Ната Хаммер

ООО «Удельная Россия»

Почти хроника

Моему мужу, в молодости мечтавшему служить до самозабвенья великой Родине и уже много лет обслуживающему частные интересы ограниченной группы лиц, посвящается.

Акт первый

Май 2004 года

Сцена первая

Сусликов всемогущий

Мирослав Сусликов задумчиво смотрел в монитор. Там, в мониторе, у памятника Кириллу и Мефодию шел санкционированный митинг ультраправых сил. Бабушки в вязаных шляпках и бритоголовые юноши-чернорубашечники, прикрываясь агитационными листовками от неожиданно ярких лучей майского солнца, рассеянно слушали заходившегося в крике патлатого оратора, энергично размахивавшего нетрудовыми руками под провисшим баннером с призывом «Гей, славяне!». Согласованная с мэрией мощность динамиков позволяла Сусликову слышать речь вполне отчетливо.

«Хотя нас тут немного, но за нами – большинство! – вопил оратор. – Да, большинство! Кормильцы в этой стране – это мы, русские! Выходцы с Кавказа только делают вид, что кормят нас – фруктами на рынке, шаурмой в ларьках и спагетти карбонара в своих псевдоитальянских ресторанах. Снимите их лаваш со своих ушей! Откажитесь от него в пользу бородинского хлеба! Бойкотируйте их! Выращивайте на даче истинно славянские яблоки и кушайте дома! И не покупайте сосисок имени Микояна – под такой маркой не может быть полезных для русских сосисок! Таганка и Останкино – вот где набивают в натуральные кишки подлинный российский фарш!»

Оратор замолк, отер пот со лба и отсморкался. Публика, решив, что он уже закончил, жидко захлопала. Патлатый возбудился. Запихнув обратно в карман мятый носовой платок, он продолжил: «Не надо аплодисментов, друзья! Аплодисменты – это чуждая нам традиция! Вы только осознайте: на каждом шагу – влияние проклятого Запада. За моей спиной таджикский декханин прочесывает немецким культиватором прошлогоднюю траву в сквере! Опрятно? Опрятно, говорите? Немецкая опрятность русским людям не к лицу! Тем более в исполнении азиатских басмачей! Это днем он чешет траву! А ночью?

Что он делает ночью? А я скажу вам! Наркотики трафикует! Наших детей в овощей превращает! Чтобы освободить места в наших университетах для своего многочисленного приплода. Не пройдет и десяти лет – и вся российская интеллигенция резко почернеет. А наши подсаженные им на „травку“ дети будут чесать газон в этом сквере». «Бей его!» – закричали чернорубашечники. «Не сейчас! – возразил им патлатый. – Пусть все-таки дочешет. И у нас митинг еще не закончился».

«А посмотрите на эту вялотекущую автомобильную пробку! – развернулся патлатый лицом к Лубянскому проезду. – Много ли в ней отечественных автомобилей? „Жигули“ не считаются! Их нам макаронники подсунули, вместо того чтобы в утиль пустить. Так где они, наши авто? Их нет. Кругом одни узкоглазые: японцы, корейцы и даже китайцы. Вы говорите: мы на них ездим? Иллюзия! Это они на нас ездят! Заполонили весь наш Дальний Восток. На наши суверенные территории покушаются. Острова отдать требуют! Кто сказал: „Пусть забирают“? Мужчина в берете, это вы сказали? Что значит: мы ими не пользуемся? Да мы половиной страны не пользуемся – предложите полстраны отдать?

Китайцы и сейчас готовы все забрать, уже в своих учебниках всю Сибирь китайской территорией обозначили. Вы, гражданин, – засланец! Да, засланец тех враждебных сил, что беспрестанно веют над нами!» «Бей его!» – заорали чернорубашечники. «Не сейчас! – остановил их оратор. – Мы подписались под мирное течение митинга. Уйдите, гражданин, отсюда подобру-поздорову. Видите, как молодая кровь вскипает на ваше безответственное „Пусть забирают!“».

Мужчина в берете быстро ретировался под молодецкие свист и улюлюканье. «Нас окружили! Обложили! Слева – хищный Запад, справа – хитромудрый Восток, снизу напирают исламисты и все пытаются вытеснить нас в скованный навеки Северный Ледовитый океан. Но мы, славяне, готовы стоять против всех, стоять насмерть! Как поется в нашем гимне:

„Против нас хоть весь мир, что нам! Восставай задорно. С нами Бог наш, кто не с нами – тот умрёт позорно“».

Под нестройное пение «Гей, славяне» Сусликов нажал на кнопочку, и монитор потух. В кабинете сразу наступила ночь. Он закрыл дверь на ключ, оставив его в замочной скважине, отключил телефон, а также подслушивающие и подсматривающие устройства, установленные в его кабинете по распоряжению свыше, включил настольную лампу и запись стрекотания сверчка. Мирослав настраивался на творческий лад. Ему предстояло внести Президенту ряд предложений по перестановке в высшем руководстве одной общероссийской общественной организации, им созданной и им курируемой.

Сусликов набрал код на пульте – и фальш-панель на глухой стене беззвучно разошлась по бокам, как автоматические двери в дорогом супермаркете, открыв полусумраку кабинета все свое густонаселенное нутро. Стеллажи сверху донизу были заставлены куклами. Справа – думцы, слева – Правительство, ниже – весь цвет профсоюза олигархов, сбоку – те, кто в профсоюз не вошел. Затем шли Полномочные представители и губернаторы. Под губернаторами выстроились всякого рода околообщественные деятели. Самые нижние полки занимали представители оппозиционных партий и организаций. Те, которые выпали из обоймы, – хранились в пластиковых прозрачных коробках из Икеа – чтобы можно было видеть лица и оперативно извлекать из запасников в случае надобности. Каждую куклу Сусликов изготовил сам: он был человеком многоталантливым. Похожесть персонажей была поразительной, но никого не поражала, поскольку единственным смотрителем и ценителем этих многочисленных Буратино оставался их создатель – Мирослав Казбекович Сусликов. Но на самой-самой верхней полке, там, где по логике вещей должна была находиться фигура президента, стоял неоструганный чурбачок – эта девственность высшего образа была страховкой от самого себя и своих противоречивых побуждений.

Сусликов повернул лампу, направив ее на свой кукольный театр, покрутил диммер, прибавил мощность. Свет прыгал по лицам кукол, то выделяя их из мрака, то бросая в тень, и в зависимости от того, как он падал, фарфоровые лица бессловесных заключенных тайного шкафа выглядели то фантасмагорическими, то комическими, то трагическими. Мирославу нужны были кандидаты в руководители недавно созданного им Общероссийского союза вхожих и невхожих (ОСВИНа), поскольку действующий, второпях назначенный на этот пост Василий Петрович Чаевников оказался на поверку трудным в управлении сверху. Цель объединения он понял буквально: он стал предлагать услуги союза по прохождению в Кремль направо и налево, невзирая на подаваемые ему четкие сигналы и отмашки.

Мирослав присел на корточки и потянулся за пластиковыми коробками. В самом углу, в клетке для канарейки, сидел Ходор Рудокопский. Сусликов постучал по прутьям и обратился к бывшему начальнику: «Ну, что, сидишь? И не свистишь? А как свистел, как свистел. Я же тебе говорил, что власть, как и любовь, купить нельзя. Говорил? А ты не услышал. Думал, если стал самым богатым, то и самым сильным? На каждого слона, друг мой, есть своя мышка. Перегрызла перепонки, и слону крышка. Жалеешь поди, что вовремя долю мне в банке не дал. Жалеешь, но никому не признаешься. Даже самому себе. Ты же у нас гордый. Ну, ты посиди, подумай о вечных ценностях, а мы пока займемся повседневной рутиной».

Мирослав вытащил из-под клетки подушечку и уселся на нее, скрестив ноги по-турецки. Из позиции сидя он протянул вверх руку и без труда достал с нужной полки всю головку «ОСВИНа»: там было пять персонажей – и все они оказались по разным причинам негодными или неугодными. Мирослав открыл полупустой ящик, еще попахивающий новенькой пластмассой, и бросил туда всех, ни минуты не колеблясь. Потом потянул на себя и вытряхнул все содержимое другого ящика, на котором было написано: «Первая очередь». Сверху лежал промышленник Адмиралов: властный, умный, осторожный. Рядом инвестор-демограф Затонов: успешный финансист с вечной скорбью в глазах по вымирающей России. Их можно было задействовать, но не на самую первую позицию – Сусликов не желал повторять историю с Чайниковым и наступать на одни и те же грабли дважды. Надо было выбирать кого погибче. Он стал пробовать тела кукол на прогибание. В ящике «первой очереди» все показались ему какими-то деревянными. Он засунул руку в ящик «второй очереди» и вытащил на ощупь кого помягче. Это был легкий промышленник и легкий человек Карасев. «Слишком легкий, – подумал Мирослав. – При необходимости зацепить будет не за что. А вот в коллективный орган для баланса пойдет – тяжеловеса Адмиралова уравновешивать». Он усадил Карасева в один ряд с Адмираловым и Затоновым и глубоко вздохнул – нужный лидер никак не находился. Сусликов достал из-под клетки с Ходором вторую подушку и, подложив ее под голову, растянулся на полу. Изменение угла зрения часто помогало ему при принятии решений. Откуда-то со средних рядов на него уставилось наклоненное лицо куклы – сама кукла изощренно изогнулась, не помещаясь на отведенной ей полке. Сусликов пригляделся в полумраке. Да, конечно, это был Ким Неуемный из профсоюза олигархов, попавший туда не по рангу и не находивший себе места в связи с попаданием.

Не поднимаясь, Сусликов протянул руку и нашарил бамбуковую палку с крючком на конце. Он вытянул ее вверх, пытаясь зацепить Неуемного за отворот пиджака. Кукла неловко дернулась и сверзилась вниз, чуть не повредив себе фарфоровое лицо. Мирослав поднял ее, осмотрел, ощупал и нашел очень подходящей. Хорошее пугало, подумал он. Умных сам от себя отпугнет, а дураков в Кремле не боятся. Он представил, как такое предпочтение взбесит Адмиралова с Затоновым, и довольно ухмыльнулся. Потом положил Неуемного на колени посаженного в ряд триумвирата: вот вам, нянчитесь теперь с ним: «По кочкам, по кочкам, по маленьким дорожкам – в председатели бух!» Он захохотал собственной шутке. Не вслух, про себя. Хохотать вслух в одиночестве он себе уже не позволял – вдруг не всю прослушку выявил и выключил. Февральского инцидента с недопущением в рабочий кабинет ему было достаточно. Компетентные органы могут трактовать этот хохот как начальную стадию сумасшествия и передать запись заинтересованным в его свержении коллегам по кремлевскому рулю. Но и не хохотать не мог: если не смеяться над всей этой камарильей – и впрямь сойдешь с ума.

Он поднялся, довольно потирая руки, устроил новый состав правления на предназначенное для него место, гуманно засунул подушки обратно под клетку с Ходором для смягчения условий отсидки последнего и закрыл двери своего кукольного театра. Потом включил свет, прослушку и подглядку, отпер дверь и выглянул в приемную.

Дама третьей молодости Лидия Георгиевна, пережившая на этом месте уже трех идеологов перестроечных лет, спала, сидя за столом, с открытыми глазами и строго выпрямленной спиной. Заслышав скрип начальственной двери, она сморгнула и прогнала Морфея прочь.

– Какие будут указания, Мирослав Казбекович?

– Попросите мне срочную аудиенцию у Президента и вызовите мне на завтра Адмиралова, Затонова, Карасева и Неуемного.

– Прошу прощения, Карасева из МИДа или Карасева из Думы?

– Ни того и ни другого. Карасева из запасной обоймы.

– Хорошо. Вместе, одного за другим, или чтобы не столкнулись?

– Без столкновения все равно не обойтись. Всех вместе на двенадцать, сэкономим время.

– Помариновать в приемной или сразу подавать?

– Помаринуйте минут пятнадцать до легкой кислинки и подавайте. А на час назначьте Свистунова.

– Свистунова?

– Ну, этого, говорящую голову из ящика. Который сначала призывно свистит, а потом лихо освистывает.

– А, Скворцова!

– Ну да, Скворцова. А я как сказал?

– Так и сказали – Скворцова.

– А на два часа – Васю Люберецкого с его пацанами.

– А как же обед?

– На обед я вас отпущу, мы с Васей тут сами в ваше отсутствие разрулим.

– Я не про себя, Мирослав Казбекович. Я про ваш обед. У вас обед назначен с представителями оппозиции. В трапезной.

– Ах, да, запамятовал. Ну, тогда Васю с пацанами тоже на обед пригласите. Чтобы оппозиция особо не распоясывалась. А то, знаете, некоторые позволяют себе вольнодумство, языки свои блудливые распускают. Вот на конкретных пацанов посмотрят – сразу языки в трубочку свернутся, кусок в горло не полезет. Меньше государственных харчей сожрут, люберецким порцайка и достанется.

– А какой лимит конкретных пацанов установим, Мирослав Казбекович? У Васи ведь их целая банда, и все желали бы заглянуть в кремлевскую кормушку.

– Двух будет достаточно. По его выбору, но чтоб были чистыми.

– В смысле – помылись?

– В смысле – без отсидок и не под следствием. А то журналюги пронюхают, вой поднимут.

– Но ведь обед закрытый, участники приедут в спецмашинах и в маскировке.

– Лидия Георгиевна, с вашим-то опытом – и такая наивность! Кто-нибудь из участников и сольет, а потом еще пальцем на соседа покажет – мол, это он утечку организовал.

– Извините, вы, как всегда, правы. Не устаю вами восхищаться.

– Так за работу, неустанная вы наша. А я поеду в город, в Интернете полазить, а то мы тут в полном отрыве от виртуальной реальности, пока новости по цепочке до нас дойдут – слон в муху превратится.

– Да, но что же делать. Безопасность правительственной связи – прежде всего.

– Ах, перестаньте, Лидия Георгиевна. Давайте мы еще компьютеры отключим и всю информацию будем в сейфах держать.

– Не гневайтесь, Мирослав Казбекович! Ступайте, я все исполню.

А Сусликов уже удалялся по коридору, сверкая пятками от Сальваторе Феррагамо. Лидия Георгиевна нажала кнопку спецсвязи, пообщалась с секретариатом Президента и зафиксировала время. Потом подняла трубку городского телефона и набрала свой домашний номер.

– Даша, ты в Интернете?

– Да, бабушка. Что, опять?

– Опять, Даша.

– Щас не могу, у меня игра онлайн.

– Ну, Даша, это же дело государственной важности.

– Ладно, ладно, слышала уже. Диктуй.

– Лю-бе-рец-кий Василий.

– Нашла двоих: Павлович и Кузьмич. Тебе какого?

– Мне – которого с неясным прошлым.

– Тогда – Кузьмич.

– Пароли, явки есть?

– Бабушка, он у вас полгода ошивался. Наверняка след оставил. В канцелярии поинтересуйся.

– Теперь – сложнее. Карасев, имя не знаю, только не из МИДа и не из Думы.

– Футболист пойдет?

– Нет, футболист не пойдет. Скорее – бизнесмен.

– Карасев, Сергей Сергеевич, компания «Одежка без застежки».

– Наверное, он. Адрес есть?

– Есть. Московская область, поселок Васюки, улица Завальная, дом один.

– А телефон?

– Сто двадцать три сорок пять шестьдесят семь.

– Спасибо, дорогая!

– С тебя, бабуля, – сникерс!

– Даша, это же вредно! Опять все прыщи повылазят!

– Не купишь сникерс – будешь своих Карасевых через государственную канцелярию искать.

– Даша, это шантаж!

– Бабушка, это жизнь. У меня есть ресурс, недоступный тебе в рабочее время. Зато ты можешь в рабочее время заработать денег на сникерс. Честный обмен. Я же не прошу у тебя банку черной икры. Знаю – на нее ты не зарабатываешь.

– Ладно, будет тебе сникерс. И активированный уголь в придачу. Чтобы токсины нейтрализовать.

– Ну, вот и ладушки. Ты во сколько будешь?

– Что за глупый вопрос? Как получится. Ты же знаешь, я себе не принадлежу.

– Знаю, знаю, ты у нас всегда принадлежала государству. С самого рождения.

– И горжусь этим!

– А что тебе остается делать? Надо же зарабатывать на три корочки хлеба: себе, дедушке и мне. А без гордости работа не в радость.

– Даша, не ерничай!

– Ладно, бабуль, отключаюсь. Не кипятись, твое клокотание может потревожить мирный сон государственных мужей.

– Даша!!!

«Бип-бип-бип», – услышала в ответ на свое возмущение Лидия Георгиевна. У нее колотилось сердце. Она встала и накапала себе валерьянки. Лидия Георгиевна не могла сказать Даше, что все ее разговоры прослушивались – язык у внучки был слишком длинный. Девочка все еще пребывала в иллюзии, что живет в свободной стране. Скорее бы возвращались сын с невесткой из своей трехлетней африканской командировки. Даше определенно нужна сильная родительская рука. Они с дедом уже не справлялись. Лидия Георгиевна с трудом представляла себе, как протянуть еще год. Но деваться было некуда. По приезде сыну обещали выделить государственную квартиру в Раменках – потому и согласился послом в эту тмутаракань, где год идет за три. Ребенку там, понятное дело, жить нельзя. Особенно такому, болезненному как Даша.

Чтобы успокоиться окончательно, Лидия Георгиевна выпила полстакана воды с долькой лимона, походила туда-сюда по приемной, выдохнула и села к телефонному аппарату: перед ней лежал длинный список приглашенных, которых нужно было добыть к завтрашнему дню во что бы то ни стало, хоть из-под земли.

Сцена вторая

Снегурочка Никонорова

Худенькая сибирская блондинка Агнесса Никонорова упорно штурмовала московский рынок труда. Три месяца назад с еще непочатым дипломом инженера-строителя и бьющимся сердцем она решительно покинула родной Омск. Агнесса летела в Москву с розовой мечтой о теплом месте под столичным солнцем. Но конец февраля, на который пришлось ее прибытие, был по-сибирски холодным, как и комнатка в бибиревской панельке, в которой жила ее давняя подружка по драмкружку в омском дворце искусств «Шинник». Однако несмотря на прохладный прием, Москва Агнессе понравилась. Помимо обычного для любого большого города запаха выхлопных газов, в ней был еще и особый запах, нехарактерный для большинства российских городов – это был запах денег. Оставалось лишь найти источник и припасть к нему. И она старалась. Для начала нужна была хоть какая-нибудь работа. Например, по специальности. Из Интернета она знала, что в бурно строящейся столице инженеры-строители были востребованы. Но Агнесса столкнулась с чудовищной половой дискриминацией. Никто не хотел воспринимать ее всерьез. Кадровики строительных компаний не могли уложить ее телесную прозрачность и голос Снегурочки с детского утренника на грубое ложе матерящегося прораба. А все проектные бюро были густо засижены выпускниками МАРХИ и МИСИ.

Но Агнесса не сдавалась, просто откорректировала вектор поиска. Если она со своим красным дипломом омского разлива и не могла конкурировать с московскими собратьями по цеху, то с выпускницами секретарских курсов о-го-го как могла. Даже московских, даже при… Да при чем угодно. А пока суть да дело, надо было что-то кушать. Агнессин желудочек хоть и был размером с кулачок, но пищи тоже периодически требовал. А потому, подштукатурив личико и завив локоны соседской плойкой, Агнесса стала ходить по центральным ресторанам. Нет, не с целью поесть за чей-то счет, этого у нее, честной девушки, и в мыслях не было. Она хотела временно трудоустроиться официанткой. И преуспела. Ее взяли в круглосуточное кафе «Шантан-ж», что на Китай-городе, администратором: водить клиентов от гардероба до столика. Работа непыльная, хоть и малооплачиваемая, кормили два раза за двенадцатичасовую смену и спать разрешали в гардеробе до утреннего открытия метро.

…В тот судьбоносный день все сигнализировало Агнессе – что-то значительное грядет в ее судьбе. На пути из метро ей на плащ капнула птичка. Другая на ее месте могла и огорчиться – плащ испорчен, – но не она. Она точно знала, что этот знак – к деньгам, и жалела об одном – о том, что коровы не летают. Прикрыв отмеченное место шарфиком, Агнесса поспешила дальше. Но по прямой пройти не удалось – ступени на выходе из парка были оккупированы митингующими. Обходить было долго и некогда, и Снегурочка, тряхнув накрученными локонами, решительно шагнула на импровизированную трибуну. Скучающие поодаль фоторепортеры оживились и стали прицеливаться. Оратор, не видя Агнессы, среагировал на фотокамеры и вскинул левую руку, под которую и попалась девушка. На кадрах они получились в обнимку, и уже через час Агнесса лицезрела свое фото в новостях «Яндекса» со вдохновляющей подписью: «Славянофил Дубовицкий в обнимку с молодой порослью». За заход в Интернет через компьютер охраны она расплатилась своим обедом, и хоть осталась голодной, была очень довольна: весь район омского «Шинника» уже лицезрел свою Снегурочку на московской трибуне и писал ей одобряющие смс-ки. Поэтому, когда на входе в кафе перед ее взором вдруг нарисовалась объемистая фигура ее старого знакомца Данилы Кувалдина, Агнесса даже не удивилась.

Проводив Данилу в малый зал, она быстро договорилась с гардеробщиком о прикрытии ее отсутствия – за полагавшийся ей ужин, и отправилась потрепаться с земляком, который к тому времени уже доедал салат из бизнес-ланча.

– Данила-мастер, ты как здесь?

– По делам, Снегурочка, по делам.

– На большую сумму дела?

– Как развернусь. Щас надо одобрительное слово получить. Завизировать свою кандидатуру.

– А кто визу ставить будет?

– Большие люди, Снегурочка, вон из того дома напротив, – и Кувалдин мотнул головой в сторону Старой площади.

– Ты смотри, какой ты крупномасштабный стал. А на чем бизнес строить будешь? На нефти?

– Не-а. С нефтью сейчас играться не стоит, даже большим мальчикам руки поотбивали. На молодой поросли.

– Так молодая поросль – это ж я. Вот смотри, я ссылку из Интернета распечатала.

Кувалдин внимательно прочитал заметку, посмотрел на фотографию и одобрительно кивнул.

– Ага, типа того. – Данила понизил голос до шепота. – Про «Жующих вместе» помнишь?

– Вместе с кем?

– С крестным папой, с кем же еще? Новые комсомольцы с боевым задёром. Помнишь, в позапрошлом году березки к юбилею Президента высаживали? Ты еще с саженцем и лопатой позировала перед корреспондентом.

– А, да, помню. Торт тогда еще сделали с российским флагом. Мне синенькая полоска досталась.

– Так вот, их упразднять собираются. Вместо них будут «Наши».

– Омские?

– Кремлевские! Мне предложили возглавить местное отделение.

– Ух ты! И много у нас «Наших»?

– Про «Наших» у нас в Омске еще никто не знает. Ты первая. И пока молчок! Вот вернусь – соберу всю бывшую самодеятельность «Шинника», все равно ребятам делать нечего, «Шинник» на капитальный ремонт закрыли.

– Слушай, Данила, а пристрой меня в московском штабе «Наших».

– Да штаба пока нет. Все только заваривается. Тебе же поди надо срочно.

– Хотелось бы, конечно, побыстрее. И так третий месяц по интервью мотаюсь…

Даниле принесли отбивную, и он энергично заскрипел ножом по тарелке. Отбивная ерзала и поддаваться не хотела. Кое-как расчленив упертую свинину, Данила отправил кусман в рот и задвигал челюстями. И ровно в этот момент, словно дождавшись полной занятости рта, громко зазвонил Данилин мобильник. Агнесса с ужасом наблюдала, как Кувалдин пытался спешно заглотить непрожеванное мясо. Лицо его побагровело, а в глазах стояли слезы. Агнесса протянула несчастному стакан воды. Тот схватил, сглотнул и схватился за телефон.

«Алло, – полузадушенным голосом произнес Данила. – Здравствуйте, Василь Кузьмич. Да, уже прибыл, Василь Кузьмич. Большая честь, Василь Кузьмич. Отработаю, Василь Кузьмич. Не подведу, Василь Кузьмич. Спасибо, Василь Кузьмич. Обязательно. До завтра».

Агнесса наблюдала, как преображалось лицо Кувалдина за время минутного разговора. К концу оно приобрело торжественно-победное выражение и сияло как медный таз. «Йес!» – почти завопил он от радости, изобразив правой рукой характерный жест победителя, сжав пальцы в кулак и дернув вниз согнутую в локте руку. Локоть задел тарелку, она перевернулась, отправив несъеденные куски отбивной Даниле на колени. Кувалдин на секунду замер, потом смахнул жирные куски с колен на пол и снова заорал: «Йес!»

– Ты, Данила, так кричишь, будто машину в лотерею выиграл.

– Бери выше, Снегурочка.

– Вертолет?

– Считай, что яхту!

– Правда?! Покатаешь?

– Со временем, Снегурочка, со временем. Как только сам до нее доберусь. А сейчас мне срочно новый костюм нужен. Дорогой.

– На бал, что ли, пригласили?

– На закрытый обед. Только пока никому, договорились?

– Данила, буду молчать как рыба. Ты про меня только не забывай. Мне нужен состоятельный работодатель. Может, на обеде кого зацепишь.

– Заметано. Пусть быстро компот несут, скажи, спешит клиент.

Одним махом заглотив компот и вытряхнув из стакана в рот прилипшие к донышку сухофрукты, Данила вытер рот, сначала рукой, а потом протянутой Агнессой бумажной салфеткой, кинул на стол купюру, чмокнул Снегурочку в щечку и решительно вышел вон, оставив в гардеробе свой плащ. Агнесса схватила забытую вещь и бросилась за Кувалдиным. Догнать его удалось не сразу – Данила почти бежал по направлению к ГУМу.

– Данила, – выкликала семенящая на высоких каблуках Агнесса, – Данила, ты плащ забыл!

Но припавший к мобильной трубе Данила ничего не слышал. Агнесса догнала его уже у Торгово-промышленной палаты.

– А, плащ, – вяло прореагировал Данила и даже не поблагодарил. – Идем со мной, костюмчик поможешь выбрать. И галстук.

Через час преображенный Данила и Агнесса, получившая за труды платочек с надписью Dior и мороженку в рожке, уже позировали у центрального гумовского фонтана: два сибирских самородка в обрамлении чисто московских струй. Лица их светились радостью и ожиданием большего.

Сцена третья

Затейник Неуемный

Ким Борисович Неуемный пребывал в дурном настроении. В этом не было ничего особенного. Дурное настроение посещало его с завидной регулярностью в начале и середине каждого часа бодрствования. Но сегодня дурное настроение было не просто результатом регулярной флуктуации. Для этого была внешняя причина. Его опять грубо обрубили на заседании олигархического профсоюза. Не дали вставить свои три копейки в коллективное покаяние Президенту. Предложили помолчать. Ему, председателю комитета по портативной этике! Волки поганые. Почувствовали опасность – зубы спрятали, хвосты поджали. Нахапали народного добра – вот и трясутся. Скромнее надо быть и податливее. Тоже мне, герои перестройки. Теперь всем в тину зарыться захотелось. Да больно размеры значительные – никакой тины для прикрытия не хватит. Вот лично он чист, ничего у государства не брал. И даже то, что удалось прихватить его папеньке по случаю приватизации в начале девяностых, растворялось потихоньку на покрытие расходов личной жизни и общественных притязаний. Но он еще докажет этим, этим, этим… Слов не хватало. Зато Неуемного переполняли идеи. Он задыхался от идей. Просто ему не выпало большого шанса проявить себя. Пока не выпало. Но все еще было впереди. Ким верил в знаки судьбы. Он их искал. Покупал счастливые номера на машины, исследовал трещины в асфальте, когда случалось попасть пешеходом на тротуар, и даже запрещал прислуге снимать паутину в загородном доме – пауки несли в дом процветание.

И сегодня утром ему тоже был добрый знак. У него сильно чесалось левое ухо – а это означало, что кто-то говорил о нем очень хорошо. Поэтому на дневное заседание он ехал в приподнятом настроении и без всяких сомнений вызвался отредактировать текст письма Президенту. И категорический отказ своих, с позволения сказать, однокорытников шокировал его – это противоречило знаку, ниспосланному свыше. «Надо срочно наведаться к лору, – подумал Ким. – Может, просто грибок подцепил». Машина Неуемного медленно ползла по Кремлевской набережной. Ким уже злился. Он вообще не терпел медлительности. Ни в чем. Все решения он принимал быстро, так же быстро и отменял, и принимал новые. На повороте с набережной движение вообще встало. В ухе нестерпимо свербило. Точно грибок. Зазвонил телефон: «Клара, пом» – высветилось на экране.

– Ну, что еще? – вместо «здравствуйте» проронил Неуемный. – Клара, сколько раз я должен повторять вам, чтобы вы меня не беспокоили во время заседания!

– Заседание закончилось полчаса назад, Ким Борисович, я справлялась в канцелярии. Но я бы все равно не стала вас беспокоить, однако согласно вашей инструкции, я вам незамедлительно сообщаю о звонке из Кремля.

– Клара, когда вы научитесь выражаться точно?! Кремль большой. Вы должны были сообщить мне, кто и по какому вопросу.

– Извините, Ким Борисович. Секретарь Сусликова сообщила, что вам надлежит завтра в двенадцать быть в ее приемной. Тема неизвестна.

– Вот теперь все ясно. Можете ведь, если постараетесь. А что у меня в расписании на двенадцать? А, да, выступление на конференции по деловой этике. Отменяйте.

– Выступление?

– Нет, конференцию. Напрягайте мозги, Клара. Что они могут обсуждать там без меня?!

– Извините, Ким Борисович. Конечно, отменим. Но она – всероссийская, вы помните? Многие участники уже приехали в Москву и зарегистрировались. И зал мы уже проплатили. С корпоративного счета.

– Ладно, не отменяйте. Просто перенесите мое выступление в самое начало, на десять.

– Но конференция начинается в одиннадцать.

– Клара, вам голова зачем дана? Прическу носить? Перенесите начало на десять!

– Но думцы в десять не могут, мы из-за них так поздно начинаем.

– Перед думцами я извинюсь. Они поймут. Все мы под Кремлем ходим. Об исполнении доложите.

– Конечно, Ким Борисович. До звонка.

– Угу.

Настроение Неуемного резко взлетело вверх. В ухе больше не свербило. Вот оно что, оказывается! Это Сусликов о нем хорошо говорил.

А кому он мог о нем хорошо говорить? Наверное Президенту. Даже наверняка Президенту. Душа Неуемного запела. Он всех простил: глупую Клару, грубых олигархов, высших иерархов, для проезда которых перекрыли движение на подъезде к Кремлю, – всех. Жизнь налаживалась. Да и пробка у Боровицких ворот уже рассасывалась. Он увидел, как по набережной ритмично шагала колонна молодых людей в бело-голубых майках, энергично двигающих хорошо развитыми челюстями. На майках красовался гордый фас Президента. В голове всплыла строчка из песни Тимура Шаова: «Делай дело, двигай телом, ты лови-ка момент! Пушкин – это наше все, Куцын – наш президент. Журавли пролетают, не жалея ни о ком…» В голове возникло новое окончание фразы: «Выдвигай меня, Казбекыч, прямо в…»

А прямо куда, собственно, он хотел бы быть назначенным? А вот бы верховным судьей. Он бы показал этим олигархам! Все бы в памперсы наложили, как тогда, когда Рудокопского загребли. Опять бы по дальним островам разбежались, куда рейсовые самолеты не летают. Пожалели бы, что грубили, хамы базарные, фарцовщики вчерашние, быдло невоспитанное. Ну, не все, не все. Есть среди них из приличных семей, такие как он, из потомственной номенклатуры. Ну, этих бы пощадил, вчерашних однокашников. А остальных – в Читу или вообще на спорные с японцами острова. А вот Ходора бы освободил, парень-то интеллигентный, хоть и нарывной. Упс, кто же ему позволит Ходора освободить? Это же не судебная компетенция. Нет, неловкая эта позиция – верховного судьи.

Лучше возглавить сам профсоюз олигархический. Тогда за ним всегда будет последнее слово. Место, правда, пока занято, но старик ведь не вечный. К тому же у бедолаги весь желудок в язвах. Да и, честно сказать, как тут остаться здоровым, когда серпентарием руководишь. Только отвернешься, а уже кто-то кого-то и ужалил, и пошла свистопляска. Пока всех успокоишь, яд отсосешь, кольцами обратно уложишь – умаешься. Да еще и не послушаются, пошлют куда подальше. Нет, возглавлять профсоюз не стоит. И так состояние преддиабетическое, сахар в моче обнаружили.

Ну, тогда кем же? А что если антикоррупционный комитет возглавить? Вот тут бы он всех поразил! Всю коррупцию бы вымел, метлой, как опричник. Надо только понять, до какого уровня искоренять ее будет безопасно. Сильно наверх, понятно, лезть не стоит. Могут и убить. Сколько правдолюбцев за последнее время перестреляли. Жизнь ему еще дорога. Не все еще он в этой жизни совершил. Конечно, если убьют, про него вся страна узнает, да что страна, весь мир. Ну, узнают, поговорят и забудут. Нет, овчинка выделки не стоит. Пусть коррупцию другие искореняют, у которых синдром камикадзе.

Непростые раздумья о том, какую роль ему хотелось бы сыграть в российской истории, были прерваны звонком лондонского дантиста. Неуемный инстинктивно скривился. Зубы были самым больным местом. В детстве маме никогда не удавалось усадить его в зубоврачебное кресло иначе, как под наркозом. Маленький Кимик кричал, брыкался и кусал врачей за пальцы, оставляя им на долгую память отпечаток неровного частокола кривоватых зубов.

