Чучельник

Истории графа Опалинского-Стрешнева

Мила Менка

© Мила Менка, 2015

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Чучельник

I. Неудавшаяся охота

Мне нравился трактир фрау Шнайдер. Здесь было приличное домашнее пиво нескольких сортов, и к нему подавали вкуснейшие баварские колбаски. На этот раз я заказал темное, исключительно потому, что все светлые сорта уже попробовал, и к тому же захотелось разок нарушить привычный порядок вещей (обычно я не пью темное пиво).

Проживая в Германии второй месяц, я заметил, что вся жизнь моя как бы сама собой подчинилась общегерманскому порядку – словно я являюсь маленьким винтиком сложного и очень четко отлаженного механизма. Размышляя об этом, я сдул плотную кремовую пену и, сделав большой глоток, остался доволен. Превосходно!

Хозяйка, немолодая уже немка, стояла за стойкой и цедила пиво из брюхатого бочонка в большие глиняные кружки. Она зорко следила за выражением моего лица, когда я впервые дегустировал ее напиток. Увиденное полностью ее удовлетворило – она улыбнулась мне своей особой улыбкой и занялась начинкой для колбасок.

Сегодня я хотел лечь пораньше и поэтому, ограничившись выпитым и расплатившись как монетой, так и комплиментами в адрес Анхен, прислуживающей мне обычно за столом, засобирался. Но тут один из посетителей привлек мое внимание. Я сразу понял, что он, как и я, охотник. И почему я раньше не заметил его?

Поманив пальцем Анхен, я шепнул ей на ушко:

– Ты не знаешь, кто это? – И кивнул в сторону интересующего меня человека.

Анхен кокетливо улыбнулась.

– Знаю, конечно. Это Фридрих.

Молодой человек посмотрел на меня не очень-то дружелюбно.

– Он тоже охотник, и…

Дальше я не расслышал: речь девушки вдруг слилась с общими голосами в невнятный гул, все куда-то поплыло, и я понял, что падаю. Последним, что я увидел, было встревоженное лицо Анхен.

Очнувшись, я не сразу сообразил, где нахожусь. Тикали часы. Вскоре глаза привыкли к темноте, и я понял, что нахожусь в незнакомой комнате: лежу на кровати, которая значительно мягче той, к которой я привык. Вспомнив, что произошло со мной в заведении фрау Шнайдер, я предположил, что, должно быть, все еще нахожусь в трактире. Наборный паркет прорезала линия света: кто-то приоткрыл дверь комнаты.

– Герр Алекс, вам лучше? – я узнал голос хозяйки трактира.

– Да, спасибо, – я старался говорить негромко, потому что, судя по тишине вокруг, было уже довольно поздно. – Который час?

– Уже половина второго. Прошу вас, отдыхайте. Утром сможете вернуться домой, – прошептала она, и дверь закрылась так тихо, что я вообще понял, что она закрылась, только потому, что померк свет лампы, которую фрау Шнайдер держала в руках.

Прислушавшись к себе, я не обнаружил ничего такого, что могло бы насторожить. С детства я отличался отменным здоровьем, и поэтому вчерашнее происшествие было для меня полной неожиданностью. Я поморщился, вспомнив, что Завадовский, мой приятель, с которым мы собирались нанести визит барону С, наверняка подумал, что я изменил нашим планам по какой-нибудь незначительной, пошлой причине.

Цель нашей поездки была в том, чтобы убедить барона разрешить нам поохотиться в его угодьях. Вышло так, что мы с Ильей прознали: барону все труднее нанимать крестьян для обработки своих земель из-за расплодившегося там зверья. После того, как один из наемников стал жертвой огромного вепря, последние из тех, кого прельщала возможность подзаработать на виноградниках С*, оставили работу и разошлись по домам. Мы не сомневались, что барон с радостью даст нам разрешение на охоту, и должны были выехать в С* завтра.

…Решительно пора уходить. Но как сделать это, не потревожив заботливую хозяйку? На ощупь я пробрался к окну и откинул занавеску. В комнату тотчас проник тусклый свет предутренней луны, подслеповато мерцающей из-за плотно укутавшего ее тумана. Однако и этого оказалось достаточно, чтобы я мог разглядеть очертания нехитрого убранства: кровать, прикроватный столик, скамья, на которой аккуратно были сложены мои вещи.

В который раз, радуясь немецкому порядку, я стал одеваться. Надев гетры, зашарил под скамейкой в поисках ботинок, но не нашел их! Должно быть, этот самый хваленый «Deutsche Ordnung» на этот раз сыграл со мной злую шутку: ботинки, скорее всего, унес слуга, с тем чтобы, почистив их, выставить у двери комнаты, как это обычно делается в гостевых домах.

А может, уже почистили? Я осторожно, стараясь ничего не задеть, подкрался к двери и толкнул ее. Потом толкнул сильнее. Безрезультатно! Попробовал в другую сторону – дверь цокнула железным язычком замка. Заперт?!

Раздосадованный, не раздеваясь, я повалился на кровать, раздумывая о причине, заставившей хозяйку закрыть дверь. Сон не шел ко мне. Я лежал и смотрел в потолок с черными перекрестьями толстых балок, воображая предстоящий разговор с фрау Шнайдер.

Вдруг послышались шаги и какой-то дробный звук, сопровождаемый монотонным, хотя и прерывающимся хрипом. Определить, откуда шел этот шум, было невозможно. Потом все стихло, но ненадолго – я вздрогнул от леденящего кровь визга. Визжала, несомненно, женщина.

Мгновенно я сорвался с места и принялся колотить кулаками в тяжелую дверь. Крик стих, но дверь так и не открылась. Не знаю, сколько времени прошло, должно быть, часа полтора – два крик не возобновился. Я ворочался до рассвета, но с первыми лучами солнца веки мои сами собой отяжелели, и я провалился в сон.

…Почувствовав на висках ледяное прикосновение, я открыл глаза. Анхен растирала мне виски льдом и приветливо улыбалась.

– Вы вчера так напугали нас, герр Алекс, – проворковала она, и ее румяные щеки стали почти багровыми.

Я молчал, наблюдая за ней. Девушка спрятала глаза под опахалами длинных ресниц, но было видно, что она недавно плакала: веки и щеки припухли, на нежной шее были красные пятна.

– Анхен, что с тобой?

Она бросила остатки льда в миску, достала полотняную салфетку, смочила ее в другой миске, стоявшей у прикроватного столика и, отжав, хотела положить мне на лоб.

– Ничего, спасибо. Все хорошо, – девушка, как видно, не была расположена откровенничать.

– Ты плакала? Я ночью слышал шум… – осторожно спросил я, не теряя надежды выяснить хоть что-то о ночном происшествии.

– Да. Мне приснился кошмар… – Анхен избегала моего взгляда.

Правды от нее было не добиться, и я решил изменить тактику. Отвел ее руки, почти до хруста сжав запястья. Вероятно, я причинил ей боль, но она ни словом не обмолвилась об этом, лишь изменилась в лице: румянец оставил его, она стала бледна. Никогда не видев ее такой, я залюбовался. На мой взгляд, это был как раз тот случай, когда здоровый румянец наносит непоправимый урон красоте, превращая царицу Ундину в пастушку. Опомнившись, я отпустил ее руки.

– Прости… Анхен, ты всегда была добра ко мне, – я заметил, что кровь потихоньку стала приливать к ее щекам. – Ради всего святого, скажи, что здесь происходит?

Девушка потерла запястья и, наклонившись к самому моему лицу, сказала:

– Вам вчера стало плохо, и вас перенесли сюда. Послали за доктором, но он не приехал: сказал, что навестит вас сегодня в гостинице, если прикажете…

Это было не то, что я хотел услышать. Не в силах сдержать раздражение, я гаркнул:

– Какого черта я опять раздет?! – и кивнул на свои вещи, снова аккуратной стопкой сложенные на скамейке: – Почему дверь оказалась закрыта?

Черты Анхен исказились, подбородок задрожал,… Она закрыла лицо передником и выскочила вон. Послышался дробный звук ее шагов по лестнице, напомнивший ночной шум.

Откинув одеяло, я спешно принялся одеваться. Мои ботинки, как я и ожидал, были вычищены и выставлены за дверь. Нагнувшись за ними, я вдруг увидел юбку из зеленой тафты. Распрямив спину, я оказался лицом к лицу с фрау Шнайдер – она была достаточно рослой. Обширный бюст трактирщицы уперся мне в грудь, и я вынужден был сделать шаг назад, в комнату.

– Что вы себе позволяете, герр Алекс? Зачем кричать на бедную Анхен? Она всего лишь хотела позаботиться о вас!

– Сожалею… – я с трудом пытался подобрать слова. – Сегодня я должен был отправиться с приятелем по важному делу. Но дверь была заперта…

Лицо хозяйки немного смягчилось:

– Ах да! Наверное, я по привычке закрыла вашу дверь.… Понимаете, я всегда запираю все двери в доме. Эта привычка досталась мне от покойного мужа… Что ж! Если вы достаточно хорошо себя чувствуете, отправляйтесь домой, герр Алекс. И прошу вас, найдите ласковое слово для Анхен. Вы так обидели ее…

Я кивнул, надел ботинки и пошел вниз по лестнице. Пристальный взгляд трактирщицы буравил мне спину.… Эх, будь что будет!

– Фрау Шнайдер… а что за…

Я так и не задал интересующий меня вопрос: никого на лестнице уже не было. Пожав плечами, я поспешил к Завадовскому, который, как оказалось, уехал в С* без меня.

Мой друг вернулся через четыре дня крайне возбужденный. Отчаянно жестикулируя и пуча глаза, он описывал мне роскошные угодья замка С*.

– Люди правы – угодья барона кишат зверьем! Вокруг замка – болото! Рай для вальдшнепов! А лес – не поверишь: глухарь, заяц, лисица, кабан.… Расплодились проклятые, топчут виноградники, я сам видел подрывы!

И Илья разом опрокинул в себя стакан рейнского вина.

– Признаюсь, сначала барон не был в восторге от моего предложения, однако увидев собственными глазами траншеи, вырытые секачами, сдался. Мы приглашены!

– А следы другого зверья? Или, быть может, галерея барона С* сплошь увешана охотничьими трофеями? – спросил я.

Илья, скрестив руки на груди, покачал головой.

– Представь себе, в замке я не увидел ни одного! Ни одной звериной головы, ни одного чучела птицы или животного! Напротив, стены галереи господского дома украшены лишь факелами и нишами, внутри которых стоят какие-то не то амфоры, не то вазы. Я спросил барона, отчего он не украсит свое жилище чучелом медведя или хотя бы просто шкурами. Представь себе, барон как-то странно на меня посмотрел и сказал, что ни разу не охотился.… Каково? К тому же, заметил он, в округе после смерти Генриха Шнайдера нет достойного чучельника.

– Генриха Шнайдера? Уж не супруг ли он Эльзы Шнайдер, хозяйки трактира?

– Все может быть… – пожал плечами Завадовский. – Ну так что, едем?

Спустя три дня, загрузив повозку разнообразной охотничьей амуницией, мы отбыли в сторону замка С*, где предупрежденный вестовым, нас уже ждал барон.

Целый день тряски в повозке утомил нас, к тому же мы замерзли и проголодались. Наконец, в сумерках мы увидели огни цитадели. Ещё через пару часов мы въехали в ворота замка.

Хозяин сам спустился встретить нас и, распорядившись насчет лошадей, пригласил к ужину.

Барон произвел на меня неизгладимое впечатление. Его при всем желании нельзя было назвать красивым, к тому же он был далеко не молод. Однако порода была видна во всем: в гордой посадке головы, в прямой осанке, в красивой, даже немного женственной пластике рук. Средний палец левой руки был отмечен старинным перстнем-печаткой с фамильным гербом. Этот же герб венчал ворота замка. Вообразите себе форму щита, разбитого на четыре части: в верхнем левом углу – четыре креста, в правом верхнем – три звезды; нижние секции изображают ворота, а в центре – хищное животное с оскаленной пастью и когтистыми лапами. Сначала я принял его за льва – но хвост и отсутствие гривы натолкнули меня на мысль, что это волк. Хотя животное было изображено весьма приблизительно, я не мог не заметить его сходство с бароном С*. Это одновременно и удивило, и позабавило меня. Хозяин, как видно, заметил мой интерес и усмехнулся в пышные усы, плавно переходившие в бакенбарды.

– Кресты символизируют четырех рыцарей – основоположников нашего рода, все они были участниками крестовых походов. Мой предок, Вольфганг, был четвертым, младшим сыном Альфреда Бесстрашного, родоначальника С*, имя которого я имею честь носить, – барон поклонился. – Зовите меня Альфредом, господа! Звезды – это походы, в которых все четверо братьев положили головы. Ну а волк – олицетворение силы и могущества нашего рода. Увы, все в прошлом. Я – последний из С*, все остальные – либо однофамильцы, либо самозванцы. Ничего не поделаешь – жена подарила мне лишь дочь, но и та умерла пяти лет от роду.… Однако что же это я?! Вы голодны! Прошу к столу!

В небольшой зале жарко пылал камин, отбрасывая красно-оранжевые блики на серую кладку каменного пола. Над круглым добротным столом висел старомодный светильник, свечной, что характеризовало хозяина замка как личность, придерживающуюся старинных традиций. На столе стояли два больших канделябра в виде Наяд, держащих свечи на подносах над серебряными головами.

При виде разнообразных блюд, причудливым узором украсивших стол, сомнения насчет состоятельности барона улетучились сами собой. Тут был и запеченный с яблоками гусь, и драгоценное вино в матовых бутылках, а также разнообразные закуски и десерты. Приготовление данных яств под силу лишь умелому повару, содержать которого вовсе недешево.

…Слуга откупорил вино, и спустя минуту оно заискрилось, заиграло в хрустальных бокалах. Рубиновая влага на вкус оказалась терпкой и благородной, я узнал сорт винограда – «Черный жемчуг». Вино было очень выдержанным, но я так и не смог определить год.

Настроение заметно улучшилось: тепло, вкусная еда, чудесное вино – сделали нас благодушными и разговорчивыми, и я, не боясь показаться смешным, спросил барона относительно выдержки вина.

– О! Вы, дорогой Алексей, не имели возможности оценить мои виноградники, хотя я вынужден признать, что с недавних пор они находятся в упадке. Нового вина производится ничтожно мало. Правда, есть старые запасы, и их, я полагаю, на мой век хватит. Лоза, давшая жизнь этому вину, погибла еще задолго до моего рождения. А вино.… Это вино пережило и моих родителей, и прародителей… Оно было изготовлено еще при Вольфганге С*, который построил этот замок и возделал девственные окрестности под первый виноградник.

– Этому вину должно быть не менее двухсот лет! – воскликнул Илья.

– Точнее, двести восемьдесят восемь лет, мой друг, – не без гордости сказал хозяин замка.

– Но… тогда оно должно было бы превратиться в уксус, – вставил я.

– Ни в коем случае! Это не самое старое вино из тех, что мне довелось пробовать! – улыбнулся барон. – Я пил вино, возраст которого датировали тысяча триста тринадцатым годом, и уверяю вас, это был божественный нектар!

Мы с Завадовским переглянулись, и я понял, что мой друг сильно сомневается в словах С.

– Однако поздно, господа! – барон потянулся в своем кресле с подлокотниками в виде львиных лап. – Вам, вероятно, необходим отдых с дороги. Завтра с рассветом Камал разбудит вас, и я буду счастлив сопровождать вас на охоте. Вы помните о своем обещании, милый господин Завадовский?

Илья улыбнулся и кивнул:

– Не сомневайтесь, дорогой Альфред! Уверен, что через неделю ваши подвалы будут заполнены мясом. Но прежде чем лечь спать, если можно, мы бы хотели осмотреть псарню и выбрать пару-тройку смышленых псов для охоты на зверя.

На лице барона отразилось недоумение.

– Псов? Но помилуйте, я не держу собак. В замке никогда не было псарни!

Я был удивлен, как и мой приятель. Барон, казалось, тоже. В вопросах охоты он оказался полным профаном.

– Но, милый Альфред, охота без собак… это все равно, что свадьба без невесты! Неужели во всей округе не найдется хотя бы дворняги, приученной идти по кровяному следу?

Барон пожал плечами. Пришел Камал, слуга барона, чтобы показать нам наши комнаты. Нам ничего не оставалось, как, поблагодарив хозяина за ужин, отправиться спать. Мне очень хотелось обсудить с Завадовским новые обстоятельства и детали предстоящей охоты, но это было не совсем удобно: наши комнаты были в противоположных концах дома.

Индус поставил на стол свечу и, поклонившись, исчез. Пятнышко света выхватывало из темноты очертания добротной широкой кровати. Сев на нее, я вдруг ощутил такую усталость, что решил все разговоры оставить до завтра. Кое-как раздевшись, я рухнул на кровать и уснул.

Не знаю, сколько времени длился мой сон, как вдруг стало трудно дышать. С ужасом я ощутил на себе нечто холодное, как лед, а во рту моем шевелился, подобно змее, чужой язык.

Я вскочил, скинув с себя легкое тело, и оно с глухим стуком отскочило на пол, тотчас тихо заскулив.

Отыскав спички, я дрожащими руками зажег одну. На полу, съежившись, сидела молодая девушка.

Обжигаясь, я подпалил огарок свечи, которую успел задуть перед сном, и все еще не придя в себя от ужаса, воскликнул:

– Кто вы, черт возьми? Что вы тут делаете?!

– Умоляю вас, добрый господин, тише! – она приложила палец к губам. – Я… я дочь барона, Амалия.

– Но он уверял меня, что у него нет детей. Единственную дочь он давно похоронил, – повинуясь просьбе странной гостьи, сказал я почти шепотом.

– Да! Он всем так говорит. Отец страшный человек, поверьте. Спасите меня!

– Но как вы оказались здесь?

Я подал ей руку, помог подняться. Ее ладонь была холодной и влажной. Зубы девушки стучали, глаза сверкали на бледном, но красивом лице. Волосы были мокры.

– Между моей темницей и этой комнатой есть тайный ход. Однако уже много лет в замке не было гостей. Вы – первый.

– Вы… вы напугали меня, – смягчившись, сказал я. – У нас на родине не принято молодым девицам вести себя подобным образом. Почему вы не разбудили меня, а сразу забрались ко мне в постель?

– Я так замерзла,… и надеялась согреться, мой добрый господин.

Мой язык прошелся по зубам – во рту до сих пор стояла стылая горечь.

– Ваш поцелуй нельзя назвать приятным, сударыня. Никогда не пытайтесь это повторить, хорошо?

Я раздумывал, как бы поступил мой любимый герой – сэр Ланселот в подобной ситуации. С одной стороны, несмотря на красоту, эта девушка не вызывала у меня никаких нежных чувств, с другой, она взывала о помощи, и у меня не было причин ей не доверять – так как я, по сути, ничего не знал о бароне, кроме того что он прекрасно разбирается в винах и не любит собак.

Тут я вдруг вспомнил, что стою перед дамой в панталонах и рубашке, и, попросив ее отвернуться, стал спешно одеваться. Под одеждой лежало ружье, и, проведя рукой по его стальному стволу, я почувствовал себя намного лучше.

Одно неловкое движение – и ружье с громким стуком упало на пол. Девушка стала белее своей длинной рубахи, невесть как держащейся на тонких ключицах. За дверью послышались быстрые шаги. В этот момент девушка задула свечу и, как мне показалось, юркнула под кровать. Дверь распахнулась. То, что я увидел, заставило меня содрогнуться.

Четыре желтых глаза светились в темноте. Я отступил, пытаясь нащупать ногой упавшее ружье.

Один миг – и я уже взводил курок. Бах! Комната осветилась выстрелом, послышался страшный вой, дверь захлопнулась с такой силой, что сверху посыпалась штукатурка…

Я прислушался – тихо.

– Амалия, выходите! Сейчас я разбужу товарища, и мы покинем замок! – прошептал я.

Ответа не последовало. Я зажег крошечный останок свечного огарка, но комната была пуста. Пахло фосфорной спичкой и еще чем-то звериным. Мой нос охотника не раз ощущал этот запах – запах подранка.

Откинув одеяло, я посветил внизу, но ничего, кроме пыли и паутины, не увидел. Пришлось отодвинуть массивную кровать. Под ней я разглядел крышку люка с литым кольцом, но судя по толстому слою пыли – им не пользовались много лет. Меня заинтриговала эта тайна, но внутренний голос шептал, что силы не равны и лучше отступить.

«Надо найти Илью и бежать отсюда!» – с этой мыслью я повернулся к двери и увидел, что она распахнута настежь…

В этот же момент на мою голову обрушился страшный удар, и я упал лицом прямо на литое кольцо потайного хода.

…Спустя год, я жил у родителей в городишке К* Орловской губернии. Моя добрая маменька в который раз говорила мне о женитьбе, о том, как она хотела бы на старости лет нянчить внуков, что, коли я не образумлюсь, нашему роду Опалинских-Стрешневых суждено будет прерваться.…Наступила Масленица. И в один из морозных дней я вспомнил все. Словно очнулся от спокойного вязко-сладкого сна, опутавшего разум.

– Маменька, а Илья Завадовский? Ну, помнишь, мой приятель университетский. Где он?

Матушка как-то странно на меня посмотрела и замахала руками.

– Ох, Алешенька, ну его совсем! Какой он тебе товарищ – горький пьяница! Один нос остался! Как тебе память-то отшибло, мы с отцом огорчились очень. Но что касаемо Ильи, так тебе, голубчик, лучше вовсе о нем не вспоминать!

Я настаивал, и маменька сдалась:

– Вот привез тебя Илья из заграницы. Мы, старики, думали – совсем ты разумом тронулся: никого не узнавал, вместо глаза – дырка. Ты-то пошел, слава Богу, на поправку, а вот Илья, наоборот, покатился… Все пропил. Но мы его все равно жалели, принимали. А потом… он Леонида Прокофьича часы украл, так мы ему от дома отказали. Илья и на человека-то теперь не похож: ходит грязный, всклокоченный, сам с собой разговаривает…

Не дослушав до конца, я вскочил, и схватив со стола шапку, выбежал по двор. Мороз был крепкий – птахи замерзали на лету. Городишко у нас маленький, потому со всех ног я бросился к самому почитаемому среди нищих пьяниц заведению, где можно было на копейку напиться, а на пятак почувствовать себя королем – к кабаку «Стоялый двор Зеленина».

В сенях вповалку спали вонючие, вконец потерявшие человеческий облик существа. Зажав нос, я стал ворочать их, пытаясь найти Илью. Мне повезло – третье тело принадлежало ему. Бессвязно бормоча какую-то галиматью, Илья таращил на меня безумные глаза. По длинной бородище скакали блохи. Я, стараясь не дышать, отступил, и крикнул полового. Дав половому гривенник, я назвал адрес, и распорядившись, чтобы Илью Модестовича Завадовского доставили по назначению, пулей выскочил во двор.

Постоял я минут пять, не шевелясь, на морозе, чтобы приобретенные мною за время нахождения в заведении блохи отскочили, и бегом домой. Надо дать распоряжения Вальке и Клавке, чтобы вымыли беднягу щелоком, расчесали, одним словом, привели в порядок, а затем отправили ко мне.

В чистой рубахе, с остриженными волосами и выскобленным до синевы подбородком, Илья снова стал похож на человека разумного, хотя мало похожего на того, которого я знал.

Первым делом, пряча глаза и заикаясь, Завадовский попросил рюмку водки и покушать. Клавка принесла пироги с вязигой, кашу с индюшатиной, крепкие бочковые огурчики, водку и квас. Я наблюдал, как мой бывший приятель с жадностью накинулся на угощение, и ждал.

Насытившись, Илья поднял на меня горевшие чахоточным огнем глаза.

– Ну что, память вернулась? – вместо благодарности в его голосе звучал сарказм.

– Ты, Илья, зол за что-то на меня? – я был уязвлен. – Я вытащил тебя из помойной ямы, думал, мы друзья, а ты вроде как, и не рад?!

– Чему радоваться, друг Алексей? – Илья зашелся кашлем. – Ты подальше от меня держись, а то заразишься. Мне, дружище, пару неделек осталось, не боле.

Я налил ему еще водки, затем себе и попросил рассказать о том, что произошло в замке С*.

– А и рассказывать нечего, Алешка! – опрокинув в себя водку и занюхивая огурцом, сказал Илья. – Как развел нас нехристь этот, слуга, по комнатам, так я и свалился. Среди ночи просыпаюсь от грохота. Вроде как выстрел мне послышался. Тьма кругом – хоть глаз коли. Пока оделся, выскочил, добежал до комнаты твоей – ты в луже крови лежишь, думал тебе каюк. Перевернул, у тебя вся морда в крови – упал ты неудачно: аккурат глазом на кольцо, невесть зачем торчавшее из пола. Но дышишь, слабенько так. Тут свеча погасла. Я тебя на закорки – и понес. Звал на помощь: вышел барон в ночной сорочке и колпаке – вид нелепый. При других обстоятельствах, я бы, может, посмеялся… Слуга его, нехристь, куда-то запропастился. Я кричу, что, мол, ежели ты умрешь, я лично этого так не оставлю – завтра же здесь будет полиция. Барон сильно струхнул, засуетился. Заверил меня, что, мол, глаза ты лишился, но жить будешь… Потом он тебя снадобьем каким-то натирал. А с утра организовал нам теплую бричку и сопровождение. Я тебя в гостиницу привез, тебя доктор их смотрел, немец. Все цокал языком, удивлялся. На третий день ты очнулся, но не узнал меня. А я… я с ложечки тебя кормил, Алешка. Все простить себе не мог, что подбил тебя на это приключение. Эх, знать бы наперед… Я же с той поры с охотой завязал и ружья в руки не брал. Привез тебя, как овощ какой, к родителям – тут тебе и уход. Ну а далее, ты, наверное, знаешь… – Он вздохнул и тоскливо посмотрел на графинчик с остатками водки.

