы Беркстауна довольно далеко, ведь это он обучил почтальона ловле внахлыст. Не то чтобы мистер Уайт знал, как она производится, нет, однако он прочел посвященную ей книгу. Таким образом, навыки Винсента стали третьей производной от реальности. Однако человеком он был предприимчивым и легко возбудимым, отличавшимся в некоторых отношениях от своего учителя и проникшимся к ловле внахлыст настоящей любовью, что и делало его подходящим кандидатом на роль козлохода. Добавим еще, что он носил очки, а одна нога у него была деревянная.

Микки с рогулькой в руках приблизился к почтальону и уважительно понаблюдал, как тот в пятидесятый раз проводит трех мушек по почти неподвижной поверхности Слейна. Лосось, которого Винсент старался ими порадовать, был, как и почти все здешние лососи, закаленным ветераном, которого раз уж шестнадцать зацепляли крючками на его пути к верховьям реки, поэтому ни он, ни Винсент давно уже больших надежд один на другого не возлагали.

Вследствие чего Микки и удалось без особых усилий увлечь почтальона идеей козлоходства.

Мистер Куин пристроил удилище на куст акации — так, чтобы леса не касалась травы, а связанный для него мистером Уайтом сверхдлинный поводок с тремя крючками болтался в воздухе.

Микки произвел две-три демонстрации, всякий раз без труда обнаруживая присутствие протекавшего мимо Слейна, а затем, решив пропустить стадию парного управления лозой, предложил Винсенту испытать свои силы в козлоходстве самостоятельно.

Увы, по причине его плохого зрения, а может быть, из-за некоторых разделяемых им с Микки национальных особенностей поднять рогульку кончиком кверху Винсенту ну никак не удавалось. Микки снова несколько раз показал ему, как это делается, и похоже, именно на этой стадии совершил трагическую ошибку, попытавшись объяснить Винсенту, как поднимать кончик. Пока достигнутые им успехи сохранялись на бессознательном уровне разума Микки, им еще удавалось как-то заботиться о собственной сохранности; а вот усилия вытянуть их на уровень сознательный привели к ужасным последствиям. Умение проделать все правильно стало стремительно покидать Микки. Чем больше объяснений давал он Винсенту, тем меньше понимал сам.

Ощущая все возраставшую тревогу, — а на самом деле, все возраставший ужас, — Микки вспомнил о краеугольном камне парного управления и неразумно попытался добиться от Винсента, чтобы тот попробовал поднять лозу кверху совместно с ним. Некоторое время они боролись с рогулькой, словно поссорившиеся сиамские близнецы, выкрикивая советы, ободрения и наставления, и при этом понемногу приближались к удилищу. В конце концов, после четырех или пяти потребовавших необычайных усилий gargouillades[15] и tour en l' air[16] они завершили что-то вроде двойного полунельсона прямо под удилищем, стоя спиной к спине, промаргиваясь и продолжая держаться за лозу, точно парочка исчерпавших завод игрушечных человечков. Первым, кто понял, что их сцепили друг с другом три лососевых мушки, был Винсент, который сразу же и крикнул предостерегающе: «Не шевелись! Не шевелись!» Однако в крике этом необходимости не было. Мушки накрепко вонзились в их пиджаки над поясницами, в таком месте, до которого ни один из них дотянуться не мог. А поскольку они оказались сцепленными спина к спине, ни один не мог и помочь другому. Так они простояли некоторое время, все еще держась за лозу, но утрачивая власть над собой и проникаясь потребностью осыпать друг друга упреками характера самого общего. Микки обозвал почтальона пнем безголовым — видимо, по ассоциации с деревянной ногой; а почтальон назвал Микки проклятым обалдуем. Винсент первым додумался до того, что получить свободу можно, расстегнув пиджак, однако оставшиеся не занятыми руки их — другими они все еще держали лозу, — тоже сцепила одна из мушек, а это означало, что почтальон может протянуть руку вперед, к пуговицам пиджака, лишь если Микки отведет руку назад. Уговорить на это Микки оказалось невозможно, потому как, во-первых, он забыл разницу между «вперед» и «назад», а во-вторых, подозревал, что руку ему хотят вывихнуть. Последовала борьба, в ходе которой оба упали на землю и сломали удилище, а деревянная нога Винсента отвалилась. Последний стал что-то уж больно молчалив. Он с мрачной решимостью трудился над расстегиванием пуговиц и, похоже, мрачность эта до того напугала Микки, что тот издавал блеяние всякий раз, как они перекатывались друг через друга. Оба хорошо сознавали, — мистер Уайт часто объяснял это людям, — что единственная часть тела, до которой невозможно дотянуться правой рукой, это правый локоть. Однако оба очень старались именно его и достать.

Выбравшись, наконец, из пиджака на свободу, почтальон поставил Микки на ноги, придал ему удобную позу и заехал по носу. Микки заверещал и плюхнулся на землю, вернее, на давно слетевшие с носа Винсента очки. А затем, увидев что его собираются поднять и стукнуть еще раз, вскочил, как только мог быстро, сам и дал стрекача — пиджак почтальона так и болтался, прицепленный, у него на спине и, когда Микки ударился в бегство, катушка сломанного удилища начала с визгом разматываться. Почтальон тоже заверещал, жалея катушку, схватил удилище и попытался повываживать Микки, точно лосося. Но затем, опасаясь за леску, — а та была практически всем, что у него осталось, — поскакал с удилищем в руке за Микки в надежде уберечь катушку от поломки.

Так они миновали два поля, уподобясь персоне королевских кровей и ее пажу во время несколько торопливого коронования, однако ног у Микки все-таки было две, да и судьба лески его не волновала. Кроме того, его гнали вперед вопли почтальона. Микки не понимал, что уже прощен, а кричит почтальон, прося его остановиться, пощадить катушку. Как объяснял впоследствии Микки, он понял, что спасен, лишь миновав колючую проволоку, которой обнесена Задница Келли. Почтальон и удилище завязли в ней, леска отмоталась вся, натянулась, запела и лопнула точно посередке; а Микки, наконец-то свободный, понесся к Аллее; Винсент же, сердце коего было разбито, остался сматывать остатки своей снасти.

Достигнув безопасности Беркстаунской Аллеи, Микки на краткий миг остановился, чтобы снять с себя два пиджака — так средневековый бобр, желая сбить со следа охотников, откусывает себе тестикулы, — и повесил оба, поскольку времени на возню с крючками у него не было, на белую калитку, пускай почтальон с ними сам разбирается.

В конце концов, он, все еще сжимавший в руке треснувшую рогульку, добрался до дома, чтобы поплакать, вспоминая выпавшие на его долю испытания, в суповую тарелку.

Оплакивал он и свое искусство козлохода. Была ли тут причина в попытке объяснения оного или в последовавших за ней потрясениях, но Микки знал — сила это из него утекла. Он больше не умел поднимать рогулину кончиком кверху.

Мистер Уайт пообещал потратить воскресенье и научить его снова.

Однако, когда воскресенье настало, Микки об этом предмете даже не заикнулся, и тот погрузился в забвение. Единственное искусство, какое Микки изучил за всю свою жизнь, оказалось опасным, поэтому он решил удовольствоваться на будущее самим собой — уж какой есть, такой и есть.

Глава XI

Прежде чем стойки сенного сарая были перепилены по упомянутой некоторое время назад линии А, состоялось совещание относительно размеров Ковчега, приведшее к тому, что перепилили стойки все-таки по линии Б. И это не просто позволило отказаться от обрезки боковых листов, но и сообщило Ковчегу форму более кубическую. Чем лучше мистер Уайт понимал, какое множество всего на свете предстоит им взять с собой, тем пуще хлопотал он о том, чтобы сделать осадку Ковчега сколь можно более глубокой. Он говорил, что можно будет заставить Ковчег не слишком высоко выступать над водой, просто-напросто нагрузив его металлическим балластом, дорожным катком, к примеру, и даже, если потребуется, разобранной сноповязалкой, — мистер Уайт, признавался, правда, что сомневается в своей способности собрать потом вязальный механизм заново, — однако, говорил он, на сорок дней нам понадобится так много воды в смоляных бочках, надо же и животных поить, и самим пить, а потому лучше, чтобы у нас и места было побольше, и балласта. А еще мистер Уайт обещал добиться, даже если ему придется жизнь на это положить, чтобы Ковчег был не только водонепроницаемым, но и воздухо- тоже, и тогда это судно, нагруженное всеми необходимыми для построения нового мира материалами, будет качаться на водах Потопа, как закупоренная, на три четверти заполненная водою же бутылка.

Отпиленные от стоек концы пошли на изготовления киля. Вследствие этого прогонов для завершения каркаса Ковчега не осталось. Теперь он походил на перевернутый вверх ножками стол — с той разницей, что столешница у него была грубовато округлая, а ног насчитывалось восемь. Их, так сказать, стопы, ставшие самыми верхними точками Ковчега, надлежало соединить, тогда и получился бы настоящий каркас, однако соединять было нечем.

Первоначальное намерение мистера Уайта состояло в том, чтобы использовать для соединения деревянные брусья два-на-два и три-на-три из тех, что хранились в гараже. Однако эта идея вызвала три возражения. Во-первых, в брусьях придется сверлить отверстия под болты, что уменьшит их крепость. Далее, никто не знал, как поведет себя соединенное с железом дерево под напором воды. И наконец, на это указал опять-таки мистер Уайт, древесины в новом мире будет предостаточно, а вот о пригодном для обработки металле такого загодя не скажешь. Чем больше самого разного металла доставит туда Ковчег, тем лучше.

Вот и пришлось ему вместе с Патом Герати отправиться подводой в Кашелмор и провести день, переходя из лавки в лавку в поисках прогонов. А поскольку все лавки были бакалейными, а все бакалейщики содержали также и по пивной, покупатели наши очень развеселились и даже попытались завести при возвращении домой дискуссию о сравнительном превосходстве религий.

Вопреки вульгарным представлениям о принятых в окрестностях Беркстауна религиозных обыкновениях, к кровопролитию дискуссия не привела. Причина была в том, что мистер Уайт, дабы оказать Герати любезность, взял на себя роль истового приверженца Папы, а Герати, выступавший на стороне Генриха VIII, ничего о последнем не слышал. Более того, выпитое им не ожесточило Герати, но странным образом смягчило. И потому, вместо того, чтобы спорить, они запели, уверенные, что пони сам доставит их до дома живыми и невредимыми. Мистер Уайт исполнял «Налей полней стаканы», так он, во всяком случае полагал, а Пат Герати что-то вроде речитатива о Парнелле[17] — хотя, возможно, и о Наппере Танди[18]. Отыскать песню, которую можно было бы спеть вместе, им было трудновато, но, в конце концов, они вспомнили про «Adeste Fideles»[19], каковую и горланили до самой Беркстаунской аллеи.

Мистер Уайт продержал миссис О’Каллахан и Микки до половины четвертого ночи, объясняя им, что Адриан IV[20] вовсе не был английским папой, а мистер Де Валера[21] — самый малообразованный человек, о каком он когда-либо слышал, поскольку тот почерпнул свои смутные представления об истории из наполненной галиматьей книги А. М. Салливана[22]. (Миссис О’Каллахан, когда такое случалось, никакого активного сопротивления не оказывала, она наслаждалась подобными беседами — все-таки, разнообразие. Насчет этого старого Дева она полностью соглашалась с мистером Уайтом. И только повторяла: «Ну и ну, за такую его голову мистеру Уайту следует Богу в ножки поклониться».)

Самая интересная часть этой истории выявилась два дня спустя, когда они занялись разбором покупок. Мистер Уайт закупил детскую коляску, калейдоскоп — как он попал в Кашелмор, никто сказать не мог, — золотую рыбку, шафрановый кильт и (на распродаже) полдюжины уже побывавших в употреблении ковров. По счастью, он приобрел также 150 футов железных балок L-образного сечения, вроде тех уголков, из которых делают рамы железных кроватей, и примерно таких же крепких. Ничего другого раздобыть не удалось, пришлось довольствоваться этими.

После давнего злосчастья с фокусами мистер Уайт взял за правило никогда дома не пить. Вследствие этого, посещая дважды в год Кашелмор, он обычно возвращался домой с весьма причудливыми покупками и, поскольку в такие дни уговорить его дважды заплатить по счету ничего, как правило, не стоило, у городских лавочников мистер Уайт пользовался изрядной популярностью.

Уголки были использованы для соединения концевых ножек «стола», делалось это так:

1 — деревянный брус два на один дюйма; 2 — торцовая вертикальная стойка; 3 — центральная вертикальная стойка

В инструментальном шкапу отыскались два бура, пригодных для сверления металла, а вот коловорот, к сожалению, нашелся лишь плотницкий. Его удалось приспособить для сверления уголков, обрезав ручку до ее квадратного патрона, похожего на маленькую рамку для картин. Эту рамку накрывали шестифутовой доской, один конец которой подсовывался под нижнюю перекладину калитки или еще под что-нибудь, на другой садился, чтобы создать давление на коловорот, мистер Уайт, а Герати коловорот крутил.

1 — перекладина калитки; 2 — доска; 3 — уголок

Работа была скучная, поскольку инструмент имел склонность уходить в сторону, пока не пролагал себе путь сквозь уголок, но, как только они добрались до гофрированного железа, дело пошло быстрее.

Когда каркас был, наконец, скреплен, он приобрел вот такой вид:

Между тем, вечернее составление списков продолжалось, однако тут возникли новые осложнения, связанные с реакцией соседей. Поначалу Пат Герати свободно болтал о Ковчеге с каждым встречным-поперечным; Филомена подслушала достаточно, чтобы подкрепить его рассказы, да и сам Ковчег стал обретать зримые очертания. И в Брекстаун начали поступать анонимные письма — обычное в окрестностях Кашелмора средство решения вопросов сельского хозяйства. Первое из них — написанное самим Герати, чьи отношения с его хозяином клонились к худшему, о чем мы еще поведаем, — было ясным и недвусмысленным:

Милостивый Сёрр

Мы восемь жильцоф Кашлемора прознали что вы отдали честь сарая Мики О’Каллахана Джеймсу Херати и Пату Донохью и жене чтобы сделать зло и иметь кровельный дом Но мы не желаем Платить Рэнту и Процэнты с Нее человеку который дал это тому найдите Место для нас восьми жильцоф потому где нам скот гонять Но их затравят собаками если вы дадите ему честь сарая мики О’Каллахана мы позаботимся о Дольнейших неприятностях так что Пажалуста будьте осторожны

искренно ваши восемь

жильцоф

Кашлемора

Второе гласило:

мистер Витт

Вы мне уже розрушили дом почти готовый Но если вы не Сделаете ни медлено тогда Смотрите

Друг

Это письмо написал Микки. Миссис О’Каллахан узнала почерк и очень рассердилась на мужа. Она заявила, что, если мистер Уайт захотел развалить сарай, то не человеку с такой головой, как у Микки, ему мешать.

В третьем письме говорилось:

Ваша Чисть

Мы знаем куда вы целите сэр и Стереть если нада Кровью прочие Дела которые оскорбить нашу Рилигию Так что паверте нам ваш любитель

Христанин

Это было сочинение двадцати трех братьев и сестер Филомены.

Четвертое:

М-р Витт Эск

Я имею у себя сераль Мики О’Каллахан эти 23 года для Свободного прохода по слюнявой луговине Когда коровам нада но теперь Вы Завалили его бес Дум о Бедных Суседских людях как Конибал потому каторый зловредный англичашка тот и всегда но Правосудие Заторжествует

Павстанец

Кто написал это письмо, установить не удалось, ведь не миссис же О’Каллахан, в самом деле. Может быть, Томми Планкетт.

Помимо выпадов чисто литературных, серьезных нападений на Ковчег до поры до времени не наблюдалось. Имело место определенное количество ночного бубуканья да побивания Ковчега камнями, но, поскольку камни не взрываются, большого вреда они не принесли.

Собственно говоря, бубуканье обычно приберегалось местными жителями для вдов, вторично вышедших замуж. Производилось оно так: желающий выразить свое неодобрение отбивал у стеклянной бутылки дно, прикладывал горлышко к губам и громко ухал ночами под окном спальни новобрачных. Получалось нечто, отдаленно похожее на пение рожка. Вот эти звуки, лязг камней по гальванизированному железу да непрестанный лай Алмазной и Крохи и нарушали в течение нескольких ночей покой Беркстауна.

Причина столь терпимого отношения к Ковчегу была двоякой. Во-первых, в Беркстауне терпимо относились почти ко всему и объяснялось это здешним климатом. Набегавшие с юго-запада дождевые тучи несли в себе тяжкий груз воды, набранной ими в Атлантике, в трех тысячах миль отсюда, обременяя аборигенов таким спудом, что им достаточно трудно было разбираться и в собственных делах, не говоря уж о заботах соседей. Вторая же причина была иной: все, кроме самых буйных голов и смутьянов, сошлись на том, что Ковчег О’Каллахана не составит труда развалить несколько позже. Давайте, говорили все, сначала посмотрим, что у них выйдет. А поджарить мистера Уайта до смерти или похоронить его заживо в полной терниев яме мы сможем, когда станет ясно, что денег из него больше не выжмешь.

И в дом стали в больших количествах стекаться соседи, предлагавшие на продажу пары самых разных животных. Мальчишки Вьюрк, приученные ловить, на радость Св. Стефану, птиц, гоняя их до тех пор, пока бедняги не падали от изнурения наземь, приносили не только вьюрков, но и дроздов, скворцов, малиновок и иных беззащитных представителей фауны, коих соглашались продать за бесценок. Всякого рода «пастыри» предлагали овец, телят и прочую скотину, принадлежавшую тем, кто подрядил их ее пасти. Украшением рынка служили двадцать семь представителей козлиного племени и тринадцать ослиного, все больше самцов. Приходили продавцы дерна, латунных кроватей, роялей, сломанных велосипедных рам, вязальных машин (лишенных существенных деталей), граммофонных раструбов, одряхлевших скаковых лошадей, яиц, фотографий предпоследнего Папы, еще не срубленных деревьев, пустых бутылок, непарной обуви и списанных по старости молотилок, — приходили толпами, выражая желание видеть мистера Уайта и никого другого. Каждый из них норовил умилостивить его, называя «Ваш Честью», — обращение, к которому они прибегали лишь перед исповедью, как правило, сильно усеченной. И каждый гневно вопил, когда мистер Уайт ничего не приобретал, обманывая их надежду нажиться не вдвое, а втрое.

Окрестные фермеры, которые обычно обменивались одним туром рождественских визитов, а после и знать друг друга не желали, начали теперь каждый вечер сходиться вместе с женами, чтобы посидеть в сырых гостиных на жестких стульях, ожидая, когда один из них что-нибудь да скажет. Все они были людьми слишком воспитанными, чтобы первыми вылезать с вопросом.

Отец Бирн пока что не появился. В тот период главенствовала гипотеза, что мистер Уайт, будучи англичанином, пытается, скорее всего, заманить Католическую церковь в западню и лучше к нему не соваться.

Вечернее составление списков стало невозможным, то и дело кто-нибудь да мешал, и потому занятия им перенесли на утро, время, когда Микки мучился с сепаратором или маслобойкой.

Остатки урожая дурная погода уже уничтожила.

Томми Планкетта и Филомену предупредили об увольнении — впрочем, в этом ничего необычного не было. Микки и миссис О’Каллахан давно уже выработали применительно к управлению фермой компромисс, в силу которого вина за любые напасти — после того, как обоим удавалось от нее отпереться, — возлагалась на их наемных работников. В результате мало кто из оных задерживался здесь на срок, превышавший три месяца.

Кстати сказать, любопытная особенность преобладавших в Беркстауне напастей состояла в том, что усугублению их немало способствовали объединенные усилия миссис О’Каллахан и Микки. Совершенно так же, как мсье и мадам Кюри совместно трудились над открытием радия, обмениваясь идеями, коими озарялись их умы, мистер и миссис О’Каллахан в своих совместных трудах прилагали все силы к тому, чтобы обратить пустяковую неразбериху в сплошную. К примеру, миссис О’Каллахан, внезапно решив побелить кухонную печь, непременно замешивала известь в одной из эмалированных посудин для сливок и оставляла ее в маслобойне. Продвинуться в одиночку дальше она не могла. Требовалось, чтобы на этом этапе появился Микки, который переливал известь в скопившиеся за неделю сливки и тратил все утро на попытки спахтать полученную смесь. Или, когда Микки вдруг надумывал перетравить крыс овсяного амбара, он — тут на него можно было положиться, — непременно оставлял пакет с фосфором на кухонном буфете, в котором хранилась горчица; однако для того чтобы обнаружить пакет и угостить его содержимым колли, приняв таковое за селедочную пасту, требовалась миссис О’Каллахан. Работая в одиночку, миссис О’Каллахан могла подвесить парадный жилет мистера Уайта в печи — пусть проветрится, а затем, занявшись чем-то еще, вспомнить о жилете, лишь когда тот обуглится, после чего получала возможность проделать следующий шаг, запихав обгорелые лохмотья с присовокуплением к ним осколков разбитой стеклянной банки в один из молочных бидонов. Однако далее необходим был Микки, который утаскивал бидон, доил в него, не потрудившись вымыть, коров и сливал полученное таким манером месиво в сепаратор, который, естественно, заклинивало.

В итоге создавалось впечатление, что О’Каллаханы расставляют друг другу ловушки.

А еще одним итогом становилось возрастание усилий, потребных для справедливого распределения вины. Вина за простые напасти перекладывалась с одних плеч на другие со скоростью мысли. Но в случае напасти сложной, созданной совместными усилиями, от обоих требовались труды более тяжкие. Миссис О’Каллахан приходилось заявлять, что сепаратор заклинило из-за Микки, который не моет бидоны, Микки же вынужден был указывать, что в поломке его повинна миссис О’Каллахан, поместившая в бидон жилет и битое стекло, и миссис О’Каллахан парировала это обвинение, говоря, что ее вины тут нету, потому как в холодной печи многого не напечешь, вот ей и пришлось спалить жилет мистера Уайта, чтобы Микки горяченького хлебца покушал, и вообще она тут рабыня — в результате сепаратор, хлеб, жилет, побелка печи, домашнее рабство, сметана, вина и все остальное создавали подобие сильно похожей на закупорку сепаратора дорожной пробки, выбраться из которой было весьма затруднительно, тем паче, что любая дорога, избираемая миссис О’Каллахан, оказывалась кольцевой.

Поскольку думать о будущем или о том, что требуется сделать на следующий год, ни один из них даже и не пытался, предпочитая размышлять о счетах, по которым следовало расплатиться два года назад, и обвинять друг дружку в беде, приключившейся с маслобойкой в 1936 году, подобное сотрудничество в создании неразберих становилось благословением для обоих. Все-таки, было о чем поразмыслить, порассуждать.

У Микки имелось личное средство защиты и составляло его слово «Хвыррк?» Если он не удосуживался заметить, что корова стельна, отчего и она, и теленок погибали при отеле; если намеренно не выполнял квоту вспашки и его ловил на этом какой-нибудь разъездной инспектор; если откладывал отправку сахарной свеклы на фабрику до поры, когда та закрывалась, направив ему кучу печатных предупреждений; если три дня подряд забывал покормить собак фермы или оставлял пятерых коров, ленясь дать им сена, помирать с голодухи, как случилось одной зимой, если летом позволял власоедам наполовину съедать его овец, кто-нибудь — как правило, мистер Уайт — начинал задавать ему вопросы. Вот тогда-то Микки и произносил: «Хвыррк?», разумея при этом: Tu quoque[23].

Глава XII

Мистер Уайт, не прерывая разговора, переменил руку, которой крутил ручку маслобойки.

— Запишите лекарства, — сказал он.

Миссис О’Каллахан вывела в своей тетрадке «Ликарство» и замерла в ожидании дальнейших указаний.

— Нужно будет взять морфий и пару зубных щипцов, и немного сульфаниламида[24] или еще чего, и аптечку первой помощи, и некоторое количество «Печеночных пилюлек Картера» — касторовое масло мы, наверное, сможем выращивать из семян, — и надо бы выяснить, что лучше всего помогает от ревматизма. Думаю, фенил хинолин и карбоновая кислота. Сколько я могу судить, вся медицинская наука и до сей поры сводится к слабительным, обезболивающим, вправлению костей и трем-четырем настоящим лекарствам наподобие инсулина. Может, мне попробовать научиться уколы делать? Лубки нам придется изготавливать самостоятельно.

Кер-ламп, кер-ламп, кер-ламп: маслобойка избавляла миссис О’Каллахан от необходимости записывать все эти страшные слова.

— Что же касается травного семени и прочего, — продолжал, резко отклоняясь от темы, мистер Уайт, — им можно наполнить, чтоб оно не рассыпалось, чайные ящики. Зерно — груз опасный, если оставить его без присмотра.

Любимым лекарством миссис О’Каллахан был аспирин. Она виновато внесла его в список — без указаний, — да заодно и «Красную Фланиль» записала.

— Странное это занятие, — заметил мистер Уайт, заглядывая в окошко маслобойки — посмотреть, не появилось ли уже масло, — решать судьбы будущего мира. Вот например, от нас зависит, окажется будущее трезвенником или нет. Если мы прихватим перегонный куб, то сможем передать нашим детям секрет обездроженной бражки. Прихватим?

— Как скажете, мистер Уайт.

— Вопрос, в сущности, академический, поскольку будущее поколение сможет получить представления о дистилляции, почитав, если ему захочется, «Энциклопедию Британика». Я не собираюсь подвергать ее цензуре. Мы можем, конечно, вырвать страницы, посвященные спиртному, взрывчатым веществам, вредным наркотическим средствам, ядам и так далее, однако эффективная цензура дело трудное, да и не уверен я в том, что она вообще морально оправдана. Что есть, то и есть. Я против запрета правды в любой ее форме, сколь бы опасной она ни была.

— Мы вот как поступим: «Энциклопедию» возьмем, а перегонный куб брать не станем. В конце концов, есть и другие, более важные вещи, которые потребуют места. Ну вот, а когда новый мир крепко встанет на ноги, будущее сможет само решить, желает ли оно соорудить перегонный куб.

— Или, скажем, взрывчатые вещества. Стоит ли брать с собой два моих ружья или не стоит? Не приходится сомневаться, что во время плавания множество птиц будет пытаться устроиться на Ковчеге и, подстреливая их, мы могли бы пополнить наш скудный рацион. С другой стороны, ружья и патроны куда более громоздки и увесисты, чем представляется многим. Патрон занимает столько же места, сколько мясо одного чирка. Кроме того, если мы не возьмем ружей, то и не сможем перестрелять друг дружку в приступе гнева. Лично мне изобретение брата Бэкона[25] глубоко неприятно, и я склоняюсь к тому, чтобы ружей не брать, пусть даже это и причинит нам мелкие неудобства. Кроме того, если нашим потомкам так уж приспичит, они найдут все для них потребное в «Энциклопедии». Давайте, по крайней мере, подадим им, насколько то нам по силам, пример гуманного поведения.

— Можно еще святую воду взять.

— Да хоть бочку, если желаете, при условии, что ее можно будет пить. Мы попросим отца Бирна благословить все наши бочки.

— А Пражского Младенца взять можно?

Мистер Уайт был наидобрейшим из людей. К Пражскому Младенцу он относился почти с таким же неодобрением, какое питал к Титси, но считал, в принципе, что людям следует дозволять быть счастливыми на предпочитаемый ими манер. В конце концов, берет же он для собственного развлечения ветровые генераторы и зубные щипцы.

— Вы можете заполнить вашими личными вещами отдельный чайный ящик, миссис О’Каллахан, а Микки другой. Я говорю о вещах, которые не войдут в списки. Положите Пражского Младенца в ваш ящик. Микки, я полагаю, заполнит свой табаком, если найдет достаточно денег для его покупки. Кстати, вы уже договорились о продаже фермы с торгов?

— Ну, не так чтобы договорились.

Мгновенное, ужасное, на все пролившее новый свет подозрение полыхнуло, точно молния, в разуме мистера Уайта, заставив его перестать вращать ручку маслобойки.

— Кто проводит торги?

— Мы, вообще-то, не так чтобы…

— Вы собираетесь продать ее?

— Не думаю, что Микки хочется ее продавать, потому как он ее от Тетушки получил.

— Боже милостивый! — вскричал мистер Уайт и крутнул ручку, и замер, и крутнул еще раз, и бросил ее, — какая разница, от кого получил ее Микки? Когда ферму сметет Потоп, он ее больше уже ни от кого не получит.

— Так ведь ее же Тетушка оставила.

— Да хоть бабушка, мне все едино! Суть в том, что сейчас у нас есть ферма, которую мы можем продать, а после Потопа фермы не останется и продавать будет нечего. Нам же деньги нужны.

— А ну как Потопа-то и не будет?

