Мнемозина, или Алиби троеженца

роман

Игорь Павлович Соколов

© Игорь Павлович Соколов, 2015

© Игорь Павлович Соколов, дизайн обложки, 2015

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Апофеоз размножения

В творчестве Игоря Соколова эротика занимает важное место, но она всегда переплетена в нем, как с метафизикой человеческих взаимоотношений, так и с метафизикой человеческих инстинктов.

Инстинкты тем и драгоценны, что в них нет ничего обдуманного и намеренного.

Герой романа «Мнемозина или алиби троеженца» – судмедэксперт, пенсионер Иосиф Розенталь не просто объединил вокруг себя женские инстинкты, он создал невероятную семью, в которой каждая из трех его жен ощутила себя жрицей любви, и исполнила свое земное предназначение, родив ему ребенка.

В реальном мире всякий человек составляет собой часть социума, имеющего множество сложных связей с ним, и делающих его зависимым от него. В романе автор, будто нарочно отрывает своих героев от социума, от привычных денежно-материальных отношений, на которых построена вся цивилизация, отчего в его героях чувства неожиданно сгущаются до высоты полета и порыва молитвы.

С одной стороны Иосиф шантажирует Мнемозину, обещая разоблачить ее преступление перед законом, то есть нанесение ею своему мужу травмы, от которой тот сделался идиотом, а она стала богатой наследницей, но с другой стороны он ничего не требует от нее взамен, кроме любви и брака, чему она удивлена, и чему она так отчаянно сопротивляется.

Как ни странно, сначала физическая близость, а потом и беременность Мнемозины сближает ее и Иосифа духовно. Он также сближается и с Верой, и с Капитолиной, и во всех трех случаях Иосиф высвечивает их женское существование какою-то «новою, святою влагою», превращая сам половой акт в священнодействие.

Вместе с тем, писатель создает не просто роман, а самый настоящий апофеоз Любви и Смерти.

Так старость Иосифа противопоставлена юности его женщин, рождение сына Филиппа противопоставлено смерти многогрешного Филиппа Филипповича, отца Капитолины, который пытался разбить невероятный по своей природе брак Иосифа со своей дочерью, и одновременно с Мнемозиной и с Верой, и даже пытался сжечь Иосифа с его женами в запертом его же людьми доме, чтобы избавить от него свою дочь Капитолину, как от наваждения. Очень глубокомысленно и весьма метафизично звучит разговор героя с Филиппом Филипповичем (Ф. Ф.) перед его смертью в финале романа.

Ф. Ф. пытается исповедоваться перед Иосифом, и одновременно получить от него какую-то жалость и понимание. Исповедь Ф. Ф. представляет собой странное переживание греха и смерти во всем своем блеске и величии, и тщетности человеческого бытия.

Ответ Иосифа Ф. Ф., напротив, исполнен сарказма, иронии и юмора, а вместе с тем, и жизненной правды, отчего само откровение Иосифа выглядит не просто издевательской эпитафией на приближающуюся кончину Филиппа Филипповича, а квинтэссенцией борьбы человека самим с собой, и со всеми окружающими его пороками…

Это произведение можно назвать и апофеозом размножения. Вспомним, что сказал Бог Адаму с Евой, выпроводив их из рая: «Плодитесь и размножайтесь!»

Именно в этом соблазнительном наказе, автор, уподобившись Богу, подталкивает своих героев к размножению, превращая свой роман в гротескное зрелище.

Юмор, которого здесь хватает с избытком, постоянно растворяется в зажигательных инстинктах героев, и в их борьбе за свою Любовь.

И даже при их безумном существовании в необычном браке, Иосиф, как мифологический старец, дает продолжение человеческому роду, как захмелевший Лот дал продолжение всему еврейскому роду. Иудейская мифология пронизывает весь роман своей невидимой символичной канвой по всему хитросплетению сюжета.

Аарон Грейндингер

От автора

Что заставило меня стать писателем, или, скажем, послужило причиной тому, что я стал писать абсолютно все, что только взбредало мне в голову?! Наверное, ощущение какого-то всеобщего абсурда и беспричинности нашей жизни!

Еще возможность обнаружить невозможность пересказа целой жизни, ибо за жизнь свою человек может сменить множество личин и масок, что не позволяет мне, как писателю, сделать о любом из нас какой-то основополагающий вывод.

Именно поэтому контур бытия моих героев размыт, сами они по себе фантастичны, и всегда независимы, и бессмысленно мужественны, как и безумно страстны!

Но, говоря, афоризмом Станислава Ежи Леца, «все на этой земле тяготеет к падению», именно поэтому я и создаю грешный мир, всегда держащийся на пороках и на любых духовных изъянах. В некотором сакральном смысле, я как Бог, издеваюсь над собственным творением, и получаю от этого некое мистическое удовольствие, наблюдая за непрекраща-ющимся падением своих героев, как за результатом собственной невменяемости.

Если верить Священному писанию, то мы ощутили свою аморальность еще в раю, за что и были в безумной спешке изгнаны оттуда.

Следовательно, цена нашей Аморальности – Бессмертие, которое мы продолжаем искать в телах и в душах наших женщин, словно пытаясь слиться воедино, мы изгоняем черную тоску, а с ней и наше заблужденье, «что с телом вместе я в земле приют найду!»

В своих ощущениях, в творчестве я близок Луису Бунюэлю, который в сценарии к фильму о себе написал следующее: «Эта сюрреалистическая мораль шла вразрез с общепринятой моралью, которую мы считали ужасающей, поскольку отвергали общепринятые ценности.

Наша мораль основывалась на других критериях, она превозносила страсть, мистификацию, оскорбления, злорадную шутку, притягательную силы бездны…»

А что, как ни Любовь и Секс в едином сплаве имеют притягательную силу бездны. Мне очень нравится античная литература, ибо даже в своем зарождении, в своих истоках она показала убедительную силу абсурда в возмутительной для спокойствия многих, возможности соединять чистое с грязным (пример поэзии Овидия, который при жизни был объявлен порнографом за свою поэму «О любви» и изгнан из Рима, а в настоящее время его произведения во многих странах включены в обязательную школьную программу).

Лично я для себя многое взял из античной литературы. Мои любимые писатели и поэты – Сапфо, Аристофан, Платон, Овидий, Катулл, Ювенал, Луций Аней Сенека, и, конечно же, Апулей с его «Золотым ослом», чьи произведения для меня стали основным критерием общечеловеческих ценностей и знаком равенства – тождества между ними и мной и моими современниками.

Даже проникнув в космос, и закачавшись на созданной нами технике, как ребенок в люльке, мы не ушли далеко от них в своем сознании, ибо всех нас оплетает пол, «пол как магическая точка отсчета» (Розанов В. В.)

Розанов В. В. тоже помог мне уловить сладкое равенство души и тела, также благодаря Розанову я понял, что для писателя не существует времени.

Думаю, он смог преодолеть страх перед Смертью = Вечностью благодаря своей любви к женщине. Эта Любовь владела им даже тогда, когда уже с отнявшейся из-за инсульта рукой, у постели умирающей жены, окруженный голодными детьми, в г. Сергиев Посаде, во время гражданской войны и падения российской монархии, чье падение он воспринял как страшную трагедию русского народа, он продолжал писать о самых светлых и возвышенных чувствах, и объясняться в Любви к женской Красоте (как к совершенному идеалу), к Богу, в которого он сам верил, к Космосу, который в его глазах остался вечной Тайной, как впрочем, и для нас…

Еще мне очень близок по духу Витольд Гомбрович, который смог в романе «Космос» духовно охватить целый космос одного человека за несколько дней отдыха в польской деревушке… И вообще я не люблю писать о собственных творениях, пусть люди сами читают и делают какие-то выводы… Лично я знаю одно: «Все, что живет, никогда не умрет, но когда-нибудь и во что-нибудь перевоплотится…»

Автор

Глава 1. Черноокая богиня

Достаточно один раз побывать в Шарм-Эль-Шейхе, чтобы понять, почему древние египтяне так страстно покланялись Солнцу, и почему их море было названо Красным.

Солнышка здесь жри – не хочу, а лучи его так и бьют тебя по морде, а когда оно рано утром выползет из-за горизонта, то можно увидеть, как его огромный красный шарик заполняет собой почти всю линию горизонта.

Арабы вокруг наших домишек опять заливают иссохшую землю ядовитым белым дымом, чтобы злые тропические насекомые и всякая прочая зараза немедленно уничтожалась. Ко всякому здесь деревцу, растеньицу протянута тонкая резиновая кишка, из которой каждый день оно бережно поливается, чтоб ему не околеть и не превратиться в мумию фараона. И все же самым пугающим и отвратительным зрелищем для меня были девочки, разодетые здесь как на грех, то есть совсем почти раздетые.

Вот уж болото, где черти найдутся! О, Боже, как же я прятал глаза от их так нагло и бессовестно обнаженных тел, от их более чем наполовину оголившихся задов, сисек, и как часто чувствовал головокружение, слабость во всем теле, будто я от этого всего уже лишился рассудка. И все же есть какой-то свой особый шик отдыхать на новый год здесь в восхитительном море, а что касается жаркой плоти, полное всяких Муси-Пуси, то и ее можно свалить с больной головы на здоровую, приняв немного успокоительного, и затормозив в черепушке всю похотливую дурь, после чего можно было уже безо всякого волнения разглядывать этих экзотических рыбок, девочек-конфеточек, их прекрасные личики, ярчайшие улыбочки, шуры-муры и амуры!

Окружающее их солнечным блеском море так и звало их занырнуть в себя, и раскрыть свои грешные глубины!

Вот только с купанием у меня были проблемы!

Еще с детства приучив себя к абсолютной чистоте, к исключительной гигиене своего тела, я очень боялся подцепить в морской воде какую-нибудь невидимую заразу! Вокруг нас и так полно всяких микробов, ну, а в морской воде их было видимо-невидимо, просто кишмя кишит, это и дураку понятно! Хорошо еще, что день назад мне попался Кацунюк, доктор, и к тому же прекрасный специалист в области инфекционных заболеваний.

Он довольно быстро научил меня бороться с инфекцией, с помощью собственного, пока еще незапатентованного изобретения – специальной противомикробной мази, изготовленной на основе барсучьего жира, т. к. оказывается, большинство микробных созданий не выносят ее противного запаха. Благодаря изобретению Кацунюка чувствовал я себя прекрасно.

В воде от меня шарахались любые морские паразиты, а когда погружался с аквалангом еще глубже, между хитросплетениями коралловых рифов, то вроде и сам уподобился невинной рыбехе, мечтающей воспрять единым духом. И вдруг здесь, в этом удивительном аквамурчике, как-будто придуманном сказочном мирке, гляжу я, и глазам своим не верю, мимо меня проплывает она, чудо из чудес, мечта из детства, самая настоящая богиня, и такая черноокая, такая офигенная, как сама Нефертити, и с таким неподдельным интересом смотрит на меня, но потом ей не хватает воздуха и она выныривает на поверхность, прямиком на солнышко, ну и я за ней следом. Она уже подплывает к пляжу, и я изо всех сил спешу за ней. На берегу ее встречает такая же красивая черноокая девочка, и я с грустью думаю о том, что это ее деточка, деточка-конфеточка, а там глядишь, и муж где-то спрятался поблизости, и мне, вроде, ничего не светит.

Я кидаю арабу свое подводное снаряжение, а сам ложусь в шезлонг, и из-под темных очков без зазрения совести разглядываю очаровательную незнакомку, которая так нежно и любовно поглаживает полотенчиком девочку, что порою мне, начинает видеться, что это я со всей изощренной яростью шлепаю кожаной плеточкой чаровницу по попе, а она, моя прекрасная богиня стонет от наслаждения и просит у меня еще добавки…

И я так явственно, осязаемо все это себе представляю, что и сам от наслаждения исхожу любовным стоном, а в голове у меня такой хмельной туман, вроде, как и пережарился, и перепил одновременно!

– Мнемозинка, ты мне уже надоела, – неожиданно орет на нее девочка, и тут я вдруг понимаю, что никакая она ей и не мать, а всего-то лишь нянечка!

А почему бы, и не приударить за нянечкой, если она так безумно красива?!

Да уж, она богиня, тут и спору нет, объедь хоть весь свет, она как яркое солнце, солнушко-подсолнушко, как эта голубая прозрачная водичка, полная таких же миленьких рыбешек. Богиня, внеземное создание, чудо, которое не устанешь хвалить, которой никогда не устанешь признаваться в любви, ибо она всегда будет идти от сердца!

Несомненно, Любовь полезна, да еще как, не от того ли сердечко мое дрожит как овечка при течке, а его удары так и отдают безумными громами в голове, и все у меня перед глазами кружится, вертится, и никак не может остановиться, это вроде зажигательной бомбы, тьфу-ты, самбы, ее ритмы отбивают дальнейший путь моему сердцу. Мнемозинка!

Какое клевое имечко! О чем же оно мне напевает?

Э, да это ведь богиню так звали, как ее, черт бы подрал, прямо и памяти нету, ну, в этой самой, в Греции. Ну, уж, если такая красотища в голову втемяшится, то всякой памяти враз лишишься! Да и зачем мне память, спрашивается, если сейчас мне воочию видятся две наши фигурки, и такие голенькие, на песочке танцующие и посреди толпы всеядного народа.

При этом одной рукой я держу ее ручку, а другая моя рука опять обхаживает ее божественную заднюю часть кожаной плеточкой, ладошкой, поварешкой, да чем угодно, а ее головка так соблазнительно откинута назад к ее животрепещещему задику, ну, а чувствительные губки чуть раскрылись, и в такой благодарной улыбке, что всю мою душу сразу же переворачивает наизнанку!

Так еще немножечко, и с ума сойду, или уже схожу, вот как я, однако переусердствовал! И вот уже, как ошпаренный, срываюсь с места, будто током меня ударило, или мешком из-за угла, и бегу изо всей мочи к ней, словно бегун какой, но только жаждущий завоевать не кубок мира, а ее единственное сердце.

– Мнемозинка, – смущенно шепчу я, весь, обмирая от нахлынувших на меня чувств, – Мнемозинка, можно с вами типа познакомиться?

А глаза мои так стыдливо опущены, да на ее стройные загорелые ножки, а пальчики мои так нервозничают, так и хватаются за пышнейший, как сама перинка, ее задик, да и на морде такой предательский пот выступает, ну, а рот вообще похож на пасть задыхающегося бульдога, не хватает только слюны, капающей по подбородку! Эх, какая она красивая, красивая-шаловливая, и какая у нее миленькая попка, так и хочется чем-нибудь пройтись по ней, привести в порядок, в порядок высший – наслажденья!

Да уж, а Мнемозинка смеется так чудно, причем, смеется, как в плен сдается! А уж улыбается как-будто ангелочек, и берет мои ручки в свои, а у меня опять ассоциация, как провокация, вот она, воспитательница детского сада, умеющая брать на себя ответственность за ребенка, то есть за меня, и успокаивать меня своим пленительным телом, его офигенной красотой.

И на самом-то деле, ее драгоценнейшее прикосновение так и убаюкивает меня, а ее зеленущие-зовущие, как у мечтательной кошечки, глазки, так и завалакивают, ну точно заливают волшебным светом, а я подпрыгиваю на месте, как кузнечик, подрыгиваю от исступления, как бубенчик, вздрагиваю от безумия, как птенчик, подскакиваю от любви, ее благоверный ответчик.

А она, Мнемозинка, как-будто всю жизнь держала меня в своих руках, и так заразительно смеется, как ребенок, и такой эффект производится, и аффект получается, что я даже и не заметил, как у меня глаза увлажнились! Вот оно, счастье, дарованное чудом, проданное даром!

– Он, что, больной, – спросила Мнемозинку девочка.

– Замолчи, Рита, – отмахнулась от нее, словно от мухи, Мнемозинка, – а как вас зовут? – и так нежно глядит на меня, и так хорошо, будто иголочками массажными меня всего покалывает!

– Меня?! Герман, вроде, – с испугу чуть слышно шепчу я, а сам ручищей соленый поток со лба вытираю, и о край порток незаметно растираю, и весь уже как-будто таю.

Мнемозинка тут же рассмеялась, а я-то улыбаюсь, словно облегчаюсь, вот уж радость мне на дармовщинку привалила. Счастье, и какое внеземное, так в него весь и втиснулся, вздохнул, да перданул тихонечко, а маленькая Ритка даже немного приревновала меня к своей няньке, но, разглядев на моей шее толстую цепь с крестиком из платины, усеянную всю бриллиантиками, уже заметно смягчилась. Смягчилась, как облегчилась!

– А меня зовут Мнемозина, пойдемте купаться, – и Мнемозинка с улыбочкой схватила меня за ручку, открыто любуясь моими мышцами, рельефно выделяющимися на всем теле, ведь не зря же я в качалку ходил и на белковой диете сидел! Ну, тут, то да се, и кинулись мы с нею в моречко, чтоб не было горечка!

– Значит, Мнемозинка, – шепнул я, а уж доволен собою, просто слов нет!

– А я, как же я, – жалобно скулила на берегу Ритка, вот ведь маленькая дрянь, привыкшая к постоянному вниманию, но мы ее и не слушали даже, мы с Мнемозинкой моей так срастно, ну, просто упоительно долго плыли вместе, рядышком, связанные как колечки, иногда прикасаясь друг к другу, к самым интимным местам, да с таким заливистым смехом, благо, что и морская водичка скрывала нашу безумную игру.

– Э, да ты хулиган, как я погляжу! – засмеялась Мнемозинка, как ребенок-котенок.

– Не просто хулиган, а хулиганище! – шепнул я Мнемозинке, и так долго надрывался от смеха, и от стыда, что покраснел весь как рак вареный. Вареный-пресоленый и перченный!

– Эй, да что вы там делаете?! – кричала с берега Ритка.

– Ах, ничего, совсем ничего-о, – замахал я руками, да так радостно, что даже не заметил, как Мнемозинка вдруг запустила свою ручку с неожиданной горячностью в мои плавки. Почему-то на этот раз я очень здорово смутился, и еле вырвавшись от нее, немного отплыл, но она меня догнала и снова ухватилась за интим.

– Нет, вы видели что-нибудь подобное?! – надрывалась от возмущения Ритка.

Надо же такому случиться, эта дуреха со злости взяла, да и зашла в море, да так далеко, что сразу же поранила ноги об кораллы, корралы как фаллы, но с острыми ногтями, и везде-то они торчат, а там где кто наступит, слышен только мат!

– Ой, мать их …! – заорала Ритка, выбегая из моря с окровавленными ножками.

Мы с Мнемозинкой тут же выскочили на берег.

Потом она с Риткой няньчилась, то в пляжное креслице усадит ее, то платочек к ранкам приложит, а минуту спустя, убежала в домик за аптечкой, ну, а я наедине с Риткой остался. Тут Ритка, слегка постанывая, едва прихрамывая, да с такою странною ехидною улыбочкой поглядела на меня.

– А вы, Герман, женщин любите?! – спрашивает меня эта нахальная малолеточка.

– Это, смотря, каких, – бормочу я, а сам у себя на мудях полотенце верчу.

– А вот, моя Мнемозинка просто ужас, как любит мужчин, – хихикнула дрянная глупая девчонка.

– Да глупости все это, – сплюнул я, и растер свой плевок сандалией по песку, – ну, а ты-то, дуреха, что, ревнуешь ее ко мне?!

– А вот и ни капельки не ревную, – простодушно так улыбается Ритка, а я с интересом гляжу в ее хитрющие глазенки, будто думаю, как бы ее раскусить.

Вроде бы и рожа правдивая, да кто их знает, этих забалованных куколок, баловниц судьбы, это у меня была семейка небогатая, да, если по правде сказать, так и вовсе никудышная! И ох! И ах! Вся на нулях!

– Ну, так и что, ты хочешь мне сказать про свою драгоценную нянюшку, – зеваю я с наигранным равнодушием, а сам дрожу как осиновый лист.

– Мнемозинка моя очень часто мужиков меняет, – шепчет мне на ушко Ритка, а сама-то без зазрения совести вся так и раскраснелась, ну, точно помидорчик на грядке, – ей просто интересно открывать в вас, мужиках, что-то новенькое! А потом ей очень нравятся свежие интимные впечатления!

– И что же ты мне хочешь сказать?! Что все эти мужики побывали в ее постели?! —занервничал я, даже ногти по детской привычке пообкусывал на пальцах.

– Все, как миленькие! Все! – злорадно прошипела Ритка.

Вот ведь змея подколотная! Враз соврет и даже глазом не моргнет!

– Да, ты, соплячка, не иначе как водишь меня за нос?! – я уже так рассердился, что почти и не заметил, как ухватил ее правой ручкою за ее левое ухо.

– Да, я вам правду говорю! Ой-больно! Да, отпустите! – всхлипнула Ритка, замахнувшись на меня своими крошечными кулачками.

А тут еще эти туристики в трусишках своих повылуплялись на меня, ну, словно из орбит глазами повылазили.

– Ну, ладно уж, дурья башка! – и провел ладошкой по головке Ритки, с черными, как сажа, волосками, – и кто же у нее побывал в последний раз?