Лондонского дантиста Александера Григореску ему рекомендовал его приятель – мини-олигарх Чмелев. Александер был родом из Трансильвании и помимо того, что мастерски ремонтировал зубы, обладал наследственным даром их заговаривать. Под визг бормашины он доверительно сообщал каждому новому пациенту, что его бабушка была вампиршей, и рассказывал леденящие душу истории ее похождений. Пациенты настолько отвлекались от происходящего в тот момент в их рту, что Александер даже умудрялся рвать коренные зубы без анестезии. Все состоятельные истерики Британии и окрестностей открывали рот только у него. Попасть к румыну на прием можно было исключительно по рекомендации и записываться заблаговременно – когда еще и зубы-то не заболели. А Александер не только избавлял пациентов от проблем в ротовой полости, он работал сводником, или, прилично выражаясь, посредником. И зарабатывал на этом. Обладая уникальными лингвистическими способностями, дантист говорил на семи европейских языках и общался с каждым пациентом на его родном. Пациент проникался безоговорочным доверием к доктору, и после того, как рот освобождался от бормашины и слюноотсоса, рассказывал стоматологу о своих нуждах и потребностях. У Александера всегда находились подходящие варианты, а если не находились сразу, то находились со временем. Неуемный вспомнил, что пару месяцев назад после сложной реставрации верхней пятерки просил Александера свести его с окружением французского президента. Правда, теперь он не помнил, зачем ему это было в тот момент нужно.

– Аллэ, – проникновенным голосом выдохнул в трубку Ким.

– Т'ит'? Это Алэкс. У меня от'личный ньюз. Вчера я пломбировал каналы французскому каунт'у, графу Д'арси. У него ест' шикарный канал связи с президент'ским дворцом. Он поставляет' т'уда превосходный фуагра из своего шат'о. Он гот'ов познакомит' вас с главным президент'ским закупщиком провиант'а в обмен на контакт' с пост'авщиками Кремля.

– Но мне не нужен закупщик провианта, мне нужны политические фигуры. – Ким напрягался, пытаясь вспомнить, зачем именно они ему были нужны.

– Дорогой мой, пут' к любому французскому полит'ику ведет через провиант'. – Александер немного помолчал и добавил: – Или через любовниц. Но вт'орой вариант' менее надежен и малопред'сказуем. Сегодня женщина нравит'ся, завт'ра не нравит'ся. А кушат' нравит'ся всегда.

– Хорошо, что я должен делать?

– Ждат'. Граф на днях пришлет' вам письмо.

– Спасибо за заботу, Алекс. Как я могу отблагодарить вас?

– Сущие пуст'яки. Двадцат' т'ысяч фунт'ов будет дост'ат'очно. Перечислит'е мне на счет'. До звонка.

– До звонка…

Настроение Кима резко упало. Двадцать тысяч фунтов за контракт с поставщиком фуагра! И зачем ему фуагра? И так желчный пузырь ни к черту! И не заплатить нельзя. Зубы в следующий раз разболятся – куда идти? Ведь Алекс может и не принять, сославшись на полную годовую запись… И отказаться теперь нельзя. Сам просил. А зачем просил? Зачем просил, зачем просил… Вспомнил! Хотел вместе с олигархами попасть на тусовку в Париж, а ему сказали, что список составляет французская сторона, вот он и искал выходы. Но тусовка уже прошла! Блин, двадцать штук платить за вчерашний снег… А впрочем… Можно сочинить комбинацию. Если завтра у Сусликова удастся прокашлять тему поставки фуагра за стену, двадцатку отобьет. Или лучше договориться с этим Д'Арси, перенять технологию, и на своей птицефабрике завести уточек, выкопать прудик, нет, и прудика не надо, их же в клетках выращивают. И самому поставлять печеночку в Кремль, а этикетки лепить французские. На приемах на халяву все укушают. Скорее бы звонил этот Д'Арси. Но ведь не позвонит, пока Алекс деньги не получит. Надо срочно отправить. И он эсэмэснул своему финансовому менеджеру.

– Приехали, Ким Борисович! – послышался голос от баранки.

– Куда приехали?

– А куда вы скомандовали, туда мы и приехали.

Ким опустил стекло, высунул голову и покрутил ею туда-сюда, распознавая окрестности.

– Это что?

– Улица Студенческая, дом 5.

– А мне надо было Школьную!

– Но вы сказали: Студенческая. Я записал, – многоопытный Шурик протянул шефу свой блокнот.

– Мало ли, что я сказал, важно – что я подумал! Десять лет у меня работаешь – и до сих пор не научился мои мысли читать! Уволю к чертовой матери!

– Опять?

– Что опять?! Не опять, а снова! Я тебя уже полгода не увольнял – могу себе позволить!

– С выходным пособием?

– С кукишем в кармане!

– Ладно, с кукишем, так с кукишем. Меня Адмиралов к себе зовет.

– Подлец, вот подлец! Так и норовит все сливки забрать, оголить меня совершенно. Не получится! Не дамся!

– Да я уже согласился. Он денег побольше предлагает.

– На сколько?

– На десять тыщ.

– Иуда ты, Шурик, Иуда. Нет, хуже. Иуда за тридцать сребреников продался, а ты – за десятку.

– Но вы же все равно меня увольнять собрались.

– Я?! Ну, Шурик, ты еще и клеветник!

– Десятка на земле не валяется.

– Нет, там совесть твоя валяется. Бросить меня в такой критический момент!

– Мне деньги нужны!

– Зачем тебе, Шурик, деньги? На что тебе лишняя десятка? У тебя и свободного времени нет ее потратить. Поспал – и снова на работу.

– Дочке на репетиторов.

– Паразиты эти преподаватели! Трясут и трясут с родителей. Мне вообще пришлось детей в Англию отправлять учиться для сокращения расходов. Срочно, срочно нужна реформа образования!

– Согласен. А пока реформу не провели, нужны деньги.

– Ладно, со следующего месяца будешь получать на десятку больше.

– На двадцатку.

– На десятку.

– На двадцатку или ухожу.

– Шантажист! Ладно, на двадцатку. А теперь поехали на Школьную.

– А вам туда ко скольки нужно быть, Ким Борисович?

– К трем.

– Не успеем. Если только на метро.

– На метро?! Да я там десять лет не был, я там заблужусь. Меня там затопчут!

– Не волнуйтесь – я сопровожу, прикрою. Распишитесь только здесь, это про повышение зарплаты.

– Ты что, думаешь – у меня память короткая?

– Вовсе нет! Это я исключительно для соблюдения формальностей.

– Вот, на! Доволен, упырь?

Через пять минут Ким с опаской пробирался через клетчатые сумки гастарбайтеров на станции Киевская. Шурик твердо держал шефа под руку, оттесняя своими локтями и спиной бурливое людское море от сжатого в нервный комок тела Неуемного.

Сцена четвертая

Вася Люберецкий

Вася сидел в ресторане «Парий», жевал жгучую пиццу и сосредоточенно листал записную книжку в мобильном телефоне. Перед ним стояла непростая задача – срочно найти среди своих людей пару пацанов без отсидок и фикс, с растительностью на голове и мозгами под прической. Хорошо, что Данила Мастер подвернулся, вовремя он его из Омска дернул. А еще кого? Можно было бы кого-нибудь из уцелевших при массовой посадке из Челнов вызвонить, завтра первым же самолетом и присвистели бы… Нет, ну его к ляду, про Челны надо теперь забыть навсегда. Будто бы никогда там и не бывал.

Вася снова углубился в бегущие строки на экране мобилы. Если бы Сусликов предупредил хоть за пару дней. Но внезапность – фирменный стиль Мирослава. И Васю он ценит именно за быстроту реакции. Похоже, придется Пашу Жука из Чечни звать. Рисковый человек – Паша. Настоящий карьерист-камикадзе. Ради скоростного социального лифта высшим московским образованием пожертвовал. Да что там образованием. Жизнью рискует каждую минуту. Снайперских пуль в Чечне на всех карьеристов с лихвой хватит. Равно как и погребов для заложников.

А Сусликов Пашу рад будет видеть. Он же его туда послал. И Васин выбор одобрит. Вася набрал номер.

– Жучок? Привет! Живой?

– Живой. У меня же иммунитет.

– Дипломатический?

– Кремлевский. Я – неприкасаемый.

– С крестным папой хочешь повидаться?

– А что, есть маза?

– Есть. Мне завтра в два назначено, а аккомпанемент на мое усмотрение. Я тебя, Паша, и усмотрел.

– Ну, Вася, ты шутник, меня и в аккомпанемент. Я же не птица-подпевала. Да и крыльев мне не подписали. Завишу от расписания самолетов. А расписание мне говорит – не долететь мне к обеду.

– Паша, по расписанию летают гражданские. А для экстренных случаев у нас есть МЧС. А случай именно экстренный. Звони эмчеэсникам, скажи – Кремль на раздачу требует.

– А раздавать что будут?

– Этого не знаю. Может – пряники, а может – зуботычины. Как карта ляжет.

– А если не долечу?

– Не долетишь – от меня зуботычину получишь, я начальник твой, не забывай. Либо ты – «жующий вместе», либо кто-то пойдет на твое место и будет жующим вместо. Так что место свое не забывай и блюди дисциплину.

– Люберецкий, ты меня не пугай. Пуганый. Пока ты пацаном в войнушку со своими качками играл в ближайшем Подмосковье, я в Приднестровье настоящий порох нюхал. И на мое место мало охотников сыщется. Разве что ты сам, личным примером, а? Представляешь заголовки в прессе: «Люберецкий призыв к чеченской молодежи»… «Люберецкий и Чечня идут вместе в Кремль»…

– Не ерничай, Жучило. Мне пацаном в войнушку играть было некогда. У меня на попечении было шестнадцать размножающихся сук.

– Не понял…

– Предки заводчиками были.

– В смысле – заводчанами?

– В смысле собачьими заводчиками. Потому что породистые щенки давали больше дохода, чем дохлая инженерная зарплата. Спали по очереди – кровать была односпальной, больше в нашу однушку-малометражку не помещалась. Как меня умудрились зачать, ума не приложу. Но зачали, родили, добыли диванчик «Малютка», на нем до армии и промаялся. Остальную площадь занимали собаки. Так что я сначала был Маугли, а потом стал вожаком стаи.

– А теперь в вожди метишь?

– Быть вождем, Паша, лучше, чем сводником. Помню, приведут кобеля к суке, а ты сиди, жди – покроет, не покроет. И от других сук отгоняй, чтобы помесь бульдога с носорогом не вышла. Легче самому всех покрыть, и вон из этой вони.

– Дружбаны-то от тебя не разбегались? Смердил, поди, изрядно.

– Ты, Паша, на больные места не дави, не советую.

– Ладно, Вася. Извини, не знал про детство твое нелегкое. Постараюсь завтра быть. Позвоню сейчас летакам, может, подхватят.

– А ты им пароль скажи – они под козырек возьмут.

– Какой пароль?

– «Засланец».

– Это то есть Папа?

– Это пароль, студент. Жду. Не пожалеешь. Будь.

– Пи-пи-пи…

Жук отключился. Люберецкий оторопело посмотрел на телефон. Совсем от рук отбивается, молокосос, гонор обнажает, спесью трясет. Раньше Вася бы ему потряс, всю спесь отбил бы. А теперь вынужден дружбу взасос изображать. Засосать бы и выплюнуть. Но не выйдет, неприкасаемый ведь. Папа охранную печать на нем поставил, жаль, что не Каинову.

Надо бы кем-нибудь подстраховаться. Ага, высветился, голубчик. Фамилия, конечно, того, закавказская, ну да делать нечего. Самый лучший из армян – это Тема Моргулян.

– Темный?

– Вася, ты?

– Я с предложением. В Кремль хочешь?

– На экскурсию?

– Нет, на обед.

– В самом деле?

– Без базара.

– Вась, чё, прямо в самый Кремль?

– Ну.

– В смысле к Папе?

– Ну.

– Bay, Вася, какой почет. Век не забуду.

– Да уж, не забудь. А то есть у нас отмороженные с короткой памятью, сначала на твоем загривке проедут, а потом ноги об тебя же норовят вытереть.

– Вась, я не такой.

– Это еще доказать надо. И я предоставлю тебе такую возможность. В ближайшее время.

– В каком прикиде быть?

– Неформальном. То есть без галстука. Но пиджачок накинь. И обувь без подков и шипов. Чтобы при прохождении рамки не фонила. А то разуваться придется, будешь на обеде в носках сидеть, пока безопасники твои ботинки раскурочат, а потом назад соберут, если удастся.

– Понял, есть. Говорить надо?

– Нет, молча посидишь, говорить буду я, а ты согласно кивать.

– А тема какая?

– Перекрестит нас Папа.

– В какую веру?

– В «Наших».

– А наши какой веры будут?

– Российской.

– Христианско-иудейской типа?

– Типа.

– А «Жующие вместе»?

– «Наши» будут вместо «Жующих вместе».

– То есть вместе жевать больше не надо?

– Надо, но в другом стаде.

– А, дошло. Имидж меняем?

– Похоже. Из фаса в профиль яйца повернем.

– А зачем?

– Чтобы финансирование не иссякло.

– А может?

– У «Жующих» – может. Они же до выборов дошли вместе с Куцыным? Дошли. Президента избрали? Избрали. Но сжевали немало денег из бюджета. А теперь надо задачу менять, чтобы бюджет не отрезали. А то желающие уже сидят в кустах с садовыми ножницами. Набросятся – и запоем фальцетом от бескормицы.

– Место в президиуме обеспечишь?

– Сам себе обеспечишь. Организацию зарегистрируешь, оргструктуру нарисуешь, чтобы все было чики-пики.

– За мной не застрянет.

– Посмотрим. Завтра в двенадцать чтоб в полной боевой готовности.

– Да, мой вождь.

– То-то. Бывай!

Этот разговор произвел реабилитирующее воздействие на возмущенно-взволнованную Жуком психику Васи. С Темой можно работать, нос держит по ветру, в волну не зарывается. Юрист, опять же. Фотогеничный. Коммуникабельный. Лояльный. Хороший оратор. С харизмой. Короче, истинный нашист. Папе понравится.

Папе… Они с Папой почти одного возраста, ладно, не возраста – поколения, а вот надо же… Сусликов – крестный папа, а Люберецкий – вроде как пасынок. Папа всю страну на шахматной доске выстроил, все ходят по заданной траектории, а Васе недоносков до состояния пешек доводить приходится. Что он, глупее Папы? Нет, конечно. Но вот темперамент, блин, взвивает порой под самый потолок. Так, что потом назад не отыграть. Ну, и язык как помело. Зачем, спрашивается, рассказал Жуку про свое щенячье детство? Вот Казбекович про свое никому не рассказывает. И всегда отскакивает в тень при виде горящих глазниц телекамер. «Всегда при деле, молчалив и скромен, я строю терем из горящих бревен». Охренеть, какой точный и объективный автопортрет. Сколько раз Сусликов ему повторял: «Следи за базаром, Вася, следи за базаром». Не получается, хоть ты тресни. Несет его, несет его язык, вечный его враг. Зачем про «Наших» озвучивал? Это же только проект, еще полгода на возгонку. Но, с другой стороны, дрожжи же должны перебродить, чтобы бражка была к сроку сварена. А с кем ее варить? Тут кашу заварить не с кем, не то что бражку. Полный мобильник имен, а опереться не на кого. И откуда этот отмороженный материал берется? Это, конечно, риторический вопрос. Понятно откуда: от безмозглых мамок и папок-алкоголиков. Шестьсот лет граненому стакану в России уже отметили, вот ум весь и пропили. Была бы его воля: стерилизовал бы таких вот производителей, чтобы брак не штамповали бездумно.

А с другой стороны – если бы не они, исконных россиян вообще бы не осталось. На гнилую интеллигенцию рассчитывать не приходится. Она, в отличие от рыбы и властей предержащих, гнить начинает с хвоста. И этот хвост у нее то не стоит, то икру не мечет. А потом невымеченная икра в голову бьет. И начинается сублимация.

То семя по картинам размазывают, то поедание фекалий описывают. Куда же такое художество девать, кроме унитаза? Так не успели его «Жующие» в унитаз эту пакость покидать, не разжевывая, – все обосранные в унисон вой подняли: «Кремляди, ничего в искусстве не понимаете!» Ну, где уж нам, ликующей гопоте, подняться до вершин унитаза! Мы так у его подножия и останемся, тут меньше пахнет. А вы, пидоры натянутые, ползите наверх, нюхайте, возбуждайтесь. Только не свалитесь во всепоглощающее жерло нужника. Захлебнетесь дерьмом, а потом на вашей панихиде собратья по цеху скажут, что общество не протянуло вам руку помощи. Так не лазьте, куда не след. Вонять не будете, и общество от вас шарахаться не станет.

Стране, конечно, нужна новая здоровая элита. Такая, что женщин и сигары любила бы нюхать, а не анусы и кокаин. Так что у него, Василия, как сказал Мирослав, задача теперь стратегическая – просеять горы пустой руды и найти в ней крупинки будущей элиты. Понимают, понимают там за стеной, что без умных людей дальше не продвинуться. Как сказал покойный ныне генерал Лебедь: «Необходимо, чтобы кто-то постоянно дышал в затылок, а не на полметра ниже».

Понимать-то понимают, но боятся. А вдруг умнее их окажутся и их с насиженных мест подвинут? И чем больше понимают опасность, тем больше боятся. К тому же быстро привыкли, что в жопу дышат и целуют на сорок сантиметров выше колен. А дурную привычку легко обрести, да трудно от нее избавиться.

Общественные богатства перераспределили, самое время новой власти пожить всласть. Борю Сосновского из страны вон, Ходора Рудокопского на принудительную трудотерапию, Рому Исаковича за карман притянули. Добровольно теперь не отпустят ни карман, ни поводья. Папа, что тот ведьмак с Лысой горы, быстро перекинулся из волков в медведи и приспособился под нового Хозяина. Бывшие соратники не сразу прочухали. Ну, это их проблемы. «Бог простит и себя, и меня, и сто тысяч Иуд», – здравомысляще решил Папа. «Куцынизация всей страны» – вот наша новая истинная цель. А поэтому, хоть Папа это вслух и не проговаривает, понятно, что он, Люберецкий, призван создать фейк-структуру и достоверно имитировать бурную деятельность среди молодежи. Чтобы дыма было много, но без огня. Упаси Бог! Но где же их взять, умных, но податливых? Вот хотя бы Жук. Был податливый, а чуть Чечни хлебнул и загоношился. Возомнил себя матерым вожаком: «Приеду – не приеду…» А он должен это слушать, но руки не распускать.

Ладно, года четыре он еще может поиграться с молодежью. Потусовать туда-сюда. Молодежь что любит? Передвижения. Периферийных в столицу надо свозить на акции, столичных – куда Макар телят не гонял. А куда он их не гонял? Надо подумать. И сгонять. Пионерские слеты можно устраивать по поиску интеллектуальных зерен. Институт по изучению демократии российского типа открыть. И так четыре года. Жидковато. Еще бы какого-нибудь содержания. Может, Папа идей подбросит, чтобы на президентский срок хватило. Но потом надо с молодежью завязывать, партию какую-нибудь возглавить. А какую? Сальный с Газюкиным свои места никому не уступят, забронзовели уже и в бетон вросли, корни такие в политической системе пустили – замучаешься выкорчевывать. В Едре ситуация непонятная. А какие еще варианты? Только под себя партию создавать, из этой самой подросшей молодежи. Создать конкуренцию самому Едру. Едро к тому времени выдохнется, как пить дать, выдохнется. Оно и так дохловатое, потому что мертворожденное. Никаких оригинальных мыслей, хоть бы глупость сказали, но там и этого не делают. Его «Жующие вместе» просто живчики в сравнении. Надо завтра обсудить партийный вопрос с Папой, посмотреть, как он отнесется к такой идее.

Мысль о партийном лидерстве Васе понравилась. Надо партию как-нибудь ярко обозвать. Например, Партия власти. Какой власти? Просто власти. Не уточнять. Нашей власти. У каждого есть свое понятие про «Наше». Главное убедить, что ваша «наша» и наша «наша» – это одна и та же «Наша Раша». Умей подать и продать себя, не устает повторять Папа. Слишком принципиальные партии долго не живут. А у его «Партии власти» будет широкая политическая платформа. А если платформа будет широкой, то он гарантированно оттянет голоса и у Газюкина, и у Сального, и у «Груши» или как она там будет к тому времени называться. У дерьмократов вечно все неустойчиво, лидеры меняются как перчатки. Впрочем, это все стараниями Папы, надо отдать ему должное. Гениальный политический хакер. Да, чуть не слетел из кресла в феврале. Но ведь не слетел. Удержался. Долгие лета ему, и себе, любимому, тоже.

На этой оптимистической ноте Люберецкий отправил в рот последний кусок остывшей пиццы, залил горящее нутро остатками красного вина, счет просить не стал, поскольку ел в «Парии» всегда одно и то же и знал сумму наизусть, бросил на стол деньги и вышел в наступающее лето.

Сцена пятая

Головка ОСВИНа

Адмиралов, Затонов, Карасев и Неуемный томились в приемной Сусликова. Все молчали и делали вид, что чем-то заняты. Адмиралов стоял у окна, спиной к публике, машинально доставая и засовывая обратно в карман пачку сигарет. Затонов, на лице которого отражалась вечная скорбь всего еврейского народа, царапал в блокноте что-то судьбоносное. Карасев заинтересованно рассматривал журнал «Административный ресурс». И только один Неуемный ерзал на стуле без дела, время от времени бросая на окружающих немотивированно-победоносные взгляды. Но ни один из них не понимал, почему они оказались здесь вместе. Все внутренне напрягались и жаждали разъяснений. Но никто им ничего разъяснять не спешил. Секретарша Лидия Георгиевна лихо стучала двумя пальцами по компьютерной клавиатуре, вперив подслеповатые глаза в бумагу, лежащую на столе. Дверь в кабинет Сусликова была плотно закрыта, и из-за нее не доносилось ни звука. Трудно было понять, есть ли за дверью хозяин, один ли он или с посетителем. Звуки клавиатурной долбежки разбавлял лишь уличный шум из открытого окна: отдаленный гул машин да чириканье воробьев.

Пауза становилась нестерпимой. Все ждали развязки, но все же вздрогнули, когда дверь кабинета распахнулась и из него вышел Сусликов. Адмиралов быстро развернулся к собравшимся передом, к окну задом. Сидевшие проворно встали. Неуемный вскочил, роняя на пол победоносный взгляд. Его лицо приняло вид задумчивой гири. Нахмуренный Сусликов наделил собравшихся кивком головы и жестом указал на вход в переговорную. Никому не пожав руки, он первым прошел в дверь и сел на свое место, не дожидаясь, пока дойдут до необъятного стола под зеленым сукном замешкавшиеся в дверях визитеры.

Наконец они кучно преодолели проем и ринулись к стульям. Сусликов, наблюдавший за ними, краем глаза отметил подозрительное движение на зеленом сукне. По столу полз рыжий таракан.

– Это Чаевников, – указал Сусликов на таракана и щелчком послал его в полет. – На кого Бог пошлет.

Таракан приземлился на Неуемного.

– Ну вот, с преемником мы и определились, – удовлетворенно произнес Мирослав Казбекович и приказал: – Дави его, Ким, не зевай, а то за шиворот заползет.

Ким стал суетливо ловить на себе таракана. Но рыжий опередил по скорости реакции Неуемного и в мгновение ока скрылся где-то под костюмом преемника. Ким быстро расстегнул пиджак, обнажив его малиновую подкладку и стал заглядывать под галстук. Таракан притаился и себя не обнаруживал. Собравшиеся захихикали в кулак. Заливаясь краской в цвет подкладки, Ким сбросил с себя пиджак и вывернул его наизнанку. Таракана там не было.

– Ну вот, мы теперь точно знаем, где пошивает костюмы Ким Борисович, – объявил Сусликов. – В Лондоне.

Ким почувствовал щекотание в области талии и в панике выдернув рубашку из брюк, запустил под нее руку.

– А сейчас мы узнаем и марку его нижнего белья. – Присутствующие захохотали. – Ну-ну, милейший, – остановил Сусликов суетливые движения Кима протестующим жестом своей холеной руки, – мы ценим вашу готовность к полному стриптизу ради уничтожения предшественника, но ради Бога, повремените, пусть пока поживет как один из ваших членов. Приведите себя в порядок и ведите себя достойно звания Председателя ОСВИНа.

Ким поспешно надел на себя пиджак и застегнул на все пуговицы. Незаправленная рубашка предательски торчала из-под полы.

– Ну вот, уважаемые, – обратился хозяин кабинета к гостям. – Знакомьтесь. Новое главное лицо и генеральный спонсор Союза.

Ким попытался соответствовать ситуации, но тараканий бег по телу не давал ему сосредоточиться. Он как-то нервно дергался и все пытался шарить по себе руками.

– Позвольте, Ким Борисович, передать вам портфель. Хоть и не министерский, конечно, но тоже большой общественной значимости.

И Сусликов протянул Киму рыжий портфель.

– Благодарю вас, – вежливо и достойно произнес Неуемный, принимая портфель правой рукой, в то время как левая продолжала жить отдельной жизнью джазового пианиста, лихорадочно рыская по телу.

– Как вы понимаете, – продолжил Сусликов, обращаясь к свидетелям назначения, – мы не можем оставить его в таком неспокойном состоянии без поддержки. Его группой поддержки будете вы, да-да, вы трое, в статусе сопредседателей. Уравновешивать, балансировать, прикрывать и защищать от нападок мерзких насекомых – вот ваша задача, обязанности между собою разделите самостоятельно. Вопросы есть? – поинтересовался он у онемевших посетителей. – Вопросов нет, – ответил он сам себе. – Благодарить не надо. Отработаете. Все свободны.

Мирослав крутанулся на пятках и вышел из переговорной. Оставшиеся наедине сопредседатели ошарашенно молчали и откровенно пялились друг на друга. Первым опомнился Карасев. «Ким, дружище, мои поздравления!» «Ну, что ты, Володя, рано еще, должен же избирать съезд». «Какой, в жопу, съезд! Все происходит здесь: и съезд, и наезд, и налет, и на… б. Остальное – формальности». Карасев двинулся, было, обнять Неуемного, но вспомнил, что где-то на его теле все еще ползает таракан, и ограничился коротким рукопожатием. Затонов похлопал Неуемного по плечу кончиками длинных пальцев и выдавил из себя: «Теперь ОСВИН в надежных руках». Адмиралов же ограничился коротким кивком и фразой: «Ну, ты звони, если что. Уравновесим и сбалансируем». Ким кивал и благодарил, одновременно ерзая руками по телу и гримасничая лицом. Усатый оккупант, несомненно, портил момент триумфа. Наконец, Неуемный счел возможным извиниться и с возгласом: «Я вас всех обзвоню!» – выскочил из Сусликовых пределов и ринулся по направлению к туалету для посетителей. Там он заперся в кабинке, и завернувший к писсуару перед выходом из Кремля Карасев слышал звуки отчаянной борьбы, доносившиеся из кабинки.

Сцена шестая

Тефлоновый Скворцов

А в это время к кремлевским апартаментам Сусликова твердой, но торопливой поступью направлялся Кладимир Скворцов. Он был полон возмущения. На входе у него затребовали документы, и, заглянув в паспорт, постовой отчеканил, что человека с фамилией Зильденшухер в списках нет. Скворцов поинтересовался, не узнает ли его постовой в лицо. Постовой заявил, что он не взирает на лица, его интересует только совпадение документов подателя с утвержденным начальником безопасности списком. Скворцов потребовал позвонить в приемную Сусликова. Постовой сказал, что в приемную звонить не уполномочен, но начальнику смены доложит. Он попросил Скворцова-Зильденшухера отойти в сторонку и постоять там до выяснения ситуации. Сесть было негде, телефоном пользоваться было нельзя. Кладу ничего не оставалось, как переминаться у колонны и наблюдать за пропускным режимом.

– Алло! Первый? Первый, я седьмой. Тут у нас нештатная ситуация. Пришел посетитель с фамилией Зильденшухер, утверждает, что он Скворцов. Говорит, что это его, ну…, – часовой понизил голос – пездоним такой. Имя-отчество совпадают. Но документов на пездоним у него нет. – К кому пришел? К Сусликову. Ясно, есть ожидать. Ожидайте, гражданин, – бросил постовой в сторону Скворцова.

Скворцов прислонился к колонне задней частью своего торса и сложил на груди руки. Входящие и выходящие, знавшие его если не лично, то в лицо, кивали приветственно головами, но никто не останавливался и не любопытствовал, что заставило его подпирать в столь неудобном месте правящую колонну. Не то место, чтобы приставать с расспросами, да еще на виду у охраны.

– Видите, какая у меня известность, – обронил постовому Кладимир.

– А у нас тут неизвестные не ходят, – отрезал постовой.

Прошло минут пятнадцать, пока информация прошла в одну сторону и вернулась обратно в виде нарочного, принесшего дополнительный список на одну персону с печатью и начальственной подписью. Скворцова пропустили. Быстрым шагом он проследовал к чертогам Сусликова и, круто заворачивая за угол, чуть не наткнулся на Неуемного, покидающего туалет. Вид у Неуемного был взъерошенный, как после большой головомойки. Похоже, что-то было не так с портативной этикой, которой Кремль поручил ему заниматься, заключил Скворцов.

Сусликов встречал его в дверях.

– Ждать себя заставляешь, Клад. Важным себя почувствовал? Яблочный сок в голову ударил?

– Виноградный.

– Ты смотри, блюди себя. Не теряй головы. А то отберу «Виноградный сок», на одном «Скворцовом гомоне» пятерых детей не прокормишь. У тебя ведь теперь пятеро?

– Пятеро.

– Плодовитый. Всех зачал кошерно?

– Я не ортодокс, хоть и еврей.

– Ну, значит, ничто греховное тебе не чуждо. Продолжим грешить вместе.

– У меня на мужиков нет тяги.

– А это не важно. Здесь я всех натягиваю. А тебе надо только зубы сжать и потерпеть.

– А мне все пополам. Я тефлоновый.

– Ну, и отлично. Металлическими приблудами скрести тебя не буду. Деревянной лопаточкой попользуюсь.

– Главное, чтобы без заноз…

– В тефлоне не застрянут.

– Тоже верно. А за что скрести будешь, можно поинтересоваться?

– За твой «Сок». Забродил он, похоже, сок в смысле, и ударил тебе в голову. Мы с Президентом недовольны. У меня тут все твои цитаты собраны. На баррикады призываешь. Систему осуждаешь. Говоришь, что люди в Кремле – мошенники. Ну и много чего еще.

– Передергиваешь, Слава. Я ничего такого не утверждаю, а всего лишь задаю вопросы собеседникам.

– Не, передергивать – это твой хлеб. У меня другие функции: я поставлен бдить общественное стадо.

– Это, конечно. Что от меня надо? Покаяться?

– Аккуратнее вопросы задавать. У тебя следующая передача с Сальным?

– С Сальным.

– Он будет утверждать, что Президент будет править до тридцать второго года. Не перечь, можешь только удивиться и попросить объяснений.

– Конечно, удивлюсь, хотя чему удивляться…

– Главное – не ерничай. А то ты любишь дураком собеседника выставлять.

– Только с твоей санкции, Слава. Значит, до тридцать второго?

– До тридцать второго.

– Понял и принял к сведению.

– Тогда пока будь свободен. Дави «Сок» дальше.

– До новых встреч, Пастырь. Желательно, нечастых.

– Будь здоров. Плодись и размножайся. Улучшай демографию страны.

– Ну, обозначенная тобою стабильная перспектива укрепляет мою несомненную уверенность в будущем дне.

И похлопав друг друга по плечу, Мирослав и Кладимир расстались.

Сцена седьмая

Правые против левых

Стол трапезной разделял помещение на две части. Справа сгруппировалось молодежное крыло. Вася, Паша и Тема стояли в линию и агрессивно жевали форменную жвачку. Натруженные желваки хищно двигались, перекатывая во рту куски резины. Развернутые плечи и скрещенные на груди руки создавали единый фронт. Все трое угрожающе молчали. Оппозиция из пяти человек на другой стороне сбилась в кучку и представляла собой разношерстное, разновысокое и разновозрастное стадо. Эта группа негромко переговаривалась между собой придушенными голосами, и звук этот напоминал стороннему наблюдателю овечье блеяние. Наблюдателем был Сусликов. Он смотрел на разворачивающуюся диспозицию на экране своего монитора и мысленно хвалил себя за выдумку.

Он любил работать чужими руками, заставляя публичных и непубличных кукол дергать друг друга за тонкие, незримые неопытному глазу струны, и выстраивал ситуацию в соответствии с поставленной задачей, ловко и невероятно изобретательно. Настолько изобретательно, что переизбранный его стараниями Президент начинал опасаться своего идеолога и отслеживал каждое его движение, ожидая подвоха или даже большой засады. Профессиональная подозрительность Верховного Предводителя не давала Сусликову возможности мирно почивать на заслуженных лаврах. Но уроженец Кавказа Мирослав Казбекович Сусликов справлялся со своими задачами явно лучше своего предтечи Остапа Ибрагимовича Бендера, сына турецкого подданного. А потому смел надеяться на более благополучный исход своего предприятия, чем пошлое перерезание горла опасной бритвой – последствие неудачных шуток Великого комбинатора в адрес Главного акционера.

На мониторе крупным планом отразился ушастый телепузик Очков – видно, переместился прямо под камеру. Так и норовит подставиться, дуралей. Ну, обвели тебя вокруг пальца на выборах – зачем же рассказывать подробности публично, умнее от этого выглядеть все равно не будешь. Надо же было додуматься до создания объединения «За отстойную жизнь». Да, Скворцов недавно его на своей «Соковыжималке» так отжал, что одни сморщенные шкурки оставил, умеет, стервец, надо отдать должное.

Рядом с Очковым возникло лицо старика Лукошкина в очках с большими диоптриями – его глаза на мониторе выглядели прямо как у глубоководной рыбы. Этого тоже удалось нейтрализовать – предложили стать главным защитников прав человека, а он и повелся. Есть же идеалисты, все надеются обойти систему и кого-то от нее защитить. Против лома нет приема, драгоценный, и это говорит нам народная мудрость. Но ты пока попыхти.

Так, а что у нас делает Трубодуркин? Трубодуркин поглощает закуски с углового столика. На баррикады он, видите ли, собрался, внутрипартийные. Конечно, как же, бросит весь свой охранный холдинг на жену, а карьеру сыновей на произвол – и прямо на баррикады! Хоть бы народ не злил своей сытой мордой и толстым пузом. Изображает теперь, что был когда-то инакомыслящим среди кэгэбешников, ха-ха!