Как обычно, мистер Уайт совершил роковую ошибку, попытавшись объяснить все с начала. Роковой она была потому, что чем дальше он к этому началу отступал, тем большее расстояние приходилось потом покрывать, возвращаясь, и тем больше возможностей появлялось у миссис О’Каллахан выпускать самых разных зайцев — таких как Тетушки, желудки, Господнее Всемогущество, пророчество и Священная Воля Божия, — за которыми ему приходилось гоняться. У миссис О’Каллахан имелась результативная, пусть и не осознанная техника ведения спора. Линии обороны у нее были слабые, но она ни на одну из них, взятую в отдельности, никогда и не полагалась. Она создавала из них лабиринт, множество внешних укреплений, с помощью коих и одерживала оборонительные победы.

Первым делом, она возводила ложный бастион, стену, так сказать, склеенную из дранок и картона и позволявшую противнику «порезвиться», как выражаются военные. Мистер Уайт, совсем как испанский бык, неизменно расточал на этот плащ, которым миссис О’Каллахан помахивала перед его носом, огромное количество сил, ничего однако же не достигая, да и не понимая сколько-нибудь ясно, чего он пытается достичь. В нынешнем случае миссис О’Каллахан всерьез в Тетушку Микки не верила, но полагалась на нее, поручив ей сколь возможно ослабить первоначальный наступательный порыв мистера Уайта. Когда же Тетушка изнемогала, миссис О’Каллахан без сожалений расставалась с ней, поскольку та никакой ценности не представляла, и тут череда земляных валов, дымовых завес, chevaux-de-frise[26], углов подхода и прочих особенностей гибкой эшелонированной обороны впервые открывалась взорам интервента, уже ослабленного попытками одолеть Тетушку.

Поскольку мы рассказываем историю Ковчега, будет только уместным назвать мистера Уайта слоном, а миссис О’Каллахан — кенгуру.

— Если, — начал он, — Потопа не будет, почему же Архангел сказало, что будет?

— Так может она ошиблась.

— Как Архангел могло ошибиться? Архангел это посланник Божий, правильно? А Бог всесилен, всеведущ, вездесущ и прочее, и прочее, вы мне об этом по два раза в неделю твердите. Если Оно всеведуще, как Оно может ошибиться?

— Но, мистер Уайт, мы же знаем, что ошибиться всякий может, иногда.

— Что, по-вашему, означает «всеведущий»? — со смертоносным спокойствием осведомился он.

— Мне сейчас, прям вот в эту минуту, и не вспомнить.

— Это означает «знающий все».

— Вот, я знала, чего оно означает. Да позабыла.

— Ладно, в таком случае, если Оно знает все, как же Оно может ошибиться?

— Это не нам судить, мистер Уайт. Это, надо быть, Священная…

— …Воля Божия! — взвизгнул мистер Уайт и, вцепившись в ручку маслобойки, завертел ее, точно спятивший дервиш.

Миссис О’Каллахан с сочувствием понаблюдала за ним и записала «Молочко могнези» (на случай, если ее желудок обратится против нее). Первую схватку она явным образом выиграла.

— Если, — сказал, устав и остановившись, мистер Уайт, — если вы христианка (на что вы претендуете, хотя Бог весть, иногда думаю я… впрочем, нет, я не хочу отвлекаться), если, как я сказал, вы христианка (а не идолопоклонница Ваала или кому там кадили древние ирландцы, надо будет выяснить это, хотя, конечно, среди прочих — богине Дана), если, стало быть, вы являетесь (или предпочитаете так думать) христианкой (черные кошки исключаются, поскольку им поклонялись египтяне), а не пребывающим во мраке невежества каннибалом, зараженным доисторическими суевериями…

Он снова рассеянно взялся за ручку и принялся крутить ее мирно, на правильной скорости.

— Никогда не понимал, — заметил он, — всеобщей неприязни к каннибалам. Конечно, убивать ближних — это, на мой взгляд, аморально. Но если уж убиваешь, отчего же их не съедать? По крайней мере, прок от них будет, зачем добру пропадать…

Он заглянул в окошечко — как там масло?

— Если, миссис О’Каллахан, вы христианка, вам, предположительно, полагается верить, что Бог все знает. А если Бог все знает и говорит, что будет Потоп, значит Потоп будет, разве не так?

— Может, он в других местах будет, в Германии или еще где.

— Если Потоп будет в Германии, зачем Архангел явилось сюда, чтобы сказать нам о нем?

— Наверное, хотела, чтобы мы знали.

— Но почему мы, а не немцы? В конце концов, если Потоп намечен в Германии, было бы, я полагаю, более рациональным…

Он поспешил остановиться. Впереди явственно замаячила Священная Воля Божия.

— Миссис О’Каллахан, вы верите, что Потоп будет?

— Да, — ответила она, начиная понемногу потеть.

— Верите, что к нам приходило Архангел?

— Да.

— И что Архангел велело нам построить Ковчег?

— Да, — с сомнением подтвердила миссис О’Каллахан.

— Ну тогда, если Архангел велело нам построить Ковчег, поскольку приближается Потоп, почему же не продать ферму, которая так и так пропадет, и тем самым помочь этот Ковчег построить?

— Она же не сказала, чтоб мы ферму продавали.

— Да, но Она — Оно — велело, чтобы мы строили Ковчег. Остальное уже наше дело. Сам тот факт, что нам приказано построить Ковчег, подразумевает, что мы должны продать ради этого ферму.

— Вы ж говорили, что она и жениться вам не приказывала, мистер Уайт.

— Это не имеет отношения к делу.

И, немного подумав, мистер Уайт добавил:

— Это случаи не аналогичные.

В конце концов, будучи человеком честным, он бросил сбивать масло и отправился на поиски Микки.

Глава XIII

Клей Домовуха доела; ласточки, несколько недель питавшиеся раскисшим урожаем, улетели в теплые края; бубукари утомились; и даже авторы анонимных писем — после финального, посвященного рыболовецким снастям и составленного почтальоном, который подписался: «Две католических матери», впали в спячку. Строительство Ковчега шло полным ходом.

В окрестностях Беркстауна проживали двое кузнецов. Одного из них судостроители попросили изготовить 12 дюжин обычных угловых скоб.

Другому заказали столько же скоб, имевших такую форму:

Лишь эти детали Ковчега и не были изготовлены прямо на месте строительства, а подрядить сразу двух кузнецов пришлось, чтобы ускорить процесс их изготовления. Ни один из них не сумел понять, что от него требуется — ни по рисункам, ни из объяснений, — поэтому мистер Уайт соорудил из жести два образца в натуральную величину, приложив к каждому кусок необходимого для его воспроизведения металла.

Скобы эти позволяли обойтись без сверления в верхних горизонтальных фермах отверстий под болты на предмет крепления к ним листов гальванизированного железа, образующих борта и кровлю (она же палуба).

1 — кровельный гальванизированный лист; 2 — (накрываемая ферма); 3 — бортовой гальванизированный лист

Вследствие того, что листы были рифлеными, скобы только к ним привинчивать и требовалось. В результате соединения по краям Ковчега получались не герметичными. На каждом оставался ряд зияющих полукруглых отверстий:

Однако после скрепления бортов и палубы болтами — часть листов была взята из гаража, часть изначально обшивала бока сарая — эти отверстия плющились, насколько то было возможно, молотом. Вид при этом получался не шибко опрятный, да и окончательная водонепроницаемость не достигалась, однако то был шаг в правильном направлении.

Побывавшие в употреблении ковры, которые мистер Уайт купил во время кашелморского загула, резались теперь на полоски в двенадцать дюймов шириной и смолились. Затем полоски укладывали вдоль побиваемых молотом краев железа так, что половинка каждого (по ширине) оказывались под палубой Ковчега, а другие свисали по бортам.

То же самое проделывалось и с краями вертикальными, отчего весь Ковчег приобрел такой вид, точно его вставили в паспарту.

И наконец, к свисавшим краям просмоленных полосок прибивались уголки из гальванизированного железа, которые затем крепились болтами и обмазанными смолой гайками. Для изготовления уголков резались оставшиеся в гараже листы железа, в нарезанных полосах слесарным зубилом пробивались отверстия, а затем их укладывали на распиленный посередке пень и сгибали ударами молотка. Получалось вот что:

Уголки эти прижимали ковровое уплотнение, оно же паспарту.

В итоге Ковчег стал выглядеть вставленным не в паспарту, но в серую металлическую рамку. Если не считать торцевых входов в него, наружно он был завершен. Пока Ковчег строился, решено было не оставлять один из его концов открытым полностью, — как предполагалось поначалу, дабы можно было провести в него животных, — но оставить не установленными на нем три листа железа, что давало отверстие достаточно широкое. А уж когда начнется буря и придется отплывать, привинтить эти три листа на место, закрыв ими отверстие. На другом торце предполагалось соорудить люк, каковой позволял бы подниматься на палубу.

Однако до его сооружения и обустройства интерьера было сочтено необходимым пройтись по всем наружным краям Ковчега со смолой, паклей, зубилом и молотком. Любая сомнительная по части водонепроницаемости щель забивалась с помощью молотка и зубила просмоленной паклей. Паклю поставлял лично мистер Уайт, изорвавший того ради лучшие простыни миссис О’Каллахан и все свои носовые платки.

А между тем, пока конопатились эти стыки, в отношениях судостроителей происходили серьезные изменения.

Главная незадача в том, что связывало мистера Уайта и Пата Герати, состояла в принадлежности одного к расе альпийской, а другого к средиземноморской. Герати — сумасшедший, хоть и в мере почти незаметной, представлял собой во всех иных отношениях вполне нормального кашелморского аборигена. Вся его жизнь прошла в окрестностях Беркстауна. Люди, его окружавшие, были либо ворами, либо проходимцами, либо убийцами. И он, и они верили — заодно с О’Каллаханами, — что изменения лунных фаз изменяют погоду; что солнечный свет причиняет пожары; что для избавления от судорожного кашля надлежит укладывать страдальца под брюхо осла; что в Аду горит самый настоящий огонь, на котором благожелательное божество будет до скончания вечности поджаривать мистера Уайта, не позволяя ему, впрочем, сгореть дотла; что крик кроншнепа предвещает дождь; что в Чистилище, куда попадет он, Герати, огонь пылает тоже настоящий, но не вечный; что «морозы дождик нагоняют» — вера не такая уж и неестественная, если принять в рассуждение, что зима, которая не суха и не морозна, почти наверняка оказывается влажной и дождливой; что трясогузки суть вестницы смерти — навроде каладриуса[27]; что, если в одной комнате горят три свечи, то в ней до конца года кто-нибудь да помрет; что нельзя дозволять женщине стричь мужчину; что под Беркстауном есть «заколдованное место» и путник, в него забредший, до утра собьется с дороги, если, конечно, ему не хватит духу снять куртку и надеть ее задом наперед; что, повстречавши горностая, на него должно плюнуть; что баньши вопит, совершенно как влюбленный кот; и что Ирландия была страной святых и ученых, священной и ученой деятельности коих воспрепятствовало варварское вмешательство английских каннибалов наподобие мистера Уайта. Во все это и во многое иное Пат верил с таким же простодушием, с каким в других краях верят, что утром придет молочник. А поскольку хозяин его почти ни во что подобное не верил, это воздвигало между ними непроходимый барьер.

Да дело было даже не в том, во что верил Герати, незадачу составляли взгляды, которые внушило ему его окружение. Опыт, приобретенный им до сей поры, свидетельствовал, что главная цель человеческого существа состоит в том, чтобы облапошить всех прочих к собственной выгоде. Вообще говоря, понимание этого, быть может, наделяло Пата и ближних его прозорливостью, превосходившей ту, какой обладали их засевшие за проливом угнетатели.

И ныне — по причинам внешнего толка — его начало тревожить то обстоятельство, что он работает на злоумышленного англичанина. «Четырем вещам не следует верить, — гласила кашелморская поговорка, — псиному зубу, конскому копыту, коровьему рогу и смеху англичанина.» Герати начинало казаться, что он попал в опасный переплет.

А тут еще и Ковчег припутался.

Поначалу Пату, в невинности его, строительство этой штуковины доставляло удовольствие, как и сотрудничество с мистером Уайтом, который столь усердно его ублажал. Потом началось бубуканье и прочие местные мероприятия, которые впервые заставили Пата задуматься о природе его занятий.

Бедняге захотелось понять, на что, черт подери, нацелился мистер Уайт.

Все это время Пат работал и даже наслаждался работой, но однако ж не спускал со своего хозяина беркстаунских глаз, желая разобраться в кунштюках оного, предотвратить его неотвратимую попытку принизить своего работника. Однако никаких попыток не предпринималось и ни единого кунштюка раскусить не удалось. Уж одного этого хватило бы, чтобы наделить любого гаэла мозговой горячкой.

В последнее же время Пат Герати со всем возможным тщанием рассмотрел положение, в которое попал со времени бубуканья и совершения иных охвативших весь Килдар событий (о которых мы еще расскажем), особо постаравшись не ставить своему нанимателю в заслугу его человеколюбие, привязчивость, простоту, правдивость и иные предположительные добродетели, в существование коих никто в Кашелморе не верил. Единственное истолкование, какое Пат смог дать своему положению, — поскольку его хозяин явным образом пытался так или этак надуть его, пусть он даже и не понимал как именно и, поскольку единственными двумя человеческими качествами, в которые каждый гаэл верил безоговорочно, были неустанное коварство и злопыхательство, — стало таким: Ковчег строился для того, чтобы выставить его, Пата, дураком.

А это, следует сказать, являло собой единственную участь, которой страшился каждый житель страны. Гаэла можно было — собственно, так обычно и делалось, — измордовать, пустить по миру, уморить голодом, выслать, вывалять в смоле и поджечь, попрать, да хоть бы и повесить заодно с множеством его ближних, — и ничего. Ему это даже нравилось. Но если вы писали на него сатиру, если выставляли его дураком, он мгновенно скукоживался и помирал.

Естественно, поэтому, что Пат поклялся отомстить.

И мести он искал не только за жестокое оскорбление, нанесенное ему строительством Ковчега. Существовало еще несомненное зло, сотворенное Джемсом Герати и Патом Донохью с женой в связи с кровельным домом, зло, по поводу которого он с такой ясностью высказался в своем анонимном письме, а также оставшаяся неоплаченной многосложная несправедливость (подстроить которую, как он теперь отчетливо понял, мог только мистер Уайт) в отношении его глухонемой сестры, двух с половиной пар чулок и клина.

Коротко говоря, мистер Уайт два года платил ему, поскольку не верил в его виновность в покраже клина, а это достаточная причина, чтобы уверовать, что мистер Уайт сам же этот клин ему и подбросил; далее, мистер Уайт изо всех сил старался вести себя, как всегда готовый помочь работодатель, а это было для Герати достаточной причиной, чтобы заподозрить, что его водят вокруг пальца; и мало того, мистер Уайт мигом понял, что единственным здешним работником, которому хватит ума помочь с Ковчегом, был Герати, а это было для последнего достаточной причиной, чтобы поверить: Ковчег строится, чтобы выставить его дураком.

И наконец, следует помнить о том, что иметь хозяина дело невыносимое, а для человека, страдающего манией величия, — невыносимое вдвойне.

Присутствовала в их отношениях одна особенность, сбивавшая Пата с толку. И особенность эта проистекала из обыкновения мистера Уайта говорить правду. Присутствовала и другая, сбивавшая с толку мистера Уайта и проистекавшая из его обыкновения верить всему, что он слышит. Последнее, строго говоря, и вовсе отгораживало его от действительности двойным забором, поскольку ничему из сказанного им слушатели его инстинктивно не верили — и это запутывало их, ибо говорил-то он правду, — а сам мистер Уайт инстинктивно верил всему, что говорили они, — и это запутывало его, ибо правда ни в едином их слове и не ночевала. В конечном счете, ему приходилось с трудом продвигаться по фантомному миру, который сам же он и сотворил: своего рода Летучим Голландцем интеллекта, одиноко плывущим по морям чуждого разума.

Герати, бывший никем иным, как продуктом Кашелмора, мгновенно отреагировал на принятое им знаменательное решение отомстить своему мучителю, поведя себя так, точно он любит мистера Уайта больше жизни. Он стал то и дело уверять мистера Уайта, что тот — самый добрый джинтельмен, какого он когда-либо встречал.

Мистер Уайт, не имевший персональных причин сомневаться в этом, говорил миссис О’Каллахан, что величайшее достоинство ирландцев — это их способность испытывать благодарность: она, да еще гостеприимство. И простота, добавлял он.

Миссис О’Каллахан слушала его с превеликим недоумением.

Первая попытка Пата восстановить справедливость, оказалась безрезультатной. Он написал несколько новых писем, подписанных «ИРА»[28] и украшенных нарисованным красными чернилами окровавленным кинжалом. Его невпечатлительный адресат, бывало и сам рассылавший такие письма, когда он учился в приготовительной школе, с дурацким удовольствием наклеивал их на страницы альбома для газетных вырезок. Тогда Пат попытался отравить Домовуху, предложив ей несколько вымоченных в стрихнине заплесневелых костей; однако, поскольку она редко ела что-либо помимо остатков обеда мистера Уайта, и эта попытка успехом не увенчалась. Тогда Пат написал самой ИРА и отцу Бирну — первой, что его угнетатель — русский шпион, а второму, что он мормон. ИРА была слишком занята контрабандой необходимого для покушений оружия и забивать себе голову эксцентричной писаниной Пата не стала, а отца Бирна решительно не заботило в то время, кто таков мистер Уайт, — да хоть манихей, лишь бы не злоумышлял против законных интересов матери всех церквей.

В конечном счете, у Пата не осталось ничего, кроме традиционного национального решения. Пат Герати надумал спрятаться за зеленой изгородью и — во имя чести Ирландии — застрелить мистера Уайта совершенно до смерти.

Глава XIV

В ночь убийства нашего героя он предавался одной из его нелепых забав. Возможно, он хотел дать своей голове отдых от проблем Ковчега, однако и в любом случае был убежденным сторонником всяких забав, и не видел необходимости искать для них какие-либо оправдания. К примеру, в дни «Мотыльков» де Хэвиленда он выучился водить самолет, но перестал летать, едва получив диплом летчика; он обучал охотничьему делу всех хищных птиц, какие водятся в Европе, и даже держал в течение двух недель кречета, однако, едва обучив, выпускал каждую на свободу; он научился правильно описывать и изображать все геральдические фигуры, а потом забыл эту науку; написал книгу об адмирале Бинге[29], которую никто не пожелал опубликовать, потому что в ней слишком часто встречалась фраза «я спрашиваю» и рассказывалось о разнообразных приказах Адмиралтейства, которых никто кроме бедного Бинга не понимал; был арестован, по ошибке, впрочем, за попытку покушения на Муссолини, а затем освобожден; в течение двух лет писал маслом удивительные портреты, к которым прилеплял мастикой стеклянные глаза, а потом все их уничтожил; совершая паломничество, был по ошибке принят архиепископом за Св. Патрика — и лишь для того, чтобы податься в вольнодумцы; взялся переводить бестиарий двенадцатого столетия и одолел три страницы, но устал; принял в охотничьем клубе должность смотрителя своры гончих, которые, как потом выяснилось, клубу не принадлежали; пытался выучить ирландский язык и мог даже сейчас поддержать сложную беседу фразами наподобие Konus Thaw Thu? Thaw May GoMoy, Gorrer Mealy Moy Agot; а однажды добился, чтобы ему удалили аппендикс, поскольку опасался пасть в будущем жертвой аппендицита. Вот, правда, татуировками так и не обзавелся.

На сей раз, мистер Уайт ни с того, ни с сего вдруг объявил миссис О’Каллахан, что каждому человеку надлежит знать о себе три вещи. А именно: его группу крови, отличительные свойства отпечатков его пальцев и его головной указатель[30].

Сказано сделано. Несомый первой волной энтузиазма, мистер Уайт взлетел наверх, в игровую комнату, откопал там давно позабытый тюбик печатной краски, с помощью которой создавал линогравюры, щедро смазал ею, дабы снять отпечатки пальцев, миссис О’Каллахан, себя и Микки. Аппаратуры, которая позволила бы установить группу крови, у него не имелось, однако он снова поспешил наверх, чтобы изготовить хотя бы кронциркуль, необходимый для определения головного указателя.

Кронциркуль мистер Уайт соорудил из фанеры, вырезав его ножки, как вырезают ножки деревянных циркулей, что висят обычно пообок классных досок, а затем скрепив их медной заклепкой.

После этого — до девятичасовых новостей «Би-Би-Си» оставалось всего несколько минут, мистер Уайт торопливо вернулся на кухню, дабы обмерять Микки и миссис О’Каллахан. У Микки указатель оказался равным шестидесяти, у миссис О’Каллахан — шестидесяти двум, и мистер Уайт в превосходном настроении отправился к стоявшему в гостиной приемнику, включив при входе в нее электрический свет.

За окном гостиной его поджидал Герати.

Жертва суеверного страха, он прятался в том, что миссис О’Каллахан именовала «розовым дендраром». Герати уворовал принадлежавший мистеру Уайту «БСО магнум»[31] — мистер Уайт охотился с ним на диких гусей, до того как стал принципиальным противником убийства животных, — и приобрел в Кашелморе семь патронов; произведены они были в Ирландии, однако имя производителя на них не значилось. Всего лишь нынешним утром он предпринял последнюю попытку отомстить своему хозяину, не проливая его крови, а именно, порезал косой шины стоявшей в гараже машины. Мистер Уайт должен был, как полагается английскому каннибалу, тотчас прогнать Пата, или попытаться уморить его голодом, или принудить эмигрировать, или, по меньшей мере, ввергнуть в лапы «Гвардии Мира»[32]. Но взамен всего этого хранил непостижимое молчание. Чем и объяснялся суеверный страх, который терзал теперь его убийцу, не ведавшего, что мистер Уайт, давно уж не обращавший на свою машину никакого внимания, ничего о совершенном на ее шины покушении вовсе и не знал.

И то сказать, причин для страха у Пата было много. Красные бутылки, от которых людей так сильно рвало, кустистая борода, загадка Ковчега, злой дух (сиречь Домовуха), немыслимое коварство, с которым этот Сакс морочил людей, не давая им даже понять, что они обморочены, дьявольское искусство, с которым он лгал, оставаясь на лжи не пойманным, его сатанинский интерес к муравьям и прочим тварям, кои созданы лишь для того, чтобы разумные люди давили их ногами, и, прежде всего, само обличие мистера Уайта, косматого, полного энтузиазма, серьезного, энергичного, по-детски откровенного: ясно же, что все это — бесовское притворство.

Жертва убийства включила радиоприемник и уселась в нельсоновское кресло, сжимая в руке кронциркуль.

Яркий розовый абажур заливал светом ее растрепанные бакенбарды, благородное чело просвещенного человека клонилось вперед, в лице жертвы присутствовало нечто львиное, а приемник выкрикивал обычный перечень злодеяний, и поток их с воем разбивался о спокойный утес разума, обладатель коего блуждал в эти минуты по свету. Мистер Уайт с его кронциркулем, безмолвием и спокойным лицом странствовал…

Пат наставил «БСО магнум» на эту твердыню разума, в лоб мистера Уайта, но тут нутро его внезапно пронзила острая жалость. Он вспомнил доброту, какую выказывал ему хозяин. Стрелять из-за изгороди в не ждущего никакой беды, беззащитного, великодушного человека вдруг показалось Пату почти неприличным. Эта совершенно ему чуждая мысль заставила Пата, надо же, устыдиться себя самого. И он почти уж надумал оставить англичанина в живых.

А между тем, падения империй интересовали жертву покушения лишь отчасти. Их на его веку пало столь много, и столько новостей о кровопролитиях дождем осыпалось на него с небес, что его сострадательность по этой части несколько притупилась. А вот вопрос о головном указателе был нов. И мистер Уайт приступил, слушая новости, к измерениям своего черепа.

Пат Герарти наблюдал за ним с ужасом. О какой-то там жалости он мигом забыл, коленки его дробно стучали одна о другую, дуло ружья описывало круги близ его лба, он безмолвно следил за кабалистическими пассами своего хозяина. Интуиция мигом объяснила ему: ты видишь то, что всегда подозревали твои соседи. Мистер Уайт надевал рога.

Изогнутые ножки кронциркуля имели длину примерно в четырнадцать дюймов. Мистер Уайт держал его ножками вниз, ну да чего ж от него еще было и ждать? Сам Сатана, изображение коего можно увидеть в любом грошовом катехизисе, приодевался под ярким электрическим светом для полета невесть на какой шабаш в болотах Кашелмора, — хоть и выглядел при этом на удивление жалостно и одиноко, как то и положено человеку, который предается своим простым увлечениям, полагая, что никто его не видит.

Мистер Уайт встал, выключил приемник. И снова сел, поискал карандаш, вытащил из кармана складной фут, измерил расстояние между кончиками рогов и записал его. А потом приставил рога к голове по-иному, измерил, записал. И склонившись над поблескивавшим столом, разделил 98 на 123 — единицей измерения была у него одна шестнадцатая дюйма, — а результат умножил на 100. Ха, сказал он себе, да я без малого брахикефал[33], но при этом темноволос и глаза у меня синие…

Для разумения Пата Герати, и так-то не шибко сильного, это было уже слишком. Акт писания — вестимой принадлежности черной магии — стал последней каплей. Пат дрожащими руками навел на цель «магнум», тяжелый, норовивший пригнуть эти руки пониже, наверняка обративший бы его в посмешище, если бы стрелял он по куропаткам, и нажал на собачку.

На счастье Ковчега, патроны были ирландскими.

Мистер Уайт, услышав щелчок, взглянул на индиговое окно. А затем, заинтересованный, но неудовлетворенный, прошел к входной двери и выглянул наружу. Пат все еще жал и жал на собачку, ужас не позволял ему вспомнить о другом патроне, который мог, при наличии удачи, даже и сделать свое дело.

— Кто тут?

Фигура, смутно рисовавшаяся в «розовом дендраре», звучно взрыднула.

— О, это вы, Пат, не так ли? Охотитесь? Заходите, я вам выпить налью.

Злой маг привел своего пленника в столовую, с легким неодобрением опознал свой «магнум», однако брахикефалия слишком увлекла его и потому он не стал останавливаться на этом скользком вопросе, а просто налил Пату, весело болтая, стаканчик виски.

Герати слушал его, как в тумане. Что-то такое про Фир Болг, и Племена богини Дану, и о том, желтые ли у тебя волосы, длинен ли или кругл череп. Его заставили сесть в кресло, только что освобожденное ведьмаком; он получил виски, которое заглотнул, как умирающая рыбка; к собственной его голове были приставлены рога; ни сказать что-либо, ни понять он был не в состоянии.

В конце концов, мистер Уайт отпустил его, сердечно улыбаясь, хлопая по спине, обещая почистить ружье своими руками, и Пат метнулся в кусты, как трепещущая птичка, вырвавшаяся из лапищ человека. Он лежал в них невидимый, задыхающийся, повторяющий слова общего исповедания. А немного придя в себя, снова оглянулся на освещенное окно.

Зловредный Сакс вернулся в свое кресло. Он улыбался с дьявольским спокойствием, чуть повернувшись к стене, отделявшей его от неудавшегося убийцы, свет падал на него сзади, а он, сложив вместе ладони, опирался локтями о подлокотники кресла. Герати увидел, как выпрямились два его пальца, затем четыре. Ладони переплелись, совершая судорожные пассы, перекрутились вокруг их осей, раскрылись вверх, большие пальцы затрепыхались. Мизинцы искривились в неописуемой угрозе. И наконец, указательные со страшной неторопливостью выставились вперед, направленные прямо в сердце жертвы ужасного злодея.

Жертва бросилась бежать, спасая свою жизнь.

Подвывая и поминая в голос Всемогущего Господа, Благословенную Приснодеву Марию, Благословенного Михаила Архангела, Благословенного Иоанна Крестителя, Святых Апостолов Петра и Павла и всех, всех Святых, и Отца Вашего, жертва сокрылась в ночи.

А мистер Уайт, который по-детски развлекался, посредством ладоней изображая на стене теневых зверей, передвинулся немного, чтобы картинка стала более четкой. Кролики у него получались хорошо — кролики, они каждому по силам, — он умел также показать крокодила с разинутой пастью, это тоже не трудно. Удавался ему и индюк, хотя для этого требовались обе руки, да и вообще индюк — это целая наука. Главная трудность, думал мистер Уайт, состоит в том, чтобы, пока ты сооружаешь индюка, глаз его все время оставался открытым.

Глава XV

Второй судостроитель на работу больше не выходил и потому оборудовать внутренноость Ковчега нашему герою пришлось в одиночку. Необъяснимое отсутствие его протеже расстраивало мистера Уайта, он послал глухонемой сестре Пата несколько записок, спрашивая не требуется ли им помощь. Ответы приходили одинаковые: у Пата двухсторонняя пневмония в обоих коленках, а на работу он выйдет завтра. Кроме того, на парадном крыльце, по которому можно было пройти лишь через строй обживших веерное окошко диких пчел, обнаружились две с половиной пары чулок и клин.