Я налил ему еще. Илья поднес к губам рюмку и, выпив, занюхал рукавом, после чего его опять одолел жуткий кашель. Когда он убрал руку, которой закрывался, на рукаве я увидел следы крови – верный признак того, что Илья не врал о скором конце.

На следующий день я пригласил лучшего в К* врача. Илья, узнав об этом, только махнул рукой.

– Не надо врача, Алешка. Зови попа.

Батюшка Нафанаил – плотный, круглый человечек с маленькими, точно у ребенка, ручками и ножками, с жидкой бороденкой – около часа исповедовал Илью. После он вышел к столу, за которым мы – я, матушка моя, Агафья Ниловна, и батюшка, Леонид Прокофьевич – пили чай, и с благодарностью принял приглашение отведать масленичных блинков с икрой и сметаной.

Он пил чай из блюдца, вытягивая губы трубочкой. За стенкой слышался кашель Ильи.

– Что, батюшка, думаете – совсем плох Илья? – спросил я отца Нафанаила.

– Не совсем, чтобы… Просит похлопотать за него: хочет вступить на монашеский путь.

– Вот те на! – я присвистнул от удивления, но осекся, встретив суровый взгляд набожной маменьки.

К вечеру отец Нафанаил вместе с Ильей сели в повозку и поехали в монастырскую обитель Куратово, увозя с собой щедрое подношение от моих родителей и корзину теплых еще пирожков для настоятеля.

Наступила весна. На Пасху я получил письмо из монастыря: по просьбе послушника Илии настоятель сообщал о его кончине. Так и не успел Илья в монахи постричься…

II. Возвращение в С*

Вторая половина лета выдалась в Старом Свете дождливой. Соскочив с брички, я наступил в огромную лужу. Дверь в трактир фрау Шнайдер оказалась закрытой, и мне пришлось стучать. Наконец, шторка у крыльца дрогнула, и через секунду дверь мне открыла Анхен. Девушка, несомненно, была рада меня видеть, но что-то в ней изменилось. Она стала… другой.

– О! Герр Алекс! Прошу, прошу! – Анхен пропустила меня внутрь.

Обстановка ничуть не изменилась, хотя посетителей не было и гриль для колбасок стоял остывший. Я скользнул глазами по фигуре Анхен и увидел, что она, пожалуй, стала женственней: ушла девичья угловатость, грудь заметно увеличилась. Перехватив мой взгляд, девушка стыдливо опустила глаза. Я услышал откуда-то сверху требовательный плач ребенка и все понял.

– Добрый день, Анхен! Или мне называть вас теперь фрау Анхен?

Глаза девушки наполнились слезами. Я понял, что сказал нечто такое, что расстроило бедняжку, – вероятнее всего, она так и осталась незамужней.

– Ну, полно, полно плакать! А где фрау Шнайдер?

– Она прилегла до обеда. Ее мучает мигрень, дела идут неважно…

Девушка вытерла глаза тыльной стороной ладони.

– Вы голодны, герр Алекс? Ах, что это я… Конечно, вы голодны. Иначе, зачем бы пожаловали к нам! Садитесь пока. Сейчас подам Вам яичницу и колбасу. Пиво, правда, теперь одного сорта.

Очень скоро нехитрая еда была на столе. Она была достаточно сносной, а вот пиво никуда не годилось. Из вежливости я все же выхлебал с полкружки этого мутного пойла.

Анхен стояла чуть поодаль и мяла в руках кисть от теплой шали, что была накинута на ее плечи.

– Какие еще новости, Анхен? Мне кажется, что ты хочешь что-то сказать мне? – я изо всех сил старался выглядеть беззаботным.

– Ах, герр Алекс! С тех пор как с вами произошло это несчастье…

Она хотела коснуться моей повязки, которой я прикрывал пустую глазницу, но отдернула руку.

– …С тех самых пор… В общем, я… – Она вдруг посмотрела на меня и разом выпалила: – Отец моего ребенка – барон С*!

Меня пронзило странное и очень неприятное чувство, но я старался сохранять хладнокровие.

– Вот как? Поздравляю! Сядь, Анхен, расскажи мне обо всем, пожалуйста.

Анхен, озираясь по сторонам, осторожно села. Мне показалось, что она подавлена. Длинные светлые волосы выбились из-под чепца и рассыпались по плечам.

– Мне кажется, ты несчастлива? – спросил я.

Девушка опустила голову.

– Я боюсь… – чуть слышно сказала она, – Барон…

– Mein gott! Кого я вижу! – раздался знакомый голос. – Анхен, почему ты не сказала мне?

Топая по лестнице, точно носорог, к нам спускалась погрузневшая фрау Шнайдер. Анхен закусила губу и встала.

– Здравствуйте, фрау Шнайдер! – я поклонился. – Вот, вернулся в ваши края. Мечтаю все же осуществить замысел поохотиться в угодьях барона С*… Можете составить мне протекцию?

Трактирщица изменилась в лице. Ее полная, точно из теста, правая рука легла на левую грудь, губы стали серыми. Она села на ближайший стул.

– Дитя мое! – обратилась она к Анхен. – Оставь нас.

Девушка покорно пошла наверх и скрылась в одной из комнат.

– Герр Алекс! – быстро, но внятно залопотала немка. – Не знаю, кто вас надоумил, но это очень, очень плохая идея. Очень плохая! Вы даже не представляете, во что хотите ввязаться! Один раз Бог спас вас: вы потеряли глаз, но вы живы! Второй раз может быть по-другому.

– Но объясните мне, наконец, фрау Шнайдер, почему? Отчего вы так уверены? В чем тут дело?

Я сказал это слишком громко, и трактирщица приложила палец к губам, видимо, не желая, чтобы Анхен слышала.

– Все, к чему этот человек имеет отношение, рано или поздно погибает… Вы помните, каким был мой трактир, когда вы были здесь в последний раз? И посмотрите, как пусто стало… Люди обходят нас стороной, после того как исчез молодой Шульц. А к этой истории барон имеет прямое касательство.

– Я весь внимание! Расскажите, прошу!

– Господин Шульц был охотником, как и вы… – начала трактирщица.

Я вспомнил человека, заинтересовавшего меня в тот вечер, когда я позорно упал.

– Фридрих! – воскликнул я.

– Вы знали его? Да, это был Фридрих. Дурные слухи ползут быстро. После того, что с вами случилось, в замок С*, и без того пользующийся дурной славой, заросли все дороги. Даже охотники не совали туда носа. Никто не хотел работать на барона Альфреда, а, как вам известно, его слуга, индус, исчез.

– Это я застрелил его! – вырвалось у меня.

На лице фрау Шнайдер появилось странное выражение, и я пожалел о порыве откровенности.

– Мне показалось, что я застрелил его. Он хотел меня ограбить… – попытался я оправдаться. – Но, прошу вас, продолжайте.

– Итак, барон остался совсем один. Дошло до того, что он собрался в длительное путешествие, с тем, чтобы нанять слуг из числа нехристей. За несколько дней до этого он остановился у меня и снял комнату. Ему приглянулась Анхен, и он стал оказывать ей всяческие знаки внимания, даже звал хозяйкой в свой дом. Да только кому нужно такое хозяйство?! – она горько усмехнулась.

– А потом… сами знаете, как это бывает. Двое мужчин поссорились из-за женщины, и вот результат – один из них убит. Произошло это так: они решили выяснить отношения в лесу. Барон вернулся один.

– А Фридрих? Нашли его? – от напряжения я даже привстал со стула.

Фрау Шнайдер покачала головой:

– Нет… Бедного Фридриха так и не нашли. Хотя потом один пришлый человек рассказывал, как наткнулся в лесу на труп человека, горло которого было обезображено, точно на него напал огромный волк!

– Что Анхен?

– Прошу вас, герр Алекс, имейте сострадание! Не мучайте бедняжку вопросами! Как только малыш подрастет, мы покинем эти места. И вы уезжайте!

– Фрау Шнайдер, вы убедили меня, я уеду. Однако мне нужно завершить кое-какие дела в Т*. Можно мне у вас остановиться на недельку?

– Прошу вас, герр Алекс! Узнав, что Фридрих исчез после стычки с бароном, люди стали обходить мой трактир стороной. А когда все узнали, что Анхен беременна, а главное – от кого, нас обеих обвинили в пособничестве ему. Уже год, как остыл наш очаг, полгода, как я не варю пива. Пообещайте, что не будете ввязываться в дела барона С, и живите бесплатно! А там, может быть, люди поймут, что мы не виноваты в том, что погиб бедный Фридрих…

Несмотря на то, что фрау Шнайдер пообещала мне бесплатное жилье, я все же сунул ей увесистый мешочек, благо был не стеснен в средствах. Мне было жаль эту женщину. Как я уже говорил, мне очень нравился ее трактир, и я бы не хотел, чтобы его очаг погас навсегда.

К моему удовольствию, ее мигрень как рукой сняло, и на следующее утро я увидел трактирщицу нарядной, в смешной тирольской шапочке и с огромной корзиной: она собиралась на рынок.

– Могу ли я рассчитывать на вкуснейшие баварские колбаски? – улыбаясь, спросил я ее.

– Конечно, мой друг! Обещаю вам! – ответила вдова, садясь в двуколку рядом с Анхен, державшей на руках ребенка. – Но! – Она натянула поводья, и повозка тронулась.

…Я пошел побродить по окрестностям и к обеду вышел на деревушку, где мы с Ильей останавливались в гостевом доме. Хозяин, герр Штрауп, не узнал меня, или сделал вид, что не помнит. Лучшее лекарство от забывчивости – деньги. Всего две марки – и мы снова старые знакомые. Я расспросил его об охоте и о возможности приобрести охотничьего пса. Штрауп согласился помочь. Он привел меня к дому за высоким забором которого слышался многоголосый лай, точно там обитала свора. Мы долго стучали, прежде чем вышел невысокий худой человек. Как оказалось, он был глух, и определил наше появление только по волнению собак. Мне пришлось кричать в трубку, один конец которой он вставил в ухо. Узнав, что я охотник, и мне нужна собака, старик сказал, что его псы лучшие – самые сильные, выносливые и подходят для охоты на любого зверя, от зайца и лисицы до лося и кабана.

– Таких отважных и быстрых собак нет во всем Старом свете! – гордо сказал он, подняв палец вверх, потом подвел меня к вольеру с частоколом из прутьев и вывел какого-то широкогрудого зверя с широкой пастью и маленькими злобными глазками.

Кобель недоверчиво косился на меня, его глаза были налиты кровью.

– Это Брут – верный друг моего пропавшего без вести сына, – сказал старик, и его глаза увлажнились. – Может быть, вам удастся отыскать не только добычу, но и его след! Возьмите Брута! Это отличная собака – бесстрашная и сильная. С ним и на волка не страшно, а вот зайца или глухаря порвет в клочья…

– Вашего сына звали Фридрих? – спросил я.

– Отличная собака. Останетесь довольны, – произнес старик, вручая мне поводок.

Бедняга без своей трубки ничего не разобрал. Но, прощаясь, он сказал:

– Если решитесь оставить Брута себе, заботьтесь о нем… А не захотите – так верните. Половину денег отдам назад. Если удастся узнать что-то о моем пропавшем сыне, я сам награжу вас… Его звали Фридрих Шульц…

Я кивнул. Из-под ног старика полезли маленькие широкогрудые щенки – точные уменьшенные копии зверя, которого я держал на поводке. Старик собрал щенков в охапку и закрыл калитку.

Дорога назад заняла всего полчаса: Брут тянул меня – он наверняка знал дорогу. Дамы еще не вернулись, и я открыл дверь своим ключом. Шерсть собаки встала дыбом, и я счел за благо отвести его и закрыть в своей комнате, чтобы не напугать женщин.

Утром следующего дня я намеревался отправиться в заброшенный замок С* – отсутствие хозяина было мне на руку. Я рассчитывал добраться туда верхом: так было бы намного быстрее, нежели в нанятой повозке, к тому же я хотел избежать ненужных разговоров. Но как быть с собакой? Побежит ли Брут рядом? Или придется взять его как поклажу? Я посмотрел на пса, во взгляде которого не было ненависти, однако расположения – тоже. Достав из кармана кость, специально припрятанную со вчерашнего ужина, я бросил ему. Пес молниеносно расправился с ней.

…Мне показалось, что взгляд его потеплел, хотя я все равно не решился бы его погладить.

Привели лошадь, которую я арендовал у герра Штраупа на несколько дней. Закрыв Брута в комнате, я повел кобылу в стойло, которое служило фрау Шнайдер сараем, поскольку лошадей она после смерти мужа не держала.

Дверь была заперта на висячий замок, и я привязал лошадь к дереву неподалеку. Тучи рассеялись – выглянуло солнце. От земли шел пар. Мне не хотелось оставлять кобылу под открытым небом, и я решил открыть замок. Повозившись с ним, я достиг результата – щелкнув, он растворил свои металлические челюсти. Но моему плану поставить туда лошадь не суждено было сбыться. У порога она встала на дыбы, и я, как ни старался, так и не смог заставить ее зайти внутрь. Животное отворачивало морду и жалобно ржало. Тогда пришлось ослабить поводья и зайти внутрь самому.

Прямо перед своим лицом я увидел страшную голову с клыками: на меня смотрел секач. Все пространство сарая сверху донизу было завалено чучелами. Совы, глухари, медведь, волки, собаки и даже обыкновенная кошка таращили на меня стеклянные глаза…

Я поспешно закрыл за собой дверь и защелкнул замок. Привязав лошадь к другому дереву так, что ее было видно из окна, я сел дожидаться фрау Шнайдер и Анхен.

Дамы вернулись к вечеру, и привезли из города всякой снеди. Позади их двуколки ехала наемная повозка с парой вороватых крестьян. Они сновали туда-сюда, заполняя подвал вином, сыром, мясом и еще кучей разнообразной провизии. Фрау Шнайдер, расплатившись, отпустила их, однако я заметил, что рубаха одного из молодчиков подозрительно оттопыривается. Догнав его, я извлек у него из-за пазухи сырную голову. Воришка осыпал меня проклятиями, но в глазах женщин я стал героем.

– Герр Алекс! Я не успею сделать сегодня фирменные колбаски, но завтра обязательно! – тепло сказала фрау Шнайдер. – А зачем тут эта лошадь?

– Я одолжил ее на несколько дней у герра Штраупа, фрау Шнайдер. Хочу завтра отправиться в Т* на пару-тройку дней.

– Как так? – всплеснула руками Анхен. – А колбаски?

– Приеду, и попируем! – подмигнул я.

– Но, герр Алекс, Вы помните о своем обещании не делать глупостей? – озабоченно спросила фрау Шнайдер.

– Помню! – не моргнув глазом, соврал я. – Но куда бы мне пристроить эту фрау на ночлег? – Я кивнул в сторону кобылы, и дамы засмеялись.

– Идите за мной, – продолжая смеяться, сказала фрау Шнайдер. – У меня два сарая, дорогой мой. В одном чучела, которые у меня никак не поднимется рука сжечь, а другой вполне подходит для лошади. Я держу там кур.

Действительно, в кустах акации и бузины был спрятан небольшой аккуратный сарайчик, откуда доносилось кудахтанье. Туда лошадь герра Штраупа пошла охотно.

Наконец, мы сели за стол. Я разлил по стаканам ароматное вино. Женщины нарезали сыр, хлеб и копченое мясо. Вечер выдался влажным, но теплым.

Вскоре вино разморило нас, и я попросил хозяйку:

– Расскажите о своем супруге, фрау Шнайдер. Говорят, он был лучшим в этих краях чучельником.

Трактирщица вытерла платочком сухие глаза:

– Генрих был превосходным мастером своего дела – это правда. Но человеком был… откровенно говоря… Я была беременна, на сносях, а чучела были повсюду. Я ненавидела их. На них скапливалась пыль, и я начинала чихать. Чихала по нескольку часов. Я просила Генриха убрать их, но он только смеялся. Поставил у изголовья нашей кровати огромную голову вепря. Представьте: я ложилась и видела налитые кровью глаза зверя, огромные клыки… Подолгу не могла уснуть, стала нервной и злой. И однажды я не выдержала и подговорила служанку. Вдвоем мы сняли ужасную голову со стены и, оттащив подальше в лес, подожгли. Муж был в ярости. Оказалось, что в этой самой голове он, втайне от меня, хранил деньги, полученные им за какое-то грязное дело… Он бил меня и никак не мог остановиться. Его лицо исказилось до неузнаваемости – это был не человек. После этого я родила мертвого ребенка, и… когда это случилось…

Плечи фрау Шнайдер затряслись, по щекам потекли слезы, она взяла стакан и осушила до дна.

– …Я заключила сделку с дьяволом, – глухим голосом произнесла вдова и сжала свой стакан с такой силой, что раздавила его, сильно поранив руку.

Анхен, увидев кровь, вскрикнула и стала суетиться вокруг старухи, тело которой вдруг стало содрогаться от каркающего злобного смеха. Седые волосы растрепались, она стала похожа на Медузу Горгону, изображение которой я видел в Эрмитаже. Больше ни о чем расспрашивать я не решился, и поднялся к себе, захватив немного копченого мяса для собаки.

Войдя в комнату, я зажег свечу и осмотрелся. Брут лежал на полу у кровати, положив морду между лап, и, как мне показалось, был настроен весьма дружески. Я дал ему мяса, и он проглотил его, не жуя.

– Брут, дружище, завтра мы отправляемся на охоту! – сказал я, но погладить его все еще не решался.

Окинув глазами комнату, я нашел, что искал – плетеный короб, куда могла бы поместиться собака.

– Ну, – подмигнул я псу, – давай спать, что ли! – И задув свечу, лег.

Когда я проснулся, было еще темно, но небо на востоке уже начинало светлеть. Стараясь не шуметь, я взял ружье, надел на пояс патронташ и пристегнул к ошейнику пса поводок. Брут не выразил ни малейшего недовольства этим обстоятельством. Прихватив короб, я вышел на улицу. Пробравшись в курятник, вывел кобылу и, открыв короб, приказал собаке сесть в него. Брут попятился назад и тихо зарычал. Положение было глупейшее. Отбросив короб в курятник, я отцепил поводок и вскочил в седло.

– Черт с тобой, проклятая псина! – бросил я через плечо и, вставив ноги в стремена, легонько стукнул лошадь в бока.

Кобыла резво помчалась по утренней росе к городу Т*, через который лежал мой путь.

Каково же было мое удивление, когда я, спешившись у колодца, чтобы попить самому и напоить лошадь, услышал прерывистое собачье дыхание! Пес бежал за мной не менее трех часов! На него было жалко смотреть: язык вывалился и свисал чуть ли не до земли, на боках и груди – налипли семена трав и колючки.

– Молодчина, Брут! – в первый раз за все время нашего знакомства я потрепал его за ухом.

Отдохнув немного, мы отправились дальше. Я на кобыле герра Штраупа и Брут. Однако через две-три версты собака стала отставать. Я перекинул пса через седло, словно тушу, и мы продолжили путь. Лошадь тоже прилично выдохлась, и остаток пути мы уже не мчались во весь опор, а шествовали чинным шагом. Я желал попасть в замок до темноты, ибо помнил, что в С* нет даже масляных ламп.

Мы как раз проезжали виноградники, когда я заметил странную фигуру, закутанную в плащ. Человек шел в направлении замка. Обгонять идущего мне не хотелось, но выбора не было. Поравнявшись с ним, я остановился. Путник заметил меня и, скинув капюшон, поприветствовал кивком головы. Это был монах. Я понял это, увидев тонзуру с пятак на его голове.

Я спешился. Странник произвел на меня самое благоприятное впечатление. У него был высокий, умный лоб и очень ласковые, лучистые глаза, от которых к вискам разбегалось множество морщинок, – было видно, что их обладатель часто улыбается. Монаха в нем выдавало и солидное брюшко, подпоясанное кушаком, за который он прицепил котомку для подаяний. Я вытащил несколько марок и протянул ему.

– Спасибо, брат мой, да сохранит тебя Господь! – монах склонил голову, снова продемонстрировав маленькую лысинку. – А можно полюбопытствовать, что это за замок? – Он махнул широким рукавом в сторону замка.

Не люблю описывать пейзажи и прочие красоты природы, но не могу удержаться: замок С* в лучах заходящего солнца был торжественно прекрасен. В такие моменты я жалею, что не родился поэтом, ибо в самом величии этой красоты, в этих розово-сиреневых отблесках на расплавленном золоте неба и есть та сущность, дающая нам, простым смертным, осознание присутствия Бога. Передать весь восторг от этого осознания сухим языком прозы, увы, невозможно…

Наконец, удалось отлепить взгляд от очертаний замка, и я кивнул монаху:

– Это замок С*. Но, простите мое любопытство, зачем он вам?

Монах с готовностью полез в котомку и достал книгу наподобие амбарной. Проведя пальцем по одной из строк, он сказал:

– Я обошел всю Баварию. Этот замок последний в моем списке. Орден поручил мне сбор пожертвований, и пока мне везде жертвовали, кроме… – он опять посмотрел в свои записи, – кроме Эйхофа. Надеюсь, здешний хозяин окажется щедрее. Как вы думаете?

– Не знаю, – ответив, я отпустил Брута на дорогу и пошел рядом с монахом, держа лошадь под уздцы.

Монаха звали Йоганом, и судя по легкому акценту, он был поляк. В конце концов, мы перешли на русский язык, которым брат Йоган владел не хуже, чем немецким. Мы спорили о разном: об индульгенциях, инквизиции и прочих нелицеприятных вещах. Сумерки уже не страшили меня. Я был откровенно рад, что Господь послал мне попутчика, и хотя было уже достаточно темно, золотые лучи заката, которые я впустил в свою душу, озаряли пространство вокруг и разгоняли тьму, так и норовившую сгуститься над нами.

За беседой я и не заметил, как мы пришли. Выкидные ворота замка были подняты, а люки, через которые я планировал пробраться, задраены.

– В замке есть кто-нибудь? – спросил Йоган, и мне стало стыдно от того, что я не сказал ему правду с самого начала.

Но одно я знал наверняка: я не был уверен в том, что в замке никого нет.

Замок был окружен рвом, который когда-то заполняла вода. Сейчас же это был просто овраг, поросший осокой, где самозабвенно квакали самцы жаб, призывая подруг. Видимо, этот «рай для вальдшнепов» имел в виду бедный Илья.

Мы перебрались через ров и встали чуть справа от замковой стены. Я достал заготовленный заранее крюк и веревку.

– Ждите здесь, я открою ворота изнутри!

Сунув в руки опешившего монаха поводья, я стал пытаться перекинуть крюк через высокую стену замка.

С третьей попытки мне удалось зацепиться. Я поплевал на руки и уже собрался карабкаться на стену, как увидел выражение лица отца Йогана, заставившее меня остановиться.

– Вы хотите вторгнуться в чужие владения? Надо признаться, Алексей, не ожидал от вас… Я был уверен, что встретил образованного, честного юношу, прекрасного собеседника… Сейчас же объяснитесь! Иначе я сочту вас мародером и грабителем!

Вздохнув, я отпустил веревку и подошел к монаху.

– Вы имеете право так считать. Но моим родителям не должно быть стыдно за меня, ибо, Бог свидетель, я не мародер и не грабитель! Я был в этом замке год назад и чуть не лишился жизни. Готов спорить, что хозяин этого замка – слуга самого дьявола! Вы можете не ходить со мной внутрь, потому что это небезопасно. Простите, что не сказал об этом раньше, брат Йоган.

Я поклонился и, опять поплевав на ладони, схватился за веревку.

Стараясь не смотреть вниз, я украдкой бросал взгляды на монаха, который наблюдал за мной. Увидел даже, как он осеняет меня крестным знамением. Добравшись до самого верха стены, я помахал ему. Он махнул в ответ. Я вздохнул с облегчением: не испугался, не ушел – молодец брат Йоган!

Полдела сделано. Теперь мне предстоит разобраться с механизмом, отпирающим ворота… Я с тоской посмотрел вниз, где сгустилась плотная мгла, и, вздохнув, стал спускаться по витым ступенькам.

Я долго возился с воротами. Почти час ушел на то, чтобы отодрать доски, прибитые так, чтобы надежно блокировать ход огромных шестеренок. Проклиная цепной механизм, я дергал его то вправо, то влево, одну за другой устраняя причины, по которым ворота оставались закрытыми.

Внезапно я похолодел от ужаса… Влажное дыхание обожгло мне затылок… Потом чья-то когтистая рука оперлась на мою спину… Я не трус, но впервые осознал выражение «волосы зашевелились на голове». Читая про себя «Отче наш», я сжал свой нательный крест и, резко обернувшись, вытянул его перед собой, крича:

– С нами Бог! С на… Ах ты сволочь! Брут! Ты же меня до смерти напугал, понимаешь, песья ты голова!