– Капитан дальнего плавания с необыкновенно ярко-рыжими усами, не просто полного, а черезвычайно полного телосложения, поляк по кличке «Пан Постельский», – быстро скороговорочкой прошептала Ритка, – бедная Мнемозинка чуть не задохнулась под ним. Кажется, она захотела закричать, позвать кого-нибудь на помощь, но он закрыл ей рот таким ужасным поцелуем!

– Ты все это через замочную скважину, что ли разглядывала, шпионка?! – и глянул я на Ритку, ну, как к земле пригвоздил гадину.

– Через нее и подглядывала, в охотку, – еще больше краснея, призналась Ритка.

– А какой тебе толк-то мне все это выбалтывать?!

– Просто вижу я, что вы солидный мужик, а я очень люблю солидных мужиков! Особенно, таких молодых и накаченных, как вы, спортивных и независимых, – улыбнулась Ритка. Ну, надо же, какая лицемерная дрянь!

– Ты, что, хочешь роман завести со мной, а? – опешил я.

– А почему бы и нет?! – и так призывно облизнулась, точно целоваться уже со мной собирается!

– Да, уж, блин, дела! – обескуражено вздыхаю я, а сам вижу, бежит к нам со всех ног Мнемозинка, да так серьезно чемоданом с красным крестиком размахивает, будто Ритке или мне головомойку устроить собирается!

– Ну, вот, я и прибежала, – улыбнулась Мнемозинка, и сразу же с любопытством заглянула в наши красные с Риткой морды.

– Вы о чем-то тут шептались?! – спросила, чуть нахмурясь, Мнемозина.

– Да нисколечко, если только о тебе, – усмехнулась дрянная девчонка, кладя свои израненные ножки на соседнее пляжное креслице.

– Ей-богу, здесь что-то не так, – прищурилась на меня Мнемозинка, заботливо так обмазывая зеленкой ножки зловредной Ритки, и тут же обматывая их бинтом.

– А с чего это вдруг ты стала такой подозрительной, – засмеялась Ритка.

Вот курва малолетняя, как притворяться может!

– Пожалуй, я уже того, пошлепаю, – вздохнул я, и, встав, побрел на набережную к своему коттеджу.

– Стойте, да куда вы? – догнала меня Мнемозинка.

– Очень хочу нажраться, – по-честному признался я.

– А можно я с вами?! – жалобно улыбнулась Мнемозинка.

– Валяйте, – махнул я рукой, кисло улыбаясь яркому солнцу.

– И почему вы такой серьезный?! – спросила Мнемозинка.

– Просто, подумываю о Вечном, – моя улыбочка была явно какой-то беззащитной, как у ребенка, потому что мне так и хотелось разрыдаться от жалости-то к самому себе, и чтобы Мнемозинка меня еще пожалела, ну, а я бы утешился, а потом свалил бы все в одну кучу и скрыл бы на конец свое разочарование в ее блядовитой красоте.

– Вы, что же, философ?! – улыбнулась мне Мнемозинка.

– Скорее, ипохондрик, – вздохнул я, пытаясь в действительности показаться ей гнусным меланхоликом.

– Ну, это же лечится, – обнадеживающе улыбнулась Мнемозинка, пожимая мою ручку.

– Интересненько, это, каким же таким способом? – поинтересовался я.

– Это лечится Любовью, – Мнемозинка шутя, повернулась ко мне бочком, да потом как щелкнет меня по носу, что я от этого щелчка сразу так густо покраснел, ну, точно мне кто-то всю рожу кипятком из ведра облил.

– Мнемозинка, ты куда?! – захныкала, чуть прихрамывая, ковыляющая позади нас Ритка.

– Я же отдала тебе ключики от номера, что тебе от меня еще нужно? – Мнемозинка сразу перестала улыбаться, вот оказывается, как ей избалованное дитя надоело!

– Ничего, – Ритка опустила голову и похромала дальше к набережной.

– Кажется, вы уж очень суровы для няни, – усмехнулся я.

– Если бы вы тоже несколько лет провели рядом с этим чудовищем, вы бы еще не так обращались с ней, – хитро улыбнулась Мнемозинка, и тут как придвинется ко мне со своими раскрытыми губищами, у меня в башке так сразу все и помутилось, а сам так и отскочил от нее, как ужаленный, даже отбежал на несколько шагов.

– Что это с вами? Вам, что, не здоровится?! – удивилась она.

– Да, нет, со мной-то ничего, со мною все почти в порядке, – вздохнул я, – только бы с вами, Мнемозинка, я желал иметь исключительно чистые и духовные отношения! И уж никакой-такой грязной любви, и уж тем более секса!

– Ну, что ж, пойдем, чистюля, – странно засмеявшись, шепнула Мнемозинка, снова поглаживая мою руку, – между прочим, здесь неподалеку есть очень приличный ресторанчик! Там даже бывает наша русская водка!

Из дневника невинного садиста – Германа Сепова: Безумие и Секс

Мнемозинка безумна от любви ко мне. Само выражение ее лифчика, тьфу-ты, личика, уже говорит о том, что она сошла с ума. Впрочем, как я догадываюсь, она давно сошла с ума, еще с того дня, когда достигла своей половой зрелости.

Цветочек раскрылся, издавая безумные ароматы, призывающие к себе таких же безумных насекомых, но я – не насекомое, мне достаточно находиться вблизи цветка, чтобы насладиться его ароматом.

Правда, иногда Мнемозинка издает слишком острый ароматик, щекочущий все мое нутро, но я это воспринимаю, не иначе, как форму ее неадекватного восприятия противоположного пола, то есть меня. Мнемозинка безумно сексуальна, но, я знаю, что секс основан на том, что люди не осознают тех ощущений, о которых думают.

Человек в сексе приговаривает сам себя к смертному наказанию, а безнравственный человек сам стремится к сексу как к Смерти. Прерывистость сексуальных движений очень ярко обозначает его безумное уродливое начало.

В сексе люди борются друг с другом, но никак Добро со Злом, в сексе люди борются друг с другом, превращая случку в ремесло! Черт, даже стихи получаются!

Физическая близость – это уродство, а все человечество в нем само по себе ничтожно! Секс наделяет огромным и заразным злом!

И все, кто трахает других, заглядывает в свою душу редко!

Человек в сексе думает, что познал самого себя, но на самом деле он только почувствовал свое мерзкое нутро, свою скользячку и паденье!

Съедение себя другим! Сам по себе секс любопытен, но лучше его созерцать!

В сексе человек ежится – исчезает и сморщивается до точки. В сексе человек обладает чертами палача!

Секс ограничивает мир человека до одной точки бесконечного растворения себя в другом. Секс – это неизлечимая и очень странная болезнь

Может поэтому, я веду себя с Мнемозинкой как врач-психиатр, осознавая масштаб ее болезни, и хладнокровно скрывая от больной ее диагноз, ибо безумная Мнемозинка никогда не осознает себя таковой, ибо в своих глазах она будет оставаться здоровой…

Глава 2. Муж, окольцованный как птица

Мой взгляд спокоен, как море, а я тихохонько попердываю себе в удовольствие, поплевывая сверху на водичку, и глажу этак ручкой гладенькие камушки, а еще я поглаживаю с ленцой симпатичное тельце Мнемозинки.

Мнемозинка, психопатка, отвыкшая от обыденной жизни, днями она почитывает сонники, ну, а ночами ей снятся кошмары, а все потому, что во сне она кричит, как во время своего оргазма. А я вот, боюсь спать с Мнемозинкой, я даже не помню, как сделался ее мужем, как заказал спецрейс из Египта обратно в Россию, тут ведь вот какая беда, несколько капелек спиртного, чуть-чуть успокоительного-снотворного и ты уже окольцован, как птичка божия, правда, изучаемая для какой-то своей непонятной науки этими орнитологами, мать их ети! А уж, что ночью творится?!

Если б только, кто слышал, как орет моя Мнемозинка, как эта бесова душа будоражит все мое сознание, и как во мне совершенно неожиданно просыпается-разговляется совесть, и как я начинаю вспоминать всех, кого обидел в этой жизни, а их-то так много, что я начинаю проводить анализ сознания со звездным небом. Как врач!

Только врач берет мочу, а я сознание! И так вот постепенно я весь окунаюсь в нем, как в некой перекиси водорода, и от моей совестушки-повестушки не остается и следа, и вот тогда-то я уж и начинаю перетряхивать все откровения Ритки о Мнемозинке, и о последнем мужике в ее жизни. И кто это был?!

Ах, да, пан Постельский, капитан морского плавания с ярко-рыжим усами, полячок-дурачок, который чуть не придушил в своих грубейших объятьях мою бедную Мнемозинку!

Несчастная Мнемозинка, она ж тогда чуть даже не задохнулась под его жирными потными телесами. А уж как она хотела закричать о помощи, но этот гад закрыл ей ротик своей вонючей пастью, полным аромата английского рома и гаванских сигар! Это ж какая была связь?!

Какая, к черту, связь?! Это была не связь, а битва за выживание. Лишь рано утречком, вся в синяках и ссадинах, она получила от пана Постельского свою честно заработанную тысячу баксов!

А вот теперь я глажу ручкой голенькое тело моей Мнемозинки и подумываю о том, кто же следующий, кто еще разок посетит сие прекрасненькое и ненасытненькое тело милой телочки?! И как же от него разит мускусом, запашком половых железок горной козы, запашком, как бы выразился поэт, пота и пола, в котором расположен центр всей похотливой Вселенной.

Ну, господа, ну, кто еще из вас выложит тысячу баксов, чтоб трахнуть мою Мнемозинку, чтобы наставить рога мне, ее бедному мужу?! Ах, я не бедненький, а просто жадненький, да, нет господа, я нисколько не жадный-с, просто Мнемозинка мне честно изменяет, а потом ведь ей платят за это, а потому ее честность не знает границ, она же днями и ночами страдает от похоти и от честности в одинаковой мере.

Она же так часто не знает, что бы такое с собой сотворить, отчего и отдает себя кому попало.

А может, я и женился-то на ней, чтобы стать ее «деус фабером», ее духовным папочкой, чтобы исправить ее порченную натуру-дуру, чтоб истребить, так сказать, центр ее похотливенькой, а посему похохатывающей Вселенной, и хотя нас и связывают узы брачка, наша любовь до сих пор носит исключительно платонический характер!

Я как набрался духу, так сразу и выложил ей все картишки, так и брякнул ей: «Мы, Мнемозинка, должны принадлежать друг дружке только духовно, духовно, безусловно», и она, милая девочка сразу же согласилась со мной, внучка профессора Витгентштейна, она была так великодушна, что соглашалась вступать в интимную связь с кем угодно, но только не со мной.

О, как она была прелестна в своем безумном цветении! И как я хотел сохранить этот прекрасный цветочек не только для себя, но и для всех других поколений, которые будут за нами. Почему-то в этот момент я ощущал свою Мнемозинку абсолютно бессмертной, и неподдающейся никакому процессу гниения и распада. Я глядел на нее и любовался ею все больше как свихнувшийся дурак!

Очаг моего безумия питался исключительно ее красотой и обаянием ее сладкого голоса, которое она в силу нашего брачного воздержания распространяла и на других особей.

Ее буйная страсть так и светилась из ее глаз, а смешочек тут же выдавал любые низменные устремленьица, но я был крепок и силен, как физически, так и духовно, я делал вид, что ничего грязного в ней не вижу, и опять таки ради наших чистых отношений.

– Мнемозинка, мы должны дозреть до высоты птичьего полета, – говорил я ей по вечерам, укладываясь с ней в постельку, заранее обмазавшись противомикробным кремом.

– А почему от тебя так воняет! – удивилась Мнемозинка.

– Это просто мой крем, я им лечусь!

– И отчего?

– Чтоб не заболеть!

– Ну, ты и дурачок, – засмеялась Мнемозинка, – может, пойдешь и смоешь ее!

– Нет, ни за что! Ты же не хочешь, чтобы я заболел! – испуганно вскричал я.

Ах, моя первая брачная ночь! С каким ужасом и содраганием я ее вспоминаю!

Бедная Мнемозинка! Она так просила меня, чтобы я сначала сходил и помылся, а потом еще лишил ее невинности, что когда я этого не сделал, она заревела как оглашенная!

Потом проболталась о какой-то детской невинности, наивности, и вообще мне стоило больших трудов оторвать ее от собственного тела, и это даже несмотря на то, что у меня черный пояс по карате.

О, как, она бедная, рыдала, умоляя меня убедиться самому в ее невинности! Да, что я осел, что ли?! Что, я не знаю, как путем хирургического вмешательства опять воссоздать эту самую невинность?! Нет, я не стал ей болтать о своих знаниях, да и зачем унижать и без того уже униженную и оскорбленную мною женщину, и уж тем более свою же жену.

Я просто погладил ее по головке и брякнул, что хочу, чтобы наше духовное «Я» осталось таким же чистым, как стекло в окнах моей квартирки, которые Веерка – моя домработница постоянно протирает специальным раствором.

Говорить ей о том, что я могу от нее заразиться какой-нибудь гадостью, завезенной паном Постельским из далеких тропических стран, мне как-то уж не очень хотелось! Не дай Бог, обидится еще! Мало ли чего! В конце концов, несмотря на свою испорченность, Мнемозинка еще ребенок. А потом, наши отношения всегда должны быть светлыми и чистыми, как у играющих ребяток.

За несколько дней я приучил Мнемозинку кататься на водных лыжах и играть со мной в теннис.

Все-таки, что ни говори, а физическая нагрузка здорово уменьшает потребность в этом омерзительном сексе. Одно дело, по-детски ласкаться, но лучше, конечно, все же не целоваться, потому что говорят, что даже через поцелуй может зараз передаваться любая зараза!

О, сколько раз я дотрагивался до своей дорогой Мнемозинки! Указательным пальчиком до ее одетой спинки, и обязательно в перчаточке, а то не дай Бог, зараза какая пристанет, так потом и не отвяжется!

Поцелуи были омерзительны, поцелуев я старался избегать. А однажды она грустно посмотрела мне в глаза, всхлипнула и шепнула на ушко: «Я знаю, Герман, что ты импотент!»

О, Боже, как же она меня развеселила тогда! Я смеялся так долго, что еще немного бы и я, наверное, умер от смеха!

Рассказывать о том, что я с детства занимаюсь онанизмом, я счел неуместным, и к тому же это только бы спровоцировало Мнемозинку на дальнейшую сексуальную революцию в нашей семейной жизни!

А уж чего бы я не хотел, так это сексуальных революций!

Главная моя задача состояла в том, чтобы я мог создать уникальнейшую семью, в которой супруги могли бы общаться духовно, а физически – лишь наивно, по-детски, проводя свой досуг в играх и в спортивных соревнованиях! Исключительно!

Даже прикосновения и поцелуи были мне противны, хотя бы потому что от них тоже передаются микробы, а с ними и всякая зараза! Так что можно и без них, ну, а, в крайнем случае, полезно будет провести и тщательную дезинфекцию полости рта и всех остальных, бывших в употреблении частей моего драгоценного организма!

И, только тогда, когда моя Мнемозинка сможет очиститься духовно, я смогу наконец почувствовать в ней добрую смиренную душу, и только тогда я решусь на интимную связь, то есть на порку ремнем или плеткой, а иногда и ладошкой ее интимных частей, главным местом среди которых является ее божественная попа!

– Мне кажется, что ты просто сошел с ума, – говорит мне Мнемозинка, когда слышит за чашкой кофе мои рассуждения о нашем браке.

Ах, бедная Мнемозинка, я же не могу тебе объяснить, что я люблю тебя, и все равно не могу простить тебе твоего прошлого, заполненного случайными связями со множеством пьяных и сексуально озабоченных мужчин. Да, ты чудненькая, ты божественно чудненькая, и ради твоей красоты я готов многое простить тебе и вытерпеть!

Однако зачем ты разжигаешь во мне глухую обиду и желание послать тебя к чертовой бабушке?!

Неужели, ты, Мнемозинка, не чуешь, как я тяжело страдаю?! Но нет, Мнемозинка хитра и коварна, как всякая согрешившая женщина! Ночью она неожиданно, абсолютно голая забирается ко мне под одеяло, хотя мы спим на разных кроватях, и с таким ужасным стоном присасывается к моему несчастному телу, ну, точно, пиявка какая, и не сразу, а только спустя какой-то час я ее еле-еле оттаскиваю от себя за волосы, а потом как ребенка уношу ее на другую постель, и тут же бегу в душ и долго-долго отмываю себя от грязных поцелуев, обмазываюсь весь противомикробным кремом, тихо крадучись ложусь в свою постель, а потом всю ночь с тревожным страхом прислушиваюсь к ее сонному дыханию, уж как бы она снова не вскочила и снова не присосалась ко мне. Конечно, как я могу одобрять ее поцелуи, если они лишают человека не только его целомудрия, но и всего здоровья!

Боже, Мнемозинка должна навсегда забыть свою гнусную привычку, засовывать свой грязный язык в мой ротик! Это она не иначе у какого-нибудь француза научилась! И потом, из-за насморка мне и так дышать очень трудно, и вообще я против всякого грязного разврата, против микробов и болезней!

Почему мы просто не можем поиграть в теннис или съездить еще на какой-нибудь курорт?! Отдохнуть?! Почти каждый день я напоминаю Мнемозинке, что я не просто ее муж, а, прежде всего духовный наставник, друг, товарищ и брат, и потом, говорю я ей, ведь в этих похотливых столкновеньях нет ничего человеческого!

Одно животное безумье! Мнемозинка меня внимательно слушает, но при этом так сладострастно улыбается, зараза, будто спит и видит уже во мне свою очередную жертву, что я тут же теряю нить разговора, то есть я все напрочь забываю, и о чем только что думал и так сильно страдал.

Не знаю, но мне почему-то кажется, что я ее совершенно напрасно стесняюсь, особенно, когда она при мне раздевается. В эти минуты я просто готов провалиться сквозь землю, глаза в пол, ноги дрожат, а эта развратница запросто подходит ко мне и смеется, и, обняв меня, отнимает мои ладони от глаз, на, мол, гляди, какая я красивая и делает, черт знает что!

Я ей говорю: «Мнемозинка, ну, прекрати, иначе я даже не знаю, что я сделаю!»

– С кем, с собой или со мной?! – смеется Мнемозинка.

– Не знаю и все тут, – еще сильнее обиделся я и убежал от нее на часок.

Лишь после того, как я принял от нервов таблеток, натерся мазью Кацунюка, и закрылся от нее, и нырнул в горячую ванну с успокоительными травками лаванды и валерьяны, я еще кое-как смог прийти в себя! А чтобы получше успокоить себя, я беру с собой еще «Сексологию» Шапкина.

Шапкин мне очень нравится, хотя далеко не со всем я согласен, что написал этот великий сексуальный публицист

Например, Шапкин утверждает, что Секс – это стремление всего живого обессмертить себя через продолжение рода! От этого, мол, и все животные сношаются, и люди заодно с ними! Ну, животные-то ладно, а вот люди, простите, уже давно противозачаточные средства изобрели!

Так что никаким бессмертием тут и не пахнет! Одно только безобразное удовольствие, одна лишь похоть да разжигание никчемных страстишек.

Мнемозинка часто спорит со мной из-за этого, она говорит, что раз хочется, и раз этого требует сама наша Природа, то и сопротивляться бесполезно.

Однако, я не устаю доказывать ей, что сопротивляться можно и нужно, иначе все мы потеряем свою человеческую породу, а уж без этой породы как без необходимого документа нас в рай никто не пропустит! Мнемозинка еще больше смеется.

Бедная моя распутница, неужели тебя никак нельзя образумить?! Неужели ты днем и ночью будешь меня соблазнять, пока я и сам с тобой не согрешу, и весь с тобой не перепачкаюсь? И все же я терплю и молчу, изо всех сил терплю, чтобы чуть-чуть уменьшить свои страдания, а иногда я все-таки глажу твое голое тело, Мнемозинка, ручками в тонких резиновых перчаточках, пропитанных антимикробной мазью, и с ужасом чувствую, как ты вся содрогаешься от похоти, дрянная девчонка!

Ну, подумай о Боге, о том самом Боге, который прощает всех нас, в особенности тебя, грязнуля ты этакая, хотя бы за то, что у тебя есть такой прекрасный и духовный муж как я, муж чистый и безгрешный как незамутненная родниковая водичка, как доверчивый наивный ребенок, который заранее ощущает всеобщее бессмертие и всех к нему понемногу подготавливает, как и тебя!

– Мнемозинка, пойдем-ка поиграем в теннис, – предлагаю я снова развлечься.

– Катись ты в жопу со своим теннисом! – неожиданно дерзко отзывается Мнемозинка, и я ее, честное слово, начинаю бояться.

Из дневника невинного садиста Германа Сепова: Осторожность (опасение, страх и т. д.):

Мнемозинка обладает ужасающе сокровенной глубиной, а поэтому я с ней очень осторожен… Я боюсь ее, ибо знаю, как она настойчиво добивается от меня сексуальных действий. Она манит, притягивает меня всеми правдами и неправдами… В конце концов, она снова и снова истекает своими безумными ароматами как любое половозрелое растеньице…

Она обвивает меня своими стеблями-ручками, сует мне в ротик свой препротивный язык– тычинку, а еще она страшно желает меня, она готова пойти на меня войною, готова обольстить, соблазнить, в общем и целом, она готова украсть мою драгоценную чистоту, но у нее все-равно ничего не получится, ибо мой страх, моя осторожность помогают мне уклониться от ее ненасытных чар.