Ковчег, если не считать нутра его, был закончен. А то, что осталось сделать, не лежало за пределами возможностей одного работящего человека.

Прежде всего, следовало загрузить в лоток перевернутой крыши тяжелый балласт, состоявший из разобранных сельскохозяйственных машин: плуга, борон, конных грабель, культиватора и проч. — и из кузнечных орудий и запаса железных прутов; собственно говоря, всего тяжелого, во время плавания не нужного и вряд ли могущего пострадать от сырости. Возможно, в лотке разместится и сноповязалка, говорил мистер Уайт, вообще же, он предназначен только для крепких и менее других подверженных порче металлических предметов.

На этом этапе он сильно увлекся идеей сноповязалки. И сказал, что для одной, разобранной, место всегда найдется, что она станет для них бесценной помощницей, и что он научится ее собирать, даже если ему придется на это жизнь положить. Правда, оставался еще не решенным вопрос о сноповязальном шпагате.

— Взять столько шпагата, чтобы машина проработала на нем больше двух лет, мы не сможем, — сказал мистер Уайт, — нам для этого места не хватит, а как изготовить пригодный для сноповязалки шпагат, мне не известно, — ну, то есть, это я про Новый Свет говорю.

Теперь новый мир назывался у него именно так и писался в его мыслях с прописных букв, как у отважного Кортеса.

— Даже если мы погрузим в Ковчег, — продолжал он, — столько шпагата, что его хватит на десять лет, выбросив ради того другие необходимые вещи, это все равно окажется невыгодным вложением средств. Нам надлежит думать, — сказал он миссис О’Каллахан и ткнул в нее карандашом, — о грядущих поколениях. В сравнении с Будущим, десять лет значения не имеют, а потому нам не следует гнаться за временными удобствами, жертвуя ради них отдаленными целями.

— Как скажете, мистер Уайт, — вежливо согласилась миссис О’Каллахан.

— В таком случае, жать мы будем косами, — сказал он. — Если нашим детям потребуется жатка-сноповязалка, они ее сами изготовят, с помощью «Энциклопедии Британика». Кстати, надо будет установить насос так, чтобы он доставал до сноповязалки и держал все в сухости.

— Мистер Уайт, — начала миссис О’Каллахан тоном до того жалостным, точно она обсуждала с ним необычайно сложную вещь, которую он попросил внести в список покупок, — вы же знаете, от меня их ждать нечего.

— Знаю.

— Детки, они…

— Я все знаю, миссис О’Каллахан. Мы должны предоставить их Священной Воле Божией.

— Но ведь Бог, — сказала миссис О’Каллахан, смиренно принимая этот удар, — Он же не может сделать невозможное, мистер Уайт.

— Бог все может, — елейно ответил мистер Уайт.

Столь искусный ответ позволил ему вернуться к теме жатвы, отнюдь не исчерпанной решением о применении кос.

— Если мы все же надумаем взять сноповязалку, — сказал он, — я уверен, что смогу снять с нее вязальный узел целиком, не разбирая. Места он займет не больше, чем ведро, вот мы его таким и оставим. Разумеется, лучше бы нам было уборочный комбайн прихватить, — если б существовала надежда раздобыть его в этой проклятой стране, однако таковая отсутствует. Да и отдать за него пришлось бы златые горы.

И мистер Уайт устремил укоризненный взор на миссис О’Каллахан, которая по-прежнему отказывалась продавать ферму.

Ну, не то чтобы отказывалась — на самом деле, нередко и соглашалась, однако никаких шагов для этого не предпринимала. Тетушку Микки сменили многочисленные доводы иного толка, миссис О’Каллахан пришлось даже совершить грозный маневр, который военные называют захватом в клещи, — связан он был с вопросом о непогрешимости Архангелов, который естественным образом преобразовался в вопрос о непогрешимости Папы. Впрочем, тут миссис О’Каллахан занимала позицию сильную — она с железной логикой указала на то, что Архангел Михаил никакой не Папа.

— Если бы, — горестно продолжал мистер Уайт, — у нас было чуть больше денег, мы могли бы попробовать раздобыть комбайн, сколько бы он ни стоил. Однако мне предстоят и другие расходы, а кошелек у меня, видит Бог, не бездонный, так что обойдемся без комбайна. Попрошу Фрэнси продать нам его старую сноповязалку, — так она по меньшей мере четвертого хозяина сменит, надо будет только валек ее починить. Напомните мне раздобыть немного кожи угря, она хороша для соединений.

— Да и в любом случае комбайну требуется керосин, — добавил он.

Итак, решено было присовокупить сноповязалку к механизмам, которые поплывут в трюме, а те в конечном счете свелись к одному плугу, двум боронам, культиватору, газонокосилке, сноповязалке, дорожному катку, а также колесам и металлическим частям тележки. Добавлением к ним служили кузнечные орудия, металлические пруты, несколько тележных колес и разного рода скобяные изделия.

Все это и погрузили в Ковчег.

Когда трюм заполнился, а содержал он много чего и сверх названного — гвозди, вилы, лопаты, винты, сепаратор, маслобойку и т. д., — лоток перевернутого сарая был накрыт палубой. Иными словами, полуцилиндр крыши, теперь ставшей килем, застлали шпунтовыми досками, которые также могли пригодиться в Новом Свете. В палубе была просверлена дырка, сквозь которую труба насоса могла опускаться к сноповязалке, но, если не считать ее, Ковчег получил вместо прежнего бочковидного дна, ровный, как у танцевальной площадки, деревянный пол.

Времени это заняло не много. Несколько лет назад, трудясь над новым полом своей игровой комнаты, мистер Уайт обнаружил, что у шпунтов и пазов шпунтовых досок имеются сторона верхняя и сторона нижняя, а сделав это открытие, научиться настилать полы труда уже не составляло.

Теперь надлежало заняться помещением для животных.

А= Механизмы и скобяные изделия

В=Люди

С=Крупные животные

D=Зерно и вода

Е=Выход

F=Мелкие животные

G=Припасы

Н=Лестницы

К=Насос

L=Улья

М=Запасная вода

N=Люк

О=Ветровой генератор

Р=Спальные места

Q=Плитка

R=Холодильник

Это означало, что Ковчег следовало разделить на три палубы, причитая сюда и трюм. Палуба над трюмом делилась на три отсека, посередке кормового шел коридор, по обеим сторонам коего находились стойла для крупных животных: кобылы, коровы, свиньи с пометом, жеребенка и бычка, козы с козленком и ослицы с осленком. Средний отсек, от борта до борта Ковчега, предназначался для мешков с зерном, в том числе и с травным семенем, муки и проч. Здесь также располагались бочки с водой (бывшие смоляные), не считая тех, что содержали неприкосновенный запас и крепились вместе с ульями на верхней палубе. Носовой отсек предназначался для людей и должен был содержать плитку, холодильник, спальные места, необходимые в плаванье припасы, включая и провизию, инструменты и всякие вещи, о которых удастся вспомнить лишь в последнюю минуту. Возможность прямого сообщения между тремя отсеками отсутствовала. В людской каюте имелась лестница, которая вела на верхнюю палубу, еще одна шла с этой палубы в хлев. У зернового бункера имелся только люк в потолке. Палуба, устроенная над тремя отсеками, разделялась по всей ее длине проходом, по обе стороны которого находились каютки с двумя полками: нижняя предназначалась для запасов наподобие запасного ветрового генератора, различных семян, хрупких механизмов и инструментов, лекарств, сноповязального шпагата — да, собственно, для всех необходимых вещей, которые нельзя назвать скобяными изделиями; верхняя отводилась под клетки, в которых содержались кролики, лисы, мелкие птички и прочая фауна, сочтенная необходимой для будущего. Из прохода этой палубы третья лестница вела к люку, прорезанному в крыше из гофрированного железа, а к этой крыше, или верхней палубе были приторочены брусья два-на-два, к которым предстояло прикрепить ульи, запасные бочки с водой, работающий ветровой генератор и насос. Все проходы и отсеки были весьма невысоки.

На обдумывание всего этого ушел не один день.

Стойки и балки были изготовлены из брусьев три-на-три, стропила — из три-на-один, а каркас кают на палубе под «крышей» — из два-на-два. И опять-таки, одну палубу отделял от другой пол из шпунтованных досок, то есть всего их получилось две — верхняя палуба не в счет, она, разумеется была из гальванизированного железа.

Тем не менее, работа тут предстояла простая и проделать всю ее мог один человек.

Правда, концы основных балок требовалось прикрепить болтами к металлическим стоякам. То была единственная серьезная трудность, поскольку сверлить в стояках отверстия под болты, как прежде, с помощью коловорота и доски, было уже невозможно. Теперь по обеим сторонам каждого стояка шли металлические стены, мешавшие крутить коловорот. Однако мистеру Уайту удалось купить коловорот с трещоткой, о котором он всегда мечтал и который несомненно пригодится в Новом Свете, и это приобретение решило проблему.

А между тем, пошел дождь.

Поначалу самый обыкновенный, какой всегда шел в Беркстауне, и потому почти никто не заметил, что льет-то погуще прежнего. Медленно, монотонно, солидно, без настырности, дождь поливал остатки погибшего урожая и несчастный скот, который подставлял ему спину, едва подергивая хвостами. Время от времени, наиболее предприимчивые животины безрадостно встряхивались, облекаясь в нимб крошечных капель. Ковчег, по счастью, уже был накрыт гальванизированным железом, иначе его залило бы.

— Луна нынче сырая взошла, — сказала миссис О’Каллахан.

— А все треклятый Старый Мур[34], — сказал Микки.

И Микки, и миссис О’Каллахан верили, кстати сказать, что человек по имени Старый Мур имеет личный доступ к сведениям о намерениях Священной Воли Божией по части погоды, и перед сенокосом непременно консультировались с его предсказаниями на сей счет. Микки, впрочем, не только верил в касающиеся погоды предсказания Старого Мура на каждый день следующего года, но был уверен также, что сам этот Старый Мур погодой и правит, сам ее устанавливает. И если она совсем уж портилась в то время, когда Микки притворялся копающим картошку, он с превеликим отвращением втыкал вилы в землю и восклицал: «Треклятый Старый Мур!»

— О да, — сказал, вспомнив об этом, мистер Уайт, — надо будет взять с собой несколько мешков с картофельным семенем. Сколько я знаю, картофельная диета способствует плодовитости. По крайней мере, так говорят работники Дублинского зоопарка.

Дождь барабанил в стекла его игровой, стремглав соскальзывал по окну кухни, рокотал, ударяясь в гальванизированное железо Ковчега. Не барабанил, нет, то было не в его характере. В Беркстауне все делалось косвенно, украдкой. Дождь вздыхал и постанывал, и тихо порыкивал, непрестанно, бессолнечными днями и безлунными ночами. Раскисшая навозная куча обратилась в пространное кофейного цвета озеро бедствия; на коре буков появились темные пятна застойной воды; стены фермерского дома впитывали, как промокательная бумага, насыщенный влагой воздух и переносили его — в виде плесени — на разнообразные изображения Священного Сердца.

Глава XVI

Мистер Уайт, проводивший теперь вечера за сочинением писем в Кью-Гарденз и иные места этого рода, а утра — за разбором доставляемых почтой книг по астронавигации, противоинфекционным прививкам и чему угодно, сидел у кухонной печи.

Микки, проводивший большую часть каждого дня на железнодорожном вокзале Кашелмора — в надежде, что какой-нибудь товарный поезд доберется до этого стоящего в тридцати милях от Дублина аванпоста цивилизации, рискнув доставить в него новый груз микроскопов и стеклянных реторт, сидел, грея ладони о тарелку с окутанной парком кашей, по другую сторону очажной решетки.

Домовуха стала в последнее время медиумом и коротала вечера, разглядывая снизу сидение кресла.

Миссис О’Каллахан сидела, выпрямившись в струнку, за кухонным столом, готовая к новому обсуждению Священной Воли Божией.

— Стиральная машина! — жалобно воскликнул мистер Уайт. — Если бы вы продали ферму, мы могли бы раздобыть просто-напросто чудесный ветровой генератор, который питал бы вашу, миссис О’Каллахан, стиральную машину! Вы бы засовывали в нее одежду, добавляли немного мыла — кстати, а чем мы, в конце концов, мыло заменим? — поворачивали выключатель и через минуту все было бы постирано!

Стирка временами становилась для них еще одной больной темой, ибо, стирая носки мистера Уайта, миссис О’Каллахан — какими-то лишь ей ведомыми средствами — ухитрялась с первой же попытки добиться такой их усадки, что они приобретали в стопе длину, не превышавшую двух дюймов. Мистер Уайт подробно объяснил ей, что она должна (1) обходиться без кипятка, (2) не тереть носки с чрезмерной силой, (3) использовать мыло «Люкс» и (4) стирать носки только в дождевой воде. Миссис О’Каллахан отвечала: Да, но это все Микки виноват, он куда-то ведро задевал.

— А еще вы могли бы, — продолжал мистер Уайт, — гладить электрическим утюгом, который нагревался бы мгновенно!

— И чего только люди не придумают, — ответила миссис О’Каллахан.

— Все это мы получили бы, будь у нас деньги.

— Миккина Тетушка…

— Да будь она проклята, Миккина Тетушка! — вскричал мистер Уайт и, торопливо покивав Микки, прибавил: — И да смилуется над нею Господь.

Отличительная особенность споров с миссис О’Каллахан состояла в том, что они никогда не возобновлялись с того места, на каком прерывались. Она была генералиссимусом, который считал своих солдат, если и убитыми, то лишь pro tem[35]. К следующему спору они оживали снова, да, собственно, если какой-нибудь частный спор продолжался долгое время, миссис О’Каллахан имела обыкновение воскрешать своих павших через полчаса или около того, дабы вновь использовать их в том же сражении. И потому мистер Уайт, штурмом взяв бастион Тетушки, обойдя после жаркой стычки с фланга Папу и вклинившись в ряды погрешимости Архангелов, мог обнаружить, что Тетушка вновь подбирается к нему с тыла. Споры с миссис О’Каллахан, как и ее волнения по поводу погоды, бегали по кругу. Да если на то пошло, по кругу, большей частью, бегала и ее жизнь.

Причина, по которой никто не интересовался мнением Микки относительно продажи его фермы была простой: у него таковое отсутствовало. Он давно уж открыл, что человеку, у которого имеется мнение, как правило, приходится трудиться, доказывая его состоятельность.

— Послушайте, — сказал мистер Уайт, — Потоп либо состоится, либо нет. Ведь так?

— Может, и состоится, — ответила миссис О’Каллахан.

— Если Потоп не состоится, зачем вы позволили мне разломать сенной сарай?

— Так ломайте себе на здоровье, мистер Уайт. Нешто мы не понимаем, что джентльмен с такой головой, как ваша…

— Да-да-да. Давайте, в виде исключения, оставим мою голову в покое. Суть дела в том, что Потоп либо будет, либо нет. Так вот, если его не будет, ломать сарай было смешно и глупо, а если он будет, глупо не продавать ферму. Разве не так?

— А разве так?

— О чем это вы? — удивился мистер Уайт.

— А вот о том, что вы говорили.

— Миссис О’Каллахан, я пытаюсь сказать лишь одно…

Он вдруг примолк и замер, словно прислушиваясь к далекому шуму, а после воскликнул:

— Сахар! Как нам быть с сахаром? Наверное, если климат окажется не подходящим для сахарного тростника, придется выращивать сахарную свеклу, но, сколько я знаю, экстрагировать его будет трудно… надо бы выяснить, можно ли процеживать сироп сквозь кожу. Как называется этот процесс?

— Дубление?

— Нет-нет. У него какое-то научное название. Разные кислоты и прочее проходят сквозь кожу с различной быстротой, поэтому кожу используют, как фильтр, для их разделения. Ну, как бы там ни было, мы говорили о продаже фермы.

— Так ведь, мистер Уайт, вы вспомните о том, что она позволяет Микки на жизнь зарабатывать.

— Потоп…

— О Боже, — спохватился он, — мы с вами опять к Потопу вернулись? Неужели вы не понимаете, что, когда вода сметет ферму Микки с лица земли, ему все равно нечем будет зарабатывать на жизнь?

— Так, может, еще и не сметет, — умиротворяюще произнесла миссис О’Каллахан.

— Даже если не сметет…

Тут он понял, что теряет одну позицию за другой, торопливо взъерошил пальцами свои волосы и ухватился за край кухонного стола, как человек, пытающийся противостоять сильному течению.

— Если… — неуверенно начал он.

— Опять же, — сказала миссис О’Каллахан, — вы вот спросите у себя, почему Микки должен продавать свою ферму в угоду Потопу, когда сами вы, мистер Уайт, нипочем не желаете жениться.

Несколько минут он мрачно созерцал столешницу. Затем встал, вернулся к печи, сунул руку под бороду, чтобы поправить галстук, но обнаружил, что галстука на нем нет и поправлять ему нечего. После чего сказал:

— Сейчас мы это выясним раз и навсегда.

Стоя перед печью, он застегнул жилет, нервно сглотнул и откашлялся.

— Будьте добры, — сказал он. — Нет, так начинать не годится.

— Если, — продолжил мистер Уайт, — Архангел желает, чтобы я женился, не будет ли Оно так любезно спуститься по трубе и сказать об этом?

— Будьте добры, — прибавил он, оробев.

Наступила страшная пауза.

— Вот видите. Оно не пришло. Теперь вы согласитесь продать ферму?

— Ну! — воскликнула ошеломленная его отвагой миссис О’Каллахан.

Внезапно Микки предложил:

— А вы спросите.

— О чем?

— Об чем раньше говорили. Надо ли ферму продавать.

— У Архангела?

— Уж она-то знает, — сказал Микки. — Как ей не знать?

— Но…

— Давайте, — сказала миссис О’Каллахан. — Спросите.

— Я думаю, об этом должны спросить вы, миссис О’Каллахан. В конце концов, это же ваша ферма…

— Так вы с ней уже разговор завели.

— Очень хорошо, — сказал мистер Уайт. — Конечно, если Оно не ответит, это может произойти и по другим причинам. К примеру…

— А пока вы с ней разговариваете, мы с Микки молитвы по четкам почитаем.

— Нет, не стоит. Это неуместно. Послушайте, а разве не существует литании Святому Михаилу, вы могли бы ее прочесть.

— Это только вы можете знать, мистер Уайт.

— Полагаю, это означает, что вам она не известна. И все же, я уверен, она существует. (Кстати, по-моему, слово, которое мы вспоминали, это «осмос».) Ну, раз вы ее не знаете, нам от нее проку не будет. Так, дайте подумать. А шепотом вы молиться не можете?

— Микки не станет. Притворится, будто молится, а сам ни слова не скажет.

— Я не понимаю, — раздраженно сказал мистер Уайт, — зачем нам вообще молиться. В первый-то раз не молились. Ладно, если без этого не можете, произнесите ту, что перед исповедью читаете. В ней и Михаил упоминается.

Миссис О’Каллахан и Микки встали на колени спиной к печи, оперлись локтями о сиденья своих стульев и принялись за дело. Мистер Уайт задал вопрос.

Ответа не последовало.

Позже, когда они обсуждали эти великие тайны, миссис О’Каллахан жалобно спросила:

— И чего она с этим Ковчегом к нам заявилась? Других, что ли, нету?

Глава XVII

Работать в укрытом от непогоды нутре Ковчега было приятно. Ровный рокот наружного дождя становился здесь неприметным, забывался, словно шум мельницы, — так тот, кому приходится работать внутри барабана, по которому кто-то мерно стучит, быстро перестает этот стук слышать, — и мистер Уайт напевал, не замечая того, монотонно, как человек, думающий о чем-то своем. «Есть в Бангоре три милых девицы» — гудел он, припечатывая угольник к торцу бруса два-на-два, чтобы определить длину паза. «Бангор» — повторил он пять минут спустя, озираясь в поисках карандаша. «Бангор» — найдя карандаш уравновешенным на ручке пилы. «Бангор» — живо прочерчивая последнюю линию. А затем, попилив так и этак, с перерывами, которые требовались, чтобы убедиться, что пропил не слишком глубок, снова: «Есть в Бангоре три милых девицы». Сравнение шипа с пазом, новые долгие поиски карандаша, каковой он имел привычку иногда засовывать в бороду, как клерки укладывают свои за уши, да там и забывать, еще два-три эффектных прохода пилы и наконец:

«Есть в Бангоре три милых девицы,

Но я распрекраснее всех».

Затем сумрачное гудение повторялось da capo[36] и продолжалось часа три, пока наконец: «Будь он проклят, этот мотивчик. Та-ра-рам-тидли-ам-пом. Та-ра-рам-тидли-ам-пом. Тидли-идли-ам-пом-пом». Этому та-ра и так далее долженствовало изображать «трубное соло», которое принято приписывать Перселлу. Другим любимчиком мистера Уайта было Ти Ри, Ри Ри Ри, Ти Ри Ри, Ти Ри Ри, Ти Ри Ри, Ти Ри Ри, Ти Ри. («Исусе, свет людских желаний».)

Снаружи Ковчега было не так уютно. Микки шлепал взад-вперед по двору, по большей части ушедшему под воду, и оказывал первую помощь коровам, страдавшим судорогами и иными недугами, которые порождались принятой в Беркстауне системой доения.

А вне самой фермы, вне гудения мистера Уайта, хлюпанья Микки и отшкрябывания миссис О’Каллахан бесчисленных кухонных столов, все и совсем ни на что не походило.

Дождь лил феноменальный. Фермеры, даже самые расторопные, теряли урожаи. Для пахоты было слишком мокро. Работников занять было нечем, — поначалу им поручали починку того-сего, но, в конце концов, они починили все, а платить-то им все равно приходилось. Слейн вышел из берегов. Первое половодье этой реки происходило обычно около Рождества и уносило стога сена, которые Микки забывал увезти со Слейновой Луговины, однако на сей раз вода, поднявшись, спадать не стала. Поначалу почтальон и прочие завзятые рыболовы, радовались, что рыбы в этом году будет хоть завались. Но затем начали гадать, как это им удастся подобраться к руслу реки. Стога Микки и стога фермеров не чета ему уплыли в Кашелмор, а там двинулись дальше. Потом по реке поплыл мертвый скот, трупы неосторожных или оступившихся животных. Автобус, который прежде останавливался неподалеку от Беркстауна, ходить перестал.

Натурально, винили во всем мистера Уайта.

Ему-то хорошо, говорили люди, — пробежится до своего Ковчега и даже ног не намочит, а что он с соседями сотворил? Он джинтельмен, говорили они, и конечно, какое ему дело до бед, которые он наслал на рабочий люд? Но пускай вспомнит, что им тоже на жизнь зарабатывать надо, и оставит евойные фокусы.

Было предпринято несколько решительных попыток сжечь Ковчег дотла, сорванных тем, что он оказался железным. После наступления темноты окна Беркстауна стали подвергаться регулярным обстрелам мокрыми кирпичами и замшелыми булыжниками. Мистер Уайт, человек, вообще-то, робкий, до того заинтересовался этими метательными снарядами, что после каждого удачного броска, каковые, впрочем, были редки, выскакивал в темноту, надеясь изловить супостата и промерить кости его руки. Таковой его замысел поверг нападающих в ужас и спас ферму от серьезных повреждений. Он объяснил миссис О’Каллахан, что снаряд, пущенный со скоростью V под углом в ао к горизонтали, имеет дальность поражения, равную (V^2 sin(2a))/G, где G есть замедление свободного падения.

Помимо вполне резонного негодования из-за насланного на аборигенов наводнения, имели место и серьезные неудобства, им доставляемые. Удивительный факт: человеческие существа, которые почитают себя всесильными властелинами творения, в схватке с природными силами оказываются сравнительно слабыми. Случались землетрясения, которые за несколько секунд убивали почти столько же народу, сколько обычный политик гробит за всю свою жизнь. Подобным же образом, разлив Слейна обрушился на общие удобства жизни в Беркстауне с силой, гораздо большей, нежели та, какой обладали влетавшие в его окна кирпичи.

Промокшее сено приречных лугов вода унесла большими стогами, лишив местный скот большей части его зимнего рациона. Разлив отрезал Ленаханс-Милл от Кашелмора, вследствие чего отец Бирн больше не мог служить по воскресеньям мессу в часовне приходской церкви Ленаханс-Милла, а это, когда бы не закон о невольном грехе, могло обречь соседей Беркстауна на вечное проклятье. Сельские работы во всей округе были сорваны — пахать никто не мог, а многие не могли и смолотить остатки прошлогоднего урожая, поскольку грязища не позволяла добраться до молотилки. А кроме того, из-за сырости, воцарившейся на полях, которые под воду обычно не уходили, там начали плодиться улитки, дававшие приют печеночным сосальщикам, что привело к высокой смертности среди овец.

Уровень воды поднимался постепенно. Кроншнепы, свиязи, чирки, некоторые разновидности крякв и утки-широконоски плавали, оживленно беседуя, по целым акрам, затопленным наводнением, которое нарастало так медленно, что этого никто не замечал. Мосты один за другим отрезались от суши. Приближалась, убивая последние бурые обрывки осени, зима с ее нацеленными в человеческие почки кинжалами холодов, и над разраставшимися топями далеко разносились крики диких гусей и даже тявканье тундровых лебедей, очень похожее на лай маленьких собачонок сквозь носовые платки.

Слейн поднялся до обычной его высоты, залил Слейнову Луговину, а после занялся Задницей Келли. Вода, продвигаясь рвами, по которым прежде стекала в реку, вторглась в Аллею, Лужайку, и вскоре зажурчала под гальванизированным дном самого Ковчега. Смешавшись с бурыми остатками навозной кучи, она обложила Беркстаун с трех сторон. Она разливалась, плещась, покрываясь маленькими заостренными волнами, какие можно увидеть на картинах, где изображены происходившие в семнадцатом веке морские сражения с голландцами.

Вода уже добралась до наружной стены гостиной, — чтобы уберечь фотографии усопших священников от влаги, миссис О’Каллахан повернула их лицами внутрь, но тут ударил мороз, а затем повалил снег.

Когда мир начал белеть, семья О’Каллаханов покоилась в постели. Спальня у них была с высоким потолком, сумрачная и понемногу распадавшаяся. Из камина вываливались кирпичи — следствие неудачной попытки Микки прочистить дымоход, — и ледяные, словно вырвавшиеся из могилы, дуновения гуляли по просторам линолеума, отсыревшего от контакта с впитывавшими воду, как губка, отстающими от стен обоями. По стенам висели разнообразные портреты Иисуса Христа и прочих, покрывшиеся от сырости морщинками, в углу стояла похожая на привидение гипсовая фигура Девы Марии высотою в три фута. Сходство с привидением Дева приобрела после того, как миссис О’Каллахан, в одном из тех редких случаев, когда она предпринимала в доме весеннюю уборку, вбила себе в голову, что Деву необходимо отшкрябать — и содрала с нее краску. А заодно уж и бóльшую часть левой щеки и теперь Дева возвышалась в темном углу, белая, как мел, лепрозная и несколько расплывшаяся от поглощенной ею влаги.

О’Каллаханы лежали спиной к спине, накрывшись скудным одеялом. Микки храпел. Устройство его носа позволяло творить устрашающую музыку. Миссис О’Каллахан не спала. Ее опять донимал желудок.

Она лежала с закрытыми глазами, вставные зубы ее покоились рядом с чашей святой воды, которую миссис О’Каллахан держала при кровати на всякий пожарный случай, — как гангстеры держат свои револьверы, — и размышляла над общим положением вещей. Она не думала о Ковчеге, Потопе или Архангеле — эти темы миссис О’Каллахан предпочитала по возможности выбрасывать из головы. Безопаснее, полагала она, оставить их мистеру Уайту. Но обо всем остальном она думала.

Кстати сказать, мыслительная метода, которой пользовалась миссис О’Каллахан, обладала следующей особенностью: она была неспособна думать более чем об одной вещи за раз, да и о той у нее не получалось думать подолгу. Но, поскольку умом она обладала живым, то все равно размышляла больше, чем об одной вещи зараз, отчего и попадала то в одну беду, то в другую. Именно по этой причине она поджаривала жилеты, выносила из дому простыни на просушку и предоставляла очередному дождю поливать их, вывешивала на огородный забор пуховое одеяло и оно висело там, пока его не съедали коровы. У нее на этом заборе коровы уж три таких одеяла сжевали. Разум миссис О’Каллахан походил на белку. Как белка, она распихивала свои умственные припасы по захоронкам и забывала, где те находятся. Впрочем, так она поступала не только с идеями, но и с настоящими вещами. Отыскивая в различных тайниках Беркстауна ключи, штопоры, консервные ножи или родословную быка, она, как правило, находила половину сардинки, засунутую в стакан для зубных протезов после того, как в 1939 году сюда приезжала на чаепитие миссис Джеймс из Экклстауна, или невымытую резиновую трубку, которую в последний раз использовали в 1918-м, чтобы поставить клизму уже испустившей дух корове, или дохлую, давно обратившуюся в трупный воск мышь, поспешно спрятанную в 1924-м, когда приезжал для совершения Церемонии отец Бирн. Как-то в миг отчаяния мистер Уайт заявил, что миссис О’Каллахан и сама похожа на мышь, только ума у нее поменьше. Он сделал этот вывод из того обстоятельства, что, снаряжая мышеловку, она нередко сама же в нее и попадала.