А где же этот кучерявый сторонник Вьющенко, Парис Шильцов? Доступ к нефтяной трубе тебе обеспечили – все политические амбиции туда и слил. Ага, пришвартовался рядом с экзотической женщиной российской политики Полиной Хондамаздой. Хоть этой доляху отпиливать не пришлось ни от трубы, ни от иных активов. Эта думала, что если полжизни прошагала активисткой-отличницей, правдоподобного компромата на нее не изобразят? В президенты собралась, самовыдвиженка фигова. Хоть и трубила публике, что выдвинулась понарошку, так, для расширения горизонтов общественной жизни, но чего же тогда Куцына дубровской краской замазывать? Виноват, мол, действующий Президент в гибели невинных заложников. Да за такие слова можно было ее как Ивана Пупкина накачать дурью и без штанов на московскую панель. Но экзотическую дамочку было почему-то жаль. Однако президентское абсолютное большинство пришлось подстраховать. Фигурка у Хондамазды больно точеная, лицо честное, говорить умеет – могла, могла оттянуть десяточку процентов, если бы не сусликовские умелые маневры. Руками телепузика Очкова. И в финансовой нечистоплотности публично обвинили, и с генеральным спонсором поссорили. Но не выставлять же ее вот так из уютной политики в некомфортную жизнь. Пусть еще одну партейку изобразит, решил Сусликов, маячит на заднем фоне, опустевшие политические просторы собой украшает. Надо будет помочь с новым спонсором. Главное, чтобы больше в Президенты не выдвигалась, ни понарошку, ни взаправду. У нас тут не Британия, и не Пакистан даже.

Выйти уже к ним или еще четверть часика потомить? Томленая оппозиция лучше жуется и в зубах не застревает. Хорошо бы, конечно, однако время поджимает, дел еще много на сегодня. Сусликов выключил монитор и направился в трапезную.

– Всем добрый день, – приветствовал он собравшихся. – Прошу садиться, в ногах правды нет, как говорила моя рязанская бабушка.

И Мирослав опустился в кресло во главе стола. Остальные торопливо заширкали стульями. Лукошкин промедлил и оказался на стороне «Жующих вместе». Он покосился на широко расставленные локти молодой поросли, но выбора у него не оставалось, в конце концов он тоже открыто сотрудничал с Кремлем, пусть и не столь проникновенно. Он тяжело опустился на стул, снял очки и, вынув из кармана салфетку из микрофибры, занялся их тщательной протиркой.

– Правильно ли я понимаю, – начал Сусликов, – что слева от меня собрались сторонники раздельного питания?

– Стараюсь придерживаться, – дипломатично ответила Хондамазда. Остальные невнятно зашевелили головами, бормоча что-то нечленораздельное. Они подозревали провокацию. И не ошиблись.

– Уважаю ваши воззрения. Ваша воздержанность поможет нам накормить нашу молодежь и не выйти за рамки отведенного мне бюджета. Заносите! – обратился Сусликов в сторону закрытой двери, которая тут же отворилась и накрахмаленные официанты ввезли сервировочный столик с тарелками.

Перед левыми поставили тарелки с подозрительно знакомыми листочками.

– Это что за блюдо? – поинтересовался Шильцов у официанта.

– Салат из майской крапивы с лимонным соком, – невозмутимо пояснил официант. – Полный набор витаминов и минералов.

– А этим что подают? – кивнул Очков в сторону молодняка.

– Дичь под брусничным соусом с картофельными крокетами. Им ведь еще расти и расти – белок требуется.

– Но на вино-то можно рассчитывать? – обратился к Сусликову Трубодуркин.

– Нельзя. Вино вызывает брожение умов. А вам уже давно недостает трезвого взгляда на жизнь.

– А хлеба хоть дадут?

– Им – дадут, – пояснил хозяин левым гостям. – А вам вредно. Наедитесь хлеба – форму окончательно потеряете. Что может быть хуже сытой оппозиции?

– Ненасытные правители, – дерзнула ответить Хондамазда.

– Это вы про кого, Полина Мицубисивна?

– Это я для поддержания разговора, Мирослав Казбекович. Не молчать же мы сюда пришли.

– А зачем тогда?

– Вы позвали.

– Получается, уважаемая, вы даже не знаете, зачем вы сюда пришли. То есть опять перекладываете ответственность за происходящее на Кремль. Чтобы потом опять публично покритиковать нас за свое бездействие.

– Скоро и этой возможности нас лишите. Телевидение из Думы уже выгнали. Информационные потоки заключили в шлюзы, хотите – выпустите инфу, не хотите – запрете и в отстойник.

– Вот видите, как мы эффективны. Что мешает вам? Объединитесь, выберете общего лидера и…

– Да вы же и не дадите.

– А вы все ждете, что вам что-то дадут? Потребительская позиция, не находите? А как насчет добиться «своею собственной рукой»? Давайте, Полина Мицубисивна, я серьезно предлагаю лично вам создать и возглавить объединенную оппозиционную партию. Готов даже спонсора подогнать. А мужики под вас выстроятся. Правда, мужики?

Оппозиционные мужики потупились и хмуро молчали, и на сей раз даже головами не шевелили, чтобы не дать возможности Сусликову вольно интерпретировать их невербальные сигналы. Наступила гнетущая тишина. Слышно было лишь, как работает челюстями молодняк, да скрипит трава на зубах оппозиции.

– А что, Мирослав Казбекович, давайте я возглавлю, – послышался неожиданный голос справа. Оппозиционеры как по команде оторвали глаза от тарелок. Люберецкий, уже справившийся с дичью, облизывал столовый нож с кремлевскими вензелями. Очков чуть не подавился, закашлялся, выплюнул полупрожеванную зеленую массу обратно в тарелку и схватился за стакан с водой.

– Ну, Вася, насмешил, – отдышавшись, произнес он. – Кто же из нас за тобой пойдет?

– А я вас за собой и не зову. Вам всем уже в архив пора, мемуары писать. Создам новую, здоровую оппозицию.

– Под какими же лозунгами?

– Позитивными, нашенскими.

– А нашенские – это какие, позвольте полюбопытствовать?

– А вам зачем? Вы же все равно за мной не пойдете.

– И все же хотелось бы знать.

– Зачем же я вам идеи дарить буду? Генерируйте свои. Вы же у нас все высокообразованные интеллектуалы. Зачем вам идеи недоучки Люберецкого?

– Я бы, Василий Кузьмич, с удовольствием рассмотрел ваше предложение, но не могу пока оголять молодежное движение, – прервал дискуссию Сусликов. – Вы еще не все поле запахали на молодежном фронте, чтобы вот так сразу бросить вас на оппозиционную передовую.

– Так вот у меня смена растет, – Люберецкий ткнул вилкой в сторону Жука. – Чеченский университет нынче засчитывается год за три.

– Вот как вырастет – ни дня лишнего вам молодиться не дам, сразу пойдете в ветераны оппозиции. А пока работайте в отведенном вам уделе.

– Вас понял, Мирослав Казбекович. Не пускаете вы меня на амбразуру. Я на прежнем месте останусь с радостью. С молодежью работать веселее, чем с этими вегетарианцами.

– Вот и работайте, Василий Кузьмич. – И Сусликов вновь повернулся к левому краю. – Ну что, печальные рыцари оппозиции, выстроитесь под прекрасную даму? Молчание. Понял – не выстроитесь. А на каждого из вас спонсора я не найду. Перевелись теперь спонсоры.

– Так вы же их и перевели, – зафрондил Шильцов.

– Ну, что вы, Парис Ефимович, вы явно преувеличиваете заслуги моей скромной персоны. Переводить спонсоров – это не моя компетенция. Для этого у нас есть господин Мечин.

Может быть, у вас есть претензии к Иван Иванычу?

– Нет, нет, – торопливо проговорил Шильцов, – к Иван Иванычу у нас претензий никаких нет.

– Я так и думал. То есть в целом вы всем довольны?

Неясный шелест послышался со стороны оппозиционеров.

– Значит – довольны, – интерпретировал шелест Сусликов. – На этом и остановимся. А у нашего главного человеколюбца есть вопросы, жалобы, предложения? – обратился Сусликов к Лукошкину.

– Я, Мирослав Казбекович, – исторический оптимист, – начал, было, Лукошкин.

– Это, извините, как? – сразу решил уточнить Сусликов.

– То есть я считаю: все, что ни делается, все к лучшему.

– Мудрый вы человек, Петр Петрович, всем бы у вас поучиться.

– Это у меня возрастное, Мирослав Казбекович.

– Позвольте, Петр Петрович, – опять зафрондил Парис, – значит, вы считаете, что с Рудокопским поступили хорошо?

– Для него может и плохо, а для страны так будет гуманнее. Повадки у него все-таки были волчьи.

– А медведи, значит, для России лучше?

– Конечно, лучше. Медведи дрессуре поддаются, а волк всегда в лес смотрит.

– Золотые слова, Петр Петрович. Золотые слова. Положите Петру Петровичу еще дичи, – просигнализировал Сусликов официанту.

– Спасибо, не надо, – остановил руку официанта Лукошкин. – Сыт уже.

– Вот и скромность аппетита тоже примерная, – отметил Сусликов. – Не ошиблись мы с Президентом в вас, Петр Петрович. Ну, что ж, господа, главный человеколюбец сыт, оппозиция довольна, можете быть свободны. На десерт остаются только «Жующие вместе», у них организмы молодые, аппетиты растущие.

Не солоно нахлебавшаяся, кислолицая оппозиция поднялась и вышла вон. Сусликов с явным нетерпением ожидал, пока за ними закроется дверь.

– Ну что, юная смена, клубничку любите? – потирая руки, поинтересовался Сусликов.

– Вопрос, как я понимаю, риторический, – ответил за всех Люберецкий.

– А я, честно сказать, клубничке пост бы предпочел. Я – человек воздержанный, – отстранился от мнения лидера Жук.

– Видно, ухайдакался, ты, Паша, в горах. Клубнички даже не хочешь. А какой пост ты бы предпочел, Паша? – решил уточнить Сусликов.

– Почетный. Предпочтительно в столице.

– Будешь хорошо себя вести – получишь пост в Госдуме. Когда снова ее избирать будем.

– Я столько лет на Кавказе не высижу.

– Потерпи, Паша, еще с полгодика. Организацию перекрестим и тебя во главе поставим.

– А как же я? – забеспокоился Люберецкий. – Все-таки в оппозицию?

– А ты куратором молодежи будешь. От имени государства. А пока займись регистрацией новой организации, документы пропиши.

– У меня вот Тема для бумажной работы есть, – Тема согласно кивнул. – А я лучше массы потусую.

– Тусуй покуда. Не забывай только большие тусы со мной согласовывать. А то, что ни шаг, все в дерьмо.

– Мирослав Казбекович, сами знаете, какой у меня материал собрался. Без узды и без мозгов.

– Весь в тебя, Вася. Вес в тебя. Ты же его собирал.

– Чтобы умных собирать, Мирослав Казбекович, другие лозунги нужны. И другие деньги.

– Так вот и придумай новые лозунги. А про деньги не надо, Вася. Спонсоров я тебе обеспечил. Деньги использовать надо с умом. Сторонние мозги привлеки, если своих недостает. Ладно, бойцы, – обратился Сусликов к Паше с Темой. – Если десерт не хотите, я вас больше не задерживаю. Мне с Василием Кузьмичем интимную тему перетереть надо.

Бойцы спешно покинули помещение.

– Что, Мирослав Казбекович, клубничкой теперь угостите? – предвкусил Василий.

– Клизмой я тебя угощу, Вася!

– За что?!

– За несогласованность действий. Я просил тебя выдвигаться с оппозиционным предложением?

– Но вы же видели – они напугались.

– В том-то и соль. Не дай бог, еще и объединятся на почве испуга, чтобы дружить против тебя. И так вся пресса ядом по поводу «Жующих» исходит: мол, профессор Преображенский только одного Шарикова сотворил и то горько пожалел, а Люберецкий собирает их тысячами в жующие стаи и сжирает такой бюджет, что голодные пенсионеры того и гляди ополчатся.

– Ну, не вся пресса ядом исходит, а только недружественная. Остальные молчат.

– Молчат, потому что команда моя была такая. Чего бы хорошего сделал, я бы отмашку дал – осветить нетленку. Но на нетленку у тебя фантазии не хватает.

– На нетленку нужен другой бюджет.

– Нет, Вася, на нетленку бюджет не нужен, на нетленку нужен креатив. И харизма.

– Обидны мне слова ваши, Мирослав Казбекович. А кто унитаз для книжек скреативил? А антикоммунистический плакат напротив Госдумы? А свастику эстонскому послу?

– И куда тебя Евросоюз послал с этой свастикой? Хочешь – угадаю с трех букв? То есть отдыхать тебе теперь, Вася, только в Египте и Таиланде. Вся европейская культура – только в телевизоре, в передаче «Галопом по Европам».

– Но с харизмой у меня все торчком, уверяю вас. Все селигерские малолетки готовы штабелем под меня лечь.

– Чтобы ты, Вася, только не сел в результате своей торчащей харизмы. На длительный срок. За совращение несовершеннолетних.

– Ну, это пусть еще докажут.

– Что, слава Била Клинтона покоя не дает?

– Да, уж я бы платье у Моники на память попросил, и сжег его потом. А газетчиков засудил… А что, это мысль. Разрешите мне в суд подать на вредоносные издания. За клевету!

– Так ведь не выиграешь.

– Выиграю – не выиграю, зато в остальных изданиях можно написать: «Жующие вместе» обвиняют «Новый Старгород» в подкупе и клевете! И долго муссировать: суд у нас – не скоростной экспресс.

– Это можно.

– А потом портреты левых изготовить, замазать черной краской и публично растоптать.

– Тоже хорошо. Только список портретов со мной не забудь согласовать. Чтобы ненароком кремлевских агентов не зацепить. И заруби себе на носу: Газюкин и Сальный – не враги! Они – тайные помощники! Только не ори об этом публично, с тебя станется.

– Нечто я совсем малахольный…

– Есть такое подозрение. Ладно, иди, развеивай!

– Что развеивать?

– Подозрения.

– А когда развею – можно мне будет взрослым делом заняться?

– Когда развеешь – тогда и посмотрим…

И Сусликов легонько подтолкнул Люберецкого к выходу. Теперь можно было и самому пообедать, без свидетелей.

Сцена восьмая

Судьбоносная встреча в «Парии»

Ким Неуемный забежал в ресторан «Парий», что напротив заветного входа за Кремлевскую стену, так быстро, будто злосчастный таракан все еще гнался за ним.

– Водки! – закричал он официанту.

– Водка уже есть, присоединяйся, Ким, мне как раз компаньона не хватало, – услышал Ким со спины. Он оглянулся. В углу наряженный и мрачный сидел Данила Кувалдин перед графином с водкой и напивался. Ким знал Данилу по своим сибирским вояжам. – Официант, еще один стакан! – скомандовал Кувалдин.

Официант шустро подскочил к столу со стаканом. Данила уже нетвердой рукой налил Неуемному.

– Ну, за встречу! – произнес он тост и опрокинул стопарь.

– За встречу, – поддержал Ким, водку лизнул, но не выпил.

– А че не пьешь? – удивился Кувалдин.

– Мне водка нужна для других целей.

– Это для каких же? Компресс что ли приложить собрался?

– Для дезинфекции. На меня в Кремле таракан прыгнул и ползал, тварь, по мне минут двадцать. Черт знает, какие инфекции он разнес по моему телу. Пойду продезинфицирую.

И Ким со стаканом в руке в одной руке и портфелем в другой направился в туалет.

– Портфель-то оставь, я присмотрю, – простодушно предложил Данила.

– Нет, извини, друг. Он мне слишком дорого достался, чтобы вот так беспечно из рук выпускать. – Ким понизил голос. – Это мне Сусликов вручил, вместе с тараканом.

– Неужели министерский? – с восхищением произнес Данила.

– Не министерский, конечно, но тоже большой общественной значимости, – процитировал Неуемный без ссылки на первоисточник. – Я теперь ОСВИН возглавлю.

– ОСВИН?! – Данила вскочил и облапил Кима. Водка выплеснулась из стакана Киму на портфель. – Ким, вот это почет! Вот это я понимаю! Это тебе не прыщавых молокососов тусовать. Это же серьезные дядьки!

– А я прыщавых молокососов и не тусовал никогда, – с обидой сказал Неуемный.

– А, да это я о своем. Ким, ты веришь в знаки?

– Верю.

– Тогда ты понимаешь, что наша встреча не случайна. Я готов возглавить омское отделение ОСВИНа.

– Можно я все-таки до туалета дойду, прежде чем мы начнем обсуждать освинские рокировки?

– Ой, прости, прости. А хочешь, я тебе спинку протру? Самому же не достать, руки коротки.

– Данила, тебе, по-моему, водка в соображалово ударила. Что о нас люди подумают?

– А никто не увидит. Мы в кабинке запремся.

– Ну идем, если так.

Неуемный с Кувалдиным проследовали в туалет. Ким разделся по пояс, поднял руки, в одной из которых был по-прежнему зажат портфель, и скомандовал:

– Валяй!

Кувалдин, старательно сопя, стал обтирать салфеткой, смоченной водкой, спину Неуемного.

– Тут какие-то царапины в районе поясницы… – заметил Кувалдин.

– Это я таракана ловил.

– Поймал?

– Не… Свалился с меня, зараза, и за унитаз заполз… А-а-а! – завопил вдруг Неуемный. Кувалдин от неожиданности выронил стакан. Стакан ударился о край унитаза и разбился.

– Ты че?! – оторопел Кувалдин.

– А ты че? Царапины ведь. Что, подуть не мог? Мне всегда мама на ранку дула, когда зеленкой мазала. И жена тоже дует…

– Извини, Ким. Я не знал, что ты такой нежный. В следующий раз обязательно подую.

– Ну, все. Теперь иди. Дальше я сам.

Ким открыл защелку и распахнул дверь. Прямо в лицо ему смотрело хищное дуло фотообъектива. Дежурный папарацци, ошивавшийся в «Парии» в поисках наживы, нажал на спусковой крючок. – Тра-та-та, тра-та-та, – услышали зазевавшиеся герои. Кувалдин коршуном кинулся на фоторепортера. Репортер выскочил в предусмотрительно открытую дверь и рванул к выходу из «Пария», бережно придерживая на груди своего кормильца. Привыкший к таким сценам персонал ресторана равнодушно проводил его взглядом.

Пока грузный и нетрезвый Кувалдин, натыкаясь на стулья, достиг выхода, репортера как будто ветром сдуло. Багровый и потный, Данила вернулся к своему угловому столику и попросил еще водки. Карьера не задавалась.

…Когда сегодня в двенадцать он, трезвый, выбритый, в новом прикиде и дорогом галстуке, явился в «Парий», Люберецкий встретил его холодно и насмешливо.

– И куда это ты так вырядился?

– Как куда? Вы же сказали, Василь Кузьмич, что идем на обед в Кремль.

– Не могу я тебя в таком виде в Кремль взять, друг мой.

– А что такого в моем виде? Я вчера в ГУМе весь лимит с кредитки вычерпал, чтобы соответствовать.

– А скажи мне, Данила, ты какую организацию в Кремле представлять собирался?

– «Жующих», то есть «Наших», то есть еще пока жующих, но уже как бы наших.

– То есть молодежную?

– Ну да.

– А молодежь у нас так не одевается, Кувалдин. А ты одет как средней руки провинциальный бизнесмен на своей второй свадьбе.

– Почему на второй?

– Потому что на первой он был одет в малиновый пиджак и слаксы, и женился на пышнотелой шатенке. А вторым браком он женится на тощей белобрысой модельке и покупает готовый брендовый костюм и дорогой галстук цвета кремлевских звезд.

– И что же мне делать?

– Учиться, учиться и учиться, как завещал нам еще вождь пролетариата, товарищ Ленин.

– Но товарищ Ленин и сам не умел одеваться. Полжизни проходил в одном и том же галстуке в мелкий горошек.

– Иные времена, иные нравы, Данила. Вот посмотри на меня. Рубашка свободного стиля, неформальный пиджак и дорогие джинсы.

– И где вы все это брали, если не секрет?

– Секрет, конечно, но для тебя открою. Одежду мне подбирает мой личный стилист, чтобы и по фигуре, и в тренде, и имиджу, и ситуации соответствовать.

– Блин, а у нас в Омске стилистов нету.

– А ты что, в Омске одеваешься?

– Не, я – в Москве.

– Вот в Москве и поищи. Это тебе такое мое задание. Как будешь соответствовать – сразу на кремлевский обед возьму. А пока, брат, извини, – Люберецкий похлопал Кувалдина по плечу, поднялся из-за столика и был таков.

Опущенный ниже ватерлинии Кувалдин оставался сидеть. Он стал мучительно соображать, где ему взять московского стилиста, хорошо бы, чтобы еще и недорого. Минут через пятнадцать, перебрав в уме все московские контакты, понял, что без стакана не разберется. И заказал графинчик водки и закуску. Выпил, но не проняло. На душе было так же горько, как и во рту. Заказал второй. Вот тут в ресторане, как черт из коробочки, появляется Неуемный. Он, Данила, натурально, обрадовался – московский от ушей и до хвоста Ким наверняка знал, где тут водятся хорошие стилисты. И вдруг Неуемный сообщает такую новость, что хоть в пляс пускайся. Как будто святой Петр побренчал заветными ключами, хоть, может, и не от рая, но ОСВИН тоже ничего себе перспектива. И так хотелось ему, Даниле, угодить, услужить, оказаться полезным. И вот, на тебе, угодил. Завтра, да что там завтра, может уже сегодня, Интернет будет полон их туалетными фотами: Ким с голым торсом и он, Данила, с красной рожей. Ну, и понятно, с какими комментариями. Да, сверкнула звезда красивого будущего и разбилась, как тот стакан с водкой о край унитаза. Только несбыточный запах и остался… Щас Ким вернется из туалета, хорошо, если портфелем по башке не надает. Он, Данила, готов и в ноги Киму пасть, но вдруг еще какой-нибудь папарацци среди посетителей затесался. И пойдут новые интерпретации порочащей их связи. Кувалдин почувствовал, что от бега и волнения пересохло горло и попросил у официанта воды. Тот принес стеклянную бутылку. Бутылка почему-то имела форму ракеты. Данила выхлебал всю воду одним махом из горлышка и машинально нагнулся, чтобы согласно традиции поставить пустую бутылку под стол…

Когда Данила вынырнул из-под стола, перед ним стоял прибранный Ким, и лицо его сияло как медный таз в солнечную погоду.

– Не понял, – произнес Данила.

– Чего не понял?

– Ты, что, Ким, не боишься?

– Чего?

– Нас же разложат по всему Интернету.

– И слава Богу! Я уже давно мечтал в «Компромат. ру» попасть, теперь, глядишь, и попаду.

– Это зачем?

– Эх, Кувалдин, темный ты человек… Любое упоминание в медиа идет в зачет, а если сайт с высоким рейтингом, типа «Компромата», так это же какая читаемость! Лицо мое начнут узнавать. И грудь. Грудь-то у меня еще ничего, мускулатура накачана, живота почти нет… А когда пойдет сообщение, что я начальником ОСВИНа стал, публика меня идентифицирует: «А, это тот, который из туалета…»

– Да, ну и нравы у вас тут в столице… Меня, боюсь, в Омске ребята не одобрят.

– Да ерунда! Напечатаешь в «Омской правде» опровержение – мол, оказывал первую помощь пострадавшему Председателю. И волки сыты, и овцы целы.

– Умище, вот умище, – восхитился Данила и опять полез было обниматься, но вспомнил про папарацци и сдержал себя. – Не зря тебя, Ким, ОСВИНом руководить поставили. Какая дальновидность! Какой гениальный расклад!

– Да, я такой, – скромно подтвердил Неуемный. – Просто до сих пор у меня не было достойного поля действий. Но вот теперь…

– Ким, ты теперь такой крутой станешь, что на кривой козе к тебе не подъедешь. Только на мерине.

– Да брось, я не чванлив. Ко мне можно запросто, по-дружески.

– Вот я тебя по-дружески и прошу: сделай меня главным ОСВИНином в Омске, а лучше во всем Сибирском округе.

– Да мне это теперь – раз плюнуть. Тьфу! – плюнул Ким прямо на лацкан Данилова пиджака.

– Ты не плюйся, что ты плюешься. Костюм у меня новый.

– Да уж, вырядился как на свадьбу.

– И ты туда же, – огорчился Кувалдин, вспомнив утренний разговор с Люберецким. – Слушай, дай адресок хорошего стилиста, мне надо срочно облик обновить.

– Зачем? Для представителя сибирского ОСВИНа ты отлично выглядишь – корпулентный мужчина в хорошем галстуке и брендовом костюме с иголочки. На работу – как на праздник.

– Ну, Ким, ты даже не представляешь, как ты меня сейчас поднял в собственных глазах. Прям бы расцеловал тебя, если бы не проклятые партизаны-папарацци. Ты, Ким, – самый человечный человек. Всегда уважал тебя, а теперь еще и люблю горячо и безмерно. Я теперь – весь твой.

– Спасибо, весь – не надо, мне достаточно до пояса. Нижнюю часть оставь для девушек.

– А кстати, о девушках. Тебе ведь теперь в ОСВИНе секретарша преданная нужна – кофе варить, на ранки дуть, посетителей очаровывать и разочаровывать с милой улыбкой, секреты хранить. У меня такая есть, хрупкая блондинка с железным характером, Агнессой зовут.

– Фу, имя-то какое…

– Не Анжелика, конечно… Но она откликается на Снегурочку. Она у нас в Доме культуры лет семь Снегурочку на новогодних праздниках изображала. Представляешь, каждый день будет у тебя как новогодний праздник в детстве. Зовешь с замирающим сердцем: «Снегурочка!» – и является к тебе из-за офисных кулис прелестное создание.

– Ну, надо на нее еще посмотреть. А то, помню, как-то в детстве на елке, когда мой папа служил отечеству в Африке, кликнул: «Снегурочка!» – а на сцене появилась дочерна сгоревшая Марь Петровна, училка из посольской школы, я от ужаса чуть в штаны не написал…

– Так я тебе мигом просмотр организую. Не успеем мы с тобой за великие горизонты выпить, она уже здесь будет, как в волшебной сказке.

– Сказки я люблю.

– Ну, а я сегодня, чур, волшебник. А ты будешь сказочным принцем.

– Нет, лучше королем.

– Как скажете, Ваше величество, – Данила наклонил почтительно голову и достал телефон. – Вот сейчас нажмем на волшебную кнопочку… Снегурочка? Это Кувалдин. Да, с обеда, прямо с обеда. Назначение отмечаю. Нет, я теперь не «Наш», я поменял свой удел, теперь я – главный сибирский ОСВИНянин. Что это такое? Давай быстро подгребай в ресторан «Парий», узнаешь. Тут рядом со мной Дед Мороз сидит, Снегурочку ищет. Нет, я не пьяный. Объяснять некогда. Ну и что ж, что ты на работе. Можешь на нее теперь плюнуть с высокой колокольни. Где взять колокольню? Быстро добежишь – предоставлю. Ну все, целую в косу. – Данила убрал телефон в карман. – Щас будет. А пока давай харчик закажем. Я угощаю! Официант! Нам меню!

Ким взял меню из рук официанта и стал задумчиво его изучать. Меню было разнообразным – «Парий» работал на все категории кремлевских визитеров. На закуску здесь подавали: рыльца в собственном пушку, ученые компостированные мозги, кошерное сало, пролетарские гегемоны под гнетом и мульку с душком. Раздел супов представляли: суп гороховый «Газпром», суп расовый «Прибалтийский», медийная солянка с потугами, щи из зеленой капусты с портретом Линкольна, мисо-суп с галлюциногенными грибами и лапша на ушах. Среди основных блюд значились: вырезка олигархическая, седло барашка со стременами халяль, утка медицинская с яблоками, язык шпионский «Обет молчания», пельмени ручной лепки скульптора Неизвестного и блины со штангой «Тяжелоатлет». На сладкое тут подавали: желе «Тварь дрожащая», «Крым-брюле» в хрустящем суверенном стаканчике, чернослив пиаровский, начиненный сюром и пирожное «Корзинка потребителя». В разделе напитки красовались: виски «Седые», водка «Пустозвон», настойка на профсоюзных корочках, напиток из гранат «Генеральский», кумыс Доброй надежды, пиво армянское «Три звездочки» безалкогольное и минеральная вода «Арзамас-16». Ее-то Данила уже и опробовал.

Ким заказал лапшу на ушах и олигархическую вырезку, а Данила остановился на щах из зеленой капусты и пельменях авторской лепки. В животах громко заурчало – желудочный сок сигнализировал о своей готовности к принятию пищи. Однако не успели они даже слюну сглотнуть, как на пороге появилась запыхавшаяся Агнесса. Завитые локоны на ее голове немножко растрепались, грудка вздымалась от быстрого бега, на круглом личике бисеринками проступил пот. Увидев рядом с Данилой незнакомого человека с портфелем, в возрасте, позволяющем принимать кадровые решения, Агнесса немного смутилась, но быстро поправив наощупь волосы рукой и изящно промокнув бумажной салфеткой лобик и носик, девушка направилась к угловому столику, на ходу запихивая использованную салфетку в сумочку. Она не пошла, а поплыла по ресторану Белой Лебедью, а глаза ее вдруг засияли, словно внутри дежурный электрик включил на полную катушку освещение сцены.

– Агнесса, – колокольчиком прозвенела она, подавая незнакомцу руку.

– Какое оригинальное, какое милое имя…

Ким… Борисович. Присаживайтесь. Что желаете?

– Что-нибудь легкое, необременительное.

– Необременительное для желудка?

– Для вашего кошелька.

– О, за мой кошелек не волнуйтесь. Ваш приятель угощает.

– Тем более. Ему я и так уже обязана.

– Чем же, позвольте полюбопытствовать?

– Встречей с вами.

– О-о-о, – Ким даже покраснел от удовольствия. Он, крепкий семьянин с доперестроечным стажем, давно не слышал таких изящных пассажей. Последнее десятилетие он был с головой погружен в индивидуальную борьбу за самоутверждение на околополитической арене и совершенно упустил из виду учение Фрейда о роли женщины в истории мужчины. – Агнесса, вы приняты.

– Это сказочно! И вы даже скажите – куда?

– В мое сердце! – неожиданно для самого себя произнес он. И смутившись, замолчал. – И еще в ОСВИН.

– Простите мою неосведомленность, Ким… Борисович, но не могли вы расшифровать эту загадочную аббревиатуру?

– Общероссийский союз вхожих и невхожих.

– Не хватает одного словечка.

– Какого?

– Вхожих и невхожих куда?

– Агнесса, проявите смекалку!

– А можно воспользоваться помощью друга?

– Нет-нет, – закапризничал Ким. – Сама-сама-сама…

– Ну, а минуту на размышление дадите?

– Ладно, минуту дам.

– Можно поразмышлять вслух?

– Как вам угодно, но только минуту.

– Вы такой властный, фотогеничный, ухоженный мужчина… – Ким посмотрел на свои обгрызенные ногти и спрятал руки под стол. – С солидным, еще новым портфелем, не министерским, конечно…

– Как вы угадали?!

– В ОСВИНе нет буквы М…

– Продолжайте!

– Но тоже большой общественной значимости…

– Да-да-да…

– А такие портфели у нас в стране выдают только в одном месте и это место…

– Да. Да. Да!..

– Кремль, – закончила Агнесса.

– О-о-о! – выдохнул восхищение Ким.

– Уложилась! – глядя на свои командирские часы с секундной стрелкой, констатировал Данила.

– Куда уложилась? – не понял Ким.

– В минуту уложилась. Молодец, Снегурочка!

Ким развернулся к Даниле.

– Кувалдин, если ты не будешь соблюдать субординацию, уволю к чертовой матери, не успев назначить. Хвалить и ругать – это моя компетенция, понял? А ты можешь только согласно кивать и одобрять принятые мною решения.

– Но у нас же в России демократия…

– Все-таки ты дурак, Кувалдин. У нас в стране демократия в рамках родительской тирании. У нас во главе государства как стоял царь-батюшка, так и стоит. И не важно, как его называют: товарищ Генеральный секретарь или господин Президент.

– Простите, Ким Борисович, мои заблуждения. Какой же вы глубокий, государственного ума человек! Вас в Премьер-министры выдвигать надо.

– А чего это ты на «вы» перешел?

– Соблюдаю субординацию.

– Ну, тогда молодец. Тогда не уволю. Нос по ветру держишь.

– Рад стараться, Вашество.

– Ну, вернемся к похвалам и порицаниям. Молодец вы, Агнесса, – подтвердил Ким, поворачиваясь к девушке. – Я дам вам место в ОСВИНе.

– А какое это будет место, Ким… Борисович?

– Передовое. Будете секретарем, нет, не секретарем, вы будете личным помощником Председателя.

– Боже мой, Ким… Борисович. Вы – мой спаситель! – в глазах Агнессы появились слезы. – Это как в сказке! Но я знала, что так случится, я знала! Мне был знак свыше!

– Агнесса, вы верите в знаки?!

– Ой, я что-то не то сказала?

– Да нет, просто такое совпадение… Я тоже верю в знаки.

– Это судьба, Ким… Борисович. Это судьба! – опять растрогалась Агнесса.

Их взволнованный диалог был прерван появлением официанта.

– Я извиняюсь, – ввинтил официант. – Для девушки что-нибудь будете заказывать?

– Да-да, – вспомнил Ким. – Что вы хотели бы, Агнессочка?

Агнесса выбрала дежурные блюда: мисо-суп с галлюциногенами и язык «Обет молчания», чтобы не заставлять желудки мужчин долее страдать.

Им тут же принесли заказанное, и пока Ким, с ощущением собственной значимости, рассказывал Агнессе о себе и об организации, а потом о своих планах по восхождению на политический Олимп, девушка восхищенно слушала с открытым ртом, одновременно успевая смахнуть салфеткой крошки с галстука нового начальника, подливать ему воду и горячительные напитки, а также отрезать кусочки от олигархической вырезки и подносить вилку к Кимову рту ровно в тот момент, когда он замолкал, чтобы перевести сбитое эмоциями дыхание.

Все трое были на вершине блаженства…

Акт второй

Май 2012 года

Сцена первая

Сусликов полуопальный

Заперев дверь, Мирослав Казбекович упаковывал кукол в картонные коробки. Он бережно перекладывал безвольные тельца пупырчатой пленкой, заклеивал коробки скотчем и лепил наклейки: «Хрупкое» и «Верх», зашифровывая от руки содержимое. Гадюшник – значило оппозиция, Общак – кабинет министров, Театр теней – Госдума, Мальчик-с-пальчик и К – понятно без объяснений. Впервые за двенадцать лет его все-таки выперли: из Кремля в Бесцветный дом.