Я схватил собаку, поцеловал прямо в нос, и Брут в ответ стал лизать мне щеки, лоб.

– Уйди, хватит! – я оттолкнул пса. – Лучше покажи, как ты вошел?

И Брут показал. В одном месте под стеной была яма. Чуть подкопав ее, я оказался снаружи. Здесь лаз был закрыт зарослями лопуха и оттого совершенно незаметен. Я встал, отряхнулся и пошел к монаху, который смиренно молился неподалеку.

Лошадь пришлось отпустить. Йоган согласился пойти со мной внутрь, взяв с меня слово, что мои интересы не противоречат Божьим заповедям. Оказавшись за замковой стеной, он первым делом пожелал осмотреть часовню и только затем согласился сопровождать меня в прогулке по господскому дому.

Мы обошли все постройки, совали носы во все сараи и амбары, но часовни не было.

– Поразительно! Где же на протяжении веков молились представители этого знатного рода? Так не бывает! Часовня, должно быть, находится в доме… – сам с собой рассуждал Йоган. – И где, хотелось бы знать, они хоронят своих мертвецов?

Честно признаться, в отличие от отца Йогана, мне это было неинтересно. Еще в детстве матушка учила меня не бояться покойников – мол, они уже не могут причинить вреда, в отличие от злых людей, которые живы. Я вспомнил об этом теперь, когда все мое существо испытывало странную смесь разнообразных чувств: с одной стороны, мне хотелось развернуться, сесть на лошадь и скакать во весь опор до самого отчего дома; с другой стороны, тайна С* влекла меня непреодолимо. Я понимал, что выбор невелик – либо я раскрою ее, либо сойду с ума. Как человек практический, хоть и всосавший с молоком кормилицы все ее сказки вместе с лешими, русалками и домовыми, я надеялся, что все окажется просто спектаклем, который поставил злой гений, чтобы достичь своих вполне объяснимых с обывательской точки зрения целей. Я желал, чтобы все сверхъестественное, с чем мне пришлось соприкоснуться, разъяснилось сегодня. И это желание подгоняло меня вперед.

Как я и предполагал, парадная дверь господского дома была заперта. Но я готов был дать руку на отсечение, что в одном из окон дрогнула портьера. Еще находясь наверху стены, я случайно скользнул взглядом в сторону дома и заметил отблеск в витражном окошке мансарды, но не придал этому значения, решив, что это просто оптический обман.

Соорудив отмычку из захваченных мной в одном из сараев подручных средств, я пытался открыть дверь. Йоган же отвернулся, показывая всем своим видом, насколько он не одобряет моих действий.

– Ну же, святой отец! Добро должно быть с кулаками! – пытался я его подбодрить.

– Ага… и с отмычками, – пробурчал себе под нос монах и опять зашептал извинения Господу, подняв глаза к небу, где, по его мнению, и должна была находиться небесная канцелярия.

Внутри что-то щелкнуло, и дверь отворилась сама собой… Я не был уверен, что это я открыл ее. Брут бросился в дом первым, но почти сразу же выскочил, поджав хвост. Мы с Йоганом переглянулись и зашли внутрь – сначала я, затем он.

В доме был спертый воздух. Это означало, что от захваченного мною светильника мало проку. Из заплечного мешка я достал пару факелов, зажег. Один дал монаху, другой взял себе.

Мы стояли в холле. Справа – та самая небольшая гостиная с камином, где мы ужинали с бароном; слева когда-то был зимний сад, сейчас же там топорщились ссохшиеся останки растений, откидывающие в свете факелов зловещие тени. Прямо располагалась широкая лестница, ведущая на второй этаж. Под лестницей мы обнаружили небольшую дверь. Она была не заперта, и, толкнув ее, мы увидели длинный узкий коридор с низким потолком. Это, скорее всего, была галерея, о которой рассказывал мне Илья, но где мне не довелось побывать самому. Коридор образовывал собой подкову, правая и левая окружность которой расходилась вперед и в стороны. В центре была толстая стена с нишами. Нам с Йоганом логично было бы разделиться, но атмосфера, царившая внутри, была чужда всякой логике и заставляла нас держаться вместе.

Мы договорились изучить сначала правый рукав галереи, затем левый, заканчивающийся винтовой лестницей, ведущей наверх, подняться по ней, осмотреть второй этаж, а затем спуститься по правой лестнице. Было очевидно, что и сама галерея, и лестницы, ведущие круто вверх, были тайной изнанкой дома – его сердцевиной. А то, что мне довелось видеть снаружи – залы, комнаты и парадная лестница, – служило ширмой.

Итак, мы пошли направо.

У первой же ниши монах остановился и воскликнул:

– Невозможно!

Освещая факелом стену под нишей, он принялся изучать надпись, начертанную на ней.

– Что там? – спросил я.

– In corde semper…

– А по-русски нельзя? – не выдержал я.

– В сердце навсегда…

Йоган достал глиняный сосуд и осмотрел его. Ни рисунков, ни надписей не было. Он хотел поставить сосуд на место, но я выхватил его и разбил, уронив на пол.

В свете факелов мы увидели сердце величиною с женский или, скорее, детский кулак. Оно сокращалось! Резко запахло составом, вылившимся из сосуда. Сердце, дернувшись в последний раз, осталось лежать на каменном полу недвижимо.

Йоган перекрестился:

– Злодейство! Я думаю, что мы нашли главное. Теперь дело за малым: я напишу об этом самому Папе и…

– Не смешите меня, милый Йоган! Я уверен, что это цветочки. Мы должны продолжить поиски! Когда я был здесь год назад, меня посетила одна особа, взывавшая о помощи. Может быть, она еще жива! Я решительно зашагал к концу галереи, где виднелась узкая витая лестница.

– Каковы же ягодки… – задумчиво протянул монах и, снова перекрестившись, поспешил за мной.

Мы поднялись на пятнадцать ступеней вверх и оказались на маленьком пятачке, со всех сторон окруженном черными портьерами, среди которых виднелась узкая стальная дверь. Ни замка, ни ручки… Я провел по двери рукой – гладкая, холодная сталь. Не зацепиться. Внезапно разочарование охватило меня… Наверняка здесь скрыт какой-то хитрый механизм, возиться с которым можно полжизни… Я откинул одну из портьер – известняковая кладка. То же было и за другими портьерами. За этими стенами находились комнаты для гостей – видимая часть этого дома. Я уже поставил ногу на ступень, чтобы спуститься вниз, как вдруг обомлел: стоящий рядом со мной Йоган исчез! Я глазам своим не поверил… Пока я ощупывал известняк в поисках тайного механизма, монах как провалился!

– Йоган! – громко позвал я. – Брат мой, где же вы?

Я напряг слух. Мне показалось, что я слышу его голос, но очень далеко.

– Йоган! Йоган! – еще громче крикнул я.

– Толкайте две-е-рь… – послышалось как из преисподней, – …крети-и-н…

Я пнул ногой прямо по отполированной поверхности, и дверь стукнула монаха по лбу.

– Это вам за кретина, – улыбнулся я и хотел зайти, но монах, потирая ушибленный лоб, вытянул руку вперед:

– Стойте на месте! Это ловушка! Зайти – просто, выйти отсюда – невозможно!

Сильная пружина уже бесшумно давила мне в спину. Я поспешил выйти и придержать ее. Моему взору открылась страшная картина: у стены, на деревянной подставке стояла женщина в черной полумаске, из-под которой блестели глаза. У ее ног сидели два полуистлевших мужских трупа. Я едва не уронил факел.

– Боже, упокой души несчастных детей твоих! – сказал монах, крестя троицу.

Женщина была как живая – на ней было белое когда-то, а теперь посеревшее от пыли платье, отделанное изящными кружевами. Кожа на лицах мужчин ссохлась, обнажив зубы, из-за чего казалось, что они беззвучно смеются над нами.

Монах подошел к женщине и, сняв с нее маску, отпрянул: свет факела отражали два крупных изумруда, вставленные в запавшие глазницы. Это было чучело!

– Господи, спаси и помилуй!

Монах поспешил выйти из комнаты, задев меня.

Я посветил на дверь: изнутри она была такой же гладкой, как и снаружи. Несчастные тщетно пытались открыть ее… Я отправился вслед за братом Йоганом.

Мы спустились вниз и вернулись назад, к центру галереи, откуда и начали свое путешествие. Нам предстояло изучить левый рукав замка, но воздух в ловушке был такой зловонный, что мы почли за благо прежде выйти наружу – вдохнуть свежесть ночной прохлады. К тому же мне было интересно, как там верный Брут.

Брут сидел снаружи и, едва завидев нас, бросился навстречу с радостным лаем. Весь его вид говорил: «Наконец-то домой! Побежали из этого ужасного места!» Но каково же было его разочарование, когда мы с Йоганом опять пошли в дом.

– Идем с нами, Брут! – позвал я. Но пес, жалобно взвизгнув, спрятал морду между лап и остался лежать, глядя на меня глазами, в которых была вся скорбь мира.

Вдохнув свежего воздуха, мы почувствовали себя лучше.

– Сейчас бы глоток доброго вина из подвалов Папы Римского! – вздохнул монах, и я согласился с ним.

– Вино из подвала Папы вряд ли, но вполне приличное пиво и вкуснейшие колбаски мне обещали! Я приглашаю Вас. Вы ведь разделите со мной трапезу, брат Йоган?

Монах поднял глаза к небу и развернул ладони кверху – и пробормотал:

– Если Господу будет угодно оставить нас в живых, охотно! На все Его воля…

Мы вернулись в галерею.

– Интересно, какие мерзости скрывает эта стена? – монах провел ладонью по стене с нишами – она образовывала правильный полукруг.

– Есть лишь один способ проверить это, – сказал я.

Монах то и дело охал, читая надписи под нишами, но вазы я больше не бил, и так все было подписано: легкие, печень…

Вдруг монах остановился у очередной ниши и прочел:

«Сии глаза были лживы, но они сохранили свет невинности».

В сосуде, несомненно, находились те самые глаза, место которых заполнили драгоценные камни… Я вздрогнул, вспомнив лицо покойницы.

Мы уже почти дошли до лестницы, когда с улицы раздался жуткий вой моего пса. Я побежал назад.

– Брут! Брут! Ко мне!

Я выскочил на широкое крыльцо и нашел пса, лежащего у колонны. Он дрожал мелкой дрожью, изо рта клочьями свисала пена. Я успокаивал его, гладил жесткую шерсть, но он никак не реагировал, продолжая трястись. Вышел Йоган, запыхавшийся от быстрой ходьбы.

– Полагаю, что за нишами находится еще одна комната, – сказал он. – Я простучал стену – там определенно что-то есть!

Оставив несчастного Брута, мы обошли дом. С противоположной стороны не оказалось двери, но на уровне второго этажа было окно. По всему выходило, что это окно естественным образом освещало сердцевину дома, обнесенного каменной стеной, уставленной страшными вазами. Заглянуть в окно можно было только спустившись сверху дома, ибо ближайшие деревья росли на почтительном расстоянии. Дверь же, скорее всего, находилась на самой стене.

Вернувшись, мы еще раз тщательно осмотрели стену, обшарили ниши, но поиски не увенчались успехом. Раздосадованные, мы решили оставить поиски до утра.

…Я внес дрожащую собаку в дом и положил на ковер рядом с камином. Нашлись дрова, и мы без особого труда развели огонь.

Пес все порывался ползти… ползти из проклятого дома, где в каждом углу, в каждой трещине, в каждой складке портьер таилось зло, которое он ощущал во много раз острее, чем мы, люди.

Монах сидел в широком кресле у камина и то и дело подкармливал огонь поленьями. Я сел на ковер рядом с собакой и, гладя ее, задремал.

Когда я открыл глаза, ни пса, ни монаха в зале не было. Камин давно потух, и пахло отсыревшим углем и плесенью.

– Йоган! Брут! – крикнул я что есть мочи.

Ответа не последовало. Я встал, чувствуя во всем теле ужасную ломоту, и, еле передвигая ноги, вышел наружу. На крыльце, прислонившись к колонне, где я нашел пса, сидел монах. Лицо у него было серое, глаза закрыты, в ногах лежал Брут и скулил. Забыв про собственную немощь, я в два прыжка оказался у колонны и взял Йогана за руку. Веки его дрогнули, и он приоткрыл глаза.

– Зло… – прохрипел он. – Здесь повсюду зло… Бегите, брат мой, ибо один вы не в состоянии справиться…

В заплечном мешке у меня была бутылка, на дне которой осталось немного воды. Я приставил горлышко к бледным губам монаха, он с благодарностью сделал глоток.

– В руки Божьи возвращаю дух мой… – начал было монах, но я не стал слушать, взвалил его, точно мешок с овсом, на плечо и понес к лазу.

Брут пролез первый, за ним я, а после я вытянул за руки и Йогана. Я молился, как умел, чтобы Господь не забирал его жизнь. И Бог услышал. Понемногу лицо монаха стало розоветь, и он уснул на траве, подогнув под себя ноги – совсем как ребенок. Я услышал лай собаки – Брут нашел останки нашей лошади – ее разодрали волки.

– Интересно, что скажет на это герр Штрауп? – сказал я вслух. – Однако если сейчас же не тронуться в путь, мы сами можем стать добычей волков. – Я посмотрел на герб С*, висевший над воротами.

…Но я не смог уйти! Приласкав собаку и дав ей наказ охранять сон монаха, я вернулся назад. Бегом я пробежал левую галерею и поднялся по винтовой лестнице наверх.

Пятачок, стальная дверь, портьеры… все было зеркальной копией правого крыла. Я решил толкнуть дверь, но не заходить внутрь. С ноги дверь не открылась, тогда я надавил всем телом и, ввалившись внутрь, оказался в ловушке: дверь сзади бесшумно отпружинила и встала на место.

Ругая себя за неосторожность, я огляделся по сторонам. Трупов здесь не было. По крайней мере, на виду. Посреди комнатки стоял ящик, похожий на гроб. Он был накрыт черной тканью. Как зачарованный, я подошел и одним рывком сорвал ее: ящик на три четверти был заполнен зеленоватой, густой и прозрачной жижей и укупорен толстым стеклом. Сквозь все эти преграды на меня смотрела девушка, в которой я узнал свою ночную гостью, что столь бесцеремонно влезла ко мне под одеяло.

Она резко стукнула ладонями по стеклу, но оно было достаточно прочным и выдержало удар. Лицо Амалии исказила гримаса, и она стала барабанить по стеклу, вспенивая вокруг себя белые маслянистые пузыри.

Я отпрянул, вновь накрыв черной материей страшный ящик. Но он продолжал сотрясаться – ведьма внутри отчаянно хотела выбраться наружу.

Стараясь не поддаваться охватившей меня панике, я стал осматривать небольшое помещение пядь за пядью, надеясь найти ход, по которому Амалия проникла ко мне той памятной ночью. Пол вокруг покрывал слой грязи, какие-то опилки, волосы, обрезки ногтей… Подойдя к двери, я еще раз осмотрел ее. Дверь была идеально ровной, и с моей стороны открыть ее было невозможно.

Подойдя к противоположной стене я стал ощупывать ее. Безуспешно! Скоро потухнет факел, и…

Я задумался. Намерения Амалии явно не из лучших – улыбнись она мне, я бы сам помог ей выбраться. Разве не это было моей первоначальной целью? А что если отпустить ее и заставить вывести меня отсюда, а заодно узнать о том, что здесь, в конце концов, происходит?

Рассуждая таким образом, я принял решение. Достав из заплечного мешка кинжал, я спрятал его за голенище и шагнул к ящику.

– Я бы не стал этого делать, – послышался за спиной голос, показавшийся мне знакомым.

Я обернулся, и последний всполох пламени осветил грустную насмешку на лице барона С*. Факел погас.

…От неожиданности я потерял дар речи. Барон невесть каким образом открыл дверь (впоследствии я частенько ломал голову, как ему это удавалось, и, наконец, догадался, что это была приставная магнитная ручка), и мы оказались на пятачке. За одной из портьер оказалась стена-перевертыш, декорированная известняком, как и все прочие, и, пройдя сквозь нее, мы оказались в весьма уютном помещении с мебелью в стиле ампир.

Комната была освещена стеклянными колбами, внутри которых находилась субстанция, вроде той, в которую была помещена Амалия. Барон С показал мне на кресло, сам сел за стол, вытащил из ящика мешочек и длинную трубку черного дерева и, глядя мне в глаза, стал забивать трубку табаком из мешочка.

– Полагаю, юноша, у вас ко мне масса вопросов? Я готов! Спрашивайте…

Я следил за быстрыми движениями его длинных благородных пальцев и не знал, с чего начать.

Сейчас я понимаю, насколько глупо прозвучал тогда мой первый вопрос:

– Альфред, вы человек?

Барон ухмыльнулся в усы и начал раскуривать трубку. Раскурив, он посмотрел на меня сквозь сизый дым, и от этого взгляда мне стало не по себе.

– Я ученый, потерпевший неудачу. Счастливейший из смертных, взлетевший так высоко, что падение мое оказалось гибельным не только для меня, но и для тех, кого я когда-то любил…

– Я вас не понимаю, барон.

– Вы живы, этого достаточно. Глаз вы потеряли в результате неудачного падения. А ведь я мог уничтожить вас, тем более, что вы убили моего верного Камала. Хотя на вашем месте я, вероятно, сделал бы то же самое. Всему виной страх… Во всем виноват я сам – не уследил за Амалией.

– Кто она?

Прежде чем ответить, барон встал, подошел к книжному шкафу и достал толстенную книгу в золотом переплете – не листая её, он извлек оттуда две фотографические карточки и протянул их мне. Одна фотография была семейной, снимок был сделан в мастерской Мёбиуса, в Вене. С карточки на меня смотрели сам барон, и красивая светловолосая женщина с прелестным ребенком на руках.

– Моя жена, Вилма. На руках у нее наша дочь, Амалия.

– Где ваша жена сейчас? – спросил я.

– Вы уже имели счастье познакомиться с ней. Она прекрасна, не правда ли? И оба ее любовника охраняют ее вечный покой.

Я посмотрел на барона – он не производил впечатления сумасшедшего.

– Вы убили ее?

– Нет, она умерла сама по трагической случайности. Я написал три записки: две ее почерком, одну своим. И назначил всем троим встречу в одном месте. Незадолго до этого я установил новые двери… Понимаете, я ученый, и мои изыскания поглощают меня целиком. Когда я вспомнил о Вилме, она уже спала. Впрочем, как и ее кавалеры.

Барон тихо засмеялся, и я опять усомнился в крепости его рассудка.

– А что заставило вас столь дико поступить со своей дочерью? Амалия больна?

– Мой друг, все намного хуже. Она мертва! Уже двенадцать лет я поддерживаю жизнь в ее теле – питаю его, обрезаю волосы и ногти…

Барон опять затрясся от беззвучного смеха. Наконец, лицо его вытянулось, глаза погасли.

– Я проиграл! – воскликнул он. – Возомнил себя Богом!

Он протянул мне карточку, на которой была изображена та же малышка, что и на первой фотографии, но в белом гробу и с венчиком из белых роз на голове.

– Я хотел вернуть дочь! – крикнул он, и глаза его были страшны в тот момент. – Разве это не нормальное желание убитого горем отца?

Барон достал из-под стола бутылку вина, словно фокусник, в два счета откупорил ее. Как по волшебству на столе появились два бокала. Разливая вино, он снова казался спокойным: движения его были точны, руки не дрожали.

– Я все решил для себя. Вас мне послала сама судьба, и я не упущу возможности использовать вас в качестве своего душеприказчика. Надеюсь, вы не откажете мне в любезности?

В глазах барона угадывалась мольба, хотя тон не терпел возражений.

– Допив с вами это драгоценное вино, я пущу себе пулю в лоб. Достойное завершение недостойной жизни, – отчеканил он.

– А как же Амалия?

Барон резким движением оторвал безупречный воротничок у своей рубашки, и я увидел сине-желтые кровоподтеки на его шее.

– Амалия мертва. Выращенное мною существо умрет вместе со мной.

Барон достал из-под стола объемный ящик.

– Здесь вы найдете ценные бумаги на все мое имущество. Передайте вашему другу, иезуиту, пусть попытается вымолить для меня прощение у Папы.

Барон опять усмехнулся.

– Эх, жаль виноградники! – он еще раз отхлебнул из бокала. – За жизнь! – И выпил до дна.

Пораженный, я тоже хлебнул из своего бокала.

– А почему вы решили, что я не человек? – буравя меня взглядом, вдруг спросил барон.

– В ту ночь, когда ваша дочь… когда Амалия проникла ко мне, а потом появились вы… я не знал, что это вы и Камал… Я был уверен, что это слуги дьявола: так горели во тьме глаза…

Губы барона тронула усмешка.

– Пойдемте!

Рукой он незаметно привел в движение какой-то механизм, и средняя секция стеллажей, уставленных книгами, исчезла. Мы прошли узким ходом и оказались в темноте. Глаза барона светились желтым огнем. Потом погасли. Потом загорелись опять…

Щелкнуло, и по комнате медленно начал разливаться свет. Я увидел, что барон держит в руках очки, то снимая, то одевая их.

– Попробуйте! – сказал он и снова выключил свет.

Я надел очки и увидел комнату в мельчайших деталях, словно по ней разливался желтоватый свет. И это в непроглядной тьме! Комната оказалась самой настоящей лабораторией.

Барон показал тростью на небольшую колбу с непрозрачным содержимым:

– Вот он, рецепт абсолютного зрения!

Барон с быстротой молнии стукнул тростью, и колба разлетелась вдребезги.

– Не буду лукавить, я был рожден с печатью дьявола, и судьба моя была предрешена. Предки сплошь были безбожниками, и их грехи, вкупе с моими собственными, не оставляли мне шанса быть счастливым. Но я познал любовь! Я любил, хотя все это оказалось всего лишь злой насмешкой…

– А вазы с органами внизу – ваша галерея?

– Ах, это… – барон поднял на меня тяжелый, усталый взгляд. – Мне было приятно сознавать, что сердце Вилмы стучит, ее органы не мертвы – они спят. А ее глаза навсегда сохранят счастливый блеск, который я видел в них в момент рождения нашей малютки…

– Я разбил колбу…

– Это уже не имеет никакого значения, друг мой. Я ухожу и забираю все с собой. Я простил Вилму, а душа нашей дочери давно покинула ее тело. У меня есть к вам просьба: помогите мне похоронить их там, где должно. В моей просьбе нет ничего недостойного – напротив, вы сделаете доброе дело.

Мне нечего было возразить, и я согласился. Мы спустились вниз и снова оказались в галерее. Подойдя к одной из ниш, барон толкнул потайную дверь. Это был склеп С*, столь волновавший моего спутника Йогана. Каменные гробницы стояли у стен, образовывая жуткий полукруг, – их было не менее двадцати. Свет из окошка скудно освещал каменные изваяния крылатых существ, мало напоминавших ангелов. Все было в паутине и пыли. В центре склепа, ощерившись, стояли три пустых гробницы. На плитах, прислоненных к ним, я прочел имена Вилмы, Амалии и Альфреда. Вдвоем с бароном мы отодвинули крышки и отправились за его женой и дочерью.

Баронесса, тело которой было по всем правилам чучельного дела набито соломой, была легка, и барон сам донес ее. Он опустошил все ниши и все амфоры сложил туда же, в гроб.

– Деньги за эту работу не принесли Генриху Шнайдеру счастья! – глухо сказал он. – Хотя, признаться, это лучшая его работа! Совершеннее этой работы – только моя собственная!

Я понял, что он имеет в виду Амалию.

Мы задвинули гробницу Вилмы тяжелой плитой и пошли за дочерью барона, или, вернее, за ее живыми останками.

Барон зашел за стальную дверь один – я остался ждать снаружи. Наконец, он вышел, неся завернутое в простыню тело. Сквозь ткань проступали пятна крови, но лицо барона было непроницаемо.

Мы разместили Амалию внутри гробницы, и барон в последний раз захотел увидеть ее лицо. Он убрал простыню и закрыл прекрасные зеленые глаза, изумленно смотревшие на нас. Бережно укрыв тело, он достал карточку с фотографией мертвой малышки и положил сверху, после чего мы задвинули и эту плиту.

Третья гробница щерилась, ожидая своей жуткой начинки, но барон не спешил.

– Уходите, друг мой! Я же должен уничтожить свои записи и лабораторию. Возьмите бумаги и уходите! Передавайте привет и наилучшие мои пожелания Анхен. Она достойна счастья!

– Анхен родила от вас ребенка!

– Что за чушь… – сморщил нос барон. – И вы туда же? Анхен напоминала мне дочь, я бы никогда не позволил себе… Нельзя верить всему, что вам говорят.

– Она сама мне сказала.

– Интересно, что именно?

– Примерно так: «Отец моего ребенка – барон С*».

Барон сжал кулак так, что суставы побелели, потом резко расслабил пальцы.

– Отец ее ребенка, несомненно, Фридрих Шульц. Впрочем, мне до него нет никакого дела.

– Вы убили его?