Радуйся Мери, благодатью полнющая, думала миссис О’Каллахан, надо напомнить ему назавтра про чулки, снег же пошел, Господь с трубой, а только моей вины тут нету, мистер Уайт, потому как я говорила Филомене, палочников не клади, благоговыйна ты промеженная, они картошку поедают, и благоговыен плод чрева твоего, Иесус, а ринта и проценты это еще девяносто, Святая Мэри Материя Божия, а я тут рабыня, молись за нас ныне, солнце сегодня утром рано встало, и за день нашей смерти, аминь[37].

По другую сторону лестничной площадки бодрствовал ее жилец. Спальня мистера Уайта, лучшая в Беркстауне, имела в высоту пятнадцать футов, была пропорционально широка и смотрела на северо-восток. Собственно говоря, размеры ее совпадали с размерами гостиной под ней, но, поскольку она была спальней, мебели в ней стояло поменьше. На стенах ее висело всего четыре больших картины. А именно: шестнадцатилетний ангел дает Иисусу Христу попить в саду Гефсиманском; Иисус Христос указует на Его Священное Сердце — в память о Миккиной Тетушке; Святая Тереза с ее розовой клумбой; и составная картинка, изображавшая кубок, свечу, всякие цветочки и свитки — то была память о первом причастии миссис О’Каллахан. Выполнены все они были в технике олеографии и фотогравюры. Пятая картинка, поменьше, представляла собой, надо полагать, копию греческой иконы, называемой «S. Maria de Perpetuo Succursu[38]». Шестая, совсем уж маленькая, была приделана к купели со святой водой и изображала, по всему судя, нерукотворный Спас. Имелись также три гипсовых статуи высотой в двенадцать футов — они стояли на застланном холстиной ящике из-под мыла, и представляли Пресвятую Деву, Иисуса Христа, указующего в сторону, и Святого Иосифа с лилиями. Крыша над спальней протекала всего в двух местах, а мебель ее относилась к началу двадцатого столетия. К латунному станку двойной кровати миссис О’Каллахан подвесила скапулярий, медальон в виде Священного Сердца, который был некогда приложен в Амальфи к мощам Святого Андрея, и скопившиеся за последние восемь лет веточки священной вербы. Желтоватого цвета обои были частично современными, невнятный рисунок их наводил на мысли о кенгуру, пулеметах и пьющих чай старушках. На двух стенах из трех его мутила зеленоватая плесень.

Вот в таком окружении и покоился мистер Уайт, обнимая Домовуху за шею.

Он решил, что мыло взять с собой не удастся («Мыло, — объяснил он миссис О’Каллахан, — это смесь натриевых солей С_17Н_35СООН, или С_15Н_31СООН, или С_17Н_33СООН и, по-моему, правильное слово тут — гидролиз. Поскольку у нас их все равно не будет, придется оттирать руки песком.») Мистер Уайт устал от необходимости думать о столь многих вещах сразу, но, поскольку спал он плохо, ничего другого ему не оставалось. Он усердно почесывал пальцем брюшко Домовухи и пытался подумать о чем-нибудь еще. Домовуха похрапывала. Если почесывание, бывшее ее любимой лаской, прекращалось, она просыпалась и трогала лапой кончик носа мистера Уайта.

Когда ему не спалось, он обдумывал проекты, направленные на улучшение общей участи рода человеческого. Например, у него имелся план постройки нового Лондона на берегах Северна — в виде огромной пирамиды высотой в шесть миль. На самом деле, пирамиде предстояло накрыть собой Северн, который уносил бы канализационные сбросы, а соорудить ее следовало исключительно из прозрачной пластмассы, овощи же для пропитания жителей пирамиды им надлежало выращивать самостоятельно — в емкостях из той же пластмассы, методом гидропоники. Он не вполне понимал, дозволено ли будет стадам коров, доставленных на пирамиду воздушными шарами, пастись на ее внешних гранях. На каждом этаже пирамиды будут устроены аэродромы — столица и переносилась-то на Северн потому, что оттуда было ближе до Нью-Йорка. Впрочем, главный смысл этого проекта состоял в избавлении всего острова от железных дорог — поскольку ряд гладких желобов должен был вести от вершины пирамиды к другим похожим на нее городам. Путешественник поднимался лифтом наверх, садился на блок льда (чтобы минимизировать нагревание трением) и соскальзывал в Бирмингем или куда ему требовалось, используя в качестве движущей силы собственный вес.

Еще один проект мистера Уайта состоял в постройке моста через Большой Каньон штата Аризона и подвеске к верхней его точке огромного телескопа для наблюдения за каналами Марса. Удобство проекта состояло в том, что эту же постройку удастся использовать для крепления сваебойного механизма, которому будет по силам разбивать в пыль самые твердые алмазы, а то и превращать в них углерод. Да уж если на то пошло, почему бы не запускать с такого моста ракеты на Луну? — хотя угольная шахта с гладкими стенами образует, пожалуй, стартовую площадку лучшего качества, — долетев до Луны и мягко приземлившись в вулканический пепел, ну, скажем, кратера Эратосфен, ракетеры приступили бы к выдуванию для себя огромных пузырей из быстро твердеющего цемента, этаких коконов, в которых они будут лежать, пока на Луне не образуется атмосфера.

Третий проект относился к сохранению для нации мистера Уинстона Черчилля (посмертному). Мистер Уайт считал, что при консервации останков Ленина ученые только и делали, что портачили от начала и до конца, и потому разработал систему, которая снабдила бы мистера Черчилля серебряным покрытием — излагать ее сейчас в деталях не стоит, зачем огорчать живого человека?

Если, размышлял мистер Уайт, предположить, что уберечь тело от изломов и трещин (при транспортировке) можно, покрыв его слоем серебра толщиной самое малое в одну восьмую дюйма, мы должны также принять во внимание, что такое покрытие сделает неотчетливыми мелкие черты лица покойного. Стало быть, придется через пятнадцать, скажем, минут приподнять мистера Черчилля в электролитической ванне — так, чтобы лицо покрытию более не подвергалось. А все остальное продолжим покрывать…

Он перестал почесывать Домовуху и приподнялся на локте.

Снег шел так тихо, так мягко и все же его было слышно. Синий, или зеленый, или серебристый в тусклом свете луны, — или и то, и другое, и третье, — он издавал, ударяясь в оконное стекло, тишайший, порхающий шум. Он словно тыкался носом в окно, пытаясь понять, как за него пролезть, вычерчивая графики между его деревянными асимптотами. И отбрасывал белый лунный свет к потолку, переворачивая вверх ногами все тени.

Глава XVIII

Снегопад продолжался во весь январь — самый долгий, какой помнили местные жители. Белые наносы лежали вдоль живых изгородей, снег набивался в закрытые места наподобие дорог, — зато ходить по полям стало намного легче. Домовуха скакала по нему, облекая лапы в кристаллическое сияние и проваливаясь на глубоких местах, отчего на мордочке ее появлялось удивленное выражение, и она кусала снег и с ликованьем облаивала. В волосках ее лап он сбивался в лепешки. Миссис О’Каллахан снегопадом была недовольна, она вообще считала, что Ковчег вполне можно было построить где-нибудь еще и, желая нанести погоде ответный удар, лишила своих милостей Титси. Кошка, изгоняемая вечерами из теплого дома за то, что она оказалась и неудачницей, и вообще не шибко святой, вынуждена была ночевать среди холодного безмолвия, и пыталась усовестить хозяйку, мяукая ночи напролет, но не усовестила. Микки удовлетворенно пилил дрова, по одному полену за двадцать минут, радуясь, что никакой работы за стенами дома ему исполнять не приходится. Мистер Уайт дважды в день высыпал на снег хлебные крошки для птиц. Аборигены, крадучись бродившие вокруг дома, при каждой встрече с ним величали его «ваш Честью». За три, примерно, тысячи лет они приноровились умиротворять тихими словами все, что внушало им страх либо ненависть, а мистер Уайт, решили аборигены, это сила, с которой, хошь не хошь, но считаться приходится.

Произошло и несколько событий воистину прекрасных. Во-первых, обитавшие на Скаковом Поле зайцы оделись в белые шубки. Собственно, и шкурки кроликов стали голубоватыми, а серые куропатки приобрели подозрительный вид — судя по всему, они раздумывали, не податься ли им в куропатки белые, которые, как известно, вовсе и не куропатки, а просто курообразные птицы, да еще и из подсемейства тетеревиных. Летние горностаи без малейших колебаний обратились в зимних. Ну а дикие гуси стали такой заурядностью, что мистер Уайт перестал даже лицо обращать к закатному небу, заслышав их лай. Как-то раз, прогуливаясь вдоль неузнаваемого Слейна, он услышал прекрасные, неторопливые биения, увидел у кромки воды белые крылья и крякающую дикую утку под ними и отправился домой, к меду и гренкам с маслом, почти боясь признаться себе, что присутствовал при охоте кречета.

Слейн приобрел ширину почти в полмили. Река вплотную подобралась к перевернутому сенному сараю, а от него раскинулась до теплицы миссис Балф — широким простором подмерзающей коричневатой воды с кружащими посередке льдинами.

После снегопада ударил мороз. Аборигены, все как один, немедля покачали головами и объявили, что Морозы Дождик Нагоняют; однако на сей раз оказались в некоторой мере не правыми, поскольку мороз продержался до конца февраля. Впрочем, ошибиться на веки вечные они, разумеется, не могли, рано или поздно, а дождь все равно пошел бы и, когда спустя месяц настал его черед, все они порадовались справедливости своей поговорки.

Тогда-то участь Беркстауна и была решена.

Таянье снега в северной части страны, где он лег еще и погуще на мокрые болота и сочившиеся речушками горы, уже в первые часы оттепели извергло в Слейн колоссальную массу воды, — как будто в него губку выжали. Осенние дожди и так уж небывало расширили реку. Теперь же, накопленный за месяц снег, мгновенно растаяв, создал паводок, который невозбранно разлился по долинам и низинам. Вода обрела голос, она со звучным урчанием била в гулкое днище Ковчега и хихикала, ударяясь в стену гостиной, позванивала, подбираясь все нараставшей зыбью к последней стене фермерского дома. И через несколько часов проникла в первый этаж.

То был сигнал к погрузке.

Строительные работы, становившиеся по мере их завершения все более неспешными, сменились теперь лихорадочной суетой отплытия. Требовалось соорудить — из навоза, куча коего была единственным источником рыхлого материала, — рампу, которая доходила бы до оставленного в торце Ковчега квадратного прохода. По ней надлежало завести и распределить по стойлам упиравшихся животных, а разместив, закрепить болтами последние листы железа. Нужно было поторопить миссис О’Каллахан и Микки с укладкой их матросских сундучков. Сам мистер Уайт, рассудив, что он берет с собой «Библиотеку Эвримен», решил воздержаться от такой роскоши, как короб с персональным имуществом. Ковчег и так уж был нагружен всем, что он хотел взять, и добавление к этому личных вещей представлялось мистеру Уайту нечестным. А кроме того, он никак не мог сообразить, что эти вещи собой представляют.

Миссис О’Каллахан облачилась в то, что надевала, когда ездила в Дублин. Особо нарядным оно не было — у нее имелась привычка не использовать никакую одежку, пока со дня ее приобретения не минут два года. Гораций советует авторам, сочинив что-либо, отложить манускрипт на семь лет и лишь потом обнародовать, — превосходное правило, применимое не только к книгам, но и к нарядам, другое дело, что на провизию и свежие овощи его лучше не распространять, хоть миссис О’Каллахан это, до некоторой степени, и проделывала. Ей нередко случалось, купив в Кашелморе фунт сыра и шесть недель спустя подав его на стол, обнаружить, что сыр насквозь проеден плесенью. Все-таки, консервативная она была женщина.

Мистер Уайт посоветовал ей захватить меховую шубку, свадебный подарок ее отца.

Микки начистил свои ботинки, как делал это субботними ночами — перед воскресной мессой, — и с немалыми мучениями пристегнул чистый воротничок, который по окончании этого процесса неизменно становился грязным. А еще он побрился.

Мистер Уайт отдал предпочтение костюму, в котором отправлялся когда-то стрелять дичь.

Растревоженная этими приготовлениями Домовуха бегала вокруг него в том состоянии crise des nerfs[39], в какое инстинктивно впадает перед отъездом хозяина любая собака, поскольку боится, что ее он с собой не возьмет.

Аборигены, отделенные теперь от Беркстауна двумя сотнями ярдов воды, стояли, преклонив колени, на берегу, свирепо провозглашали молитвы и потрясали кулаками.

Вода, шлепавшая по гофрированному железу Ковчега, булькавшая у его углов, подергиваясь рябью и пенистыми гребешками, как видимый с аэроплана «елочный» след парохода, старавшаяся оттянуть его деревянные подпорки, создававшая из плавучего сора неожиданные фигуры, похожие то на мертвую колли, то на жестяную банку, разливалась повсюду, как истинное проклятие. Волны безжалостно лизали борта Ковчега, уже поглотив синюю эмалевую табличку с его названием

и одну за другой отдирая подпорки. Набирая силу, они становились все более беззвучными. Размещенные в Ковчеге животные заметили некие сокровенные изменения в самой структуре волн раньше, чем его разумные пассажиры. Огромная кобыла Нэнси била в стойле копытом так сильно, что мистер Уайт испугался за сохранность настланного им пола.

Тем временем, начался распад фермерского дома. Покидая его, миссис О’Каллахан закрыла все окна и двери. Мистер Уайт, уступив той же неодолимой потребности, запер теплицу. Но вода проникала повсюду. Она уже заполнила брошенную гостиную до высоты каминной полки, чучела фазанов плавали в ней, пока совсем не размокли, и тогда оперение отделилось от набивки, и капиллярное притяжение потянуло его к стенам. Священники в рамках из ракушек торжественно пошли на дно вблизи родных берегов. А за противоположной ее стеной гибли одно за другим фруктовые деревья: груша сорта «Корнуоллский персик», инжир «Смуглая турчанка», «Золотая венгерка» из Улена — все они, об этом нечего и говорить, были высажены мистером Уайтом, но плодов принести не успели. Он с болью сердечной наблюдал за их кончиной. Стена конюшни, уж десять лет как грозившая обвалиться, таки обвалилась, подняв роскошный фонтан воды.

Реакция миссис О’Каллахан на этот кризис была неожиданной. Она встретила Потоп, как компанию благовоспитанных гостей. В каждое Рождество своей жизни миссис О’Каллахан отправлялась навестить, без приглашения, кого-нибудь из ее многочисленных братьев и сестер — во время этих визитов большое сообщество родственников поедало шаблонные, как балет, блюда — индейку и изюмный пудинг, обмазанный сверху ядовитого цвета желе. Вот и Потоп она восприняла как событие подобного же рода — в конце концов, он был для нее такой же переменой, как рождественские гостевания, — и потому сидела в каюте на своем матросском сундучке, учтиво обмениваясь любезностями с мистером Уайтом. Она сохраняла спокойствие, хоть нос ее и покрылся по бокам легкой испариной: не потому, что она боялась Потопа, но оттого, что боялась показаться невоспитанной. Погода достойна сожаления, отметила она.

А вот Микки такого спокойствия не проявлял. Он успел заметить в водах Потопа мертвых животных и, будучи, вообще-то говоря, вдвое умнее жены, с легкостью сложил два и два. Стать еще одним мертвым животным ему не улыбалось. У него имелся, как и у короля Людовика, девиз, но немножко другой: «После потопа — хоть я». И потому он сидел теперь, прислонясь к стене свинарника, и плакал так, точно у него сердце разрывалось, и слезы Микки, большие, как ласточкины яйца, срывались с острия его бедного носа и вдребезги разбивались о спину свиньи.

Мистер Уайт поднялся по лестнице, выбрался через люк на верхнюю палубу и стоял там, озирая водную гладь.

По одну его сторону возвышался ветровой генератор, готовый напитать электрическую плитку; по другую тянулись улья, привинченные к брусьям два-на-два; за ними шли запасные бочки с водой.

Мистер Уайт искал спутницу жизни.

Да, таково уж двуличие человеческой натуры, — едва поняв, что Архангел не ждет от него женитьбы, мистер Уайт возжелал возглавить святое семейство. Мистер Уайт тяжко трудился, и делал это или, по крайней мере, старался делать, ради потомства; и вот, пожалуйста, он отплывает в пустое будущее, которым никакое потомство насладиться не сможет. Он вывел — из похождений страдальцев, которые попадались ему на глаза, что всякий, кто женится в предписанной законом форме, мгновенно попадает в западню, недолгий миг безумия повергает несчастного в вечные путы. Страшные гимны завоевательниц, триумфальные флёрдоранжи, роковые автографы в регистрационных книгах, ритуалы, совершаемые священнослужителями в белых, как у хирургов, одеждах, неотличимые от мышеловок дома, неотвратимая меланхолия, изнурение, содержание супруги: ужасное видение — несовместимые люди, привязанные законом спина к спине и вооружившиеся друг против друга оружием того же закона, и каждый норовит вонзить это оружие в горло того, к кому привязан, а следом — острые кинжалы развода, алиментов, опеки над детьми — вот от чего стыла в жилах мистера Уайта кровь. Но если б ему удалось создать семью, не попав в когти двурукого автомата, который засел бы после этого за дверьми его дома, он нисколько не возражал бы против жизни с обожающим его, послушным, цветущим, нежным и целиком зависящим от него существом.

А отыскать таковое можно было только в водах Потопа.

Если б ему удалось выудить подобное существо из Слейна, он приобрел бы изрядные преимущества. Прежде всего, жениться на нем ему не пришлось бы — женить оказалось бы некому; затем, с самого начала он выступал бы в роли благодетельного спасителя; и наконец, у него появился бы шанс обрести потомство, без коего радоваться на запасной ветровой генератор нечего было и думать.

Вот по этим причинам мистер Уайт и стоял теперь на палубе Ковчега, окидывая полным сомнений взором разного рода плавучую дрянь. Он был, как сказал некогда Дон Кихот, влюбленным, но в мере не большей той, какой требует профессия странствующего рыцаря.

Глава XIX

Судно, как поднявшийся на задние ноги слон, с миг постояло, задрав нос, а затем, словно передумав, осело в воду. Две подпорки, упав на бок, застряли в складках рифленого железа и подперли Ковчег заново. Послышался треск. Плеск воды сменился смешавшимся с треском ровным шуршанием. А затем, как это бывает, когда самолет отрывается от тряской земли и поднимается в безопасный воздух, наступила мягкая тишина. Стены фермерского дома Беркстауна и наполовину затонувшие хлева начали поворачиваться. Едва-едва выступавшая из воды далекая крыша теплицы миссис Балф, тоже стала поворачиваться, — против часовой стрелки. Затем два этих неподвижных ориентира остановились и принялись отплывать в противоположные стороны, а после остановились снова и стали уменьшаться в размерах. Далекие, ссутулившиеся, промокшие аборигены выкрикивали безнадежные проклятия. Дохлые собаки и жестянки перестали кружить, проплывая мимо, и замерли, ибо Ковчег плыл теперь вровень с ними. Миссис О’Каллахан, посвященная перед отплытием в тайны электрической плиткм, послала Микки на палубу, спросить, не желает ли их капитан выпить чаю.

А у него стало вдруг пусто на душе.

Он так хорошо и заблаговременно все подготовил. Но теперь ему нечем было себя занять, и положение, в котором он оказался, навалилось на него тяжким грузом. Он окинул взглядом улья, ветровой генератор, голую палубу, бочки с водой, — все было расставлено в соответствии с его замыслом. А ведь самым большим судном, каким он управлял до сей поры, была плоскодонка. Но что-то мешало ему спуститься вниз и выпить чаю.

Ностальгия, вот что.

Вон там виднеется одинокий на водной глади Беркстаун, в котором, понял вдруг мистер Уайт, он был счастлив. С каждой минутой дом становился все меньше — жалкий, брошенный, обреченный. Мистера Уайта окатила волна пронзительной любви к нему: к молочнику без дна, рачительно сохранявшемуся в кухонном шкафу рядом с другим — с отбитой, а затем приклеенной вверх ногами ручкой; к бесхвостой лисе цвета пыли, в спине которой некие насекомые прорезали извилистый, похожий на след улитки путь; к летучей мыши, впавшей в зимнюю спячку среди штор столовой; к двум чучелам длиннохвостых попугаев, сидевшим в выпиленных лобзиком рамках; ко всем мышам кладовки, и пчелам прихожей, и кошкам в дымоходах, и прусакам в масле; к трехногим, подпертым ящиками стульям и к платяному шкафу в спальне, прибитому гвоздями к стене, потому что однажды миссис О’Каллахан, пытаясь открыть его дверцу, повалила шкаф на себя, да еще и ухитрилась каким-то образом запереться в нем, лежавшем дверцами вниз на полу; ко всему удивительному старому хламу, собранному и почитаемому ею, — например, к раме подаренного ей в 1905 году отцом велосипеда, к половинке гипсового епископского посоха, когда-то использованного в некоем шествии, к плюшевому фотографическому альбому, заполненному снимками людей, чьих имен она отродясь не знала; и прежде всего, к доброте О’Каллаханов, которую он изведал в этом уменьшавшемся сейчас доме. Они никогда даже на миг не сердились на своего постояльца, хотя он часто сердился на них.

Там, в тех стенах, думал мистер Уайт, она влила в меня по меньшей мере полмиллиона чашек чая. Подумай о всей еде, какую она состряпала там, о безмерной череде идентичных близнецов, которых съедали подчистую и не оставалось ничего, способного засвидетельствовать ее терпеливые хлопоты. Подумай, как она пришла туда много лет назад молодой женой Микки. Может, она и не гениальна, но зато добра. Там, в тех стенах, Микки начищал субботними ночами твои ботинки, не ожидая никакой благодарности, а сколько раз ей приходилось подниматься по лестнице с торфом для очага твоей рабочей…

Подумай обо всех жалких потугах на аристократизм, которые так тебя злили. Угощая после Церемонии завтраком отца Бирна, она обычно наклонялась вперед всякий раз, что старый лобстер открывал рот, оттопыривала в сторону мизинец руки, в которой держала чашку, и восклицала: «Да что вы говорите?» Думала, что это аристократично. Году в 1900-м или около того, в пору ее девичества, оно, может, и было аристократично. Подумай о том, как жила эта юная девушка на захолустной ферме ее отца — не получившая образования, затюканная, трепетно мечтавшая, быть может, о каком-нибудь герцоге, о широком мире, который раскинется перед ней; подумай о ее незамысловатых умениях, о надеждах на лучшую жизнь, о наивных, старательных попытках обрести аристократичность. Кто-то, кого она считала обладательницей образцово фешенебельных манер, оттопырил в ее присутствии мизинец и произнес: «Да что вы говорите?» И она это запомнила. И демонстрировала это свое малое достижение отцу Бирну, как собака показывает глупый фокус. Гордилась им и немного нервничала, побаиваясь, что оно, может быть, уже устарело. И конечно, гнала от себя эту боязнь. Заменить-то его все равно было нечем.

Как безнадежно жестока жизнь, думал мистер Уайт: Жизнь и Время. Они уносят все — и юную девушку в цвету, и манеры, которые та перенимала. Манеры и словечки нагоняют ужасную грусть. Полагаю, и сейчас еще живут где-то старые девы, по-девичьи восклицающие, обсуждая что-либо: «Это какие-то экивоки!», и предпочитающие называть себя «эмансипе». Пройдет двадцать лет и сегодняшние Вьюрки будут произносить «обрыдло», и в это слове будет звучать такая же надтреснутая нота. Люди похожи на овец, они подражают друг другу, щеголяют новейшими словечками и новейшими шляпками. А Время приходит тайком и обирает их, пока и словечки, и шляпки не станут нелепыми, и ничего в их беличьих захоронках изысканности не останется.

И дело отнюдь не в ирландцах, думал он, дело в климате. Народ ни в чем не виноват. Ирландцы не ленивы, не отсталы, не грязны, не суеверны, не коварны и не бесчестны. Ничем они не хуже других. Это не они. Это воздух.

Чертова Атлантика, сказал мистер Уайт, гневно взирая в сторону Маллингара: вот что нас доконать пытается. Миллионы квадратных миль воды, пары которой пропитывают воздух, и он надвигается на нас с юго-запада, сверхнасыщенный влагой, разбухающий, переливающийся красками, тяжелый, как свинец. Мы живем, словно заваленные мокрыми подушками: они заставляют нас передвигаться на четвереньках. Между нами и Америкой нет ничего, на что могли бы излиться тучи, и нам приходится принимать на себя все их бремя. Мы — аванпост, бастион, который спасает Англию от их тирании. Ко времени, когда этот воздух достигает Англии, он уже оказывается отфильтрованным, выдоенным, облегченным защищающими ее нагорьями гаэлов. Потому-то саксы и сидят там на ветерке да на солнышке и ничуть не удивительно, что именно они правят миром. А разговоры о том, что ирландцев угнетают восточные саксы, полная чушь — их угнетает не Англия, а западная Атлантика. Господи, да тут даже шампанское не шипит: живем, как в угольной шахте.

Уверен, с сомнением продолжал он, в угольных шахтах шампанское не шипит, а занесите его на вершину горы, где воздух полегче, оно зашипит так, что от всей бутылки только пена и останется. Ровно то же происходит, когда ирландца извлекают из его родимого ада. Тут его гнетут облака, тут он остается просто расплющенным Гамильтоном, раздавленным Уэлсли, согнутым в три погибели Шоу. А перебросьте его через пролив, из него тут же фейерверки бить начнут. Он вам и кватернионы придумает, и Наполеона победит, и «Святую Иоанну» напишет. И то же самое происходит в обратном порядке. Оставьте Свифта в Англии, и он будет смещать и назначать министров, водиться с принцами и блистать остроумием. Отволоките его в графство Мит, под тамошнее атмосферное давление, и он обратится в скверномысленного, вечно всем недовольного ларакорского пастора, а в конце концов, и вовсе спятит, и не удивительно.

Какая жалость, что мы так падки до критики по национальному признаку. Все же очень просто. Где бы ни жили люди, они всегда более-менее ужасны, но в разных местах ужасны по-разному. Вследствие этого, они замечают ужасность чужеземцев, не замечая своей, отлично видной чужеземцам, потому что она другая.

Но нет, не стоит думать об ужасах. Ничего дурного в гаэлах нет. Беркстаун может быть грязноватым, странным, сонным — совершенно как дядя Ваня, — но виноваты в этом не О’Каллаханы. Виноваты треклятые тучи и треклятая Атлантика, раскинувшаяся до самого края Земли. И факт, что О’Каллаханы были добры ко мне в Беркстауне, есть факт многозначительный, и я всегда буду помнить, что им хватало сил быть добрыми к другим, когда они и собственные-то свинцовые тела едва-едва с места на место перетаскивали — под их обвислыми небесами.

Впавший в сентиментальность мистер Уайт обернулся — и как раз вовремя для того, чтобы обнаружить свой серьезный просчет. Он забыл, что кое-где через реки перекинуты мосты.

Глава XX

Первый мост назывался Данганским. По нему проходила главная дорога на Дублин, и был он необычно высоким, потому что высокими и крутыми были здесь и берега реки. По крайней мере, высокими по сравнению со всей остальной равниной. А еще они в этом месте сближались и потому река, словно попав в бутылочное горлышко, неслась между ними, точно по мельничному лотку. При обычных паводках единственная арка Данганского моста сохраняла просвет высотой в двадцать футов; теперь же она поднималась над водой фута, от силы, на четыре.

Мистер Уайт обернулся и увидел, что его ожидает, когда от Ковчега до моста оставалось три сотни ярдов. И немедленно выпал из времени, отчего невозможно стало сказать, сколько он простоял с разинутым ртом. Ему представлялось в дальнейшем, что минуты, примерно, три; сторонний же наблюдатель мог бы сказать: три десятых секунды. Человек, который в прошлую войну попал под удар бомбы и уцелел, обнаружил потом, что не способен описать промежуток между взрывом и его громыханьем, использовав меньше тысячи слов.

Так или иначе, мистер Уайт схватил за хвост Домовуху, сидевшую, любуясь пейзажем, с ним рядом, и сбросил ее в люк на следующую палубу. Домовуха громко тявкнула от удивления и обиды, а когда и мистер Уайт свалился на нее, уставилась на хозяина умиротворяющим взглядом — вдруг она сделала что-то не так. Он же сказал ей рассеянно: «Хорошая девочка.» А затем снова поднялся по лестнице, приоткрыл люк и еще раз взглянул на мост.