Когда-то этот дом был белым. Но после того, как его сначала расстреляли, потом отмыли от копоти и заселили новыми квартирантами, он стал бесцветным. Мирослав периодически посещал его в свою бытность кремлевским небожителем. Его всегда поражала пустынность коридоров, приглушенность голосов и граненые графины с кипяченой водой в каждом кабинете: от начальников до референтов. Было ощущение, что трупы защитников Белого дома замуровали в эти стены, и все обитатели соблюдали бессрочный траур. Непонятно только, как уцелели при бомбежке граненые графины с позеленевшими от водорослей, недоступными для отмывания внутренними гранями.

Этот дом наводил на Сусликова такую тоску, что одна только перспектива переселиться сюда каждый раз заставляла его энергичнее шевелить мозгами. Двенадцать лет. И вот осечка. Акелла промахнулся и вынужден отступить. В отличие от Акеллы Сусликов не взрастил Маугли, который мог бы постоять за вожака. Люберецкий не дотянул. Хоть и получил звериное воспитание, но масштаб не тот. Не тот. Жук тоже не взлетел. Крылья еще не отросли.

Впрочем, и за место в Бесцветном доме пришлось в конце концов побороться. Чтобы не оказаться на свалке истории. Шахматович всерьез претендовал. Но Верховный предводитель не мог допустить медвежьего беспредела и сделал смотрящим его, Сусликова. Через губу, но сделал. В голове Сусликова вертелась песенка Остапа Бендера в мироновском исполнении:

Нет, я не плачу, и не рыдаю,

На все вопросы я спокойно отвечаю,

Что наша жизнь – игра, и кто ж тому виной,

Что я увлекся этою игрой…

Сусликов никогда не ждал никакого признания. Куклы не могли любить Папу Карло по определению, даже если он не носил бороды и не щелкал кнутом. Двенадцать лет он закулисно режиссировал этот театр в одну пятую земной суши, и все двенадцать лет конкуренты пытались выдавить его с этой роли под разными предлогами: от серьезного провала до слишком большого достижения. Но его еще в детстве научили: сделал дело – отойди на безопасное расстояние, чтобы взрывной волной благодарности не накрыло. Спасибо, благодарностей не надо, возьму деньгами. Но деньгами тоже особо не одаривали. Пропитание приходилось добывать самому – тут былинка, там ягодка. За это время властные соперники обогатились как Крезы, налились нефтедолларами, как клопы – дармовой кровью, а у него кроме пары свечных заводиков, десятка фондиков да долечек в скромных девелоперских компаниях так ничего и не завелось, и кто он по сравнению с ними – так, нищий с паперти, а ведь боятся, боятся! Потому что креативу конкурентам Господь Бог не дал, родились они с тоннельным зрением, на страну и мир смотрят из кремлевской бойницы, всей широты картинки им не увидеть, сколько ни кряхти. Таковы уж свойства бойницы: стрелка от вражеской пули защищает, но и обзор сильно ограничивает.

Пусть бесится ветер жестокий

В тумане житейских морей,

И реет мой парус, такой одинокий,

На фоне стальных кораблей.

Мирослав был спокоен. Он понимал, что уходит ненадолго. Что эти костные, загущенные нефтью до состояния солидола мозги, быстро заведут ситуацию в тупик. Предводитель слишком долго у власти и теряет чуйку. И чем больше накачивает лоб ботоксом, тем больше замораживает движение мысли в лобных долях. Да и ситуация в стране не та, что восемь лет назад, и даже не та, что четыре года спустя. Оппозиция стала дерзкой. Вышла на болото и завопила коллективной выпью. Аж передернуло власти предержащие, чуть родимчик не приключился. Всех собак, понятное дело, повесили на него. Мол, самый длинный оппозиционер, Хорохоров, – твоя креатура. Ты его породил, а убить вовремя и до конца не сумел…

Да, промахнулся. Да, не ожидал, что ловелас-олигарх наберет такой рейтинг среди порядочных домохозяек из отдаленных регионов. Что это доказывает? Только то, что каждая порядочная домохозяйка в глубине души воображает себя валютной проституткой и наивно полагает, что размер члена баскетболиста соответствует размеру его ступни. Ха-ха-ха! Дуры безмозглые!

…Дуры они, конечно, дуры, но в результате в Бесцветный дом переезжать ему, а они как сидели во фланелевых халатах и бигуди перед телевизором, так и сидят, жопой приросли.

Но, что делать, женская безмозглость – это данность, с которой надо считаться. Потому что она не всегда в минус. Только его сместили – и о-па! тут возьми и «Письки лают» случились со своим задорным призывом к той, которая совокупилась через ухо. Думали, если она в ухе чудо сумела уместить, то оно такое емкое, что их призыв услышит? Даже если они спиной к ней развернутся? А что могли Колодин с Цаплиным в этой ситуации придумать? Держать и не пущать! Закатать глупых девчонок, у которых бешенство матки на фоне жизненной неудовлетворенности случилось, лет на несколько! А где же христианское милосердие? Хамов суд его заменил. Хам хамок судит. И засудит. Пока Цаплин ревизует христианское учение, доказывая, что всепрощения в нем никогда и не было. Как и дорогих часов на руке иерарха на достопамятной фотографии. Интересно, как он будет ретушировать текст Библии… Нет, он скажет, что изначальный перевод с древнееврейского был неточным, текст уточнят и изымут у верующих прежние крамольные экземпляры. Да, все-таки мужская безмозглость много хуже женской. И до добра не доведет. И вот когда его недоброжелатели стукнутся лбом о твердокаменную стену массового протеста, приползут к нему. Как и прежде. А он еще подумает, спасать ли ситуацию или списать сначала конкурентов. Он поставит условие: сначала списать, потом спасать. Храни их всех Господь в сухом прохладном месте, но главное – подальше от меня. Представителем в ООН. Послом в Штатах. Почетным председателем «Рогов и копыт». Чтобы при деле, но без власти. Да, но пока его команду распихали вот по таким прохладным местам. Хотят его лишить силы. Да все никак не поймут, что сила его не в команде, а в выдающемся воображении и природной гуттаперчевости.

О, наслажденье – ходить по краю,

Замрите, ангелы, смотрите – я играю.

Разбор грехов моих оставьте до поры,

Вы оцените красоту игры…

Сусликов проверил шкаф – всех ли достал? Шкаф был девственно пуст, и только на самой нижней полке в углу, нахохлившись, все еще сидел в канареечной клетке Ходор. Сусликов попытался вынуть куклу из импровизированного заключения, чтобы не тащить клетку с собой, но за долгие годы замок на дверце заржавел и не поддавался. Пришлось паковать в отдельный ящик вместе с клеткой. Закончив упаковку, Мирослав умыл руки, выглянул в приемную, чтобы дать распоряжение своему секретарю вызвать грузчиков. Оказалось, что по распоряжению Колодина грузчики сидели в приемной с самого утра. И его новый главный референт Агнесса – тоже. Сусликов ухмыльнулся нетерпению сменщика, поманил пальцем Агнессу в кабинет и прошептал ей на ухо:

– Агнесса, в этих коробках – мои личные наработки. Отвезите в Гробово, в мой загородный дом и проследите, чтобы сложили в подвале, но не в винном, а в том, где я храню свою коллекцию.

Агнесса молча кивнула. Она хорошо усвоила, что никаких лишних слов и междометий произносить не нужно, если без этого можно обойтись.

Сцена вторая

Новое амплуа Агнессы

Под мерное завывание сирены машина с Агнессой и куклами плавно двигалась по выделенной полосе движения. Душа Агнессы пела в ритме сирены. Наконец-то свершилось! Восемь долгих лет рабского труда дали свои результаты. Вот она сидит под кремлевской мигалкой, и ей покорно уступают дорогу порше и феррари. Долой смену памперсов и вытирание соплей, долой капризы и страхи, претензии и причитания, надувание пузырей и щек, щекотание самолюбия и поднятие достоинства. Адьез, амиго, вы – не мой герой. Прощай, нестойкий Лель, да здравствует Мезгирь! Я не боюсь огня, внутри я вся из стали. Хочу служить, обслуживать уж тошно…

Нет, обслужить она тоже, конечно, готова, если будет на то благоволение Шефа. С искренним удовольствием, без всякого спектакля.

И без всяких карьерных соображений. Исключительный ведь красавчик репродуктивного еще возраста. Какие зубы, какие ногти, какая обувь, не говоря об остальном. Остального Агнессе видеть не доводилось, но сомнений у нее не было никаких. Но пока плотского интереса к себе Агнесса не почувствовала. И иллюзий не строила. Давно уже не девочка-Снегурочка, но, слава богу, и в Снежную бабу не превратилась: фигурка травести, голосок колокольчиком. Волосы только от бесконечного обесцвечивания ломаются, пришлось радикально укоротить, завитыми локонами уже не тряхнешь, как прежде. Зато обзавелась столичными манерами, брендовым гардеробом и квартирно-финансовой независимостью. Удалось отщипнуть у Кима кусочек его утиного бизнеса. Фуагра теперь на официальные обеды в Кремль поставляет.

Через фуагра с Сусликовым и познакомилась. Как-то перед Новым годом послал ее Ким в Кремль с подарочной корзинкой. Она, не будь дура, взяла напрокат костюм Снегурочки, самый дорогой, нарядилась и поехала. Долго ее служба безопасности сканировала, шапочку хотели отобрать, корзинку через рентген всю просветили, пару баночек вскрыли и дали собакам попробовать. А она только улыбалась сказочной улыбкой. Наконец впустили. Секретарша-грымза из приемной пускать к телу шефа ее не хотела. Здесь, говорит, оставьте, милая. Долго пришлось объяснять, что процедура вручения – это часть подарка, пока та наконец смилостивилась и разрешила оставить себя в приемной вместе с корзинкой. Ждать пришлось долго – чуть не описалась. Но отлучиться даже на минуточку не рискнула.

Сусликов появился вдруг, стремительный, внезапный, уверенный, лощеный. Агнесса вспорхнула и поплыла навстречу Белой Лебедью. Текст, отрепетированный до интонаций и пауз, почти пропела. Сумела произвести эффект и запомниться. Сусликов питал слабость к театральным эффектам. Позже, когда Мирослав приезжал на заседания Генсовета в ОСВИН, она всегда старалась встретить его у машины лично. А Ким возьми и заревнуй. Заткнул ее из ОСВИНа в свой птичий бизнес. Даже должность громкую дал – повысил типа. И приходилось изображать благодарную Золушку – как же, заместитель главного производителя российского фуагра. Хорошо хоть, на птицефабрику ездить не заставлял – вонь там такая, что глаза аммиаком разъедает. В офисе над ней за глаза смеялись – подсадной уткой называли. А она продолжала лучезарно улыбаться. Великое дело – сценическая закалка, семь лет в роли Снегурочки, что-что, а лицо держать научилась, даже во сне…

Нет, конечно, она, случалось, и рыдала. Сначала искренне, когда Неуемный изводил ее противоречивыми указаниями и распекал ни за что, ни про что. Потом по заказу, когда понимала, что инфантильному тирану хочется видеть ее слезы. Опять же, спасибо любительскому театру, умела выжать из себя слезу в нужный момент.

Улыбаться-то она улыбалась, а сама мучительно искала выход из утиного положения. Не за тем она приехала в столицу, чтобы птицеводством заниматься. А с этим утиным бизнесом только «Голая утка» у публики и ассоциируется. Самый злачный клуб Москвы. «Агнесса, а по каким дням ваши утки стриптиз показывают? Ха-ха-ха…» «Ежедневно. Сразу после забоя и до извлечения ожиревшей печени, ха-ха-ха. Приятного аппетита!» Сплошное унижение.

Кабы она стала хозяйкой модного салона или художественной галереи, ее бы знала вся светская Москва… Ну, или хотя бы законной женой производителя. Кругом все сплошь разводятся со старыми боевыми подругами и женятся на новеньких молоденьких секретаршах. А тут ни тебе салона, ни тебе штампа в паспорте… Да еще случалось: спишь себе одиноко в душной или холодной Москве, а он тебе откуда-нибудь с Сейшел звонит и жалуется, как ему там плохо! И ты должна проснуться и начать утешать! А в душе послать его хочется гораздо дальше Сейшел. Или: из кожи вон вылезет, чтобы добиться участия в какой-нибудь раскрученной телепередаче, а в день икс вместо «С добрым утром, любимая!» будит ее звонком со словами: «У меня понос на нервной почве. Что мне делать?!» Неужели за полвека жизни нельзя было запомнить, что в таких случаях надо выпить валерьянки и рисового отвара. А стоило ей с какими-нибудь проблемами к нему обратиться, так сразу: «Что ты меня грузишь?! Сама-сама-сама-сама».

Сама-сама-сама-сама и выползала. Пока ее мучитель на Сейшелы, она – в молодежный лагерь на Селигер. Старый друг Кувалдин посоветовал. Ищут, говорит, «Наши» интеллектуальные ресурсы. А чем она не ресурс? Ресурс и есть. Молодой предприниматель с инновационным российским проектом большой общественной значимости. Наш ответ буржуйскому фуагра. Да! А обстановка на Селигере такая была – сразу десяток лет сбросила, из круглосуточной сиделки назад в девчонку превратилась. Палатки, костры, тусовки, речевки, веселуха. Базировались, правда, среди заброшенного кладбища, но это даже обостряло чувства. Молодые лица, мускулистые тела, бурный секс. А потом привезли священника и сорок пар повенчали прямо там же, но не прямо на кладбище, а на пляже. Ей тоже предлагали, но она воздержалась. Секс сексом, а все-таки самая привлекательная часть у мужчины – это его кошелек. С кошельками она там никого не заметила. Кроме Люберецкого. Она прорвалась к нему в палатку и передала привет от главного омского ОСВИНянина Кувалдина. Он привет принял вместе с объятиями и поцелуем, но был слишком занят для дальнейшего развития отношений.

Курс по предпринимательству оказался каким-то скучным, цифры мелкие, графики сухие. У молодых политиков было больше движухи. То Винни-Пух на шаре прилетит, то Пятачок на вертолете. Она так незаметненько к политикам и переместилась. А когда узнала про предстоящий визит Сусликова, надела майку с надписью «Снегурочку вызывали?» и села в первый ряд у сцены между Баклажаном и Брокколи – овощами от Едра. Было жарко, ждали долго. Баклажан в поролоновом костюме, призванный олицетворять здоровое питание нового поколения, упал в обморок. Снегурочка, прошедшая военную кафедру Омского строительного, знала, как оказывать первую помощь перегревшимся. Она быстро разоблачила овощ, вылила на него ведро воды и стала делать искусственное дыхание рот в рот. Многочисленные корреспонденты всех изданий тут же начали расстреливать ее своими фото– и видеокамерами. А дальше…

Звонок телефона досадной трелью прервал воздушный полет ее поднебесных мыслей. Кувалдин. Вечно этот медведь не вовремя. Ответить или сбросить? А потом сказать, что была на важном совещании… Ладно, ведь будет звонить до потери пульса – на то он и Кувалдин.

– Да, – сухо сказала она в трубку.

– Агнесска, это я!

– Да.

– Это я, Данила.

– Да.

– Да что ты все дакаешь?! Это я, Кувалдин.

– Я поняла. Дальше давай мысль развивай.

– Я поздравить звоню. Узнал от Кима про твой финт.

– Какой финт?

– Ну, взлет карьерный. Он, конечно, обескуражен. Не ожидал.

– Чего? Моего назначение или своей новой перспективы?

– Да ни того, ни другого.

– Что – не рад? Он же давно хотел на политическую передовую. Столько денег пиарщикам переплатил за продвижение своего имени! А теперь журналисты будут за ним по пятам ходить, каждое слово ловить.

– Да, но уж место больно неоднозначное – заступника за врагов частных интересов кремлевской головки. На каждом шагу можно мину зацепить.

– Шеф ему выдаст минную карту обдрисмена: куда ходить, куда не ходить.

– Тут еще важно, чтобы минная карта Шефа совпала с минными картами остальных интересантов. А то ведь было уже, помнишь? В «Компромат» стенограмму заседания ОСВИНа кто-то слил, Шеф Киму сначала велел сказать, что все ложь, а после консультаций с верхом велел сказать, что все правда.

– А что мешает Киму повторить этот трюк при необходимости?

– Повторит, конечно! Лишь бы сразу после неверного шага голову не оторвали.

– Ну, знаешь, мы тут все рискуем. Шеф уже второй десяток лет по лезвию бритвы ходит.

– Шеф – человек исключительный, почти волшебник…

– А ты чего, Данила, так за Кима печешься? Попросил, что ли?

– Ну, не то чтобы…

– Пытается твоими руками мины обезвредить. Ему надо – пусть сам мне звонит и просит помощи. У тебя-то какой интерес?

– Ну как, друг все-таки. Я ему карьерой обязан.

– Боже, Данила, ты все-таки лох. Это не ты, это он тебе обязан.

– Ты че, Снегурочка?

– Я ниче, Данила! Кто всю бизнес-Сибирь под него выстроил?

– Ну, я.

– Вот, на твоем горбу он во всероссийские обдрисмены и выехал. А ты так в сибирской ссылке до сих пор и прозябаешь.

– Ну, я не в ссылке. Я же здесь коренной. И тебе он тоже помог место под солнцем найти, не забывай.

– Да правда, что ли? И что же это за место? Сиделки с утками? Восемь лет на него батрачила, и еще бы не знаю сколько пришлось, если бы не моя природная смекалка.

– Да, Агнесса Батьковна, голова у тебя варит, почет мой тебе и уважуха. Преклоняюсь. Отчество-то твое как будет? А то никогда не доводилось спросить.

– А зачем тебе отчество?

– Ну, а как же? Субординацию соблюдать буду.

– Ладно, соблюдай. Никитишна я.

– Слышь, Никитишна, так не оставь нас своею милостью.

– Ты не обобщай. За себя проси.

– Ладно. Не оставь меня, еще молодого и вполне привлекательного, без внимания.

– А зачем тебе мое внимание? Я же не в твоем вкусе. Ты всегда пышнотелых шатенок любил.

– Ой, когда это было – в эпоху бритых голов и спирта «Рояль». А теперь я поклонник французских коньяков и изящных женщин. Так уж предупреждай загодя, ежели что. Я в долгу не останусь.

– Просьба принята к рассмотрению. Я подумаю. На этом все?

– Не смею далее тревожить.

– Ну, тогда чао!

Сирена продолжала противно завывать, но ликующей Агнессе слышалась в ней баховская карающая торжественность. Отольются кошке мышкины слезки… Теперь пусть Ким поползает у нее в ногах. Она, конечно, соблаговолит, не злопамятна, но сначала пусть бизнес утиный весь на нее перепишет, а то, действительно, зацепит где ненароком мину, судись потом с наследниками. Нет, с ее теперешним положением она бизнес-то отсудит, но зачем тратить время и нервы? Пусть сам принесет на тарелочке с голубой каемочкой и попросит принять в дар. Тем более что это уже сложившаяся бизнес-практика – дарить компании чиновничеству. А она же теперь – чиновник. Пусть и невысокого класса сама по себе, но в чьем подчинении! И это ничего, что придется временно в Бесцветный дом переехать, это ненадолго. Она скоро повезет все наработки Шефа обратно в Кремль.

…Интересно, что там за наработки в ящиках? Агнесса уперлась в близлежащий к ней картонный ящик рукой – он легко сдвинулся. Значит – не бумаги. А что же? Было любопытно. Она заметила, что сгиб ящика немного разошелся. Агнесса мельком взглянула на водителя. Взгляд водителя был сосредоточен на дороге. Она достала из сумки зеркальце, посмотрелась в него, потом медленно опустила зеркальце на уровень щели, взглянула вниз и похолодела. Из щели осуждающе-укоризненно смотрел на нее человеческий глаз! Зеркальце заплясало в ее руке, поймало солнечный луч и ослепило ее. Это был луч озарения: ее новый шеф – маг и чародей, и в ящиках его колдовской реквизит! Идиотка, как же она раньше не сообразила – ведь это так очевидно. Достаточно только взглянуть на его лицо – а она по ящикам стала шариться! Мама дорогая! Вот попала, так попала! А ведь были, были знаки!

Голова закружилась, стало подташнивать, звук сирены усилился и напоминал теперь стоны грешников. Что же делать?! Что делать? А что, собственно, тут такого? Ну маг, чародей. То есть еще один Дед Мороз. А она Снегурочка. Попала в волшебное царство. То есть в свою стихию. То есть ей было на роду предписано сюда попасть, недаром же она столько лет сказочных героев играла. И ведь не только Снегурочку. Ведьму гоголевскую тоже. Хотя режиссер и сомневался, когда на роль назначал. Но потом сам сказал, что сыграла убедительно. От белого до черного один шаг, сказал кто-то из классиков. Нет, он говорил: «От великого до смешного…» А у нее вышло совсем наоборот, то есть от смешного до великого… Потому что масштаб нынешнего ее шефа несравнимо больше по сравнению с прежним шефом. Сусликов тоже, конечно, не Суслов, но место именно то самое занимает. Просто эпоха другая, все в масштабах ужалось: и страна, и правители, и идеологи. Это данность свыше. Всей стране и ей лично. И судьба распорядилась быть ей рядом с главным по тарелочкам, плечом к плечу, лишь на полкорпуса сзади.

Из машины Агнесса вышла новым человеком, в ощущении собственной значимости и высокого предназначения…

Сцена третья

Неуемный обдрисмен

Неуемного несло. В этом не было ничего необычного. Его часто несло и заносило в последнее время. Вернее, сначала заносило, а потом несло. Поманят его за стену, дадут в руки общественное поручение какое-нибудь, он с ним бегает, играется, потом заиграется, испугается, что далеко убежал и может заблудиться, оглянется в сторону стены, и, если увидит взгляд неодобрительный или палец поднятый, медвежья болезнь его тут же и настигает. Опростается, отдышится, успокоится, и снова тянет его на решение общественных проблем. Потому что человек он такой, живет во имя интереса, не тривиальных моментов, а чтобы торжествовал эмоциональный и личностный интерес. Любой идеей загорается легко и не тухнет до логического конца. Например, решил Ким, что надо снизить бизнесу единый социальный налог. Пришел он в Едро и говорит: давайте снижать вместе. А Едро и говорит: а давайте. И они дают: месяц дают, другой дают, третий дают – интервью о своих планах. А потом Едро говорит: передумали мы снижать, хотим повышать. Ну, тут логический конец идее и наступил – дело сделано, надо новую затею искать.

И вот несколько месяцев назад решился он на «Прямой политический поворот»: создать ответственную оппозицию, которая будет жестко отстаивать здравый смысл и правду говорить, тоже жесткую. Ну, в пику существующей безответственной оппозиции, которая мягко отстаивает здравый смысл и, если глядеть правде в глаза, смягчает ее, эту правду. Ким сразу хотел свою инициативу с застенком согласовать, но за стенкой не до него было: выборные игры были в самом разгаре. А у него зуд такой разыгрался, нет, не в ухе, в ухе у него в другие моменты зудит. Ну, стучался он со своей инициативой в стенку, стучался – никто не открывает. А он больше терпеть не мог, бац – и в «Интерфаксе» свою инициативу изложил. И давай бояться. Думает – вызовет сейчас Сусликов, накостыляет за несогласованность. А Сусликов не вызывает. Ну, думает, на заседание ОСВИНа придет и там ему публично врежет. Пришел, но не врезал, никаких отрицательных эмоций, реакция нейтральная, ни плюс, ни минус. Ким выдохнул – пронесло, и стал про новые инициативы думать. И вот он уже и забыл про «Прямой политический поворот», уже и Президента благополучно переизбрали, жесткая оппозиция в противовес существующей стала вроде и ни к чему.

И тут – бац! – пожалуйте в Кремль. Он пожаловал. А ему: «Будьте, Ким Борисович, главным заступником делового сообщества. Прямо нам в глаза говорите, на кого мы наступили или раздавили по недосмотру. И можете не только заступаться, но и наступать на нас иногда, если мы от законов сильно отступим в сторону своеволия». У Неуемного все так и оторвалось внутри: доигрался! Вспомнил он, как злые татары привязывали жертву к коням и пускали коней в разные стороны. Разрывающая боль пронзила внутренности, перед глазами поплыли круги, сознание помутилось, и Ким рухнул к ногам кремлян. «Помилосердствуйте!» – хотел закричать он. Но изо рта шло одно сипение. Темнота лавиной обрушилась на него…

Сознание вернулось не сразу. Сначала в центре появилась светлая голова с коротким седым ежиком и в очках. Ким узнал голову – это был Ходор Рудокопский. Голова быстро приближалась к нему, но не сама по себе, а на большом асфальтовом катке. Каток с грохотом надвигался на него. Неуемный хотел было дернуться, отползти в сторону, но не смог. Слева его удерживал Сусликов, а справа – Колодин.

«Лежите смирно!» – услышал он суровый голос. От этого командного голоса Неуемный окончательно пришел в себя. Над ним стоял доктор в очках и белом халате и два санитара с каталкой.

– Что же вы, батенька, – услышал он укоризненный голос врача. – Не жалеете вы себя! Все об общественном благе печетесь…

– Я больше не буду!..

– Да уж, оставьте это благо в покое. Оно вас до добра не доведет.

– Поздно, доктор, – с горечью осознал Ким и зарыдал. – Меня благодетели повязали и хотят вести на Голгофу, страдать за все деловое российское сообщество.

– Как же вас, батенька, угораздило?

– Сам не знаю, доктор. Бес попутал. Связался этот черт со мной, когда еще я был политическим младенцем. И все время подзуживает и подзуживает. И вот довел до Голгофы… – И Ким опять заплакал.

– Ну-ну, голубчик… Бог терпел и нам велел терпеть от дьявола. Укладывайте его, – приказал он санитарам. Санитары подняли Неуемного на каталку и повезли на выход. Каталка загрохотала по булыжнику кремлевской мостовой.

– Доктор, – с надеждой в голосе обратился к эскулапу Ким, когда каталка выехала из Кремля и грохот стих. – А дайте мне справку, что мне страдания по состоянию здоровья противопоказаны.

– Этого я, к сожалению, не могу. За это меня из профессии выгонят, диплома лишат. Потому что доктора что призваны делать? Лечить страдания. А если всем начнем освобождение от страданий давать, мы, доктора, все останемся за бортом Ноева ковчега. И фармацевты тоже. А это уже глобальные интересы. Круче нефтяного бизнеса. Вот когда будет настоящий конец света.

– Доктор, ну должен же быть какой-то выход! Вы же клятву Гиппократа давали! Помогите страдальцу!

Доктор оглянулся на санитаров и распорядился им идти в машину. Когда те оказались на некотором расстоянии, доктор заговорил.

– Хорошо, я вам помогу. Но пострадать немного все-таки придется. Повисеть на кресте некоторое время. Потом прикинетесь умершим. Я приду, засвидетельствую, что вы – политический труп, вас снимут и прикроют саваном. А вы ночью саван отбросите, и в небо на частном самолете на запасной аэродром за бугром. Есть у вас запасной аэродром?

– Есть. Пилота бы только найти надежного и знающего. А то летал однажды, всего лишь на Селигер, так тупица-пилот посадил машину прямо на правительственную трассу. Вот страху натерпелся.

– Ну, вы поищите. Время, как я понимаю, пока есть. Вас ведь не сразу на Голгофу поведут? Пока согласуют назначение, пока его сделают достоянием гласности… А как только вы почувствуете, что момент назревает, тут же оповестите меня. Я буду отслеживать, чтобы какой-нибудь мой коллега не оказался на Голгофе раньше. Может, даже палатку там заранее разобью, вроде как медицинские консультации местному населению оказываю.

– Я, доктор, в долгу не останусь…

– Само собой, само собой… От благодарности пациентов я никогда не отказывался. Без нее бы что? На нашу зарплату не то что жить достойно, умереть достойно нельзя, даже на сосновый гроб не хватит. Только в саван и в общую могилу…

– Ой, не расстраивайте меня, доктор, я сейчас опять заплачу…

– Ладно, ладно, голубчик, извините. Я вам сейчас успокоительное вколю и в больничку поедем.

– Нет, доктор, я в больничку не могу. У меня съезд на носу.

– Да нет, на носу у вас вроде никаких образований не наблюдается.

– Я это фигурально. Съезд Союза. Я же Председатель Общероссийского Союза Вхожих и Невхожих. И у нас на носу съезд членов.

– И вы полагаете, что без вас они не съедутся?

– Члены-то съедутся. Моя задача: заманить на съезд наших небожителей, показать их вживую нашим членам, чтобы невхожие понимали, что членские взносы не зря платят, а за право раз в год увидеть вблизи тех, чьи портреты висят в их кабинетах над их головами.

– И как же вы их заманиваете?

– Да в том и штука – не знаю, как в этом году заманить. Выборы прошли, все голоса мы им отдали, сами остались безголосые, а потому они нас больше не слышат. Посылали приглашения в письменном виде, да затерялись наши приглашения где-то в кремлевских лабиринтах.

– Может, обещанием каким заманить?

– А каким?

– Пообещать, что глаза закроете.

– На что?

– Ну, например, на то, что небожители говорят одно, а делают совершенно противоположное.

– Доктор, наивный вы человек. Мы на это глаза давно закрыли, нам глаза заменяет собака-поводырь: куда поведет, туда и идем, как слепые щенки. Мне бы хоть министра какого завалящего обеспечить. Но и министры нас теперь не жалуют. Это на проклятом Западе: бизнес солирует, а государство аккомпанирует. А у нас государство теперь само себе и соло, и аккомпанемент.

– А в чем же оно видит роль бизнеса в этом, с позволения сказать, оркестре?

– А их две. Ноты переворачивать вовремя и аплодировать в нужные моменты.

– Да, нелегкий ваш удел. Слушайте, а что если в роли селебрити на вашем съезде выйдет главный санитарный врач? Врача бы я вам обеспечил – он мой приятель.

– А с какой темой?

– Гигиена бизнеса, милейший, гигиена бизнеса. Дезинфекция грязных денег, антикоррозийное покрытие коррупционных схем, правила пользования посредническими прокладками, санация мозговых полостей персонала, стандартизация и сертификация услуг в интимных зонах…

– Доктор, вы – мой спаситель!

– Чем могу, чем могу… Ну что, вашу текущую проблему, считайте, решили. Теперь в больничку?

– Что вы, доктор, у меня такой прилив сил наступил, что я весь мир, кажется, перевернуть могу.

– Ну, вы все же аккуратнее с миром-то, не увлекайтесь. И угрозу Голгофы не забывайте отслеживать.

– Да, да, Голгофа… Буду держать руку на пульсе, говоря вашим языком. До встречи, доктор, мне теперь бежать надо. К нотариусу. Бизнесы на детей переписывать. Мне велели перед Голгофой очиститься от собственнической скверны.

– Это правильно. Не буду возражать, если мне в фонд поддержки генофонда процентик отпишете.

– Процентик, доктор, это много для вашего непривычного к большим деньгам организма. Может возникнуть несварение.

– Ничего, я страховую таблеточку приму.

– Все же, доктор, я бы рекомендовал начинать с половиночки.

– С половиночки чего?

– Процентика.

– Не торгуйтесь, батенька, вы не на рынке. А то я ведь на Голгофе тоже могу сказать, что вы полумертвый. И будете страдать дальше.

– Ладно-ладно, доктор. Договорились. Процентик.

– Ну и отличненько. Освобождайте каталочку.

– За процентик, доктор, вы уж меня на каталке до автомобильной стоянки докатите. Слаб я еще после шока, ноги не вполне держат.

Доктор кликнул санитаров, и те, бережно придерживая тело пациента, отбуксировали Кима к его персональному фургону.

Сцена четвертая

Позитивный оппозиционер Василий

Василий отжигал. Он дал за неделю столько интервью, сколько не давал и за год. Не какие-нибудь шорты на пять минут, а получасовые глубинные лонги. И список желающих получить порцию его риторики не иссякал. Причем это были люди, которые раньше с ним даже и не здоровались, а завидев издали, спешили, по возможности, свернуть в сторону.

Наконец-то! Наконец-то можно оставить другим тусовать юнцов, а самому заняться средним возрастом и средним классом, то есть собой любимым. После коротких раздумий и долгого согласования с застенком, Василий назвал свою новою оппозиционную партию «Партией потребительской власти». Вася размышлял так. Кто составляет средний класс? Активные потребители. Да, да! Средний класс нельзя назвать производителем. Средний класс если что и производит, то только нематериальные, а то и вовсе виртуальные ценности: разные услуги, иногда искусство, много ширпотребных зрелищ и много-много слов в устном и письменном видах. Зато он активно потребляет: качественную пищу, дорогие вина, помещения, машины, мебеля, брендовые тряпки и курортный отдых. Все, предпочтительно, заграничное. Поэтому отечественным производителем средний класс по большому счету не интересуется. Загнется производитель совсем или выживет – это на качество жизни среднего класса не повлияет. Ну, или почти не повлияет. Какая основная цель среднего класса? Жить приятно во всех отношениях. А основная ценность? Свобода потребления. А кто может этому помешать? Завистливый и косный класс производителей. Те, к базовым ценностям которых относятся: водка «Столичная», батон «Нарезной», колбаса «Докторская», шашлык свиной 2 кг в пластиковом ведерке, квартира в панельке, «Нива-Патриот» и деревянный сруб 6 x 6 на заболоченном дачном участке в трех часах езды от дома.

А как этот класс производителей может среднему классу помешать? Задавить своим весом, набранным на нарезных батонах и свином шашлыке. Потому что он составляет основную массу избирателей, а потому тащит все общество назад к базовым потребностям. От сухого вина у него болит живот, французский сыр он не переносит на дух, в «Мерсе» его укачивает, различие между китайскими шмотками с рынка и китайскими шмотками из дорогих бутиков он видит только в цене, а лучших отдых – напиться на природе, совместив это с охотой, рыбалкой или грядкокопательством.

А как среднему классу в этой ситуации выжить? Получить от власти больше прав, больше, чем у других: студентов, производителей и пенсионеров. Особенно пенсионеров, самой политизированной группы в стране. Потому что производителей на выборные участки еще заманить надо, посулом там или угрозой, а пенсионеры идут добровольно, широкими, хоть и нестройными, рядами, и голосуют, голосуют, голосуют.

Исходя из вышеизложенного, нужно дать среднему классу четыре голоса против одного из других социальных категорий. Почему? Потому что у него доход минимум в четыре раза выше. А пенсионерам оставить по полголоса – в соответствии с их пенсиями. Или даже четверть. Да, четверти будет достаточно.