Очень боюсь застать Мнемозину врасплох – голой, однажды застал, так сразу упал в обморок, может, потому что она вскрикнула, а может, потому что вдруг понял, что в таком виде ей легче меня изнасиловать?!

С тех пор боюсь ее, остерегаюсь, хожу вокруг нее и кувыркаюсь! А когда мы с Мнемозинкой находимся слишком близко друг от друга, то я начинаю бояться ее запаха, поскольку в ее запахе постоянно выделяется гнусный секрет ее половой страсти, ужасного желания потрахаться!

И как мне бедному от такого наваждения избавиться! Вопросы, вопросы, и так, и сяк все крутишь носом, сам изгибаешься вопросом!

Предполагаю со страхом, что рано или поздно она все же попытается сделать меня субъектом очередной любовной вакханалии, но сейчас она напоминает взнузданную мною лошадь. Она хочет бежать, но я рву изо всех сил удила, и она, покорная мне, склоняется, подчиняясь вся моей воле, раба моей беспрекословной чистоты, с которой надо соблюдать лишь осторожность…

Ибо в ней всегда будет находиться ее дикая и страшная необузданность… Необузданность и характера, и половой мечты…

Глава 3. Блаженная радость садиста

Дома, в Москве, Мнемозинка возобновила свои сексуальные атаки на меня. Обычно под покровом темноты она с маниакальной настойчивостью залезает ко мне под одеяльце и с необыкновенной агрессивностью хватается за мое интимное местечко.

– Мнемозинка, ну, я ведь спать хочу, – шепчу я, весь, содрогаясь от страха и волнения, – о, Боже мой, Мнемозинка, что ты делаешь?!

– Ну, поцелуй меня один разочек, – жалобно хнычет моя бессовестная шлюшка.

– Мнемозинка, я ведь очень устал, у меня ведь был очень тяжелый напряженный день, сотни переговоров, кучи контрактов, о, только не это, Мнемозинка, – в испуге шепчу я и кубарем скатываюсь с постели.

– Сволочь! – кричит Мнемозинка. – У тебя член стоит, а ты ничего не можешь!

Видно надо ее хоть разок поцеловать, хотя это очень неприятно и заразно, а то она до утра не успокоится!

– Ну, ладно, Мнемозиночка, ну, иди ко мне, золотце мое, я тебя поцелую, – шепчу я, все больше потея и волнуясь. О, Боже, опять эти проклятые микробы! Черт! Она снова запускает свой препротивный язык в мой ротик.

– Ну, Мнемозинка, ну, так же нельзя! Ты же знаешь, что у меня хронический насморк и от этого можно задохнуться! – сержусь я, уже отталкивая ее от себя ножкой, – все-таки надо соблюдать хоть какую-то санитарию! Это и в книгах прописано!

– Сволочь! Ну, неужели я не достойна быть женщиной, – плачет Мнемозинка.

– Ты достойна, ты очень достойна, но зачем нам так торопиться?! Надо сначала привыкнуть друг к дружке, наполниться духовным содержанием, – стараюсь утешить ее я, поспешно брызгая в ротик антимикробный аэрозоль Кацунюка, который я недавно получил от него по почте.

– Наполниться духовным содержанием?! – усмехнулась Мнемозинка.

– Да, сначала надо наполниться духовным содержанием, – обрадовался я, думая, что она уже стала соглашаться со мной, – умница, хочешь я тебя еще разок поцелую! Только потом обязательно сбегаю зубы почищу и прополощу рот настойкой перца!

– Ну, и дурак же, ты, Сепов! – нервно смеется Мнемозинка. – Я даже и не подозревала, что ты можешь быть таким дураком! Таким идиотом! Такой чуркой неотесанной!

– Самое главное сохранять спокойствие, – говорю себе я, и бегу чистить зубы и полоскать рот настойкой перца, потом ложусь в кровать и пытаюсь закрыть глаза, и уснуть, но у меня ничего не получается, неудовлетворенная Мнемозинка продолжает меня оскорблять уже самыми неприличными выражениями.

– Мнемозинка, деточка, мне завтра рано идти на работку, – вздыхаю я, – ну, постарайся успокоиться и уснуть! Эта игра на нервишках нас с тобой ни к чему хорошему не приведет. Завтра мы можем встать злыми и невыспавшимися! К тому же от недосыпа у многих людей случаются всякие нехорошие болезни, нервно-психические рассройства, наконец, и если ты меня очень любишь, то постарайся, как можно скорее, успокоиться, ну, а если захочешь покрепче соснуть, прими-ка тогда димедрольчика, у меня целая упаковка есть!

– С тобой успокоишься, хрен моржовый! – огрызается Мнемозинка, и кидает в меня подушку.

– А хочешь, мы через неделю слетаем на Кипр? – предлагаю я.

– На Кипр? – тихо переспрашивает меня быстро успокоившаяся Мнемозинка.

– Да, на Кипр, – я слегка дотрагиваюсь до ее вздрагивающего тельца, и опять провожу ладошкой в резиновой перчатке по волосикам, – там такое прекрасное море, такие пальмочки, такие отличные теннисные корты, великолепная рыбалочка!

– Я бы, конечно, не отказалась, – всхлипнула Мнемозинка, – только пообещай мне, что на Кипре ты, наконец, сделаешь меня женщиной!

– Обещаю! Честное наиблагороднейшее слово! – соврал я, желая поскорее соснуть.

– Ну, хорошо, я тебе уже верю, – чуть еле слышно шепчет Мнемозинка, и тут же засыпает, сгорбившись на постельке маленьким беззащитным калачиком..

– Ну, наконец-то, – облегченно вздыхаю я, и опять бегу принимать душ и дезинфицироваться, и только потом уже давлю хрюшку.

Почти сразу же мне снится такой сон, будто иду я в яркий солнечный день по многолюдной морской набережной к пляжу с необычайно большой коляской, и вроде как укачиваю в ней какого-то ребетенка, как вдруг из коляски-то высовывается растрепанная голова Мнемозинки, и начинает на весь пляж орать: «Ты же обещал меня трахнуть! Скотина! Ну, Трахни меня! Трахни!»

Я изо всех сил пытаюсь сунуть в ротик Мнемозинке соску с молочной бутылочкой, да куда там, у меня совсем ничего не получается, а она все громче и громче орет, а к нам уже бегут со всех сторон люди. Скоро вокруг нас собирается такая огромнейшая толпа, и все на нас смотрят, и так бесстыдно, нахально смотрят, аж жуть какая-то!

– Вы, что, не видели молодоженов, – обиженно оглядываюсь я по сторонам.

– Да, трахните вы ее, трахните, а то она никак не успокоится, – кричат на меня все остальные людишки, – или вы в упор ее видеть не желаете?!

– А если я не хочу?! А если мне это не нравится?! – возмущаюсь я.

– Не лишайте ребенка удовольствия! Неужели вам ее нисколечко не жалко?! – кричит на меня истошно какая-то толстая баба, и тянет меня за шиворот головой в коляску к Мнемозинке.

– Помогите! Караул! Убивают! – кричу я, и весь в поту, просыпаюсь.

– Что с тобой?! – смотрит на меня удивленная Мнемозинка.

– Да, соснилось что-то, и сам никак не пойму, что за ерунда такая, – говорю я, и вижу уже солнышко в окошечко улыбается, ну, значит, утро и пора на работку, то есть к себе на фирмочку. Мнемозинка уже в который раз меня спрашивает, чем же, в самом деле, занимается моя фирмочка, но я упрямо молчу.

Говорить о том, что я занимаюсь выпуском унитазов и сливных бачков, мне почему-то не очень-то и хочется. Все-таки ареол богатого молодого красавчика, увы, никак не вяжется с изготовлением сральных принадлежностей. К тому же она совсем загибается без секса! У нее это вроде как ломка у наркомана, то был секс в неограниченном количестве, и с любым более, менее подходящим мужичком, а то вообще никакого секса, одни лишь невинные поцелуи, да еще с таким чистым красавцем, как я, который никогда не позабывает дезинфицировать свою ротовую полость, и до, и после поцелуев!

Я гляжу с удовольствием на себя в зеркало и медленно причесываюсь, а потом французским лаком закрепляю элегантный изгиб своего чуба, чуть приподнятого над моими кустистыми бровями. Потом душусь «Кристианом Диором», отчего Мнемозинка хохочет, как ненормальная.

– Ну что, петух гамбургский, надушился как баба, а мне так и не скажешь, чем занимается твоя фирмочка?! – издевательским тоном шепчет Мнемозинка.

– Ах, Мнемозинка, да я же не имею никакого права разглашать государственную тайну, – шепчу я, и серебряными щипчиками ловко выдираю у себя из правой ноздри уже два наросших волосика, надо же, как я зарос! Так недолго у себя и джунгли в носу вырастить! Все-таки за всем телом требуется глаз да глаз, за любой его частичкой!

– Господи, ты, что, всегда так много времени проводишь у зеркала?! – удивляется Мнемозинка, – ведь ты же не женщина, Герман!

– Ах, птенчик, за красотой обязательно все нормальные люди следят, – улыбаюсь я и уверенным движением выдираю еще один волосок из левой ноздри.

– Что же я, по-твоему, ненормальная?! Я женщина, и за собою как ты следить не собираюсь, – возмущается еще громче Мнемозинка, – потому что мне очень дорого свое время! А ты вот тратишь, и сказать стыдно, на какую хрень!

– Между прочим, зря ты это, – вздыхаю я, – за собой всегда надо поглядывать! Причем, каждый божий денек! Стоит о себе хоть на минутку забыть, или хотя бы на один денек, как любой человечик сразу же превращается в ужасного и грязного дикаря! – с улыбкой говорю ей я, и медленно втираю в кожу японский омолаживающий крем с небольшим содержанием золота и стволовых клеток.

– Сейчас ты молода, Мнемозинка, но, глядишь, лет этак, через десяточек ты постареешь, и кожа твоя быстро сморщится, если ты, конечно, не будешь за ней ухаживать! Ухаживать надо за всем, за личиком, за подмышками, за кожей, за волосиками, за ногтями и за…

– По-моему, моя кожа все-равно рано или поздно сморщится, буду я за ней ухаживать, или нет, и рожа тоже, – хихикает Мнемозинка, – а ты, случаем, не голубой, мой милый?!

– Ах, Мнемозинка, моя Мнемозинка, – огорченно вздыхаю я, – а ведь с какой нежной умопомраченной решительностью я к тебе отношусь?! Тут даже и словца для образца моего чувственного отношения к тебе не подберешь-то, а ты обо мне еще так плохо думаешь, эх, да что там говорить, Мненмозинка!

– Да, я уж вижу, с какой ты нежностью относишься ко мне! – снова, как в прошлый раз, возмущается Мнемозинка, – боишься даже дотронуться до меня, словно испачкаться! Эти чертовы перчатки как хирург какой одеваешь! Я, что, грязная или какая-то больная, в самом-то деле?! Ну, что ты молчишь-то, словно в рот воды набрал?!

– Кажется, твои родители приедут в эти выходные, – напоминаю я.

– Да, в выходные, – понемногу успокаивается Мнемозинка.

– Почему бы мне, не купить им домик где-нибудь поблизости, а то они как бы там не замерзли в своем далеком Заполярье!

– Ты, на самом деле, хочешь купить им дом?! – восторгается Мнемозинка, и обнимает меня, и целует, и опять свой препротивный язык сует мне в ротик.

– Мнемозинка, но у меня же хронический насморк, – говорю я, вырываясь из ее жутких объятий, – так недолго и задохнуться можно!

– Все, я больше не буду, – извиняется Мнемозинка, опустив передо мной головку, как провинившаяся школьница.

Я побрызгал в ротик аэрозолем Кацунюка, и уже с удовольствием глажу ее ладошкой по волосикам, успев надеть перчатку на правую руку.

– Эх, Мнемозинка, – шепчу с волнением я, – а можно я тебя побью немного ремешком по твоей божественной попочке?! Всего один только разик?! Один лишь разок?!

– Но мне же больно будет, – испуганно смотрит на меня Мнемозинка.

– Ну, что ты, я ведь совсем чуть-чуть, и не очень сильно, – еще больше волнуюсь я, а сам уже ремешочек из брючек, из шкафчика вытаскиваю, и нежно так провожу своими резиновыми пальчиками по черной кожице ремешка.

Мнемозинка, видя это, уже покорно ложится на кровать и оголяет свою милую добрую, белую как снег, попку, и тут уж я вконец, весь в соитии с нею, то есть, в своей стихиюшке!

Состояние абсолютного безумия, да еще при неожиданном включении странного транса, да еще производящего необыкновеннейший импульсик с глубоким содраганием всего тельца, да еще с проникновением в твое сознание ого-го-какого громадного наслаждения, причиняя Мнемозинке болюшку, но такую сладкую, такую сердечную, что просто слов нет для выражения радости!

О, батюшки, какие бесподобные всхлипы ее, какие нежные стоны, стоны похотливой девки, готовой отдаться тебе когда угодно и где угодно, лишь бы только почивать на лаврах обеспеченного ею скверного блаженства.

– Ай, больно, – плачет моя Мнемозинка, а я делаю еще круче взмах ручкой, движение мое становится еще быстрее и быстрее. Как вихрь, как небесный ураганчик я обрушиваю на Мнемозинку всю силу своей безумной страсти!

– Ай! Ай! Ай! Больно! – плачет Мнемозинка.

– Ну, что, ты, голубушка, ну, еще немножечко! Ну, еще чуть-чуть и все пройдет!

– Больно! – орет Мнемозинка, а у меня от ее крика даже уши закладывает. Однако, наслаждение уже достигнуто. На ее божественной попке кровоточат цветы моего блаженства. Я даже не удержался, и немного лизнул ее теплую кровушку.

– Ну, вот, а ты боялась! Всего и делов-то! – засмеялся я, и снова погладил ее по головке своей резиновой перчаткой.

– Ты извращенец, – с ненавистью поглядела на меня Мнемозинка, переворачиваясь на спину, и сжимая ручки в маленькие кулачки.

– Эх, Мнемозинка, все мы по своему извращаем свою земную сущность, – вздохнул я, опять вдевая ремешок в брючные хлястики, – однако, мне уж пора и на работку. Кстати, я додумался, что твоим папкой с мамакой все же лучше купить двухэтажный домик, этак две тыщи квадратов, да и баньку с бассейнчиком неплохо бы соорудить! А?!

– С бассейном?! – переспросила Мнемозинка, быстро изменяясь в лице.

– Да, с бассейном, да еще с зимним садиком, – подтвердил я, – представляешь, вокруг будут цвести пальмочки в кадках, а в середке будет озерцо с морской водичкой!

– Да, ты просто прелесть, Герман, – нежно проворковала Мнемозинка, – можно я тебя поцелую?! Ну, один только разок?!

Боже мой! Эта чертовка опять засунула грязный язычище в мой ротик! Однако, на этот уж раз я промолчал, хотя чуть было не задохнулся. Ладно, сейчас аэрозолем пройдусь, а чуть позже прополощу рот зубным эликсирчиком, да еще спиртовой настойкой перца, уж больно она хорошо микробы-то уничтожает!

– Поскорей бы приезжали родители, – Мнемозинка так мечтательно заморгала глазками, что мне опять захотелось пройтись ремнем по ее милой попке, но надо было уже убегать.

– Мнемозинка, пообещай мне, что ты теперь всегда будешь мне давать бить себя по попке! Ведь это же совсем не больно?! – испытующе я взглянул на нее.

Мнемозинка на какое-то мгновенье вздрогнула, и даже немного всплакнула.

– Если тебе, Герман, этого так хочется, то я, конечно, не против, – еле выговорила она, изображая на личике страдальческую улыбку.

– Ну, вот и ладушки, – обрадовался я, – так что сегодня вечерком опять будь готова!

– Для тебя, Герман, я всегда готова, – облизнула губки Мнемозинка, и было непонятно, то ли она издевается надо мной, то ли на самом деле соглашается.

– Только на этот раз будет не ремень, а плеточка, – поправляя на себе галстучек, прошептал я, глядя с восторженным придыханием, как обессиленная от напряжения Мнемозинка уже покорно опускается на кроватку.

– А лучше всего это сделать сейчас, – неожиданно возбудился я, и, вытащив из шкафчика свою заветную плеточку из свиной кожки, и оголив ей попку, с наслаждением исхлестал в кровь ее ягодички.

Мнемозинка зарыдала, глупая, и чтобы никак не встревожить ее криком соседей, я засунул ей в рот край подушки, который она тут же ухватила от боли красивыми зубками.

– Хорошо, Мнемозиночка! Даже очень прекрасно! – задыхаясь от счастья, прошептал я, взмахивая плеточкой, – еще чуть-чуть потерпи, пожалуйста, ради нашего семейного счастья! И очень скоро ты его обязательно получишь! Ей-Богу, получишь! Ах, Мнемозинка! Моя Мнемозинка, ты просто картинка!

– Мама! – закричала будто резаная Мнемозина. – Мамочка! Помогите!

– Да, что же ты так кричишь-то, Мнемозинка, ты же напугаешь всех соседей, – занервничал я, и с сожалением закончил нашу глубоко интимную связь, спрятав плеточку обратно в шкафчик, – подумаешь, ну, похлестал тебя немножко! А разве тебя в детстве не пороли?! И потом, должен же я хоть в чем-то находить свою безумную радость! Или не должен?!

– Должен! Должен! – всхлипнула Мнемозинка, оборачиваясь красной от слез мордочкой ко мне.

– Может я, чем больше тебя бью, тем больше наполняюсь к тебе жалостью, и вообще любовью, – прошептал я тоже со слезами на глазах, – эх, как же хорошо так вот любить, и жалеть, и лупить, а потом снова жалеть и любить, и снова лупить изо всех сил!

– Эх, ты, сумасшедший, – вздохнула глубоко опечаленная Мнемозинка, – иди на свою работку, а то опоздаешь, на хрен!

– Спасибо тебе, родненькая, сегодня ты мне принесла истинную радость, – прошептал я, и снова погладив ее по головке как котенка, побежал, то есть поехал на своем голубом «Пежо» на работку.

Из дневника невинного садиста Германа Сепова: Волшебство:

Волшебство Мнемозинки заключается в ее попке. Попка Мнемозинки мягкая, нежная и очень-очень гладкая… В ней осязаемо проявляются и два земных полушария, и кружочки грудей, и кругляшки щек ее мордочки, и вообще попка Мнемозинки самодостаточна, она одновременно – и источник наслаждения, и источник болюшки.

Наслаждение не может быть без болюшки. Мое наслаждение – это боль Мнемозинки. Ее попка это карточка всех ее болевых точек… Особенно волшебной чувствуется на вкус кровь ее попки… Некое олицетворение ее девственной крови, пусть даже в прошлом чистоты… Идеальное ощущение проникновения в самую ее суть, в душу…

И потом ее попка приводит меня не только в восторг, но и к великим мыслям :

Попка – это Любовь! Попка – это счастье! Попка – это жизнь! Попка – наслажденье!

Без попки Мнемозинки Счастье невозможно!

Волшебен бывает и голос Мнемозинки, крик боли, который я из нее так легко вырываю, подобен звездному серпантину, покрывающему собою все небо… От удара плеточкой ее попка сотрясается как живое существо. Кажется, что ее попка может сама любить и страдать, и вообще существовать независимо от самой Мнемозинки… Бесконечный фонтанчик наслаждений, попка Мнемозинки – само волшебство!

Глава 4. Эманации рыдающей Вселенной

Через три дня из далекого Заполярья прилетели родители Мнемозинки. Леонид Осипович и Елизавета Петровна произвели на меня неизгладимое впечатление.

Еще совсем не старые (обоим по сорок пять), но уже изрядно потрепанные северными ветрами и морозами (бледный цвет лица, множество железных коронок на зубах), они с большой охотой согласились на приобретение для них двухэтажного домика с сауной, бассейнчиком и зимним садиком, в районе ближнего Подмосковья.

– Господи, какой вы добрый, Герман! – плакал от счастья Леонид Осипович.

– Конечно, добрый, – слюнявила мою щеку благодарная Елизавета Петровна, – по нему сразу видно, какой он добрый, красивый и благородный!

От слов тещи я даже немного прослезился. До этого мне никто не говорил таких прекрасных слов.

– Да уж, – тяжело вздохнула Мнемозинка, с болезненной гримасой усаживаясь в кресло.

Я с умопомрачительной нежностью взглянул на нее, и снова представил себе, как бью Мнемозинку кожаной плеточкой по попе, и как она снова хватается зубами за край подушки, и снова содрогнулся в экстазе, наполнившись чувствительными эманациями ее рыдающей Вселенной.

– Вообще-то я уже купил для вас домик, просто решил сделать вам сюрприз, – улыбнулся я, – так что завтра поедем вселяться, а заодно вызовем нотариуса и оформим все документики!