До того оставалось уже двести ярдов.

Мистер Уайт нырнул в Ковчег, аккуратно закрыл люк, огляделся в тусклом свете лампочки, который изливался на палубу из каюты, обругал Домовуху, устыдился сего, сообщил ей, что она — милейшая душечка, неподвижно простоял самое малое секунду и, шагнув к двери каюты, зашиб голову. Проходы Ковчега имели в высоту не более пяти футов.

Мистер Уайт сказал:

— Миссис О’Каллахан, через минуту произойдет столкновение. Если у вас стоит на плитке кастрюлька, снимите ее. Так, дайте подумать. Возможно, вам и Микки лучше перейти вон туда. Быстро поднимитесь по лестнице. Не спешите. Просто поднимитесь, но быстро. Вот так. А теперь сядьте на пол и ухватитесь за стойки. Думаю, все обойдется. Нас просто тряхнет, как при резкой остановке автобуса. Поэтому сидите на полу и держитесь. Не бойтесь.

Миссис О’Каллахан посетовала:

— Я ключи на шкафчике оставила…

Микки взвыл:

— О Госпди! Какое еще столкновение?

Мистер Уайт сказал:

— Вот эта лестница ведет на верхнюю палубу. Если что-то сложится к худшему, нам придется подняться по ней, но, думаю, ничего такого не будет. Если сложится, не торопитесь. Я поднимусь первым, посмотрю что к чему. Это займет не больше секунды, поэтому не важно, кто будет первым, да и дверцу люка я открою быстрее вашего. Вы плавать умеете?

Миссис О’Каллахан от души рассмеялась.

Микки ткнул ее кулаком в ребра:

— Ты нешто не слы…

Что-то заскрежетало над ними, потом движение Ковчега ощутимым рывком замедлилось. Скрежет сменился несколькими гремучими ударами, как будто кто-то лупил кувалдой по жестяному барабану. Следом раздался истошный визг сгибаемого металла, сопровождавшийся новыми рывками, а за ними — мирная тишина и легкость движения.

Мистер Уайт с негодованием прижимавший к себе Домовуху и даже гневно целовавший ее в макушку, столкнул собаку с коленей и встал. Он откинул дверцу люка, что можно было проделать, и не поднимаясь по лестнице, и выставил голову наружу. И тут же в Ковчег проникло негромкое жужжание.

Мистер Уайт захлопнул дверцу.

Миссис О’Каллахан радостно сообщила:

— Это пчелы.

Давным-давно, когда мистер Уайт еще лежал в колыбели, миссис О’Каллахан была маленькой озорницей, гонявшейся за приносящими людям удачу бабочками и ловившей их веселыми пальчиками не ведающей духовных интересов девочки. Подобно Филомене, она росла среди несчетных братьев и сестер и была Золушкой своей семьи. Если у кого-нибудь из них возникало желание «затюкать» кого-то другого, выбор падал на нее. Потом она вышла за Микки, это был «брак по расчету», и в последние двадцать три года наблюдала, как ее приданое расточается по причине бестолковости мужа, между тем как ее братья и сестры наживаются, закупая продукцию его фермы по сниженной цене. Даже при тех деньгах, что платил за проживание мистер Уайт, фермерская и семейная жизнь миссис О’Каллахан походила на тяжкий ночной кошмар. Сама она ни умом, ни расторопностью отроду не отличалась да еще и провела больше двадцати лет в женах самого, быть может, нерасторопного фермера графства Килдэр, и теперь вся ее треклятая жизнь утекала в сточную канаву. Миссис О’Каллахан сознавала это и была счастлива, как полный комплект учеников сиротской школы, отпущенных на свободу.

— Да, это пчелы, — подтвердил мистер Уайт.

Он постоял, пытаясь притормозить свои странно ускорившиеся мысли. Ему требовалось обдумать сразу три раздельных вещи и как можно быстрее — до следующего моста, — каждая из них разветвлялась, и все их ветви приходилось держать в голове. В нем, замершем на распутье различных направлений деятельности, на удивление спокойном и уравновешенном, похожем на Будду, который принимает способное все изменить решение, проступило даже некое благородство.

Данганский мост придавил улья, согнул в две погибели ветровой генератор и смел с палубы бочки с водой.

Без пчел овощи Нового Света придется опылять вручную. Без электричества готовить во время плавания еду не удастся. Без воды… Впрочем, вода в этих бочках была запасная.

Через полчаса, а возможно, и через пятнадцать минут они доплывут до следующего моста.

— Послушайте, — сказал мистер Уайт. — Вы с Микки спускайтесь в каюту. Возьмите с собой Домовуху. Не отпускайте ее наверх. Простыни у нас есть?

— К сожалению…

— Ну, одеяла точно имеются. Как спуститесь, забросьте мне наверх несколько одеял.

Микки начал уже подвывать, точно томимый любовной страстью пес, только громче, ожидать от него какой-либо помощи не приходилось. Миссис О’Каллахан помочь была готова, но можно ли на нее положиться — вот вопрос.

Мистер Уайт передумал и спустился по лестнице вслед за ней. Он взял из инструментального ящика молоток, пригоршню разного калибра гвоздей и удивительное орудие, к которому питал большую привязанность. Орудие это, по-видимому, составляло когда-то часть железной кровати. Выглядело оно так:

Незаменимая вещь, если требуется что-то подцепить и поднять. Мистер Уайт принял от миссис О’Каллахан одеяла, вручил ей молоток и инструменты. Электрический свет пока что горел. Он попросил ее подняться первой по лестнице и, наполовину поднявшись сам, снова спустился, подошел к маленькой панели управления ветровым генератором и отсоединил кабель динамо-машины. А затем вылез следом за миссис О’Каллахан и выключил лампочку в проходе. Приведя миссис О’Каллахан в отделение для животных, мистер Уайт указал ей на поперечный брус два-на-два, служивший клеткам одной из опор. Длины в нем было — десять футов.

— Миссис О’Каллахан, попробуйте отодрать его, он мне понадобится. Используйте клюв молотка или вот эту гнутую штуковину, но постарайтесь его снять.

После этого он поднялся на палубу и осмотрел два улья. Каждое состояло из трех магазинов, однако то, что первым встретилось со сводом моста, целиком смело в воду. У двух других нижние магазины уцелели. Мистер Уайт накрыл их одеялом. Пчелы в это время года спали, хотя гудеть и продолжали, а ужалила мистера Уайта всего лишь одна.

Он взял себе за принцип не подскакивать и не отпрыгивать, когда его ужалит пчела, и теперь этот принцип прошел серьезную проверку. Мистер Уайт заметил, что самое громкое гудение исходит от верхнего магазина разбитого улья, который, перевернувшись вверх дном, плыл, несомый течением, пообок Ковчега вместе с несколькими смоляными бочками, по-видимому, заполненными не до конца; заметил он также, что трехногий ветровой генератор согнулся в дугу; пропеллеры его обломились посередке, шум динамо-машины доносился из-под воды, а понять, получила ли она внутренние повреждения, невозможно. Да заниматься генератором и времени не было.

Он снова спустился с оставшимися одеялами по лестнице, к непрестанным завываниям Микки, бросил одеяла у ее подножия и направился к миссис О’Каллахан, на удивление хорошо справлявшейся с брусом. Оказалось, что она вполне способна отодрать эту деревяшку, да еще и наслаждается процессом отдирания. Минута, и брус — с помощью мистера Уайта — освободился.

— Я собираюсь соорудить руль, — сказал он. — Можете вы спуститься в зернохранилище и отломать крышку чайного ящика? Хотя постойте. Ковчег тяжелее, чем я полагал. Поворачивать его будет не просто. Отломайте лучше три крышки, они, как-никак из девятислойной фанеры.

— Эти крышки…

— Верно. Слишком много гвоздей. Лучше использовать дверцу люка, который в хлеву.

И они принялись за дело, как пара хорошо натасканных охотничьих псов. Объяснять что-либо друг дружке им не приходилось.

Дверца люка легко сошла с петель, они вынесли ее и брус на палубу, и прибили одну к другому — получилось что-то вроде весла. Следующего моста, Друиманафферонского, видно пока не было.

Мистер Уайт, просунув брус между ножками генератора, опустил конец весла за борт и приподнял им верхушку генератора. Необходимо было вытянуть ее из воды. Тренога генератора стала теперь чем-то вроде уключины. Мистер Уайт с немалой силой нажал на весло, и Ковчег начал с тяжеловесной величавостью разворачиваться носом к далекому берегу.

Друиманафферонский мост был длинным, горбатым и перекрывал реку в самой широкой ее части — высокий посередке и низкий у берегов. Мистер Уайт рассчитывал провести Ковчег над низким краем моста, который должен был уйти под воду, — срединная горбатая часть была опасна для навигации. Он объяснил это миссис О’Каллахан, показал, как править рулем, и спустился вниз за веревкой, собираясь привязать ею весло, чтобы оно не уплыло.

Микки стенал.

Мистер Уайт поднялся наверх, уложил веревку и одеяла на палубу, привязал руль и снова спустился вниз, чтобы отыскать какое-нибудь подобие багра, которым можно будет выловить из воды плавающий магазин улья. Теперь пчела ужалила миссис О’Каллахан, стоявшую у румпеля, точно Грейс Дарлинг[40], однако она оказалась к пчелиным укусам невосприимчивой.

Ничего похожего на багор отыскать не удалось. Поскольку времени еще хватало, мистер Уайт отвязал румпель и подцепил им улей. А когда тот оказался на палубе, набросил на него одеяла, после чего вернулся на место и привязал румпель — Друиманафферонского моста видно все еще не было. Мистер Уайт снял одеяла, поставил верхний магазин улья на нижние, снова накрыл их одеялами и отправился вниз за отверткой. Когда он возвратился наверх, впереди показался мост.

Мистер Уайт был страшно доволен миссис О’Каллахан, да и правильно, — теперь он разговаривал с ней по-товарищески, как будто она была человеческим существом.

— Рулить будем вместе. А улья я закреплю, когда пройдем мост. Вот так. Толкайте его, толкайте. Правильно. Вот уж не думал, что Ковчег обладает таким количеством движения.

— Тело массы М, — благодушно сообщил мистер Уайт, когда миссис О’Каллахан ликующе засмеялась, — развившее скорость V, обладает количеством движения, равным МV.

Ковчег со всем его количеством движения развернулся к дальнему берегу, затем выровнялся по течению, — когда мистер Уайт и миссис О’Каллахан решили, что верхушка моста, местонахождение коей помечалось, поскольку весь он ушел под воду, только ее бурлением, Ковчегу больше не грозит, — и пошел вперед.

Мистер Уайт сказал:

— Возможен удар. На всякий случай, ухватитесь за меня и что есть сил держите румпель. И я за вас схвачусь. Зря я поставил верхний магазин на улей.

Удар состоялся. Киль зацепился за укрывшийся под водой парапет моста и по счастью отломил его, но все судно величаво развернулось к берегу, скрежеща выдираемыми килем камнями и слегка наклонившись набок; ну да и ладно, зато верхний магазин улья не пострадал. Ковчег описал полный круг, едва не свергнув своего рулевого за борт, и снова обрел свободу.

За Друиманаффероном располагалась излука с высокими и лесистыми берегами. Мистер Уайт вспомнил об этом, едва они миновали мост, — плаванье их походило на скачки с препятствиями: не перепрыгнув очередное, думать о следующем времени не было, — а вспомнив, спустился за следующим брусом, на случай, если придется отталкиваться от деревьев.

Подняв дверцу люка, он обнаружил, что Микки перешел на визг. Одинокий, запертый в полутьме, покинутый всем человечеством, какое осталось на свете, он умудрился встать, подвывая, на ноги еще до того, как Ковчег достиг Друиманафферона, и доплестись, пошатываясь, до хлева. Столкновение с мостом произошло, когда Микки лил слезы прямо под люком, с которого сняли дверцу, и бросило его головой вперед в свинарник. Свиньи тоже перешли на визг.

Мистер Уайт отодрал еще один брус два-на-два — интерьер Ковчега понемногу разрушался, — но к Микки приближаться не стал. Поведение Микки начинало гневить его.

Выйдя с кранцем на палубу — миссис О’Каллахан по-прежнему держала судно на фарватере, — он присел на корточки, чтобы отвинтить ножки улья. А покончив с этим, завернул улья сверху донизу в два одеяла и попросил миссис О’Каллахан на время оставить румпель. Вдвоем они спустили этот сверток по лестнице и установили его в зернохранилище. После чего миссис О’Каллахан пошла успокаивать Микки, а мистер Уайт вернулся к рулю.

Все это время бедная Домовуха усердно лазила по лестнице вверх и вниз, что давалось ей нелегко, и взирала, ожидая указаний, на хозяина. Она прекрасно понимала, что имеет место кризис, но не знала, чем помочь. И заметив, наконец, ее скорбный взгляд, хозяин наклонился к ней и любовно поцеловал во влажный, каучуковый нос.

Глава XXI

Однако же, сначала жизнь, а уж потом любовь: времени на возню с сантиментами у мистера Уайта не оставалось. Потоп начинал приобретать окончательные его очертания. Дело шло не об опускании земной коры, во всяком случае, пока, но о взбухании рек. А это означало, что Ковчегу придется, скорее всего, проплыть весь Слейн, бывший притоком Лиффи, затем войти в Лиффи, просквозить Дублин и выйти в Ирландское море. Там он, предположительно, сможет безопасно плавать, пока земная кора не осядет и не произойдут ожидаемые катаклизмы.

Стало быть, мистеру Уайту надлежало предусмотреть опасности, коими грозила Ковчегу река. Прихватить с собой карту он забыл. В течение нескольких лет мистер Уайт ловил рыбу милях в десяти выше Кашелмора, прежде чем отказаться от добычи лососей на том основании, что это занятие механическое, и потому был знаком с руслом реки вплоть до ее втекания в город. А вот ниже города он более-менее знал несколько ее миль, на протяжении которых вдоль реки шла дорога. Однако какие препоны могут ожидать Ковчег далее, мистер Уайт представлений не имел, разве что помнил, как выглядит на карте впадение Слейна в Лиффи, которая затем пронизывает Дублин. В самом Дублине было одиннадцать мостов, из коих мистер Уайт мог ясно представить себе пять — в порядке их следования. Чем и исчерпывались его штурманские познания.

Между Друиманафферонским мостом и Кашелмором никаких препятствий не наблюдалось. Разве что низенькая плотина — немногим более фута в высоту при обычном уровне воды. Но теперь она на многие футы ушла под воду и в расчет ее принимать было нечего. Кое-где река уже разилась на милю, в других местах проходила между высокими крутыми берегами, там было совсем глубоко. Попадались также островки, остатки высоких плодородных участков почвы.

Мистер Уайт, как мог быстро, перебрал в уме все эти факты. И обнаружил, к большому своему удивлению, что доволен собой. Его вырабатывавшие адреналин надпочечные железы толково реагировали на кризис, наполняя мистера Уайта ухватистостью и отвагой. Мысли его были ясны, в голове так и кишели стратагемы.

Он хорошо понимал, что Кашелмор станет для его экспедиции главной преградой. Подобно Киллало и Триму, Кашелмор был одним из немногих городов Ирландии, сохранивших приметные следы Средних веков. Дома его теснились за остатками уцелевших крепостных стен, — подобно Триму он был когда-то оплотом Пэйла, — а на одном из холмов города возвышался замок норманнов. Кроме того, в нем имелись два разрушенных аббатства и остатки монастыря. Город стоял на обоих берегах реки, высокие каменные стены его круто спускались к воде и, что более существенно, две половинки города соединялись красивым мостом четырнадцатого столетия с тремя заостренными арками.

Строго говоря, для Ковчега он был смертоносной западней.

Курганы, на которых стояли замок и аббатство, возвышались по двум сторонам реки, не позволяя ее водам разлиться; высокие стены и населенные множеством людей дома удерживали ее русло на месте, да еще и убыстряли течение; а над руслом возвышался массивный мост, вероятно погрузившийся в воду, но от силы по парапет.

Мистер Уайт обдумал все это.

Со времени начала паводка в Кашелморе он не был и не знал, высоко ли поднялась река. То, что подъем ее был до того низок, что Ковчег сможет пройти под мостом, представлялось невероятным, равно невероятным казался подъем, который перенес бы судно через мост, а, насколько было известно мистеру Уайту, обходного пути не существовало. Надежд на то, что все обойдется, было всего две. Вода могла снести мост — или же река могла проложить для себя новое русло в обход города и достаточно глубокое. Так или иначе, мистер Уайт ощущал себя готовым на все. Худо-бедно, он получил указания от Архангела Михаила, а Оно, предположительно, дело свое знало, и это было хорошей гарантией. Мистеру Уайту оставалось только как можно лучше исполнить его работу. К этому он был готов, а лучшего сделать все едино не мог.

Судить о ситуации, не попав в нее, было невозможно — в четырехстах ярдах выше города река круто изгибалась и, не пройдя излуку, увидеть Кашелмор все равно было нельзя.

Миссис О’Каллахан поднялась на палубу с чашкой чая в каждой руке. Она всегда приносила ему две чашки чая и никогда — чашку и чайник, в прошлом это сильно его раздражало. Теперь же он впервые сообразил, что приносить две чашки, — а не чашку, чайник, кувшинчик с молоком и сахарницу, — оно как-то проще. И пожалел, что это не приходило ему в голову прежде. Он начинал ценить миссис О’Каллахан так, как она того заслуживала.

Миссис О’Каллахан сказала, что Микки жалуется на шею. Считает, что сломал ее, когда упал в люк, однако она сомневается в этом, потому как Микки — существо вздорное. Как-то не думает она, что человек, сломавший шею, может жить и дальше. Ей пришлось уложить его в постель с бутылкой стаута.

Стаут она извлекла из своего персонального сундука, содержавшего: четыре бутылки оного, Пражского Младенца, три пары кружевных занавесок, в кои было завернуто чучело кроншнепа, бутылку со святой водой, фотографию покойного епископа, две фланелевых ночных рубашки, служивших оберткой для полупустой банки сливового джема (заплесневелого), две похоронных фотографии ее отца и матери, купленную у каких-то монашек атласную чайную бабу, «Альманак Старого Мура», эмалированный ночной горшок, немного шпагата для подвязывания подгрудка бычка (очень помогает от омертвения копыт), красную фланель для обвязывания хвостов ягнят (отпугивает лис), бутылку гидроокиси магния, завернутую в две перемены шерстяных рейтуз, последний экземпляр «Анналов Св. Антония», дабы было что почитать по воскресеньям, полупустую бутылку бренди, лошадиную подкову, собранные на пляже Брея камушки и железочки, две шелковых наволочки для диванных подушек и золотые часы мистера Уайта, про которые сам он забыл. Разумеется, насчет тайника его миссис О’Каллахан знала с начала сооружения оного. Она давно приучилась подглядывать за мистером Уайтом сквозь замочные скважины: не по какой-то нехорошей причине, а просто потому, что он ее интересовал, — миссис О’Каллахан наблюдала за ним, как орнитолог за птичками.

На далеких берегах реки сообщества аборигенов, завидев проплывавший мимо Ковчег, размахивали тряпьем и подпрыгивали.

Мистер Уайт попросил миссис О’Каллахан задержаться на палубе и рассказал ей о затруднениях, которые ожидали их в Кашелморе. Он ощущал себя счастливым и готовым на многое, радовался спасению пчел, а миссис О’Каллахан, давно переставшую прислушиваться к словам мистера Уайта, рассказ этот нисколько не испугал. Она все больше ориентировалась на его интонации.

— Мистер Уайт со всем завсегда справится, бояться нечего.

Тут они увидели летевшую впереди попоперек хода Ковчега сороку — летевшую через реку слева направо.

— Смотрите, сорока!

— Где? — воскликнула миссис О’Каллахан и поспешила повернуться в противоположную сторону.

— Да вы же ее видели! Я заметил!

— Не-а, не видела!

— Вон там. Ее еще видать.

Сороке приходилось пересекать такой простор, что видно ее почти уже не было.

Миссис О’Каллахан посмотрела на птицу, как женщина, которую волокут к позорному столбу, и твердо заявила:

— Когда они слева направо летят, от них вреда не бывает.

— В прошлый раз вы сказали, что вреда не бывает, когда они летят справа налево.

— О нет, мистер Уайт.

— О да.

— Да я прежде и не видела ни одной — ну, то есть, вместе с вами.

— А вот когда мы из Маллингара возвращались, а?

— Тогда мы пегого пони видели.

— И сороку тоже. И когда я вас в Дублин возил, помните, — чтобы вам зуб вырвали?

— Не помню.

— Помните. Вы еще сказали, что они должны справа налево лететь.

— По-моему, тогда там женщина была, рыжая.

— Рыжие женщины дорогу не переходят. Они по дороге идут.

— Бывает, и переходят, мистер Уайт.

— Да, но…

Тут мистер Уайт примолк. Он вспомнил, что всякий раз, сказав «но», начинает проигрывать битву. Еще миг, и миссис О’Каллахан расчехлит свою пушку — или из чего она там палит? Он мысленно перебрал свои доводы, чтобы понять, если это возможно, где сбился с пути.

— Откуда куда, — коварно осведомился он, — летела эта сорока?

Миссис О’Каллахан украдкой перекрестила пальцы — то был мнемонический прием, с помощью коего она припоминала, где находится левый борт, а где правый, и с виноватым непокорством сказала:

— Справа налево.

— Но вы же сами говорили…

— И слева направо, — прибавила миссис О’Каллахан.

— Милостивые Небеса! — воскликнул мистер Уайт и расплескал чай…

Впрочем, большего он говорить не стал.

Ковчег миновал излуку, и они увидели перед собой Кашелмор. Хуже и быть не могло. Обогнуть город было невозможно, а река поднялась вровень с парапетом моста и горб его торчал из воды.

Да еще и течение усилилось. Понять насколько, можно было, лишь увидев надвигавшуюся на них опасность.

— Ну так, — сказал мистер Уайт. — Ничего не попишешь. Нас ожидает столкновение. Видите, миссис О’Каллахан, скоро мы ударимся о мост. Я постараюсь, чтобы удар был не очень силен. Можете вы встать к рулю? — а я пройду с брусом на нос, попробую оттолкнуться от моста. Нужно, чтобы в последнюю минуту вы развернули Ковчег боком, — пока я буду отталкиваться… Хотя, может, рулить следует мне… А может, и вам… Не знаю что хуже. Да кто-то должен еще и Домовуху держать. Удар наверняка собьет всех нас с ног…

— Строго говоря, — прибавил он, — что бы мы ни сделали, толку не будет. Брус может переломиться, как спичка, и даже если мы повернемся к стене так, что удар получится скользящим, нам же все равно неведомо, где у Ковчега самое слабое место. Может, лобовой-то удар и лучше будет. Надо было после Друиманафферона кранцев набрать или закрепить вдоль бортов пустые ящики, чтобы они на себя удар приняли. Ну да не важно. Теперь ничего не поделаешь. Пожалуй, я все же встану за руль. А вы, миссис О’Каллахан, ложитесь на палубу и держите Домовуху, ладно? Лежите ничком и держите. Вот так, правильно. А ногами упритесь в два-на-два. Нет, Домовушка, милая, будь хорошей девочкой. Оставайся с миссис О’Каллахан. Ну вот, уже скоро.

Взъярившаяся вода, испещренная и изборожденная, точно кипящий металл, неровными струями, прорывалась мимо средневековых опор моста. Завивалась, маслянисто поблескивая, вокруг его канатных перил. Стены арок надвигались на Ковчег. Мистер Уайт напирал и напирал на румпель, который приходилось использовать, как весло, поскольку Ковчег летел по течению и поворотное усилие получалось слабеньким Ковчег приблизился к стене, со страшным скрежетом проехался по ней боком — снизу, из четвертого класса, донесся жуткий, как у привидения, вой Микки, — и врезался, сотрясшись от киля до клотика, в притопленный мост.

Кормчий Ковчега плашмя рухнул на палубу.

Глава XXII

Микки вопил, как зарезанный.

Быки моста походили на клинья, что позволяло им рассекать потоки воды, вот один из них рассек заодно и Ковчег. При этом борт его развернулся и врезался надводной частью в другой бык, прямо над койкой Микки, отодрав сшивавшие листы железа заклепки на протяжении двенадцати футов.

И это была смертельная рана.

Низовая вода ударила, как кровь из рассеченной яремной вены, — аккурат в голову Микки.

Мистер Уайт вытянул его из водопада ногами вперед. Микки, совершенно как пожилой, уродливый младенец, в пеленки которого попала булавка, орал, но никаких иных усилий не предпринимал. Как у младенца, лицо у него было багровое. И похоже, он полагал, подобно младенцу, что, если, столкнувшись с опасностью, орать посильнее, она испугается и убежит.

Мистер Уайт выволок это рыдающее существо вверх по лестнице и вернулся вниз, чтобы осмотреть пробоину.

Затыкать ее одеялами смысла не было. Вода била, как из фонтана, весь борт был расколот. Мистер Уайт побледнел. Утонуть он не боялся. Как и Домовуха, он был хорошим пловцом и мог без труда пересечь реку в самом широком ее месте. Дело было в животных, в ответственности за них.

Возможность вывести их из стойла отсутствовала. Он намеревался, высадившись в Новом Свете, снять пару гофрированных листов и выпустить животных через образовавшийся проход. Но теперь прохода не было и быть не могло. Вода уже доходила ему до лодыжек. Свиньи, корова, коза и каштановая гора мышц по кличке Нэнси — все они были обречены.

Однако и на то, чтобы гневаться, времени тоже не оставалось.

Он поднялся по лестнице.

— Ковчег скоро затонет, миссис О’Каллахан. Глубоко ли на мосту?

Судно их стояло к мосту боком, перекрыв его арки. От горбатой верхушки моста над водой выступал только парапет. Остальное ушло под ее потоки, по краям моста глубина достигала шести футов. Ни Микки, ни миссис О’Каллахан вброд до берега добраться не смогли бы. И теперь все они вглядывались в воду.

— Вам придется плыть, цепляясь за деревяшки. У нас имеются румпель и брус, которым я собирался отталкиваться от моста. Сейчас принесу другие.

Уставшая от мореплавания Домовуха запрыгнула на парапет, посмотреть, что там с другой его стороны.

— Если Ковчег пойдет ко дну, полезайте следом за Домовухой и зовите помощь.

Мистер Уайт взглянул сверху на главную улицу Кашелмора, заполненную неподвижными, наблюдавшими за крушением людьми, и спустился в люк. На людей он большого внимания не обратил, поскольку знал, что в обычае аборигенов позволять катастрофам следовать курсом, который те избирают. И едва он спустился вниз, как погас свет. Вода добралась до аккумуляторов.

В темноте мистер Уайт принялся отдирать брусья руками. После удара и съема двух первых брусьев крепление остальных ослабло, некоторые из них потрескались. Мистер Уайт поглядывал на люк, чтобы не прозевать первой струи, которая в него хлынет — тогда придется быстро уносить ноги. Чувствовал он себя примерно как Микки и младенец — отламывал брусья и ему хотелось рыдать от гнева.

Снова поднявшись на палубу с деревяшками, которых хватило бы, чтобы удержать его пассажиров на плаву, он обнаружил их сидящими на парапете. Обутые в большие башмаки ноги Микки свисали, совсем как у Шалтая-Болтая Льюиса Кэрролла, а сам он рыдал, уткнувшись лбом в колени. Миссис О’Каллахан, побелевшая, но полная решимости, держала Домовуху за хвост, чтобы та не свалилась в воду.

Судно их осело в воду не так сильно, как ожидал мистер Уайт. Ковчег оказался до некоторой степени насаженным на каменный бык моста, а течение прижимало его к камню, поддерживая на плаву. Пробоина же находилась с низовой стороны. Другое дело, что вода быстро поднималась, поскольку Ковчег перекрыл арки моста.

— Послушайте. Думаю, мне удастся вытащить хотя бы мелкую живность. Утонет Ковчег все же не очень скоро. Если я пропихну клетки сквозь люк, сможете вы, миссис О’Каллахан, открыть их и всех выпустить?

— Как скажете, мистер Уайт.

Через двадцать минут клетки и ящики были подняты на палубу, и она приобрела вид удивительный. Утки уплывали, крякая; кролики, приобретшие сходство с утопшими кошками, мужественно плыли по-собачьи; куры сидели на голове Микки; пичужки, щебеча, порхали вокруг; а Домовуха с упоением наблюдала за ними.

— Ну вот и все.

Ковчег еще держался, и мистер Уайт недолго постоял на палубе, гадая, что будет дальше, прикидывая, как доставить своих пассажиров на сухую землю. И забрался к ним на парапет, дабы изучить имевшиеся у него возможности.

Так он впервые увидел сложившееся в Кашелморе положение.