И скажите, кто из среднего класса будет против такого расклада? Покажите мне такого протестанта. Да под такую идею все мыслящие люди страны соберутся, потому что именно они составляют средний класс. Они создали себе комфортную жизнь в условиях всеобщего дискомфорта своим умом и изобретательностью. Не урвали у государства, как олигархи. Не брали взяток, как чиновники. Да, они помогали олигархам прихватизировать ничейную собственность и иногда давали взятки чиновникам, но не сами, не сами, потому что заносить они брезгуют. Им это делать совестно. Ну, и если разобраться, таким образом они поднимали уровень доходов чиновников до уровня доходов среднего класса. Так что совесть их чиста. И репутация безупречна.

Василий торжествовал. Вот он, настал его звездный час! Что может противопоставить этой идее его конкурент по месту в оппозиции, мстительный олигарх Хорохоров? Опять объединение против существующей власти? А ради чего? Один мститель уже отдыхает в Лондоне. Другой трудится на зоне. А сам Хорохоров только что сдал власти свои выборные голоса. Кто за него голосовал, тот об этом знает. Да и не пойдет под него средний класс, кроме подчиненных ему менеджеров. Что знает Хорохоров о среднем классе? Он же из студентов сразу в олигархи выскочил. И потому о думах и чаяниях потребительского класса он знает только понаслышке. А вот Василий все на своей шкуре испытал. И в политике он – зубр, не то что Хорохоров. Его не смутят ни городские сумасшедшие, цепляющиеся за руку лидера во время массовых шествий, ни безмозглые юнцы, орущие «Похотливая сволочь!», ни… Да ровным счетом его ничто не смутит.

Даже интервью с зубастой Кусинеей Топчак, которое ему сейчас предстоит. На канале «Слякоть». Акробатка… ля!.. Со своим «Комом-2» кувыркалась-кувыркалась ноги врозь каждый вечер прайм-тайм много лет на всю Россию, а теперь она в оппозиционерки записалась. Еще бы в монахини! Насмешила! Стоп! Именно, что насмешила. А ведь она не из «Камеди-клаб». Может, ее в оппозицию заслали? Дискредитировать Хорохорова и прочих этих фрустрантов? А чтобы убедительнее выглядело, задержание ей организовали и обыск. Блин, да как же он раньше не допер! Значит, он и Кусинея – оба засланные. Но на разные стороны баррикад. А Папа за ними сверху наблюдает, как они кусать друг друга будут. Папа гениален! Но и он, Василий, не лох. Подыграет…

Кусинея уже ждала его в студии «Слякоти» в образе гламурной богемы. Только она владела искусством сочетать эти слабосочетаемые образя. Над овальной горловиной нарочито грубого свитерка на ушах висели два сапфира, каждый величиной с голубиное яйцо. А над ними восседали очки в пластмассовой оправе в цвет сапфиров. Шикозно!

– Здравствуйте, Василий! – задорно начала Куся.

– Здравствуйте, Кусинея! – вторил ей Вася.

– Что это у вас в руках?

– Пирог с потра2хами.

– Это мне?

– Вы догадливы.

– Как же вы, Василий, дошли до такой жизни?

– До какой такой жизни?

– Пекарской.

– В результате естественной эволюции видов. Вы из акробаток – в протестантки, а я из чиновников – в пекари.

– Да? А мне сказали, вы сделали каминг-аут и стали оппозиционером.

– Каминг-аут? Это сродни чему? Куннинг-улису?

– Нет, Василий, это когда вы перестаете дуть Кремлю в попу и встаете перед ним в полный рост по другую сторону стены.

– Ну, если я по другую стороны стены встану, меня за стеной и не разглядят.

– Вот и я за вас опасаюсь. И там вас не разглядят, и здесь вас ведь никто не знает, по эту сторону стены. Если бы я тогда вас в «Парии» не застукала в общении с устрицами и не выложила видео в Сеть, вы бы даже среди жителей Сети не были известны.

– За пиар я вам бесконечно признателен. А опасаться за меня не стоит.

– Как же не стоит? Вы ведь теперь борец с властью, а всех борцов с властью власть гнобит.

– Минуточку! Вы, Кусинея, путаете падежи. Я борюсь не с властью, а за власть.

– За власть вместе с властью? Или за власть вместо существующей власти?

– За освобождение от новой аристократии.

– А это кто?

– Что, вы хотите поименно?

– Да, если можно.

– Нельзя.

– Почему?

– Потому что рамки эфира не позволяют.

– Ну, хотя бы дайте абрис и место ее нахождения.

– Чиновники вокруг кормушки.

– Все?

– Не все. Только ожиревшие до состояния беспамятства.

– Ну, так, значит, Василий, вы все-таки оппозиционер. И место ваше на болоте.

– Я – оппозиционер? Помилуйте, Кусинея, вы что-то путаете. И на болото мне не хочется – сыро там, к тому же опасно. Трясина затянуть может.

– А где же вы будете искать сторонников, как не на болоте?

– Мои сторонники по болотам не шляются. Им некогда. Они деньги зарабатывают. Себе и близким на красивую жизнь.

– И что, вы полагаете, что на ваши призывы они оторвутся от своих рваческих занятий?

– Нет, конечно. Они все будут делать параллельно. Поддерживать меня они будут левой пяткой, не отрывая глаз от мониторинга биржевого курса акций.

– Это как?

– А технологию я вам не расскажу. Это политическое ноу-хау.

– Ладно, оставим в стороне технологии. Расскажите нам о ваших отношениях с Сусликовым.

– Я к нему не отношусь. Моя фамилия – Люберецкий.

– Ну, как же… Всем известно, что вы называете его Папой.

– Римского тоже называют Папой. Однако при этом люди не претендуют на особые с ним отношения. Это, скорее, знак уважения…

– То есть вы его уважаете?

– А вы, Кусинея, разве его не уважаете?

– Сегодня я задаю вопросы, Василий.

– Так задавайте умные вопросы. Я надеялся на интеллектуальную дуэль, но теперь вижу, что вы без оружия. Все свелось к выяснению, кто кого уважает, как в пьяной компании.

– А вы что, пьяны? Разве у вас в стакане не вода?

– Не знаю, что вы мне тут налили, я еще не пробовал.

– Так попробуйте.

– Воздержусь. Вдруг слабительное. Расслаблюсь…

– Боитесь, язык развяжется?

– Язык у меня всегда в развязке. За руки опасаюсь.

– Что, бить будете?

– Что вы, Кусинея… Просто вы такая, ммм, привлекательная… Оппозиция в вашем лице приобрела пикантный прикус.

– Привкус, вы хотели сказать?

– И привкус тоже. И еще придыхание.

– Так присоединяйтесь к нам – я стану вам ближе.

– Вы, Кусинея, все пытаетесь меня заманить в групповуху. А я не разделяю вашу любовь к массовым кувырканиям.

– А любовь народа к режиму Куцына вы разделяете?

– А я бы вообще разделил Куцына и режим. Это все-таки разные вещи. Куцын – это Богом данная власть. А режим создает окружение.

– То есть окружение вас не устраивает? Колодин, например?

– Я этого не говорил.

– Но он же враг Сусликова.

– С чего вы взяли? В Кремле все друг с другом дружат.

– Ну да, если нет возможности задушить, остается дружба.

– А вам непременно хочется душегубства? «И мальчики, и мальчики кровавые в глазах…»

– Задушить можно и в объятьях.

– Ну, это уж по вашей части, Кусинея.

– Что вы, я очень мирная, особенно в постели.

– Наверное. Мне просто не доводилось видеть вас спящей зубами к стенке.

– Василий, вы хамите.

– Что вы, я просто констатирую. А то привяжетесь потом ко мне, как к Хорохорову, с брачным предложением. А я, некоторым образом, женат.

– Но на дружбу хотя бы я могу рассчитывать?

– Всегда! Вы вообще можете всегда на меня рассчитывать, думаю, вы понимаете, в какой роли.

– Увы, нет. В какой же?

– Сахарной косточки для оттачивания зубок.

– Вы такой сладкий?

– Да, я такой. Главное – не влипните всем телом.

– В вас?

– Ни в меня, ни в болотную оппозицию…

– Благодарю вас, Василий, за предостережение.

– Всегда ваш, Кусинея.

По тому, что Топчак стала сдирать с себя микрофон, не дожидаясь, когда выключат камеры, Люберецкий понял, что он сумел вывести ее из равновесия. «Так тебе и надо,… чка разменная», – с чувством глубокого удовлетворения подумал Люберецкий.

Сцена пятая

Бабушкины страдания

Старушка Лидия Георгиевна сидела, сгорбившись, на наследственном потертом кожаном диване с прямой спинкой, смотрела телевизор и тихо плакала, вытирая слезы клетчатым платочком. В телевизоре который день по всем каналам показывали ее внучку Дашеньку. В фас, в профиль, ближний ракурс, дальний план, в маске и без маски. Частотность показов лица ее внучки превысило число показов всех членов Государственной думы, вместе взятых. Да что там Думы, самого переизбранного Президента показывали реже. Такая Дашенька вдруг стала медиа-востребованная. Чего же слезы лить?

Но Лидию Георгиевну Дашина популярность не радовала. Потому что она была катастрофической. Катастрофической не только для ее единственной обожаемой внучки, катастрофической для всей их семьи. Для семьи, которая в четвертом поколении кормилась, обслуживая высшую партийно-правительственную номенклатуру, как бы она ни называлась в разные исторические периоды послереволюционной эпохи. Дед Лидии Георгиевны служил дворником в Кремле. Отец Лидии Георгиевны был подменным водителем на Старой площади. Сама Лидия Георгиевна всю свою жизнь тянула нелегкую секретарскую лямку у идеологических руководителей государства, заслужив за безупречную работу персональную пенсию. Сын Лидии Георгиевны выучился на дипломата и уже дослужился до ранга посла, оттрубив в желтой жаркой Африке два срока по три года, заработав квартиру в Раменках, хламидиоз и лямблиоз.

А Дашенька… Она всегда иронизировала над бабушкой и отцом. Нет, не всегда, а лет с тринадцати. «Служите и дослужитесь», – с усмешкой повторяла она на бабушкиных воскресных обедах, когда они с сыном начинали обсуждать политические вопросы. Вот и дослужились… Сына теперь уволят. Хорошо, хоть квартира приватизирована, не отберут. Могут персональную надбавку с ее пенсии снять… Скажут, что начисляли по ошибке… Могут еще и заставить выплатить прибавку обратно… Они все могут.

Как Дашенька могла? Как она могла покуситься на самое святое? Самое неприкосновенное. Самое охраняемое. Самое недосягаемое. На верховную власть, как бы она ни называлась! Где, где она этого набралась? Ведь их семья всегда была лояльной: при Сталине – Сталину, при Хрущеве – Хрущеву, при Брежневе – Брежневу, при Куцыне – Куцыну. В доме в красном углу всегда висел портрет текущего вождя и портрет Ленина, вышитый крестом еще ее бабушкой Марфой. В синих тонах. А Маша хихикала: «Бабушка, почему у тебя Ленин – голубой? Теперь говорят, что он был черный человек. Надо перекрасить в соответствии с последними историческими воззрениями».

Дохихикалась… Сидит теперь в СИЗО в одной камере с уголовницами. Господи, стыд-то какой. В храме ноги поднимать! И на кого поднимать? На Богоизбранника! А о бабушке она подумала? Теперь и из квартиры не выйти, соседи отворачиваются, а некоторые вслед плюют. Дом-то ведомственный, все обитатели в Кремле рано или поздно служили. А об отце? Кто ее кормить-содержать будет, когда она из тюрьмы выйдет?

Сама ведь дня нигде не работала, вся в творчестве, вся в творчестве. Натворила – не разгрести.

Неужели посадят? Неужели и вправду посадят?! Посадят, конечно, вопрос – насколько. Она бы еще портреты вождей растоптала! Это оппозицию можно топтать и черной краской мазать, а вождей – не сметь! А ее как черти подзуживали. Конечно, черти. В этой ее тусовке все на чертей похожи – смердящие, бородатые, патлатые, волосы сальные, плечи перхотью посыпаны. Фу, мерзость! Одежда вся потертая какая-то, джинсы в дырках, на морозе красная кожа высвечивает семафором, трусы торчат, а мотня свисает, как будто в штаны наложили. «Бабушка, ты ничего не понимаешь в молодежной моде!» «А ты, Дашенька, ничего не понимаешь в жизни! Выросла в тепличке и думала, что весь мир – оранжерея».

Да, конечно, это ее, бабушкина, вина, что вовремя и жестко на место не поставила, глаза на правду не открыла. Не рассказала девочке, в какой стране ей довелось родиться. Не рассказала, как трясся каждую ночь ее отец, просыпаясь при малейшем стуке, ожидая когда придет его очередь пропасть без права переписки. Не рассказала, как сама всю жизнь ежемесячно писала отчеты в компетентные органы относительно рабочей обстановки. Писала и тряслась – писала не о ком-нибудь, а о первых лицах государства. И не писать не могла – ее бы тут же уволили с черной меткой. Не рассказывала, потому что боялась – вдруг у девочки депрессия начнется или еще чего хуже. Ведь все время без родителей, на ее попечении.

И вот нате вам: «Письки лают». Название-то какое срамное! Вылезли блудницы на амвон и к Богородице с призывом: «Спаси от Куцына». Чем ей Куцын не угодил? Да Куцын – лучшее, что случилось иметь России за последние сто лет! Приличный человек, непьющий, спортивный, подтянутый, порядок в стране держит, говорить умеет. Тиран, видите ли, Куцын, ретроград и душитель свобод! Сталина они не нюхали! И в храм бы не вошли – закрыты были все храмы-то и в хлевы обращены или в склады.

И уж коли ты, Дашенька, к Богородице обращаешься – развернись к ней лицом и падай в ноги, а свои-то ноги не задирай! Господи, ну за что, за что такой позор? Ведь как только власти разрешили, Лидия Георгиевна сразу в лоно церкви вернулась, а как на пенсию вышла – все церковные предписания стала строго соблюдать: постилась, каялась, молилась, все как положено. И за внучку тоже молилась, но не услышал, видно, Бог ее молитв…

И правильно, что посадят! Такие выходки должны быть наказаны. На сколько? Семь лет?! Лидия Георгиевна не поверила своим ушам – телевизионный ведущий только что озвучил предполагаемый срок. Семь лет?! Они, что, убили кого, или у государства миллионы похитили? Или церковь взорвали? Девчонки сопливые, руками-ногами помельтешили перед десятком прихожан пару минут. Семь лет?! И Патриарх не заступится. Не заступится. Призвал покарать, прямо в Вербное воскресенье призвал. А как же христианское милосердие? Христос ведь всепрощающ! Всепрощающ!

Некоторое время Лидия Георгиевна сидела в прострации и смотрела на телефонный аппарат. Потом надела очки, достала из-под телефона аккуратную записную книжку, полистала и дрожащей рукой стала набирать номер.

– Слушаю, – отозвалась трубка.

– Мирослав Казбекович, извините за беспокойство, это Лидия Георгиевна.

– Лидия Георгиевна???

– Секретарь ваша бывшая.

– Ах, Лидия Георгиевна, здравствуйте, как поживаете? Пенсию выплачивают регулярно?

– Вашими заботами, Мирослав Казбекович, спасибо.

– Чем могу быть полезен?

– За внучку хочу попросить, Мирослав Казбекович. Сгораю от стыда, но вы – последняя надежда.

– Что, уже университет закончила? Журналистика, не ошибаюсь? Ищет работу?

– Хуже, Мирослав Казбекович. Арестовали ее.

– Неужели? Наркотики?

– Еще хуже.

– Ну, не пугайте. Не убийство же, я надеюсь?

– Самоубийство.

– За это у нас не арестовывают, Лидия Георгиевна. Так в чем дело?

– Моя внучка – Даша Смирнова.

– Да, да, я отлично помню, Даша, и как вы, Смирнова.

– Та самая Даша Смирнова.

– Которая?

– Извините, Мирослав Казбекович, язык не поворачивается, так стыдно. Из «Письки лают».

– …Зарезали, Лидия Георгиевна. Без ножа зарезали. Если журналисты пронюхают, что бабушка Дарьи Смирновой была моим секретарем, на меня этот трюк и повесят. Скажут, что это была месть за смещение из Кремля. Сейчас только этого не хватало. Что же вы сразу не предупредили? Тянули два месяца!

– Неловко мне было, Мирослав Казбекович. Ну и думала, что как-нибудь обойдется.

– Обойдется?! Как же вы, Лидия Георгиевна, не прочувствовали момент? Вы, которая столько лет просидела на идеологической кухне? Впрочем, это риторика. Прошу на суде не появляться, на свидания к внучке не ходить…

– Так ведь и не пускают…

– Очень хорошо. Отправим вас на все лето на Кавказские минеральные воды, поправить здоровье.

– А что же будет с Дашенькой?

– А что будет с Дашенькой? Посадят, конечно. Я в моем сегодняшнем положении и помочь ей ничем не могу. Где же вы раньше были, Лидия Георгиевна? Если чувствовали у девочки протестные настроения, отправили бы к «Нашим». У «Наших» поднимай ноги хоть среди могил – ничего за это не будет. И протестное настроение удовлетворено, и никакой опасности преследования.

– Виновата, Мирослав Казбекович. Не доглядела.

– Сына предупредите – никаких интервью. Он у вас, кажется, в МИДе?

– В МИДе.

– Попросят уйти.

– Мы понимаем.

– Сына пристрою.

– Наша семья вам так обязана… – Лидия Георгиевна всхлипнула в трубку.

– Ну, не расстраивайтесь так. Подумайте только – какой индекс узнаваемости теперь у вашей внучки. Международный. Многие на такой индекс всю жизнь работают. Посидит немного, образумится, выйдет – сделаем лидером оппозиции. Она у вас, кажется, экологией увлекалась? Будет лидером альтернативной Гринпису Новой зеленой партии.

– Так ведь семь лет…

– Что семь лет?

– Сидеть.

– Кто сказал?

– Так по телевизору говорят.

– А вы не смотрите телевизор – там вечно страшилки для взрослых показывают. Дадут пару-тройку лет, считайте это магистратурой.

– Спасибо, вам, Мирослав Казбекович!

– Не могу поблагодарить вас в ответ, Лидия Георгиевна. Огорошили, так огорошили. Все карты мне смешали.

– Так ведь не знает никто про Дашину родословную. Кроме соседей. Но они в системе работали, наружу не выйдет.

– Какая же вы все-таки наивная, Лидия Георгиевна. Это я не знал, а высшему руководству компетентные службы давно уже все доложили, будьте покойны. Теперь даже не представляю, когда обратно в Кремль попаду.

– Мне очень совестно перед вами, Мирослав Казбекович. Очень совестно.

– Ваши муки совести отработают младшие поколения. На связи!

– До свидания, Мирослав Казбекович.

Лидия Георгиевна положила трубку, вытерла слезы, высморкалась и осмотрелась. Жизненные перспективы несколько раздвинулись и не были так темны, как казалось прежде.

Сцена шестая

Пловец Хорохоров

Максим Хорохоров любил длинноногих женщин. И длинноногие женщины любили его. Они летели на него роем, как мотыльки на ярко освещенный фонарный столб. Он же разделял рой на две категории: с интеллектом и без. Длинноногих женщины с интеллектом он длительно использовал на разных участках своего обширного бизнеса, где они добросовестно и с энтузиазмом трудились, не покладая рук. Всех остальных он одноразово пользовал по прямому физиологическому назначению и благодарно расставался с одной, чтобы переключиться на другую, третью, четвертую, пятую. Женский рой был настолько бесконечен, что Максим стал серьезно сомневаться в истинности утверждения российских ученых о вырождении нации. Некоторые бабочки пытались зацепиться за фонарный столб, но напиравшие сзади подружки сбивали их и гнали прочь, чтобы попытаться зацепиться самим. Но тщетно.

Максим и не пытался установить сколь-нибудь длительные и доверительные отношения с какой-нибудь бабочкой. Для духовного и душевного общения у него была сестра: тонкая, умная, добрая и всепрощающая, а поселять еще кого-нибудь в своем сердце Максим был не намерен. Они с сестрой выстрадали эту душевную связь, трагически рано лишившись родителей. А бабочки – они только с виду кажутся милыми и воздушными, а на самом деле – свирепые алчущие хищницы.

Живи Максим в другую эпоху, он надел бы рыцарские доспехи и завоевал бы для сестры полцарства с зелеными лугами, хрустальными реками и очаровательным замком. Но Максиму выпало жить в неблагополучное время в неблагоприятном климате и завоевать он смог только вечную мерзлоту, где воздух был таким, что трудно было дышать, а пейзаж был таким, что страшно было смотреть, а реки были такими, что опасно было опустить туда руки, хотя несмышленые местные дети ныряли туда с головой. Но Максим был бесстрашен: он дышал этим воздухом, он смотрел на этот пейзаж. Вот только руки в воду не опускал – воздерживался.

В этом аду добывались стратегические для цивилизации металлы, а отконвоированные и добровольно понаехавшие туда люди в прямом смысле гибли за металл. Максим овладел территорией, осмотрелся, поднял за шкирку полуразвалившееся производство, выкинул за ворота всех старых и убогих, очистил стены от социальных прилипал, а оставшимся труженикам привил уважение к частной собственности, сделав из них акционеров-миниатюриев. Он даже решил со временем отремонтировать в аду бассейн, чтобы хотя бы дети детей могли насладиться безопасным комфортом теплой хлорированной воды. Кардинально же менять ландшафт было экономически нецелесообразно, поскольку Максим не собирался там жить.

На добытые в аду капиталы Максим покупал мечты. Мечту за мечтой, мечту за мечтой. Однажды он даже собрался купить настоящий дворец, возведенный у самого синего моря под самым ласковым солнцем. И даже заплатил сорок миллионов евриков задатка безутешной арабской вдове, оставшейся без мужа, но при дворце. Но сестра спросила: «На что тебе дворец, Максим? Ты же не будешь там жить, и я не буду, и никто не будет. Мы выросли в типовой московской квартире, а во дворце мы можем потерять друг друга. Лучше бы ты отдал деньги бедным». «Хорошо, – согласился отказаться от мечты о дворце Максим. – Дворец я покупать не буду. А деньги отдам безутешной вдове – все равно задаток назад не вернет. Но бедным я денег не раздам». «Почему?» – спросила сестра. «Они от этого станут еще беднее. Ты же видишь, что творится в Африке. Туземцы так привыкли получать гуманитарную помощь, что теперь твердо убеждены: еда растет на небе, откуда ее доставляют самолеты. Сидят под пальмами, пухнут от голода и ждут, когда в небе появится железная птица с пропитанием в клюве. Они уже и не помнят, что когда-то добывали пищу на земле». С таким аргументом сестра не могла не согласиться. «Хорошо, – сказала она. – Тогда научи бедных, как добыть деньги». «Этого я не могу». – «Почему?» – «Потому что для этого надо ломать всю систему, а это не в моей власти». – «А ты возьми власть в свои руки». – «Взять власть в руки мечтают низкорослые закомплексованные мальчики, чтобы отомстить матери-природе и всем окружающим, а меня в детстве такая мечта не посещала. Меня, честно сказать, даже деньги и женщины не волнуют», – добавил он. «Максим, ты лицемеришь!» – «Нет, дорогая сестра, деньги и женщины меня не волнуют, они меня успокаивают». – «И ты собираешься успокоено состариться среди вечной мерзлоты в матовом окружении бывших зэков и проституток-спидоносок?» – «Я мог бы успокоено состариться среди реликтовых деревьев и антикварной мебели в окружении прошедших тщательный медицинский контроль юных дев, но ты же не одобряешь такой план». – «Да ты же быстро умрешь там от скуки!» – «Да, в мерзлоте мое бренное тело сохранится дольше и умру я позже». – «А какую надпись ты хотел бы видеть на своем надгробии? „Он взял от жизни все, ничего не дав взамен“?» – «Нет, не так. „Он был добр и щедр к своим друзьям“». – «Да-да, и к богатым вдовам. Один необдуманный росчерк пера – и годовая зарплата пяти тысяч заполярных рабочих переходит безутешной вдовушке». – «Ну ладно, не буду отдавать вдове за здорово живешь сорок миллионов. Я все-таки куплю дворец». – «И заплатишь за него столько, что можно было бы построить сорок дворцов спорта!» – «На эти деньги можно построить и больше, но в нашей стране по ходу стройки все сожрет коррупция». – «А тебе жалко денег коррупционерам?» – «Жалко». – «Тогда борись с ней!» – «С кем?» – «Не с кем, а с чем. С коррупцией». – «Я, что, похож на камикадзе?» – «Ты похож на страуса, который спрятал голову в песок и думает, что всех перехитрил. А тем временем охотник заходит с тыла, чтобы пустить пулю в заднюю мишень. И ты даже не рискнешь кричать „Насилуют!“, чтобы никто не узнал о смене ориентации. Ты ведь у нас создал образ вечно молодого мачо с револьвером, заряженным холостыми патронами, таскающий за собой на веревочке обоз раскрашенных вагин». Бесстрастное лицо Максима скривилось, как от неожиданного удара под дых. «Не надо!» – исказившимся голосом попросил он. «Надо, Макс, надо. Хоть к пятидесяти годам ослабь свой младенческий хватательный рефлекс. Хватит тащить в рот все, что плохо лежит. Займись созиданием. Создай что-нибудь значительное». – «Например?» – «Например, систему противодействия коррупции». – «Но я же не чиновник». – «А ты повлияй на чиновников». – «Но я же не политик». – «Так стань им»… В конце концов Максим поддался на уговоры сестры, отложил калькулятор, взял в руки флаг и пошел служить правому делу.

…Хорохоров ляпнулся в политическую лужу со всей высоты своего олигархического роста. Он не знал, что дно у политических луж очень скользкое. Он не подозревал, что прежде чем сделать любой шаг, нужно осторожно осмотреться. И он не думал, что нужно согласовывать каждый чих с текущей властью. К тому же Максим не имел никакого опыта функционирования в условиях декларируемой демократии. Выросший в условиях диктатуры КПСС, он плавно перешел к олигархической диктатуре, где он единолично, максимум вдвоем с партнером, принимал все решения. Он мастерски решал стратегические задачи обогащения в заданных политических условиях. А обеспечением благоприятных политических условий всегда занимался его партнер Полутаранин.

Но с Полутараниным после долгих лет совместной бизнес-жизни пришлось расплеваться. Смешно сказать из-за чего. Из-за несовпадения взглядов о месте женщин в жизни мужчины. И какое это к бизнесу имело отношение? Да ровным счетом никакого. Полуторанин решил занять позицию моралиста и прочитать ему нотацию о том, что он, Максим, наносит удар светлому образу российского туриста во всем альпийском регионе. Слово за слово, дошли до раздела бизнеса, хотя в их бизнесе мораль вообще ничего не значила и никогда не использовалась. Кто выиграл? Относительная молодость, то есть он, Хорохоров. Лучшие активы остались за ним.

Теперь бы, конечно, Полуторанин с его мудростью, знанием политических лабиринтов, тайных ходов и замаскированных дверей очень бы пригодился. Но… точка невозврата давно пройдена, и Хорохорову придется одному барахтаться в этой грязно-политической луже, в которую он добровольно вляпался. Нет, он, конечно, подтянул к краям этого топкого водоема всех своих подчиненных менеджеров, они даже скинулась на спасательный круг для Максима, приобрели его и пытались бросить Хорохорову, однако то ли сил у них было мало, то ли старались неискренне, но круг до Максима не долетел.

Гордому Максиму ничего не оставалось делать, как притвориться, что намеренно упал в воду, чтобы плыть к высокому берегу, вскарабкавшись на который можно было погреться в лучах президентского солнца. И он размашисто направился к намеченной цели. На высоком берегу стояли люди с баграми, среди которых он узнал и Сусликова, и Колодина, и Мечина. Когда Максим спортивно выпрыгнул из воды и ухватился за край обрыва, эти люди подбежали и стали колотить баграми ему по пальцам и били до тех пор, пока Хорохоров не разжал их.

Так Хорохоров снова оказался в луже и стал осматриваться, чтобы понять, куда же прибиться. Но чем дольше он осматривал берега, тем яснее становилось, что по окружности – сплошная трясина. И если он не создаст себе собственный остров из донного грунта, то потонет. И Максим нырнул за строительным материалом на самое дно…

На самое дно – значит в регионы. А тут как раз в Красноказарменске начались выборы. На поверхность всплыла целая гроздь претендентов на пост мэра. Едряной претендент, конечно, для Максимова острова не подходил. Пяток мутных пескарей непонятного происхождения Максим отбросил сразу. Осталось еще пять рыбин разного сорта. Кого взять на свой остров – непонятно. Максим за советом к своим менеджерам – кого, мол, рекомендуете. А каждый менеджер своего кандидата хвалит. Почувствовал в себе Максим желание тряхнуть стариной и привезти верного человека с вечной мерзлоты на должность мэра. Но тут же наступил на горло своему желанию. Вспомнил, что трясти стариной ему теперь нельзя, теперь он – приверженец демократии. Запутался совсем Максим и решил взять на остров того, за кого народ проголосует. А народ проголосовал за едряного кандидата неместной даже породы. И понял Максим, что дно уходит из-под его ног и что в этой чертовой демократии твердую опору найти ох как трудно. Что единоначалие и властная вертикаль – возможно, единственный в России способ удержаться на плаву. Ведь вот если спроецировать ситуацию на его девок: приходит он к ним, допустим, и говорит: «Выберите путем голосования, кто из вас сегодня со мной ложе разделит». Что будет? Перегрызутся, а может, даже и подерутся, но консенсуса никогда не достигнут. А зачем ему девки с повреждениями на лице и теле? Целые-то гораздо привлекательнее.

И чем яснее понимал Максим опасность демократии, тем смурнее он становился, и тем меньше он видел шансов добраться до твердого берега, не перемазавшись по уши в иле и тине. Ему хотелось вывесить над собой белый флаг, но гордыня не позволяла. Он лишь привязал белую полоску в петлицу намокшего пиджака, что означало: сдаюсь, но без огласки, и шагнул к болотистой топи.

Сцена седьмая

Правдоруб Альбрех Наковальный

Альбрех Наковальный чистил перья и точил новые стрелы. Его только что выпустили после двух недель отсидки в спецприемнике. Вывернутая при задержании рука еще побаливала, но пальцы, преодолевая ноющую боль, уверенно бегали по клавиатуре компа. Он поприветствовал всех подписантов, послал лучи надежды оставшимся за решеткой, поделился с читательской аудиторией лучшим рецептом тюремной кухни – гречка с килькой в томате, а также просветил начинающих наркоманов о том, как правильно задавать вопрос о наличии у собеседника «травки», а именно: «А можно мне на пятихаточку?»

В комнату вошла жена, неся на плечиках костюм борца с режимом и напомнила, что им пора на Арбат на встречу с фанатами.

«Да, – улыбнулся Альбрех, сейчас, вот, последняя, но ключевая фраза, потом одеваюсь и идем». Пальцы его снова пришли в движение. «PS Да, забыл добавить: клептократический режим кремлежуликов мы конечно же победим». Перечитал, понял, что не хватает четырех знаков препинания, но препинаться было уже решительно некогда, и Наковальный твердо нажал на кнопку «Опубликовать».

Альбрех был в отличном настроении. Две недели вынужденного отпуска, хоть и сопряженные с определенным дискомфортом в плане еды, спального места и отправления естественных надобностей, дали ему возможность поразмыслить над новым проектом. Рабочее название: «Недобрая машина правды». Он попросил бывалого зэка-искусника слепить из хлебного мякиша фургон. Фургон получился похожим на автозак, ну да ничего, решетки только пришлось потом отломать, а чтобы голая правда насквозь не просвечивала, окна завесили дерюжкой, оторванной от подкладки штанов. Альбрех знал из курса философии, что правда, она – как актриса, рядится в разные одежды: от проститутки до монашки. Знал он и о том, что у каждого своя правда.

Поэтому нужно было сформулировать – какую именно правду он хотел бы показать публике. В спецприемнике он организовал фокус-группу, в которую вошли наркоманы / пьяные водители / неплательщики штрафов / полицейские / конвойные и прочая обслуга. Результаты работы с группой были потрясающие: пять минут личного разговора – и средний уровень ненависти в душе любого гражданина РФ к Едру независимо от того, с какой стороны решетки он находился, возрастал на сто сорок шесть процентов. Альбрех сделал вывод: пара хороших листовок, пара простых видеороликов, рассказ о стомиллионной взятке Шумилова / Мечина / Колодина (имена подставляются) и весь УралВагонЗавод во главе с рабочим Трапезниковым и начальником цеха Рюриковичем будет писать «Куцын – вор» на каждом заборе. Но контент сообщений должен быть доходчивый, незамысловатый, чтобы коллективный мозг УралВагонЗавода не закипел и не ушел в отключку. И еще нужно придумать эффективные, дешевые пути доставки контента до конечного потребителя. Может, это будут листовки? Газеты? Видеоролики? Твиты? Лайки? Или все вместе, чтобы комплексно компостировать мозги неустойчивым гражданам. То есть первое, второе и компот, как и положено на обед в рабочей столовой. И тогда зомбоящик будет вскрыт окончательно – а там игла со смертью Кащеевой.

Вопросом: «А зачем лично ему, Альбреху Наковальному, смерть Кащея?» – правдолюбец не задавался. Потому что он не преследовал личных целей, ну, или почти не преследовал. Он шел путем, предначертанным ему самой Судьбой. Ему назначена было свыше борьба со злом во всех его проявлениях, невзирая на лица – будь то Кащей, Баба Яга, кровопийцы-вурдалаки, пившие кровь госбюджета, лешие из Кировского леса, кикиморы болотные или другие твари. Подбросят доброжелатели ему на тропу кол – он идет на вурдалаков, подложат топор – наступает на леших, а если весло – бежит к болоту бить по головам кикимор. Движуха – это жизнь! Набегается, намается махать колом, топором, веслом, остановится около стража порядка, заденет его плечом – тут его скрутят и на две недели на государственное обеспечение: гречка и кильки в томате. Пальчики оближешь!