– Да, вы просто прелесть, – Елизавета Петровна неожиданно прильнула ко мне и заключила меня в свои безумные объятия, бессовестно прикусив в поцелуе мою нижнюю губу своими железными зубами. Теперь уж без настойки перца мне действительно не обойтись!

– Ты уж, дорогая, поосторожнее демонстрируй ему свои чувства, – деликатно высказался Леонид Осипович, заметив мои вытаращенные от ужаса глаза.

– Не учи ученую, – с обидой отозвалась Елизавета Петровна, с большой неохотой отодвигаясь от меня.

– Да уж, мама, ты веди себя поприличнее, а то ему это может и не понравиться, – поддержала отца Мнемозинка и опять слегка поморщилась, едва пошевелясь в кресле.

– Что это с тобой, моя девочка? – удивилась Елизавета Петровна, подойдя к ней ближе.

Мнемозинка тут же протянула свои губы к ее уху и стала что-то шептать, с лукавой усмешкой поглядывая на меня. Сердце мое сжалось от страха, но через некоторое время облегченно разжалось, потому что Елизавета Петровна полушепотом уже давала Мнемозинке какие-то полезные советы насчет лечения геморроя.

– Вы не курите?! – спросил меня Леонид Осипович.

– Нет, берегу свое здоровьишко, но могу просто постоять с вами на балконе.

– Буду очень-очень рад, – засмеялся с простодушной улыбкой Леонид Осипович, и мелкими шагами засеменил за мной по направлению к балкону.

– Я, как погляжу, ваши мышцы очень здорово накачаны, вы, наверное, где-то занимаетесь?!

– Да, бицепсы, трицепсы это моя слабость, как и тренажерный зал, который я всегда посещаю после работки, – со вздохом откликнулся я, и легко, как пушинку, приподнял над собой Леонида Осиповича на одной вытянутой руке.

– Ой, Герман, у меня уже голова закружилась, пожалуйста, отпустите, ради Бога, – пожаловался Леонид Осипович, заметно нервничая и подергивая в воздухе головой.

– Ну, что ж, бывает, – мудро заметил я, и опустил Леонида Осиповича обратно на дубовый паркет комнаты, рядом с дверью балкона.

– Да, сколько же у вас комнат-то? – восторженно подхохатывая, прошептал мой тесть, разглядывая пять золоченных дверей с зеркальными окошками в виде больших иллюминаторов, которые были в одной этой комнате.

– Всего лишь шестнадцать, – с сожалением заметил я.

– И что же, Мнемозина одна убирает все шестнадцать комнат?! – беспокойно вздохнул Леонид Осипович.

– Леонид Осипович, сколько у вас классов образования?!

– У меня ученая степень, Герман, я доктор биологических наук и всю свою жизнь посвятил изучению жизни северного оленя! – обиженно сощурился на меня Леонид Осипович, и даже слегка потрогал свою научную лысину, вроде как убеждаясь в собственной правоте.

Неужели человечество будет добывать себе разум из таких людей как Леонид Осипович, – задумался я, а сам извинился перед ним и раскрыл дверь балкона.

При виде Кремля и набережной с храмом Спасителя лицо Леонида Осиповича заметно смягчилось и приобрело торжественно-патриотическую задумчивость.

Он даже закурил с необычным пафосом, громко чиркая спичкой, и украдкой смахивая с щеки слезу. Я же поглядел вниз, во двор нашего дома, и тут же увидел какого-то бородатого мужика в грязной телогрейке, с какой-то животной яростью ковыряющегося в наших мусорных баках, и ужасно напоминающего собой питекантропа.

Боже, и откуда взялся этот дикарь, ведь в центре всегда полно милиции, а у дома всегда дежурит охрана, и кто здесь наставил этих дурацких мусорных баков, если в нашем доме мусоропровод в каждой комнате?!

Леонид Осипович все плакал, глядя, на наши родные святыни и даже один раз перекрестился, а потом, когда стал бросать вниз окурок, тоже поглядел на этого мужика, и его благородное лицо сразу же исказила брезгливая гримаса.

– Вот до чего довели Россию! – громко заговорил он, эффектно жестикулируя руками как ветряными мельницами. – Всё чертовы олигархи! Была бы моя воля, всех бы засудил и посадил! Всех до одного!

Потом он внезапно поймал мой смущенный взгляд, и сам же вспыхнул как стыдливая девица.

– Это я не о вас, Герман, совершенно не о вас, – стал оправдываться передо мной Леонид Осипович, – это я о тех жуликах, которые обкрадывают наш народ!

– Да, ладно, ерунда, – улыбнулся я, обнимая слегка обескураженного тестя, – главное, чтобы черти не пробрались в наши добрые сны, и чтоб не было революций!

– Нет, Герман, ты не прав, – негромко заспорил со мной Леонид Осипович, снова закуривая, – революция нужна, но не такая, чтоб убивать и вешать всех богатых, а чтоб разумно поделить между гражданами все доходы! Чтобы каждому по труду, и каждому по его потребностям! Некое подобие шведского социализма!

– Но это же коммунистический лозунг! Вы, что, коммунист?! – возмутился я.

– А ты против коммунистов? – удивленно поглядел на меня тесть. – Впрочем, я и сам уже давно не коммунист! Идею предали, как продали и Россию! А верхушка компартии тоже давно продалась! Вся Россия продажная, а поэтому и выставлена на продажу! Аукцион, мать его ети! Короче, все наше государство прогнило и я знаю почему!

– И почему?

– Потому что в нем никогда не хватало Любви! – повысил голос тесть.

– Зато, чем меньше Любви, тем строже правосудие! – усмехнулся я.

– Чтоб чему-то научиться, надо любить, – не согласился со мной тесть.

– Все проходит, и Любовь, и политика, – немного отойдя от Леонида Осиповича, заговорил я, – но вот, торговля существовала всегда и будет существовать, потому что людям надо жрать, и жрать, и срать! Отсюда и производительность труда развивается! А любому хозяйству, магазину, заводу хозяин свой нужен! Не будет хозяина и будет сплошной бардак!

– А разве у нас в России сейчас не бардак, Герман?! Ты только махни за сто километров от Москвы и погляди, как там живут люди! – занервничал Леонид Осипович, – конечно, Герман, ты в этой темной водичке немало добра для себя наловил! – странно подмигивая, прошептал мне тесть. – Или ты думаешь, я не понимаю, откуда ты столько денег набрал, что решил нам с женой дом подарить?!

– Вообще-то, я делаю это от чистого сердца, – обиделся я, – а что касается капитализма, так не я один всю эту кашку заварил, и потом мне в этой кашке, или в темной водичке, как вы заметили совсем не плохо, ну, а поскольку вы мне, как-никак родные, я и вам тоже хорошо делаю! Разве не так?!

– А в этом никто и не сомневается, Герман, – вздохнул Леонид Осипович и опять поморщился, поглядев на ковыряющегося в помойке мужика, – и охота ему в этой грязи ковыряться?! Вот, чудик!

– Идеи часто лишают человечиков разума, – сказал я, и, взяв у тестя сигарету, тоже закурил.

– А как же спорт, как здоровье?! – опять подмигнул тесть.

– Хотя наши дороги и разошлись, но идти-то нам вместе, – шепнул я, и тут Леонид Осипович неожиданно схватил меня за ворот пиджака и нервно затряс.

– А теперь, негодяй, рассказывай, какого черта ты бьешь по жопе мою дочь?!

– Не знаю, – испуганно прошептал я, – все как-то само собой происходит! По согласию!

– Ты думаешь, я слепой и ничего не вижу, как ей бедняжке тяжело на заднице сидеть?!

– Да, между нами все добровольно происходит, – шепнул я, и Леонид Осипович, сильно закачавшись, отпустил меня.

– О, Боже, неужели моя дочь тоже извращенка?! – схватился он руками за голову, и трагически скорчив рожу, замолчал.

Интересно, и почему, любые нормальные человеческие чувства считаются извращениями?! Ну, если мне приятно, хорошо от этого, то, что из того, что я удовлетворяю себя каким-нибудь немыслимым способом?! Может, им просто завидно, что я не такой как все?!

– Как вы думаете, за преступления, которые не предусмотрены законом, можно наказывать?! – усмехнулся я, и бросил вниз окурок.

– От извращенцев я стараюсь держаться подальше, Герман, чтобы не сделать им ничего плохого, – исподлобья взглянул на меня Леонид Осипович.

– Неужели вы желаете испортить праздник собственной дочке?! – удивился я.

– Интересненько, почему крышка гроба со стороны его обитателя всегда обходится без украшений?! – призадумался Леонид Осипович, постукивая пальчиками по перилам балкона.

– Да, что вы такое говорите, Леонид Осипович, – разволновался я, – у меня от ваших слов даже мурашки по коже! Вы, что, испугать меня решили?!

– И все-таки говно это говно, даже если оно плавает сверху! – улыбнулся Леонид Осипович, и даже как-то странно приобнял меня, – эх, Герман, я давно уже убедился, что даже извращенцы могут быть вполне порядочными людьми! Не бойся! Я уж как-нибудь привыкну и к тебе, и к твоим необычным прихотям.

– Н-да, – пробормотал я, даже не зная, что ему в ответ сказать, – а можно я вас тоже как-нибудь похлещу?! По попе?!

– А вот этого, Герман, ты от меня никогда не дождешься! – отодвинулся от меня, быстро нахмурившийся Леонид Осипович.

– А жаль, – сочувственно улыбнулся я, – значит, я вас не правильно понял!

– Да уж, – Леонид Осипович взирал на меня с уже заметным испугом.

– Да, ладно, не бойтесь, я вас не трону, – заверил я его, и даже ободряюще похлопал по плечу, отчего Леонид Осипович еще больше завращал вытаращенными на меня глазами.

– Вот и до России докатилась мода на всякие грязные наслаждения, – с пафосом заговорил он, опять закуривая, – однако, самое ужасное, Герман, что стал вырождаться наш мужской класс, то есть пол! К примеру, эти голубые, они же и на эстраде поют, они же и законы издают! Дошло до того, что они узаконили однополые браки! Кстати, Герман, а ты, случаем, не голубой?! – внимательно пригляделся ко мне Леонид Осипович.

– Знаете, Леонид Осипович, вам лучше продолжить изучение вашего северного оленя! А то я боюсь, как бы отсутствие северного сияния над вашей головой не засорило вам мозги, – укоризненно вздохнул я, тоже забарабанив пальцами по перилам.

– Что, уже раздумал нам дом дарить в Подмосковье?! – злорадно воскликнул Леонид Осипович, стряхивая пепел мне на галстук.

– А вот и не раздумал, – усмехнулся я, – я свое слово всегда держу! Я честный!

– Да, ну, честный олигарх, впервые вижу, – изумился тесть, – да, ладно, ты уж не обижайся на меня!

– На правду не обижаются, за правду можно только поблагодарить, – попытался улыбнуться я, хотя эта улыбка далась мне с большим трудом.

– Ты, дружок, тут еще не разбуянился? – неожиданно зашла на балкон Елизавета Петровна, обращаясь к Леониду Осиповичу.

– Да, нет, мы тут с Германом просто беседуем на разные темы, – сразу же покраснел, как вареный рак, Леонид Осипович.

– Вы уж, в случае чего, на него не обижайтесь, – обратилась ко мне со льстивой улыбочкой Елизавета Петровна, – он там, на этом Севере, совсем одичал, общался в основном с одними чукчами, да с оленями! Вот и привык всех разыгрывать со всякими шуточками. Иной раз пристанет к какому-нибудь чукче и начнет всякую ерунду городить, одному скажет, ты почто мужчинами любуешься, другому, ты почто свою жену по жопе ремнем бьешь, а сам, сукин сын, наблюдает, реакцией по-научному интересуется!

– Да, что ты сама за ерунду-то городишь?! – всполошился Леонид Осипович. – Вот ведь дуреха, и понапридумывает же! – и сам на меня с такой лукавой улыбочкой глядит, ну, точно, черт из табакерки.

– Нет, Герман, признайтесь мне честно, он с вами не пытался шутить?! – пристала ко мне теща, цепляясь грязными руками за мое молодое чистое тело.

Надо срочно принять душ и намазаться антимикробной мазью!

– Мама, да что у вас здесь за шум?! – вышла на балкон повеселевшая Мнемозинка.

– Да, так ничего, – смутилась Елизавета Петровна, – давай-ка, дочка их оставим! Пусть себе болтают! – и они с ней ушли.

– Да, я на самом деле только пошутил, – смеясь, проговорил Леонид Осипович, – а ты, я как погляжу, тоже шутник! – и помахал перед моим носом указательным пальцем.

– Ага! – засмеялся я, и даже попросил у него сигарету, и мы вместе закурили.

– А все-таки признайся честно, Герман, – вкрадчиво за спиной у меня зашептал Леонид Осипович, – признайся, что ты все же попался на мою удочку!

– Даже и не знаю, что сказануть, – опустил я глаза, и глубоко затянувшись сигаретой, закашлялся.

– Знаешь, ты меня уж прости за такие шуточки, – прошептал Леонид Осипович, – а уж если вам так нравится лупить друг друга по заднице, так лупите себе на здоровье, сколько вам захочется! Это же ваша семья, и вы сами вправе в своей семье вести себя как вам будет угодно, и никто, даже мы с Лизой не имеем никакого права вмешиваться в вашу жизнь. Самое главное, что Мнемозина любит тебя, и я это вижу, и одобряю! – Леонид Осипович с чувством пожал мне руку и долго ее тряс своей немытой ручищей, глядя каким-то странным и загадочным взглядом мне в глаза. И было совершенно непонятно, говорит он правду или льстит, а может, просто издевается надо мной, но я все равно прослезился, и почувствовал себя от этого абсолютным дураком.

– Извините, мне надо принять душ, – сказал я, намереваясь покинуть его.

– А рядом с домом река-то есть?! – спросил меня Леонид Осипович,

– С каким домом, – возмутился я, отдергивая руку, – ах, да, да, конечно есть, река Ока протекает, – припомнил я, – этот дом как раз на берегу Оки и стоит!

– Это хорошо! – и он снова радостно похлопал меня грязной лапой по моим накачанным мышцам. – Я, видишь ли, рыбалку очень люблю! Просто обожаю!

– Я вам лодку куплю, и пристань рядом с домиком оборудую, – сказал я, – только дайте мне для души душ принять.

– Лучше катер, Герман, – нахально сощурился на меня Леонид Осипович, – и с хорошим японским мотором, а то у меня от весел руки заболят.

– Хорошо, будет вам и катерок, и ветерок, – пообещал я, уже выходя с балкона.

– И за что я люблю тебя, подлеца, и сам не знаю, – весело рассмеялся тесть, и обнял меня. Вот, препротивная сволочь, везде, где мог, меня всего расцеловал, наделив микробами!

Из дневника невинного садиста Германа Сепова: Чистота:

Поскольку я люблю Мнемозинку, то я должен всегда содержать себя в идеальной чистоте. Я должен бояться грязных рук, чудовищно заразных прикосновений, любых сексуально обозначенных проникновений, и даже саму Мнемозинку любить только чистой любовью, соблюдая необходимую при этом дистанцию, и никогда не нарушая ее…

Каждый день я с неутомимой настойчивостью промываю себя множеством дезинфицирующих средств, все свое тело, все кожные и волосяные покровы, обмазываю себя противогрибковыми и противовирусными мазями, брызгаю в ротик аэрозолем после каждого неожиданно случившегося поцелуя, ежедневно полощу его настойкой перца…

…После любых грязных прикосновений, и даже после чувственно-сексуальных прикосновений Мнемозинки я бегу принимать душ с дегтярным гелем, после чего мажу скипидаром свои самые интимные местечки… Конечно, мне немного больно, но что не сделаешь ради чистоты?!

Глава 5. Музыка в сортире

Мне стоило огромного труда уговорить Мнемозинку поехать на Кипр, все же ей почему-то захотелось, чтобы лишение ее невинности, как и зачатие нашего будущего ребенка происходило не на Кипре, а в России.

– Послушай, нам надо отдохнуть от твоих родителей, – уговаривал ее я, – и для здоровья отдых на море полезен! Морской йод усиливает кровообращение сосудов, и сердце, и легкие просто отдыхают!

Все тело на море становится невесомым, как у космонавта! И главное, очень здорово укрепляются нервишки!

– Ты уже устал от моих родителей?! – возмутилась Мнемозинка, – вот уж не знала!

– Послушай, не обижайся, но твой папаша все время то шутит, как идиот, то дает мне какие-то дурацкие наставления, а твоя мамаша все время пытается меня то успокоить, то полечить от какой-то болезни!

И все время обнимают, цепляются за меня своими грязными, потными руками! И потом я все-таки свободный человек, и привык общаться с теми людьми, которые мне нравятся!

– Значит, тебе мои родители не нравятся, – закричала плачущая Мнемозинка.

– Я этого не говорил, и, пожалуйста, потише, а то, не дай Бог, они еще услышат! Я их люблю и уважаю, но у нас несколько разные взгляды на жизнь, и поэтому я думаю, что все же было бы лучше, если б мы общались с ними как-нибудь пореже, – говорил я ей перед нашим отъездом.

– Хорошо, – согласилась тогда Мнемозинка, – но дай мне слово, что ты все же сдержишь свое обещание, и сделаешь меня и женщиной, и матерью своего ребенка!

– Ах, Мнемозиночка, – я радостно ее поцеловал, хотя и с долей некоторого отвращения, а потом, сбрызнув рот противомикробным арозольчиком, быстро уговорил провести с ней еще один «парад планет», как я называл свое любимое упражнение. На этот раз я вдел ремень в специальный чехол из поролона, а в зубы ей вставил специальную палочку из бамбука, чтобы не было сильного шума. И окунулся в атмосферу истинного наслаждения!

– Это что такое?! – вошла неожиданно в нашу спальню Елизавета Петровна.

И черт ее дернул сюда зайти в самый неподходящий момент! И Верка, курва, домработница несчастная, забыла, видно, двери в нижнем этаже закрыть.

– Теща, – сказал я, безбоязненно схватив ручкой в перчатке, пропитавшейся антимикробной мазью, за руку изумленную Елизавету Петровну, выводя ее из нашей спальни, – теща, не пробуждайте, пожалуйста, дурных ассоциаций, если вы к тому же не способны их усыплять! У нас есть свои маленькие радости, но они не для всех!

И вывел ее, бедную, наверх, с нашего нижнего этажа.

– О, что теперь будет, – расстроилась Мнемозинка, – мама же теперь будет плохо о нас думать!!!

– В уважающих себя матерях, тоже должно быть место для стыда! – отпарировал я ее фразу, и Мнемозинка вроде бы как успокоилась. И потом, разве я не красивый и не богатый муж, которого она должна всегда слушаться?!

А через день мы уже были на Кипре. Прекрасный воздух, море, игра в теннис, все вроде бы настраивало нас на романтический лад, но стоило лишь раз вспомнить о том, сколько мужчин пользовались моей Мнемозинкой, как желание облечь красоту наших чувств, в красоту нашей безумной связи тотчас же испарилось.

Каждый вечер перед сном моя наивная Мнемозинка пила со мной чай, и каждый вечер перед сном я подбрасывал ей в чай изрядную дозу вирнола, после чего она спала уже как убитая. Я же с ужасной жалостью прислушивался к ее бесстыдному храпу и думал, что благодаря мне Мнемозинка стала вести жизнь безгрешной великомученицы, и может быть, благодаря мне она еще прослывет святой.

Все-таки ареол святости для женщины особенно в наши дни строго необходим! Всю жизнь я ее буду мучить, бить, истязать, кормить на ночь снотворным, а потом напишу об этом книгу и в самом деле сделаю ее святой.

Почти каждый день, сонная как муха, Мнемозинка еле-еле поднималась с кровати, и что-нибудь жевала, потом едва доходила до моря и даже не купалась, а только окуналась, а после снова еле-еле волочилась домой.

Ближе к вечеру, когда она уже снова наполнялась бодростью и здоровьем, я снова кидал ей в чай снотворное и дожидался своего блаженного часа, чтобы снова с чудовищным стыдом и какой-то непонятной радостью вслушаться в ее звериный храп, вдохнуть запах ее сонного тела, уже пропитавшегося чудесной мазью Кацунюка, и похлопать от души плеточкой по ее оголенным ягодичкам.

Ну, а уж потом уснуть сном младенца, безгрешного и чистого, как она сама, ставшая только благодаря мне, такой чистой и незапятнанной!

Говорят, из таких женщин создают храмы, и молятся уже не Богу, а им, греховным и срамным частям тела. Иногда мне хочется отрезать свой член, чтобы никогда уже не быть мужчиной, настолько бывает порой противна и омерзительна эта животная связь.

Люди как-будто уже заранее заключают в себе что-то страшное, как саму смерть, и даже когда они наполняются оргазмом, и им не хватает воздуха, они дышат как рыбы, выброшенные на берег, то есть попадают в чужую для них среду, забывают про все и целиком поклоняются как своим, так и чужим детородным органам.

Люди – грязные сволочи, они не понимают того, что творят, и может, поэтому мне так приятно бить по попе Мнемозинку, потому что я осознаю, что бью ее за дело, бью за грех, за грязь, за связь, которая лишает ее напрочь духовного смысла!