– И пальцем не тронул. Хотя он пытался досадить мне. Сказал, что знает, что я совратил Анхен, и согласен молчать, только если я дам ему денег. Но я-то знаю, что не трогал девушку. Одного не пойму: как она согласилась участвовать в этом мерзком спектакле… Однако заболтались мы с вами… Идите, не то я поддамся соблазну уложить вместо себя вас. – И он кивнул на плиту со своим именем.

Мы в последний раз поднялись в кабинет, чтобы я мог забрать бумаги барона. Звонко стукнулись бокалы, пустая бутылка откатилась в угол комнаты. Сундук с деньгами и ценными бумагами, главной из которых было завещание, заверенное нотариусом, весил, должно быть, не меньше пуда. На прощание барон подарил мне непочатую бутылку вина.

Коротко простившись с ним, я, не оглядываясь, ушел.

…Брут встретил меня настороженно, точно я успел пропитаться враждебными флюидами. Пес не бросился ко мне, а напротив, едва я подошел к нему, шарахнулся и прижался к ногам монаха.

Йоган совсем порозовел. А увидев бутылку вина, которую дал мне на прощание барон, и вовсе расцвел.

– Надеюсь, вино не отравлено? – спросил он, пожевав губами.

– Думаю, нет. Если бы барон хотел убить нас, уверен, он бы предпочел что-нибудь поинтереснее.

– Барон? Вы видели его? – удивился монах.

– Да. Он передал мне для вас вот это.

Я поставил сундук на землю, и монах, сев перед ним на корточки, принялся изучать его содержимое. Он пробежал глазами завещание, удовлетворенно кивнул, затем взвесил в руках мешочек и причмокнул.

– А вы нашли то, что искали? – спросил он, перебирая векселя.

– Да. А также нашел то, что искали вы!

– Неужели вы обнаружили часовню?

– В центре дома, обнесенный стеной, находится родовой склеп. Жена и дочь барона нашли свое упокоение там.

Монах зашевелил губами, пальцы его перебирали четки.

– Вы удовлетворены? – наконец спросил он.

– Не совсем. В этой истории осталось много темных пятен. Барон сказал мне, что груз его преступлений слишком тяжел и последний грех уже ничего не решит… Скоро он убьет себя, и его душа отлетит прямо в ад.

– Господь всемогущий! Как вы можете говорить такие страшные вещи столь спокойно? – вскричал Йоган. – Мы должны во что бы то ни стало помешать ему!

– Успокойтесь, Йоган. В этом нет никакого смысла. Более того, возвращаться в замок опасно. Мы должны как можно скорее убраться отсюда – скоро начнет темнеть, а я не хочу стать добычей волков. И ваша миссия не в том, чтобы поставить грешника на путь истинный: слишком поздно. Ваша миссия в том, чтобы распорядиться его имуществом так, чтобы Церковь простила его и муки, которые он заслужил, были бы не столь ужасны…

– А что будет с девушкой? Расскажите мне о ней, – вдруг попросил монах.

Сначала я подумал, что ослышался.

– Что?

– Вы говорили, что год назад видели в стенах С* девушку… Я тоже ее видел… Она подошла так близко… Потом я стал задыхаться…

Я недоверчиво посмотрел на святого отца:

– Только подошла? Она не пыталась соблазнить Вас?

Монах перекрестился и стыдливо опустил глаза:

– Нет…

Я пожал плечами:

– Ваше счастье. Когда я увидел вас, подумал, что брат Йоган уже беседует со святым Петром…

– Ее напугал Брут, и она в ужасе бежала. Кто она – реальная женщина или бесплотный призрак, привидевшийся мне по сатанинской прихоти?

– Я думаю, что это существо – нечто среднее. В любом случае, душа Амалии нашла упокоение, а тело погребено, – сказал я, откупорив бутылку вина и протянув монаху.

Сделав по глотку, мы отправились в путь. Я шел, не оглядываясь. Впереди бодро бежал Брут, рядом пыхтел монах, неся на плечах неудобный и тяжелый сундук.

В пути нас застал закат. Виноградники закончились, за холмом лежала небольшая деревушка Хекст. Я остановился, чтобы в последний раз взглянуть на замок. Он словно плыл в огромном пепельном облаке. Черные, серые, а местами синие и зеленые дымные нити словно сплетали собой толстый канат, опутавший силуэт замка.

Монах поставил свою ношу на дорогу и, молитвенно сложив руки, вел очередную беседу с Богом. Закончив, он попросил вина, чтобы смочить горло. Тем временем ветер донес до нас запах гари.

– Надо торопиться!

Я принял из рук монаха бутылку, и мы продолжили путь.

В Хексте нас ожидал неприятный сюрприз. Местные жители, словно сговорившись, под разными предлогами отказывали нам в ночлеге. Люди боялись. Нас не спасла даже тонзура Йогана…

…Нам ничего не оставалось, как остановиться в полуразрушенном доме, хозяин которого был одинок и умер не настолько давно, чтобы его дом успели разобрать на дрова предприимчивые соседи. Растащили только часть крыши, и сквозь нее в дом попадал равнодушный лунный свет…

– Ничего, ничего, – успокаивал сам себя монах. – Через крышу волки не зайдут. Брат мой, не осталось ли там еще вина?

Я поставил бутылку на стол и с наслаждением вытянул ноги… Они уперлись во что-то мягкое.

– А-а-а! – раздался крик, и почти сразу же Брут бросился под стол с яростным лаем. – Уберите пса! Пристрелю!

Внезапно все стихло… Затем мы с изумлением услышали повизгивание и возню…

– Брут, дружище… рад, рад!

Наконец, мы увидели заросшего, словно леший, старика, возникшего из-под стола. В свете луны вид его был весьма угрожающим. Заметив на столе бутылку, он шумно сглотнул и пробасил:

– Уже год не пил вина… Всего глоточек, добрые люди!

– Бутылка почти пуста. Один глоток. Сначала брат Йоган! – сказал монах и шумно хлебнул.

Потом я приложился к горлышку… Вино, и правда, было выше всяких похвал, и мне больше никогда не приходилось испытывать подобные ощущения… На дне оставалась самая малость, и как мне не было жаль, я протянул бутылку бродяге.

– Мой пес знает вас. Кто вы?

– Вы что-то путаете. Это мой пес – Брут.

Я пригляделся, но как ни старался, не мог узнать Фридриха: слишком уж он зарос, а виделись мы один раз, и то мельком. Для верности я спросил:

– А как ваше имя, любезнейший?

Он опустил глаза.

– У меня нет имени… Зовите меня Ганс.

– Но насколько мне известно, прежнего хозяина пса звали Фридрих Шульц!

Я внимательно следил за лицом бродяги, и от меня не укрылось, как он вздрогнул.

– Да. Когда-то меня звали так. Но я предпочел бы умереть, чем вспоминать то, что совершил.

– Может быть, расскажете нам, облегчите душу? А святой отец отпустит вам грехи? Я кивнул на монаха, но тот ничего не сказал, лишь строго на меня посмотрел. По всему видно, что он был расстроен тем, что закончилось вино.

Бродяга опустился на скамью (я с сожалением убрал ноги) и начал свой рассказ.

– Я охотник. Мои родители, славу Богу, живы, и для них я пропал без вести. Есть девушка, которую я любил… Для нее я умер. Я умер для всех, но честным человеком, хотя на самом деле… Два года мы с Анхен копили на свадьбу, но денег всегда не хватало. Время шло, и Анхен все больше нервничала – ей хотелось иметь детей, семью… – он помолчал, собираясь с духом, и потом выдал на одном дыхании: – Фрау Шнайдер сказала, что есть способ быстро разбогатеть. Путь не из легких, но цель стоит того. После все забудется, и мы с Анхен будем счастливы… В назначенный день я был сам не свой. Я колебался. И вдруг увидел, как моя Анхен улыбается этому хлыщу… Потом он упал – оказалось, что Анхен перепутала кружки, и принесла ему пиво, которое старуха приготовила для неё, подмешав туда зелье.

Мне эти обстоятельства были знакомы, хотя Фридрих меня не узнал. Должно быть, из-за глаза. Я не счел нужным открываться ему.

Между тем негодяй пытался оправдаться:

– А уж она так над ним порхала, так ухаживала… У меня внутри все закипело – словно бес вселился. Ночью мы с фрау Шнайдер накинули спящей Анхен на голову мешок, и я… – он стукнул по столу так, что тот треснул надвое. – Анхен закричала – пришлось ее оглушить. Когда она очнулась, фрау Шнайдер сказала ей, что в дом проник неизвестный, задержать которого не удалось…

– Значит, Анхен думает, что ее обесчестил барон?

– Не знаю. Бедняжка говорит то, что прикажет фрау Шнайдер. А та, в свою очередь, обещала мне представить ситуацию таким образом, что все будет указывать на барона. И ему ничего не останется, как выложить кругленькую сумму для сохранения своей репутации. Но барону, похоже, плевать на репутацию! – Фридрих опустил голову.

– Но зачем старухе подставлять свою приемную дочь?

Я все еще надеялся, что Шульц лжет. Однако по всему выходило, что он был из тех людей, которые большую часть вины сваливают на подельников, выставляя при этом себя жертвой чужой злой воли.

Поэтому, не задумываясь, он ответил:

– Старуха ненавидит барона С. Уж не знаю, за что… Люди поговаривают, что ее покойный муж работал на барона, и деньги, которые он получил за работу, сделали его невменяемым. Из-за них Эльза Шнайдер родила мертвого ребенка. Но это всего лишь слухи. Однако то, что она задумала уничтожить барона, – правда.

– И ей, похоже, удалось! – воскликнул Йоган.

– Старая ведьма с самого начала знала, что он не будет откупаться за то, чего не совершал. Я вынужден скрываться, а барон остался один. Хозяйство его расстроено, и если он не продаст С и не уедет, его ждет голодная и позорная смерть… – Шульц умолк.

– Так барон отказался платить?

– Да! Сказал, что если не уйду – застрелит.

– Но у Анхен ребенок! Сын! Это ваш сын, Фридрих! – В душе моей поднималась волна ярости…

– Я… я не знаю. По срокам выходит… но обычно женщины, потерявшие честь таким образом, становятся всеобщим достоянием: Анхен могла утешиться в объятиях другого…

Моя рука сжалась в кулак и с быстротой молнии сломала Шульцу нос.

– Ты недостоин ее, это правда! И твоему ребенку лучше вовсе не знать отца, чем такого, как ты… Пошел вон, гнида!

Шульц запрокинул голову, пытаясь остановить кровь.

– Зачем вы так? Человек раскаивается, неужто не видно? – упрекнул меня монах, не упустивший ни единого слова в нашем разговоре, но не уловивший суть.

– Нет. Я вижу, что он боится ответственности за свои ошибки, причем страх его намного сильнее любви к несчастной девушке и собственному ребенку. Его родители безутешны, думая, что он стал жертвой барона! Трус! Трус и мерзавец! – Я не испытывал ничего, кроме брезгливости.

Шульц опять полез под стол и достал оттуда ружье. Сначала я надеялся, что он захочет опровергнуть мои слова, но он вытер ладонью кровь, все еще стекавшую по взлохмаченной бороде, накинул ружье на плечо и, сгорбившись, вышел. Брут побрел за ним. Хлопнула дверь. Мы с Йоганом стали располагаться на ночлег.

Я долго не мог уснуть. Передо мной стояло лицо фрау Шнайдер. Я был поражен до глубины души. Стало понятно, почему она так боялась нашей встречи с бароном!

Мы вышли на рассвете и через пару часов были в Т. Здесь наши с Йоганом пути расходились. Я от души поблагодарил монаха и обнял его. Брат Йоган перекрестил меня и засеменил к мосту, чтобы перебраться на другую сторону реки к монастырю, где его ждал горячий обед и всяческое содействие его миссии. Я же отправился на рынок – мне предстояло купить лошадь вместо той, чьи кости остались гнить у замка С.

***

Спустя год, под Рождество, я получил письмо из прусского городка, написанное крупным корявым почерком, со множеством грамматических ошибок.

Дорогой герр Алекс!

С тех пор, как Вы уехали, многое изменилось. Представляете, вернулся Фридрих, которого все мы считали давно погибшим. Он рассказал мне всю правду – и о вашей с ним встрече в Хексте тоже. Я простила его, ведь им двигало лишь желание ускорить нашу свадьбу. К тому же он отец моего ребенка.

После того как я все узнала, оставаться в доме фрау Шнайдер было невыносимо, и при первой же возможности мы переехали подальше от кривотолков.

Вчера я получила письмо от родителей Фридриха: они пишут, что после нашего отъезда Эльза Шнайдер закрылась в своем доме и никого не пускала. Лишь через неделю люди смогли попасть внутрь: там, в окружении чучел, сидела мертвая Эльза. Бог свидетель, мне жаль ее – она была так одинока.

Месяц назад у нас родился еще один мальчик, мы назвали его Алексом, в Вашу честь. Да хранит Вас Господь!

Анхен Шульц

Я бросил письмо в камин. Также я сжег все свои записи и топографические карты, что мы с Ильей копировали, собираясь охотиться в С.

…Лишь украденные у барона очки я так и не смог выбросить – уж больно они мне понравились, господа!

Охотничий клуб

I. Легенда о Лариссе

Прошло два года, как я уединился в фамильной усадьбе в Стрешневке. Родительница моя, добрейшая Агафья Ниловна, никак не могла поверить в то, что годом раньше скончался мой батюшка. «А что это, Леонид Прокофьич к нам не идут, кофий-то, поди, уже холодный!» – бросала она на меня беспомощный взгляд. Я доставал из шкапа горелку, которая верой и правдой служила мне в химических опытах, и, в который раз, подогревал кофейник на огне. Поначалу я деликатно напоминал ей о том, что папенька умер, но она словно не слышала, вернее, не хотела слышать правду, и я, в конце концов, смирился. Через какое-то время она уходила в себя, осознавая, что Леонид Прокофьевич никогда не выйдет к нам.

В тот день матушка оделась во все новое, была оживлена и много улыбалась за завтраком. Я был удивлен, что она не справилась, как обычно, об отце. Лишь когда завтрак был окончен, и лакей принялся собирать со стола, она заговорщицки прошептала:

– Батюшка-то наш, Леонид Прокофьич, сейчас утром у меня были: «Собирайся, говорит, Агаша, в дорогу, заеду за тобой непременно». Уж я и вещи собрала, – она кивнула на стоящий подле стены сундук, накрытый дорожным плащом, потому и не замеченный мной раньше.

– Матушка, что это Вы такое говорите? – нехорошее предчувствие кольнуло меня. – разве можно? Дороги размыты, какое теперь может быть путешествие?

– Отец твой запросто так говорить не будет. Дальние края обещался показать, и то мне радостно: что я видела-то в своей жизни, где бывала? А за ним не боюсь ничего! – она достала платок и промокнула глаза. – Нехорошо только вот что-то… пойду, полежу немного перед дорогой. Леонид Прокофьич прибудут, сразу ко мне его проси, ладно, Алеша?

Стоит ли говорить, что тем же днем матушки моей не стало…

На третий день после её смерти, в день похорон, кончился дождь и выглянуло холодное солнце. Наблюдая, как кладбищенский пейзаж светлеет на глазах, я думал о том, что мои родители, быть может, действительно отправились в путешествие вместе, и мысль эта стала для меня утешением.

Ничто теперь не держало меня в отчем доме: ни жены, ни детей у меня, к великому огорчению моих бедных стариков, не было. Однако, я не спешил покидать усадьбу, тем паче продавать – эти стены помнили меня мальчишкой. Я решил пожить немного среди воспоминаний о далеком детстве, оказав тем самым дань уважения родителям. К тому же, я давно мечтал написать книгу о своих похождениях, особенно об одном из них – лишившем меня глаза.

Вечером следующего дня я собрал всех слуг в гостиной, и, поблагодарив за службу, предложил остаться только двоим: кухарке Марфе и её мужу Федору, который мог делать любую работу по дому. Справедливо рассудив, что для нужд моих и на содержание усадьбы много народу не требуется, я рассчитался с остальными и отпустил по домам.

К моему удивлению, седой как лунь слуга, служивший у моих родителей с незапамятных времен, так и остался стоять посреди комнаты. Я подошел к нему ближе и заметил, что глаза старика мокры, а подбородок дрожит.

– Что с тобой, Фрол? Стряслось чего? – я признаться не думал, что у него были причины горевать, тем более что в матушкином завещании он был помянут, и нищая старость ему никоим образом не угрожала.

– Нет, что Вы, что Вы, благодетель Алексей Леонидыч! Это я, старый дурак, расчувствовался совсем, никак не думал, что придется мне пережить моих хозяев – ваших достопочтимых родителей! – достав огромный платок в клетку, старый слуга шумно высморкался, после чего, воззрившись на меня, продолжал:

– Дозвольте мне служить Вашей фамилии и впредь. Весь смысл жизни моей…

Он не успел договорить, как голос его задрожал, и снова выступили слезы на глазах. Я был тронут такой преданностью и заверил старика, что оставлю за ним место. В Англии, к примеру, в моде дворецкие. Так чем я хуже английского дворянина?!

Минул месяц. Я сидел в кабинете и просматривал бумаги отца. К чести его, все они были в полнейшем порядке, все рассортированы и разложены в алфавитном и хронологическом соответствии. Мне оставалось только вникнуть в суть некоторых из них. Разбирая векселя земского банка, я обратил внимание на один документ, который не имел отношения к ценным бумагам означенного учреждения: никогда прежде не видел я подобных манускриптов. Почерк был мне незнаком, я едва смог разобрать эти каракули. А писано было вот что:

«Граф Леонид Прокофьевич Опалинский-Стрешнев, обязуется не позднее последнего дня последнего осеннего месяца присутствовать на собрании охотничьего клуба, являясь его почетным членом. Причина, оправдывающая его отсутствие, может быть только одна – смерть».

Далее шел текст, что-то в виде устава клуба, читая его, я не верил глазам, настолько нелепыми казались мне некоторые правила. Например: «Обязуюсь никогда не допускать сочувствия относительно жертвы, ибо жертва моя угодна Богу. В случае ослушания – да будет мне вечное презрение и печать проказы» или: «Не должно выставлять напоказ знак отличия вне клуба, без вящей нужды, а хранить его способно в надежном месте, которое, однако, должно быть известно приемнику».

Внизу стояла подпись красными чернилами. Неужели кровь? – подумалось мне, но я отбросил тотчас эти мысли, совершенно несовместимые с добрым именем моего покойного родителя. Не имея возможности думать ни о чем другом, я ещё раз прочел бумагу, от начала до конца.

Что за чепуха? Отчего-то клуб этот своим уставом сильно напоминал масонскую ложу. И что за приемник? Сын? Если это я, то почему отец не никогда и ничего не говорил мне о Клубе? Сильнее всего меня смущало вот что: будучи сам заядлым охотником, я знал, что мой отец не один из нас. Ни разу не было, чтобы он выбирался на охоту. В доме, правда, было ружье, но, скорее всего, он ни разу не стрелял из него.

За окном было безветренно и холодно: стояла такая стеклянная, прозрачная погода, которую лучше всего наблюдать из окна, сидя в кресле и вытянув ноги к камину. Фрол принес мне чаю с липовым цветом, и обеспокоился моим бледным видом:

– Что это Вы, барин, неважно выглядите – сказал он, ставя поднос на стол. – Уж не хворь – ли приключилась?

– Не волнуйся, Фрол, все в порядке – сказал я старику, размешивая в стакане ложку меда. – Скажи-ка лучше такую вещь: давно ли мой отец вступил в охотничий клуб?

Лицо моего «дворецкого» вытянулось:

– А разве, их сиятельства состояли в охотничьем клубе? Мне стыдно, дорогой Алексей Леонидыч… покорнейше прошу меня извинить, но я не знал об этом.

– Как так не знал? – пришел мой черед удивляться. Ты же сам говорил, тридцать лет, неотлучно… верой и правдой…

– Так точно-с, говорил. – Старик достал знакомый мне клетчатый платок и вытер вспотевший лоб, хотя в комнате было прохладно. – Но об охотничьем клубе слышу в первый раз.

– Ладно, Фрол, ступай, мне что-то и впрямь становится нехорошо. Принеси мне теплый плед и грелку.

Старый слуга вышел. Оставшись один, я скрутил манускрипт трубочкой, и спрятал его в полую трубу бамбукового карниза (кабинет отца был отделан в модном колониальном стиле). Потом прибрал остальные документы и сел поближе к огню, чувствуя озноб.

Сидя у камина, я припомнил одну историю из детства. Родители подарили мне жеребенка, чтобы я забыл о своем горе: деревенские собаки разорвали моего любимца – шикарного кота Ахиллеса. Этот добродушный, ласковый кот был слишком откормлен и тяжел, чтобы уйти от вечно голодной своры, и хотя собак отогнали быстро – было уже слишком поздно. Я, не веря в случившееся, рвался к коту, белая шубка его шевелилась от ветра, а мне казалось, что кот живой и что его ещё можно спасти… Как я рыдал тогда! И вместе со мной рыдали и маменька, и папенька, потому как Ахиллес был всеобщим любимцем.

А вспомнил я это вот к чему: вырвавшись из рук няни, я подбежал к коту, и, схватив его, прижал к себе. Увидев это, маменька закричала в истерике: «Брось его Алеша, брось – он же в крови!» и обращаясь к папеньке: «Что же Вы смотрите, Леонид Прокофьевич! Умоляю, возьмите скорее у мальчика бедного Ахилесса!», а отец вдруг стал бел лицом, и, делая неловкие пассы руками, взмолился: «Положи его, положи скорее на землю, Алеша!». Он боялся коснуться мертвого животного, боялся даже вида крови, что само по себе странно для охотника. Позже, когда я вырос, и стал ходить на охоту, меня всегда задевало, что мои трофеи его не восхищали – напротив, он частенько ворчал, что подобное ему не по вкусу. Нет, мой отец не был охотником, это точно.

Почувствовав чье-то присутствие за спиной, я обернулся и увидел девушку. Лицо её показалось мне смутно знакомым. От неожиданности я потерял дар речи. Молчала и незваная гостья, лишь грустно улыбалась, да в больших глазах отражалось пламя камина.

Мне захотелось коснуться её руки, но не успел я осуществить свое намерение, как девушка исчезла, и одновременно в комнату вошел Фрол, который принес мне плед и грелку.

– Эээ… батюшка! – сказал он, приложив ладонь к моему лбу. – Да у Вас жар!

Я стал расспрашивать, не видел ли он здесь молодую особу только что, но он ничего не сказал, кроме того, что мне надобно в постель, и что он распорядится позвать лекаря как можно скорее.

Наутро я проснулся на диване в том же кабинете. Меня разбудил Федор, рубивший дрова на улице. Каждый удар топора отдавался у меня в голове. Камин, вероятно, погас ещё ночью, комната остыла, и я ощутил, что изрядно замерз. Я дотянулся до шнурка и дернул несколько раз. Никто не явился. Несмотря на разбитое свое состояние, я встал и посмотрел в окно.

Кроме Федора во дворе не было ни души, но была видна незнакомая коляска: дорогая, запряженная парой гнедых. «Должно быть, доктор!» – подумалось мне, но я тут же отмел эту мысль – доктора не ездят в таких дорогих колясках. Надев поверх одежды халат, и закинув в рот пару виноградин с неубранной со стола тарелки (мысленно я снова обругал «дворецкого»), я переместился в гостиную.

Там меня дожидался человек: неопределенного возраста, росту среднего, рыжий, но без особых примет, разве что одет был странно: в черные высокие сапоги, и черный плащ, скрывающий его до самого подбородка. В руках он держал черную же шляпу, какие носят в городе казенные служащие. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять, что он нервничает. Завидев меня, он подался было мне навстречу, но вдруг отступил, прижал руку правую руку к груди, а левую со шляпой убрал за спину, и, поклонившись, отрекомендовался:

– Позвольте представиться – Николай Винер, Ваш покорный слуга! – и он картинно щелкнул шпорами своих чудных сапог.

Я пожал ему руку (она оказалась прохладной на ощупь) и пригласил садиться. Взяв со стола колокольчик, я позвонил в него с некоторым раздражением: отсутствие моего дворецкого было совсем не к месту. На зов явилась кухарка Марфа. Вытирая руки о передник, она осведомилась, не пора ли ставить ли самовар, и я согласился, что пора.

– А где-то наш Фрол запропастился? – как бы невзначай осведомился я у неё, а самому в голову лезли самые неприятные картины: вот позеленевший старик с открытым ртом лежит поперек своей кровати, а вот он, царапая паркет, пытается дотянуться до двери, чтобы позвать на помощь. Всё-таки пожилой человек, почитай ровесник моих покойных родителей.

Марфу сперва удивил мой вопрос, но потом, как видно, она тоже вообразила себе бог знает что.

– А что, разве Фрол не появлялся ещё? Вчера ещё уехал за доктором! – уставилась она на меня светло-зелеными, слегка раскосыми глазами.

Перед моим взором тотчас возник новый сюжет для картины: Фрол сидит на дереве, а вокруг, сидят волки и ждут поживы, а самые матерые из них делают попытки достать старика, прыгая и клацая зубами от нетерпения.

– Ладно, чего зря болтать, ставь самовар, – сказал я, решив, что невежливо заставлять гостя ждать. Узнаю, в чем цель его визита, а уж после займусь пропавшим дворецким.