Наковальный надел костюм и посмотрелся в зеркало. Хорош, ничего не скажешь! Безупречен – ни единого пятнышка, ни одной кривой строчки. Хоть сейчас – в Президенты правдорубов. Он повернулся к зеркалу левым боком. Это что за щепка под рукавом прилепилась? Заноза из кировского леса? Откуда? Костюм борца пошит уже после возвращения из провинции. Происки Кремля! Уже и в шкаф к нему залезли! Все же хорошо, что вовремя свалил из этого самого леса, не успели тамошние лесники его бревном оглоушить. А теперь, нате-ка, выкусите, попробуйте борца за чистоту замарать, получите полный ушат народного гнева! Альбрех вытащил щепочку из бокового шва и выбросил в мусорное ведро. Жена вывела из детской детей – их тоже решили взять на встречу с фанатами.

Сшитый по фигуре костюм борца, жена и дети были его серьезными преимуществами перед свежеобразовавшимся конкурентом по борьбе с коррупцией – олигархом Хорохоровым. Два борца с одной стороны на тесном ринге борьбы с режимом – это слишком. Это рассеивает внимание публики, народ не успевает следить за руками. Надо работать на опережение, пока Хорохоров еще не выкарабкался из лужи.

Но ведь не только Хорохоров, старый обозник Парис Шильцов тоже претендует на роль борца с коррупцией. В качестве основного средства борьбы предлагает русский мат. Утверждает, что если построить словесные конструкции позабористей, то коррупционеры вздрогнут и отступят. И тогда можно будет занять их место. Ладно, с обозником он справится, сочувствующих девчонок против него выстроит.

Да что Шильцов, Люберецкий тоже лезет драться с коррупцией, но только не с левого края, а с правого. Оружия, правда, еще не выбрал, но языком уже мелет. Скоро тут целая толпа соберется, всю его, Альбреха, поляну затопчут. Нужны новые инициативы, пора над толпой подниматься, в небо взлететь. Хорошо бы на «Аэроболоте». Левый Банкир обещал. Банкиру нужен сторожевой пес на этом болоте, все-таки процентом владеет немаленьким. И будет Альбрех страшной собакой Баскервилей. Р-р-р-гав! Надо позвонить, напомнить. А потом «Аэроболото» разоблачить. Отличный ход!

– Папа, а куда мы едем? – поинтересовалась дочь, выглядывая в окно машины.

– На Арбат, матрешек покупать.

– Зачем тебе матрешки?

– Матрешки – русский национальный символ глубокой конспирации и многозначной многослойности.

– Пап, а ты сейчас кому отвечал? Мне?

– Прости, радость моя, я хотел сказать, что матрешки – воплощение таинственной русской души.

– И в чем тайна?

– А вот в чем, девочка моя. Смотришь на матрешку – ну просто дородная красавица. А если раскрутить и дойти до сути – суть такая маленькая, что без очков и не разглядишь.

– А тебе они зачем?

– Кто?

– Матрешки.

– Матрешки мой русский патриотизм подчеркивать будут.

– А до мелкой сути твоего патриотизма, думаешь, не докопаются?

– Пусть только попробуют. Если хоть одну мою матрешку развинтят, я сразу на них в суд за распил чужого имущества подам. Обвиню, что половину хотели себе захапать. Не отмоются.

– Пап, а ты крутой?

– Я не просто крутой, я – суперкрутой, я во всех американских рейтингах – на первом месте как агент влияния числюсь.

– А Лиля Абрамовна говорит, что ты просто бесноватый.

– Русичка ваша? Гнида сионистская. Ничего, дочка, к власти приду, отправлю ее на сибирские рудники зэков учить. А пока мы ее немножко накажем. Ты телефон свой включи, спрячь под тетрадку, подойди к ней и пожалуйся на меня: дескать, папа кричит на меня, а иногда и руки распускает. Поощри ее высказаться на мой счет. А я потом запись отредактирую и в районный отдел народного образования. Вылетит из школы как пробка из бутылки.

– Ну, не знаю. Ее, вообще-то, все в школе любят и считают объективной.

– Запомни, деточка, евреи не могут быть объективными. Их столько веков гоняли по миру, что за каждым столбом им супостат мерещится. Все, вылезай, приехали, вон уже и матрешки наши собрались. Улыбайся и маши рукой.

Сцена восьмая

Пророк Скворцов

Скворцов сидел на залитой утренним солнцем веранде своего дома и писал свой новый учебник жизни под названием: «Бхагавад Гита от Скворцова». Этой книгой он планировал завершить трилогию, две первые части которой: «Евангелие от Скворцова» и «Талмуд от Скорцова» он уже ранее выпустил на суд российской публики. Честно говоря, «Коран от Скворцова» был бы актуальнее, но Кладимир опасался разделить участь Салмана Рушди. Конечно, возможно, что, уйдя в подполье, как Рушди, Скворцов мог бы написать что-нибудь не менее гениальное, чем «Дети полуночи», но он уже давно подсел на иглу публичности и без постоянного зрительского присутствия рисковал умереть при ломке. К тому же он опасался за жизнь детей.

В своей рукописи Кладимир строго придерживался структуры первоисточника и дошел уже до беседы шестнадцатой: йоги распознавания между божественным и демоническим.

«Благословенный Кришна сказал, обращаясь ко мне:

– Кладимир! Бесстрашие, чистота души, милостыня, самообладание, жертва, подвижничество и прямота – таковы черты тех, кто рожден с божественными качествами. Незлобивость, правдивость, отсутствие гнева, коварства и алчности, отречение, миролюбие, сострадание к живым существам, кротость, скромность, постоянство – непременные качества людей от Бога. Величие, всепрощение, великодушие, чистота, отсутствие зависти и гордости, – истинные спутники верховных творений. Ты, обозревающий весь местный Пантеон властей предержащих, видишь ли ты таких?

И я искренне ответствовал Кришне: „Нет, о Всемогущий!“»

Кладимир прочитал написанное, удовлетворенно ухмыльнулся, отхлебнул глоток свежевыжатого апельсинового сока и, зажмурив глаза, подставил лицо теплым лучам поднимающегося воскресного солнца. Написание книги имело благотворный психотерапевтический эффект на его ущемленное самолюбие. После выборов прошло уже два месяца, но он до сих пор кожей и обонянием ощущал зловоние насилия, совершенного над его свободолюбивой личностью. Его, конечно, не били, но руки выкручивали и язык угрожали отрезать, если он не выступит с прямым призывом к согражданам голосовать на выборах за Куцына. Нет, конечно, выкручивание рук – это метафора, и отрезание языка означало всего лишь лишение эфирного времени, но для него, кормильца семерых детей, это лишение имело бы катастрофические последствия. Отвертеться не удалось. Напрасно он доказывал новоиспеченному идеологу Колодину пагубность и для него, и, главное, для самого кандидата такой тупоголовой агитки. Колодин, он и есть Колодин, хоть ты ему в лоб, хоть по лбу.

«Лицемерие, заносчивость и самомнение, гнев, а также грубость и невежество принадлежат тому, кто рожден с демоническими качествами, Кладимир! Демонические люди не знают ни настоящей энергии, ни настоящего воздержания, ни чистоты, ни даже порядочности, и в них нет правды. Они говорят: „Вселенная без правды, без основы, без Бога…“ Люди таких воззрений, поработившие себя малым разумом, являются врагами мира и жестокими действиями разрушают его. Много ли таких среди ваших правителей?» И я не мог покривить душой перед Кришной. «Много, мой повелитель».

«И отдаваясь ненасытным желаниям, исполненные тщеславия, надменности и самообольщения, действуют ли они с нечистыми намерениями?» – «С самыми низменными, о великий Кришна». – «Этих ненасытных Я снова ввергну в нечистые, демонические чрева». – «Значит, у нашей страны нет никакой надежды получить божественных правителей?» – «Попадая в демонические чрева, рождение за рождением окутанные заблуждением, они будут опускаться на самый низ бездны». – «За что же, всевышний, ты обрекаешь миллионы моих соотечественников век за веком страдать от демонических сущностей?» – «О, Кладимир, я столетиями собирал неверующих в меня в этот удел, чтобы могли вы терзать себе подобных, изничтожая себя самих».

Кладимир явственно почувствовал, что кто-то терзает его пижамные штаны. Он наклонился под стол и увидел ангела с белыми кучеряшками волос, хоть и без крыльев. Его младшенький, тезка Кладик, незаметно проник под стол и теперь увлеченно возил маленькую машинку по широким пижамным полоскам, очевидно воображая себе гоночный трек. Скворцов нагнулся, подхватил малыша на руки и посадил себе на колени. Кладик довольно рассмеялся, обнял отца руками за шею, перемазав ему лицо обмусоленной сушкой, которую держал в левой руке. Кладимир хотел поцеловать его в нос, но не успел. Малыш уже развернулся лицом к экрану Макбука и тянулся машинкой к клавиатуре, чтобы погонять ее по светящимся клавишам. «Солнышко! – позвал Скворцов жену. – Забери у меня это сокровище, мне нужно работать». Жена выглянула с кухни, вытирая на ходу руки, бумажным полотенцем. Она протянула руки, и малыш с радостным смехом перебрался к маме. «Скоро закончишь?» – поинтересовалась жена. «Сущие пустяки, осталось всего две беседы: про тройственность веры и про освобождение путем отречения. Через пару дней сдам в издательство». «А гонорар когда выплатят?» – «Ну, надеюсь, недельки через две». – «Хорошо бы побыстрее. На этой неделе в новый дом мебель для детских должны привезти. Нам уже невыносимо тесно в этом скворечнике», – постучала она свободной рукой по обшивке веранды. «А что, тот гонорар за суточный выборный эфир уже израсходован?» – «Твой выборный эфир инвестирован в прекрасный сад на нашем новом участке, он уже цветет голландскими тюльпанами и сортовой сиренью из Тимирязьевки». – «Когда б вы знали, из какого сора растут цветы, не ведая стыда…» – процитировал Скворцов. «Нет, милый, у Ахматовой из сора росли стихи», – поправила его жена. «Это у Ахматовой стихи, а у нас цветы». И помолчав, Кладимир добавил: «И дети, похожие на ангелов».

Жена унесла ангелочка, а Кладимир снова углубился в текст первоисточника.

«Трояки врата ада, в котором погибает человеческое „Я“: чувственность, злоба и жадность; поэтому человек должен отказаться от этих трех. Освободившись от этих трех врат мрака, человек творит свое собственное благо и достигает высочайшей цели. Но кто, пренебрегая предписаниями священных Писаний, следует голосу желания, тот не достигнет ни совершенства, ни счастья, ни высшей цели».

– Пап, а пап… – перед Скворцовым стоял одиннадцатилетний Илья с тетрадкой в руках. – Мне надо сдать зачетную работу по обществознанию. Написать про трех российских общественных деятелей последнего столетия, которых можно было бы назвать культурными и цивилизованными. Я что-то затрудняюсь.

– А ты начни с определений: что есть культура и что есть цивилизованность.

– Определения мы на уроке записали. Но кого бы ни подставил, никто под определение не подходит.

– Ну, во-первых, запиши: академик Лихачев.

– Это кто?

– Филолог, искусствовед, активный защитник русской культуры и духовности.

– Он живой?

– Нет, в конце двадцатого века умер. Девяносто три года прожил. Записал?

– Записал.

– Идем дальше. Академик Сахаров.

– Тоже искусствовед?

– Нет, создатель первой водородной бомбы.

– Фу! Да ведь это же противник всякой цивилизации.

– И вот когда он осознал, что натворил, стал выступать за запрещение ядерного оружия. А в конце жизни выступал за отмену смертной казни и за право всех народов создавать свои государства.

– Он, что, тоже уже умер?

– Да, в конце прошлого столетия.

– А живой кто-нибудь остался?

– Живой? Живой… Есть живой! Доктор Рошаль!

– Нет, докторов не надо, надо общественных деятелей.

– А он – по совместительству. Спасает детей и заложников. Выступает за бесплатность медицины. Ну вот, мы с тобой троих и нашли.

– А я и не знал, что академики – это общественные деятели. Я думал, академики – это ученые.

– А кто же, по-твоему, общественные деятели?

– Ну те, которые у тебя в передаче друг с другом грызутся.

– Эти тоже. Но под определение «культурные и цивилизованные» из них мало кто подходит.

– Значит, мы с тобой одного мнения. Спасибо за помощь, пап.

– Обращайся, если что…

«„Свободный от привязанности, без самоутверждения, исполненный твердости и доверия, неизменный среди успеха и неудачи, такой деятель называется чистым. Порывистый, жаждущий достигнуть плодов деятельности, жадный, жестокий, нечистый, движимый радостью и горем, такой деятель называется страстным. Неуравновешенный, вульгарный, упрямый, обманщик, лукавый, ленивый, легко впадающий в отчаяние и глупо медлительный, такой деятель называется темным…“ – „О, Благословенный, как же найти нам немногих чистых среди сонма страстных и темных?“ – „Ищите и обрящете“ – отвечал мне Кришна».

«Нет, – подумал с сожалением Скворцов, – „ищите и обрящете“ – это из Нагорной проповеди Иисуса. А, впрочем, почему бы не использовать. Все великие учения все равно учат одному и тому же, только вот ученики в основном из категории неуспевающих. Не успевают люди за свою суетную жизнь понять учение, некоторые постигают ближе к концу, а тут раз – и смерть стерла сознание, и рождается человек в новую жизнь опять с пустой головой. И окунается в новую череду страстей и страданий».

«И ответствовал я Кришне: „Через Твою благодать, о Неизменный, я достиг познания. Я тверд; мои сомнения унеслись от меня. Я поступаю по слову Твоему“».

Скворцов поставил точку и закрыл Макбук. Все! Осталось только перечитать и отправить издателю. Если напечатать четырнадцатым шрифтом через полтора интервала, книжка по толщине будет соразмерна первоисточнику. Кладимир допил апельсиновый сок, встал и возвел руки к потолку веранды, чтобы начать упражнение, которое в йоге называется «Поклон Солнцу». В душе Кладимира зазвучал Бах. Он ощутил себя очищенным от скверны.

Акт третий

Май 2020 года

Сцена первая

Отлетевший президент

Старушка Лидия Георгиевна сидела под финиковой пальмой в комнате митингов и собраний Первого экологического приюта для престарелых и вместе со всеми смотрела кабельное телевидение. В телевизоре в прямом эфире транслировали церемонию инаугурации Президента. О новаторском духе предстоящей церемонии она слышала уже больше месяца. Однако суть новаторства была строго охраняемой тайной. Досужие телевизионщики, газетчики и блоггеры произвели уже миллионы слов в устном и письменном виде, спекулируя на тему предстоящей церемонии. Кто-то предполагал, что Куцын появится на стене Мавзолея в мантии и короне Российской империи. Кто-то сообщал со ссылкой на источники в Кремле, что Сам Самыч станцует на усыпальнице пляску Святого Витта. Православные издания утверждали, что он явит миру чудо воскресения вождя пролетариата из мертвых. Левые злословили, что Президент публично покажет стриптиз, чтобы продемонстрировать всему миру свою отличную физическую и мужескую форму. В любом случае цель была достигнута: к моменту торжества у экранов телевизоров и компьютеров собралась не то что вся страна, но и большая часть цивилизованного человечества.

Лидия Георгиевна очень волновалась за Президента. Церемония должна была происходить на открытом воздухе, а в этом году весна погодой не баловала. Май был хмурым, дождливым, грозовым, с сильными порывами ветра. Конечно, к моменту церемонии тучи над Кремлем разогнали, но ветер утихомирить эмчеэсники не смогли. Хорошо бы, советники подсказали Сам Самычу надеть теплое белье, думала Лидия Георгиевна. А то просквозит ненароком, сляжет Президент, кто же тогда страной руководить будет. Один-одинешенек такой воз везет. Трудится, не разгибая рук, как раб на галерах. Сколько лет уже. Но ведь никогда не пожаловался, не расслабился, не показал усталости.

Повезло России, воистину богоизбранная страна. И Лидия Георгиевна принялась нашептывать благодарственную молитву.

Во всем прозорлив, во всем. Вот даже взять судьбу ее внучки. Вылезла еще девчонкой по недомыслию на амвон, помахала ногами, другой бы, немудрый, правитель рукой махнул или проигнорировал вовсе, а Куцын – нет, столько внимания проявил, что внучка в один миг на весь мир знаменитой стала. Посидела в тюрьме немного для порядка, зато теперь в Думе заседает, большим человеком стала. Где какой экологический вопрос – она его тут же ребром ставит. И если есть деньги у государства – Президент непременно выделит на ликвидацию последствий, ну а если нет – у соседних стран попросит, у тех, на кого вредные выделения могут отрицательно повлиять. Рачительный правитель – народные деньги экономит.

Однако был уже полдень, а церемонию все не начинали. Телевизор больше часа показывал площадь, а на ней огромный черный купол, вокруг бегали какие-то люди, по периметру – плотное оцепление, на трибуне тоже переодетые служители в штатском, телекамеры во всех углах, комментатор уже сказал все, что мог, и теперь описывал сложную технологию укладки брусчатки, на которой разворачивалось действие.

Наконец затрубили фанфары, купол моментально взмыл вверх и исчез по кривой траектории за храмом Василия Блаженного, и вся публика и на площади, и у экранов ахнула. В центре площади стоял Президент в окружении живых двуглавых орлов. От гербовых орлы отличались только тем, что не имели в лапах и на головах символов власти. Зато голову Куцына венчала корона, а руках он держал скипетр и державу. Корона была несколько великовата и висла на ушах. От падения ее страховал ремешок цвета кожи, еле заметный под подбородком. За спиной Сам Самыча торчали большой пропеллер и ассистент. В ассистенте Лидия Георгиевна узнала своего бывшего начальника, многие ему лета. Президент торжественно взмахнул символами, орлы встрепенулись, заиграл гимн. Лидия Георгиевна встала со своего стула под пальмой. Ее товарищи, за исключением колясочников, последовали ее примеру.

Голос комментатора был торжествен. «Сегодня, двадцать четвертого мая две тысячи двадцатого года начинается новая эра в истории нашей Родины. Несмотря на происки наших западных партнеров, подкладывавших нашей стране ложные дорожные карты и желавших видеть ее в болотном тупике, Россия в лице ее богоизбранного Президента идет на вертикальный взлет. Окружающие президента гордые птицы новой формации последуют за ним, демонстрируя всему миру уникальность российской научной мысли и устрашая ее партнеров как с Запада, так и с Востока».

Ассистент нажал на кнопку. Президент начал вертикальный взлет, орлы замахали крыльями, и от сильного движения воздуха корона, хоть и пристегнутая под подбородком кожаным ремешком, слетела с головы Куцына, повиснув на шее.

Президент быстро набирал скорость, а орлы никак не могли взлететь. Они тянули свои змееподобные шеи в разные стороны и не могли сфокусироваться на лидере. Птицы беспомощно трепыхали крыльями, но от земли не отрывались. Не прошло и десяти секунд, как Куцын превратился в черную точку и одиноко исчез в стратосфере. На площади и у экранов наступило гробовое молчание. Замерли даже орлы. Было только слышно тяжелое дыхание комментатора, забывшего отключить свой микрофон. Все с ужасом поняли, что произошло что-то непредвиденное. Через несколько секунд экран погас.

Лидия Георгиевна стояла под пальмой в оцепенении. В оцепенении стояли и ее соседи по приюту. Старики боялись пошевелиться. В наступившей тишине Лидия Георгиевна услышала быстрые шаги. Она развернулась на звук. Перед ней стояла ее внучка Даша с корзиной экологически чистых овощей и фруктов.

– Бабушка! Отчего же вы не смотрите церемонию? – бодро поинтересовалась Дарья.

Бабушка строго и сурово посмотрела на лидера Новой зеленой партии.

– Что случилось? Где Президент?

– Он улетел, – твердо сказала Лидия Георгиевна. – Но обещал вернуться. Милый, милый Куцын!

И больше не сдерживая себя, старушка зарыдала в кружевной платок из неотбеленного хлопка.

Сцена вторая

Даша и медведи

Задрав юбку, Дарья Смирнова бежала к машине. Бежать нужно было долго, поскольку на автотранспорте к приюту подъезжать было нельзя, а парковка находилась в километре от комплекса экологически чистых хаток, сплетенных из фирменной лозы Наковальных и обмазанных смесью навоза и глины. Можно было бы воспользоваться одним из трехколесных велосипедов, имевшихся в распоряжении персонала приюта, но на Даше была длинная юбка из экологически чистой конопли, которая застревала в цепи велосипеда. Мобильный телефон на территории приюта не принимал. По периметру были созданы специальные щиты, чтобы противодействовать прохождению радиоволн, которые могли отрицательно влиять на хрупкое от возраста здоровье обитателей. Это обстоятельство было очень некстати. Дарья Смирнова оказалась без связи в такой критический для государства момент.

Дарья решила срезать угол и бежать к машине напрямки. Она перелезла через изгородь, неизвестно зачем здесь нагороженную, и устремилась через неглубокий овраг к месту стоянки. Молодая крапива секла ее по ногам, сучья валежника цеплялись за юбку, но Дарья ничего не чувствовала. Она спешила возложить руку на пульс истории.

В голове Даши мельтешили образы, образы претендентов на внезапно ставшее вакантным место. Может, Рудокопского наконец выпустят и выберут, как когда-то Нельсона Манделу? Нет, Сусликов не допустит. Хорохоров мог бы, но он в последние годы хронически лечится в Швейцарии от тяжелых последствий бурной половой жизни. Кто же тогда? Наковальный? Люберецкий? А почему бы ей самой не попробовать? Молодая, перспективная, с опытом политической деятельности, с позитивным имиджем борца за экологию, к тому же пострадавшая в молодости от режима Куцына. Эту тему можно хорошо раскрутить. Страдальцев в стране по-прежнему любят.

Даша раздвинула перед собой ветки елок и встала как вкопанная. Перед ней на стволе поваленного дерева стояла медведица. Дарья моментально определила пол зверя по наличию у вывороченных корней двух медвежат. Медведица грозно уставилась на нее маленькими круглыми глазками. В памяти Дарьи возник образ оторванной медведем головы из астафьевской «Царь-рыбы». Она медленно, гипнотически глядя на мохнатое и смердящее чудище, сняла с себя юбку и также притворно неспешно ухватилась за нижние ветви ели, подтянулась на руках и поползла вверх.

…Дашино «Помогите» местный лесник услышал лишь к вечеру, когда в угрюмом от политической неожиданности настроении делал обход вверенной ему территории. Пришлось вызвать специальную бригаду, усыпить медведицу, дежурившую под елкой, и отогнать подальше медвежат. Лидер Новой экологической партии молча слезла с дерева, выдернула из лап спящего зверя остатки экологически чистой юбки, нацепила на себя и, даже не поблагодарив своих спасителей, побрела к стоянке машин.

На следующий день фотография Дарьиных натренированных бедер, крепко обхвативших ствол шершавой елки, набрала в Сети миллион просмотров. Это сильно снижало ее рейтинг среди пенсионеров и домохозяек – основных категорий активных избирателей в стране.

Сцена третья

Кузнец Наковальный

Наковальный ударил молотом по голове Куцына. Удар пришелся по косой, отколов окрашенному под бронзу глиняному вождю лишь ухо. Режиссер закричал: «Стоп!» – оператор выключил камеру, осветитель погасил лампы. Наковальный опустил молот. «Альбррех Дурралексович! – укоризненно сказал режиссер. – Сконцентррирруйтесь! У нас в запасе остался последний экземплярр». «Дайте молот полегче, – попросил Альбрех. – Рука у меня ноет, старая травма, полученная в боях с режимом».

Ассистентка побежала на склад за легким молотом. Все остальные сели перекурить. Лишь главный герой не мог позволить себе ни минуты покоя. Он достал из кармана последнюю модель американского Мультифана, соединявшего в себе все мыслимые и немыслимые коммуникативные функции, и включил его. Мультифан позволял читать мысли окружающих на расстоянии пяти метров. Альбрех настроил его на волну сидевшего спиной к нему режиссера и попробовал выяснить, что тот думает по поводу его промахов. Но режиссер был тертым калачом, надежно защитившим свои мысли от прослушивания при помощи новейшего прибора «Фигвам», производимого российской компанией «Ракса». Он даже не сменил позы, и только по едва заметному передергиванию лопаток Альбрех понял, что его застукали. Он сделал вид, что нажал кнопку случайно, и переключился на Сеть.

В первом же открытом сообщении от соратников Наковальный увидел фоту Дарьи Смирновой, обжавшую обнаженными бедрами еловый ствол. Он не мог сдержать хохота и побежал показывать удачный ракурс всей съемочной группе. Группа присоединилась к веселью, особенно буйствовал режиссер. «А коммент-то, коммент-то какой! – изнемогал он. – Бывшая „Писька“ в испуге залезла на несоразмерный ствол».

Альбрех был в партнерских отношениях с Дарьей, он поставлял лозу для ее экологических приютов, но бизнес – бизнесом, а информированность соратников – прежде всего. Наковальный с удовлетворением перепостил фоту всем своим контактам и перешел к чтению последних новостей в Рундексе.

Ни Президента, ни его тела милиция и армия до сих пор не обнаружили. Временно Исполняющий Обязанности Президента Премьер Двойников отстранил от занимаемых должностей главнокомандующего военно-воздушных сил и начальника военно-генетической лаборатории, в которой были выведены и выращены двуглавые орлы. Последнего – с формулировкой: за дискредитацию государственного символа Российской Федерации. Мирослав Сусликов, ассистировавший Президенту в момент старта, находится под домашним арестом по подозрению в государственном перевороте.

«Еще одна хорошая новость, – удовлетворенно отметил про себя Наковальный. – Наконец-то засланец нажал не ту кнопку».

Силы НАТО в лице своего главнокомандующего выразили готовность подключиться к поискам пропавшего Президента Куцына. В частности, НАТО готово с особой тщательностью поискать его в районах расположения стратегических военных объектов России. Российская бизнес-эмиграция, компактно расселившаяся по обеим сторонам Атлантики, зашевелилась и подняла голову. Опальный обдрисмен Ким Неуемный, скрывавшийся в последние годы от преследований режима в туманностях Альбиона, вышел из тумана и возвращается на родину. «Интерфакс» опубликовал его требование к Премьеру Двойникову освободить наконец из заключения Ходора Рудокопского.

«Так, проснулись олигархи недобитые. Тянут к нашей власти свои грязные руки. А ведь всем известно, психологию олигарха только могила исправит. Нужно срочно противодействовать, не допустить предателей России обратно в страну. Бросили Родину – теперь вот жрите там горький хлеб чужбины. Отлично сформулировано. Срочно опубликовать». И Наковальный продиктовал текст в Мультифан. Буковки быстро появились на экране, Наковальный перечитал и скомандовал: «Опубликовать».

Кто-то тронул его за плечо. «Альбрех Дуралексович, я молот принесла. Примерьте». Сзади стояла ассистентка. «Симпатичная чика, – подумал Альбрех. – Добью Куцына, надо будет ею заняться».

Наковальный опробовал молот, помахал им направо и налево, чуть не зацепив ассистентку. Молот был легче прежнего, а рукоятка – короче. Альбрех удовлетворенно кивнул. Осветитель включил лампы, оператор – камеру, ассистентка пропела: «Дубль пять». Режиссер сделал отмашку: «Начали». Но начать не удалось. Альбрех почувствовал, как завибрировал его Мультифан. Это была вибрация тревоги. Он выскочил из кадра. Режиссер досадливо выругался, осветитель отключил свет, а оператор – камеру. «Слушаю», – торопливо сказал Наковальный прибору. Прибор ответил голосом соратника Подковкина. «Альбрех, бросай все, рви в штаб, если прорвешься. Люберецкий со своей кодлой летит на штурм оппозиционного болота». Взволнованный Наковальный швырнул молот, молот отлетел, ударился в ноги Куцына, скульптура рухнула и разбилась вдребезги. Режиссер схватился за голову. «Что же теперь делать?» – убитым голосом спросил он у Наковального. «Закажите пять экземпляров Люберецкого». – «Тоже в брронзовом покррытии?» – «Нет, деревянного.

И топор. В щепки колоть буду». – «А с этим что?» «А это вчерашний день». – «А рработу оплатить?» – «А вы ее сделали? Зачем камеру выключали? Свет экономили? Доэкономились. Считайте это пробой пера». – «Тогда я отказываюсь в дальнейшего сотррудничества с вами, Альбррех Дурралексович!» – «А вот это – недальновидно. Или вы сегодня умирать собрались?». Режиссер опешил от такой постановки вопроса. «Зачем же умиррать? Я жить хочу». – «А если жить хотите, подумайте о завтрашнем дне. Завтра, может, я приду к власти. И вы горько пожалеете, что отказывались сотрудничать со мной на заре моей политической карьеры».

Наковальный пристегнул к ногам сапоги-прыгоходы и поскакал прочь от съемочного павильона киностудии «Мосфильм», лихо перепрыгивая через ограды и замершие в вечных пробках автомобили. Он спешил занять свое законное место во главе оппозиции.

Сцена четвертая

Атака люберецких потребителей

Василий Люберецкий направлялся к оппозиционному болоту во главе внушительной колонны электромобилей «Кодла» последней модификации. Колонна бесшумно двигалась по Куцынскому проспекту, и лишь шорох шин об идеальное пластиковое покрытие правительственной трассы сопровождал это немое кино. В каждой из машин сидел представитель потребительского класса, занятый своей основной обязанностью – потреблением. Кто-то потреблял еду, кто-то – напитки, кто-то музыку, кто-то видеоряды на экране встроенного в ветровое стекло монитора. За дорогой никто не следил. В этом не было необходимости. Машины были полностью самоходными. Встретив препятствие в виде вереницы стоящих в пробке устарелых автомоделей, электромобили выдвигали лопасти пропеллеров и, поднявшись над суетой, двигались над трассой по воздуху. Любопытные пробочники открывали стекла своих таратаек и, высунувшись чуть ли не по пояс, провожали завистливо-восхищенными взглядами летучую колонну.

Сам Василий летел в авангарде на белой «Кодле» с открытым верхом. На нем был дизайнерский водительский комбинезон из нанокожи. Нанокожа была хороша тем, что имела пыле-, водо– и мыслеотталкивающие свойства. В последнее время в Москве развелось много хулиганствующих пеших молодчиков, скачущих по улицам в сапогах-прыгоходах, которые ради забавы исподтишка вешали на проезжающих свои грязные мысли. А организм Василия уже плохо справлялся с ворохом грязных мыслей окружающих и нуждался в надежной защите.

Выстроившиеся клином электромобили летели за лидером, сохраняя выверенную дистанцию и скорость. Расчетное время прибытия на болото – пятнадцать часов сорок пять минут. В самую топь садиться нельзя – можно завязнуть. Болото нужно окружить по периметру и потребовать от оппозиции сдачи позиций. Если оппозиция откажется от добровольной сдачи – взять измором, заморозив болото вместе с его обитателями при помощи новейшего биохимического препарата «Ахренин», баллоны с которым лежали в багажнике каждой «Кодлы». Программа действий была заведена в бортовые компьютеры и приводилась в движение одной левой пяткой. Все было продумано так, чтобы не отвлекать потребителей от их основной деятельности и не заставлять их испытывать ни малейшего дискомфорта.

«Комфортная жизнь – во главе угла» – таков был месседж Партии власти потребителей, и Люберецкий никогда не отступал ни на йоту от однажды задекларированной партийной цели. Своих последователей Василий холил и лелеял. Он не собирал их на митинги, акции и демонстрации, в отличие от молодежной гопоты, которой он руководил ранее. Он не выкрикивал лозунгов, все заменил единственный месседж; не то чтобы Василий истощился и не мог придумать больше, он просто с уважением относился к занятости своих сторонников, которым решительно некогда было читать лишние буквы. Зато он проплатил баннерную рекламу в Рундексе, и каждый раз входя в Сеть, потребитель видел перед собой мигающие буквы: «Комфортная жизнь – во главу угла. Жми в правый угол». И люди жали как по команде. В ответ на нажатие компьютер самоустанавливал партийное программное обеспечение, которое заботилось обо всех информационных запросах своих членов в обмен на виртуальную поддержку партии.

По уровню информационных запросов Василий классифицировал своих членов на три основные категории: потребители со вкусом, потребители без вкуса и потребители без тормозов. Потребители со вкусом сначала присматривались, принюхивались, приглядывались к продукту, обсуждали его в чате и, если он им нравился, элегантно потребляли его. Потребители без вкуса ориентировались исключительно на цену. Чем выше цена, тем больше удовольствия они получали от потребления. Потребители без тормозов потребляли все подряд, как саранча, оставляя после себя горы мусора, неношеной одежды, прискучивших авто, нежилых и зачастую даже недостроенных домов. Все ранее приобретенное они пытались сбыть на вторичном рынке менее обеспеченным потребителям, а если не удавалось, выбрасывали на помойку. И лишь объекты недвижимости везти на помойку было слишком дорого, а потому вокруг мегаполисов и многих городов-миллионников стояли, зияя пустыми глазницами, тысячи неудачных плодов неуемной потребительской фантазии всех стилевых направлений, начиная от подобия египетской пирамиды и кончая горбатым гробом для динозавра.

Люберецкий помогал потребителям объединяться в клубы по интересам. Клуб любителей фуагра, клуб любителей сигар, винный клуб, клуб байкеров, клуб любителей пауков-птицеедов, клуб любителей декоративных крыс, клуб любителей халявы, наконец. Члены партии клубились и потребляли, мимоходом нажимая на услужливо поднесенные кнопочки и ставя электронные подписи под партийными инициативами. Вот и сегодня члены клуба любителей «Кодлы» всего лишь совершали свой ритуальный круг по городу, как обычно по средам во второй половине дня. С той небольшой разницей, что в багажниках у них был «Ахренин», а тусоваться они планировали на Болотной площади, а не на Воробьевых горах.

Пролетев через снующий Арбат, они повернули к «Ударнику» и, рассредоточившись, зависли над собравшимися внизу болотными орками. Орки замерли буквально на пару секунд, а потом заорали, замахали руками и стали стрелять по «Кодлам» из пейнтбольных ружей. Машины моментально покрылись неэстетичными аллергическими пятнами. Такого расклада Люберецкий не предусмотрел. Члены партии оторвались от основного процесса потребления, посмотрели вниз, оценили накал страстей, поняли, что болото вот-вот возгорится, как это часто случается на торфяных болотах в жару, и, добавив пропеллерам обороты, взвились в воздух, сделали большой круг и помчались назад на базу. Люберецкий на запятнанной «Кодле» завис на безопасном расстоянии, навел электронный бинокль и увидел, что в центр толпы впрыгнул в сапогах-прыгоходах бесноватый Альбрех. В руках у него была стенопробойная базука. Альбрех исходился криком, указывая базукой в сторону Кремля. Толпа заволновалась, зашумела и двинулась к Большому Каменному мосту. Василий понял: вот-вот и судьба Отечества может быть снова переписана другим шрифтом. Он втопил гашетку и рванул в Кремль.