Жаль, конечно, что она в это время спит и ничего не чувствует, но лишать себя такого блаженства я тоже не могу, а днем она бывает такая жалкая, такая сонная, что у меня никак не подымается рука!

О, Боже, она такая красивая, неужели свет может исходить из такой чудовищной и грязной души?!

И почему мой страх, мое смущение перед этой виноватой душой настолько огромен, что я не могу, как все остальные быть обыкновенным самцом, и не есть ли мое бездействие тоже грех перед Богом, а если грех, то, как он вообще допустил его?! Ведь это же ужасно и незакономерно.

Я гляжу на нее спящую, чуть дыша, дотрагиваюсь до нее и тут же с ужасом отскакиваю как от вселенской заразы!

Неужели вся моя жизнь навсегда останется только попыткою или усилием переломить самого себя, изувечить, чтобы стать таким же реальным, как все эти обыденные грешные твари, что всю жизнь только и делают, что сношаются, и так глупо радуются своему животному забвению, даже осознавая всю его непристойность!

Неужели люди не могут любить друг друга духовно, на расстоянии, как дети?! Неужели им обязательно нужен этот грязный отвратительный секс?

Детородные органы согревают им душу, и это, и есть его ужасная суть. Недаром, этими органами не только зарождают новую жизнь, но еще и испражняются! И будто в насмешку Бог дал мне заниматься производством унитазов и сливных бачков!

Воистину, грязь человеческая имеет смысл только физиологического употребления!

А всякие там цветочки, стишки, признания и клятвы, взаимные предваряющие сношения ласки, всего лишь мучительно-стыдливое приложение к их физиологическому употреблению себя в пищу!

Употребление себя в чужое животное состояние!

Однако, именно я себя до такого употребления не допустил, и судьбою своей Мнемозинки распоряжался как Бог. Я делал с нею все, что хотел, а она, бедняжка, об этом не догадывалась, поскольку ее очень радовал молодой, красивый, богатый муж, ну, а свою противоестественную сонливость она списывала на собственное нездоровье из-за перемены климата.

Однажды на пляже, когда она все еще полусонная снова попросила меня о сексе, я даже умудрился ей сказать, что уже лишил ее невинности, и что вполне возможно она станет матерью моего ребенка.

Эта новость ее так потрясла и обрадовала, что она вмиг протрезвела, и даже на пляже прилюдно чуть не изнасиловала меня.

Пришлось моей Мнемозинке удвоить дозу снотворного!

Так что на следующий день она поднялась только в полдень, к обеду. Я за это время уже успел сходить искупаться и поиграть с нашим соседом по отелю, владельцем бензоколонки, Мишаней в теннис.

Мишаня слишком подозрительно интересовался у меня, почему моя жена ходит вся такая сонная и подолгу спит.

Пришлось и ему наврать с три короба! Сказал, что у нее такая болезнь, что она из-за любого малейшего волнения впадает в спячку как медведь по зиме.

– Надо же, какие есть болезни на свете, – удивлялся Мишаня.

И все же, хотя он мне и поверил, я после этого старался избегать с ним каких-либо встреч. Как говорится, не буди лиха и сиди тихо!

– Почему ты так сторонишься этого мужчину? – зевнула за обедом Мнемозинка.

И тут мне опять пришлось ей наплести что-то вроде того, что он мой конкурент по бизнесу и поэтому общение с ним может быть для нашей семьи очень вредно.

Мнемозинка мне тут же поверила и тоже стала бояться Мишаню, поэтому, когда этот здоровенный осел неожиданно присел с нами за стол, она заорала на весь зал таким чудовищным матерком, что Мишаня отскочил от нашего стола как ошпаренный, даже стул уронил!

С этих пор многие отдыхающие сочли мою жену сумасшедшей, и по возможности старались пореже попадаться нам на глаза.

– Какие все-таки люди сволочи! – жаловалась, глубоко зевая, Мнемозинка.

– А ты еще сомневалась, – усмехался я и снова подбрасывал ей вирнол.

Таблетки растворялись с шипением и поэтому, чтобы не привлекать чье-то внима-ние, я целовал Мнемозинку.

Она как сонная рыбка раскрывала свой жалкий ротик и еле-еле прикасалась ко мне, а по всему моему телу разливалась какая-то странная жалость, и я думал о себе, как о самом нечестном и самом несчастном человеке, а самое главное, меня ужасно бесила собственная ложь.

– И во имя чего я лгу? – спрашивал я себя и тут же отвечал, – чтобы не потерять ее!

Плохая она или хорошая, но она моя, она вся в моей власти и я делаю с ней все, что угодно. Например, после «парада планет», я научился втирать в ее иссеченные плеткой ягодицы питательный крем с облепихой, после чего рубцы и ссадины быстро затягивались, и Мнемозинке было уже совсем, почти не больно сидеть на попе!

О, Боже, я играю роль, едва надеясь на аплодисменты! Если только закидают какими-нибудь тухлыми яйцами! Интересно еще, как бы поступили Леонид Осипович и Елизавета Петровна, узнав об этом?! Наверное, попытались бы отнять Мнемозинку у меня, а меня самого упечь за решетку, Боже, как интересно! Я псих, садист-одиночка, но об этом никто не догадывает-ся, даже Мнемозинка бедная думает, что у меня что-то не в порядке с головой!

Это у человека, сумевшего в этой блядской стране организовать свой бизнес и получить прибыль, и не от нефти с газом, или золота с платиной, а от обыкновенных унитазов!

Срать надо поменьше, господа! А пока извольте, купить себе унитаз на любой вкус, выбор очень большой, есть даже с музыкой, вода льется из сливного бачка, а в это время грохочет сексуально распущенная музыка Оффенбаха!

И человек неожиданно наполняется гордостью от того, что только что испражнился! Очистил свое брюхо! Запачкал своим говном всю родную планету!

Когда Елизавета Петровна зашла в первый раз в наш туалет, она оттуда выскочила пулей, чуть ли не без трусов!

Вот насколько наших необразованных граждан, а особенно гражданок, пугает музыка Оффенбаха во время ритуального опорожнения кишечника!

Боже Всемилостивый! Прости мне грехи мои, хотя бы за музыку в сортире, ведь это я сделал для того, чтобы люди наслаждались собственным сраньем и облегчались безо всякой заботы! Чтобы когда их мучил запор или понос, они могли бы забыться в ласковой истоме французских опереток, а когда подтирались бумагой, слышали звон хрустальных бокальчиков!

Помните граждане! Все на этой земле рано или поздно превратиться в говно! Поэтому я пою свою хвалебную песню в честь говна, приносящего деньги!

Из дневника невинного садиста Германа Сепова: Атопос (странный, неуместный): Мнемозинка волшебным образом отвечает необычности моего желания, и больше всего моему неординарному характеру, всему стилю моего поведения…

Иными словами, Мнемозинка – служанка, раба моего Атопоса, и будет служить ему до конца своих дней…

Правда, иногда мне кажется, что своей атопичностью я привожу ее в дрожь… Возможно, и сама жизнь со мной ей кажется мучительно ложной вещью…

Хотя любой из нас остается до конца невыясненным, а значит, и неутоленным, невостребованным, как само желание… Мнемозинка хочет секса, требует секса, ищет его в моих бедных чреслах, но все же, если она захочет, она может превзойти саму себя, взяв себе за истину, что секс – это всегда грязь, место общей мерзости и действие всеобщего отвращения, превращения всех без исключения в скотов…

Мой Атопос бережет Мнемозинку и не дает ей оскотиниться, и пусть она этого еще не понимает до конца, но она уже это терпит, а значит, есть надежда на полное ее выздоровление…

Глава 6. Богатство как приманка

– Женщин и водки! – всю дорогу в самолете орал пьяный Мишаня.

Его худосочная жена в огромных очках, как лупоглазая дива, наполнилась страданием. Моя же Мнемозинка спала как убитая. Вид кучерявых облаков, скрывающих землю, впечатлял как стадо баранов.

Я же был все добрее и добрее к Мнемозинке, в последнее время я заменил кожаную плеточку, скрученную морскими узлами на страусиный веер, который по дешевке купил на Кипре у одного грека, а чтобы веер не сломался, я обшил его льняной тканью. От такого кнута на милой попке моей благоверной не оставалось никаких следов.

Она даже стала подумывать, что я бросил свое ужасное занятие, а я же только исхитрился попрятать свои безумные пороки, а потом, какие это еще пороки, ну, подумаешь похлестать разок-другой по попке своей же женушки!

Какой же это порок или грех?! Это не грязный секс, от которого случаются всякие заразы или громко орущие дети!

Это просто «парад планет», мое маленькое безобидное хобби! Кстати, вид крови нисколько не возбуждал меня!

Было время, когда я радовался мучениям Мнемозинки и ее ранам на попе, но как говорится, все течет, все изменяется.

В общем, игра осталась, а правила изменились!

Раньше мне доставляло удовольствие причинять боль своей Мнемозинке, сейчас же боль ушла на задний план, хотя сам процесс все еще увлекал меня!

Самое главное, что с помощью сильных транквилизаторов я сумел превратить жену в спящую царевну, в жалкую сомнамбулу, которая никогда не пробуждается до конца, и которая теперь мне покорна как маленькая несмышленая овечка! Вот и сейчас она проснулась и так сильно испуганно схватилась за мою ручку, словно я вот-вот исчезну.

Да уж, раньше бедняжка хотела секса, а сейчас ей достаточно одного моего присутствия!

Я глажу Мнемозинку ладошкой по голове, а моя Мнемозинка всхлипывает! Все-таки эти таблетки, кажется, здорово влияют на психику.

– Ты, знаешь, я, наверное, очень больна, – шепчет Мнемозинка, – у меня такое чувство, что я ничего не могу, и мне ничего не хочется! Но больше всего я боюсь, что ты, увидев, в какую разбитую колоду я превратилась, возьмешь и бросишь меня! Ведь ты в последнее время даже перестал бить меня своей плеткой!

– Ну, что ты, Мнемозинка, – улыбнулся я, крепко сжимая ее руку и внутренне содрогаясь от мысли, что она меня любит, – это совсем ничего, что ты приболела, такое часто бывает со многими людьми из-за перемены климата.

– Может ты и прав, – она попробовала улыбнуться, но губы ее не слушались, и вскоре она опять уснула.

– Да, блин, несчастная девка, – зашептал сзади меня уже давно притихший Мишаня, – ты уж, друг ее не бросай! Все равно она, видно, скоро отмучается!

– Да, что ты такое болтаешь, придурок?! – возмутилась его лупоглазая жена.

– Сама молчи, дура! С человеком поговорить не даешь! – обиделся Мишаня. – Эх, была бы ты такая же больная, я бы тебя тоже жалел и кормил из ложечки! – Мишаня призадумался и мечтательно вздохнул.

– Придурок! – еще раз возмутилась его жена и окончательно замолчала.

Самолет приближался к Москве, а меня мучило какое-то странное беспокойство, как Леонид Осипович и Елизавета Петровна отнесутся к сонливому и беспомощному состоянию своей дочери, и не захотят ли сводить ее к врачу?!

– Надо им сделать кругосветное турне, – вдруг осенило меня, – ну, а там можно еще что-нибудь придумать!

– Ты зря это, – прошептала во сне Мнемозинка, и я сразу весь похолодел.

Бывают же такие совпадения, от которых медленно, но верно сходишь с ума, а потом, когда ты поступаешь не совсем красиво, тебя еще начинает мучить твоя же глупая совесть! И откуда она взялась, дрянь такая?! А тут еще Мнемозинка во сне что-то припоминает, бредит, шепчет! И почему я живу такой ужасной жизнью? Неужели нет никакого другого выхода?!

– Для тебя нет! – ответило мое подсознание, и я от такого внутреннего диалога даже прослезился.

Себя пожалел, придурок! Придурок! Придурок! Возможно, все мужчины придурки, раз так своевольничают со своими женами! Они бы может и рады не своевольничать, но сама природа их призывает все брать в свои руки, все, что плохо лежит, да еще под тобою шевелится!

А потом, когда есть возможность почувствовать себя хозяином хотя бы одной красивой рабыни, то почему бы, этой возможностью не воспользоваться?!

Превратить современного человека в раба абсолютно не сложно, главное, чтобы он сам об этом ничего не знал!

То, что я молод, красив и богат, это всего лишь приманка! Мнемозинка как муха один лишь раз присела на мою паутинку, и сразу попалась!

Конечно, примитивному большинству нравится только секс, мне же неожиданно стало нравиться превращать свою Мнемозинку в беспомощное дитя! Я буду кормить ее с ложечки как ребенка, и наслаждаться ее сонливым курлыканьем! И бить ее спящую по попе я буду нежно-нежно, чтобы не разбудить ее. И спящую натирать своей противомикробной мазью!

Она будет еле вставать, еле ходить и держаться за меня, а я буду наполняться гордостью как самый внимательный хозяин к собственной рабыне, и даже не как к рабыне, а как к своей живой игрушке!

Между тем, наш самолет должен был очень скоро приземлиться в Домодедове, поэтому я попросил стюардессу сделать для Мнемозинки крепкий кофе.

Кофе действительно ее отрезвил, но ненадолго, поэтому из самолета по трапу, я ее почти нес на себе.

Заботливый Мишаня хотел мне помочь, и чуть было уже не подхватил мою Мнемозинку за бедра, но тут же получил от супруги прекрасный гол, удар миниатюрной, но весьма увесистой сумочкой между глаз.

– Сука! – только и смог из себя выдавить незадачливый Мишаня, быстро оставив нас с Мнемозинкой в покое.

– Что это с ней? – наперебой стали меня спрашивать встревоженные Леонид Осипович с Елизаветой Петровной, видя, как сонная Мнемозинка повисла у меня на плече.

– Да, вчера в баре немного перебрала, – слегка потупившись, ответил я.

– Нет, это все от климата, – пробормотала Мнемозинка и снова вырубилась.

– Вроде она и не пила никогда, – озадаченно вздохнула Елизавета Петровна.

– Видно, уже научилась, – нахмурился Леонид Осипович, – денег-то у них куры не клюют, вот они и швыряются деньгами!

– Да, причем здесь деньги-то, – обиделся я, – просто был прощальный ужин, ну и выпили немного! И вообще, Владик здесь?! – спросил я про своего водителя.

– Здесь, шеф, – вышел из-за колонны улыбающийся Владик.

– На, бери Мнемозинку, и положи на заднее сиденье, только осторожнее, дурак, не урони! – и я ловко перекинул Мнемозинку с плеча на плечо Владика.

– Вы прямо как с вещью обращаетесь с моей дочерью! – обозлилась теща. – То плеткой своей ее по заднице колотите, то спаиваете ее какой-то гадостью!

– Да, дорогой Герман, надо как-то уже перевоспитываться, – заговорил тесть со льстивой улыбкой, наступая при этом на ногу Елизавете Петровне.

– Как вам катер, понравился?! – спросил я.

– Ну, катер просто загляденье, – еще шире улыбнулся тесть, – двухмоторный, с широкой просторной каютой!

– Он туда уже девок стал водить! – пожаловалась Елизавета Петровна.

– Никакие это не девки, а женщины, врачи, когда мне плохо с сердцем, я всегда вызываю «скорую», и поскольку мне понравилось находиться на катере в кают-компании, мне там врачи и делают укол! – стал оправдываться Леонид Осипович.

– А зачем ты с ними затем по Оке-то гоняешь? – закричала Елизавета Петровна, – тоже, что ли сердце свое лечишь?!

– Да, просто хочется сделать людям приятное, вот и катаю их понемногу, – смущенно улыбнулся тесть.

– Однако я уже устал и надо ехать, – заметил я, – кстати, чтобы не будить Мнемозинку, поедете на такси, а мы к вам завтра приедем! Так что, езжайте к себе домой!

– Это как-то не по-людски, Герман, – заволновалась Елизавета Петровна, – надо хотя бы чайку попить с тортиком в честь приезда!

– Нет, теща, нам надо отдохнуть, – вздохнул я, – кстати, я вам с Леонидом Осиповичем приобрел тур, кругосветное путешествие на теплоходе! Сначала поедете в Париж отдыхать, потом в Англию, а оттуда уже на теплоход и в Америку, потом будет Австралия, Океания, а потом назад до Европы!

– Странно, чего это ты, Герман, такой добрый-то?! – неожиданно заорала теща.

– Слушай, чего ты так орешь-то?! – возмутился тесть. – Человек добро нам делает, а ты все время чем-то недовольна!

Люди вокруг нас даже оглядываться начали.

– Ну и семейка, вот уж вляпался, – с тревогой подумал я, – неужели и я с Мнемозинкой дойду до такого же маразма?! Нет уж, лучше в петлю какую-нибудь башку свою сунуть, чем терпеть над собой такие издевательства!

– Извините, мне уже пора! – покачал я удрученно головой и направился из аэропорта к машине, где меня поджидал Владик, наверняка, уже успевший уложить Мнемозинку на заднее сиденье моего золотистого «Мерседеса».

– Вы уж простите ее, у нее просто климакс от жары, – догнал меня у самой машины запыхавшийся от бега Леонид Осипович.

– И как вы ее терпите?! – удивленно прошептал я. – Ведь от одного только ее крика невзначай и помереть можно!

– Ну, так уж и помереть, – лукаво заулыбался Леонид Осипович, обнимая меня, – ладно, ты уж, Герман, не обращай на нее внимания. Это ей, наверняка, нездоровится! А вот за турне большое спасибо!

И поцеловал меня сукин сын прямо в губы, а еще подозревал во мне голубого! А сам с поцелуями лезет!

А может он мне таким образом рот затыкает?! Или заразить чем-нибудь хочет?!

– Герман, а у тебя денег не будет немного до этого самого турне? – зашептал Леонид Осипович.

– Так я же вам оставил несколько тысяч евро, вы что, уже за две недели все истратили?! – возмутился я.

– Тише, Герман, тише, – еще более мягко и успокаивающе зашептал Леонид Осипович, – просто моя стерва все забрала себе до копейки и держит меня около себя, как кота помойного!

– Ну, уж и вправду помойного?! – усмехнулся я, и быстро отсчитал тестю тысячу евро.

– Спасибо, касатик, Родина-мать тебя не забудет, – тесть снова облапал меня потными грязными ручищами, и побежал в аэропорт успокаивать тещу, а я весь обмазался антимикробной мазью, быстро прополаскал свой рот настойкой перца, и только потом сел в машину.

– И зачем вы ему столько денег дали, он же их все пропьет, да на баб спустит! – заулыбался Владик.

– А ты откуда знаешь? – спросил я, украдкой косясь на спящую Мнемозинку.

– Так он без вас меня постоянно эксплуатировал, то в кабак, то по проституткам его возил, – обиженно почесал свой длинный нос Владик.

– Да, тише ты, дурачина, а то Мнемозинка проснется, – одернул я его, – мало ли чего не бывает на свете! Если б ты половину своей жизни изучал северного оленя, может быть, и не так еще свихнулся!

– Уж это точно, – хмыкнул довольный Владик, трогаясь с места.

Совсем рядом, невдалеке от нас суровая теща уже вела за руку притихшего тестя к одному из стоящих такси, и мне почему-то Леонида Осиповича стало жалко, и он, как бы в подтверждение моего сочувствия, помахал мне рукой, тут же получив от своей жены подзатыльник.

– Интересно, как быстро я отправлю их в путешествие?! – вслух задумался я.

– Все очень просто, – пробормотала во сне Мнемозинка, и я опять похолодел.

Из дневника невинного садиста Германа Сепова: Невинность:

Невинность Мнемозинки я однажды прочитал в ее глазах. Невинность Мнемозинки борется сама с собой, она вне ее характера и вне ее судьбы, но иногда она выражает собою ее постоянно голодную потребность испачкаться о любое живое существо, соответствующее ее половой ущербности.

Пол – это уже сама ущербность, а влюбленные, т. е. сексуально-влюбленные – это ущербные люди.

Пол – признак деградации и вымирания всей человеческой цивилизации…

Поэтому я бережно охраняю невинность Мнемозинки, постоянно укладывая ее в сон с помощью вирнола.

Сон : Более всего я очарован сном Мнемозинки…

Во сне проявляются все ее невинные черты, во сне она словно возвращается назад, в свое детство, в тихое и укромное засыпание под одеялом…

Она даже спит как ребенок, и также как ребенок свертывается калачиком… Она беззащитна во сне и признается в этом самой позой, покоем своих обездвиженных рук, спокойствием чуть слышного дыхания, а самое главное, оцепенелостью своего полового органа.

Во сне она никогда не занимается онанизмом, отчего выглядит так очаровательно, как сказка, нарисованная на картинке..

Правда, иногда во сне она стонет, беспокоя меня своей генитальной эрекцией, но бывает это, слава Богу, так редко, что я все чаще не сплю, любуясь как спит Мнемозинка.

Глава 7. Любопытство из безумного верчения

Все действительно, оказалось очень просто, как пробормотала во сне Мнемозинка.

Идея кругосветного турне очень увлекла тестя с тещей, а слабость и сонливость была оправдана как переменой климата, так и прощальной попойкой.

– А я вроде и не помню, чтобы я пила, – зевала за столом Мнемозинка.