– Чем обязан? – повернулся я, наконец, к гостю, и обомлел: невыразительное лицо визитера сделалось ужасно: нос вытянулся, глаза запали, губы потемнели. Я покрутил головой, и лицо снова стало таким, как я впервые его увидел – невыразительным лицом городского чиновника. Интересно, что за мед размешал я вчера в своем стакане, или все дело в липовом цвете?

– Я, милостивый государь, как вы уже смогли догадаться по делу. – Придав своей постной физиономии строгое выражение, молвил Винер.

– Слушаю Вас! – я улыбнулся, превозмогая головную боль.

– До меня дошла весть о кончине вашей матушки. Не имел чести быть ей представленным, очень сожалею… зато я хорошо знал вашего батюшку, Леонида Прокофьич а, и даже водил с ним дружбу.

Я молчал, терпеливо дожидаясь, когда же он перейдет к делу, но ему видать никак не удавалось побороть свою робость. Он ещё четверть часа рассуждал о старых временах, затем перешел на нынешние.

– Постойте-ка! Я, кажется, понял: Вы по поручению из банка? – спросил я, чтобы он, наконец, обозначил цель своего визита.

– Нет. Я… – было видно, что внутри у него идет борьба. – Дело в том, что… я… я… тоже в некотором смысле… сын графа Леонида Прокофьевича! – выпалил он наконец и потупил взор – внебрачный…

Стало так тихо, что мы услышали, как подполом попискивает мышь.

Выражение, которое было написано у меня на лице, поставило Винера в тупик. Вероятно, он ожидал, что я заключу его в объятья, и, признав братом, разделю с ним права на отцовскую часть наследства, либо (что вернее всего) думал, что начну ругаться и прогоню прочь. Но я не сделал ни того, ни другого.

– Что Вы сказали, сударь? – в моем тоне не было ничего, кроме холодной учтивости.

– Я внебрачный сын вашего… нашего батюшки. Давно мечтал о встрече с Вами, часто воображал её себе… но до недавних пор… по понятным причинам…

– Какие доказательства можете представить? – я не верил ни одному слову этого фигляра, и в голове моей уже выстроилась нехитрая комбинация, каким образом можно было вызвать его на дуэль и заставить взять свои слова обратно. Мне было очень обидно за отца, память которого пытался опорочить этот неприятный человек.

– Да, да. Я все понимаю и нисколько не обижен. Покорно прошу удостовериться! – и он протянул мне маленький кожаный тубус, в котором находилось рекомендательное письмо писанное знакомым мне почерком. Письмо было адресовано самому губернатору и содержало нижайшую просьбу найти для молодого, но «весьма смышленого и подающего надежды» Николая Винера вакантное местечко на государевой службе.

– С тех пор (мой гость, кажется, был воодушевлен моим замешательством) – с тех пор минуло почти десять лет, и я, признаться, преуспел за это время: дослужился до надворного советника, имею награды. Словом, я совсем не похож на того робкого юношу коим был раньше. Вы не смогли меня признать, ведь так? – и он впервые за все время выдержал мой тяжелый взгляд.

Я внимательно всматривался в его черты, но они были настолько блеклыми и невыразительными, что это оправдывало мою забывчивость.

– Неужели мы встречались? – в тон ему спросил я.

– Да. Правда, тогда у вас оба глаза были на месте, впоследствии я слышал о ваших баварских приключениях, и признаться, завидовал вам. Мне ведь все это время приходилось копаться в ведомственных бумагах. И все, что я видел, это унылый вид из окна конторы. Впрочем, жаловаться не в моих правилах, к тому же в прошлом году я сменил кабинет.

– Всё это очень интересно – мрачно прервал я его излияния, – но тот факт, что вы видели меня до моей поездки в Баварию, ровным счетом ничего не доказывает, равно как и это письмо!

Винеру пришлось ловить кожаный тубус, брошенный ему чуть не в лицо. Он постоял немного, а потом достал главный козырь – выписку банка, заверенную подписями и печатями, о ежегодных финансовых отчислениях в пользу некоей Эльзы Винер.

– Эльза Винер, как вы понимаете, моя матушка. Ваш отец, пока был жив, платил ей содержание.

– Какая низость! Вы шантажировали моего отца при жизни, а теперь у вас хватило наглости явиться ко мне после его смерти?!

Я почувствовал, как ярость вскипает во мне и ищет выхода. Мне захотелось схватить Винера и выкинуть прочь, я даже застонал от нетерпения, и двинулся на него. Он попятился к двери, но тут как раз появилась Марфа с самоваром, и путь к отступлению был ему отрезан.

– Что Вы такое говорите, милостивый государь! – взвизгнул Винер. – Как вы могли вообразить себе подобное?! – он посмотрел на стоявшую сзади Марфу с самоваром, словно ища поддержки, и вдруг заорал: – Извольте объясниться!

Порыв изувечить странного визитера прошел. Я почувствовал усталость и меланхолию, приступы которой с недавних пор стали одолевать меня все чаще.

– Ладно уж. Садимся пить чай! Пес его знает, может ты и правда мой брат?

Николай, в отличие от меня, был неотходчив, сел напротив и насупился, словно сыч. Пришлось применить крайний способ сгладить углы, я собственноручно достал из буфета штоф и пару рюмок.

Через два часа мы были лучшими друзьями: Николай, или как я его теперь называл, Николя, смеясь, рассказывал, с какой жадностью впитывал он истории о моих путешествиях, как хотел стать участником хотя бы одного похожего приключения, а я смотрел на него и думал о том, что первое впечатление о человеке, вопреки расхожему мнению, бывает обманчиво.

Наконец, раскрасневшись от рябиновой, он резюмировал:

– Непременно, непременно тебе нужно в Фирсановку: познакомишься с моей матерью, она добрая женщина и очень простая. Она, представь себе, всю жизнь учила меня тебя любить, говорила, что может так статься, что судьба сведет нас вместе! А ты заподозрил её в шантаже! Нет, теперь ты просто обязан с нею познакомиться, Алекс!

– Хорошо, а сколько до Фирсановки будет отсюда верст?

– Два дня пути, я полагаю. Полдня до Горячего Ключа, а там, если выехать с самого утра, к ночи доехать можно.

Заверив вновь обретенного брата в том, что в скором времени мы, во что бы то ни стало, посетим его мать, я проводил его до коляски, где его дожидался верный слуга Афраний, больше похожий на разбойника, чем на лакея. Коляска тронулась, и я пошел в дом, не дожидаясь, пока она скроется из вида.

За окном почти стемнело, дни стали короткими. Мне хотелось спать, рука потянулась к колокольчику и, тут я вспомнил про дворецкого. Что с ним? Жив ли Фрол? Впрочем, если бы что-то с ним случилось на дороге – я бы наверняка уже знал об этом. Края наши, хоть по европейским меркам и дикие, но что-что, а дурные вести разносятся быстро. Успокоенный этим своим новым афоризмом, я уснул с тем, что наутро неплохо бы нанести визит лекарю, тому самому, к которому отправился вчера бедный старик.

***

Мне повезло. Незадолго до моего приезда, некто Ануркин распугал своим рыком всех, кто желал попасть на прием к доктору. Остались лишь старушонка с рукой на перевязи да прыщавый юнец. Но когда Ануркин, здоровенный детина, появился на пороге приемной в окровавленной рубашке, и эти двое сочли за благо ретироваться. «Тяжелая рука у него сегодня, как видно» прошамкала старушонка, прежде чем испариться.

А мне того и надо! Я смело шагнул в комнату, откуда только что, держась за правую щеку, вышел Ануркин, и обнаружил там Егора Ивановича, нашего земского лекаря, прикладывающего пятак к успевшему набухнуть веку. Заметив меня, он, прикрывая глаз рукой, виновато улыбнулся:

– Здравствуйте, Алексей Леонидович. Один момент, я сейчас буду готов вас слушать.

Он сел за стол так, чтобы мне не было видно синяка, и, глядя на меня сбоку, как какой-нибудь экзотический попугай, спросил:

– Ну-с. С чем пожаловали?

– Два дня назад у Вас был мой слуга, старик, Фрол. Кухарка утверждает, что он выехал к Вам. Штука в том, что он до сих пор не вернулся.

– Что ж, возможно и был. – Припоминая, протянул доктор – Быть может, он меня не дождался. Позавчера, стало быть? Я был на родах. Потом заехал к вдове Огуреевой – её малолетний обварился кипятком из самовара…

– Доктор! Прошу Вас! – прервал я его, так как боялся, что в любой момент опять могут случиться роды или ещё что, а я так ничего и не добьюсь. – Узнайте точно, это крайне важно для меня.

Доктор понимающе кивнул, и, забыв про глаз, повернулся ко мне фиолетовой стороной.

– Аркадий! – крикнул он. Выждав немного, и не дождавшись ответа, крикнул снова, громче: – Аркадий!!!

В комнате показался этот самый Аркадий: мальчишка лет восьми, но очень серьезного вида.

– Аркадий, – доктор говорил спокойно, даже ласково – не помнишь ли ты, не дожидался ли меня во вторник кто-нибудь, а именно старик?

– До обеда или опосля? – деловито осведомился Аркадий.

Доктор посмотрел на меня.

– Опосля, опосля – опомнился я. – Кухарка уверяет, что он уехал вечером.

Аркадий уверено ответствовал:

– После обеда была только попова дочь, да бригадирша Семеняева с сыном. А старик был утром. Купил яду – сказал, мол, крысы одолели, житья говорит, от них нет совсем.

– Аркадий, – спросил я смышленого паренька. – А опиши-ка мне этого старика.

– Ну, он такой… высокий, сутулый. Волосы седые совсем, белые, брови тоже. Руки такие длинные… и между указательным и средним перстами – бородавка.

– Спасибо, достаточно. Это он… расскажи мне подробнее, малыш, что он купил, а главное, что говорил при этом.

– Аркадий, видимо недовольный, что его назвали малышом, произнес нарочито грубо:

– Я принесу книгу, там все указано, чего купил, сколько и почем. А что касательно разговоров, так я вашей милости все передал: на крыс он жаловался.

Он исчез на мгновение, и появился, держа в руках толстую тетрадь в клееном переплете. Быстро перелистывая страницы, он нашел строчку и ткнул в неё пальцем: «Вот!»

Я пробежал глазами список покупок Фрола: флакон крысиного яду, сонный порошок, белладонна, нюхательная соль и мазь от ревматизма. Сей список меня впечатлил, этим объяснялось и мое недомогание последние два дня. Но зачем? Что я ему сделал? Зачем он умолял меня сохранить его место? Потрепав по вихрам милого мальчика Аркашу, и сунув ему на чай, я сердечно простился с Егором Ивановичем и отправился восвояси.

Домой я вернулся в раздумьях над поступком старого слуги. Я уже не сомневался, что он бежал, но зачем? Ведь мне не составит особого труда найти его, если захочу. А я уже хочу, ибо не люблю, когда люди из ближайшего моего окружения исчезают без всяких объяснений.

***

Увидеть женщину, родившую сына от моего отца мне не больно хотелось. Но поездка могла оказаться полезной: во-первых, я мог, наконец, пролить свет на некоторые факты, которые помогли бы мне разобраться: в самом ли деле у меня есть брат? Если это правда, пожалуй, я был бы только рад, несмотря на пикантные обстоятельства его появления на свет. После смерти матушки я остался один на всем белом свете, если не считать тетку по отцу, доживающую свой век на чужбине (она была замужем за немцем и писала мне редкие письма из Ганновера). Принять Николя и назвать его своим братом я не спешил: что-то останавливало меня – я никак не мог поверить, что батюшка мой был способен на адюльтер – ибо мне он казался идеалом нравственности. А потом, не слишком ли быстро он явился? Получается, что он ждал, пока умрет моя матушка, и когда это случилось, он тотчас же прибыл знакомиться?! Ответы на эти вопросы я и надеялся получить, собираясь в Фирсановку.

Мы встретились с Николя у развилки на К*, там я отпустил Федора, и пересел в роскошную немецкую коляску Винера. И ему, и мне было неловко начинать беседу – потому как расстались мы изрядно подшофе, и теперь каждому было немного стыдно за своё разудалое поведение.

– Ну-с, – начал я, С Богом! – Так Вы говорите, к вечеру будем?

– Мы опять, перешли на «Вы», – с укором сказал Винер. У меня есть с собой превосходный коньяк, не желаете – ли, Ваша милость?

Я хлопнул его по плечу, и улыбнулся:

– Оставь, Николя, свой коньяк до поры – я не какой-нибудь там Навуходоносор, сам люблю по-простому. Запамятовал, с кем не бывает.

– Хорошо! А то я уж испугался, что Вы… что ты, Алексей, откажешься от поездки. Кто я для тебя? Ублюдок… байстрюк. В общем-то, я не обижаюсь, и место свое знаю.

Я состроил большие глаза:

– Николя! Вы с кем это сейчас говорили? – и добавил серьезно, без улыбки – слышать подобное не желаю. И не будем об этом! Кстати, а чье отчество у тебя? У тебя есть отчим? Он жив?

– Да не было никакого отчима. Свадьба была на бумаге только – а что это за ротмистр Винер, не ведаю. Может и топчет где-то землю, а может и не было его никогда.

– Как так? И батюшка принял участие в эдакой афере? – я снова был уязвлен.

– Граф был растроган и очень хотел помочь, хоть как-то устроить нашу жизнь. Матушка ничего брать от него не хотела, ни денег, ни помощи.…Но батюшка, наш, упокой Господи его душу, все одно помогал нам. Тут Николя прослезился, и наложил на себя крест, по тому, как он это сделал, я понял, что он – католик.

Больше ничего интересного я не узнал, коляску сильно трясло на ухабах, не помогали даже особые рессоры, и я, закутавшись в плащ, сам не знаю как, задремал.

Меня обступили юные Наяды, я купался в солнечных теплых лучах, мягкий шелк приятно холодил спину. Внезапно все это великолепие закончилось: я почувствовал боль, Наяды в ужасе разбежались, крича: «Алексей!»

– Алексей! Да очнись же ради всех святых. Цел? – открыв глаза, я увидел обеспокоенное лицо Николая. Он, в свою очередь, очень обрадовался тому, что я пришел в себя, потому неприятную весть сообщил мне с улыбкой:

– Мы застряли, граф. Дорогу размыло, мы крепко увязли. Можно вернуться в версте отсюда я видел огни. Заночуем, а утром мужики вытащат нас.

– К утру от твоей богатой колесницы останутся только следы колес – усмехнулся я.

– Барин, ступайте себе, я заночую в коляске. Если кто вздумает шалить, так пощекочу им ребра. – пробасил Афраний.

– Я оставлю тебе свой карабин. Держи. Если что, пали! – Николя протянул Афранию оружие, и обратился ко мне: – Ну что, идем, или тоже здесь заночуем?

Посмотрев на затянутое сине-серыми тучами небо, я кивнул – мне совсем не хотелось ночевать в лесу.

Мы шли уж полчаса, дождь из моросящего превратился в самый настоящий ледяной шквал, к тому же налетел северный ветер, пробирающий нас до костей. Среди шума деревьев избиваемых градом, я услышал характерный звук: так воет голодный волк. Я поднял вверх палец и спросил Винера, не слышит ли он чего? Но Винер покачал головой, и предположил что это ветер. Я не раз успел пожалеть, что поехал с ним, как вдруг впереди нас вынырнул, словно огромный валун, дом. Сквозь закрытые ставни пробивался слабый свет. Собрав последние силы, мы добежали до ветхого крыльца и постучали в дверь.

Наш стук остался без ответа, и тут раздался вой – теперь так близко, что даже у Винера не осталось сомнений. Я надавил на дверь плечом, и мы ввалились в темные сени, где, судя по запаху, хозяин хранил вяленое мясо. Я понял, что сильно проголодался. Винер, полагаю, тоже. Мы захлопнули дверь на улицу. Дверь в избу тоже оказалась не заперта, и, постучав для порядка, мы вошли и оказались в просторной светелке, где слабо потрескивали дрова в печке, и от неё же исходил слабый свет. У печки лежало несколько поленьев, и я бросил их в огонь. Разгораясь, он дал нам возможность оглядеться. Это была типичная русская изба – хозяин её, скорее всего, человек небогатый, но хозяйственный. Все здесь на местах: а главное – на столе стоит кувшин и блюдо, прикрытое рогожей. Я тотчас представил себе, что может там скрываться: может, краюха деревенского хлеба, а может, кусок козьего сыра. Винера вероятно, интересовал тот же вопрос: что же там, на блюде, и хватит ли на двоих.

– Как мыслишь, Алекс, доброе ли это место или худое? – спросил он с опаской. – И не обидим ли мы хозяина, если обсохнем тут до утра, и отведаем его стряпни? – Винер решился сделать шаг в сторону стола.

– Не спеши, Николя, – остановил я его – пока у меня точно у терьера, стоит холка: чую, здесь кто-то прячется, давай-ка сначала посмотрим?

Словно в подтверждение моих слов, раздался всхлип. Схватив ухват, я направил его в сторону, откуда был слышен звук, а именно в темный угол, отгороженный конструкцией на вроде ширмы.

Отодвинуть ширму было нелегко, и я просто опрокинул её. Нашему взору предстала клеть из железных прутьев, а внутри её кто-то шевелился, не то человек, не то животное. Держась на расстоянии, я вытащил из печи одно из поленьев, и, держа головешку на вытянутой руке, осторожно осветил угол с клеткой.

– Святые угодники! – вырвалось у Винера, и в этот момент я хлопнул себя по лбу: все это время в моем саквояже находились очки, позволяющие видеть в темноте, я привез из Баварии. – и как я мог о них забыть? Даже с одним глазом я имел преимущество перед остальными – изобретение барона С* не раз спасало мне жизнь. Нащупывая очки в саквояже, я спросил:

– Ты кто? – пока я не знал, как обратиться к узнику – и человек ли это вообще.

Существо не ответило, лишь снова раздался всхлип. Надев очки, я подошел ближе. Мне была видна только груда лохмотьев и спутанные волосы.

– Эй! Кто ты? Говорить можешь?

Существо зашевелилось, и мне показалось, что оно принюхивается. Я подошел ещё ближе.

– Не бойся, не обидим – снова заговорил я, придав своему голосу елейность, на которую только был способен. – Расскажи, кто ты, как сюда попал, и быть может, мы выпустим тебя.

Брякнул металл. Я понял, что бедняга прикован.

– Сейчас мы тебя отопрем! – Винер подошел к клетке, и стал шарить по дверце руками, ища замок.

Наконец нашел, но не мог с ним совладать – мне в темноте было хорошо видно, как он строит гримасы, пытаясь его открыть. Тут я посмотрел на узника, и понял, отчего бедняга мечется – на глазах у него была плотная повязка.

– Обожди, друг! – сказал я Николаю. – Мы не знаем, с кем имеем дело, может быть, дождемся хозяина, а там решим? – говоря это, я не сводил глаз с лица узника, и ясно увидел, что оно приобрело испуганное выражение. Сделав над собой усилие, молодой человек сказал:

– Отпустите меня, пожалуйста! Она скоро вернется, я слышу её запах… Она зла и голодна, нам несдобровать. Я могу помочь вам выбраться до того, как она вернется.

– Кто она? – насмешливо спросил Винер. Он не видел лица говорившего, я же не отрывал от него взгляда, и что-то подсказало мне, что парень не лжет.

– Ответь на мои вопросы, и коли ответишь честно, мы отпустим тебя, слово дворянина! – прошептал я.

– Воля ваша, я готова.

Я в изумлении посмотрел на узника ещё раз. Под лохмотьями разглядел изгибы женского тела. Точно, девица!

– Кто живет в этой избе? – задал я свой первый вопрос.

– Она называет себя Лариссой. Ей подвластны мелкие бесы и лесная нечисть.

Она может обернуться волчицей, и тогда льется кровь. Думаю, она уже знает, что вы здесь. У нас почти не осталось времени… я умираю… бегите… спасайтесь!

Девушка затихла, распластавшись на грязном полу клетки.

Я молча подвинул своего товарища и взялся за замок. Это была китайская щеколда, я уже видел подобные диковины. Щелчок, и дверь в клетку была открыта. Девушка между тем не шевелилась.

– Винер! Встаньте у двери, держите ухват, если что обороняйтесь. – Я бросил взгляд на своего товарища и увидел, что он обомлел от моего вида: как я мог забыть, что в темноте очки светятся!

– Не обращайте внимания, прошептал я. Это чудо изобрел один немец. Гений. Потом при случае…

Послышался странный звук, словно тысячи крыльев невидимых насекомых застучали по потолку, по стенам, по полу. И мне, и Николаю стало не по себе. Ему, наверное, было страшнее – поленья почти прогорели, и он видел только очертания вещей. Одна из ставен слетела с петли – такая жестокая была непогода, и теперь билась о стену дома, наводя на нас ужас.

Было слышно, что кто-то ходит в сенях. Значит, засов не спас. И я, и почти ничего не видящий впотьмах Николай смотрели, не отрываясь, на дверь. В руке брата дрожал пистолет.

Дверь открылась резко, так резко, что нервы Николая не выдержали. Раздался выстрел. На пороге стояла фигура, в плаще с накинутым капюшоном-куколем.

– Ещё шаг, – спокойно сказал я, – и мой приятель сделает Вам дырку в голове! Не так – ли, любезный Николя?

– Да-с. С превеликим удовольствием! – подыграл мне Винер.

Как я и ожидал, голова в капюшоне повернулась в сторону моего спутника, и я успел подскочить и накинуть на эту голову пустую корзину.

– Кто Вы? Что Вам здесь надо? – простонала голова. – Я особа духовного сана!

При этих словах, у меня внутри все возликовало: «Йоган!» – крикнул я, сняв корзину и откинув капюшон, – «дружи…»

На меня щурясь в темноте, смотрело какое-то высохшее чучело.

– «ще…» – закончил я фразу, и почувствовал жестокое разочарование – это был не мой друг

– Где оборотень? – высоким, дребезжащим голосом вопросили мощи.

– Кто? – не понял я. – Вы хотите сказать, Ларисса?

Старик утвердительно кивнул и направился в угол, где стояла клетка.

– Она должна появиться с минуты на минуту! – мне стало стыдно за наше неучтивое обращение – Мы с товарищем готовы принять в засаде на проклятую ведьму самое деятельное участие!

Из угла донесся стон:

– Господь всемогущий! Вы отпустили её! Вы хоть представляете, что Вы наделали?

Тут меня как дубиной по голове огрели – я понял, что хитрая бестия нас провела. Но как ей удалось незаметно выбраться? На ней же были оковы!

Отшельник сидел на полу возле клетки, и казалось, молился. Я коснулся его плеча, но он продолжал бормотать, не обращая на меня ровно никакого внимания.

Винер тоже был потрясен случившимся, а теперь ещё и озабочен судьбой Афрания, которого мы оставили одного, хоть и вооруженного.

– Бедный Афраний! Всю жизнь теперь буду сожалеть о нем!

– Да не сокрушайся раньше времени – пытался я его успокоить, Афраний вооружен. Главное, чтобы коляска твоя сдюжила.

Старец тем временем встал с пола и подошел к столу.

– Кто такие? – строго спросил он, делая нам жест, чтобы садились.

– Граф Алексей Опалинский, – я коснулся подбородком груди. – А это мой друг, Николай Винер, надворный советник. Позвольте узнать, кто Вы, и что мы можем сделать, чтобы хоть как-то возместить то зло, которое совершили по невежеству?

– Она обманула нас! – попытался оправдаться Николя. – Мы думали она жертва некоей Лариссы, мы же не знали, что она и есть… кстати, почему вы назвали её оборотнем? И как ей удалось улизнуть столь незаметно?

Старик как видно, все ещё был удручен происшедшим и зол на нас, потому ответил сухо и с плохо скрываемой неприязнью:

– Вы сами ответили на свой вопрос, юноша. Что вам известно об оборотнях? Только то, что в детстве ваша полуграмотная нянюшка напевала Вам на ночь? Вы думаете, что зло непременно имеет отвратительную и громоздкую форму? Нет! Нет! Тысячу раз нет!

– Простите нас великодушно, – прервал его гневную тираду Николя. – У нас в полумиле отсюда сломалась коляска. Завязла в грязи. Сторожить её остался мой человек, по моему приказу… у него есть карабин, он искусный стрелок. Что может ему грозить? Эта… тварь боится свинца?

Старик махнул рукой:

– В рассуждениях не вижу никакого смысла. Вы слышали хоть один выстрел? Нет? Так-то.

– Но коляска достаточно далеко, за окном ветер и снег с дождем – можно и не расслышать звук выстрела! – с надеждой предположил Винер.

– Раз так, то чего горевать раньше времени, завтра все узнаете. До утра оставайтесь здесь.

Мы с Винером с благодарностью поклонились старику.

Несмотря на то, что мы так опростоволосились, хозяин не стал пренебрегать правилами гостеприимства, и пригласил нас за стол, запалив масляный светильник. Под рогожей оказался каравай. На столе появился бочонок меда, и небольшие ковшики от братины. В кувшине был хмельной квас, и, выпив его пенную влагу до дна, я почувствовал, как сами собой закрываются глаза, а руки и ноги наливаются чугунной тяжестью. Засыпая, я сожалел о том, что отшельник так мало объяснил нам про оборотней, а ведь эта тема весьма увлекала меня с недавних пор.