Сцена пятая

Совет кремлян

Кремляне собрались на совет стаи. Совет проходил без всякого освещения, поскольку освещения кремляне не любили. В полном мраке входили они в Большой зал заседаний, озаряя себе дорогу крохотным налобными фонариками. Сегодня темнота была особенно актуальна. В условиях чрезвычайной ситуации, связанной с внезапным президентским улетом, необходимо было сплотиться, забыв былые распри, и выработать консенсусное решение. Враждебные друг другу лица могли бы вызвать тошнотворный эффект, и тогда бы вместо поиска консенсуса члены Совета побежали бы звать Ихтиандра из глубин сантехнического фаянса. И чтобы кремляне не могли идентифицировать друг друга по голосам, заушные микрофоны были искаженно настроены по отношению к оригиналам.

Стол совещания был абсолютно кругл, чтобы не допустить мысли о наличии среди кремлян главного. Даже И. О. Президента Премьер Двойников вынужден был сесть на равных. Одиннадцать точечных светильников невнятно освещали пространство стола совещаний. «Кого-то не хватает», – пропищал комариный голос. «Главного по спецэффектам Сусликова. Он под домашним арестом», – ответил металлический голос. «Кто-то всерьез думает, что он устроил президентский улет?» – спросил пещерный голос. «Нет, но многие всерьез опасаются, что он опять сыграет свою игру и оставит нас всех в дураках», – забасил барабанный голос. «Что будем делать?», – поинтересовался голос, отдаленно напоминающий голос Исполняющего Обязанности. «Во-первых, нужно найти тело», – предложил чей-то бархатный голос. «Сбились с ног, третий день ищем по всей стране», – отчитался голос, похожий на голос главы полицейского ведомства. «И в сопредельных территориях», – добавил голос, похожий на голос Штирлица. «Не стоит так далеко ходить, – урезонил голос, похожий на голос главы федеральной безопасности. – Президента можно найти на Красной площади». «Поясните», – потребовал голос, похожий на голос главного идеолога. «По Красной площади слоняется с десяток двойников, предлагающих себя в качестве фотомодели для туристов», – пояснил голос, похожий на голос главы федеральной безопасности. «И вы предлагаете…» – «Именно это я и предлагаю». В Зале заседаний наступило задумчивое молчание. «Хорошо, – сказал голос, похожий на голос Исполняющего Обязанности. – Прошу голосовать. Кто „за“, погасите фонарик». На мгновение зал охватила кромешная темь. «Спасибо. Единогласно». «Нет, давайте считать, что при одном воздержавшемся. Сусликов же не присутствует, а никто не лишал его права участия в Совете», – сказал бархатный дипломатический голос. «Ладно, – согласился голос Исполняющего Обязанности. – Один воздержавшийся. На кого возложим церемонию почетных похорон?» «На Сусликова и возложим. Он – непревзойденный мастер спецэффектов», – предложил металлический голос. «Но он же под домашним арестом», – напомнил бархатный. «К похоронам реабилитируем, – произнес голос идеолога. – Изобретательнее Него все равно никто не похоронит». «Отлично, – сказал голос Исполняющего Обязанности. Записываю в аудиопротокол – ответственный Сусликов». «А я бы предложил не вести аудиопротокол данного заседания, – возник комариный голос. – Из соображений личной безопасности всех присутствующих». «Резонно, – отреагировал голос Исполняющего Обязанности. – Давайте проголосуем. Кто „за“?» И опять наступила кромешная темь. «Единогласно». «И все-таки Сусликова предлагаю считать воздержавшимся», – опять встрял бархатный голос. «Считать можно, но никуда не записывать, – резюмировал голос „безопасного“ директора. – Даже в собственную память», – уточнил он.

«Ну, хорошо, допустим, Президента мы похоронили. Что дальше?» – спросил металлический голос. «Как, что дальше? Я автоматически становлюсь Президентом», – сказал голос Исполняющего Обязанности. «На три месяца, – ограничил пещерный голос. – Потом выборы. Кого будем выбирать?» Над собравшимися снова повисла тишина. Не то чтобы у кремлян не было кандидатур. Каждый хотел бы предложить если не себя, то, по крайней мере, своего кандидата, но сколько было участников, столько и кандидатов. Мысли собравшихся дружно зашли в тупик.

«Может быть, Люберецкого?» – предложил комариный голос. «Но это же человек Сусликова», – возразил барабанный голос. «Есть основания полагать, что этот человек может быть слугой и двух господ», – раздался голос федеральной безопасности. «И даже трех», – дополнил голос Штирлица. «Ну, Куцын вообще начинал как слуга целой семьи, а сами знаете – во что это вылилось», – напомнил металлический голос. «А во что это, собственно, вылилось? – поинтересовался голос Исполняющего Обязанности. – Предшественник дожил до естественной смерти в тепле и комфорте. Семья и теперь благоденствует. Пострадал только банкир семьи, а банкиру ничего обещано не было. Кто за избрание Люберецкого? Прошу голосовать». «Вообще-то мы можем ставить вопрос только о выдвижении», – встрял комариный голос. «Не надо придираться к словам, мы ведь аудиопротокол не ведем, – отрезал голос Исполняющего Обязанности. – Итак, кто за Люберецкого?» Не успели кремляне погасить фонарики, как дверь зала заседаний открылась и оттуда проник луч яркого света. Кремляне как по команде отпрянули в тень. «Василий Кузьмич Люберецкий со срочным сообщением для членов Совета», – провозгласил автоматический референт Исполняющего Обязанности своим голосом. «Его пока никто сюда не звал», – отреагировал голос федеральной безопасности. «А он с неба свалился, вместе со своей пятнистой „Кодлой“». Кричит: «Кремляне в опасности», – пояснил аппарат. «Впустите, впустите!» – наперебой закричали кремляне. «Вот и послушаем претендента», – послышался полицейский голос. «За него еще не проголосовали», – заметил пещерный голос. «Ах, какой же вы формалист! Тут, может, речь зайдет о нашей жизни и смерти», – раздраженно осадил пещерного Исполняющий Обязанности.

В темноту быстрыми шагами вошел Люберецкий. «Добрый день, уважаемые господа, если этот день можно назвать добрым». – «Без увертюры, Василий Кузьмич. Что случилось?» – «Болото восстало». – «Это невозможно, – возразил ему голос федеральной безопасности, – у нас там через одного свои люди». – «Допускаю. Но движутся они одним селевым потоком, и движутся они сюда». – «Провоцировали?» – «Кто, я? Нет, конечно». – «Поклянитесь!» – «Чтоб мне век президентского кресла не видать!» – «А рассчитываете?» – «На что?» – «На президентское кресло». – «Ну, как говорит русская пословица: „Претендент предполагает, а Совет кремлян располагает“». – «А если вы узнаете о нашем благорасположении?» – «Буду счастлив служить вам». – «Всем?» – «Всем без остатка». – «И как же вы сумеете учесть интересы каждого?» – «Владею оригинальной технологией». – «Интересно. Поделитесь». – «Пока не могу. Технология проходит международное патентование. Как раз через три месяца рассчитываю получить патент. А пока хотел бы вернуться к теме оппозиционной угрозы. За стеной – Альбрех Наковальный со стенопробойной базукой». – «Интересно, а где он ее взял? – поинтересовался голос министра обороны. – У нас на вооружении ее нет». – «Я же вас информировал, – досадливо напомнил голос Штирлица. – Ему переправили ее наши западные партнеры под видом оборудования для осушения болот». – «Что будем делать?» – спросил голос Исполняющего Обязанности. «Может быть, обратимся за помощью к исламским государствам? Все-таки общая угроза оголтелого национализма», – предложил пещерный голос. «Долго думали или не подумав брякнули? – возмутился голос федеральной безопасности. – Хотите, чтобы от Кремля осталась одна Стена Плача, как в Иерусалиме?» «А может, к китайцам?», – не унимался пещерный. «Вы – провокатор! Включите свет, я хочу посмотреть в глаза этого врага народа!» – взвился главный идеолог. «Полагаю, что лучше нам соблюдать правила игры, которые мы установили, и свет не включать. Иначе мы опять упадем в беспредел», – возразил бархатный дипломатический голос. «Тогда к кому же вы намерены обращаться?» – ехидно поинтересовался пещерный, поняв, что угроза разоблачения миновала. «Думаю, все-таки к американским партнерам. Они нам понятнее», – определился главный идеолог. «Да, они снабдили оружием оппозицию, но это не мешает им помочь и другой стороне. Они же всегда питают обе стороны, одну – тайно, другую явно. Потому что свято верят, что мировая нестабильность им выгодна. И вера эта незыблемее Башен Близнецов и прочих подорванных ваххабитами символов капиталистической свободы». «Да, но не забывайте, что Президент у них теперь китаец. А вы меня за китайцев хотели осветить ярким светом всего минуту назад», – опять встрял пещерный. «Не сравнивайте. Нынешний президент, хоть этнически и китаец, но все же американец в третьем поколении. И в мозги его с детства имплантирована идея превосходства американской мечты над мечтами остального человечества». «Убедительно, – сделал вывод голос Исполняющего Обязанности. – Давайте голосовать. Кто „за“ – прошу погасить фонари». И опять наступила кромешная темь. «У нас сегодня поразительное единогласие, – констатировал Исполняющий Обязанности. – Пойду позвоню в Вашингтон». «Да, в болотной толпе – каждый десятый – их агент», – сообщил Штирлиц. «Попросите Белый дом развернуть толпу на Храм Христа», – предложил голос идеолога. «Это зачем?» – удивился полицейский голос. «А мы потом лидеров обвиним в оскорблении чувств верующих и посадим», – пояснил идеолог. Премьер Двойников спешно удалился, разметая по сторонам пучки света.

– Василь Кузьмич, присаживайтесь на освободившееся место. – пригласил идеолог. Привыкайте к эргономике нового кресла. Как вам?

– Э… м, есть ощущение, что сижу как на иголках.

– А как вы хотели, уважаемый, такова судьба всех президентов – сидеть как на иголках. Чтобы не происходило застоя в органах малого таза.

– А отчего кресло такое неустойчивое?

– Кресло мы укрепим, все по очереди под него залезем и сделаем по обороту разводным ключом, но в обмен на гарантии.

– Каких гарантий вам хотелось бы?

– Сохранения собственных насиженных мест.

– Я готов гарантировать, только вот в темноте не могу разобрать – кому именно. Может быть, включим свет?

– Этого делать ни в коем случае нельзя. Может начаться массовая аллергическая реакция, у нас взаимная непереносимость.

– А как же вы будете работать в команде?

– Вашими усилиями, Василь Кузьмич. Президент нам для чего нужен? Чтобы балансировать интересы своего окружения. Тем более что в наш век можно использовать бесконтактные средства коммуникации.

– А как я узнаю, кому я даю гарантии?

– За это не волнуйтесь. Мы вам список Совета стаи сейчас представим. Секретарь, передайте Василию Кузьмичу список и дайте дактилосчитыватель. Поставьте, Василь Кузьмич, отпечаток пальца на экранчике.

Люберецкий прочитал список и поставил отпечаток большого пальца. Он не успел еще снять палец с экрана, как фонарики кремлян исчезли из поля его зрения. Василий заглянул под стол. Вокруг его ног копошились фантасмагорические тени. Хищным кузнечиком отблескивал неизвестно откуда взявшийся разводной ключ. На всякий случай Василий подтянул ноги вверх и поставил на кресло, пятками прикрыв пах. С одной стороны, чтобы ненароком не отдавить чьи-нибудь руки, а с другой – береженого бог бережет.

Операция по укреплению шла с шумом, лязгом и перебранкой. Кресло подрагивало, покачивалось и скрипело, как самолет, попавший в зону турбулентности. Люберецкий сидел ни жив, ни мертв, вцепившись руками в подлокотники. Наконец все стихло. Василий попробовал поерзать. Кресло стояло твердо, как постамент. Фонарики вынырнули из-под стола и расселись по местам. Василий пересчитал их, после чего аккуратно опустил ноги вниз.

Послышались шаги – это возвращался Премьер Двойников. Все фонарики сфокусировались на нем.

Премьер неспешно подошел к своему месту и обнаружил на нем Претендента.

– Уступите, Василий Кузьмич. Рано уселись.

– Конечно, конечно. Присаживайтесь, пожалуйста, я сесть всегда успею.

И Василий поспешно встал. Двойников сел, попробовал покачать кресло и удивился: «Смотри-ка, какие вы быстрые, уже укрепили». Фонарики потупились в пол.

– Не томите, расскажите, как прошла беседа с Вашингтоном, – попросил голос главного идеолога.

– Позитивно. Оппозицию перенаправили.

– Что потребовали взамен?

– Сущую ерунду, то есть Чукотку.

– А зачем им Чукотка?

– Стратегические запасы консервов хранить.

– Им что, Аляски мало?

– Видите ли, я неудобных вопросов не задавал. Мы не в том положении, чтобы задавать неудобные вопросы.

– То есть угроза приступа миновала?

– Миновала.

– Тогда закрываем заседание и расползаемся, но руку с пульса событий не снимаем.

Кремляне заширкали креслами, фонарики заплясали в воздухе. Зал заседаний кремляне покидали поодиночке разными потайными ходами. Люберецкий пропустил всех, затем широко распахнул дверь в приемную, и щурясь от яркого света, осмотрел опустевший зал заседаний. Он был девственно пуст, и только многочисленные отпечатки пальцев на полированной поверхности стола могли свидетельствовать о прошедшем совещании и его участниках. Любереций нагнулся и посмотрел под стол. Под столом валялся разводной ключ. Люберецкий поднял его, оглянулся в поисках скрытых камер, встал в темный угол, спрятал ключ под куртку и поздравил себя с удачей. Обладая ключом, он сможет сам регулировать кресло и быть независимым от разводок кремлян. Он вышел через дверь, сел в припаркованную у Царь-пушки «Кодлу», развернул пропеллер, включил видеокамеру и взмыл в небо – наблюдать и протоколировать дальнейшие события.

Сцена шестая

Святая Агнесса

Агнесса стояла у запертых врат в Храм Христа Спасителя в покаянной молитве. Белые волосы, покрытые черной кружевной косынкой, кокетливо выбивались у виска. Одежда, также из черного кружева, закрывала все, ничего, однако, не скрывая. Стояла она здесь уже долго, колени нестерпимо болели, и оттого на лице отражалось подлинное страдание. Шел третий час съемок рекламного ролика, и она уже сто раз падала на колени и простиралась ниц, а режиссер все время кричал: «Не веррю! Не веррю!» Даже теперь, когда от боли по лицу Агнессы текли настоящие слезы, бородатый мучитель под черным зонтиком продолжал картаво твердить: «Не веррю!»

Солнце успело напечь голову в черном платке, к тому же Агнессе нестерпимо хотелось пить. Но режиссер запретил давать ей воду: ему нужны были натурально спекшиеся губы. Протянутые в мольбе руки ее тряслись от напряжения и усталости. В глазах мелькали черные мошки. Она вдруг увидела, что лицо ее тирана стало расплываться и сливаться с зонтиком, а голос звучал словно из небесного далека: «Не ве…». Агнесса изящно упала в обморок.

Испугавшись, что лишится заказчика, который еще даже не оплатил накладные расходы, режиссер с воплем: «Мы ее терряем» – лично бросился к героине с бутылкой тепловатой газированной воды. Ассистентка выхватила ведерко со льдом из-под бутылки белого шабли, которое для охлаждения пылающей души прихлебывал по ходу съемок режиссер, и опорожнила его на лицо и грудь пострадавшей. От контакта с кубиками льда Агнесса вздрогнула и открыла глаза.

«Вот он, вот он, кадрр! Коля, снимай! Снимай, Коля, скоррее, лед тает!» И режиссер, склонившись над героиней, скомандовал: «Молитесь, Агнесса Никитишна, молитесь!». «Не верю…» прошептала Агнесса и снова впала в забытье.

«Ах, ты, боже мой! Какой слабый кандидат! Двух часов лишений перретеррпеть не может. А ведь избиррателю будет втиррать, что рради него пойдет на любые испытания». И он начал хлопать Агнессу по щекам. «Очнитесь, Агнесса Никитишна, очнитесь!»

Каким-то задним ухом режиссер расслышал за спиной шум, нарастающий как цунами, и тяжелые звуки прыжков – словно прыгал гигантский кенгуру. Режиссер обернулся: перед ним возвышался Альбрех Наковальный, обутый в сапоги-прыгоходы.

«Ну, что, гнида, – широко улыбнулся он режиссеру, – разлука была недолгой. Значит, оплаты требуешь? Сейчас я тебе отплачу полной ложкой. – И обернувшись к подбегающей толпе, прокричал: – Граждане! Тут сионист русскую женщину рукоприкладствует. Бей его!» «Бей!» – откликнулись в толпе и кинулись на режиссера. «Женщину, женщину не повредите! Она – кандидат в национальные святые, – предостерег Наковальный, узнав в обморочном теле лидера Женской православной партии Агнессу Никонорову. – Поставьте ее к фонарю!» – «Так не стоит! – сообщил кто-то из толпы. – Все время вниз сползает!» – «Так привяжите, а то затопчут ненароком». – «Чем вязать-то?» «Брючными ремнями пожертвуйте!». – «А этого куда?» – «На крест его, иудея-христопродавца! Пусть на своей шкуре почувствует, каково это – за всех страдать!»

Агнессу приторочили к столбу ремнями под мышками, грудью и коленками, а потом подтащили к столбу заградительные щиты от ремонтируемого канализационного колодца. Режиссеру жестко вывернули руки, как когда-то на митинге полиция выворачивала руки самому Альбреху Наковальному, и повели полусогнутого к бетонному кресту, где пожертвовав еще десятком ремней, в том числе женских, энтузиасты накрепко зафиксировали режиссера в висячем положении.

«А теперь разнесем по кирпичикам этот ложный храм! Храм, построенный при продажном президенте градоначальником Кацманом на деньги всех налогоплательщиков без разбору не может быть истинным! Храм, который не принадлежит Церкви, а лишь дан ей в аренду малой частью! Храм, где в Белом зале под святым образом жрут, пляшут и пускают мыльные пузыри! Где под куполом на иврите начертано „Элохим“! Где на полу и на арочных проемах красуются шестиконечные звезды Давида!» – и прежде чем публика смогла переварить сказанное, Альбрех бабахнул из базуки по главному куполу. Купол словно срезало гигантским лезвием. Он скатился налево, задев по пути боковой, и с гулом грохнулся оземь. «Штурмуем ворота, выносим святые иконы из этой меняльной лавки! Тут нашу исконную православную веру в праведного сына иудейского бога разменяли на жидомасонские рубли! Тут поклонялись золотому тельцу и склонялись перед властным тираном Куцыным», – подзуживал в мегафон Наковальный. И он снова бабахнул из базуки. Двери храма взлетели на воздух, и фасад раскололся надвое, все внутреннее пространство осветилось закатным солнцем и заиграло багрянцем.

«Эй, Альбрех Дуралексович, а разве христианство не родилось как ересь иудаизма?» – раздался голос сверху. Толпа подняла головы и увидела зависшую в воздухе пятнистую «Кодлу». «Граждане! Это провокация Кремля! Запомните – все, что было до Христа, – чистая ересь, а Господь наш затем и был рожден, чтобы расставить все по своим местам!» – зашелся в крике Наковальный. «Значит, Ветхий Завет – это жидовская ересь?» – «Убери от нашего Ветхого завета свои грязные руки, Вася! И сам убирайся, пока тебя базукой в порошок не стер, выкормыш кремлевский!» – «А ты – выкормыш цеэрушный, и храм разрушить тебе американцы приказали!» – набирая высоту, припечатал Люберецкий. Наковальный полыхнул выстрелом вслед улетающей «Кодле», но в «Кодлу» не попал. Зато попал в памятник Петру, прямо в мачту парусника. Мачта упала. Остался Петр, угрожая Наковальному золотой дубинкой в виде свитка. «И Петр нам чуждый! – подвел обоснование под выстрел Наковальный. – Петр привел всю эту немчуру с Запада, исковеркал исконные устои! Не отвлекаемся, друзья, на провокации, работаем, время дорого! Наша задача – разрушить до основания. Иконы складываем вокруг нашей будущей святой. Есть среди нас священники? Есть! Святые отцы! Сортируйте утварь и следите, чтобы разгневанные массы церковные ценности не сперли»…

Когда Агнесса пришла в осознанное состояние, она изумилась своей столбовой привязанности. Но больше она изумилась, увидев у ног своих великие образа, а под носом – репортерский микрофон, протянутый к ней из-за заграждения на длинной штанге. «Да, – сказала в него Агнесса. – Да, я знала, что предназначена свыше на великие дела. Мне был знак!» И Агнесса зашептала молитву. Фотографы без устали жали на спусковые крючки.

Сцена седьмая

Вездесущие суслики

Мирослав Казбекович Сусликов сидел под домашним арестом перед зеркалом и примерял на себя корону Российской империи. Корона шла Сусликову: и в фас и в профиль, и размер соответствовал масштабу головы.

Он заметил, что у короны слегка прогнулся крест из пяти огромных бриллиантов, а в остальном она была как новенькая. Понятно, что пользовали ее мало, почти половину буйного двадцатого века пролежала она в ирландских сейфах, где чуть не была забыта хранителями, а потом семьдесят лет – в Алмазном фонде. И не скажешь, что бывшая в употреблении.

Жаль, что корону нельзя придержать – еще день-другой, и надо будет возвращать символ российской государственности назад в хранилище, туда, откуда он взял ее под расписку для изготовления копии. А жаль. Сусликов любил изящные вещи. Мирослав снял с головы корону, поправил крест и стал рассматривать бриллиантовую гирлянду, рассекающую убор на две части. Он всунул ладони в щели, отделяющие гирлянду с крестом от левой и правой половинок, призванных символизировать Запад и Восток. Провидцем был ювелир Экарт, сделавший каркас короны: и с запада – пропасть, и с востока – тоже пропасть.

Мирослав повертел корону и подставил ее под луч настольной лампы. Огромная шпинель рубинового цвета почти в четыреста карат отразила свет, и десятки бриллиантов из гирлянды вдруг пунцово покраснели. А шпинель-то из Китая, вспомнил историю Сусликов. Все как всегда: китайский император продал русским шпинель под видом рубина; французы соорудили корону, водрузив кровавый камень на самую верхотуру, а за последствия отвечать нам – какой стороной ни поверни – внешне бесстрастные бриллианты как от крови краснеют. Или от стыда за пролитую кровь. И вот так живем, залитые то кровью, то стыдом, и несем крест поверх багрового камня.

Ирландцы, похоже, неспроста корону эту за что купили у большевиков, за то коммунистам и продали через четверть века, даже комиссию за передержку не взяли, и инфляцию не подсчитали. Двадцать пять штук грина верните и забирайте свою цацку и цацкайтесь с ней дальше. Ирландцы – народ, в символах поднаторевший; быстро, видать, поняли, что к чему, своих проблем хватает, зачем чужую карму на себя брать.

Размышления Сусликова о судьбе короны были прерваны вибрацией секретного телефона-кодификатора. Сусликов не спеша определил корону на бархатную подушечку и нажал на кнопку:

– Здравствуйте, Сам Самыч! Как вы там? Как отдыхается?

– Отдыхать – не работать, Мирослав. Тем более в этой благословенной стране.

– Без приключений, я надеюсь?

– Как же без приключений?! Без приключений мне жить неинтересно. Использую свое инкогнито на полную катушку. В пивную хожу, по магазинам, даже по лесам и лугам! Без охраны! Ты понимаешь – без охраны! Просто тащусь от собственной смелости! И вседозволенности. А тут, прикинь, родственника твоего встретил.

– Родственника? У меня в Германии нет родственников.

– Ну да! Тут полные луга полевых сусликов. А тут иду на прогулку – смотрю на обочине суслик лежит. Вся морда в крови, наверное, велогонщики сбили, как раз стадо гонщиков мимо просвистело. Ну, родственник твой все-таки, я подобрал и к ветеринару. Позвонил в дверь, выходит такой здоровый лось, только без рогов и в белом халате, за два метра ростом. Как увидел окровавленного суслика – чуть чувств от сочувствия не лишился. Суслика взял и бегом в операционную. На ходу кричит сестре: «Шнель, быстро, больной в критическом состоянии». Ну, мне любопытно стало, чем этот спектакль закончится. Вышел Айболит ко мне только через час. Лицо скорбное, пот течет градом, видно, что вымотался, ну, думаю, скончался наш суслик. «Мужайтесь, говорит он мне, суслик ваш будет жить, но останется инвалидом». Только я хотел ему сообщить, что суслик на самом деле не мой, а общественный, а он мне: «Забрать можете только через пару дней, сейчас он в реанимации». И пристально мне так в лицо уставился, ну, думаю, опознал, несмотря на парик и фальшивую бороду. Но тут он мои опасения развеял: «Правильно ли я, говорит, понимаю, что вы не готовы ухаживать за инвалидом? Что это для вас чересчур ответственно и обременительно?» Я облегченно стал мотать головой, мол, ничего, суслика приючу, хоть сам про себя думаю: «Шиш, донесу обратно до лужка, там и оставлю». «Тогда, – говорит мне Айболит, – нужно пройти некоторые формальности». Неужели, думаю, паспорт попросит? А сам спрашиваю: «Какие формальности?» – «А сущие пустяки, – отвечает Айболит. – Нужно сделать у юриста договор об опеке над сусликом, а также принести характеристику из магистрата». – «На суслика?» «Нет, – говорит, – на членов вашей семьи, что никто из семьи не замечен в насилии над животными». – «Знаете, – говорю, – я здесь живу один, и вообще я – иностранец». – «Тогда, – говорит, – я вам инвалида доверить не могу, потому что у вас нет условий для ухода за ним». «Значит, я могу идти?» – облегченно спрашиваю я у доктора. «Подождите, мне нужен ваш адрес». «Это еще зачем?» – начинаю подозревать я неладное. «Чтобы отправить вам премию за спасение дикого животного». – «И сколько же мне дадут?» – интересуюсь я. «Сто евро». Представляешь, Сусликов, сто евро за одного полудохлого твоего однофамильца-инвалида! Вот, думаю, не знают, похоже, наши бывшие соотечественники про такую мазу. Они бы собственноручно всех сусликов по Германии подавили, а потом к ветеринару отнесли. Какой бизнес!

– Сусликов жалко.

– Ой-ой-ой! Грызунов ему немецких жалко! А наших инвалидов тебе не жалко, с их ста еврами в месяц в лучшем случае?

– Так они же мне не родственники, и даже не однофамильцы.

– Ладно, жалостливый ты мой. Докладывай обстановку, а то в Интернете какой только хрени про положение в стране не написано.

– Сижу под домашним арестом, как и запланировано. То есть от разборок устранился. Наковальный ведет оппозицию, а наши все под Люберецкого легли, уже и кресло ему подкрутили по росту. Теперь Наковальный с Люберецким мочат друг друга. Альбрех стрелял в Васю из американской базуки, но промахнулся, попал в Петра.

– В какого Петра?

– Первого. Колумба несостоявшегося. Памятник работы Церетели. Мачту отстрелил. Теперь Петр Колумбович стоит, как в тазу, и недоумевает, зачем он на стрелку пришел.

– С Петром разберемся. Чего еще Дуралексович порушил?

– Новодел по соседству разнес.

– Сам сообразил или подсказали?

– Подсказали, конечно. Через заокеанских консультантов. На штурм Кремля ведь толпу вел, пришлось разворачивать оппозиционный гнев и жертвовать новоделом для минимизации ущерба. Кремль-то нам еще пригодится. К тому же историческое наследие. А у новодела репутация все равно была сомнительная.

– Ладно, хорошо, то есть плохо, конечно, что такое доходное место в руины превратили, зато мы теперь Альбреха за одно место возьмем. Покажем ему, как на святыню руки поднимать! А что там за история с новоявленным Христом?

– А, это Наковальный режиссера Иудина распял.

– Не до смерти, надеюсь?

– Обошлось. Своевременно сняли. А Иудин теперь самодеятельно крест на себя взвалил и ходит по улицам, утверждает, что он – новый Мессия.

– Поработай с ним. Нам нужны в церкви новые лица, без шлейфа прошлых скандалов.

– Вас понял.

– А как твоя Агнесса к оппозиционерам затесалась?

– Сам Самыч, вы не поверите, но все вышло совершенно случайно.

– Да ну? Не рассказывай мне сказок, Мирослав. Врешь, как на голубом глазу. Ты до сих пор утверждаешь, что внучка твоей секретарши случайно оказалась в «Письки лают»?

– Клянусь своей должностью.

– Не клянись, Мирослав, все равно не поверю.

– Воля ваша, Сам Самыч. Но подумайте: зачем бы мне было оппозицию укреплять? Агнесса ведь у них теперь вроде святой стала.

– Вот ты мне и расскажи, какой бес подтолкнул тебя на такой безответственный шаг.

– Сделаю все, чтобы рассеять ваши сомнения в моей искренности.

– Рассеивай, сеятель, только не искри. А то из искры как возгорится пламя – потом не затушишь. А что там с телом?

– Тело подобрали. Сам не видел, но говорят, что похож. Меня назначают главным церемониймейстером.

– Но ты же под арестом.

– Завтра освободят. За отсутствием состава преступления.

– Похоже, мне пора возвращаться.

– Да, укрытие под стеной уже выкопали, оборудовали как для фараона.

– Конспирацию соблюли?

– Конечно. Гробокопателям сказали, что такова была ваша воля – уйти в загробный мир со всеми земными удобствами.

– «Сесну» мою кто встречать будет?

– Преданный мне человек, Данила Кувалдин. Сами понимаете, федеральную безопасность привлечь не могу.

– Хорошо, то есть плохо, конечно, что на федералов положиться уже положительно невозможно, но пусть будет Кувалдин. Ты в нем уверен?

– Как в самом себе. Сибиряк. Из занятого теперь китайцами Омска.

– Вот я вернусь, покажу этим китайцам, где раки зимуют.

– Поздно. Они раков всех уже выловили и съели. И древесных лягушек тоже. Одуванчики на всех газонах выщипали. Теперь с марихуаной экспериментируют.

– Какая тебе в Сибири марихуана?

– А они в теплицах ее выращивают. В Тибете – арбузы, а в Сибири – марихуану. И то, и другое вызревает плохо, но они местному населению по сниженным ценам продают и какую-никакую прибыль имеют.

– И что же делать будем?

– А мы диверсию на оккупированной врагом территории устроим. У них же женщины в дефиците. С тех пор, как диагностика пола на ранних стадиях стала возможна, китайцы совсем девочек не рожают. Мы им из-за полярного круга, с северной мерзлоты наших красавиц-спидоносок полный самолет в подарок отправим.

– Думаешь, примут подарок?

– Сам Самыч, они даже древесными лягушками не брезгуют – а тут настоящие царевны в коронах. Помните, мы даже прихотливому Хорохорову умудрились подсунуть, а неприхотливым китайцам – и подавно всучим.

– Хорошо, то есть плохо, конечно, что наших красавиц придется китайцам отдать, но чего не сделаешь ради спасения страны от желтой угрозы.

– С желтой угрозой разобрались. С коричневой – тоже. Осталась оранжевая.

– Отсюда поподробнее.

– Неуемный прилетел из Лондона. Кричит на всех углах: «Свобода Рудокопскому». Старые оппозиционеры пыль с ушей стряхнули, из сундуков повылазили и тоже джигу на костях режима сплясать пытаются.

– Ничего, эти все оранжевые тут же поседеют, как только я из гроба встану.

– А Рудокопский?

– А Рудокопского на мое место.

– В смысле в гроб?

– В этом самом смысле.

– Живым?

– Слава, да ты садист.

– Нет, я только спрашиваю.

– Ты думаешь, я садист?

– Ну что вы, Сам Самыч.

– А зачем тогда спрашиваешь?

– А как?

– Этот вопрос задай себе, Слава. Ты же у нас мастер по спецэффектам. А мы все будем скорбеть. Можем даже в Мавзолей его положить, рядом с Ильичом, валетом. Единство и борьба противоположностей, как и учили основоположники марксизма.

– Может, при освобождении его задушат в объятьях его же сторонники? Думаю, Наковальный будет готов принять участие. Ну и кое-кто еще из оппозиции.

– Мне подробности не нужны. Мне нужно только, чтобы все выглядело естественно. Или трагически случайно.

– Вас понял и принял к исполнению. Жду дальнейших распоряжений.

– На связи!

Сусликов встал, прошел по комнате, проверил систему антиподслушки, стабильность работы антимыслеулавливателя, накрылся колпаком-невидимкой и вышел в скайп. Дарья Смирнова была на связи. Экран отразил «Райские кущи», библейский рай в миниатюре под стеклянным колпаком, где обосновала свою штаб-квартиру Новая зеленая партия.

– Ты одна? – вместо приветствия спросил Сусликов.

– Одна.

– Колпаком накройся.

– Сейчас.

«Райские кущи» исчезли с экрана. Осталась одна Дарья.

– Ну, что, Даша, надежда наша, пришел час расплаты.

– Слушаю вас, Мирослав Казбекович.

– Не надо произносить мое имя всуе.

– Хорошо, поняла.

– Расскажи мне, что новенького изобрели в вашей экспериментальной лаборатории.

– Да много чего. Вы мне лучше задачу обрисуйте.

– Надо дискредитировать святую.

– Агнесску, что ли?

– Не надо называть имен.

– Извините. А с какой целью?

– Устранения конкуренции.

– А что, у нас еще кто-нибудь на роль святой претендует?

– Не надо задавать лишних вопросов. Если ставлю такую задачу – значит, претендует.

– Не надо – так не надо. Какие сроки?

– Сжатые.

– Насколько сжатые?

– До послезавтра.

– До похорон?

– Не надо уточнять очевидное.

– А дискредитация должна быть физической или моральной?

– Лучше, чтобы и той, и другой.

– Можно было бы рога вырастить, но за два дня, боюсь, не отрастут.

– А хвост?

– Разве только поросячий. Чертячий хвост нужно месяц отращивать. А вот козлиную шерсть за сутки можно. Есть такой лосьон. Дайте время подумать.