– Ах, дочка, какая же ты у нас шутница, – заулыбалась Елизавета Петровна, ее вчерашнее, подозрительное и одновременно язвительное отношение ко мне совершенно испарилось.

– Да, уж, дочка, ты уж постарайся все вспомнить! – поддержал жену Леонид Осипович.

– И чего вы ко мне пристали, я спать хочу! – снова зевнула Мнемозинка.

– Это у тебя от недосыпания, – вздохнула теща и, взяв Мнемозинку за руку, повела ее в спальню.

– Совсем, прямо, как ребенок стала, – с улыбкой оглянулась теща на меня, и закрыла за собой дверь в гостиную.

– Конечно, Герман, два месяца на одном и том же корабле, наверное, скучно будет, зато мы весь мир увидим, – зашептал тесть, когда мы остались одни.

– Ну, почему же скучно, – улыбнулся я, хитро поглядывая на тестя, – теплоход очень большой, там есть и бассейн, и кинозал, и множество ресторанов, баров, это считай, как небольшой город.

– А что, и проститутки там тоже есть? – заметно оживился тесть.

– Конечно, есть! Для тебя, дорогой тесть, у меня все есть! – засмеялся я, смело хлопая Леонида Осиповича по плечу рукой в резиновой перчатке.

– Тише, Герман, а то жена услышит, – взмолился тесть, – а как же их там можно распознать-то?

– Да, они сами кому угодно будут на шею вешаться! А потом там вся обслуга-прислуга этим занимается, это у них как дополнительный источник дохода! Но презервативы, Леонид Осипович, обязательно захватите, сейчас в мире всякой заразы, сам знаешь, сколько!

– Уж об этом, Герман, можешь не беспокоиться! – сразу повеселел тесть.

– И зачем я это ему говорю, – задумался я, – неужели только для того, чтобы сойти за своего, и побыстрее их отправить в эту чертову кругосветку?!

– А Мнемозинку-то не спаивай, все-таки дитя родное! – вдруг всхлипнул Леонид Осипович, а что это ты в перчатках резиновых?!

– Это я от аллегрии лечусь, – шепнул, покраснев я.

– Бедный Герман, такой молодой, и уже весь больной, – всхлипнул Леонид Осипович.

– Да, ничего страшного, скоро пройдет, – еще больше смутился я.

– И все-равно ты очень бедный, – продолжал всхлипывать Леонид Осипович.

Только сейчас я обратил внимание, что он уже где-то наклюкался.

– А денежку-то ты мне еще подбрось, – сквозь слезы нахально улыбнулся тесть.

– На проституток, что ли?! – усмехнулся я.

– Ну, Герман, ну, я же просил тебя потише, зачем это моей жене знать?! – опять перешел на шепот Леонид Осипович.

– Ладно, – вздохнул я, и протянул ему пачку евро, – этого хватит?!

– Сейчас, подожди, – оживился Леонид Осипович и со всей осторожностью стал пересчитывать деньги, тут же рассовывая их по карманам, а несколько купюр он умудрился даже засунуть себе в носки.

– Экий вы, Леонид Осипович, предусмотрительный! – удивился я.

– Да, Герман, жизнь научила меня очень многому! – заулыбался Леонид Осипович.

– А что это ты такой сегодня радостный-то? – вошла в гостиную Елизавета Петровна и начала с подозрительной гримасой внюхиваться в окружающий воздух.

– Что, уже выпил?! – она склонила голову над покорно раскрывшим свой рот Леонидом Осиповичем.

– Ну, так и есть, – усмехнулась она, – эх, Лёня, у тебя же сердце больное! О чем ты только думаешь?

– Так я ничего, я не с Германом, а с утра чуть-чуть бальзамчику «Рижского» выпил, – виновато улыбнулся тесть.

– Знаю я твое чуть-чуть! Хоть бы вы, Герман, как-нибудь на него повлияли! – обеспокоено вздохнула Елизавета Петровна. – Хотя может, вы тоже любитель?

– Да, нет, меня к этому как-то не влечет, – я рассеянно взглянул на них и подумал: «Неужели они скоро все-таки уберутся отсюда?!»

– Когда же мы, Герман, отъезжаем? – спросила теща.

– Завтра, я уже звонил! – я немного приврал, хотя Владик уже сегодня должен был приобрести билеты на завтрашний рейс!

– А что так быстро-то?! – удивилась Елизавета Петровна.

– Следующее турне только через полгода будет, – опять соврал я.

Ненависть с презрением лишали меня всякого стыда, поэтому вралось легко и свободно.

– Эх, дорогая, я всю жизнь об этом мечтал! – сжал в своих лицемерных объятиях Елизавету Петровну Леонид Осипович. – Герман такой молодец, и так о нас с тобой заботится!

– Вот это-то мне и не нравится! – задумчиво поглядела на меня Елизавета Петровна. – Неспроста все это, Осипыч, ой, неспроста!

Опять ее дурацкое подозрение! Еще немного, и она выведет меня из себя!

– Лизка, ну, ты неисправима! – засмеялся Леонид Осипович, подмигивая мне левым глазом. – Она, Герман, там, на севере привыкла от скуки из себя детектива разыгрывать!

Из любой мухи слона сделает! А кто чего потеряет – любую мелочь отыщет!

Боже, и чего они все болтают, неужели они все еще не понимают, что я от них устал! Время идет, а я все никак не дождусь их отъезда!

– Да, любая женщина, дорогой, сумеет постоять сама за себя, было бы только от кого защищаться! – хитро улыбнулась Елизавета Петровна.

– Эта дура еще надо мной издевается, – подумал я, – а я как дурак делаю им еще турне по всему свету!

Впрочем, я их и отправляю туда, чтобы подольше их не видеть, а приедут, так может, еще чего-нибудь придумаю! Я уже хотел от них как-то отделаться, но в это мгновение в гостиную вплыла моя сонуля, моя Мнемозинка!

– Мама! Папа! Вы не должны уезжать и бросать меня одну! – неожиданно заплакала Мнемозиночка, бросаясь к ним.

Черт! Выходит, она все слышала и стояла под дверью! Боже! Мне же скоро опять надо дать ей таблетки, уже и время подходит!

– А как же я, Мнемозинка?! – я постарался изобразить на своем лице серьезную обиду, и кажется, у меня это получилось, потому что теща вдруг встала на мою защиту.

– Мужа обижать, дочка, нехорошо! – насупилась Елизавета Петровна. – И потом, через два месяца мы уже приедем!

– Не знаю, не знаю, – поморщилась Мнемозинка, – Герману я, конечно, доверяю, но мне почему-то все равно очень страшно! Вот, увидите, если уедете отсюда, то обязательно что-нибудь случится! – еще громче заплакала она.

– Эх, ты, рева-корова, – прижал ее к себе Леонид Осипович, – и охота тебе реветь?! Ну, сама подумай, что с тобой может случиться, если ты живешь с таким любящим и таким заботливым мужем?

Мнемозинка немного поприглядывалась ко мне, и вскоре заулыбалась, убаюканная речами и ласками своего отца.

– Прости меня, Герман, даже не знаю, что это на меня такое нашло! – подошла Мнемозинка, обнимая меня.

– Да уж, Герман, ты ее постарайся понять и простить, – заулыбались хором тесть с тещей.

– Ничего, голубчики, – усмехнулся я про себя, – еще одна ночка, и вы быстро смотаетесь глядеть на белый свет, а ваша дочка будет целиком в моих руках! И уж тогда я постараюсь ее осчастливить, дорогую мою! Конечно, сам я с ней этим грязным сексом заниматься не буду, зато куплю ей в подарок пластиковый фаллоимитатор с пятискоростным режимом.

Я видел такие в секс-шопах на большой массивной подставке, и действуют они от обыкновенной электросети!

А я понаблюдаю, все-таки интересно, как Мнемозинка будет заниматься сексом с машиной, и потом к машине невозможно приревновать, это все-таки не человек, а машина, несколько железок с моторчиком и пластиковым покрытием, и больше ничего!

Вот уж будет наслаждение! Мнемозинку будет трахать искусственный член, а я буду мысленно трахать Мнемозинку, и экстаз Мнемозинки, вызванный действием этой машинки, сольется с моим духовным экстазом, пусть и невидимым, но существующим во мне.

Я даже не буду давать ей таблеток, чтобы она смогла прийти в себя и с чувством ослепительного восторга и счастья получить в подарок этот искусственный член и впустить его в себя! Она будет трахаться с этой машинкой, глядя мне в глаза, и мы сольемся!

Мы сумеем понять и оценить красоту наших чувств! От одного только взгляда на искусственный член, входящий в лоно Мнемозинки, я смогу испытать то, что люди называют оргазмом, а я называю ослеплением, ибо люди слепнут от своих чувств, как от солнца!

Они прекращают видеть все, ибо чувствуют только себя, свою глубь, свою ширь, и глубь, и ширь своего партнера!

Только я сам настолько духовный человек, что мне и не нужно заниматься сексом, достаточно просто один раз взглянуть, проникнуться чувством невидимого никому погружения в женщину как в тайну через один только пылающий и стремительный взгляд, чтобы навсегда прочертить линию земного горизонта и навсегда обозначить свою жизнь достижением ее смертной цели проникновением одного существа в другое!

И пусть мой Бог потом меня казнит! И пусть люди называют пороком то, что никогда сами не осознают!

А вслед за их непониманием рождается их зависть к тому, что они не только не понимают, но и не имеют, и не могут иметь в силу своей обыденной ущербности.

Человечество как витрина в магазине уже ущербно в силу одного только обозначения цен!

А люди как вещи стремятся быстрее продаться!

Вот и Леонид Осипович с Елизаветой Петровной очень быстро улетели в Париж, а оттуда в Лондон, а дальше на теплоход и вокруг земного шара!

Они были так заворожены целью своей поездки (ну, как же, объездить весь мир), что даже смутную тревогу своей дочери и ее нежелание их отпускать, восприняли не иначе как детскую обиду и зависть (ну, как же, мы-то едем, а она-то остается, бедная!)

– Все будет прекрасно! – мурлыкала в аэропорту Елизавета Петровна, обнимая и целуя нас с Мнемозинкой.

– А может вы не поедете?! – опять заплакала Мнемозинка.

– Ну, Мнемозиночка, ну, это же глупо, – погладил ее по головке Леонид Осипович, – мы же скоро приедем!

– Да, что ты ее все успокаиваешь! – рассердилась Елизавета Петровна. – Она просто не хочет, чтобы ее родители отправлялись в кругосветное путешествие!

– Совсем не из-за этого, мама, – огорченно вздохнула Мнемозинка, – я даже не знаю, как это объяснить словами!

– Вот и не надо ничего объяснять, – уже более снисходительно улыбнулась Елизавета Петровна и потрепала Мнемозинку за щеку, – слушайся мужа и веди себя хорошо!

– Спасибо тебе, Герман, и до встречи! – обнял меня нечаянно прослезившийся Леонид Осипович.

Мы еще некоторое время стояли с Мнемозинкой в аэропорту, хотя ее родители уже улетели.

– Знаешь, Герман, я тебя боюсь, – взглянула мне в глаза Мнемозинка, – ты такой добрый, но как раз это и внушает мне страх!

Как я уже заметил, прямые взгляды нисколько не облегчают нашего понимания, особенно, если в этих взглядах прячется умственная ограниченность.

Так или иначе, а Мнемозинка была глупа и чересчур правдива, а это почему-то внушало мне некоторые опасения, например, как она отнесется к моему сюрпризу, и захочет ли заниматься сексом с этой чудодейственной машинкой, а если не захочет, то, как мне тогда жить? Не пихать же мне самому этот фаллоимитатор в ее сонное тело?!

– Просто у меня такое ощущение, будто я сплю и живу как будто во сне, – продолжала свою речь Мнемозинка, грустно заглядывая мне в глаза, – а иногда мне кажется, что в твоих глазах прячется сам Черт!

– Ах, Боже, Мнемозинка, разве можно так думать о собственном муже, – засмеялся я, обнимая ее, и даже немного побаиваясь.

– Прости, но я говорю то, что думаю, – прошептала Мнемозинка, – может, от этого я кажусь тебе глупой, но люди, которые так думают и говорят, что думают, намного чаще вспоминают свое детство!

– А зачем его вспоминать-то?! – удивился я.

– Кстати, а где твои родители?! – неожиданно встрепенулась Мнемозинка.

– Мои родители уже давно умерли, – вздохнул я.

– Ты мне это уже говорил, а я тебя спрашиваю, где они похоронены?!

– Похоронены?! – растерялся я, поймав опять ее невыносимо пытливый взгляд. – У них нет могилы!

– Как это так?! – удивилась теперь Мнемозина.

– Они упали вместе с самолетом в море!

– И что их тела так и не нашли?! – никак не отставала от меня Мнемозинка.

Черт! Так она рано или поздно докопается до истины! Ну, не говорить же ей в самом деле, что моя мамаша сошла с ума и уже который год лежит в психушке, после того как ударила сковородкой по голове моего папашу.

Папаша тоже лежит в этой же, но не как психический, так как из-за травмы, после полученной сковородкой по голове он стал круглым идиотом!

– И чем вообще они занимались?! – довольно коварно и хитро улыбнулась моя Мнемозинка.

– Ничем, кроме секса! – неожиданно для самого себя прошептал я.

– Это уже интересно, – Мнемозинка с улыбкой обхватила меня за шею, и снова запустила свой противный язык мне в ротик, и так им завращала, что меня чуть-чуть не вырвало, и вообще мне стоило огромных трудов увезти ее из аэропорта.

Она все время чего-то боялась, а мне казалось, что так на нее действует вирнол.

Одних он успокаивает, а других, наоборот, доводит до полного сумасшествия, правда, это бывает уже после сна, который он же и вызывает.

Моя мамаша, например, от этих таблеток все время бьется головой об стену, а может она, таким образом, искупает вину перед моим папашей?! И кто знает этих баб? – Они все такие безумные и такие непредсказуемые, что даже самый невинный секс с ними может обернуться самой большой бедой!

Вот почему папаша мой, вместо того, чтобы быть нормальным человеком, превратился в идиота, а виноваты опять женщины!

Не путался бы он ни с какими бабами, может быть, мамаша и не ударила его сковородкой по затылку, а так, и он стал идиотом, и у нее в голове завелась шизофрения!

Может от этого у меня и отсутствует интерес к сексу! Впрочем, созерцателем его я еще быть могу, и даже очень любопытно, как это люди сношаются!

А насчет машинки я все здорово придумал, и Мнемозинка будет довольна, и я, наконец удовлетворю свое любопытство! Любопытство из безумного верченья!

Из дневника невинного садиста Германа Сепова: Дискредитация:

Мнемозина дискредитирована сама собой…

Наверняка, ее половой орган обладает неслыханной чувствительностью.

Однажды я своими глазами видел, как она с помощью правой руки теребила его, ну, а потом запускала в него всю руку, из-за чего вдруг лишилась сознания, что лишний раз подтвердило мою мысль о пагубности всякого сексуально-тлетворного действа…

Даже всего лишь раз наблюдая за ней, я чуть было не поддался ее безумным чарам… Само же омерзительное действо чуть не вызвало во мне гнусную эякуляцию…

Слава Богу, я был одет и удален от нее на вполне безопасное расстояние, иначе бы я был попросту схвачен и проглочен ее половым органом как несчастная жертва глобальной эмансипации…

Непристойность Мнемозинки расписана на ее лице… У нее жутко похабная мимика и ужимки самой настоящей проститутки.

Она столь непристойна, что готова оголять себя где угодно, лишь бы призвать к себе любое семяизвержение… Непристойность Мнемозинки – это не только потребность в наслаждении, но и потребность тайного завладения всем моим существом…

Правда, ее желание бывает чрезмерно глупым и ненавязчивым, однако, имея глубоко сексуальные корни, ее непристойность становится опасным элементом ее животного состояния, которое можно прервать только с помощью телесного наказания…

В этом смысле, попа Мнемозинки заключает в себе и нежность, и отречение от нежности…

Таким образом, я призываю Мнемозинку быть нежной духовно, а не сексуально-непристойной, проводя ремнем по ее попе черту наших телесных отношений…

Но в последнее время я чувствую, что она готова взорваться как бомба, ее непристойность уже вырывается наружу, и у меня остается всего лишь один шанс, вызволить ее наружу с помощью механического члена-вибратора, и в какой-то степени утолить свое любопытство в плане изучения ее непристойностей…

Глава 8. Волшебная чудо-машинка

Как только я перестал давать Мнемозинке снотворное, так у нее сразу на меня стали поблескивать хищно глаза, а уж как облизывается, у меня даже мурашки по коже. Я ей говорю: «Потерпи, Мнемозинка, очень скоро ты получишь такой необычайный сюр-приз, в нем, – говорю, – будет и секс, и удовольствие и нам с тобою будет так хорошо!»

– Да, о чем ты хоть говоришь-то? – удивляется Мнемозинка, и так ошарашено на меня смотрит, прямо как кролик на удава.

– Нет, Мнемозинка, – улыбаюсь я, – ты не должна торопиться, а иначе это не будет сюрпризом!

– Да уж, перспектива замечательная штука, если ты правильно одел очки, – усмехнулась Мнемозинка, пытаясь взбудоражить меня своим прикосновением.

– Не надо, Мнемозинка, перестань, – взмолился я, пытаясь оторвать ее цепкие объятия от своего тела.

– Но ты же только что говорил о сексе и об удовольствии, или мне это только послышалось, – криво улыбнулась Мнемозинка, уже отпуская меня.

– Понимаешь, дорогая, сейчас мне пора на работу, – попытался оправдаться я.

– У тебя вечно, то работа, то усталость после работы! И потом я себя очень внимательно рассматривала, и почему-то не обнаружила никаких признаков лишения своей невинности! Может, ты мне врал, на Кипре, что занимался со мной любовью, а?!

– Ничего я не врал! – от волнения я даже немного прослезился.

– Прости меня, милый, я такая дура, – Мнемозинка так нежно прижалась ко мне, что я очень расчувствовался и сам поцеловал ее в щеку.

Это был более менее терпимый поцелуй! Самое главное, что у меня не было во рту ее противного языка, а следовательно и меньше микробов попадало в меня!

– Ах, Мнемозинка, ты такая замечательная женщина, – мечтательно вздохнул я, прыская в себе ротик противомикробным аэрозолем.

– Ты, знаешь, а мне кажется, что я еще девочка, – хитро поблескивая глазами, поглядела на меня Мнемозинка, бесстыдно щупая себя между ног.

– Ладно, мне уже пора, – я, с трудом скрывая свое отвращение, поцеловал ее в щеку, и чересчур напуганный ее бесстыдством, отправился на работу.

– Настоящего мужика везде разглядишь, даже если он голый, – сказала мне недавно Мнемозинка. Честно говоря, я был весьма обескуражен ее фразой. Мне показалось, что втайне Мнемозинка издевается надо мной, а вместе с тем, я ее всеми силами готовил к сюрпризу. Что больше всего нужно искушенной женщине?! – Член! А не все ли равно, будет ли он мой, живой или искусственный?!! В общем, я весь был в предвкушении.

Пластиковый, на массивной подставке, с дистанционным пультом управления (какая радость, если я им сам буду управлять на расстоянии) он был мною уже куплен и хранился у меня на работе в сейфе.

Несколько раз я запирался у себя в кабинете и, затаив дыхание, ставил его на стол, отходил на три-четыре шага, предварительно соединив вилку с розеткой, и со слезами радости на глазах, нажимал на красную кнопку в дистанционном управлении, и член сразу оживал, он сразу, почти как живой увеличивался в размерах, и быстро делал вращательно-поступательные движения.

С виду он очень походил на насос, вроде как бы исчезал в этой самой подставке, и снова из нее вылетал. Его сизая головка, как живая, призывно блестела, олицетворяя весь этот чудодейственный механизм как будто живой плотью. Потом я нажал на другую кнопку, и член значительно увеличил скорость вращательно-поступательных движений. Нажав на третью кнопку, я сразу потерял его из виду. Теперь я видел только какое-то мелькание в глазах.

– Вот это скорость! – восхитился я. – Разве живой человек так сможет?! Да, никакой мужик на свете! Ничто не сравниться с этим пластиковым волшебством!

Женщины мира, не стесняйтесь пользоваться искусственными членами, и не завлекайте, и не зовите мужчин, ведь они – тупоголовое отродье, ведь они – импотенты, племя карликов по сравнению с этим искусственным членом! Господь оправдает вас, ибо вы заслуживаете гораздо большего, чем просто омерзительный секс!

Однако, прежде чем дарить такое чудо Мнемозинке, я решил это чудо на ком-нибудь проверить! У меня есть очень привлекательная молоденькая секретарша – Ниночка.

Очень многие считали ее моей любовницей, впрочем, она сама не раз пыталась соблазнить меня, еще год назад, когда только пришла ко мне на работу, но я сразу дал ей понять, что между нами должны быть только чисто служебные отношения. После этого Ниночка начала страдать!

Везде, где можно, она пыталась поймать мой взгляд и сказать мне своими голубыми глазками, что она меня страшно желает! Я же в ответ показывал ей язык и смеялся! Мне доставляло огромное удовольствие мучить ее.