Мне снился баварский замок барона С., та самая комната, где я чуть не расстался с жизнью. На стене висит зеркало, в котором, в свою очередь, отражается другая стена, украшенная гербом благородной немецкой фамилии.

Внезапно поверхность зеркала обретает подвижность, словно это не стекло, а зеркальная толща воды, покрытой рябью. Во сне я не чувствую страха, я чудесным образом знаю, что все это всего лишь сон – и сам замок, и все его обитатели давно существуют лишь в моей памяти. Но я почему-то не хочу подходить к зеркалу. Нет, не то, чтобы боюсь, но не хочу. Однако, все же подхожу и вижу в черной пучине зеркала чудовище: это получеловек – полуволк, с огромной головой, с ужасной пастью, из которой валит пар обжигающего дыхания. С толстого, пунцового языка капает кровь вперемежку со слюной. Глаза чудовища – имеют необычный для волка разрез – но это и не человечьи глаза: во взгляде столько ненависти и злобы, что он способен убить на расстоянии. Невольно отпрянув от зеркала, по движению чудовища я понял, что это я сам! Я провел рукой по левой стороне лица – повязки не было, я снова видел двумя глазами! В ужасе я посмотрел на свои ладони, они огрубели и покрылись шерстью. Каждый палец теперь завершался черным, толстым когтем. В отчаянии я закричал – но вместо крика в воздухе повис леденящий сердце вой. Я полоснул ногтями по стене, оставив четыре глубокие отметины на шелковых обоях.

Кто-то тряс меня за плечо. Вокруг было почти светло. Напротив сидел старик – отшельник. Я посмотрел на свои руки, и облегченно вздохнул – шерсть и когти испарились. Старик смотрел на меня насмешливо.

– Доброе утречко, граф. Хорошо-ли почивали?

– Доброе утро… честно сказать, приснился кошмар. – Я попытался улыбнуться. – Что-то я не вижу Николя. Он вышел?

– Я пытался отговорить вашего приятеля, но он ничего не хотел слушать. И Вас будить отказался. Я-то старый, почти не сплю, вот и слушал целую ночь, как Ваш друг не находит себе места – ворочается и ворочается горемычный.…Эй! Погоди, я не успел сказать главного…

– Потом, святой отец, потом! – сказал я, на бегу накидывая плащ – коли буду жив, непременно навещу вас в скором времени, обещаю!

Старик покачал головою и благословил меня, размашисто перекрестив. «Меня зовут отец Михаил» – услышал я уже в сенях.

В лесу уже проснулись первые ранние птахи. На востоке небо совсем посветлело, и было украшено золотыми насечками длинных и тонких облаков. Однако мне было не до красот, все мысли мои занимал Николя, я почти бежал, стремясь догнать его. Дорога, по которой мы вчера ехали, сначала раскисла, а сейчас находилась в цепких руках первых заморозков. Мелкие лужи промерзли насквозь. Вот и поворот, миновав который я увижу щегольскую коляску Винера, и, надеюсь, его самого. Про Афрания я и загадывать боялся.

Моему взору открылась странная картина: коляски не было. Навстречу мне быстрым шагом шел Николя.

– Сбежал, сукин сын! – издалека закричал он мне. – Специально разыграл поломку, стервец! – Николя казался раздосадованным, но одновременно, мне показалось, что он рад.

– Признайся, Николя, это ведь не худшее, чего ты ожидал! – сказал я ему, когда он, запыхавшись, подошел.

– Признаться, да. Я думал, что увижу растерзанный труп, всю ночь ворочался – мерещились кишки, раздираемые волками,…чуть с ума не сошел. А коляску жаль, конечно. Дорогая вещь… но я безмерно рад, что разбойник Афраний не будет мне являться в кошмарных снах! Теперь понятно, почему он так радел за хозяйское добро!

Мы посмеялись, и отправились в Фирсановку пешком, почти налегке, если не считать моего саквояжа. В пути решили не останавливаться, чтобы успеть в деревню к вечеру, однако случилась досадная вещь: я сбил в кровь ноги, потому что был не готов шествовать несколько часов кряду и попросту одел не те сапоги. Ночевать в лесу было смерти подобно, не загрызут, так замерзнем. Идти осталось немного, только вот я слишком долго не обращал внимания на боль, и теперь был абсолютно беспомощен – до деревни мне не дойти. Я пытался отправить Николя в деревню за лошадью, но он ни в какую не соглашался – нас почти накрыли сумерки. И вдруг мы переглянулись – вдалеке сильный мужской голос выводил грустную, тягучую, словно дикий мед, песню. Голос все приближался к нам, и вскоре с нами поравнялась телега, запряженная довольно резвой кобылкой. Это было спасение.

Мужика, которого мы не преминули поблагодарить, звали Пафнутий. Это был житель Фирсановки, возвращающийся домой из соседней деревни, Тумаевки, где он гостил у свояка.

– И не страшно тебе, Пафнутий, возвращаться так поздно? – спросил Винер. – Я слышал, волки в этом году лютуют…

– Волки? – Мужик ухмыльнулся в усы. Не более, чем в прошлом годе. Шалят понемногу, а как же. Однако, я вам вот что скажу: – без Божьего соизволения и волосок с головы не упадет.

– Так – то оно так, да только береженого, говорят, Бог бережет! – встрял я в разговор, поскольку спокойствие местного жителя меня удивило и слегка насторожило.

– Не скажите, господа хорошие. Вот, взять к примеру, помещика нашего – Сытина. Ему цыганка нагадала насильственный конец, так он год из дому не выходил. Нужник в доме, баня в доме, часовня и та в доме. Но тут случилось так, что собачка его любимая околела. Приказал её барин похоронить супротив своего окна. И смотрит, стоит, как холоп его Жужу опускает в яму. Да видать неглубоко зарыли, утром барин глядь в окно – а там псы бездомные могилку разрывают. Выскочил барин вне себя, пунцовый весь, палкой свору раскидал, а потом вдруг словно опомнился – гадалку вспомнил. И руки-то опустил. Тут, понятно, свора на него и набросилась – от него только ширинка и осталась!!

– А не волки ли то были? – спросил Николя – неужто деревенские собаки?

Мужик продолжал:

– Слуга, который пришед барину на помощь, сказывал что точно, волки. Но только ему не поверил никто: откуда волки в барском парке? Мол, это он со страху наплел. Однако другой слуга, что на псарне, рассказывал, что гончие барина сбились в кучу и скулили, аккурат, когда он на помощь звал.

– Странно, – сказал я – собаки так себя не ведут. Напротив, зачуяв чужаков, должны были лаять не переставая, рваться наружу, уж я-то знаю! У меня у самого живет дюжина собак, не считая щенков, и не дай бог пришлой дворняге подойти ближе, чем за полсотни шагов… нет, нет… видать псарь перепутал что-нибудь.

Словно в подтверждение моих слов, мы услышали собачий лай, сообщающий о близости человеческого жилья.

– Ну может и попутал, меня там не было. – согласился Пафнутий, и указал кнутом вперед, – вот Фирсановка!

Это было весьма приятное известие, мы промерзли и оголодали изрядно. Нога моя почти ничего не чувствовала, и я, должно быть, сильно хромал, преодолевая последние шаги до крыльца, где проживала матушка Николя – Эльза Мироновна Винер.

Надо признаться, я был слегка разочарован, увидев перед собою высокую, сухощавую старуху в старомодном чепце и с пенсне на носу. Я ожидал увидеть «la femme fatale», способную пойти наперекор общественному мнению, одну из тех, кто с возрастом не теряет своей привлекательности, и, взглянув на которую, любой студент способен определить, что в молодости она была весьма недурна собою.

Эльза Винер имела весьма заурядную внешность, и я ещё больше засомневался в том, что папенькин адюльтер имел место. Увидев мои сбитые в кровь ноги, хозяйка всплеснула руками и призвала на помощь Настю, малолетнюю дочь сбежавшего Афрания. Матери у малютки не было, вот и жила она, хлопоча по хозяйству, у Эльзы Мироновны.

Девочка принесла деревянную кадку с водой, и я погрузил туда околевшие ноги, морщась от боли. В печке потрескивали дрова, в воздухе витал чудесный запах мяса, и ещё что-то такое, чего я не ощущал очень давно, а именно дух семейного празднества, какой бывает в больших семьях в преддверии великих праздников, таких, как Рождество или Пасха.

Ужин был простоват и состоял из одного блюда – это была гречневая каша с мясом, однако мне показалось, что я никогда ничего вкуснее в жизни не ел. Воздав должное еде, я почувствовал себя уставшим и счастливым. После, устроившись на скрипучей кровати за ширмой, рассуждая о том, как мало в сущности, надо мне для счастья, я уснул.

Проснулся я по обыкновению рано, но какое-то время лежал в постели, не зная, чем занять себя, пока все спят. Однако, скоро мне это наскучило, и я решил-таки подниматься. Осторожно, стараясь не шуметь, нащупал свой плащ, и вышел на улицу.

Деревня спала, было тихо и холодно. Я вдохнул полной грудью, и выдохнул, точно древний дракон, облако пара. Ни собаки, ни птицы не было слышно. Ни звука. Я стоял и размышлял, не вернуться ли мне обратно, как вдали услышал монотонный звук. Точно бабка-знахарка бубнит под нос свои наговоры: бу-бу-бу-бу-бу… я навострил уши, огляделся кругом, но ничего не выдавало источник этого странного явления. Тогда я, прихрамывая, пошел к калитке, оставляя на выпавшем за ночь снегу свои следы. Скрипнула дверь, и я обернулся. Кутаясь в шаль, на пороге стояла хозяйка, как я про себя её называл – вдова Винер. Она была без чепца и пенсне и щурила глаза, не – то от близорукости, не – то от снега.

– Алексей Леонидыч, голубчик! Поспали бы ещё, отдохнули бы! – прошептала она.

– Не извольте беспокоиться, Эльза Мироновна. Мне-то немного надо, обычно сплю и того меньше. – Также, громко шепча, ответил я.

– Хорошо, я тогда сейчас схожу за молоком, к Авдотье, завтракать будем!

Вернувшись от молочницы, первым делом мадам Винер растолкала сонную Настю, и, велев ей собирать на стол, отправилась в глухую комнату, навести утренний туалет. Вернулась быстро, и села к окошку, за рукоделие.

– А Настю отчего бы не посылать за молоком? – кивнув на девочку, хлопотавшую у стола, спросил я.

Эльза Юрьевна прекрасно расслышала мой вопрос, я в этом уверен, но сделала вид, что ничего не слышит, и продолжила сосредоточенно втыкать иголку в вышивку.

Завтрак был также незатейлив, как и ужин: деревенский творог, молоко, половина вчерашней ковриги, которая, не смотря на то, что на ночь её укрыли рушником, успела зачерстветь. Выпив пару свежайших куриных яиц, я подмигнул Николя, который только успел проснуться и приветствовал меня кивком своей сонной головы с копной спутанных волос.

– Morgen! – произнес он, вставляя голые, поросшие редким рыжим волосом ноги в удобные сапоги, которые предусмотрительно одел вместо ботфорт. На мне, кстати, были такие же: Эльза Мироновна отдала мне старые сапоги сына. Раненные ноги мои, распаренные в чудесном травяном отваре, за ночь почти зажили, теперь я лишь слегка прихрамывал, и то скорее из-за того, что никак не мог поверить в столь быстрое исцеление.

При дневном свете дом оказался не таким справным, как показался мне накануне. Сумерки скрадывали рассохшиеся трещины, паутину в углах, и низкий, потемневший от времени потолок. Зато сама хозяйка преобразилась: без дурацкого чепца и пенсне она смотрелась, как настоящая мать благородного семейства.

Гостить у госпожи Винер долго не входило в мои планы, я и сам не ведал, зачем приехал, хотя чувствовал, что не зря. Безусловно, Эльза Винер знала нечто такое о моем отце, чего я не знал, и это был не какой-нибудь заурядный факт его биографии, здесь была сокрыта тайна. Я ощущал её. И был уверен, что непременно раскрою: важно только разговорить женщину, не испугав её.

У меня был с собою добрый табак, в мешочке. Изредка я вспоминал о нем, чаще всего тогда, когда мысли заходили в тупик. Вспомнил и сейчас. Зачерпнув пальцами щепотку, я вдохнул, и, закрыв глаза, от души чихнул. Я не слышал, как тихо подошла ко мне мадам Винер, и невольно вздрогнул, когда услышал её голос:

– Что это у Вас, Алексей Леонидович, часом не табак?

– Так точно-с, табак. Желаете попробовать? – я протянул ей мешочек с табаком. Она взяла его, понюхала, и спросила:

– А как же табакерка Вашего батюшки? Помнится, у него была роскошная табакерка. Где она теперь?

Достав из саквояжа табакерку, я протянул её Эльзе Мироновне.

– Да, красивая вещь, вот только табак там, должно быть, выдохся.

Она осторожно взяла табакерку, и поднесла к самым глазам.

– Отличная вещь! – сказала, помедлив, – работа немецкого мастера, Шварца – она с нескрываемым сожалением вернула её.

– Да, память об отце, – я принял коробочку двумя пальцами и отправил её в саквояж. Мне хотелось расспросить Эльзу подробнее – о табакерке и Шварце, но тут в дверь постучали, после чего на пороге появилась сгорбленная старуха.

– А! Доброго здоровьичка, баба Степанида! – приветствовала её хозяйка. – Заходи, мы тут как раз собирались чай пить.

– И Вам многая лета, добрые люди, – поклонилась бабка и села за стол. Настя подала ей дымящийся взвар, и старуха, сделав глоток, похвалила:

– Молодец, Настасьюшка, будет из тебя толк! Ступай, моя хорошая, ступай. Иди вот, дровишек что ли, принеси. Что-то зябко у вас.

– И то верно. Сходи, голубушка, принеси. – Подхватила Эльза Мироновна. Едва девочка вышла за дверь, старуха, отставив чашку, прошептала:

– Недалече от Тумаевки, в лесу, человека нашли. Весь в разных местах!

– Как это? – удивилась хозяйка, а мы с Николя навострили уши.

– Как, как… голова здесь, ноги там… ужас кровавый! По описанию уж больно на Афрания нашего похож. Сама-то я не видала, но народ говорит, будто бы он. И Панкратов свояк его признал. Сам полицмейстер из города на место выехал, говорят, гонют туды солдат, будут убийцу ловить.

– Это из-за простого-то мужика? Полноте! – не удержался я.

Старуха, не обращая на меня никакого внимания, сделала маленький глоток, и, поставив чашку, добавила:

– Говорят, что это дело государственной важности. И будто бы расследование не прекращалось с самого что ни на есть первого убийства, когда задрали подьячего. А сейчас мол, могут точно показать убийцу. И народу собралось видимо невидимо, всем охота посмотреть!

Мы с Николя переглянулись. Мне показалось, что мы думаем об одном и том же: что было – бы не плохо прямо сейчас отправится на поимку убийцы. Но думы его, были несколько другого, более меркантильного свойства.

– А что же коляска? – не выдержал он наконец. – Афраний ведь был на коляске. Нашли?

– Про то ничего не ведаю – я ж объясняю, не было там меня! – старуха снова взяла в руки чашку. – Вы это, дочке-то его, не говорите пока. Может статься, ошибка какая. – перекрестившись, старуха выпила взвар до дна. Отерев рот рукавом, она встала и поклонившись хозяйке, заковыляла к выходу. Но не успела старуха взяться за ручку двери, как та резко распахнулась, и в дом ввалилась бледная, растрепанная Настя.

«Да что же это такое, люди добрые? Да за что же это?» – жалобно застонала она, и мы поняли, что кто-то её оповестил. Дурные вести не стоят на месте. Баба Степанида поспешно вышла, и в окно я увидел, как он грозила кому-то кулаком через забор.

Мы с Николя не стали дожидаться исправника, и постановили срочно ехать в Тумаевку, для выяснения подробностей дела.

[П1] Здесь можно завернуть про «там и девку какую-то скрутили. Говорят она его так и разуделала. Руки ажно по локоть в кровище» и все такое. НО нужно придумать причину, почему Луконин не поехал продолжать расследование про оборотня. причина должна быть достаточно веской – не просто разгадка семейной тайны. Возможна сама Эльза Мироновна должна настоять, чтобы Николя остался для какого-то важного разговора (но тогда надо подравить момент с тем, как он пытался далее ее на этот разговор вывести, просиживая за дневниками и ожидая приглашения)

Старуха была права: на подъезде к деревне, на дороге был выставлен солдатский кордон.

– Кто такие, куда едете? – окликнул нас пожилой казак, с подозрением глядя то на мужика, правившего лошадью, то на Николя.

– Алексей Опалинский-Стрешнев, ротмистр! – отрапортовал я по-военному, смолчав, однако, про отставку.

Служивый с уважением посмотрел на мою повязку «как у Михайлы Илларионовича», и, обращаясь непосредственно ко мне, спросил намного мягче:

– По какой надобности, Ваше благородие?

Я спрыгнул с телеги, и, подойдя к нему, сказал тихо:

– По делу мы прибыли. Погибший по всему выходит, был слугою вон того господина – я кивнул на Винера, сочтя за благо не называть ни его имени, ни чина. – А зачем кордон, неужели все так серьезно? – в свою очередь спросил я казака.

– Да сам не возьму в толк: переполох устроили такой, как при убийстве царственной особы. Дело говорят, секретное, самому государю подконтрольное. Поэтому, простите меня великодушно, но я обязан проверить ваши документы.

После того, как мы с Николя предъявили необходимые бумаги, солдат взял под козырек, и дал сигнал своим товарищам, чтобы нас пропустили.

Деревня казалась пустой – все жители собрались на окраине, у дома, где жила старая чухонка вдвоем с дочерью. Сама старуха, похоже, выжила из ума, она смотрела на собрание невидящим взглядом, и бормотала время от времени проклятия.

Мы с Николя опоздали. Предполагаемого убийцу, к моему глубочайшему разочарованию, уже увезли в острог, ввиду его особой опасности для общества. Пока Николя пошел справляться по поводу своей коляски, я решил послушать, о чем судачат местные жители, для чего принялся не спеша прохаживаться взад-вперед. Наконец, я услышал, как маленькая чернявая бабенка, похожая на куницу, говорила своей товарке «что полоумную отпустят после дознания, так как мыслимое – ли дело, чтобы девка, пусть даже такая дородная, как Лушка, такое бы над мужиком сотворила». Я крайне заинтересовался их беседой, но стоило мне подойти ближе, как чернявая бабенка, вмиг разгадав мой интерес, фыркнула и замолчала.

Всё не клеилось в этот день! Я полез за табаком и обнаружил, что в мешочке его совсем не осталось. К счастью вспомнил, что со мною батюшкина память – табакерка, которую я носил со дня его смерти с собой неотлучно, просто как память о родителе. «Наверное, и табак-то тот давно выдохся» – подумал я, с сомнением открывая табакерку. Ведь больше года я её не открывал – пользовался своим табаком.

Светло коричневый порошок натурально произвел взрыв в моей голове. Я отовсюду начал слышать голоса: «Девку жаль, невиновная она» – шамкала какая-то старуха, «бежать отседова надо, не ровен час загрызут как того бедолагу» – рассуждал какой-то мужик, «убийца-то все ещё где-то бродит» – вторил ему другой; «где бы сегодня перехватить?» – пьяно икала какая-то курва, «а глаза-то какие у него были, вовек не забыть» – охала мне в ухо девица лет двадцати, стоявшая рядом.

От неожиданности я испугался и сел на холодную землю, закрыв уши руками. Помогло, но не сильно. Проходившие мимо меня люди думали обо мне по большей части нелестно. Только какая-то вдовушка, добрая душа, посочувствовав, пожалела: «Какой красавчик, а без глаза. Ишь – ты, голову – то закрыл, видать, с похмелья мается, сердешный! Да замерз, наверное, бедненький! Уж я бы его отогрела» – но не успел я вскинуть на неё взгляд, как всё испортил Николя: «Да где же он? О! Да вот же сидит» – услышал я его голос, и одновременно он коснулся моего плеча. Наваждение закончилось так же быстро, как и началось. Поначалу я хотел все рассказать брату, но он и рта не дал мне открыть:

– Ты только представь, себе, Алекс, все как один, стали меня уверять, что никакой коляски не было! Но не того напали: я вмиг вытряс из урядника всю правду – её, мою красавицу, полицейский исправник к себе отогнал. Слышь-ка, и не побрезговал, упырь, что в крови-то все замарано!

– И что делать собираешься? – спросил я, отряхивая налипший к шинели снежок.

– Сегодня уже опоздали, но завтра непременно поеду в участок, предъявлять свои права. Ну а у тебя как дела? Узнал чего?

– Да, узнал, похоже, плохи наши дела. Поехали, в дороге расскажу.

Я не знал, что за наваждение мне пришлось испытать, и почему я вдруг стал слышать не только разговоры, но и мысли людей, поэтому про сие происшествие решил до поры умолчать. Я рассказал Николя о том, что полиция в убийствах подозревает некую Лушу, деревенскую дурочку двадцати лет отроду, но местные уверены, что убийца не она, потому как все жертвы обезображены так, словно над ними поработали несколько безумных мясников.

– А ты что думаешь? – спросил Николя.

– А я думаю, что Ларисса, пожалуй, смогла бы, вспомни, что говорил о ней отшельник. Что если эта бестия сумела обмануть всех так, как провела и нас? К тому же, я слышал, что расследование ведется давно, убийство Афрания далеко не первое.

– Да… ума не приложу, что его заставило уехать без нас? – задумчиво произнес Николя.

Признаюсь, я и сам бы хотел знать ответ на этот вопрос. Остаток пути мы строили планы на завтрашний визит к полицейскому исправнику. Николя собирался забрать свою коляску, а мне было бы любопытно узнать подробности дела, и если получится, выяснить, куда увезли обвиняемую.

На пороге нас встречали Эльза Мироновна и Настя. Николя старался не смотреть ей в глаза.

– Мы опоздали, – извиняющимся тоном сказал он, – когда мы приехали, его уже увезли. Настенька… я не видел труп, и не могу с точностью утверждать, что это твой отец.

Прошли в дом. С улицы показалось, что в нём тепло и уютно. Мы расположились за столом, было слышно, как девочка всхлипывает наверху. За ужином нам пришлось самим раскладывать кушанья и разливать напитки. Эльза Мироновна угощала нас густой ухой, к которой подала миску маленьких сырных пампушек, запах которых напомнил мне трактирчик в одной баварской деревушке.

Разлив по рюмочкам хрустальную, мы первым делом помянули убиенного. Николя обнаружил недурной аппетит, чего не скажешь обо мне.

– А что же коляска? – спросила Эльза Мироновна, выждав, когда он утолит свой голод, и оторвется от тарелки. – Почему вы вернулись не на ней?

– Коляска-то? Так мы приехали, её уже нет! Исправник, сволочь, позарился! Видать, знает толк в колясках-то. Ну, ничего, пусть пока его холопы отдраят мою красавицу, как следует, а то говорят внутри такой страх, сплошная кровь с ливером!

Наверху послышался глухой стук – это сирота упала в обморок. Я с укоризной посмотрел на Николя. Эльза Мироновна, промокнув губы салфеткой, покачала головой, и, пожелав нам спокойной ночи, отправилась наверх.

Мы тоже не стали засиживаться, усталость брала своё. Накрыв остатки ужина полотенцем, мы разбрелись каждый в свой угол: я за ширму, а он на кровать. Назавтра Николя уехал один, так как места для меня в двуколке не нашлось. Я, честно говоря, не расстроился, так как прекрасно понимал, что ознакомиться с делом мне никто не даст, более того, можно привлечь к себе внимание полиции, чего мне сейчас совсем было не надобно. К тому же, мне хотелось завести разговор с мадам Винер о папеньке, и о том, каким образом состоялось их знакомство.

Я сел к окну, намереваясь сделать записи о происходящем в своем дневнике, и ждал, что вдова Винер сама сделает первый шаг к разговору. Я не ошибся: как воспитанный человек, она чувствовала ответственность за меня, как за гостя, и в скором времени пригласила меня выпить чаю. Мы немного поговорили о Настеньке, о том, что возможно, убитый вовсе и не отец её, а разбойник, завладевший коляской Николя и верхней одеждой Афрания, на что, конечно, надежда слабая.

Затем, между второй и третьей чашкой, я, набравшись смелости, спросил у Эльзы Мироновны напрямик, каким образом она познакомилась с моим батюшкой. Блюдце в руке у неё, тотчас задрожало, выдав волнение. Она поспешно поставила чашку на стол, но говорить не спешила, очевидно, решая, что мне должно знать, а что нет. Наконец, решилась:

– Я видела графа всего два раза в жизни. – Она отвернулась к окну.

– Но как же…

– Ваш батюшка хороший и честный человек. Рождение Коленьки… – она в смятении склонилась над столом и сдавила пальцами виски.

Долгое время она молчала, и я терпеливо ждал. Наконец она подняла на меня свои глаза, они были полны слез:

– Не погубите, батюшка, Алексей Леонидович! Граф не приходится отцом… моему сыну, все это некрасивая и весьма дурная история, но я не могу Вам открыть её, и не просите.

– Значит, Николя все это время обманывал меня?