Чтобы описать таковое, весьма запутанное, необходимо вернуться ко времени бубуканья и покушения Герати на жизнь нашего героя.

Мистер Уайт был из тех, кто не замечает, что думают о них люди, не обладал он и способностью оценивать наперед реакцию их на то, что имел обыкновение делать. Собственно говоря, он был слишком погружен в размышления о важных материях — вроде Доктрины Первородного Греха и возможности соорудить в Беркстауне ванну, — чтобы находить время думать о том, что думают люди о том, что думает он сам. И вследствие сего, трогательно не сознавал своей известности.

Конечно, он всегда понимал, как понял бы всякий, кто подвергался преследованиям за наблюдение над муравьями, что построить Ковчег, не навлекая на себя пристального внимания, а то и неодобрения местных жителей, невозможно. Однако пренебрежительно полагал, что местным оно и останется. Если бы он и задумался на сей счет, то сказал бы, что людьми, которые осыпали Ковчег обломками кирпичей, были его соседи, жившие не далее, чем в миле от Беркстауна.

И это было бы серьезной недооценкой.

Даже когда о строительстве судна только-только стало известно, еще до наводнения, его обсуждали во всех лавках, на всех сборищах, на кухнях и в прочих раскиданных в радиусе десяти миль от мистера Уайта местах, где принято было обмениваться невинными сплетнями. Когда же начался Потоп, волнение распространилось, подобно электрическому току, по всем базарам Килдара.

Люди вокруг Кашелмора жили скрытные. Они полагали, о чем уже упоминалось, что каждый постоянно думает о том, что думают о нем все остальные. Вследствие этого, никто не потрудился сообщить мистеру Уайту о приобретенной им славе, считая, что он и так наверняка о ней знает. А он, не ведавший даже о совершенном на его жизнь покушении, ничего, конечно, не знал.

Быть может, эта слава и не приобрела бы, в конечном счете, большого значения, не приведи она его к конфликту со Святой Римско-Католической Церковью. Но это, увы, случилось, когда Потоп стал приобретать очертания катастрофы.

Мистер Уайт предсказал его, принял против него меры, засвидетельствовал его начало, а ведь то было величайшие из наводнений, какие помнил даже самый старый из пенсионеров Кашелмора, и тут было чем гордиться, ибо последний уверял, что ему 113 лет и человеком он был мудрым, осуществившем честолюбивую мечту каждого ирландца: надуть власти и разжиться пенсионом, как только ему стукнет сорок лет.

Деяния мистера Уайта так светили светом его перед людьми, что они видели добрые дела его и прославляли Отца его Небесного[41].

Опустошения, которые нес с собой Потоп, разрастались, а вместе с ними нарастал ужас, охвативший все графство, и в итоге образовалась партия, провозгласившая нашего героя вторым Ноем. Наиболее умные и дальновидные женщины в больших количествах стекались в Кашелмор, чтобы исповедоваться.

Ну так вот, здешний приходской священник, отец Бирн, был пастырем старой школы, с ярко-красным лицом и животом, плотным, как яблоко. Ему случалось поколачивать палкой — в старом стиле — прихожан, назначавших на воскресенья любовные свидания. Выслушивать семь исповедей в день, а таково было обычное их число, уже было достаточно тяжело, а тут еще ересь подняла уродливую главу свою среди его паствы, и что хуже всего, глашатаем Божественного Провидения оказался дерзновенный, чему-то там учившийся мирянин, который и в Мейнуте-то[42] положенного числа лет не отсидел. Если должен был состояться Потоп, возвещению о нем следовало поступить по уже проверенному каналу, коим и был отец Бирн.

Вследствие сего приходской священник осудил мистера Уайта с кафедры Кашелмора, — однако и об этом никто уведомить последнего не потрудился, дабы не поранить его чувства. В общем и целом, обличение было так себе, умеренное, до других отец Бирн был обычно и не горазд, но к несчастью, оно совпало с повышением уровня воды — перед самыми морозами. Повышение это подкрепило воззрения скептиков, который сочли его красноречивой отповедью мистера Уайта, отчего число желающих исповедаться не уменьшилось, но возросло. Отец Бирн, до крайности возмущенный тем, что представлялось ему явственным бунтом, произнес пару недель спустя вторую проповедь, в которой пригрозил лишить бóльшую часть прихожан утешений Церкви и назвал мистера Уайта Безбожником, Антихристом и Англичанином. И напрасно, лучше бы ему было поосторожничать. Его приверженцы навряд ли могли осыпать Беркстаун новыми порциями кирпичей, а Люди Откровения пришли к выводу, что отец Бирн пытается припугнуть мистера Уайта, вывести его из себя. И решили подождать, посмотреть, какой из этих двух чародеев возьмет верх — ну, а на следующий день ударил мороз. Последний приток воды довел несчастный город до состояния почти припадочного: затопленные поля лишили его какой-либо связи с внешним миром; единственный в нем телефон сломался; город сотрясся расколом; ему угрожал Гнев Господень. Те, кто еще держался за Римлянское Суеверие, обличали Нововеров, последователи ересиарха отвечали им колкостями и угрозами разорения. Отцы обратились против детей; мужья против жен; а кровяное давление отца Бирна, и без того уж высокое, достигло рекордного уровня, — и вот в эту библейскую ситуацию наш бездумный навигатор приволокся на своей посудине, когда катастрофа была в самом разгаре.

Не диво, что маленькие черные фигурки размахивали по берегам тряпками и подпрыгивали; не диво, что на главной улице собралась наблюдавшая за его маневрами толпа.

Однако, все эти люди были с младых ногтей приучены к строгой дисциплине старейшей из церквей, и оттого даже самым беззаветным Уайтианцам требовался знак, знамение. Они его получили.

Все увидели, как мистер Уайт уединился в Ковчеге ради молитвы. Все увидели, как он принес в жертву живых уток, кроликов и голубей. Скопление людей, только еще ожидавших ответа, увидело, как тот близится.

Полнившийся неуемной водой Слейн, отрезанный запрудой Ковчега от последнего ее прохода под сводами моста, ринулся, вскипев, в стороны — на улицы Кашелмора.

Глава XXIII

Мистер Уайт сидел на парапете и озирал открывшуюся его взорам картину. Главная улица уже ушла под воду на шесть дюймов, толпу, ее наполнявшую, как ветром сдуло, — но лишь на миг. В следующий она вернулась. Из окон на верхних этажах продуктовых и мануфактурных лавочек выставились головы Староверов, осыпавших проклятиями мистера Уайта, день, в который он был рожден, и миг, в который был зачат. Кроме того, они с подвываниями выкрикивали разрозненные фрагменты молитв, между тем как отец Бирн декламировал, стоя по щиколотки в воде на ступенях воздвигнутого посреди базарной площади распятия, Литанию Пресвятой Деве Марии и грозил сопернику кулаком. В тот же миг, никто и глазом моргнуть не успел, из затопленных подвалов высыпали Нововеры, толкавшие перед собой жестяные ванночки, старые сундуки, платяные шкафы, кадки для дождевой воды — словом, все, способное плавать. Они рассаживались по этим суденышкам, выкрикивая обращенные к мистеру Уайту просьбы подождать их, Ваш Честь, Ваш Священность, Ваш Милость; взять их с собой во имя любви к Иесусу, Марии и Иосифу, сжалиться над сиротками и вдовицами и не держать на них зла, Ваш Преосвященство, потому как они бедные безотчие горемыки, которые завсегда о Ваш Величестве только по-доброму говорили, чего бы ни нес тот старый злыдень, взгромоздясь на евойные ступеньки. А вдалеке различалась «Гвардия Мира», маршировавшая по замковому холму, держа наготове карабины с примкнутыми штыками.

Картина эта подтолкнула плодотворный разум мистера Уайта к рождению новой идеи:

— Не нужны нам деревяшки. Я вас к берегу в бочках из-под воды отбуксирую.

Когда он отламывал брусья, а после спасал кроликов, один из ужасов этой работы составляли глухие наружные удары по выступавшим из воды бортам — в Ковчег врезались бочки, улья, утоплые коровы, разломанные деревья и прочая плавучая дрянь. Все это образовало вокруг него плотный нанос, который затем уплыл к обреченным окраинам Кашелмора.

Мистер Уайт спустился на палубу, по-прежнему не желавшую уходить под воду, и подтянул за уцелевшие веревки к борту три смоляных бочки. Они содержали часть водного запаса, сбитого Данганским мостом, и оказались слишком тяжелыми, чтобы вытащить их из реки. По счастью, молоток еще лежал на палубе — с его помощью и с помощью миссис О’Каллахан, удерживавшей бочки стойком, мистер Уайт смог выбить днища всех трех. Теперь нужно было вычерпать из них воду его твидовой шляпой и, когда они полегчают, поднять на палубу.

Между тем истинно верующие жители Кашелмора, коих вода, лившая по улице от конца моста, норовила снести назад, в большой тревоге боролись с ее течением, гребя метлами и кастрюлями.

У каждой смоляной бочки имелось ближе к верхушке по отверстию. Мистер Уайт вышиб из них затычки и пропустил в отверстия веревку, которой был привязан румпель. Составив бочки отверстиями кверху в фигуру, схожую с тузом треф, можно было скрепить их этой веревкой. Обвязать бочки не удавалось, веревка была коротка, но связать воедино — это пожалуйста.

— Одна для вас, одна для Домовухи, одна для Микки. Курицы пусть сами садятся куда хотят, и индейка тоже. Внизу есть еще одна веревка, которой мы скрепили чайные ящики, я обвяжу ею поясницу и попробую пройти по парапету к улице, — если доберусь до нее, подтяну вас к себе. Ну, а если не получится, нам придется поплыть по течению, подгрести к берегу и выйти на него где-то ниже города. Что бы ни случилось, не выпускайте конец веревки из рук. Собственно, мы можем привязать и ее, пропустив через эти дырки.

— Так там уж вместо улицы река, мистер Уайт.

— Да, но мелкая.

— И по парапету вам нипочем не пройти, — вскричала миссис О’Каллахан. — Вас смоет.

— Я все же попробую. Мне доводилось ловить в Шотландии рыбу, плавать я умею. Если смоет, подтянете меня к себе на веревке. Я за нее буду держаться.

Мистер Уайт спустился в ставший наклонным люк, а выбравшись из него через пару минут, сказал:

— Ковчег, похоже, не тонет. Должно быть, за мост зацепился.

Он посмотрел на миссис О’Каллахан, собираясь высказать диковатое предположение, но, увидев выражение ее лица, отказался от этой идеи.

— Доверять ему, конечно, нельзя, — с сожалением признал он. — И все же, может быть, нам удастся спасти Нэнси. Каюта заполняется водой, однако на сторону хлева та не затекает. Существует возможность, что перегородки исполнят роль переборок. Если удастся создать на конце Нэнси воздушный пузырь, она сможет стоять там, — благодаря тому, что Ковчег притиснут к мосту.

— Как скажете, мистер Уайт.

— Подайте-ка мне молоток, надо отодрать дверцу люка от румпеля. Потом я накрою люк парой одеял и прибью дверцу на место, — чтобы сделать стойло по возможности воздухонепроницаемым. У меня там еще остались гвозди.

— Ни зги не видать, — добавил он, снова уйдя вниз, чтобы свершить подвиг милосердия. Домовуха опасливо заглянула в люк.

Когда их патриарх скрылся из глаз, новообращенные отчаянно завопили и принялись с еще большим неистовством отгребаться против течения. Они жаждали соединиться с мистером Уайтом, а он жаждал соединиться с ними. Как и всегда, цели у него и у них были прямо противоположные.

Миссис О’Каллахан оглянулась на Микки. Того рвало. Трудно было представить, что Микки сможет обзавестись, сидя на каменном мосту, морской болезнью, такой же, как во время их медового месяца на острове Мэн, однако он обзавелся. И миссис О’Каллахан тоже спустилась вниз, чтобы извлечь из кружившей по каюте воды бутылку с бренди.

Когда мистер Уайт, наконец, вылез на палубу, Ковчег наклонился сильнее. Но это было и неплохо — конец, в котором располагался хлев, поднялся повыше.

— Это все, что я могу сделать. Нам придется налить в бочки немного воды, иначе, когда мы залезем в них, центры тяжести бочек расположатся слишком высоко, а днища станут неустойчивыми. Ноги у нас будут мокрыми, ну да ничего.

Они засунули Микки в одну из бочек — совсем как мышь Соню в чайник — и, спустив бочку в воду с обращенного в верховью борта Ковчега, поэкспериментировали с ее плавучестью. Миссис О’Каллахан наливала в нее (и на штаны Микки) воду, а мистер Уайт удерживал бочку в вертикальном положении. Оба вели подсчет шляп.

— Ладно, этого хватит. Налейте по стольку же в вашу бочку и в Домовухину. Я снимаю ботинки.

Пока он снимал их и куртку тоже, миссис О’Каллахан забралась в свою бочку и постаралась заманить Домовуху в другую. Домовуха, увидев там воду, зажеманилась.

— Бедненькая Домовуха. Запрыгивай же. Ты самая лучшая девочка во всей Ирландии. Запрыгивай, оп-ля. Бедненькая Домовуха. Хорошая девочка.

Мистер Уайт сам опустил Домовуху в бочку.

Он обернулся, чтобы в последний раз обозреть сцену своего поражения, обвязаваясь веревкой и желая, чтобы миссис О’Каллахан перестала называть Домовуху «бедненькой». Если и существовала когда-либо не «бедненькая» собака, так ею была как раз Домовуха; в общем и целом, ее можно было, пожалуй, назвать самой богатой собакой Килдара. Ну да ладно. Он затянул последний узел.

Миссис О’Каллахан, проследив его взгляд от потерпевшего крушение Ковчега к мосту и обратно, сообщила:

— Такова уж Священная Воля Божия.

Отец Бирн, все еще и стоявший на ступеньках распятия, приступил к декламации Семи Покаянных Псалмов.

Нововеры, увидев новое явление своего пророка, стали грести, как демоны.

А мистер Уайт направился к ним по незримому парапету.

Вода бурлила у его колен, завиваясь вокруг них маленькими струйками. Скоро она поднялась к бедрам, уменьшая каждый рискованный шаг мистера Уайта до шаркающего шажка. Видно было, как ему трудно ставить правую ногу впереди левой — течение прижимало одну к другой. Стремительный, как на мельничном лотке, ток воды, бывший до поры безмолвным, обратил ноги мистера Уайта в лиру и ревел, играя на ней. Шум, создаваемый его походом, отрезал мистера Уайта от всякой жизни, кроме собственной.

Он остановился и закричал, обращаясь к миссис О’Каллахан. Кое-что пришло ему в голову. Пусть положит его башмаки и куртку в свободную бочку. Кричать, прежде чем она поняла его, пришлось долго.

Увидев, что это сделано, он наклонился, беззвучно сказав «Ааааах!», когда талая вода перебила, точно огонь, его дыхание, и лег на нее, как пловец, головой к верховью, упершись ступнями в парапет. Другой надежды проделать путь у него не было — только в горизонтальном положении, как будто в вертикальном течение отменяло силу тяжести, что оно, впрочем, и делало.

Вид мистер Уайт приобрел нелепый и трогательный, если не отвратный, что происходит со всеми покрытыми шкурой животными, когда они намокают. Борода его прилипла к подбородку. Казалось, что он просто нежится в реке удовольствия ради, как морж, и совсем никуда не продвигается. Движения его стали неровными, неуклюжими, словно задумчивыми. Что он делает, понять никто не мог.

Весьма грациозно и, по-видимому, умышленно — как если бы в голову ему сию минуту пришел новый план, — мистер Уайт погрузил ее в воду, выставил наружу ягодицы, помахал зрителям рукой, повернулся на спину, крутнулся еще раз, исчез и миг спустя появился в самом конце веревки. Он потерял точку опоры.

Веревка начала натягиваться, миссис О’Каллахан заверещала, призывая Святую Деву Марию, ухватилась за веревку и дернула ее на себя. Но это действие, вместо того чтобы притянуть мистера Уайта к бочкам, потянуло таковые к нему. Веревка была привязана к ним. И освободить ее было невозможно. Через долю секунды три бочки уже крутились, как колесо рулетки, да еще и на самом сильном течении — сразу за мостом. Минута, и парапет остался далеко позади. Они удалились и от Кашелмора, а от берегов их отделяло по полмили воды! Мистер Уайт бешено плыл к бочкам, миссис О’Каллахан тянула за веревку.

Талой водой он был сыт по горло.

Миссис О’Каллахан и Микки сильно откинулись назад, чтобы придать бочкам устойчивость, мистер Уайт бился, как забагренный лосось, пытаясь забраться на борт. Наконец он, задыхаясь и отплевываясь, наполовину перевалился через острый изогнутый обод, струи воды стекали с его поблескивавшего зада и усов. Миссис О’Каллахан ухватила его за ворот — последний рывок и дело сделано. Бочки черпанули немного воды, но остались на плаву. Мистер Уайт уперся ногами в дно, наступив Домовухе на хвост, выпрямился, слишком измотанный даже для извинений перед нею.

Миссис О’Каллахан и Микки стояли лицом к лицу со своим лоцманом — да только так тут и можно было стоять, ну, еще спиной к спине, — и смотрели, как он выжимает свою одежду. Нос его был синим, пальцы свекольными, волосы, прежде прямые, как божественное откровение, свисали на уши, походя на водоросли при отливе.

Миссис О’Каллахан задумчиво сняла с воды его плывшую вровень с ней твидовую шляпу и водрузила оную на голову мистера Уайта.

Микки ткнул пальцем ей за плечо и вскричал — с неподдельным интересом и довольно весело:

— Госпди! А это кто?

Мистер Уайт повернулся, чтобы взглянуть. Нововеры, вняв его намеку, достигли моста и устремились вниз по течению. Кружа и кружа в ванночках и чайных ящиках, выкрикивая духовные лозунги своей веры, умоляя Мессию не покидать их и — в попытках вырваться вперед — лупя друг друга по головам метлами, швабрами и иными импровизированными веслами, еретики Кашелмора шли по горячему следу Учителя.

Глава XXIV

Мистер Уайт презрительно и гневно выбросил их из головы. И без них было о чем подумать. И он начал думать, стуча зубами и одновременно пытаясь ребром ладони выдавить воду из своих одежд.

Миссис О’Каллахан прожила в довольно удобном фермерском доме двадцать три года, она же в несколько приемов выплатила 120 фунтов за постройку сенного сарая. А он перевернул ее сарай вверх ногами, набил ее же скотом и орудиями, вытащил несчастную из дома, в котором она провела всю свою супружескую жизнь, отволок на расстояние в пять миль — до Кашелмора, куда она могла преспокойно добраться в запряженной пони двуколке, — а там утопил все в бурных водах Слейна. Если бы на этой стадии она каким-то образом выразила неудовольствие или хотя бы задала иронический вопрос: «Ну, и что же дальше?» — ее очень даже можно было за это простить. Однако миссис О’Каллахан была не такая.

Увидев страдальческое выражение его лица, она сказала, и до чего же великодушно:

— Это все Микки виноват, потому как он не помог вам с ульями.

В ответ Микки воскликнул:

— Я бы и помог, а виновата ты, потому что… потому что… потому что ключи на комоде забыла!

— Я…

Мистер Уайт сказал:

— Н-н-н-никто не виноват. Остановить Ковчег м-м-м-мы не могли. Надо было стоять на якоре в Беркстауне, пока все не п-п-п-потонуло бы.

— То есть, — с горечью добавил он, — если что-нибудь вообще потонуть собирается. Ну кто бы мог в такое поверить? Ар-Ар-Архангел это б-б-б-был или к-к-к-кто?

— А я вашу курточку в сухости сберегла, — участливо сообщила миссис О’Каллахан. Да, уберегла от всех бед, и башмаки его тоже, а единственной в Ковчеге вещью, какая могла ныне принести всем ощутимую пользу, была из тех, которые миссис О’Каллахан притащила на борт в своем матросском сундучке — полбутылки бренди.

— М-м-м-мы не можем остаться в этой посудине на с-с-с-сорок дней. Н-н-н-надо при п-п-п-первой возможности подплыть к б-б-б-берегу. За-за-зачем Архангел велело нам построить Ковчег, если тот д-д-д-должен был затонуть в К-К-К-Кашелморе?

— Вы бы надели курточку-то, а то еще пневмонию подхватите.

— А у нас и в-в-в-весел нет.

— И бренди хлебните, мистер Уайт. Оно вам ох как поможет.

— Я н-н-н-не могу снова в в-в-в-воду лезть, пока не с-с-с-согреюсь, и к-к-к-как же мы до б-б-б-берега доберемся?

— А зачем нам берег? — внезапно спросил он, стиснув зубы в гневе на их неожиданную самостоятельность. — Потоп у нас или не Потоп? Что правильнее — с-с-с-сойти на берег, вернуться к Ковчегу и построить д-д-д-другой или плыть в этих чертовых бочках дальше — что?

— Как скажете, мистер Уайт.

— П-п-п-прежде всего, м-м-м-мы не сможем добраться до берега, б-б-б-без весла и то еще надо с т-т-т-течения сойти. П-п-п-пожалуй, к-к-к-куртку я все же н-н-н-надену.

Миссис О’Каллахан помогла ему в этом и дала бутылку бренди.

— Н-н-нет, с б-б-б-бренди я до берега подожду. М-м-м-может придется опять в воду л-л-л-лезть, чтобы отбуксировать вас.

— От глоточка вреда не будет.

— Б-б-б-беда в том, что я не понимаю нашего положения. Это Потоп? Нужно нам на берег сходить? Эти б-б-б-бочки…

— Вы присядьте, чтоб от ветра укрыться, а Домовуха вас согреет. И от бренди никакого вреда не будет.

Мистер Уайт послушно опустился в бочку и проглотил половину бренди. Никак оно на него не подействовало.

— Странные какие-то берега, — сказал Микки.

Странными они и были, потому что бочки безостановочно кружились в потоке, как пробки, отчего и берега величаво кружились вокруг Микки. Вскоре его вырвало снова.

Боже мой! — мрачно размышлял, сидя в бочке, мистер Уайт. (Нет, бренди все же подействовало.) Ты мог бы и сообразить, что Ковчег, сооруженный в Ирландии, всенепременно потонет. Спасибо доброму Господу уж и за то, что мы удалились от Беркстауна. Спасибо доброму Господу, что мне не приходится больше касаться дверных ручек лишь кончиками пальцев — из страха, что они покрыты экскрементами. Спасибо доброму Господу за то, что я впервые за полтора года искупался, пусть и в холодной воде. Спасибо доброму Господу, что мне не приходится выдвигать в спальне ящик комода и обнаруживать в нем тухлое яйцо или давным-давно вскрытую коробочку сардин, приспособленных микробами под питательную среду. Спасибо доброму Господу, что мы оставили позади разбитые окна, протекающую крышу, обвисшие двери, общую грязь, и вранье, и упрямство, и суеверия, и трусливую жестокость, и полную бестолковость во всем. Да, и спасибо доброму Господу, что мы удалились от нужника, напрямую соединенного с колодцем, из которого черпают воду для питья, от стока судомойни, который отправляет отбросы под пол маслобойни, да там их и оставляет, потому что землекопы, которые его вырыли, не удосужились придать канаве наклон.

Боже Милостивый, хотел бы я знать, известно ли кому-нибудь из живущих ныне англичан или американцев, какова жизнь в Ирландии? Из собственной они таких сведений почерпнуть не могут, а уж из книг, какие печатают ирландцы, тем более. Если ты живешь по соседству с империей, то естественно обзаводишься комплексом неполноценности и утешаешься иллюзией собственного величия. И естественно, выдумываешь тысячи расчудесных причин, по которым только тебя и следует считать единственным достойным из живых существ, а империю — мерзавкой, которая все делает неправильно. И ты начинаешь писать книги или снимать фильмы о благородном величии жизни на острове Арран или ужасных жестокостях, совершенных Кромвелем. Беркстаун, конечно, не остров Арран, там и капли акульего жира не купишь; что же касается Кромвеля, то он обогнул Кашелмор окольным путем и ближе, чем на десять миль, к нему не подходил. Можно и не говорить, что это нисколько не мешает горожанам показывать сожженное им аббатство. На самом-то деле, аббатство спалил один из О’Нейллов, изжаривший в нем сорок своих соотечественников.

С тех пор, как я поселился в Беркстауне, там послужило с десяток служанок, десяток ирландских дев. Все, кроме двух, были воровками. Одна сбежала, утащив брошь ценой в восемь гиней. Когда ирландская дева покидала службу, производилась обычная процедура — ее чемодан вскрывали, извлекали оттуда украденное и желали ей всего наилучшего. Никаких неприязненных чувств. Две из них пребывали в интересном положении. Все были грязны, одна как-то раз принесла мне кувшин питьевой воды, в котором плавала живая рыбка. Другую с головы до пят покрывали блохи. Все были подобострастными, законченными лгуньями. При этом они старались создать впечатление бесконечной добродетельности. Каждая имела обыкновение прессовать в солонке влажную соль своей липкой ладонью, точно выполняя указание, данное Свифтом в «Наставлении для слуг». Ужасная, ироническая судьба его сатиры состоит в том, что ирландцы восприняли ее всерьез. Они добросовестно проделывают все, что он столь саркастично предписал. Выставляют ночные горшки на подоконники, раздувают угли кузнечными мехами, сморкаются в занавески, укладывают волосы, смачивая их супом и прилепляют масло к стенам, как штукатурку: все по предписаниям Свифта.

Англичане приезжают в Ирландию — благонамеренные, доброжелательные англичане, зачастую из тех, кто и сам подвергался преследованиям в закрытых школах и потому враждебно относится к нормальным, любящим буров людям наподобие здешних. И что происходит? Прожив здесь неделю, они еще могут вернуться домой и утверждать, что ирландцы — Богоизбранный Народ. Но оставьте их тут на пять-десять лет: оставьте, на мой срок, что они тогда скажут? Что сказал Рэли, и Спенсер, и Морисон? Рэли, он что, дураком по-вашему был — он, сочинивший, сидя в Тауэре, все, что теперь приписывают Шекспиру? Спенсер был невеждой? Морисон — университетским доном? Этот был. Те не были, — а если и были, то в исключительных обстоятельствах. Так вот, они сказали, как следует все обдумав, что самое лучшее — истребить ирландцев до последнего человека. И были правы. Ну, а тех, кто не считает, что ирландцев следует истребить, истребляют сами ирландцы. Что вы скажете об Эрскине Чайлдерсе? Он отдал этим чертовым прохвостам свою жизнь и честь, а они его за это убили. Да уж если на то пошло, взгляните на заезжающих сюда гаэлов, хоть на Гиральда, принадлежавшего к одной с ними расе. Что сказал этот? Что они совокупляются кровосмесительно, а иногда и с животными. На совершенных уж иностранцев посмотрите. Да коли до того дошло, посмотрите на святых: если Ирландия — Остров Святых и Ученых, о чем вечно визжат сами ирландцы, что сказал о ней Святой Бернард и что святой Иероним? Последний сказал, что ирландцы — людоеды, коими они и были. Да, наверное, и поныне остались.

Не то чтобы, продолжал мистер Уайт, смягчаясь, я действительно видел, как они поедают друг друга, видел собственными глазами, как, судя по всему, большинство авторов, бравшихся за эту тему. Полагаю, ирландцы стараются заниматься этим по возможности втайне.

Да и в любом случае, англичане, оседавшие в Ирландии: Бермингамы, Берки, Лейси и прочие, получали одно и то же, где бы они ни селились. И стало быть, проклятие кроется в климате, а не в народе.

— Все эти сучьи облака, — сказал он вслух, выглянув из бочки и увидев встревоженное, любящее лицо безропотной миссис О’Каллахан, которая вытягивала шею, чтобы понять, стало ли ему лучше.

И мистер Уайт устыдился.

— Что будем делать, миссис О’Каллахан?

— Да я уж и не знаю.

— Если, — сказал мистер Уайт, отхлебнув еще бренди, точно жадный, презренный младенец, с которым он сравнивал бедного Микки, — если вы с Микки заберетесь в одну бочку, а мы с Домовухой в другую, можно будет наполнить третью водой. С водой мы, глядишь, сорок дней и протянем. Мэр Корка семьдесят протянул, не так ли? Будем сидеть спокойно, чтобы не тратить силы, да еще и согревать друг друга сможем, а это тоже полезно. Вспомните Илию. Возможно, они там устроят так, чтобы нас вороны кормили — не знаю, правда, чем. Рыбой, наверное. А может, и бакланы. У вас булавка есть?

— К сожалению…

— Где-нибудь в платье. Любая булавка.

— Безопасная есть.

— Самое то. На ней уже и петелька имеется, протянем сквозь нее леску, может, даже два крючка получим, если разломаем ее пополам. А я мог бы распустить мой шерстяной носок — вот вам и леска. Не очень крепкая, но селедку или небольшую треску выдержит…

— Не думаю я…

— Наживка, правда, понадобится…

— Помню, я где-то читал, — с надеждой добавил мистер Уайт, — что на клочок красной фланели можно осьминога поймать.