Так или иначе, а лучшей кандидатки для испытания искусственного члена, чем Ниночка, я бы нигде и не нашел, поэтому в среду я вызвал ее к себе в кабинет и сразу без лишних слов предложил ей прямо на моем рабочем столе приступить к испытаниям.

– Вы хотите, чтобы я на ваших глазах трахнулась с машинкой? – горько усмехнулась Ниночка, и почти сразу на ее глазах появились слезы.

Мне некогда было раздумывать, что это, слезы стыда или радости, похотливого желания или позора, и поэтому, нисколько не мешкая, я вытащил из сейфа свою чудо-машинку и водрузил ее на стол. Ниночка, все еще продолжая хлюпать носом, покорно разделась и осторожно присела на слегка сморщенного и притихшего красавца!

Я тут же соединил вилку с розеткой и, отбежав от стола на приличное расстояние, нажал красную кнопку на дистанционном управлении, и Ниночка неожиданно вскрикнула, и я, увидел, как у нее между ног капает черная кровь, прямо на подставку!

– О, Боже, этот великолепный гигант лишил тебя невинности! – вдруг осенило меня, и я с восторгом сразу же нажал на другую кнопку, значительно увеличив скорость. Теперь Ниночка извивалась всем телом, а здоровенный пластиковый гигант все глубже и глубже проникал в ее молодое наивное тело!

О, Боже, какая прелесть! Я совершенно лишился дара речи! Нажимаю от радости третью кнопку, и Ниночка вдруг вся затряслась, как будто от воздействия электрического разряда, ее глаза уже начали вылезать из орбит, когда мне пришлось вернуться назад, в прежнее положение, нажав предыдущую кнопку.

Ниночка опять превратилась в извивающуюся чудо-змею, а я, застыв от восхищения, любовался их безумной связью.

Временами мне казалось, что это сам Бог трахает Ниночку с помощью искусственного члена! Вот она уже сама отзывается на его прикосновение, и ритмическими движениями бедер ускоряет процесс любовной схватки, еще немного, и я сойду с ума!

О, Боже, а почему я сам не могу вот так же проникать в Ниночку или же в свою Мнемозинку?! О, нет, нет, секс очень страшная и омерзительная вещь!

Я буду только созерцать, уже в одном только созерцании есть все, что мне нужно. Созерцать и больше ничего!

Я отключил машинку, и Ниночка сразу же полетела с подставки и со стола вниз, но я успел ее подхватить и уложить в кресло. Она закрыла руками глаза и очень протяжно, прямо-таки страдальчески зарыдала!

Наверное, ей было стыдно, а может хорошо?! И кто этих баб разберет, они все такие опасные, такие непредсказуемые! Даже и не знаешь, чего от них ожидать!

– А можно я еще разок попробую?! – вдруг сквозь рыданья прошептала Ниночка.

– Ну, конечно, – обрадовался я, подумав, что для Мнемозинки можно купить и помощней агрегат, с еще более массивной головкой, и с большим количеством скоростей, а так получается, что и дома, и на работе я смогу насладиться деяниями искусственных гигантов!

Конечно, с одной стороны, это можно принять за супружескую измену, но с другой стороны, я ведь никоим образом не касаюсь Ниночки, а просто скурпулезно наблюдаю, как она трахается с чудодейственной машинкой!

Ведь смотрят же люди порнофильмы, и никто из-за этого на них не обижается!

Кстати, было бы совсем неплохо, все это заснять на видео, хотя разве видео может сравниться с настоящей жизнью?! Никакие плазменные экраны с кристаллами не отразят ни одного кусочка этой яркой и восхитительной яви! Этого вечного, хотя и постоянно умирающего блаженства!

Теперь осталось только обрадовать Мнемозинку и купить ей такое же шикарное чудище!

Нет, Ниночка все-таки молодец, и если раньше я еще как-то сомневался в том, что Мнемозинке понравится мой сюрприз, то теперь я просто ликовал!

Я так был полон оптимизма, что еще немного, и я весь бы разлетелся на части! Единственное, что меня смутило, так это покупка еще одного чудища для Мнемозинки.

В секс-шопе, куда я снова заехал, стоял как раз такой же агрегат с массивной головкой, о котором я мечтал. Однако, длина искусственного члена меня как-то не устраивала, все-таки для Мнемозинки, как для более опытной и искушенной женщины, я хотел подыскать член более внушительных размеров! О чем я сразу сказал продавщице, пожилой женщине в рыжем парике и с очень густым макияжем.

И как только я с ней разоткровенничался, так сразу же эта бесстыжая фурия засмеялась!

– Извините, а для кого вы покупаете эту вещь? – немного отдышавшись от смеха, спросила она.

– Для своей женщины, – с обидой сказал я, стараясь не глядеть этой твари в глаза.

– Но вы-то хоть понимаете, что более длинный член ей просто разорвет матку?! – умудрено улыбнулась она.

– Простите, я об этом как-то не подумал, – покраснел я, и, быстро сделав покупку, будто ошпаренный, выскочил из секс-шопа.

Да, для меня, как для опытного мужчины, было стыдно проявлять такое очевидное незнание секса, и пусть я даже считал его грязной и омерзительной вещью, но все же на людях-то я пытался выглядеть настоящим мужчиной или мужиком, как сказала бы моя дорогая Мнемозинка.

– Шеф, вы приобрели искусственный член?! – заржал Владик, разглядев покупку на заднем сиденье.

– И какого черта тебя интересует моральная сторона моей жизни?! – заорал я на него.

– Простите, шеф, – Владик стыдливо присмирел и как всегда, резко тронулся с места.

– Сколько раз я тебе говорил, не отпускай резко педаль сцепления! – на какое-то мгновение мне даже захотелось ударить его кулаком в челюсть, но, потом мне вдруг захотелось посмотреть, как это происходит у мужчин, ну, то есть, как они в одиночестве могут возбуждаться и заниматься онанизмом, тем более, что я об этом слышал уже не раз.

– Слушай Владик, а ты бы не мог…, – и я прошептал ему на ухо свое настойчивое желание.

– Вы не шутите, – покраснел Владик, вжимаясь головой в плечи.

– Нисколечко, – засмеялся я, – а я тебе за это денег дам!

– Меньше чем за тыщу и не просите, – еще гуще покраснел Владик.

– Ну, естественно, а что естественно, то не безобразно, – засмеялся я и тут же с радостью отсчитал ему тыщу евро. Все происходило в темном переулке, под аркой какого-то дома, куда заехал Владик, отчего мне было почти ничего не видно, и я даже на него обиделся.

Вот, ведь хитрожопый какой! Ну, да черт с ним, пусть подавится этой тыщей. Как-то незаметно, под слабо различаемое кряхтение своего водителя, я окунулся в собственные мысли. Вот сейчас я приду, поставлю коробку на стол перед Мнемозинкой, потом осторожно разверну обертку, раскрою, и она тут же умрет от счастья!

Она тут же разденется и сядет на него, а я соединю вилку с розеткой, опять отбегу и включу дистанционное управление, и увижу слезу удовлетворенной радости и желания на глазах своей благоверной жены! О, это будет сказка, чудо! Мы будем глядеть друг другу в глаза, и одновременно плакать от счастья! Плакать от наслаждения!

– Шеф, уже все, – окликнул меня Владик.

– Да уж, – вздохнул я с огорчением, жалея потраченную тыщу, – ну, что ж, тогда вези меня домой!

Я едва дождался, пока мы не приехали, и вовсе не от стыда, что мой водитель совсем недавно занимался онанизмом за деньги, а потому что думал только о том, как Мнемозинка будет заниматься сексом с чудо-машинкой.

О, Боже, как же трудно бывает совладать от нетерпения мечтой, и схватив коробку, тут же выскочил из машины, с отчаянной радостью устремляясь вперед, к намеченной цели.

Лифт, как всякая равнодушная машина постепенно наполнялся моими безумными восклицаниями: «Ах, Мнемозинка! Волшебная чудо-скотинка! Сейчас тебе будет картинка! Безумная секс-машинка!»

И вот я раскрываю дверь, на моем лице обворожительная улыбка. Мнемозинка вся уже в ожидании, она уже понимает, что в моих руках тот самый сюрприз, о котором я ей без конца говорил. Мы вбегаем вместе в гостиную.

Она вся в нетерпении, дрожит, чуть ли не плачет от вожделения, а я судорожно глотаю воздух, раскрываю перед ней коробку и отхожу в сторону, давая ей все подробнее рассмотреть.

Потом с раскрытым от удивления ртом подходит к столу, внимательно приглядывается к чудо-машинке, потом быстро хватается рукой за искусственный член с массивной головкой, и с не менее тяжелой подставкой, и вдруг поднимает его над моей головой…

– Ай, Мнемозинка! Не надо! – ору я, зажмуривая глаза, но огромная подставка вместе с искусственным членом все равно летит в мою бедную головку!

Бац! И у меня в глазах поплыли разноцветные шарики! Хи-хи! Шарики! Ха-ха! Какие смешные шарики! Просто умора!

Последняя запись из дневника невинного садиста Германа Сепова: Быстрота:

В последнее время меня все больше волнует быстрота, быстрота с которой время неумолимо движется вперед, не оставляя нам места в грядущем.

Минуты, часы, дни пробегают страшно незаметно. С тех пор, как я встретил Мнемозинку, время вообще как-будто перестало для меня существовать.

Я все время чего-то боюсь, боюсь себя, Мнемозинку, окружающих меня людей.

Может, это происходит из-за того, что я не такой как все, что я не извращенец, как большинство живущих на этой дурацкой планете, и я это очень весьма тоненько унюхал?!

– Ну, и пусть все извращенцы, а я. вот, нет, ну, и что из того?! – Каждый любит другого человечка по-своему, и чаще всего извращенно, на свой звериный лад, и если это неправдоподобно смешно или чересчур чудовищно, то это совершенно не означает, что я, как человечек, как гражданин всей нашей необыкновенной Вселенной, не имею право на существование.

Да, конечно, Мнемозинка не получает от меня того, чтобы ей хотелось, она вроде и любит меня, и хочет меня как мужчину, но не может со мной никак осуществится и мучается, а с другой стороны, она ведь может и уйти от меня, она вполне свободна! И что ее держит, неужели мои деньги?!

Нет, даже не хочу об этом думать! А может ей поможет пятискоростной искусственный член?! И почему мне так страшно его ей дарить?!

Такое чувство, что я делаю что-то не так, совсем не так!

О, Боже всемилостливый, помоги мне, направь меня на путь истинный, путь блаженный, путь спасительный!

О, эта чертова быстрота, как же у нас все быстро проходит!

Глава 9. Мнемозина глазами судмедэксперта

Возраст делает человека циником. Наверное, это связано с тем, что в твоей жизни наступает момент, когда тебе очень многое дозволено, и в силу твоего жизненного опыта, и в силу достигнутого тобой положения.

Об уме я вообще не говорю, ибо в старости мы остаемся такими же детьми, какими были несколько десятков лет назад. Однако, я, как ни странно, как будто остановился в своем развитии, может в силу своей профессии судмедэксперта, где степень тяжести определяется не только силой воздействия твердых или тупых предметов, но и характером наступивших последствий.

Да и радости, конечно, мало, когда ты чувствуешь, что тебя все время используют как инструмент, который в нужное время может извлечь ответ на самый нужный вопрос.

Приблизительно таково было мое внутреннее состояние, когда я впервые встретил Мнемозину.

Помню серый дождливый день, когда ко мне пришел следователь Карл Иванович Лурье и принес мне постановление о назначении вроде бы обыкновеннейшей экспертизы, а именно, определить, ударился ли молодой человек о дверной косяк, не прибегая ни к чьей помощи, сам, получив закрытую черепно-мозговую травму, или кто-то из его ближних постарался, используя для этого какой угодно предмет.

Самое интересное, что сам молодой человек остался жив, но спрашивать его самого об этом уже не представлялось никакой возможности, ибо, как пояснил мне Лурье, человек этот от удара сразу же сделался круглым идиотом.

Забросив документы Лурье в нижний ящик стола, я как будто совсем забыл о них, но в середине дня, когда я уже готовился уйти на обед, ко мне в кабинет неожиданно и без стука вошла красивая брюнетка с пронзительно томным взглядом и с потрясающей фигурой, одетая в легкое, плотно облегающее платье с весьма прозрачной тканью, сквозь которую легко угадывались на двух небольших полушариях темные соски.

Как оказалось, это была Мнемозина, жена того самого молодого человека по имени Герман, получившего травму головы, и ставшего вследствие травмы круглым идиотом.

По ее прекрасному взволнованному лицу было легко разглядеть мотив ее прихода.

Мне даже не требовалось осматривать рваную рану на голове, чтобы понять, что именно она, эта милая и симпатичная женщина приложила свою руку, чтобы убить мужа!

Кажется, она тоже почувствовала по моему лицу, что я все уже понял, и поэтому присев без приглашения за мой стол, и поставив на край стола большую кожаную сумку, она сразу спросила меня в лоб: «Сколько?»

– Сколько чего? – улыбнулся я, чтобы выиграть время, ибо в этот самый момент меня стала преследовать одна лихорадочная и навязчивая мысль, связанная с этой прекрасной юной женщиной.

– Сколько вам нужно денег за грамотное оформление экспертизы? – спросила она, облизывая свои пересохшие и потрескавшиеся губы розовым язычком.

– Дайте подумать, – сказал я, хотя думал совсем не о деньгах, тем более, что я бы их никогда у нее и не взял, да и на фотографиях, которые приложил к своему постановлению следователь Лурье, из самой раны этого человека явно проступали очертания какого-то массивного предмета, но уж никак не дверного косяка.

Господи! Я уже пожилой человек, уставший от своей профессии, как и от самой жизни, старый закоренелый холостяк, да к тому же с фамилией Розенталь, как олигофрен, пялюсь на эту несчастную брюнетку, уже дрожащую всем телом и вытирающую слезы белым шелковым платком.

– Мне не нужны деньги! – чуть слышно сказал я, с огромным волнением вглядываясь в ее загадочные черные глаза.

– Что же вам тогда нужно?! – всхлипнула она, пряча глаза за носовым платком.

И почему она произнесла эту фразу?

Эта проклятая фраза как приманка рыбу, сразу же оживила меня, и я опять лихорадочно пустился на поиски нужного слова, а может быть желания, которое обязательно должно быть выражено за какую-то долю секунды быстрой почти мгновенной фразой.

– Мне нужны только Вы! – выпалил я, и весь покраснел как младенец.

Ох, уж это наивное чувство стыда, чувство щемящей близости к запретному плоду!

– Вы с ума сошли! – теперь покраснела она, и уже с интересом выглядывала из-за крепости, созданной ею из сплетенных наманикюренных пальцев в золотых перстнях и белого шелкового платка.

– Нисколько, – улыбнулся я, – я даже знаю день и час, когда я стану Вашим мужем!

– Да, вы же старый! – возмутилась она, и ее красивые волшебные глаза тут же вспыхнули от гнева.

– Неважно! – вздохнул я. – Самое главное, что меня это вполне устраивает! И мне к тому же давно пора на отдых!

– Да, разве вы сможете еще быть в постели мужчиной?! – засмеялась она.

– Еще как смогу! – я вполне серьезно поглядел ей в глаза, и она перестала смеяться.

Я быстро подошел к двери и защелкнул ее на замок, и так же быстро задернул штору.

– Что, прямо здесь?! – удивилась она, не поднимаясь с кресла.

Я присел возле нее на пол, на колени, и сначала проверил ее реакцию на легкое прикосновение моих пальцев до ее обнаженного колена, иными словами, я проверил, доступен ли предмет моего вожделения предмету моего обожания!

Он был доступен, но почему-то сама девушка показалась мне недоступной.

Натянутая как струна, широко расставив свои стройные ноги, и совершенно обнажив их из-под коротенького легкого платьица, она бормотала себе под нос что-то невнятное о каких-то смертных грехах.

– Что это с вами?! – спросил я.

Услышав мой вопрос, она даже не заметила, как я сел на ковер и легко стащил с нее трусики из-под коротенького платьица…

Мой фаллос вошел в нее мгновенно и блестяще, за секунду до этого он сиял на солнце, как клинок обнаженной сабли, правда, на какую-то долю секунду встретив на своем пути незначительное препятствие, которое он тут же быстро преодолел.

От удивления она не успела даже вскрикнуть, а я от собственного удивления излил в нее все свое семя, в ее юное и сочащееся кровью от моего проникновения лоно.

– Так ты еще девочка! – от изумления прошептал я, прижавшись к ее груди и ощутив, как бешено колотится и ее, и мое сердце.

– Н-да, вот такие бывают профессора, деточка, – минутой позже говорил ей я.

Она была настолько шокирована всем происшедшим, что даже не плакала.

Впрочем, мне и самому все это было в диковинку!

Замужняя женщина, пришедшая меня подкупить, оказывается не только потенциальной убийцей своего мужа, но и еще невинной девушкой!

Как ни странно, но после нашей близости, она вдруг всего меня обняла и прижалась ко мне.

Как-будто мое проникновение в нее тут же наполнило ее любовью. Я уже давно заметил, что к первым своим мужчинам женщины очень быстро привыкают, и потом им уже нелегко с ними расстаться!

И все же самым удивительным для меня было то, что Мнемозина после всего этого никак не хотела, чтобы я подделывал результаты экспертизы.

Неожиданно она захотела сесть в тюрьму, правда, это было всего лишь мимолетным порывом, потому что через несколько минут она, еле выговаривая слова, и со слезами на глазах, замечу, с самыми жгучими слезами, все же согласилась стать моей женой, ради нужного ей результата экспертизы.

– Правда, я этого не хочу! – заплакала она, и по интонации ее голоса, и по ее судорожному плачу и безумному хватанию ртом воздуха, я понимал, как ей стыдно, и влюбился в нее, и провел языком по ложбинке между двух полушарий, а затем жадно присосался к одному из ее нежных сосков.

Ее тихий, звучащий в ласковой тональности плач только усиливал мое желание, которое накатывало на меня бурными волнами, и вскоре мой пенис опять отвердел, и я опять вошел в нее, но уже не резко, как в первый раз, а медленно, ощущая раскрывшейся головкой каждую складочку ее первозданного лона. Препятствие было сломлено, и теперь мой хобот извивался в ней безумным змеем.

– Мне больно, – шептала она сквозь слезы, с силой хватая запястья моих рук, жадно сжимающие полушария ее великолепных грудей, но я с еще большим пылом входил и выходил из нее.

Тогда она укусила меня за плечо, но это только усилило мой безумный порыв, еще немного и она вдруг закричала, едва осознав слепую вспышку своего насквозь пронзенного наслаждением разума, и вся, поникнув, повисла на моем плече. Она плакала, вздыхала, как ребенок, быть может, впервые пожелавший перехитрить этот мир и попавшийся неожиданно с поличным.

О, Господи, какая все же большая разница, не хочет человек грешить или не умеет!

Ее обман – грех совпал с моим обманом и грехом, и мы совокупились.

Неожиданно по ее лицу пробежала волна наслаждения, и я в эту минуту подумал, что может быть, она все же привыкнет ко мне, и не будет обращать внимания на мой возраст, если я смог с первого же раза извлечь из нее волну наслаждения, которая продолжала оставаться на ее лице как доказательство моего интимного триумфа.

Обед уже заканчивался, а мой фалл продолжал извлекать из нее неожиданные звуки.

Вскоре в дверь кабинета кто-то настойчиво постучал кулаком, но я продолжал оставаться в ней как во сне, как в изумительном и волшебном абсурде собственного существования!

Абсурд был мне необходим как воздух, как вода!

Без абсурда бы истощился запас моего жизненного терпения, особенно при постоянном общении с разлагающимися трупами, и, наконец, иссякло бы столь необходимое любопытство, любопытство, на котором замешана вся моя жизнь!

Я давно уже понял, что человек не может умереть безвинным существом.

Еще в детстве, посещая изостудию, я нарисовал акварелью небольшую картину, на картоне, сопливый мальчишка бросает во всех проходящих мимо него людей комьями грязи, и все прохожие, заляпанные с ног до головы грязью, с большим удивлением смотрят на него, и словно понимают, что только от одного прикосновения небольшого кома грязи к их телу, они все стали грязными, и им уже никогда не отмыться, ибо любое прикосновение грязи к тебе делает тебя грязным на всю жизнь.

Вот и сейчас я чувствовал себя и грязным, и усталым, как будто бы уже прожившим всю свою жизнь без остатка, и в то же мгновение, а может быть именно в нем самом, я ощутил весь смысл своего земного восхождения…

Я видел ее голое тело как белый чистый снег, и вся она как во сне казалась мне безумно далекой и неузнаваемой.

Губы мои были очень напряжены, и казалось, все еще целовали ее и втягивали в себя ее соленые слезы с разгоряченных щек…

Я продолжал тихо проводить ладонями по ее животу и бедрам, по ее волосатому лобку и плечам, мои руки тихо кружились по всему ее телу, словно боясь нарушить эту удивительную тишину.