Я почувствовал горькое разочарование: ведь я успел привязаться к этому непосредственному, искреннему, как мне казалось прежде, человеку.

– Что Вы! Упаси Бог! – всплеснула руками мадам Винер. – Коленька искренне верит, что он сын Леонида Прокофьевича, сие ему внушали с младых ногтей – таково было одно из условий.

– Условий? Кто их поставил? Вы оговорили моего отца? Зачем? – я ровным счетом ничего не понимал.

– Милый Алексей… Леонидович, ни слова больше! Пожалейте моё старое, больное сердце! Обождите, я вам хочу кое-что показать – сказала вдова и вышла в смежную комнату.

Спустя короткое время она вернулась, держа в руках коробку, по виду шляпную. Отложив крышку, она поставила коробку на стол, и запустила бледные нервные пальцы в самое её нутро. Шурша внутри невидимыми для меня вещицами, она закрыла глаза и откинула голову назад, чем напомнила мне женщину-медиума, на сеанс к которой меня как-то затащил мой давнишний приятель.

Наконец, она извлекла на свет божий изящную вещицу – серебряную пудреницу, инкрустированную жемчугом. Круглая крышка была украшена знакомым мне рисунком – точно такой же венчал крышку моей табакерки.

Мадам Винер протянула мне пудреницу, которая сообщила мне тепло её рук.

– Занятная безделица! Вы позволите? – с этими словами я попытался открыть пудреницу, но она не подалась.

Мадам Винер с улыбкой взяла из моих рук свое сокровище, и я тотчас услышал характерный щелчок – крышка отскочила, блеснув зеркальным лучом.

– А что внутри? – спросил я. – Неужели пудра?

– Да. Самого высокого качества – из Парижа.

Старуха захлопнула пудреницу и посмотрела на меня строго:

– А в табакерке Вашего батюшки разве не табак?

– Так точно, табак. Но…

– Вам странно, откуда в глухой деревне французская пудра? – она смягчилась. —

Ладно, юноша. Теперь не об этом. Вы, наверное, уже догадались, что эти предметы являются для своих владельцев своеобразными пропусками, они принадлежат вовсе не конкретным персонам, и не передаются по наследству…

Внезапно она прервалась и замолчала. Я смиренно ждал, но она, казалось, задремала, опустив голову. Наконец, я потерял терпение:

– Эльза Мироновна, я весь внимание!

Она, не поднимая головы, тихо молвила:

– Вы мне очень нравитесь, Алеша. И Николеньке моему Вы тоже по душе. Если Вы никогда не слыхивали об Охотничьем Клубе, членом которой являлся Ваш батюшка, значит, он не хотел, чтобы Вы о нем знали, и я не вправе нарушать его волю.

– Прошу Вас…

– Не просите. Вы сами не знаете, о чем просите – иногда знания могут быть смертельно опасны. Просто поверьте мне. Отдайте, пожалуйста, табакерку, она Вам не принадлежит – мягко попросила мадам Винер.

– Она принадлежала моему отцу, и я не вижу никаких причин отдавать её вам, сударыня! – я осмотрел на неё с вызовом. – Впрочем, если Вам угодно будет объяснить, зачем она Вам, я, пожалуй, изменю свое решение.

Тут я заметил, что старуха бледна, и дышит как-то странно.

– Эльза Мироновна, голубушка, Вам нехорошо? Что мне сделать? Воды? Открыть окно? – я суетился вокруг, не зная, что предпринять.

– Пилюли… – прохрипела она посиневшими губами. – В буфете, слева.

Я бросился к буфету. Среди банок с травами и вареньем увидел пузатую склянку темного стекла со штампом столичной аптеки «Доктор Кин и сынъ» с тисненым изображением змеи, и, схватив его, отдал мадам Винер.

Наливая из графина воды, я смотрел, как она судорожно отсчитывает маленькие кругляшки и кладет их в рот. Она выпила воды, и, закрыв глаза, откинулась на спинку стула. Прошло минут пять, может больше. Маленькие желтые пилюли сотворили чудо: щеки мадам Винер порозовели, глаза снова приняли осознанное выражение.

– Спасибо, – улыбнулась она виновато. – Простите великодушно, что напугала вас.

К разговору о табакерке мы больше не возвращались.

Николя вернулся от исправника замерзший и злой – большую часть пути ему пришлось идти пешком. Его замечательная коляска была признана вещественным доказательством и числилась в деле под инвентарным номером 1. Николя грозил, что подаст на исправника в суд, но угроза звучала как-то вяло и неубедительно. Выпив по рюмочке рябиновой, мы отправились спать.

Спал я плохо. Тайна серебряных коробочек лишила меня покоя. А что, если табакерка и есть тот «знак отличия, который не должно выставлять напоказ»? Мой батюшка скончался скоропостижно, в своем кабинете, и табакерка была обнаружена мною на его столе. С тех пор я не расставался с нею, мне было приятно иметь при себе вещь, которая служила бы мне памятью об отце. Боже, он просто не успел положить артефакт на место, известное его приемнику!

Забывшись полудремой, я кое-как дотянул до утра, а за завтраком, поблагодарив Винеров за оказанное гостеприимство, сообщил им, что уезжаю. На сборы мне понадобилось совсем немного времени, и никогда не терпевший долгих расставаний, вскоре я шагал по припорошенной утренним снежком дороге, и, несмотря на первые, весьма ощутимые заморозки, мне было тепло.

Я отмерил наверное, версты три, когда со мной поравнялась почтовая карета.

Мне обязательно хотелось навестить отца Михаила, и обсудить с ним поимку, а главное, личность убийцы, но Иван Иванович, уездный почтарь, любезно согласившийся подвезти меня до ближайшего городка, отговорил, уверяя, что теперь до весны движение в сторону дальних деревень совсем замрет. Разве что, барин какой примет запоздалое решение перебраться в город из стылой глубинки, туда, где по вечерам зажигают фонари, и где хоть каждый вечер можно вести приятную беседу с интеллигентными людьми, а не дичать, играя с собственным управляющим в подкидного. В словах Иван Ивановича был резон, и я подумал, что навещу отшельника по весне. Конечно, вскоре по этой же дороге проехал бы Николя, но поджидать его, замерзая, у дороги, было бы глупо и небезопасно. Вскоре мы проехали поворот, от которого было рукой подать до дома отца Михаила. Я хотел достать свою записную книжку, чтобы отметить время, когда мы проезжаем это место, и сразу понял, что чего-то недостает. Табакерка! Её не было.

II. Альжбета

Не раз и не два вспомнил я слова мудрого почтмейстера, сидя у себя в Стрешневке, изнывая и жирея от сытой и малоподвижной помещичьей жизни. В декабре заезжал ко мне сосед, помещик Ивакин. Передавал с оказией привет от Николая Винера, и письменное приглашение пожаловать к нему на квартиру праздновать Рождество. Я отказался, передав на словах, что после Пасхи обязательно навещу его.

Дважды я выбирался на охоту на зайца, но оба раза неудачно. В первый раз, откуда не возьмись, налетела снежная буря, такая сильная, что за секунды стало видно не далее собственного носа. Пришлось ни с чем воротиться домой. Во второй раз, моя любимая гончая Бэлза сломала ногу, бедное животное пришлось пристрелить. После этого случая я закрылся в своем имении до весны, пил грог и читал философские книги.

Но, едва в воздухе появился терпкий запах весны, все изменилось: словно очнувшись от спячки, я ощутил всю бесполезность и отвратительно-однообразную трясину своего существования. Мне безумно захотелось приключений, событий, опасности! Я был готов бежать из дома налегке, куда глаза глядят, но у меня остались незавершенные дела, забыть о которых не было никакой возможности.

Пасха в этом году выдалась ранней: в лесу до сих пор лежал снег. Но я не мог, не хотел дожидаться и с первой же каретой почтового ведомства отправился в сторону Фирсановки, дабы навестить отшельника Михаила. Кроме меня, в этой карете разместились помещик Ивакин с супругой и красноносый мужчина средних лет, в форме курьера по особо важным поручениям. Не успели мы проехать и пяти верст, как повозка завалилась на левую сторону. Почти тотчас посыпались проклятия кучера, и охи мадам Ивакиной. Однако, если не считать разбитого носа курьера, и пары-тройки синяков у остальных, все обошлось. Поломка оказалась не фатальной, но требующей времени для починки. Мадам Ивакина закатила истерику по поводу «катастрофы на дороге». Может, чтобы не слышать её чрезвычайно неприятного для уха колоратурного сопрано, я решил отправиться вперед пешком, но скорее всего, застывшее в зимней спячке тело жаждало движения. Я шел уже добрых три часа, а почтовая все не появлялась. Я увидел у обочины поваленное дерево, и сев на него, открыл свой волшебный саквояж. Развернул припасенные из дома пирожки – Марфе особенно хорошо удавались с капустой. Поел, хлебнул из фляги винца, и тут увидел приближающуюся карету. Однако, вскоре я понял, что ошибся, это была не почтовая, а частная карета. У меня промокли ноги, и я решил попытать счастья, сделав шаг вперед и помахав вознице рукой.

Кучер, к моему неудовольствию, грубо показал мне кнутом на обочину. Я нащупал пистолет, торчавший у меня за поясом, и был готов выхватить его, чтобы научить наглеца манерам, как вдруг услышал звонкий голосок:

– Лука, Лука, останови сей момент! – причем это было сказано с премилым акцентом, а слово момент с ударением на первый слог. За шторкой в окошке кареты я увидел очаровательное создание, похожее на сказочную принцессу. Лицо её, показалось мне смутно знакомым. Девушка сделала жест рукой, предлагая подойти ближе, что я и сделал.

– Кто Вы, и что делаете в лесу? – спросила девушка.

– Ехал в почтовой карете, Вы верно, проезжали мимо…

Она кивнула, и, показав на мои ноги, сказала:

– Вы насквозь промокли, у Вас усталый вид. Так можно простудиться, и…

– Альжбета! – раздался недовольный голос, слишком низкий для женщины, но высокий для мужчины.

Девушка повернувшись, ответила тихо что-то по-польски, после чего знаком пригласила меня сесть в карету. Я, учтиво поклонившись, поспешил принять приглашение.

Внутри, помимо Альжбета, находилась пожилая дама лет сорока пяти. Слишком большой горбатый нос и круглые глаза делали её похожей на сову. Признаюсь, что я за всю жизнь не встречал такого замечательного носа, должно быть, он стоил ей слишком дорого. Руки бонны были спрятаны в пушистую белоснежную муфту, которая разительно контрастировала с потрепанной каракулевой пелериной.

– Позвольте представиться! Алексей Опалинский, ротмистр в отставке! – отрекомендовался я.

– Какой Важный пан – хихикнула девушка. – А у меня, в отличие от Вас, пока нет чина.

– Альжбета! – прошипела «сова».

– Что я особенного сказала, тетя? Ах, да. Это моя тетя – графиня Херцигова. А я, как Вы, наверное, уже догадались, просто – Альжбета.

Мне было приятно беседовать с юной путешественницей: она оказалась очень умна и остра на язычок. Выяснилось, что в Санкт-Петербурге у нас есть несколько общих знакомых, и я, к стыду своему, не мог удержаться от смеха, когда Альжбета изображала их чванливые позы. Разумеется, тетушке все это было не по нраву, и она время от времени шипела из своего угла кареты.

Ход лошадей стал мягче, и я посмотрел в окно: густой лес подступал к дороге так близко, что сучья царапали карету. Я не узнавал этого леса, и этот факт не мог не насторожить. Альжбета уверила меня, что осенью этот лес выглядит иначе.

Конечная цель обеих дам была усадьба фон Швейгеля, в пригороде К*. Я знал этот дом, и был несколько наслышан о хозяине, как о человеке строгих правил, хотя и не без странностей. Выходило, что я еду в нужном направлении, и я на некоторое время успокоился.

По моим расчетам, совсем скоро мы должны были проезжать то самое место, где осенью мы с Николя оставили Афрания. Я твердо решил навестить отца Михаила. Как ни приятно было мне в обществе прекрасной польки, я то и дело поглядывал в окно, боясь проехать заветный поворот.

Мельком взглянув на часы, я сильно расстроился, они остановились примерно пару часов назад, примерно тогда, когда я сел в карету графини Херциговой. Пока я смотрел в окно и недоумевал по поводу часов, Альжбета закрыла глаза. Будить её я не посмел.

Пожилая дама старательно делала вид, что увлечена ползущей за окном однообразной стеной леса.

– Простите великодушно! – прошептал я, боясь разбудить Альжбету. – Вы не знаете, который теперь час?

Тетушка так посмотрела на меня, что мне стало жутко. Пожалев, что вообще обратился к ней, я отвернулся к окну, оставив всякую попытку разговорить её.

– Без четверти два! – вдруг каркнула графиня. Я повернулся на её трескучий голос и увидел, что она держит в руке серебряные часы на цепочке. Было невозможно отвести взгляд от матового диска, плавно раскачивающегося в стороны, подобно маятнику… глаза мои сами собой стали закрываться, и последним, о чем я подумал, было то, что должно быть мы давно уж проехали избу отца Михаила, и что мне знаком этот узор на крышке.

Очнулся я от холода. Руки были не свободны, суставы ныли. Я сидел в деревянной клетке вроде той, из которой легкомысленно выпустил оборотня прошлой осенью. Вокруг горели факелы, разгоняя подступавшую со всех сторон темноту.

«Очнулся!» «Граф очнулся!» «Можно приступать!» «Начинаем!» – долетали до меня обрывки фраз, но как – бы издалека. Никого не было видно вокруг, однако было заметно, что обступившая клетку мгла шевелится. Потом я понял, что это были люди в длинных плащах, с лицами, скрытыми куколями-капюшонами.

– Граф, мы зададим Вам несколько вопросов. Ответствуйте правдиво, мы не станем Вас задерживать! – Услышал я повелительный голос.

«..как отпустим?!» «…при нем не было знака» «…так и отпустим» «…он невиновен?» «Нам не нужны напрасные жертвы – мы охотники, а не убийцы» – доносились до меня обрывки фраз, и это вселяло надежду. Я даже попробовал улыбнуться: получилось весьма неважно. Я чувствовал себя в центре всеобщего внимания, но. Как ни старался, не мог разглядеть чьего именно.

– Я честный человек, и мне нечего скрывать. – Повернулся я в сторону, откуда слышал Голос.

– Тем лучше для Вас. Ведь от этого зависит не только Ваша жизнь, но и честь.

Я почтительно склонил голову, выражая согласие, и мгновенно ощутил острую боль в затылке.

– Но зачем Вы связали мне руки?! – крикнул я Голосу. – Развяжите, не убегу. Слово дворянина!

В тюрьму ко мне зашла задрапированная в плащ фигура, и быстро перерезала веревки, связывающие меня. Я бы мог легко отнять оружие, и, приставив его к горлу этого «масона», стать хозяином положения, но меня держало слово: ничего не оставалось делать, как скрипя зубами, потирать затекшие члены и благодарить собрание за проявленную гуманность. Из клетки меня, однако, не выпустили.

– Знакомы ли Вам следующие персоны: Эльза Винер, Николай Винер, Фрол Карпенко? – вопросил Голос.

– Да! – Крикнул я. – И последнему я бы и сам рад задать несколько вопросов.

– Где сейчас находится табакерка, которую Вы нашли на столе Вашего отца в день его смерти?

– Полагаю, её у меня украли!

– Знаете ли Вы её назначение? – не унимался голос.

– Конечно, знаю. В ней хранят табак! Но для меня она была памятью об отце.

– Не ломайте комедию! – Вдруг разозлился голос – отвечайте по существу!

– Я и отвечаю. Когда я её нашел, в ней был и был табак! Не скрою, мне показалось странным, что я никогда ране не видел эту вещь, сначала даже подумал, что её забыл кто-то из гостей. Но за ней никто не явился. Матушка подтвердила, что видела её однажды, и что она несомненно принадлежит нашему… моему батюшке.

Послышался гул голосов.

– Что скажете графиня? – пророкотал Голос.

Не видя её, я сразу узнал её хриплое карканье: «Он не лжет. То же самое он и мне сказал. Unschuldig!»

Я выдохнул, понимая, от какой мелочи сейчас может зависеть моя судьба: последнее, что я помню, это то, что спросил который час у графини. Наверное, старая ведьма ввела меня в транс, чтобы выведать, что мне известно об их тайной организации. Что, если меня убьют до того, как я узнаю правду?! Эта мысль страшила меня более всего.

– Кто ещё хочет высказаться? – снова прогремел Голос.

– Позвольте мне! Я знаю этого человека. Вопрос его осведомленности лишь дело времени! Поверьте, его нельзя оставлять в живых – его ничто не остановит. Он должен стать одним из нас, или умереть!

Голос показался мне знакомым, но я мог ошибаться. Вокруг меня разливался шепот, и кое-где даже тихий, как мне казалось, злорадный смех.

Меж тем, Голос призвал расшумевшееся собрание к порядку.

– Тридцать три, господа, не стоит забывать. К тому же, у него нет предмета. Какие будут мнения?

Шепот превратился в настоящий гвалт. Я не понимал, что происходит. Тут сквозь прутья клетки просунулась изящная ручка, протянувшая мне тонкий пузырек, и тотчас убралась обратно. Из-под капюшона на меня смотрели серые, пытливые глаза Альжбеты, она встряхнула в руке воображаемую склянку и сделала жест, словно выпила залпом. Вдруг я вспомнил, где видел её однажды: в собственной комнате, у камина, когда Фрол подмешал мне в чай сонной травы, улыбка её была точь-в-точь!

«Что это?» – одними губами спросил я, но она растаяла, словно призрак. Повинуясь неведомому для меня порыву, я опрокинул внутрь содержимое пузырька, и стал ждать.

Мою судьбу было решено определить так, как когда-то была определена судьба Сократа: были принесены две напольные вазы (я не видел их, но слышал, как стукаются о дно камешки). Одна ваза означала «жизнь», другая, соответственно, «смерть», а количество камешков в том или ином сосуде определяло мое право на жизнь.

Я думал о том, что если в «смертельном» сосуде окажется больше камней, то я напомню своим судьям о последнем желании, которое эти любители театральных эффектов должны будут удовлетворить. А желание у меня одно: узнать всю правду. Воистину она может быть смертельной, вспомнил я слова Эльзы Винер.

Внезапно гвалт сменился возней, и я понял, что вокруг творится что-то не то. Я припал к стенке клетки и увидел, что людей стало гораздо больше, причем некоторые уже лежали на земле. «Измена!» – услышал я крик, – «спаса…» – далее раздался характерный хрип: кричавший захлебнулся кровью. Это была не битва, как мне показалось сначала, а массовое избиение. Я видел, как одна из глиняных ваз обрушилась на голову одного из нападавших, и подумал, что суд, наверное, не состоится, потому что судить уже будет некому и некого. Кругом стоял лязг, стон и, как мне показалось, рычание. Видно было скверно, и, вспомнив об очках барона, я был чрезвычайно рад, обнаружив в углу клетки свой саквояж, содержимое которого, мои тюремщики скорее всего, сочли неинтересным.

Я прижал саквояж к себе, и в этот же момент, мои глаза встретились с глазами одного из мародеров. Бросив свою бездыханную жертву, которую он грубейшим образом обыскивал, он направился прямиком ко мне. Я никогда не видел таких лиц. Мне показалось, что это и не человек вовсе: глаза горели, на темном лице, а рот, скорее напоминал волчью пасть. Я услышал злобное рычание, которое почему-то становилось все тише и тише,…потом я увидел, как мародер оседает бесформенной грудой, едва коснувшись замка моей тюрьмы.

Потом я окончательно оглох, и почти сразу стало угасать зрение: как в тумане я увидел, что в клетку вбежали люди, и бросились ко мне. Скоро и их фигуры слились в одно пятно, залившее собою все пространство. Сознание плавно покидало меня, и в голове мягко качалась последняя мысль: она отравила меня. Вот так, не испытывая ни боли, ни сожаления, я провалился в небытие.

Одно за другим, медленно, ко мне возвращались все мои чувства: первым я почувствовал запах пробуждающейся земли – тот самый, весенний запах, позвавший меня в путь. Мои бренные останки были подхвачены теплым воздушным потоком, и я вознесся над суетящимися внизу людьми, словно перышко. Пролетая над равниной, я заметил внизу блестящую нить речушки, и мне захотелось пить. Воздушный поток оставил меня, и я медленно опустился на берег в двух шагах от темной кромки воды. Я являл собой жажду в чистом виде, но не мог почему-то напиться. «пить… пить…» – молил я, и был услышан. Из камышей послышался ворчливый голос, какой-то старик ругал меня, наверное за то, что я посмел нарушить его сон. Наконец я увидел и его самого: это был бог Пан, со своей свирелью. Не врали греки, он был очень некрасив, мало того, что козлоног.

– Господи, Алексей Леонидыч, как же я рад видеть вас! – сказал фавн, приблизившись. —

Вот выпейте, вмиг полегчает! – добавил он до боли знакомым голосом. И это лицо!

– Святые угодники. Фрол! Меня убили, да? Тебя послали меня встретить?! – возопил я.

Фрол зажмурился и приложил палец к губам:

– Бога ради, тише. Хоть мы и в безопасном месте, но кто его знает.

Старик поднял мою голову и поднес к моим губам чашку с каким-то травяным настоем. Жажда была такой сильной, что я забыл о том, что доверять Фролу неблагоразумно. Я выпил терпкий травяной чай до дна и, откинувшись на мешок, который старик предусмотрительно подложил мне под голову, спросил:

– На этот раз, чай без особых добавок? Он понял мою иронию, и казалось, был смущен.

– Поверьте, у меня были веские причины поступить так, а не иначе. Я должен был уехать, прежде чем я по немощи своей, вольно или невольно нарушил бы данное мною обещание.

– Обещание? Кому ты дал обещание?

– Вашему батюшке, Леониду Прокофьевичу. Вы стали задавать слишком много вопросов, на которые я не имел права Вам отвечать.

– А теперь? Теперь имеешь право? – спросил я, пожалуй, несколько грубее, чем следовало.

Старик покачал седой головой.

– Прошу Вас, батюшка, Алексей Прокофьич! Не делайте из меня клятвоотступника на старости лет!

Чтобы успокоить его, я пообещал, что не буду допытываться относительно тайной организации, членами которой состояли и мой отец, и, судя по всему, он сам.

– Где мы теперь находимся? – спросил я, с интересом оглядываясь вокруг. – Мышами воняет.

– Да! Местечко знатное! – обрадовался Фрол перемене темы. – Мы находимся как раз под поляной, где Вас судили. Это подземелье служит как раз для отступления, в случае внезапного нападения. Ни разу до сего дня не пользовался им.

– А что случилось? Я выпил то, что мне дала молодая полька…

– Они напали… – Фрол сделал паузу, пожевал губами. Было видно, что рассказ дается ему нелегко: …половину наших перебили! Разумеется, моим долгом было Вас спасти, но Вы были так бледны – сперва я подумал, что Вы мертвы. Я увидел около Вас крупного хищника, но он, простите великодушно, побрезговал Вами. К счастью, конечно! Я принес Вас сюда, переждать, пока все не образуется. Господи! А образуется ли?! – вдруг в сердцах крикнул он, и, схватившись за голову, зарыдал, как ребенок. Я не перебивал его, и он продолжал:

– Я видел, как они разорвали моего старого приятеля,… я не смог ему помочь! Слухи о том, что они решатся, ходили давно, а он, приятель тот, все не верил, посмеивался надо мной, шутил!

Похлопав его по плечу, я выразил ему свое сочувствие.

– А где же остальные: мадам Винер, Николя, Альжбета? Им удалось спастись?

Лицо его приняло непроницаемое выражение:

– А… так Вы уже знаете, что Николай Винер занял место вашего батюшки в Клубе? Тем лучше. Мне слишком трудно скрывать от Вас правду, а врать я не приучен. После того, как столько наших братьев и сестер сложили головы, уверен, что сам Господь привел Вас к нам, сколь ни противился этому добрейший Ваш батюшка, упокой Господь его душу! Назад пути не будет – только смерть. Он посмотрел на меня водянистыми глазами, и, улыбнувшись, приосанился. «Боже, бедный старик» – пронеслось у меня в голове.

– А девушка, Альжбета, Вы видели её? – спросил я во второй раз.

Фрол как-то странно на меня посмотрел, и слабым голосом, так что мне пришлось приложить усилия, для того чтобы расслышать, произнес:

Да, я видел, что её закололи, как бешеную собаку. Надеюсь, что она горит в аду, ибо под ангельской внешностью скрывалась подлая и жадная тварь. Это она предала нас.

Я увидел, что он снова плачет, но я не стал его успокаивать. Известие о гибели девушки причинило мне боль, однако мне удалось справиться с чувствами, и я, как ни в чем не бывало, спросил:

– Когда же мы сможем подняться на поверхность? В этой могиле мы скоро околеем совсем, как какие-нибудь кроты.

Старик поднял палец, прислушался. Потом взобрался по лестнице на две ступени, прислушался снова.

– Сейчас все тихо. Пойдемте, но на всякий случай, будьте готовы дать отпор врагу – он протянул мне пистолет.