– Особо не задумывайся. Лучше действуй. В твоих же интересах. Заперлась в медвежье логово, посверкала голыми ляжками на елке – всю свою целевую аудиторию деморализовала.

– Зато новую привлекла. Мужскую, широкого спектра политических взглядов. Вот, слушайте, какое письмо мне только что прислали. «Здравствуйте, Дарья! Пишет вам экипаж Трижды Триколорзнаменного атомохода „Братки Черные“. Вчера весь свободный от несения вахтенной службы экипаж собрался в кают-компании на просмотр разрешенных порносайтов. Мы сразу зашли в категорию „Новое“ и о, Даша, увидели Ваши бедра, так крепко и уверенно обнимающие нечто гигантское. А мы за час до этого проводили организованную дискуссию на предмет: кого поддерживать на пост Президента на внеочередных выборах. Чуть не передрались. Лучше бы сразу пошли смотреть порносайты. Теперь у нас нет сомнений: мы будем голосовать за вас».

– И много у тебя таких писем?

– Много.

– Ты с кем-нибудь этой информацией делилась?

– Только с вами, с другими мне неловко как-то.

– Вот и придержи при себе. Чтобы не создавать нездоровой конкуренции.

– Кому?

– Скоро узнаешь. А пока сосредоточься на святой.

– Конечно, куда мне деваться, я ведь вам обязана.

– Хорошо, что помнишь. Ну, пока!

– Пока…

Сусликов переключился на другой номер, но свою камеру выключил. Картинка появилась не сразу. Наконец возникла Агнесса вся в белом, но не прозрачном. Над головой теплилось зачаточное сияние.

– Агнесса! – позвал Сусликов.

– Кто это? – испуганно отозвалась Агнесса.

– Что, не узнаешь?

– У меня экран черный, я никого не вижу.

– Это знакомый тебе духлесс.

– Что вам надо?

– За тобой должок.

– Должок? Мне кажется, я все отработала.

– Но душа-то твоя у меня осталась в закладе. Как же святая без души? Просветит какой-нибудь продвинутый экстрасенс все твои семь тел, а души-то там нет. Сделаешь последнюю услугу – верну душу.

– Вы опять обманете. Уже сколько раз так говорили, а потом душу не возвращали.

– Теперь верну. С гарантией.

– Какой?

– Сейчас пришлю тебе корону российской империи. Подлинную. Из Оружейной палаты. Потом обменяемся, я тебе твою душу, ты мне корону. Если боишься, что обману, у тебя по крайней мере корона останется.

– Так в короне же Президент улетел.

– На Президенте была копия. Кто бы историческим подлинником стал рисковать?

– А теперь разве вы им не рискуете?

– Теперь игра стоит свеч. Отечество в опасности, и спасти его от супостата можешь только ты, Агнесса.

– А кто супостат? Китайцы?

– Рудокопский. Его завтра придется освободить. Значит – выпустить олигархического джинна из бутылки. Ты, Агнесса, хочешь возвращения к дикому капитализму?

– Нет, я хочу идти к цивилизованному.

– А что одичавший во глубине сибирских руд, отставший от жизни на шестнадцать лет Рудокопский сможет нам предложить?

– Не знаю.

– А я знаю, Агнесса. Я слишком хорошо его знаю. И потому как новую русскую святую молю: избавь страну от супостата.

– А как?

– Когда выйдет из заключения, толпа подхватит его на руки и начнет качать. Тебе нужно уловить момент, пока он в воздухе и крикнуть: «Расступитесь!».

– И все?

– И все.

– И вы вернете мне душу?

– И я верну тебе душу.

– Я согласна, – прошептала Агнесса.

«Порядок», – подумал Сусликов, отключился и снял колпак. Он вспомнил, как в две тысяча двенадцатом году новоиспеченный референт Агнесса вернулась в Бесцветный дом после транспортировки в Гробово его кремлевских кукол. С белым лицом она вошла в кабинет и пала на колени. «Я знаю, вы волшебник. Я вся ваша, душой и телом». «Интересно, что она себе вообразила?» – подумал он про себя, а вслух сказал: – «То есть ты готова отдать мне свою душу?» «Всю до капли». Сусликов опорожнил стоявший на столе обязательный граненый графин с кипяченой водой в кадку с пластиковым цветком и передал Агнессе. «Выдохни ее сюда». И Агнесса выдохнула. Мирослав заткнул графин пробкой, поставил в сейф и запер. Все-таки доверчивые женщины с фантазийным мышлением – это серьезный ресурс. И ведь чего только она не сделала за то, чтобы он ей вернул ее душу. Сколько лет на него пахала без души, но верой и правдой. Вот и завтра поработает. Хорошо, что копий с короны две сделал. Одну себе. Теперь ею придется пожертвовать. Но жертва того стоит. Завтра с утра, как выйдет из-под ареста, отправит копию Агнессе.

И все-таки он, Мирослав Казбекович Сусликов, – гений. За десять минут организовал цепную ликвидацию соперников. Сусликов поздравил себя и прикрепил к халату еще один виртуальный орден. Ах, если бы все самоприсужденные награды материализовать, он бы звенел при ходьбе как гвардейский полк на параде. Сусликов повертелся перед зеркалом, любуясь своими достижениями. Теперь можно было снять халат и принять заслуженную ванну.

Сцена восьмая

Патриарх Скворцов

Кладимир Скворцов сидел перед монитором Мака и смотрел на себя. Вернее, на то, как отражала его лицо на экране камера Мака. И это отражение ему не нравилось. Небритое, обрюзгшее лицо, уже несколько дней не встречавшееся с косметологом и визажистом. Мешки под глазами. Брови нестриженые. Виски непрокрашенные. Жуть! Нет, так нельзя, надо взбодриться. Завтра – двадцатичетырехчасовой дискуссионный марафон по поводу похорон президента, и нужно выглядеть свежим как огурец с колючими пупырышками.

Кладимир протянул руку к стоящим в линию коричневым пузырькам с биодобавками, вытряс из каждого флакона по одной капсуле, засунул горстью в рот, запил водой. Снова посмотрел на экран. Вторично протянул руку, вытряс из каждого флакона еще по одной капсуле, засунул в рот, запил водой. Открыл рот, высунул язык и стал делать гимнастику. Язык к носу, язык к подбородку, язык к носу, язык к подбородку. К правому уху – к левому уху, к правому глазу, к левому глазу. А теперь быстрее: к носу, к подбородку, к правому уху, к левому уху, к правому глазу, к левому глазу. И еще быстрее… Языком поцокаем. Теперь пощелкаем. Теперь еще поцокаем. И снова пощелкаем. А теперь скрутим язык трубочкой. Что за красавец на нас смотрит! Так, щеки надуем – втянем, надуем – втянем. Быстрее, быстрее… Теперь скороговорочку. Маланья-болтунья молоко болтала, болтала-болтала, да не выболтала… Маланья-болтунья, молоко болтала… Хорошо, что не выболтала. Болтун – находка для шпиона. Ему, Скворцову, болтун бы тоже сейчас пригодился. Из ближнего окружения отлетевшего Президента. Для получения инсайдерской информации. Но, блин, все как в рот воды набрали. Или молока. Ведут себя как-то неадекватно. Как будто Куцын жив. «Куцын и теперь живее всех живых, наша слава, сила и оружие»…

Тела никто не видел. Но репортаж об увенчавшемся успехом поиске останков Президента передавали по всем каналам. Нашли на территории заброшенной воинской части в Энском районе Подмосковья. Среди неутилизованных ракет дальнего радиуса действия. Показывали еще обломки пропеллера и погнутый скипетр. Оружейная палата признала скипетр подлинным. Н… да! А ведь вряд ли Куцын подлинником махал. Хотя… Если уж Конституцию под себя подмахнул, так почему бы и подлинной регалией не помахать.

Скворцов снова высунул язык и стал его рассматривать. Он им гордился. Пожалуй, ни у кого в стране не было такого мускулистого, такого накачанного языка. Кладимир поднял язык к небу и снова посмотрел на экран. На подошве языка он увидел большую ороговевшую мозоль. Он набил ее в ночь после памятного улета, на экстренном эфире «Куда улетел Президент?». Мозоль, конечно, язык не украшала, но в конце концов это же была трудовая мозоль, а почему ему нужно стесняться своих трудовых достижений? Тем более что его язык содержит такое количество иждивенцев. Наплодил наследников, а наследники и сами оказались плодовитыми. Но не слишком деловитыми. То есть все время просили у него денег. А если отказывал – детей подсылали. «Дедушка, – клянчил белокурый ангелок, – купи мне самоходный „Мерседес“ в детский сад ездить». – «Деточка, а самоходного „Опеля“ тебе не хватит?» – «Я бы и „Опелем“ обошелся, но фамильный бренд не позволяет. Засмеют меня. Скажут – внук самого Скворцова и на „Опеле“. Ха-ха-ха». Кладимир вздыхал и покупал внуку «Мерседес». «Спасибо, дедушка, ты – настоящий Клад!» – и мальчик бросался горячо обнимать его. Как тут устоять!

Кладимир вернулся мыслями к улетной ситуации. Не может быть, чтобы пропеллер десять раз до этого не протестировали. Объясняют, что Куцын сам настоял на усилении мощности мотора в последний момент. Возможно. Куцын в последнее время самодурствовал, это было широко известно в узком кругу. К тому же орлы не взлетели. Объясняют, что волна воздуха от усиленного пропеллера прижимала их к земле. Тоже, наверное, возможно. Но… Где-то в глубине подсознания было какое-то несформулированное «но». А шестое чувство у Скворцова было отлично развито. Поговорить бы с Сусликовым, пощупать ситуацию. Но Сусликов пока под домашним арестом, на связь не выходит.

Клад вспомнил, как когда-то, в далеком две тысячи четвертом году политический фигляр Сальный утверждал в его передаче, что Куцын будет править до две тысячи тридцать второго года… И как перед этим его вызывал Сусликов и инструктировал не перечить Сальному, а только удивиться. Удивиться! Вот оно, вот оно! Они готовят почву для удивления, Куцын и Сусликов. Чтобы вопросы о легитимности еще одного срока снялись сами собой. Грызня за власть на фоне ситуативного безвластия, бывшие сторонники Президента и их оппоненты снимают сдерживавшие их намордники, потому что в намордниках кусаться невозможно, символически кусают покойного и реально впиваются друг в друга. Первая кровь, народ в смятении, все жалеют о потере стабильности, с умиленным раскаянием и ностальгией вспоминают об отлетевшем. И тут происходит чудо! Он возвращается, воскресает, оживает. Все ликуют. Занавес.

Вот оно, вот оно что, Сам Самыч! Скворцов посмотрел на себя в монитор с искренним уважением. Так, если воскрешение назначено на завтра, сегодня должна пролиться чья-то кровь. «Сейчас прольется чья-то кровь, моя любовь, моя морковь», – заголосил Скворцов голосом известного всей стране певца и включил на мониторе четыре программы новостей сразу. На голос прибежала жена: «Милый, какая кровь? Где кровь?». «Предчувствия меня не обманули», – опять завопил Клад истошным голосом оперного зайца и ткнул пальцем в экран. Во весь экран показывали лежащего на брусчатке неподвижного Ходора Рудокопского, а над ним рыдала Святая Агнесса Новоявленная. Она всхлипывала и кричала: «Я не хотела! Не хотела! Вы меня не поняли!»

Камера дает панорамный обзор. ОМОН в касках и бронежилетах со щитами оттесняет волнующуюся толпу от места трагедии. Скорая помощь не может прорваться сквозь людской муравейник. Санитары, носилки, Рудокопского грузят. К Агнессе подбегает какая-то женщина, поднимает ее. Это Дарья Смирнова, лидер Новых зеленых. Она обтирает салфеткой Агнессино лицо от потеков туши и ее руки, забрызганные кровью. Протягивает Агнессе бутылку с водой. Та пьет, сотрясаясь в рыданиях. Дарья обнимает Агнессу за плечи и уводит ее из кадра. Камеры показывают, как они садятся в экомобиль. Омоновцы создают коридор из щитов, авто отъезжает.

«Господи, что это было?» – в ужасе спросила Скворцова жена. «Дорогая, это Большой театр событий, и я даже знаю фамилию режиссера». «Господь Бог?», – предположила жена. Скворцов хотел было ей возразить, но потом передумал. «Да, ты в принципе права. Если только Господь Бог не махнул на нас рукой, а от этой версии тоже нельзя отмахнуться». «Думаешь, дьявол?». Скворцов вздохнул. «Знаешь, дорогая, чем дольше я живу на этом свете, тем больше укрепляюсь в предположении, что Господь Бог сдал Землю в долгосрочную аренду Люциферу. Я вот тут хотел было в прошлом месяце, когда затишье было и Президент еще не отлетел, „Ветхий Завет от Скворцова“ написать. Стал читать первоисточник. И нашел у пророка Иезекииля такой пассаж по поводу Люцифера: „Ты был помазанным херувимом, чтобы осенять, и я поставил тебя на то; ты был на святой горе Божией, ходил среди огнистых камней. Ты совершен был в путях твоих со дня сотворения твоего, доколе не нашлось в тебе беззакония…

Внутреннее твое исполнилось неправды, и ты согрешил; и Я низвергнул тебя, как нечистого, с горы Божией, изгнал тебя, херувим осеняющий, из среды огнистых камней. От красоты твоей возгордилось сердце твое, от тщеславия твоего ты погубил мудрость твою; за то Я повергну тебя на землю…“ На Землю, понимаешь, на Землю! Дальше, правда, Господь угрожает испепелить Люцифера, но судя по тому, что Дьявол и поныне нас искушает, Господь отступил от первоначального замысла. Любопытно то, что у древних греков Люцифер был богом света, а это доказывает, что от света до тьмы – один шаг. А вот в обратном направлении – путь длиною в историческую цивилизацию. А в Списке Дьяволов Антона Шандора Ла Вея Люцифер – это носитель света, просвещения, Властелин воздуха и Востока. А просвещенная Россия – это же точно не Запад, так что Люцифер прописан на нашей территории». «Клад, – жена погладила Скворцова по макушке, – ты пиши, конечно, гонорар лишним не будет, но не принимай все это так близко к сердцу. И не заумствуй, излагай слова пророка своими словами, а то читатель тебя не поймет, книжка не разойдется, и в следующий раз издатель еще десять раз подумает, печатать тебя или уже нет». Клад умиленно посмотрел на жену. «Солнце мое, как же ты всегда точно чувствуешь ситуацию. Как же мне с тобой повезло!». И Скворцов благоговейно поцеловал жене руку. «Дорогая, взбей мне энергетический коктейль и вызови вертотакси, а я быстро побреюсь и натяну маску – приводить в порядок свое натуральное лицо уже нет времени». «Но ведь эфир у тебя почти через сутки». «Нет, любовь моя, время сжалось, и песня про зайца близится к развязке семимильными шагами». «Привезли его домой, оказался он живой!», – снова заголосил Клад цитату из великого. «Кто?» – не поняла жена. «Не буду рассказывать финал спектакля, чтобы не нарушать интригу, – взял себя в руки Скворцов. – Смотри меня в эфире, я буду зажигать!» – «Клад, милый, только не набирай в рот бензин и не полыхай огнем, а то в прошлый раз все парики на возрастной оппозиции сжег, некрасиво, имей уважение к их возрасту». – «Я буду метать стрелы из глаз». – «Ладно, мечи, но чтобы без жертв». – «Слушаюсь, моя королева», – и Клад склонился в шутливом поклоне. «Боже, и когда ты перестанешь ерничать?» – вздохнула жена. «Только тогда, когда отнимется язык», – поставил себе лимит Скворцов. «Типун тебе на него – такое говорить! Это же наш кормилец». «Да, а также поилец, одевалец и обувалец», – схохмил Клад и поспешил в ванную – натягивать маску.

Финал

Воскресение президента

Агнесса сидела в своей кремлевской келье, подперев руками голову, и бессильно плакала. Слезы капали на ее заросшие светлыми волосами щеки, текли по усам и падали на короткую бородку. Выдавленный до последней капли тюбик депиляционного крема валялся под ногами. Перед ней стоял пустой граненый графин, рядом лежала массивная пробка. Да, думала Агнесса, зря только старалась, грех на себя брала. То ли душа испортилась от ненадлежащего хранения, то ли Сусликов своего бездушья туда надышал. Внутренней наполненности – никакой, а волосы наружу со вчерашнего вечера прут и прут. И если бы на закрытых одеждой зонах, но нет, исключительно на лице и руках. Она вспомнила, как вчера вечером, дрожа от нетерпения, она принимала от сусликовского посыльного Кувалдина графин в обмен на корону Российской империи. Как открывала присохшую пробку. Как вдыхала обратно свою душу. Нет, она обратила, конечно, внимание на то, что запах в графине был затхлый, но не придала этому особого значения. Свое – оно ведь не пахнет, оно благоухает, пусть и затхло. Ну, вот и надышалась…

Агнесса протянула к пробке руку, чтобы водрузить ее на место, но не дотянувшись, отдернула руку и страшно завыла. Ее пальцы, полчаса назад подвергнутые депиляции, вновь топорщились короткой щетиной.

В дверь постучали. «Агнесса Никитишна, что с вами? – услышала Агнесса голос своей секретарши. – Вам плохо? Вызвать врача?» Агнесса взяла себя в руки. «Врача не надо. Достань мне абаю, паранджу и лайковые перчатки по локоть». – «Что-что?» – «Одежду благоверной мусульманской женщины». – «Для вас?» – «И себе тоже можешь заказать комплект, если не собираешься увольняться». – «А что случилось?» – «Сегодня на заре я приняла ислам. Сейчас пишу публичное заявление в связи с этим событием». – «А как же похороны Президента? Вы же должны были возглавлять процессию как новоявленная православная святая». – «У меня возникли обстоятельства непреодолимой силы. Сообщи в Администрацию, что я съезжаю из Кремля. Извинись, скажи, что не по своей воле, а только силою чрезвычайных обстоятельств». – «Может быть, вы лучше сами позвоните? Боюсь, мне не поверят». – «Поверят. Обстоятельства они и создавали. Теперь только и ждут, когда я с вещами проследую на выход». – «А куда вы переезжаете?» – «Пока к себе на дачу. Закончу писать заявление о переходе в ислам, отправлю резюме во все султанские гаремы Ближнего Востока – с моим послужным списком кто-нибудь да приютит».

Каблуки секретарши тяжело затопали, удаляясь от двери. Агнесса достала из шкафа рулон мусорных мешков, особо прочных, на завязках, забытых когда-то в келье уборщицей, оторвала один, раскрыла и начала сгребать в него личные вещи. Зазвонил телефон правительственной связи. Агнесса подошла к нему и выдернула из телефона шнур. Зазвонил мобильный. Она даже не стала смотреть, кто звонит. Нажала на кнопку «Выключить». Экранчик телефона помертвел. Чего звонить-то? Скрытые камеры уже явили потусторонним наблюдателям ее новый облик. И кому надо, те видят, чем она сейчас занимается. И слышат, с кем и о чем говорит по телефону ее секретарша. Агнесса взяла со стола злополучный графин и поставила его в мусорную корзину. Туда же опустила и двухтомник Ричарда Уортмана: «Сценарии власти», подаренный ей Сусликовым на ее сорокалетие. Он тогда подошел к своему книжному шкафу, достал две книжки и, передавая ей, сказал, что дарит самое ценное, что есть у него в кабинете. Агнесса подумала, что он просто решил отделаться символическим подарком – не пятилитровую же бутыль с французским коньяком дарить подчиненной женщине. Прочитать книжки она не успела – все суета, суета. Не думала, что мифы и церемонии русской монархии могут оказаться столь актуальными. А надо было хотя бы полистать. Она вспомнила про книжку только тогда, когда увидела Куцына, машущего регалиями перед взлетом. А теперь читать уже поздно. Все свершилось. Куцын улетел и вернулся одной физической оболочкой, остальные шесть тел, включая дух и душу, видимо, отделились от него при незапланированном падении.

Часы на Спасской башне пробили полдень. И тут же зазвучал траурный марш. Начиналась церемония похорон Президента. Агнесса включила монитор, вделанный в стену. Она увидела на экране ГУМ, весь задрапированный черным бархатом. В голове мелькнула мысль, что церемония может оказаться разорительной для теперешних владельцев этого когда-то государственного универсального магазина – наверняка заставили драпировать здание за счет заведения. Войска были выстроены каре, и на рукаве каждого военного была повязана траурная лента. Траурная лента была повязана и по окружности часов на Спасской башне. Камера продемонстрировала приспущенный флаг на бывшем здании Верховного Совета. Потом плачущие лица простых граждан, свезенных автобусами из ближних к Москве регионов на Манежную площадь, где церемонию транслировали на огромном экране. Крупным планом – престарелых рабочих теперь уже закрытого УралВагонЗавода, роняющих скупые мужские слезы в одинаковые клетчатые носовые платки. Ближний план сменился дальним. На горизонте, освещенный ярким, почти летним солнцем, радостно сиял собор Василия Блаженного, диссонируя с общей атмосферой мрачного драматизма. Гроба нигде не было видно. Скорбящие слуги народа на трибунах тянули шеи и вертели головами, пытаясь локализовать объект церемонии.

И вдруг общее «Ах!» пронеслось над площадью. На только что пустом Лобном месте стоял массивный полированный гроб и в нем лежал Президент собственной персоной, то есть не весь Президент, а только его физическая оболочка. «Сняли экранирующий колпак-невидимку, – сообразила Агнесса. – Эффектно, ничего не скажешь». Над площадью на мгновенье воцарилась мертвенная тишина. И в этой тишине послышались мощные мерные шаги. Камера вильнула и сфокусировалась на марширующем почетном карауле, приближающемся к Лобному месту. За караулом почти на цыпочках шли должностные лица, возглавляемые Исполняющим Обязанности Президента Премьером Двойниковым. Они выстроились для церемонии прощания в очередь по рангу. Сводный духовой оркестр Кремля надувал щеки и выдувал раздирающую души музыку. Премьер перекрестился, лобызнул покойника в бумажный обруч на лбу и даже притронулся к руке, как бы символизируя передачу себе властных полномочий. Его примеру последовали все остальные. Количество остальных было строго лимитировано, глав оппозиционных партий на церемонию не допустили во избежание провокаций, и потому с церемонией прощания управились за пятнадцать минут. Агнесса заметила, что ее теперь уже бывшего шефа среди прощающихся не было. Видимо, был слишком занят возложенной на него организационной стороной.

Наконец, последнее, неизвестное Агнессе в лицо, должностное лицо спустилось от гроба. «Наверное, это Штирлиц», – догадалась Агнесса. Про Штирлица в Кремле много говорили, но никто никогда не видел его в лицо. Все спустившиеся задумчиво-скорбно выстроились у подножия. Возникла пауза. Ни лафета, ни катафалка видно не было. «Не все гладко, – подумала Агнесса. – Что-то опять не рассчитали». Подножные уже начали шевелить в нетерпении головами, как вдруг гроб бесшумно поднялся в воздух и поплыл к Кремлевской стене. За ним также бесшумно поднялась и последовала разукрашенная золочеными лаврами крышка. «Ах!» – опять послышалось над площадью. «Охренеть! – подумала Агнесса. – Вот на чем работала секретная кремлевская лаборатория! Лишь бы приземлился в заданной точке».

Она напрасно переживала. Аппарат не подвел и мягко опустился прямо в прямоугольное, зияющее в земле отверстие среди голубых елей. Крышка последовала за ним, бережно накрыв содержимое. Опять возникла пауза. «И все-таки спешка до добра не доводит, – подумала Агнесса, не увидев вокруг могилы людей с мотолопатами. – Не сама же земля вниз засыплется». Находившиеся на площади, похоже, разделяли ее мнение, потому что начали опять взволнованно шевелиться.

Вдруг могила стала издавать ультрамариновое свечение, по мощности сильнее солнечного света, озарявшего площадь. Крышка гроба поднялась вертикально, из нижнего края вырвалось пламя как из сопла ракеты, и прежде чем кто-нибудь успел что-либо понять, исчезла в небесах. Когда дым рассеялся, все увидели среди голубых елок Президента, живого, здорового, загорелого. Он улыбался и приветливо махал рукой свидетелям своего чудесного воскресения. В руках он держал маленького зверька с повязкой на голове. Зоологи потом идентифицировали в зверьке южно-германского суслика. «Да здравствует воскресший Президент Сам Самыч Куцын! – загремели динамики голосом Сусликова. – Многие лета!» – «Многие лета!» – подхватила площадь. Дирижер Кремлевского оркестра гаркнул что-то своим музыкантам, взмахнул палочкой, и духовщики грянули «Боже, царя храни!».

– Агнесса Никитишна, Агнесса Никитишна, Президент воскрес! – забарабанила в дверь секретарша.

– Я в курсе, – сухо отозвалась Агнесса.

– А еще одежду доставили. И Коран в подарок от муфтия.

– Так быстро? Положи на пол перед дверью и удались из приемной. Я приняла обет не показывать своего лица ни мужчинам, ни женщинам.

– Хорошо.

Агнесса подождала пару минут, приоткрыла дверь и ногой подтащила к себе пакет. Она быстро натянула на себя маскирующую ее новый облик одежду, надела перчатки и посмотрелась в зеркало. Сквозь прорези на лице внешний наблюдатель мог видеть только большие, доверчивые, распахнутые миру голубые глаза в обрамлении длинных, не подвергавшихся разрушительному отбеливанию, ресниц. И никаких усов. И даже никаких морщин. «Все, что ни делается, – все к лучшему, – удовлетворенно подумала Агнесса. – Какая экономия на одежде, косметике, парикмахерах! Какие они все-таки мудрые, эти мусульманские мужики. Днем они на работе. Ночью же все равно темно, а убедиться, что рядом с тобой женщина, можно и наощупь. А повышенная волосатость, как она слышала, присуща многим восточным народам, независимо от пола. Потому-то в выщипывании волос мусульманские женщины просто непревзойденные мастера». И Агнесса вспомнила, как в молодости в турецком отеле косметолог делала ей зону бикини при помощи скрученной нитки, один конец которой был зажат в руке, а другой в зубах. Да так ловко и быстро, что Агнесса и испугаться не успела.

В дверь опять постучали. «Можно теперь войти?» – поинтересовалась секретарша. «Войди», – разрешила Агнесса. В дверь вошло развевающееся облако, похожее на Карлсона из запрещенного в две тысячи двенадцатом году к просмотру мультика из Агнессиного детства, в сцене, когда он, прикинувшись привидением, пугал Фрекен Бок. Только Карлсон был белым облаком, а к Агнессе вошло черное. «Ну, как вам?» – кокетливо поинтересовалась крупногабаритная секретарша, принятая Агнессой на должность для создания контраста себе, любимой. «Да ты просто очаровашка!» – искренне восхитилась начальница. «Вы полагаете, в таком костюме у меня больше шансов найти себе мужа?» – «Несомненно». – «А вам тоже идет, – отвесила комплимент секретарша. – Вы же теперь тоже не святая, и даже больше не деловая женщина, можно и замуж, наконец». Именно на этих словах Агнесса почувствовала, как что-то затеплилось у нее внутри, зажглось маленьким огоньком и согрело сердце. «Никак душа все-таки ожила», – промелькнула мысль, а ненакрашенные губы, прикрытые паранджой, растянулись в счастливой улыбке.

Эпилог

Вечером тридцать первого мая две тысячи двадцатого года студент Московской юридической академии, российский гражданин во втором поколении Мухаммад Абдуджаббор ехал на электричке в Сергиев Посад. Он досрочно сдал сессию, чтобы иметь возможность помочь своим родителям, обитавшим в Посадском таджикском подворье, достроить за летние месяцы дом. Сам он родился и вырос в дощатом фургончике Подворья и считал себя коренным посадцем. Его родители мечтали о настоящем доме вот уже двадцать лет, откладывали по чуть-чуть от скудных доходов на счет в Сбербанке, покупали каждый год по нескольку выбракованных бетонных блоков, таскали на себе песок из заброшенного карьера до тех пор, пока их фургончик не скрылся за насыпной горой песка, проникавшего при ветре во все щели и скрипевшего на зубах во время еды. И вот наконец из горы песка и бетонных плит, из серого бетона и выброшенных кем-то на строительную свалку пластиковых окон вылепился дом. Он был далек от архитектурного совершенства, непропорционально вытянут в линию, и окна в нем были разнокалиберными – в соответствии с размерами принесенных со свалки на руках разноформатных рам. Но это был настоящий дом! Оставалось только отштукатурить его изнутри, настелить линолеум и наклеить обои. А потом, испросив благословения муллы, заселиться, расстелить на полу одеяла и скатерти и пригласить соседей на новоселье. Мужчин – на мужскую сторону, а женщин – на женскую. Заколоть барана, сварить шурбо, испечь в уличном тандыре лепешки кулча с курдючным жиром и наесться до отвала.

Ради осуществления этой мечты Мухаммад бегал весь май за преподавателями, умоляя их досрочно принять у него экзамены. Потому что Мухаммад – лучший в семье маляр-штукатур, с малолетства помогал родителям на стройках, а поскольку в отличие от них быстро овладел русским языком, мог читать и понимать инструкции, прилагающиеся ко всем краскам, замазкам и хитроумным аэраторам, и уже в десять лет проводил инструктаж целых штукатурно-малярных бригад. Его отличная память держала все инструкции в голове, и не только инструкции, но и полный свод законов Российской Федерации. Поступить на юридический ему не составило никакого труда. И хорошо учиться. И в начале мая Мухаммад красноречиво объяснил свое положение преподавателям, и преподаватели вошли в его положение и приняли экзамены досрочно. Зачетка, в которой по всем пяти предметам летней сессии первого курса стояло: «Отл.», лежавшая во внутреннем кармане куртки, была плотно прижата к его груди толпой пассажиров.

Электричка была забита до отказа, как обычно бывала она наполнена только в пасхальные праздники. И обычно молчаливые пассажиры были взбудоражены больше, чем бывали взбудоражены на Пасху. Все обсуждали чудесное воскресение Президента. «Истинное чудо, истинное, – творя крестное знамение, твердила интеллигентная старушка в блузке из неотбеленного льна. – Богоизбрана для чудес российская земля. Воскрес, воскрес аки сын Божий». В памяти зажатого между христианами Мухаммада сам собой возник текст сто шестнадцатого айата второй суры Корана: «Иудеи, христиане и неверующие говорят, что у Господа есть сын. Это ложь. Хвала Аллаху! Ему не нужен сын. Он владеет всем, что на небесах и на земле. Все Ему покоряется и послушно». Но Мухаммад не вступил в дискуссию, он благоразумно промолчал. «Теперь он этим христопродавцам покажет, как храмы разрушать! – высказался бородатый мужчина в русской косоворотке. – Поставит он этого Альбреха к Кремлевской стенке и расстреляет!» «Тю, – включилась в разговор стоящая в проходе этническая хохлушка, – г'де он, ваш Альбрэх? Утикал за г'раницу. Зараз у телефоне новость показывали – уже в Лондоне, прячется за Биг' Бэном». «Нашел место, – кровожадно засмеялся бородатый. – Ничему наших предателей история не учит. Производство полония еще не закрыли». «А чтой-то я Агнессу Новоявленную на воскресении не видела», – заметила полная дама с высоким начесом, обставленная со всех сторон пакетами из магазина «Метро». «Ой, да она с катушек слетела. Опубликовала сегодня заявление, что меняет веру!» – сообщила ей соседка по ряду, прижимающая к груди фейковскую сумочку от Кристиана Диора. «Вот, г'адина! – возмутилась хохлушка. – Я так и думала, что она с Альбрэхом заодно, подстилка масонская! Так сама себя зарэзала, не отворятся пэрэд ней теперь врата рая!» И перекладывая из руки у руку тяжеленную корзину, пихнула Мухаммада вбок. «Прости, парень!» – «Ничего», – улыбнулся ей Мухаммад. А в голове его возник текст сто тринадцатого айата второй суры: «Иудеи говорят, что у христиан нет основы – истинной веры, – а христиане утверждают, что нет основы – истинной веры – у иудеев. И те и другие приводят доказательства из своих Писаний. Они все не правы. В Судный день Аллах рассудит их относительно того, в чем они расходились». «Да Агнесса ислам принимает!» – уточнила дама с фейком. «Ислам?!» И все окружающие почему-то замолчали и уставились на Мухаммада. Сердце его учащенно забилось, и он прикрыл глаза, чтобы не видеть этих взглядов, стараясь выровнять дыхание. Электричка замедлила ход, приближаясь к платформе Радонеж. «О, Исса! – молил Мухаммад, продираясь к выходу. – Отведи от меня руку приверженцев своих! И когда я стану Президентом в этой стране, я буду терпим к ним и к их вере в тебя как сына Божьего, хотя я точно знаю, что ты всего лишь один из пророков». «Эх, такую Снегурочку и под паранджу!» – последнее, что расслышал Мухаммад перед тем, как автоматические двери с шипением закрылись за ним.

Будущий Президент Россистана сидел на ободранной скамейке платформы Радонеж Ярославской железной дороги, стараясь унять нервную дрожь в коленях. На столбе перед ним висело наклеенное на столбе полувыцветшее объявление:

Content

Ната Хаммер
ООО «Удельная Россия»
Почти хроника

Акт первый Май 2004 года

Сцена первая Сусликов всемогущий

Сцена вторая Снегурочка Никонорова

Сцена третья Затейник Неуемный

Сцена четвертая Вася Люберецкий

Сцена пятая Головка ОСВИНа

Сцена шестая Тефлоновый Скворцов

Сцена седьмая Правые против левых

Сцена восьмая Судьбоносная встреча в «Парии»

Акт второй Май 2012 года

Сцена первая Сусликов полуопальный

Сцена вторая Новое амплуа Агнессы

Сцена третья Неуемный обдрисмен

Сцена четвертая Позитивный оппозиционер Василий

Сцена пятая Бабушкины страдания

Сцена шестая Пловец Хорохоров

Сцена седьмая Правдоруб Альбрех Наковальный

Сцена восьмая Пророк Скворцов

Акт третий Май 2020 года

Сцена первая Отлетевший президент

Сцена вторая Даша и медведи

Сцена третья Кузнец Наковальный

Сцена четвертая Атака люберецких потребителей

Сцена пятая Совет кремлян

Сцена шестая Святая Агнесса

Сцена седьмая Вездесущие суслики

Сцена восьмая Патриарх Скворцов

Финал Воскресение президента

Эпилог