— Микки красной фланелью живот обматывает, чтобы не надорваться.

— Вы думаете…?

— Да ведь оно ненадолго, — сказала миссис О’Каллахан, — не на сорок же дней.

— Нет.

Микки объявил, что он уже помер.

— И опять же, — сказал мистер Уайт, — у нас ни пчел, ни семян, ничего, чтобы начать.

— Нет.

— Значит, надо нам это дело бросить.

— Может, оно и самое правильное.

— Миссис О’Каллахан, — сказал мистер Уайт, пришедший к этому выводу намного позже нее, — знаете, это я виноват, не вы и не Микки. Простите меня.

Она порозовела и вскинула, как ребенок, голову.

— Но покамест, — добавил он, — необходимо как-то добраться до берега. Возможно, я смогу грести шляпой. Ну, а этим чертовым дурням что на реке понадобилось?

Глава XXV

Пустившиеся вдогон еретики развивали немалую скорость, поскольку орудовали веслами, и вскоре можно было увидеть, что команда их головных суденышек состоит не более, не менее как из Филомены со всеми ее братьями и сестрами. Из последних многие пребывали, по всему судя, на сносях. Присутствовал среди них и раскаявшийся Пат Герати, и Томми Планкетт, и почтальон. А помимо этих наличествовали: почтмейстерша, старая, сварливая карга, с редкой суровостью взымавшая почтовые сборы; профессиональный нищий по имени Джонни Фитцджеральд, который зимой и летом ночевал под открытым небом, если, конечно, не сидел в Маунтджойской тюрьме, — при каждой встрече с ним мистер Уайт откупался, чтобы отвадить других попрошаек, полукроной; притворный, а может и настоящий глухонемой, проживавший в брошенных на большой дороге бочках из-под бензина и никакого решительно имени не имевший; миссис Райан, толстая и благодушная жена бакалейщика, печально известная тем, что пустила мужа по миру; несколько школьников, норовивших попробовать по разику все на свете; сборщик государственных налогов, бывший по совместительству религиозным маньяком; семеро неграмотных из Ириштауна, коих уверили, что мистер Уайт будет раздавать деньги; садовник протестантского викария, который лет пятнадцать назад укокошил свою жену и благоразумно бросил ее труп в Слейн еще до того, как кто-либо набрался сил, потребных для обвинения его в таковом гражданском правонарушении; инспектор речной полиции, прославившийся тем, что сумел получить пенсион в пятьдесят один год; карлик по имени Падди Лейси, которого сильно боялись алтарные служки; экономка работного дома, примкнувшая к схизматикам после ссоры с отцом Бирном из-за одного трубочиста; старуха по прозвищу Бидди «Кварта», ужас Гражданской гвардии; гробокопатель; трое скотопромышленников, затесавшихся в эту компанию с пьяных глаз; двадцать семь инспекторов партии «Солдаты Судьбы», селившиеся в лучших гостиницах Кашелмора, чтобы чего-нибудь проинспектировать; директор пуговичной фабрики, навсегда уставший от пуговиц; пятеро почтенных фермеров, принадлежавших к мелкой секте диссентеров, называвших себя «Белыми Мышами»; и секретарь Городской корпорации, растративший 2313 фунтов ее денег и сообразивший, что дальше так продолжаться не может. Имелась также восьмерка «Детей Девы Марии» со стягом и четверо членов «Мужского Братства» с корзиной портера.

Мистер Уайт обозрел своих приверженцев без всякой благосклонности.

А потом крикнул Филомене:

— Что вам нужно? Что вы тут делаете?

— Знамо дело, мы за Ваш Приподобием на край света пойдем.

— Мы на край света не собираемся. Нам бы до ближайшего берега доплыть. Убирайтесь.

— Ваш Приподобие в полном праве ругаться на эту шайку, — воскликнула Филомена, надменно взглянув на двадцать семь инспекторов — похоже, среди последователей мистера Уайта уже состоялся собственный раскол. — Но пускай Ваш Приподобие не серчает на тех, кто был за вас с самой первости и ел хлеб да масло с ваших Святых Рук.

— Никто с моих рук хлеб да масло не ел. Не понимаю, о чем вы, черт подери, толкуете. Убирайтесь. Гребите к берегу. Иначе утонете.

— Флаг ему в руки, мильонеру! — грянули семеро неграмотных из Ириштауна, гадая, когда начнется раздача денег.

— Меч Господень и Гедеонов! — воскликнул сборщик налогов.

— Убирайтесь! — взревел мистер Уайт. — Убирайтесь немедленно, Филомена! Миссис О’Каллахан никуда плыть не собирается. Мы на берег хотим.

— Нешто мы не видели, как Ваш Приподобие все время по реке плыли?

— Это потому, что у нас нет весла. Одолжите мне ваше, Филомена, и мы вас мигом к берегу приведем.

— Ваш Приподобию весло, знамо дело, без надобности. Ваш Приподобие…

— Давайте его сюда, не то я вас от церкви отлучу!

— Это мое весло, — взвыла Филомена и мигом дала задний ход. — Одно-одинешенькое!

Все ученики пророка также дали задний ход и учинилась у них драка, совершенно как на регате.

Мистер Уайт повернулся к ним спиной и присел в свою лужу.

— Пусть идут к черту своим путем!

Но тут же снова вскочил и погрозил конгрегации истинно верующих кулаком.

— Убирайтесь! — завопил он. — Уходите с реки! Уматывайте! Потоп приближается! Потоп, чтобы вы пропали!

Инспектора ответили ему приветственными кликами, а Дети Девы Марии воздели стяг.

Между тем назревали, и как водится одновременно, новые осложнения. И прежде всего, ими были мосты.

На счастье нашей экспедиции, мостов до Дублина осталось всего лишь три, поскольку Слейн протекал параллельно большой дороге, прежде чем в последний раз изогнуться и влиться в Лиффи, пройдя вдоль закраины Феникс-парка. И мосты эти составляли для бочек не такую угрозу, как для Ковчега.

Когда они миновали первую из оставшихся препон, мистер Уайт все еще поносил Филомену. Мост представлял собой жалкое чугунное сооружение, совершенно плоское и соединявшее приход Баллинасаггарт с Окровавленным Замком, — ныне он ушел под воду на двадцать фунтов. Все, что осталось на виду, это верхушки ясеней, уходивших вниз по течению с одного его конца, и верхушки платанов, пролагавших себе сквозь потоп путь вверх, с другого. Дороги были обсажены деревьями с обеих сторон и шли одна вверх, другая вниз, однако никаких следов самого моста видно не было.

Следующий метрополис, поселок, деревушка, хутор, земельный надел или что оно там собой представляло, просто-напросто требовал пришествия Судного Дня, — как будто Судный День решился бы когда-нибудь сунуться в Килдар, — то было скопление крыш из рифленого железа вперемешку с тростниковыми, именовавшееся Нанглстауном. Жизнь оно обрело в восьмидесятых и состояло в ту пору из пятнадцати пивных и двух частных домов. Ныне никто в нем больше не обитал, если не считать солдат Гражданской гвардии, разорившихся трактирщиков да разного рода инспекторов того и этого. Однако мост здесь имелся. Непонятно каким образом, но еще до того, как патриотизм и инспектора затеяли выплачивать дивиденды политике, некие заблудшие викторианцы сочли необходимым — решив, что благо потомков важнее, чем голоса избирателей, — возвести его и возвели на века. Мост у них получился прочный, высокий, способный выдержать самые страшные паводки. С пролетом, рассчитанным на любые имеющие состояться в будущем неприятности. То было сооружение крепкое и продуманное — типичный образчик саксонской тирании.

Вследствие чего, мистер Уайт и его товарищи по плаванию, пролетели, кружась, под этим мостом, никаких препятствий не встретив, — пролетели и пролетели, молясь, сквернословя, размахивая стягами, наливаясь стаутом и восхваляя свободу гаэлов.

И следующий мост оказался не хуже этого, благо река продолжала удерживать всех на фарватере.

Следующий находился в Арнашидане.

Этот городок также отличался обветшалым великолепием — когда-то он мог похвастаться вместительной тюрьмой и полицейскими казармами, двадцатью тремя пивными и ратушей. Ныне здесь проживала все та же Гражданская гвардия, сменившая полицейских и выбившая стекла тюремных окон. Люди в ней состояли тихие, дружелюбные, хорошо понимавшие, что заняться им в жизни — кроме как арестовывать кого ни попадя — нечем, и потому ходившие, крадучись и сконфуженно улыбаясь своим собратьям из прочих широких масс.

Когда приверженцы новой веры завиделись на реке, один из этих людей как раз стоял на мосту в обществе трех школьников. Этот сержант Гражданской гвардии был родом с острова, расположенного у западного побережья графства Мейо, и считался в отроческие годы умным, способным далеко пойти ребенком. Он вырос в обаятельного мужчину по фамилии О’Мюрнехэйн, человека непредубежденного, прогрессивного, интересовавшегося всякого рода трудными для понимания вопросами, — к примеру: и вправду ли приливами правит Луна, управляют ли Америкой сплошные масоны, был ли Король Англии евреем, останется ли Папа непогрешимым, если тайком обженится, впадают ли ласточки в зимнюю спячку, приходился ли Партолон[43] родичем Адаму, а если приходился, то насколько близким, кроются ли в головах жаб драгоценные камни и кормят ли голуби своих птенцов молоком, — ну и сотнями других, какие взбредали ему в голову за время сознательной жизни. Фанатиком он не был, но был добрым католиком, хоть и высказывал — и нередко — мнение, что бесов приходской священник изгонять не способен. Информация какого угодно рода, — главное, чтобы она была печатной, — неизменно захватывала его, он любил озадачивать товарищей по казарме, разумеется, в свободное от службы время, зачитывая им по памяти точные извлечения из «Ридерз Дайджеста», «Еженедельника Джона Лондонского», «Католической Таймс», «Обзора новостей» и иных научных изданий, какие ему удавалось сыскать. Он знал, чему равна скорость звука, сколько корон носит Папа, из чего состоит сульфидин, что такое пенициллин, какую скорость может развить реактивный самолет, сколько народу живет в Аризоне, и какова разница в молитвах «Отче наш», произносимых католиками и протестантами. Он любил детей и был человеком деятельным, мягким, дружелюбным, тактичным, но, возможно, несколько возбудимым. Мягко говоря, у него не все были дома.

И как раз в то время, когда армада мистера Уайта предстала пред взорами сержанта О’Мюрнехэйна, последний пребывал в состоянии отчасти взволнованном. Его растревожили упорные и противоречивые слухи о джихаде, провозглашенном в верховьях реки, да и сам паводок тоже чего-то стоил. Последний был природным явлением, о котором можно было рассказать детям и внукам. Чтобы поглотить ту часть моста, на которой стоял сержант, воде оставалось подняться всего лишь на ярд. Школьники кричали, а три авангардных бочки очень походили, по его мнению, на боевую рубку подводной лодки.

Сержант О’Мюрнехэйн родился и вырос на западе Ирландии, где во время последних войн ничего, как известно каждому англичанину, и никто не видел, кроме запасавшихся провизией немецких подводных лодок. И хотя сам сержант, как и прочие жители запада, не видел, опять-таки, ни одной из них, зловещая репутация этих судов, рожденная тоже на западе, но только Лондона, эхом докатилась и до него. Вследствие чего он обратился в большого знатока подводных лодок.

Капитана первой из них, бородатого господина в пробковом шлеме с полями, он различал ясно, а неустанное чтение газет познакомило его с обликом императора Абиссинии. Между тем, как только на горизонте показалась армада, еще оставшиеся в Арнашидане жители начали стекаться к мосту и вскоре уже вопили, как чайки, требуя свежих сведений.

Первым под мостом прошел мистер Уайт, размахивавший руками и кричавший, перекрывая шум воды:

— Канат! Канат! Бросай канат!

Ученики же его, исчезая один за другим под мостом, размахивали флагами и обменивались с наблюдателями громкими восклицаниями.

— Это чего это вы?

— Потоп идет!

— За что ж вам такое?

— За окаянство да за бесчиния наши!

— Потоп! Потоп!

— Канат бросай!

Сержант О’Мюрнехэйн расстегнул было кобуру своего револьвера, но передумал, побледнел, выкатил глаза и помчался к казармам.

Оттуда он отправил множество телеграмм, сообщавших, что в Арнашидан вторгся Хайле Селассие с флотилией подводных лодок, захватчики же все, как один, восклицали:

— Всем гроб! Всем гроб! За Абиссинию! Гранат бросай!

Глава XXVI

Стоявшая в Баллинабраггарте военная часть предприняла попытку связаться с проплывавшим мимо караваном военных судов посредством гелиографа, но, поскольку никто в нем азбуки Морзе не знал, усилия ее остались безрезультатными.

При нормальном уровне воды средняя скорость течения Слейна составляла две мили в час. Паводок увеличил ее и потому бочки делали больше шести узлов. Время от времени их сносило с фарватера, однако, некоторое время покружившись и покачавшись, они возвращались в струистый поток. В широких местах река текла медленно, в узких быстро и потому надежды добраться до берега были невелики.

Какое-то время мистер Уайт размышлял.

А потом вдруг сказал:

— Знаете, миссис О’Каллахан, все, что я делал и говорил, было неверно, а все, что говорили и делали вы, — правильно. Это вы прихватили бренди; вы отказались продать ферму, а значит, когда наводнение спадет, у нас будет какая-то опора; и это вы отрицали, что Архангел было послано Духом Святым.

— Боже благослови нас и спаси! Да я отродясь Святого Духа не отрицала!

— Как же не отрицали? Вы говорили, что это мог быть и Дьявол!

— Ох, мистер Уайт! Да никогда!

— Но это было едва ли не первым, что вы сказали.

— Видать, вы меня не так поняли, мистер Уайт. Разве я не знаю, что отрицание Духа Святого — это единственный грех, какой никогда не прощается?

При этих словах глаза ее капитана вспыхнули. Он сел в своей бочке попрямее.

— Вот как?

— Кто согрешит против Духа Святого, того вечное проклятие ждет.

После крушения Ковчега мистер Уайт вернулся к атеизму, ну и бренди на него все еще действовало.

— Понятно. А прегрешение против Святого Духа состоит в его отрицании. Но позвольте спросить, что представляет собой Святой Дух, отрицание коего ведет к вечному проклятию?

— Она навроде голубки.

— Ага. Это многое проясняет. Полагаю, причина, по которой вы не желали продать ферму, состояла в том, что Архангел не взяло с собой голубку? Ну, точно. А могу ли я осведомиться, откуда вы знаете, что Святой Дух походит на голубку?

— Так в церкви же ее фотография висит, а на ней голубка.

Когда мистер Уайт еще был католиком, он посещал ту же приходскую церковь, что и миссис О’Каллахан, и потому вспомнил теперь литографию, часть которой была видна с галереи. Она изображала Святого Иосифа и Деву Марию, а может быть, — Иоанна Крестителя и кого-то, приготовлявшегося к крещению, но на самом переднем ее плане размещался Младенец Иисус в белой рубашке, смотревший вверх, на голубя, который летел головой вниз, держа в ключе лозунг. Голубя окружало лучистое сияние.

— «Qui vous a mis dans cette fichue position? — горько процитировал мистер Уайт. — 'C'est le pigeon, Joseph?»[44]

Миссис О’Каллахан вежливо улыбнулась.

У мистера Уайта просто глаза на лоб полезли. Он не без труда сглотнул слюну.

— Вы всерьез говорите мне, что верите, будто человек, отрицающий существование голубя, обречен поджариваться веки вечные на настоящем огне?

— Ад, он же…

— Ради Бога, не заводите вы канитель насчет Ада. Давайте держаться за голубя. Так верите вы или не верите, что человек… Верите в то, что я сказал?

— Верю, — твердо ответила миссис О’Каллахан.

— Верите. Хорошо, попробуем достичь некоторой определенности. Попробуем выяснить несколько больше об этом голубе, понять, что представляет собой тот, кого нам нельзя отрицать. Он летает вниз головой, не так ли? И предположительно, существует лишь в единственном экземпляре, как феникс. А в клюве он держит лозунг.

— «Сей есть Сын Мой возлюбленный, в Котором Мое благоволение.»[45]

— Вот именно. Что-нибудь еще вам о его обыкновениях известно? О времени гнездования? О пении? О питании? Летает ли он на какой-то определенной высоте? Что происходит при его столкновении с аэропланом? Когда его в последний раз наблюдали? И так далее? И тому подобное?

— Я думаю, она высоко летает, поэтому, если она не спустится, вы ее нипочем не увидите.

— Десять тысяч футов?

— В Царствии Небесном.

И миссис О’Каллахан показала пальцем вверх, чтобы мистер Уайт понял, где это.

— На какой высоте находится Царствие Небесное?

Назвать определенную цифру миссис О’Каллахан не пожелала. Она подозревала, что в этом вопросе кроется западня.

— В стратосфере, возможно?

— Все может быть.

— Хорошо. Мы делаем успехи. У нас появляется под ногами твердая почва. Итак, мы знаем, что существует некий голубь, Columba oenas, который летает в атмосфере вниз головой, растопырив крылья под углом атаки в девяносто градусов, держит в клюве клочок бумаги, причем из тела его истекают во всех направлениях лучи, а известен этот голубь как Дух Святой, и всякий, кто отказывается верить в подобную чушь и дребедень, без промедлений отправится в глубины Ада, где пылает самый настоящий огонь, и благожелательное божество будет терзать его там во веки веков — так?

— Ну…

— Верите вы в это или не верите?

— Она ведь может бумажку-то только временами носить, мистер Уайт. Может, она не всегда ее носит, а только на крестины.

— А написала она ее, надо полагать, собственным пером? — страстно вскричал патриарх и стукнул кулаком по бочке, — так что Домовуха села и гавкнула.

— Нет, бумажку Бог написал.

— Понятно. То есть, мы имеем дело с почтовым голубем. Отец Небесный, я того и гляди с ума сойду — неужели вы всерьез говорите, что верите во все это?

— Я верую в Духа Святого, в Святую Римско-Католическую Церковь, в…

— А я их отрицаю! — возопил мистер Уайт. — Всю эту чертову околесицу! Отрицаю, что Дух Святой — почтовый голубь! Я… Я…

— Знамо дело, вы это не всерьез говорите. Вам это в вину не зачтется.

— Я всерьез говорю. Я…

И тут мистер Уайт вдруг примолк, лицо его окрасилось в цвета утиного яйца — только складки у ноздрей порозовели, — он зажал рот ладонью и повернулся к миссис О’Каллахан спиной. Был ли причиной пример Микки, или бренди, или тряское движение бочек, или вызванное теологическим спором возбуждение, или совершенный им непростительный грех, — но отвернулся он очень вовремя.

Боже милостивый, думал он несколько минут погодя, скорчившись на дне своего судна, отирая потный лоб, ощущая в ноздрях едкий запах рвоты, желая себе наискорейшей кончины, чувствуя, как подбрасывает его бочку речная вода, сжимая веки, чтобы не увидеть опять кружение берегов, Боже милостивый, это последняя соломинка. Возможно ли, чтобы разумное существо… О Господи, опять! Верить в то, что голубь… да мне уж и нечем. О Боже, о Монреаль!

Миссис О’Каллахан взирала на него с ужасом. Прегрешение против Духа Святого… Но и сама она была чрезмерно внушаема. Микки, и мистер Уайт, и берега — они так странно кружили, — и эти ощущения, и звуки, которые он издавал, и как оно все выплеснулось, когда он развернулся, — Пресвятая Мария Матерь Божия! Миссис О’Каллахан вытащила крошечный носовой платочек, тоже повернулась, выкатила, точно негр какой-нибудь, глаза и принялась блевать.

Славься Царица, Матушка милосердия — совсем как на острове Мэн во время медового месяца, — Жизнь Наша, Отрада и Надежда Наша — мы тогда красного лангуста на завтрак съели, и я думала, что у меня кусок желудка оторвется, — к Тебе взываем в изгнании, чадаевы, Иисус, Мария и Иосиф, а тут еще чашка чая, — к Тебе воздыхаем, да ветчина, стеная и плача, — о, Агнец Божий, да доживу ли я до конца всего этого? — в этой долине слез. О Заступенница наша! Тот мужчина на пароходе сказал, надо солод глотать, — к нам устреми Твоего милосердечия взоры, — а в отеле, наверху, мне уйдиколону дали, — и Иесуса, благословенный плод черева Твоего, — конечное дело, ничего уже не осталось, разве со стенок чего соскребется. О кротость, о милость, — а ко всему в придачу, Микки не знал, как это делается, — о отрада, Дева Мария[46]. Никогда мне того медового месяца не забыть, да и нынешнего дня тоже.

— Моли о нас, — вскричала миссис О’Каллахан, — Пресвятая Богородица!

А Микки ответил обморочно и машинально:

— Да удостоимся исполнения Христовых обещаний[47].

У Ленаханова Креста нашу троицу нагнали ученики, плывшие, маша веслами, в гальванизированной ванночке. Мистер Уайт увидел их краем глаза и решил, что будет думать только о них.

Не думай о воде — и о бочках, как они кружатся, — и о берегах, нет, нет. О чем-нибудь другом, о чем угодно. О людях в ванночке. А чего о них думать? Зачем они за нами плывут? (Это верхний отдел желудка. Нет. Зажмурься.) Как, черт побери, эти люди сообщаются друг с другом? В Ирландии всего-то четыре телефона и три радиоприемника, их для приличной связи не хватит. Но ведь они же всегда все знают. Во время войны батраки фермы рассказывали нам о парашютистах задолго до радио. Может они дымовые сигналы друг другу подают? Бьют в барабаны? Так ты их не слышал. Или старухи забираются не вершины гор и машут оттуда красными нижними юбками? Семафоры? Возможно, внечувственное восприятие. Почтовые голуби, из которых лучи исходят? (Даже когда в желудке ни черта не остается, лучше тебе не становится. Говорят, от этого не умирают. А я бы, пожалуй, и с удовольствием. Быть может, человеку перед смертью становится так худо, что он ей даже радуется. Не думай об этом.) О чем-нибудь радостном, веселом, о чем-нибудь… О Боже, теперь она литанию завела.

Да, миссис О’Каллахан завела Литанию Пресвятой Деве, а истинно верующие, большую часть коих тоже рвало — из солидарности, — негромко вторили ей в басовом регистре.

— Дух Святой, Боже,

— Помилуй нас.

— …Матерь прелюбимая,

— Молись о нас.

— …Источник нашей радости,

— Молись о нас.

— …Святыня Духа Святого,

— Молись о нас.

— Святыня Божьей славы,

— Молись о нас.

— Святыня глубокой набожности,

— Молись о нас.

— Хранилище Завета…

Хранилище, святыня, источник радости. О Господи, похоже, меня сейчас опять вырвет. Думай. Думай. О том, что делать дальше. О том, как доплыть до берега. О том, когда спадет наводнение. О чем угодно. Только не о, не о, не о… Как бы не так.

— Болящим исцеление,

— Молись о нас.

— Скорбящим утешение,

— Молись о нас.

Вот ведь хочется же помереть, а не получается.

В Бримстауне отряд Гражданской гвардии пальнул поверх их голов, — а они и не заметили.

На далеких берегах объявились толпы людей, бежавших вровень с ними.

Пошел дождь.

Глава XXVII

Расстояние от Кашелмора до Дублина составляет тридцать миль — это по дороге, а по реке все пятьдесят. Ковчег отплыл после раннего завтрака и делал, в среднем, около шести узлов. Когда наступила пора чаепития, мореплаватели оказались невдалеке от столицы.

Отрезанные от человеческого разума огромным простором воды, утомленные выпавшими на их долю испытаниями, промокшие до нитки, не евшие с самого завтрака, да и съеденное за ним отдавшие реке, оккупанты ничего не ведали о происходившем во внешнем мире.

А там происходило немало достопримечательного.

Отец Бирн, когда он добрался, наконец, до работавшего телефона, был до того разъярен происшедшим в его пастве расколом, что рассказ его клонился к некоторой гиперболичности — увы, епископ, которому он позвонил, счел эти преувеличения преуменьшениями. Епископ уже был осведомлен относительно вторжения абиссинцев, доклад о коем поступил от сержанта О’Мюрнехэйна. Получившее статус первоочередного сообщение сержанта было направлено в расположенные по пути следования захватчиков участки «Гвардии Мира» и военные казармы, и тамошний личный состав подтвердил его получение Дублину, а также распространил, устным порядком, среди окрестного населения, приведя в трепет законодательную власть и в исступление аборигенов Килдара. Эти последние, забираясь на курганы, могильные холмы, груды камней и просто первые попавшиеся насыпи, гневно передавали новость один другому посредством барабанов, дымовых сигналов, красных нижних юбок, внечувственного восприятия и иных средств связи, коими они привыкли пользоваться. Прозвучало по ходу дела и страшное слово «парашютист», — но это уж было чем-то вроде самовозгорания мысли. Один из двух аэропланов Военно-воздушных сил Ирландии пролетел над Слейном, выдерживая, чтобы не попасть под огонь абиссинских зениток, высоту в 15000 футов, — и подтвердил наличие боевых рубок. Поступали и множились сообщения о подводных лодках, парашютистах, арапах, франк-масонах, шпионах, ИРА, Ку-Клукс-Клане, мистере Уинстоне Черчилле, беглецах из сумасшедшего дома, коммунистах, атеистах, черных и желтых, оранжистах и боевом десанте эскимосов. От одних берегов Эриу до других смотрители маяков вглядывались в море, начальники вокзалов ломали головы над телеграммными бланками, сержанты «Гвардии» получали боевые комплекты, инспектора того и этого всматривались в небеса, музейные работники тащили по тайникам Конгские Кресты, католические скауты надевали портупеи, машинистки выстукивали директивы, престарелые пенсионеры прятали сберегательные книжки, биржевые спекулянты нервно теребили свои грязные мантии, и по меньшей мере десять тысяч верующих мысленно клялись себе, что напечатают, если им повезет уцелеть, в газетах благодарности Блаженному Оливеру Планкетту, Матту Талботу, Маленькому Цветочку, Святой Филомене, Святому Антонию Падуанскому, Пражскому Младенцу, Лурдской Богоматери и иным видным фигурам, слишком многочисленным, чтобы их тут упоминать.

Страшная десница войны нависла, грозясь, над обреченной столицей.

Лиффи протекала через Дублин стесненной каменными стенами и перекрытой мостами. Поднимавшаяся неделями вода почти уж лизала набережную, а в последние дин не только лизала, но во время приливов перехлестывала через ее ограждение. Этим утром она омыла стены и добралась до подвалов половины О’Коннелл-стрит, хорошо еще, что улица эта была нежилой. К вечеру вода продолжила прибывать, вернулся прилив и многие опасались, что вскоре половина города затонет. Пожарная Бригада, Скорая помощь Св. Иоанна, местные силы самообороны, несколько братств, не говоря уж о добровольцах из разных слоев общества и принадлежавших к разным вероисповеданиям занимались — несмотря даже на то, что могущественная армия Абиссинии стучалась в ворота столицы, — эвакуацией нижних этажей, предупреждая жильцов о необходимости перенести мебель на верхние, распространяя последние новости о вторжении, направляя друг к другу посыльных с записками «14.35 часов» и забегая в пивные, чтобы освежиться стаканом портера. Имевшие место суматоха и путаница отчасти осложнялись тем, что несколько лет назад патриотически настроенные законодатели переименовали мосты, решив, что не следует и дальше увековечивать память таких тиранов, как королева Виктория и лорд Саквилл (который их все и построил), и снабдила их именами видных европейских фигур наподобие Лайама Меллоуса[48]. В результате, пожилые люди, получая официальное распоряжение прибыть к мосту Отца Мэттью[49], не могли взять в толк, что идти им надо на Уитвортский, а те, кому полагалось, пройдя по Кэпел-стрит, перейти на другой берег реки, сбивались с ног в поисках Граттанского моста.

Даже дикторы Ирландского радио вышли из зимней спячки и нарушили их обычное эфирное молчание, дав горожанам совет сохранять достойное спокойствие. Глава правительства, сообщили они, уверенно держит руку на пульсе всего происходящего.

От телефонной связи остались одни воспоминания.

Мистер Уайт и его ученики, сидевшие в своих сосудах спасения[50], ничего о кризисе не знали. А если б и знали, навряд ли он их озаботил бы. Глаза их были закрыты. Те, кто еще мог шевелить языком, молились sotto voce[51]. Они миновали последнюю длинную излуку Слейна, ту, что пролегает между Феникс-парком и Каслноком, свернули под Гленолинской плотиной во взбухшую Лиффи, и панорама пораженного ужасом города пошла писать вокруг них величавые круги.