Мы выбрались наружу недалеко от места, где я ещё недавно замерзал в своей тюрьме, открытой холодному апрельскому ветру. Клетка и сейчас стояла там, факелы догорели, освещенные луной, на земле лежали трупы, некоторые уже были обезображены хищниками, следов которых тут было великое множество. Я искал Альжбету, но не нашел, и в тайне надеялся, что старик ошибся. Мне было приятнее думать, что если бы не её эликсир, я бы был бы мертв. Почему волк так шарахнулся от моего «трупа»? То-то. А судьба охотничьего клуба, мало волновала меня в этот момент. Как знать, может быть, не напади на них эти чудовища, они бы преспокойно вынесли мне смертный приговор. Фрол бы, скорее всего, не посмел бы идти вразрез с Организацией, которую так боится.

– Пойдемте быстрее, не ровен час, они вернутся! – подгонял меня старый слуга, натягивая свой старинный котелок себе на самые уши.

– Но кто – же похоронит тела? – удивился я, сделал шаг вперед и тотчас упал, поскользнувшись на чем-то мягком и склизком. Вставая, я обнаружил под ногами белоснежную когда-то, а теперь грязную, со слипшимся мехом муфту. В лунном свете она выглядела почти черной от крови. В двух шагах, на спине, лежала сама пани Херцигова, её профиль стал ещё безобразнее, но, не смотря на это было искренне жаль её.

Сунув руку внутрь муфты, я сразу почувствовал прохладу серебряного диска. Так и есть! Это были часы графини.

– О, Бог милосердный! – перекрестился Фрол, следом за мной увидев труп старой девы, и склонился над ним, чтобы закрыть ей глаза. Бедная Агнесса!

Этого времени мне оказалось достаточно, чтобы незаметно положить в карман часы – я не хотел рассказывать о находке Фролу, во всяком случае, пока. Мне предстояло открыть тайну могущественной организации, замаскированной под Охотничий Клуб. Не думайте, что я бесчувственное животное, мародер. Сожалея о погибших, я согласился покинуть это место только после того, как Фрол уверил меня, что о телах позаботятся те, кто сделает это намного лучше нас.

***

Прошло время. Был теплый летний вечер, я сидел у себя на веранде, и прожигал время игрой в лото со своими гостями – четой Ивакиных. От безделья я пристрастился курить сигары. Мне уже не терпелось сбежать из дома, хоть на войну, хоть в Новый Свет, на поиски приключений. Но, слава Богу, подходящей войны не случилось, а в Новый Свет я отправиться пока не решался. От Винеров давно не было никаких известий. Фрол, так и не получив от меня письменного согласия о вступлении в Охотничий Клуб, попросил расчета и отбыл в неизвестном мне направлении. При этом, как не пытался я его разговорить, старик проявил недюжинное упрямство, и ушел, обиженно поджав губы. Чтобы заполнить образовавшуюся после его ухода пустоту, я взял на его место нерасторопного, но очень «английского» на вид слугу, с английским же, королевским именем Ричард. «Дворецкость» его облика заключалась в том, что одевался он не в поношенный чесучовый пинжак, с торчащей отовсюду косовороткой, а в настоящий смокинг, который, по его собственным уверениям, он шил на заказ у известного лондонского портного, заплатив за него все имеющиеся у него сбережения. Однако, по имеющимся у меня сведениям, он выиграл эту замечательную вещь в карты у дирижера столичного театра. Это обстоятельство указывало на то, что мой новый дворецкий либо любитель приукрасить, либо шулер. К отличному смокингу прилагались роскошные (даже со спины видать) бакенбарды а-ля Франц Иосиф. Мне нравилось впечатление, которое мой новый слуга производил на моих редких гостей, и я был готов простить ему флегматичность, и даже дурную привычку спорить со мной.

Мы уже битый час ждали самовар, когда вошел Ричард и шепнул мне на ухо, что на крыльце меня дожидается какая-то дама, отказавшаяся входить в дом, но уверяющая, что ей срочно нужно меня повидать. Сердце мое упало: Альжбета! Извинившись перед четой Ивакиных и оставив их недоумевать на веранде (чаю, они так и не дождались), я поспешил в сад.

Хоть был поздний вечер, летние ночи в нашем краю светлые, и я сразу понял, что это не Альжбета, и испытал некоторое разочарование. Дама, несмотря на теплую погоду, была одета в длинное платье, манто и шляпку с вуалеткой, скрывающей её лицо до самого подбородка. Увидев меня, она порывисто встала со скамейки, и не успел я опомниться, как она, подхватив меня под руку, увлекла в дальнюю беседку. Там она сняла вуалетку, и произнесла развязно, стукнув по руке кружевным зонтиком:

«Ну что, шалунишка, узнал меня?»

Я вгляделся в это лицо, сверлящее меня маленькими глазками, в мальчишески застенчивую улыбку и, узнав, сначала не знал, как себя вести. С одной стороны я был безумно рад видеть своего «брата», с другой стороны, к чему этот маскарад? Не следят ли за ним?

Мы сели рядом, словно пара голубков, и он передал мне запечатанный конверт, сказав, чтобы я прочел сегодня же, и по прочтению сжег. Кивнув, я убрал письмо в карман.

– Как матушка? – спросил я его.

– Матушка очень больна. Не встает. – Сразу нахмурился он.

Я легонько сжал его пальцы:

– Передавай ей привет от меня.

Николя кивнул.

– Это от неё письмо. Прочтешь, и тотчас сожги его. А от себя я так скажу: бежать тебе надо. Хоть в Индию, хоть в Америку. Сейчас, пока мы с тобой здесь сидим, кое-кто совещается, как сподручнее тебя убрать.

– Вот как? Уж, не в известном ли мне Охотничьем клубе? Говорят, что ты там вроде «держателя табакерки» вместо моего отца.

Николя склонил голову:

– Видит Бог, я не хотел этого. Мама решила, что клуб единственный путь для меня в высшее общество. Став приемником твоего отца в Клубе, я стал графом. Но в клубе свои правила, и табакерка, которую ты по ошибке принял за личную вещь отца, для меня стала талисманом.

– Интересно. А твое отсутствие на собрании, посвященном моему убийству не вызовет подозрений? – не удержался я. Николя даже не улыбнулся:

– Те люди, которые знали о нашей дружбе, увы, мертвы. Более половины в клубе – свежая кровь, приемники, некоторые приехали из Чехии и Германии.

– Почему Вы решили, что я представляю опасность? – спросил я, мучивший меня в последнее время вопрос. – Что за варварство убивать людей, которые хотят жить так, как хотят?

– Это правила Клуба. Именно благодаря неукоснительному соблюдению правил, мы противостоим злу. Наша задача уничтожить их породу на корню, а они, стремятся уничтожить нас. Всё просто… Наши враги очень сильны – они настоящие убийцы. В их рядах очень влиятельные люди! Одно слабое звено в нашей цепи – и произойдет катастрофа, подобная той, что произошла весною в Дубках.

– Я слышал, там замешана эта полька, как её, эээ…? – Я сделал вид, что не могу вспомнить имя.

– Альжбета! Она предала нас. Даже родная тетка не подозревала о вероломстве племянницы. – Он опустил глаза, и я понял, что молодая полька небезразлична ему. Но, не удержавшись, спросил-таки:

– Где она сейчас? Погибла?

– Я верю только своим глазам. – Тихо произнес Николя. – Тела я не видел, хотя, тому, что отец Михаил смертельно ранил её, есть свидетели.

– Отец Михаил? Неужели тот самый? И ты мне ничего не сказал?! Я вспомнил голос на судилище, который говорил, что мне надлежит либо быть с ними, либо умереть. Теперь я вспомнил его – то был голос отшельника.

– Прости. Я сам не знал, ведь я стал полноправным членом Клуба, позже, когда у меня появилась табакерка. – он опустил глаза. – Любой сторонний человек, который даже нечаянно узнает больше о Клубе, чем следует, почитай уже мертвец. Правила не щадят никого! Поэтому уезжай, уезжай Бога ради, и я, и матушка заклинаем тебя. Или становись одним из нас, я сделаю для этого всё, что смогу. Даже готов раздобыть тридцать третий предмет.

– Что ты сказал? – Не понял я.

– У каждого Охотника есть свой талисман, который, однако, ему не принадлежит, а служит ему, пока он жив. Потом предмет переходит к приемнику. Табакерка – это мой талисман, прости, что пришлось вернуть её себе таким образом. – Он смутился на мгновение, затем продолжал:

– Всего предметов, как и Охотников, должно быть тридцать три. Но у нас пока тридцать два – после гибели графини, кто-то присвоил себе артефакт. Мы думаем, что это её преемница, Альжбета. Однако никаких следов девицы не найти не удалось, и теперь все силы брошены на то, чтобы разыскать её, живую или мертвую.

– Я знаком с преотличным мастером, ювелиром. Уверен, он может помочь воссоздать любую вещь, созданную когда-либо другим человеком! – Было любопытно, насколько Николя будет откровенен со мной.

Он грустно усмехнулся:

– Все предметы обладают особыми, присущими только им свойствами, поэтому изготовление копии не выход, увы.

– И что вы намерены делать? – спросил я, словно меня это не касалось.

– Искать оригинал! – усмехнулся Николя. – А ты… уезжай, Алексей, я напишу, когда все поутихнет. Впрочем… адреса не оставляй, так будет надежнее.

Я проводил Николя к задней калитке, мы распрощались, и я, не оглядываясь, зашагал к дому, читать послание Эльзы Винер.

На дорожке сада я остановился: мне показалось, что в кустах акации кто-то прячется. Я постоял немного, но шорох больше не повторился. «Верно, виною всему мои расшатанные нервы», подумалось мне, и я поспешил к своим покинутым гостям, чете Ивакиных, которые уже клевали носами за карточным столом.

Извинившись за свое долгое отсутствие и за нерасторопность слуги, так и не угостившего их чаем (назавтра я решил уволить нерадивого Ричарда), я пообещал навестить их в ближайшее время, и, проводив, остался, наконец, наедине с письмом.

Развернув его, я с нетерпением принялся за чтение, сулившее мне объяснение того, чего я не мог объяснить. Письмо было небольшим, и я прочел его быстро. Ничего такого, что могло бы меня заинтересовать, в нем не было. Мадам Винер извинялась за то, что «была вынуждена изъять предмет», и горячо просила о том, чтобы я «уехал как можно скорее и как можно дальше». Я скомкал письмо, и сжег его, как обещал. Затем опустил руку в карман и извлек часы графини. На стене отразилась огромная копия диска на цепочке. Туда – сюда раскачивал я диск, как это делала графиня, когда я ехал с нею в карете. Я почувствовал, как веки мои слипаются, и еле смог остановится и убрать часы в карман. Потом вдруг услышал, как мне показалось подавленный зевок. Я схватил со стены саблю, и, закрутив ею штору, рванул её, что есть мочи, вниз, оказавшись лицом к лицу с Ричардом.

– Ах ты, сукин сын! – я схватил его за грудки, и хорошенько встряхнул. – Значит ты, пес, за мной шпионишь? Кто приказал?! – для верности я приложил его к стене, отчего слегка посыпалась штукатурка.

Ричард, раздувая ноздри, и скаля зубы, молчал. Глаза его сверкали ненавистью и самодовольством, словно он издевался надо мною. В тот момент он был похож на оборотня в момент превращения, куда только делись его манерность и внешний лоск?

«А что, – подумалось мне, – если бакенбарды фальшивые? Дай-ка сюда!» – и я с силой дернул мнимого дворецкого за бакенбарды, чего он, скорее всего, никак не ожидал и заорал дурным голосом, потому как бакенбарды оказались самые, что ни на есть, настоящие. Я вырвал солидный клок волос, и теперь не зная, куда его деть, держал в руке.

– Федор! – Крикнул я что есть мочи. Вскоре по коридору застучали босые пятки, и появился, запыхавшийся Федор. В руках у него были новехонькие вилы.

– Кто кричал? – спросил он первым делом – скорее всего, он слышал вой Ричарда. Заметив дворецкого в моих тисках, подошел, и остервенело, погрозил у самого его носа пальцем:

– А он мне сразу не показался! Где это видано, чтобы у мужика были ногти полированы? Зачем такие длинные ногти растить служилому человеку? Тьфу, басурман! – он замахнулся на Ричарда, но я удержал.

– Давай-ка свяжем его, и бросим в подвал. Желаю его допросить с пристрастием. А будет кобениться, так и кончим его, чего с ним церемониться – сказал я, незаметно подмигнув Федору.

– Вы, барин, мне его отдайте. – Вмиг подхватил Федор. – Уж я его попарю! Мне он унтера одного напоминает: много крови у меня, скотина, выпил. Так уж я потешусь!

С шутками и прибаутками подобного свойства мы связали дворецкому руки и ноги, и потащили в подвал.

Подвал усадьбы совсем не был приспособлен для таких целей, как содержание преступника, или, тем паче, развязывания его языка методом пыток. Кругом стояли бочки и банки с самым разнообразным содержимым, начиная от меда и заканчивая мочеными яблоками и кислой капустой. Только вчера кухарка сделала кровяную колбасу, которая сейчас живописно свисала с веревки, аккурат перед носом нашего пленника.

– Тяжелый, точно кабан! – сказал Федор и уселся на пустую бочку, отирая пот со лба.

– Ты, Федор, иди пока, мне надобно с этим господином тет-а-тет поговорить.

– Чаво? – не понял Федор.

– Ну, с глазу на глаз, – объяснил я.

– А-а-а. Ну, так я тогда в прихожей лягу, зовите, если что – зевая, сказал Федор. – И повернувшись к Ричарду, показал ему волосатый кулак:

– Ууу, шельма!

Я не ждал, что Ричард вот так мне все возьмет и выложит. Отнюдь нет! Повидал я таких типчиков. Но у меня в кармане лежало волшебное средство, действие которого я испытал на себе, и я поглаживал пальцем его инкрустированную крышечку. Правда, я не владел техникой применения этой вещицы, знал только общие принципы её действия, потому решил не спешить, чтобы не наломать дров. Благо впереди была целая ночь.

– Ну-с, может быть, назовешь свое настоящее имя? – спросил я, без всякой надежды на ответ, и был весьма удивлен, когда дворецкий произнес:

– Архип.

– А по батюшке?

– Архипов сын.

– Зачем проник в мой дом?

– Убьете? – мрачно спросил он, не ответив на мой вопрос – Впрочем, мне все одно не жить. Так что, лучше уж Вы. – Он отвернулся к стене.

Я сел на ту бочку, где только что сидел Федор, и нащупал в кармане часы. Осторожно вытащил их и стал раскачивать на цепочке, при этом смотря не на них, а на спину Лжеричарда. Я рассчитывал, что он, обернувшись, попадет под влияние маятника и тогда…

Но он и не думал поворачиваться. Тогда я подошел к нему ближе и коснулся его спины. Освещение в подвале было не Бог весть: закопченные масляные светильники – и поэтому я не сразу понял, что это у пленника с лицом, когда он обернулся: оно все покрылось жесткой шерстью, и вообще стало звериным. Был бы я барышней, я бы упал в обморок, какой с барышни спрос? Но я ведь не барышня, и поэтому мой сокрушительный кулак с быстротой молнии въехал в мохнатое рыло, отчего потом у меня на всю жизнь остались на кулаке знатные отметины, хотя в тот момент боли я не чувствовал. Голова оборотня откинулась, но он выдержал удар.

Зажав в руке артефакт, я стоял напротив оскалившегося Ричарда-Архипа, с клыков которого капала розовая пена, и понимал, что допрос, к сожалению, придется отложить, так как мой собеседник сейчас способен лишь рычать. Сейчас он порвет меня…

рука с часами непроизвольно вытянулась вперед, и глаза оборотня, к моему восторгу, прикипели к маятнику, повторяя его колебания: вправо-влево, влево – вправо…

– Кто ты? – мой голос дрожал от возбуждения: ещё бы! Сейчас я выведаю у него всё!

– Аррр… – зарычал оборотень, наверное, его действительно звали Архипом. Маятник раскачивался, и я уже стал бояться, что не выдержу, закрою глаза, и провалюсь в небытие.

Но тут зрачки его сбились, метнулись в противоположную от маятника сторону, и я понял, что часы не сработали: это была лишь уловка, чтобы усыпить мою бдительность. К сожалению, понял я это слишком поздно.

Лжеричард в мгновение ока кинулся на меня, и, обдав зловонным дыханием нечистоплотного хищника, повалил на пол. Мне не хотелось умирать – слишком много тайн осталось не разгадано, и я решил пожертвовать часами. Раскрутив диск перед мордой оборотня, я закинул их в закуток, где матушка обычно хранила сало и вяленое мясо.

Я боялся, что не сработает – старый прохвост может запросто меня сожрать, а потом спокойно отыскать и присвоить ценную вещь. Но напрасно я опасался, оборотень кинулся за часами, и через мгновение я услышал урчание и характерные звуки – скорее всего, он обнаружил там прошлогоднее угощение в виде бараньей лопатки или свиного окорока. Не помня себя, я поднялся с пола и пулей забрался наверх, где побледневший Федор уже стоял с ружьем. Вдвоем с ним мы закрыли крышку на замок и для верности подперли её английским бюро, тяжеленным, сделанным из мореного дуба.

Засыпая, я слышал приглушенный вой. Он не был похож на волчий. Так воет существо, бывшее когда-то человеком.

***

Проснулся я от того, что кто-то гладил меня по щеке. Сквозь приоткрытые веки я увидел Альжбету. Она была так прекрасна в лучах яркого солнца. Через секунду, поняв, что это не сон я вскочил на кровати:

– Альжбета?!

Она, улыбаясь, приложила пальчик к губам:

– Тише, тише, я ненадолго к Вам, граф.

От волнения я долго не мог попасть рукой в рукав халата, отчего ужасно нервничал и не мог вспомнить заранее заготовленную для такого случая речь. Много раз, воображая себе, что встречу Альжбету в парке или заграницей на водах, где она будет инкогнито, я никак не мог предположить, что она придет ко мне домой.

– Не угодно ли Вам что-нибудь? Кофий? Легкий завтрак? Пойду, распоряжусь. – суетился я.

– Не стоит беспокойства, дорогой Алексей Леонидович, все, о чем я хотела просить Вас, так это не гневаться на меня. Всё что я сделала, я сделала в Ваших интересах, я дала Вам зелье, запах которого отпугивает… – она долго подбирала слово – смерть. Вы понимаете, о чем я?

– Гневаться? На Вас? Помилуйте, но чтобы не говорили о Вас, мне Вы не сделали ничего дурного. Пожалуй, благодаря Вам я жив теперь. Мне искренне жаль Вашу тетушку, примите мои запоздалые соболезнования.

Прелестница приложила кружевной платочек к сухим глазам, и молча кивнула.

Было слышно, как бьется о стекло большая муха, да тикают напольные часы, которые я привез из Ганновера.

– Значит, Вы обещаете мне, что сохраните дружеское ко мне расположение? – улыбнулась Альжбета через минуту. – И Вам все равно, что обо мне говорят?

– Я слышал о Вашей гибели, но не верил слухам. Надеюсь, что и остальное не более, чем…

Она приложила палец, но на сей раз не к своим, а к моим губам, и я невольно поцеловал его.

Отчего-то я сразу понял, что она собирается уходить, и мне стало так невыносимо тоскливо, что я был готов сделать что угодно, лишь бы она осталась, хотя бы ненадолго.

– Хотите, я покажу Вам свою библиотеку? – сделал я робкую попытку задержать гостью.

– Вы очень милы! Но книги наводят на меня скуку. Я без ума от театра, оперу люблю.

– Тогда я покажу Вам свою оранжерею. Вы любите розы? А оперу я Вам обещаю, если скажете, куда прислать билет.

Она засмеялась, ничего не ответив, и я повел её в розарий. Пока была жива матушка, она самолично ухаживала за цветами, сейчас это делал Федор, и я боялся, что хвастаться будет особо нечем. Но я ошибся, все было точно так, как при матушке. Мы вошли в благоухающий цветочный рай, сели на лавочку у старого фонтана и молчали. Девушка сидела так близко, что я чувствовал своим бедром тепло её бедра, и, повинуясь скорее инстинкту, нежели чувству, двигался всё ближе, пока Альжбета не оказалась в моих объятьях. Потом мы целовались, пока всё не закружилось вокруг. – Сказать, что я потерял голову, значит не сказать ничего.

– Мне пора – с сожалением прошептала она, отстраняя меня. Грудь её вздымалась, глаза горели лихорадочным блеском, а губы припухли. Я не узнавал своего белокурого ангела – это была женщина из плоти и крови, возбуждающая, опасная. Я понял, что пропал окончательно.

Мы шли по прохладной аллее, туда, где её дожидалась легкая коляска. Кучер, соскочив с козел, подал хозяйке руку, но я отстранил его, и сам помог ей сесть.

– Альжбета! Когда мы увидимся вновь? – голос мой был ровным, мне удалось, скрыть отчаяние, бушевавшее в моем сердце.

– Вы обещали сводить меня в оперу, Алексей! – со смехом отвечала она.

– Но сезон в опере начнется только с осени! Это невыносимо долго! – скрывать отчаяние мне становилось все труднее.

– Как знать, может быть, провидение сведет нас и раньше. А пока, возьмите на память обо мне, но пока я не уеду, не открывайте, прошу Вас – и она протянула мне небольшой сверток, перехваченный алой лентой.

– Поехали! – хлопнула она ручкой по дверце, и кучер щелкнул кнутом. Едва коляска скрылась из виду, я с нетерпением стал разворачивать сверток. Я был уверен, что это её портрет: мои глаза уже снова жаждали созерцать лик моей возлюбленной. Предмет был упакован основательно: за рогожей, шла папиросная бумага, в неё было завернуто нечто круглое. Сердце мое забилось сильнее, я разорвал бумагу и застонал: в руку мне легло наследство графини Херциговой. Сначала я побежал к дому, чтобы поскорее удостоверится в том, что меня провели, но потом, сел на землю и рассмеялся: я знал, что подвал пуст, знал, кто выпустил пленника. Будь я внимательнее, я бы разглядел, что кучером Альжбеты был Архип, до носа замотанный в шотландский шарф. Но я был ослеплен любовью, ничего не видя вокруг кроме прекрасной польки.

Но зачем она вернула мне артефакт? Я внимательнее присмотрелся к папиросной бумаге – так и есть, на ней было нацарапано короткое послание:

«Не сердитесь, Милостивый государь мой Алексей, но я должна была освободить своего отца. Он нанялся к Вам с одной лишь целью: защищать Вас от произвола Охотников – ведь для вас не секрет, что за Вами теперь тоже идет Охота. Единственный шанс для Вас это стать одним из них, чему способствует медальон, принадлежащей моей тетушке. У Вас есть время все обдумать, не пытайтесь меня догнать, это бесполезно – я сама Вас найду.

Ваша Альжбета».

Я покрутил в руках серебряный диск, который всегда принимал за часы, ведь графиня назвала мне время, когда мой взгляд был пойман в гипнотический силок. Я надавил на кнопку, и с легким щелчком крышка отскочила, явив моему взгляду портрет Государя… в волчьем обличии. Сам не знаю, как так можно изобразить человека: я сразу его узнал, несмотря на черную мантию и выступающие клыки.

Вспомнил, что Фрол говорил про медальон, что внутри портрет главного врага. Главного! Теперь мне стала понятна жестокость членов охотничьего клуба. Иначе они бы просто не выжили среди бесчисленного множества шпионов. Но как возможно… неужели Государь …? Мне не хотелось в это верить.

Но какова Альжбета! Провела меня, как мальчишку! А я то, идиот, уши развесил, ручки ей целовал, оперу обещал! Едут сейчас со своим папашей, смеются надо мной, и поделом!

Разозлившись не на шутку, я размахнулся и со всей силы метнул медальон в болото, в котором, по слухам, мои предки топили бракованных щенков. Вернувшись домой, я понял, почему с такой настойчивостью гостья не хотела ни кофию, ни легких закусок – Марфа с Федором лежали связанные спиной друг к другу, в кладовке. Я развязал их, но на попытки Федора оправдаться, махнул рукой: мол, сам опростоволосился не меньше твоего. Отдав распоряжение собирать чемодан и закладывать лошадь, я побрел назад, к болоту.

Успокоившись немного, я сожалел о вспышке гнева, стоившего мне ценного артефакта. Сшибая ботфортами осоку, я встал, как вкопанный: недалеко от меня, шагах в десяти, качаясь на ветке, висел на цепочке диск. Медальон зацепился за болотный куст, никчемный настолько, что, пожалуй, даже профессора ботаники вряд ли вспомнят его название. Но я был готов расцеловать это незатейливое чудо природы, сохранившее для меня медальон. Выбравшись из болота, я вернулся домой в отличном расположении духа, чему слуги, видевшие меня полчаса назад в мрачнейшем состоянии, никак не могли найти объяснения.

Я собирался ехать куда угодно, лишь бы подальше. Обладая смертельной тайной, я прекрасно понимал, что за жизнь мою теперь никто не поставит и ломаного гроша. Я рассматривал отъезд не как бегство, но как отступление, которое позволит мне выиграть время и хорошенько обдумать свое решение вступить в эту опасную игру.

Апрель-Август 2011

Content

Чучельник
Истории графа Опалинского-Стрешнева
Мила Менка

Чучельник

I. Неудавшаяся охота

II. Возвращение в С*

Охотничий клуб

I. Легенда о Лариссе

II. Альжбета