Кингсбриджский вокзал проплыл мимо них, один из самых красивых в Европе, и соседствующий с ним мост, возведенный в память о визите Георга IV, для коего тут построили даже личное отхожее место, точно подогнанное по его росту. Проплыл длинный причал господ Гиннессов, где при отливах лебеди столь часто осыпают грязь белоснежными перьями. Здесь, вдоль каждой стены, на каждой боковой улице, в окнах каждого дома стояли на цыпочках, глазея на проплывавших, достойные обитатели Эриу.

Поскольку было время отлива, под мостами силы вторжения проходили без помех.

Десять тысяч глаз было устремлено на них, однако никакого интереса к порождаемым ими чувствам они не питали, просто сидели, обмякнув, в своих бочках и стяг «Детей Девы Марии» волокся за ними по воде, — абиссинцы сплывали вниз по течению, пребывая в различных состояниях прострации, и одна только Домовуха взирала с интеллигентным одобрением на раскрывавшиеся перед ней живые картины.

На ступенях собора Адама и Евы стояли — в резиновых сапогах под мантиями и митрах набекрень — Католические Иерархи, спешно призванные из Мейнута, Арма, Кашела и прочих центров духовного служения, с хоругвями, распятиями, колокольчиками и прочим потребным снаряжением, — стояли, подергиваясь и поглаживая свои капюшоны, стихари, кушаки, орарии, епитрахили, ризы и так далее. Когда силы вторжения проплыли мимо, все иерархи, как по уговору, воздели свои перстни, посохи, распятия, реликвии и иные атрибуты, дабы от души проклясть Абиссинию, парашютистов, подводные лодки, ересиархов и всех посягателей на Священный Остров. Они грозно нахмурили огромные брови, засверкали пронзительными глазами, подпихнули друг друга жилистыми, пусть и дрожавшими локтями, зазвонили в серебряные колокольца, скрестили друидовские пальцы, сощурились, откашлялись, отказали захватчикам в отпущении грехов, сочинили телеграммы Государственному секретарю Святого Престола, угрожающе поклялись Индексом запрещенных книг, зачитали пасторские послания, выставили напоказ Священные Символы, загремели кадилами, поджали для согрева пальцы ног в резиновых сапогах, процитировали «Альманак Старого Мура», объявили, каждый, по крестовому походу против порока, благословили своих дородных толстопалых служек, отпустили ✠ на ближайшие триста шестьдесят пять миллионов (000 000) лет и два с половиной (2½) дня грехи ✠ всем, кто искренне ✠ соблюдал Новенну ✠, переложили заговоренные картофелины из одного кармана штанов в другой, поерзали, покачались вперед-назад, отодрали от рак кружевные оборочки, погрозились кулаками, отерли лбы, убедились, что «Роллс-Ройсы» их стоят наготове — вдруг смываться придется, — произнесли, наущая, искажая, перевирая, переставляя слова, переворачивая задом-наперед, умышленно искажая и переиначивая все свои OMNIUM-DOMNIUM-NOMINY-DOMINY-RORUM-GALORUM — да так, что бутылочных тонов небеса сотряслись над ними.

Помимо святых Иерархов (позади них, справа и слева) стояли рядами преданные завсегдатаи Блэк-линна в одеяниях святых и ученых — повседневные обитатели метрополиса. Были здесь барменши медно- и златовласые, был опиравшийся на зонт О'Мэдден Берк, был столь терпимый к беспросветному невежеству отец Конми, был питавший надежды на повышение по службе мистер Лав, был могучий Буян Бойлан, был медицинский Маллиган и мягкий Леопольд Жид[52], не говоря уж о Фрэнке О’Конноре в его черном сомбреро, мистере Шоне О’Фаолейне в очках, Майлзе из Жеребчиков и Мак-Бирни, которые стояли футах в сорока от воды. А между этими знаменитостями толпилась тысяча помпезно пыхтевших пасторов, тысяча алкавших глотнуть грога гуртовщиков, тысяча погрязших в бодливом беспутстве бычков, тысяча молодых и манерных модниц, тысяча благодушно болтливых бражников и тысяча заимодавцев — зенки завидущие, лапы загребущие. Присутствовали также: скотопромышленники сволочные, провинциалки претенциозные, поверенные продажные, трущобники тертые, похоронщики приторные, бакалейщики бесчестные, картежники кислолицые, попрошайки плаксивые, банкиры богатые, парламентарии паршивые, психопаты пропьянцовские, чахоточники чахлые, негоцианты нищебродствующие, сенаторы сенильные, обдувалы обаятельные, соглядатаи сведения собирающие, братия блудливая, поэты приставучие, паписты проповедующие, оранжисты одурелые и все это, все, все, все ad infinitum, ad nauseant, ad aperturam, ad arbitrium, ad extremum, ad hominem, ad internecionem, ad unguem, ad utrumque paratus[53], но никогда ad rem[54], болтало, болтало, болтало, болтало без малейшего интереса к истинности произносимого ими.

Завидев Армаду, патриоты на миг примолкли, а затем единогласно завопили, выражая взаимное несогласие — каждый против всех.

Из числа лиц, не вошедших в приведенный выше список стоит отметить: гаэльских ораторов бормочущих, членов Гаэльской Лиги болтающих, гаэльских учащихся балагурящих, гаэльских позеров бахвалящихся и еще 99½ процентов всех прочих, не включенных в список по той причине, что они не умели выговорить букву «г».

Не было в этой толпе благородных сердцем людей и маститых епископов лишь мучеников, собравшихся по берегам Анны Ливии Плюрабель[55], и их толпа раздулась уже до таких размеров, что контролировать ее специалистам из домов № 29–31 по Холлс-стрит[56] было решительно не по силам. Берега заполнили вызванные посредством телефона, там-тамов, телепатии или беспроводного телеграфа сухопутные и военно-морские силы Эриу. Вдоль набережных Веллингтона и Астона расположилась Ирландская армия с тремя ее танками. Солдаты, бескорыстные идеалисты в мундирах цвета морской волны, показывавших, что носители их ничего общего с Англией не имеют, да, собственно, никогда о такой стране и не слыхивали, смущенно стояли, держа винтовки времен Франко-Прусской войны[57], — простые и достойные люди, не знавшие, зачем они здесь, и стыдившиеся всеобщего внимания. А у Райской набережной, выше железнодорожного моста, покачивался на волнах Военно-морской флот Ирландии — моторная лодка, поставленная на мертвый якорь ее командой из бывших морских скаутов, которые уже расчехлили свой пулемет. Над головами их в оловянного цвета небе, величаво и грозно кружили Ирландские ВВС — два аэроплана, перекупленные у заезжего цирка. Бомб на них не имелось, зато имелось оборудование, позволявшее выписывать дымной струей рекламные объявления, и сейчас они рисовали утвержденную на самом верху фразу: Céad Míle Fáilte[58]. По счастью, никаких видоизменений, для коих аппаратура просто отсутствовала, не предвиделось.

Помимо «Крепкой Энн», стояли, дополняя ее, упорядоченные ряды отважных фениев национальной Государственной службы. Пять тысяч инспекторов, пять раз по пять тысяч инспекторов, надзиравших за инспекторами и пять раз по пять раз по пять тысяч инспекторов, надзиравших за инспекторами, которые надзирали за инспекторами — в геометрической прогрессии, — каждый инспектор получал жалование, в пять раз по пять раз по пять раз по пять раз превосходившее денежное довольство тех, за кем он надзирал — и то сказать, кабы все они, хором, не голосовали за Верхнего Дева, так пришлось бы им с сумой колобродить, где ж еще они такие денежки нарыли бы, ага, и получили б они, горемыки, от Земельной Комиссии, которая Волю Народа сполняет, по клочку земли на погосте. Преподаватели машинописи, куроводы, школьные учителя, биржевые маклеры, землемеры, штрейкбрехеры: все они стояли по стойке смирно и только телеграфными бланками шуршали.

Имелось среди них и некоторое число агентов политической полиции, наемных убийц, шпионов и иных должностных лиц.

Присутствовали также представители Гражданской гвардии — кто в шинах, кто в гипсе, кто на костылях — а не фиг им было стеснительно вмешиваться в развлечения Порядочных Людей.

Хорошо заметны были и члены ИРА: с золотыми значками, медалями разного рода святых и прочими знаками отличия.

Ну и, как обычно, в толпе сновали эльфы, гномы и баньши.

И наконец, над всеми их головами, что было только уместно, в большом, глядящем на «О’Мару» окне выстроились рядком Трудяги и Важные Шишки Преступного Мира, а с ними исполнители Священной Воли Верховного Дева, — сам он явился, дабы увериться, что все пройдет должным порядком, в обычной его похоронной шляпе и выглядел ныне, как страдающий кишечными коликами Дон Кихот. Окруженный своими министрами обороны, образования, католической цензуры и гаэльского возрождения, чьи обязанности он, по случаю нынешнего кризиса и присущей ему доброты, взял на себя, дабы иметь уверенность, что исполнены они будут надлежащим образом, Дев заполнял оставшееся до начала сражения время, излагая почтительно внимавшей ему толпе свои взгляды на грамматику, математику, газету «Ирландская Таймс», ирландский язык, «Фир Болг», Как Добиться, чтобы Дети не Пукали, Пропорциональное представительство, Как Надлежит Пахать, Черширского Кота, Как Вязать Носки, Как быть Образованным Человеком, Как Делать Все и Никогда не Ошибаться, Как Приносить Клятву, Отнюдь Ее не Принося, а также насчет английского языка как Символа Рабства: в последнем случае он доказал, что все обитатели Америки суть рабы, поскольку не владеют языком Краснокожих. Он мимоходом коснулся Бриана Бору, Кухулина, Кромвеля, Геральда Камбрийского, Силкена Томаса, Святых Патрика, Брендана, Фирмана, Фиакра и Немочи, патриарха Ноя, Сыновей Миля, Племен богини Дану и иных недавних исторических персонажей, чья политика оказала столь всепроникающее воздействие на двадцатый век. Он все объяснил — и в самых простых словах — про буллу «Laudabiliter» и папу по имени Адриан IV, — предметы, кои он знал, как свои пять пальцев, поскольку внимательно прочитал по меньшей мере три абзаца многоученой и основополагающей истории Ирландии, написанной покойным мистером А. М. Салливаном, не бывшим, к сожалению, кавалером «Ордена Заслуг», доктором литературы, магистром или, хотя бы, бакалавром искусств (и университетских экзаменов по болезни не сдавшим). Он воззвал к Демократии, Нейтралитету, Честной Игре, Атлантической хартии, Патриотизму, Цивилизации, Представительному правлению, Свободе речи — под его цензурой, разумеется, — Святости прав Малых Наций, Правам человека, памяти Роберта Эммета, Чистоте партийной линии, Ношению зеленых одеяний и созданию множества апелляционных судов, каковые он по доброте своей описал в простых и понятных самому бестолковому из его слушателей словах.

Народ, пока он говорил, громко кричал ура. Было у народа, Христос свидетель, одно качество, которым мог похвастаться любой мужчина, любая женщина и любой младенец у нее на руках, а именно — каждый, кто стоял здесь, слушая Дева, готов был, как и всегда, пролить кровь ближнего своего до последней капли растворенного в ней виски за Славу Бедной Старой Ирландии и в память Парнелла!

Впрочем, «ура» затихли, когда Боевой Флот Угнетателей вплыл под своды Металлического моста. Премьер-министр умыл, не сняв похоронной шляпы, руки перед народом, дабы показать, что нет на нем, на премьер-министре, никакой вины. И, подняв одну из них, чтобы подать сигнал Сухопутным войскам, а другую — чтобы подать его Флоту, принялся тоном человека воистину верующего читать молитвы, одну за другой.

Народ же извлек из карманов утренние газеты, носовые платки, списки покупок и кепки, разложил их по земле, преклонил по одному колену, свесил головы на груди и тоже присоединился к молитвам.

Солдатики приложили мушкеты к плечам.

Военные моряки обнаружили, что боеприпасы им выдали для их пулемета не годные.

Мистер Уайт приоткрыл один глаз и слабо вопросил:

— О, Господи, а теперь-то еще что?

Глава XXVIII

Первый залп прошел слишком высоко. Он убил на противном берегу трех трактирщиков и пожилую монашку, некогда изобретшую, по слухам, колючую проволоку.

Второй был дан, как оказалось, холостыми патронами, предоставленными армии по ошибке.

Третий разнес вдребезги бортовые иллюминаторы Ирландского ВМФ, начищенные всего лишь на прошлой неделе.

На нем все патроны и кончились. А три танка заслонил мост.

Личный состав Ирландского ВМФ, распаленнный мыслью, что иллюминаторы он начищал за здорово живешь и подозрениями насчет измены, а также разгневанный страхом, коего он натерпелся, вытащил из карманов бойскаутские перочинные ножики и бросился в воды Лиффи. Он решил переплыть реку и перерезать горла личному составу сухопутных войск — или пасть при попытке проделать это.

Разгневанное население, взирая на своих погибших, издало могучий вопль смешанного происхождения — в состав его входили проклятия, погребальные плачи, боевые клики и мольбы о пощаде.

Затем синеватый дым растаял в зимнем воздухе, морские чайки, взлетевшие при звуках пальбы, вернулись по местам, и сразу последовала реакция чисто эмоциональная. Епископы принялись колотить окружающих посохами, инспектора тузить друг друга блокнотами, уцелевшие трактирщики молотить один другого пустыми бутылками, трудовая интеллигенция хлестать друг дружку зонтами, лавочники обмениваться залпами гнилых яиц и капустных кочерыжек, армейцы дубасили аркебузами кого ни попадя и в особенности военных моряков, кареты Святого Иоанна звонили в колокольчики, пожарники включили брандспойты, оказавшиеся, ясное дело, неисправными, члены Гаэльской Лиги бились на дубинках, баньши бранились, гномы гоношились, соратники по ИРА палили из «Томпсонов», психопаты набросились на парламентариев, манерные модницы кололи одна другую безопасными булавками, бычки бодались, гуртовщики лупцевали друг друга ясеневыми хлыстами, трущобники били витрины лавок, намереваясь приступить к мародерству, мистер Блум мирно удалился, Буян Бойлан украсил физиономию Маллигана медицинским фингалом, приходские пасторы надували щеки и мутузили один другого требниками, Гражданскую гвардию истребили на корню, а Самый Главный, стоя в глядящем на «О’Мару» эркерном окне, произносил на гаэльском поучительную речь насчет чудовищного поведения короля Генриха II.

Последние из захватчиков, уже исчезая под мостом имени Батта в направлении здания Таможни, обводили происходившее утомленными взглядами.

Пораженный раздором город предстал перед ними как бы трехслойным. Верхний слой состоял из метательных снарядов — котелков, башмаков, кирпичей, книг, бутылок и прочей дряни, парившей над толпой, точно божественный ореол, точно мячи над струями ярмарочного фонтана. Второй, ударный слой вздымался и опадал, мелькая и мерцая, а состоял он из тростей, зонтов, клюк, палиц, бутылок виски, полицейских и просто дубинок, шпал, кольев, кочерёг, хоккейных клюшек, трамвайных рельсов и кистеней. Третий слой был черным, путанным, уродливым, переплетенным, перекрученным, плотным, мерзопакостным и рыкливым. Состоял он, вроде бы, из людей, но ревел, как тигры во время кормежки. И все, кто в нем бился, наносили друг другу раны, увечья, проливали кровь и обливались ею, и как дикари кололи друг друга, резали, душили — багроволицые, машущие кулаками, огромные, буйные и злосчастные.

Когда они скрылись из виду, миссис О’Каллахан сказала:

— А я… ключи нашла.

— Где? — спросил Микки.

— У себя… в кармане.

Словно вальсируя, они миновали Северную Стену и выплыли ко входу в Док Большого Канала. Сквозь пелену дождя начали проступать очертания не зажженных маяков, справа потянулась вровень с водой Пиджин-Хаус-роуд. Карантинный госпиталь, Водоотливная станция, Спасательная станция, дымящие трубы самого Пиджин-Хауса, Главная электростанция — все попрощались с ними, и надолго.

Мистер Уайт спросил:

— Вы видели… всех этих людей?

— Они в нас… стреляли.

— Глупости.

Слева закачались два бакена, справа вытянулся бесконечный мол Пулбегова маяка. Они почти уже вышли в море, весьма неспокойное.

— Зачем им было… стрелять?

— Наверное… мы что-то не так сделали.

— Если они стреляли, — с трудом произнес мистер Уайт, поднимая слабой рукой воротник, чтобы защититься от дождя, — то, должно быть, друг в друга. Наверное, у них революция. Они ее каждый год устраивают… ближе к Пасхе.

Рев многочисленной толпы за их спинами стих, обратившись в глухое гудение. Капли дождя, падая вокруг в воду, поднимали из нее миллионы шахматных пешек.

— Они, должно быть… видели нас?

Ответа не последовало.

— Глядишь… и лодку вышлют.

Молчание.

Между Пулбегом и Северным Быком легко засветилось море.

Бочки вынесло из гавани и перед мореплавателями открылся, как горный хребет, схожий с самим Потопом, чужой, чудесный, шумный, щедрый, широкий, грубый, заливший земные впадины, омытый дождем, гремящий гравием, исполненный движения соленый океан; сизовато-серая, внезапная, уродливая поверхность, покрытая беспрепятственно ходящими вершинами и провалами, мощными, многошумными, скорыми на расправу, обильными рыбой волнами; и гул огромного простора, и буйный гам его, и грубый гомон морских чудовищ неслись отовсюду, неотвратимые и гнетущие.

Весла ученики мистера Уайта растеряли, еще когда их рвало.

Речное течение сникло. И теперь уже морское несло путешественников по Ирландскому океану на юг. Они возносились, словно священные жертвы, к небесам и рушились вниз, вниз, в пропасти. Птицы морские, летя над водой, исчезали за гребнями и появлялись снова, и наблюдать за ними было мучительно. Прямые линии их полета подчеркивались изгибами волн.

Миссис О’Каллахан сказала:

— Она наверное… особая птица. Вроде пеммикана.

— Кто — она?

— Дух Святой.

Микки горестно заявил:

— Эти забулдыги. Они под нее только деньги выпрашивают.

— Микки!

— На Пасху им фунт подай, на Сретенье подай, на Холлуин подай и на Рождество тоже.

Он посмотрел за край бочки и с тревогой добавил:

— О, Госпди! Эти волны, они к нам идут?

— Похоже.

— Нам же их не одолеть нипочем.

— Нет.

— Так мы утопнем.

— Да.

— Ктооооо…

Миссис О’Каллахан начала читать покаянную молитву.

Оглянувшись, можно было увидеть, что братья и сестры Филомены вытащили откуда-то двадцать три цветных шейных платка, принадлежавших некогда мистеру Уайту, и машут ими гребню надвигающейся волны. А поднявшись на этот гребень, можно было увидеть и причину их поведения.

Таковую составлял почтовый пароход англичан, завершавший под обычным его дымным плюмажем ежедневный вояж из Холихеда в Дублин.

Миссис О’Каллахан замахала ключами.

Мистер Уайт и взглянуть в сторону судна не пожелал:

— Они нас не увидят.

Трудно поверить, но пароход развернулся и, сбавляя ход, направился к ним. И подошел совсем близко. Стоявшие вдоль его поручней люди принялись бросать морестранникам спасательные пояса: опасные, вообще говоря, метательные снаряды, капитан парохода, боявшийся их лишиться, сильно кричал, протестуя. С борта спустили на скрежещущих блоках шлюпку, впервые на памяти не одного поколения покинувшую насиженное место. Матросы, чем-то отдаленно похожие на проводников железной дороги, что для морского рейса в Ирландию даже и странно, судя по всему, удивились, увидев, что она держится на плаву. Крутой борт парохода навис над мореходами и они, поняв, что спасение близко, принялись один за другим падать в обмороки. Пассажиры, сочувствуя страдальцам, также швыряли им всякое — кто веревки, бухты коих удалось отыскать на палубе, кто пожарные ведра. Те же, кто с опозданием вышел из пароходного бара, швыряли бутылки. Многие щелкали фотоаппаратами. Официантки сооружали носилки, наполняли стеклянные банки горячей водой, готовили жидкую кашицу. В признанную пригодной к плаванию спасательную шлюпку, спустилась команда гребцов, которые отвязали ее от шлюп-балки и направили к терпящим бедствие. Мускулистые спасатели ласковыми руками извлекали несчастных из кадок и ванночек и через планшир передавали наверх. А там их уводили, — со свисавшими на грудь головами и лицами, как у покойников, — по палубе, и руки каждого держали на своих плечах двое матросов. Они были спасены и, до некоторой степени, благодарны. Их отпаивали ромом. Даже дождь и тот стал стихать.

Мистера Уайта с его спутниками подняли на борт последними, — он не забыл убедиться, что подняли и Домовуху. Она скакала вокруг него и О’Каллаханов по палубе.

Некоторое время, пока для них выбирали каюту, они простояли, поддерживаемые с каждого боку. Почтовый пароход качало не так сильно, как бочки, а кружить и вовсе не кружило — большое облегчение. Мистер Уайт проникся такой уверенностью в себе, что даже открыл наполовину один глаз.

Над Ирландией садилось солнце. Под его косыми лучами стоял прелестно пурпурный Брей Хед, вечерняя тишь уводила вдаль последнее длинное полотнище дождя.

Многие видели, как мистер Уайт поманил к себе, слабо кивая, миссис О’Каллахан, указал ей синеватой лапой за правый борт. Она послушно взглянула туда, смущенная, готовая помочь, непобежденная. И улыбнулась призрачной улыбкой воспитанной дамы — той, с которой говорила отцу Бирну: «Да что вы?» — показывая, что тоже увидела это.

А потом их повели, шатающихся, к койкам.

Радуга в небе висела — пальчики оближешь.

Перевод с английского и примечания Сергея Ильина

Примечания

1

Пражский Младенец-Христос (Pražské Jezulátko) — известная статуя младенца Христа, расположенная в церкви Богоматери Победоносной в пражской Малой Стране; по легенде принадлежала святой Терезе Авильской.

2

Истерическая страсть (лат.).

3

Древняя столица Ирландии, заброшенная в VI веке.

4

Настоящим, честным (лат.).

5

Клемент Ричард Эттли (1883–1967) — английский государственный деятель, в 1945–1951 — премьер-министр Великобритании.

6

Упоминаемое в Библии дерево, из которого был сделан Ноев ковчег (Бытие. 6:14)

7

На месте (лат.).

8

Перевод Н. Демуровой.

9

3-я Книга Царств, 4:25.

10

С миром изыдем (лат.).

11

Ныне отпущаеши (лат.).

12

Из стихотворения Альфреда Теннисона «Улисс» (пер. Г. Кружкова).

13

22 Камень, который отвергли строители, соделался главою угла,

23 это — от Господа, и есть дивно в очах наших.

(Псалтырь, 117)

14

Миссис О’Каллахан говорит о пеликане, который, как когда-то считалось, кормил своих птенцов собственной кровью, раздирая себе грудь, — оттого для ранних христиан он был символом Христа. Мистер Уайт говорит о пеммикане, придуманном индейцами концентрате, содержавшем измельченное мясо, сало и измельченные сушеные ягоды. Его действительно брали с собой исследователи Арктики и Антарктики, к примеру, Амундсен.

15

Балетные прыжки (фр.).

16

Прыжок с поворотом в воздухе (фр.).

17

Чарльз Стюарт Парнелл (1846–1891) — ирландский политик, основатель Ирландской парламентской партии.

18

Джеймс Неппер Танди (1740–1803) — ирландский революционер.

19

«Придите, верные» — католический гимн второй половины XVIII века.

20

Адриан IV, в миру Николас Брейкспир (1115–1159), римский папа (1154–1159), единственный англичанин на папском престоле.

21

Имон де Валера (1882–1975) — ирландский политик, автор ирландской Конституции. С 1937 по 1948 был премьер-министром Ирландии. Мы с ним еще встретимся в главе XXVII.

22

Александр Мартин Салливан (1830–1884) — ирландский политик, автор книг «История Ирландии» и «Новая Ирландия».

23

На себя посмотри (лат.)

24

Это, собственно говоря, стрептоцид.

25

Мистер Уайт напутал — изобретателем пороха был не Роджер Бэкон, а его более поздний современник монах Бертольд Шварц.

26

Рогатки (фр.).

27

Каладриус: в Средневековом европейском бестиарии птица — вестник смерти. Похож на гуся, но меньше и с лебединой шеей. Настолько чист, что даже его помет исцеляет от слепоты. Главная функция Каладриуса — диагностическая: он может точно предсказать, умрет больной или выздоровеет. Каладриус прилетает к постели больного, садится в ее изножье и, если болезнь смертельна, через некоторое время отворачивается от страждущего. Если же он взора не отведет, значит страждущий будет жить.

28

Ирландская революционная армия.

29

Джон Бинг (1704–1757) — командуя английским флотом в сражении при Минорке, отказался преследовать обратившийся в бегство более сильный французский флот, дабы сохранить свой, был обвинен военным судом в том, что он «не сделал всего, что от него зависело» и расстрелян на палубе корабля.

30

Отношение максимальной ширины черепной коробки к ее максимальной длине (в процентах).

31

Мощная винтовка или дробовик, производившиеся компанией «Бирмингемское стрелковое оружие».

32

Наименование полиции Ирландии.

33

У брахикефалов головной указатель превышает 81,1 %.

34

Ирландский лингвист, математик и астролог Теофил Мур начал в 1764 году издавать «Альманак Старого Мура» (он публикуется и поныне в ноябре каждого года), содержавший, помимо многого иного, астрологические предсказания, в том числе и погоды. Не путать с английским «Альманахом Старого Мура», выходящим с 1697-го и основанным астрологом Фрэнсисом Муром, который служил при дворе Карла II.

35

Сокр. от pro tempore — на время (лат.).

36

С начала (ит.) — обозначение в нотах.

37

Сильно попорченный миссис О’Каллахан текст молитвы «Аве, Мария» выглядит так: «Радуйся, Мария, благодати полная! Господь с Тобою; благословенна Ты между женами, и благословен плод чрева Твоего Иисус. Святая Мария, Матерь Божия, молись о нас, грешных, ныне и в час смерти нашей. Аминь».

38

Богоматерь неустанной помощи (ит.).

39

Нервный срыв (фр.).

40

Грейс Хорсли Дарлинг (1815–1842) — национальная героиня Великобритании, 7 сентября 1838 года спасшая вместе со своим отцом, смотрителем маяка, людей с тонущего парохода «Фортафшир».

41

Так да светит свет ваш пред людьми, чтобы они видели ваши добрые дела и прославляли Отца вашего Небесного (Матф. 5, 16).

42

Университетский город в графстве Килдар.

43

Предводитель первого из правивших Ирландией мифических племён.

44

«Кто довел тебя до состояния столь жалкого?» — «Голубь, Иосиф». Мистер Уайт цитирует «Улисса» Дж. Джойса, который в свою очередь цитирует (с ошибкой) антикатолический роман Лео Таксиля «Жизнь Иисуса».

45

Матф. 3, 17.

46

Католическая молитва «Славься, Царица»: «Славься Царица, Матерь милосердия, жизнь, отрада и надежда наша, славься. К Тебе взываем в изгнании, чада Евы, к Тебе воздыхаем, стеная и плача в этой долине слёз. О Заступница наша! К нам устреми Твоего милосердия взоры, и Иисуса, благословенный плод чрева Твоего, яви нам после этого изгнания. О кротость, о милость, о отрада, Дева Мария».

47

Из католической молитвы «Ангел Господень»: «Моли о нас, Пресвятая Богородица! Да удостоимся исполнения Христовых обещаний».

48

Лайам Меллоус (1892–1922) — ирландский республиканец и политический деятель. Во время гражданской войны между сторонниками и противниками Англо-ирландского договора был взят в плен и расстрелян.

49

Теобальд Мэттью (1790–1856) — создатель первого ирландского Общества трезвости.

50

Цитата из Литании Деве Марии, в русском переводе: «Святыня глубокой набожности».

51

Вполголоса (ит.).

52

Все предыдущие имена абзаца, включая и это, принадлежат персонажам «Улисса» Джеймса Джойса, три следующих — ирландским писателям. Кто такой Мак-Бирни, сказать не возьмусь.

53

До бесконечности, до тошноты, до пустоты в голове, что в голову взбредет, до крайности, до перехода на личности, до полного истребления собеседника, до умопомрачения, до взаимной готовности (лат.)

54

По существу дела (лат.).

55

Персонаж романа Дж. Джойса «Поминки по Финнегану» — воплощение реки Лиффи.

56

Адрес Национального родильного дома. В нем разыгрывается Эпизод 14 «Улисса».

57

1870–1871.

58

Сто тысяч «добро пожаловать» (ирл.).

Content

Т. Х. Уайт
Слон и кенгуру

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Глава XXII

Глава XXIII

Глава XXIV

Глава XXV

Глава XXVI

Глава XXVII

Глава XXVIII

Примечания