Кто-то за дверью стучался в нее, кто-то проходил мимо по коридору, далекие голоса как позывные неизвестных галактик едва достигали нашего слуха, как тут же убегали прочь…

Она что-то шептала, плакала, потом неожиданно трогала мое постаревшее лицо дрожащими руками…

Теплые и необъяснимо родные, они при каждом своем прикосновении будто прирастали к моим горящим щекам, как крылья сказочной птицы.

В какую-то минуту я стал бессознательно повиноваться ей, словно был частью ее собственного тела…

А она повиновалась мне…

Есть у человеческой плоти одно волшебное свойство, когда ты можешь касаться своей возлюбленной не руками, а всей душой и связанной с ней нервными окончаяниями, когда физиология переплетается с сакральной тайной души, и она, душа отдает тебе все свое тепло, вбирая в себя по капле ее живую душу, души словно обмениваются своим теплом, в то время как фаллос – воплощение страсти и огня, пробирается в ее таинственную глубь, и освещая ее всю своим внутренним светом, я уподобляюсь ее собственному теплу, телу, томлению вожделенно томящемуся в нем…

Ее вздрагивающие бедра лежали на мне пойманными сернами… Горьковатый запах наших греховных тел все явственнее обнажал красоту нашего безмолвного погружения друг в друга…

И снова в причудливом кружении ее лобка, лобызающего всем своим притягательным возвышением мой отвердевающий фаллос, мой корабль вползающий, влетающий и раздвигающий ее таинственные недра первозданной, и кажется, никогда неиссякаемой плоти, в томительной жажде ненасытных губ, и в бьющемся сумасшедшем оргазме, в кровотоке, мы не просто воплощались в голодных тварей – мы сами возникали и тут же пропадали фантастическими тенями, мы бились и падали, словно в первобытных конвульсиях, и снова уходили в себя, на самую темную глубину опустошенного и низверженного рассудка.

Этому состоянию даже спустя много лет никак нельзя подыскать какое-то имя, или название, одна только удивительная чистота в груде разгоряченных растаявших тел…

– Пусть я старый, – думал я, – и даже очень старый, но именно сегодня я по-настоящему почувствовал ради чего я жил все это время, я жил ужасно, я жил просто так, по какому-то странному заранее заведенному распорядку, изо дня в день, с утра до вечера я вскрывал трупы или разглядывал раны и ссадины на живых, их рентгеновские снимки, и писал заключения, в которых не было ни одного поэтического слова, одни лишь факты и описания фактов, как ущербности самого бытия.

А ближе к ночи я как оглашенный стремился в один из ресторанов, где всегда находил какую-нибудь одинокую женщину, готовую переспать с тобой за деньги или даже просто из любопытства. Несколько сотен женщин за одну несчастную жизнь, и ни одного запомнившегося лица! Неужели я всю жизнь только и делал, что сам себя же обкрадывал?!

– Ты будешь моей женой, – опять сказал я, крепко прижимая ее к себе, как только что приобретенную мной вещь.

– Неужели я такая дура, что выйду замуж за старика, – засмеялась она.

Теперь в ее смехе обнаруживался хорошо знакомый цинизм, я одним проникновением в ее лоно, будто помимо собственного семени излил в нее еще много желчи и грязи, приобретенных мною за долгие годы существования, и теперь она была такой же, как я и сам, такой же злой, несчастной и родной, легко узнаваемой по искривленной улыбке. Впрочем, ей было больно только с непривычки, даже излив в нее свое семя, мой ствол продолжал оставаться в ней, в ее вдохновенно пульсирующем лоне.

И то, что она стала со мною говорить, даже ощущая его внутри себя, лишний раз подтвердило мою догадку, что она преступила этот незамысловатый рубеж, и теперь уже вся в моей власти, и готова покорно сносить все, что создал я, ее повелитель!

От одной только этой мысли я снова излил в нее семя и почувствовал себя неожиданно цветущим как во времена своей былой молодости, когда был переполнен всякой силой.

– Я ненавижу тебя, – она опять заплакала, а я опять вбирал, втягивал в себя губами ее соленые слезы, в то время как мои пальцы зарывались в ее черных курчавых волосах.

Я всегда следовал правилу: люби, если можешь любить, и никогда не пытайся себя сберечь, ибо все сбереженное тобой – это просто кинутое на ветер.

Возможно, на меня так действовали трупы, которые я ежедневно вскрывал. Я безнаказанно резал их, препарировал как лягушек, дотрагивался до их внутренностей, и при этом чувствовал себя очень несчастным человеком.

Однажды мне пришлось вскрывать тело своего старого друга. Это было ужасно! Я бы с большой радостью отдал это тело Борису Иосифовичу Финкельсону, но не мог, поскольку, как-то раз, по глупости пообещал своему другу на его дне рождения, что если он умрет раньше меня, то тело буду вскрывать именно я.

Думаю, что моему другу было уже все равно, а вот по отношению к самому себе это был верный садизм! Конечно, я мог бы и отказаться от своего обещания, но я дал ему слово!

– В твоих рассказах почему-то присутствует какой-то жуткий смысл, – прошептала Мнемозина.

Мы уже выпили с ней по стакану спирта, закусив черным хлебом с салом, на который я по старой привычке намазал мёд.

– А разве в том, что ты сделала идиотом собственного супруга нет ничего жуткого?! – усмехнулся я.

– Он и при жизни был совершенным идиотом, – уже не прошептала, а с какой-то удивительной ненавистью в голосе, произнесла Мнемозина, и присев возле меня на пол, прижалась к моим ногам. Прямо, как брошенная всеми собака. Я попытался ее погладить ладонью по голове, но она тут же отдернула от меня голову.

– Не надо, – поморщилась она, – он меня тоже так же гладил, а я не хочу никаких воспоминаний о нем!

– Неужели вы так плохо с ним жили?! – удивился я.

– Но я же сказала, что он был идиотом! Круглым идиотом, и еще к тому же извращенцем, садистом!

– Однако, когда ты выходила за него, он ведь не был идиотом?! – прищурился я, пытаясь уловить хоть слабый намек на ее искренность, – или разве ты не могла с ним развестись?!

– Могла, но не хотела, – вздохнула она.

– И что же тебя к нему влекло?! Деньги?!

– Не только они, была еще какая-то странная удивительная жалость, какая бывает к несчастным людям, даже к идиотам, каким он и был! – ее глаза растерянно ловили мой упрямо нацеленный взгляд.

– То, что он был идиотом, это еще как-то понятно, а вот то, что он был… – я взглянул на Мнемозину уже с изрядной долей иронии.

– Конечно, раз я пыталась убить его, то само собой, в личных целях я могу искажать факты! И это вполне логично!

Однако сейчас я беседую не со следователем, не с судьей и прокурором, а с ничтожеством, который, воспользовавшись моими проблемами, лишил меня невинности, а теперь еще принуждает к браку!

– Какой пафос! – призадумался я. – Однако некоторые так любят пафос, что впадают в него с любым текстом! Как актеры на сцене!

– Ну, пожалуйста, ну, давай разойдемся по-хорошему! – заплакала она. – Неужели тебе недостаточно будет одних денег!

Ведь на эти деньги ты вполне можешь купить себе сколько угодно женщин!

– Женщин на одну ночь и тоску на всю оставшуюся жизнь?! – вздохнул я.

– Да, ты просто ненормальный, – с негодованием поглядела на меня Мнемозина, – мало того, что ты лишил меня невинности, так ты еще хочешь, чтобы я тебя ублажала всю свою жизнь!

– Не ублажала, а была моей женой, – нахмурился я, и снова разлил спирт по стаканам, – человек побеждает порой тогда, когда перестает быть самим собой! Не знаю почему, но я неожиданно полюбил тебя, и я бы никогда и ни за какие деньги не согласился подделывать результаты этой экспертизы! И дело не только в моей честности, даже судя по ранам Германа на снимках, нельзя избежать очевидного вывода о том, что кто-то приложил к его голове свою руку, а то, что ты, почти сразу как началось следствие, прибежала ко мне, лишний раз подтверждает твою вину!

– Ты просто старый козел! – снова расплакалась Мнемозина, но когда я протянул ей стакан со спиртом, она охотно выпила.

Теперь она была сильно пьяна, и как-то страстно безумно улыбалась, глядя мне прямо в глаза.

Я легко поставил ее на четвереньки и снова проник в нее.

Ее грубые оскорбительные для меня слова, еще сильнее разожгли мое желание, своим проникновением в нее я как будто возвращал Мнемозину в животное состояние, доказывая тем самым всю бесполезность ее слов, как и ее эмоциональной вспышки.

Я опять умело довел ее до оргазма, словно клещ, присосавшись к ее нежной шее, оставив с правой стороны заметный красный засос.

В эту минуту я хотел, чтобы она принадлежала только мне одному, весь свет, все человечество и вся моя жизнь оставались где-то далеко в глубинах подсознания, и казались неудачными и никому ненужными вещами.

Я наслаждался всем ее существом, ее юная красота, прелестный изгиб тела, легкий взмах руки и горячее прерывистое дыхание на глазах воссоздавали сказочный образ, образ, навеянный снами, мечтами, всем недостаточно реальным, чтобы существовать на этой земле… Она возникла словно чудо на мгновенье…

– Ну что, добился своего, – прошептала она, откинув голову назад, мне на плечо.

– Кажется, добился, – прошептал я, и быстро прислонившись, поцеловал ее в губы.

О, как же прекрасно, как хорошо ее всю ощущать, чувствовать, целовать! Я целую ее губы, а мне кажется, что я целую все ее тело, каждую ее складочку, и бьющийся в ее груди комочек, и самую-самую нежную кожу…

Глава 10. Любовь как чувственная психопатия

Мы с Мнемозиной вступили в брак, не дожидаясь ее родителей из кругосветного турне.

Таково было мое желание, и Мнемозина подчинилась ему, и вообще с того самого памятного дня, когда она впервые пришла ко мне, и я впервые овладел ею в своем кабинете, прошло немало событий.

Первым встрепенулся Карл Иванович Лурье.

Узнав о том, что я женился на его подследственной, да к тому же еще проводил экспертизу ее бывшего супруга, с которым она быстро развелась как с психически больным и недееспособным гражданином, Лурье назначил повторную экспертизу, но тут уж меня выручили коллеги!

Им даже не требовалось давать никаких денег, тем более что в прошлом это были мои ученики!

Тогда Лурье назначил комплексную экспертизу с участием психиатров, но вывод был однозначен – Герман сам ударился головой о косяк, к тому же он и ранее обнаруживал признаки психического заболевания.

Как оказалось, это совпало с некоторыми фактами, которые накопал и сам дотошный Лурье!

Так, водитель Германа Владик дал показания, что шеф заставлял его в машине заниматься онанизмом, за чем сам наблюдал с огромным удовольствием и заплатил ему за это неплохие деньги.

Также его секретарша, еще совсем молодая девушка, призналась, что ее шеф неоднократно уговаривал ее оголять ягодицы, по которым с нескрываемым восторгом хлестал специальной кожаной плеткой, за что она постоянно получала солидную надбавку к своей зарплате.

Мнемозина эти откровенные факты восприняла почти безо всякого удивления, да к тому же и огорчаться ей было вредно, так как от меня она была уже беременна!

Я быстро почувствовал, что беременность – это большой козырь, как в руках женщин, так и мужчин, в зависимости от того, кто кого хочет сделать своим супругом или укрепить свой брак!

В конкретном случае это козырь был в моих руках, ибо давно уже понял, что только дети по настоящему могут связать двух супругов, и как желание увидеть в них свое будущее и продление рода, и как общая любовь к ним, и голос их крови, объединяющийся в одном живом создании!

Кроме всего прочего нас объединил секс! Мнемозина постепенно поняла, что главное это не мой возраст и не моя внешность, а то удовольствие, которое я ей приношу, когда физически обладаю ею и завершаю сам акт нашим общим оргазмом!

Когда человек кричит в момент физического наслаждения и уже не помнит сам себя в момент близости, то потом, даже, несмотря на отсутствие любви, он наполняется к тебе глубочайшей благодарностью!

Как, однако, бывает легко перевернуть весь мир одним движением плоти! Изо дня в день, приобщая свою Мнемозину к сексу, я заметил, что она настолько осмелела, что обращается со мной уже как с подопытным кроликом.

Ее молодое горячее любопытство, как и жадное, до грехов тело, все чаще и чаще требовало любви, если так можно назвать наш секс.

Я овладевал Мнемозиной сзади, спереди, сбоку, лежа на письменном столе или в ванной, заполненной водой, стоя возле камина, напротив огня, абсолютно все возбуждало и притягивало ко мне Мнемозину.

Любая вещь, предмет вовлекались в хоровод наших безумных совокуплений!

Возможно, это объяснялось тем, что период полового созревания Мнемозины совпал с периодом ее активного полового увлечения.

Правда, вся наша чувственная психопатия длилась совсем недолго, после двух недель активной половой жизни Мнемозине стало неожиданно плохо, и мой знакомый врач-гинеколог Новоселов запретил нам заниматься сексом во имя сохранения будущего плода.

Тогда Мнемозина превратилась в дикую кошку, она каталась по постели, испытывая страшный зуд во всем теле.

Ее влагалище зудело, чесалось, как человек, не мывшийся годами.

Проникнувшись к ней сочувствием, я приучил ее к оральному сексу.

Теперь стоило мне только расстегнуть на брюках ширинку, как Мнемозина тут же хватала мой фаллос нежными губами!

Она удивительно легко овладела этим изящным искусством, чарующими прикосновениями губ извлекать из моей флейты прелестные звуки.

– О, ты меня спас, – шептала потом она, выделяя из себя слезы наивной детской благодарности…

Она почти не подозревала, что мне может быть тоже хорошо от ее чудных прикосновений. Через неделю из кругосветного турне вернулись родители Мнемозины.

По вполне понятным причинам Мнемозина в аэропорт поехала встречать их одна. Она решила, что так будет лучше, что сначала она должна их постепенно подготовить, а потом уже и обрадовать в кавычках, она так и сказала – обрадовать в кавычках, давая мне понять, что для ее родителей наш брак будет чудовищным сюрпризом!

Впрочем, я и сам это чувствовал.

Слишком большая разница в возрасте между нами, плюс моя смехотворная зарплата и пенсия по сравнению с тем богатством, которое досталось Мнемозине, как бы по наследству от ее чокнутого супруга, все это вместе выглядело ужасно неправдоподобной насмешкой над ее еще вполне молодыми родителями.

Все-таки они были моложе меня на двадцать три года, сама Мнемозина моложе меня на сорок три!

Главное, о чем мы договорились с Мнемозиной, не посвящать их в тайну уже закрытого следствия по подозрению Мнемозины в совершении покушения на убийство ее бывшего супруга и уж тем более не говорить им, что именно я был судмедэкспертом по этому делу, после чего сразу же ушел на пенсию.

Думаю, этот договор еще более укрепил наш брак, к тому же любая тайна очаровывает людей их собственным молчанием, а в ожидании намечающейся бури коллективное молчание выглядит намного солиднее!

Надо сказать, что нетерпеливая Мнемозина, как только увидела своих родителей в аэропорту, так сразу им все и выложила. Разумеется, о следствии не было ни звука, но и того, что она им рассказала, было вполне достаточно, чтобы Леониду Осиповичу потребовалась скорая медицинская помощь.

Как потом мне объяснила Мнемозина, у ее родителей при встрече были такие глупые и счастливые лица, что ей сразу захотелось внести в их чересчур удачливый облик кое-какие существенные изменения!

Однако при виде меня их шоковое состояние сменилось впечатлительным приступом ярости.

– Да он же тебе в прадеды годится! – заверещала Елизавета Петровна, сотрясая в своих мучительных объятиях не менее удивленного Леонида Осиповича.

– Дочка, этот старый хрыч и есть твой муж, – прошептал изрядно потрясенный Леонид Осипович, хотя очень вскоре он только охал, сидя на диване и закатывая к потолку свои мутные от слез глаза.

Временами мне казалось, что они нарочно притворяются больными и сумасшедшими, чтобы образумить свое половозрелое детище.

Они никак не могли понять, что нас с нею объединяет, в то время как нас с самого начала объединила одна криминальная тайна, тайна, которая быстро растворилась в другой сакральной тайне нашего проникновения друг в друга, когда я вдруг неожиданно превратился для Мнемозины в первооткрывателя ее таинственных глубин, где всякий человек превращается в волшебного зверя, и лишь впоследствии, сойдя с небес на землю, и возвращаясь снова в естество, я остаюсь ее любимейшей игрушкой.

– Это же просто наглость, соблазнять совсем еще неопытного ребенка! – тяжко вздыхал Леонид Осипович, сидя на диване и посасывая валидол.

– Да еще, какая наглость! – орала Елизавета Петровна, брызгая на всех слюной, как припадочная.

– Кажется, она была замужем, – я поглядел на Мнемозину и улыбнулся, а она поглядела на меня, и тоже многозначительно улыбнулась.

– А вы, значит, уже и проверили! – злорадно ухмыльнулась Елизавета Петровна.

Улыбка с лица Мнемозины тут же исчезла. Она пыталась что-то сказать матери, но только хватала воздух раскрытым ртом, почти как у меня, в первый раз в кабинете, когда я ей внезапно овладел.

Постепенно я обратил свой взгляд в окно.

Почти всегда, когда на меня кто-то производит плохое впечатление, я инстинктивно ищу реальности в любом другом предмете! За окном в счастливом одиночестве бродил по подоконнику старый воробей. Втайне я ему уже завидовал. Простота его незатейливой жизни поражала меня отсутствием каких-либо проблем.

– Вот бы быть такою же птичкой, – забывшись, вслух подумал я, глядя на воробья, и весь покраснел, стараясь не оборачиваться, на продолжающую кричать тещу. Однако теща тут же уловила мои слова и сразу же отрывисто прохрипела: «Обрюхатил, сукин сын, а теперь полетать хочешь?!»

С некоторым любопытством я оглянулся на Елизавету Петровну, и даже мысленно ее пожалел. Бледная как Смерть, теща едва держалась на своих ногах, глаза ее были полны такой незавуалированной ненависти, что казалось еще немного, и ее хватит апоплексический удар.

– Да, вы, мама, так уж сильно бы не волновались, – улыбнулся я, хотя моя улыбка едва дотягивала до ушей.

– Лёня, ты слышал, он меня мамой назвал?! – еще больше возмутилась теща.

Леонид Осипович, все еще охая на диване, лишь кивнул головой в знак согласия на все громы и молнии, которые метала вокруг нас молодая теща.

– Мама, может вам лучше поехать к себе домой?! – жалобно взглянула на нее Мнемозина.

– Ты, что, выгоняешь нас, родителей?! – издала потрясающий вопль Елизавета Петровна. – Из-за этого старого пердуна?! Да?!

Почему-то мне показалось на минуту, что еще совсем немного, и ее сосуды головного мозга лопнут от перенапряжения!

– Да, не стоит так нервничать-то, – опять попытался улыбнуться я, но, по-видимому, от волнения состроил такую отвратительную гримасу на лице, что теща от удивления ахнула, а Мнемозина рассмеялась самым бесстыднейшим образом. Один Леонид Осипович весьма театрально изображал на диване охающего филина.

Я заметил, что от предков у Мнемозины уже начинается истерика, и действительно, и минуты не прошло, а она уже заревела во весь голос как маленькая девочка, в некотором смысле она на самом деле была еще совсем ребенком.

– Ну, что, довели ребенка?! – с сарказмом прошептал я, и увел Мнемозину за собой в другую комнату.

Теща попыталась идти следом, но я успел закрыть дверь на задвижку, и поэтому она стала настойчиво в нее, стучать ногами и руками, но дверь была крепкой, как и сама бронзовая задвижка.

А мы с Мнемозиной в это время с какой-то внезапной яростью сбросили с себя всю одежду, и с блаженным вздохом погрузились друг в друга.

– Чтоб им икнулось, а я все равно буду твоей, – прошептала Мнемозина и направила мой быстрокрылый корабль в свою глубокую гавань. Нежные края ее божественной плоти обхватили меня как лепестки чудесного цветка…

Я пил ее божественный нектар, я целовал ее божественную грудь, мой язык дрожал в ее божественных губах… Вот так в любом из нас есть божество…

– Ты, знаешь, дорогая, они, кажется, занимаются сексом, – послышался за дверью тревожный шепот Леонида Осиповича.

– Да, что я и сама что ли не слышу?! – злобно огрызнулась Елизавета Петровна.

– Все-таки в сексе есть что-то ужасно противоестественное, – дрожащим голосом озвучил свое состояние Леонид Осипович.

– Неужели наша дочь сексоманьячка? – всплакнула Елизавета Петровна.

– Не знаю, не знаю, – вздохнул Леонид Осипович, – люди размножаются всегда быстрее, чем умирают!

В это мгновенье мы с Мнемозиной радостно засмеялись, с неожиданным пылом еще глубже проникая друг в друга…

Этот смех обладал такой живительной и такой умопомрачительной силой зарождающегося в наших телах оргазма, что вскоре Мнемозина закричала, совершенно ослепленная счастьем нашего соединения…

Соединения двух тел в одно…

– Совсем уже стыд потеряли! – воскликнула за дверью все так же пылающая гневом теща.

Леонид Осипович плакал как ребенок и часто сморкался.

– Это выходит за всякие рамки! – продолжала ковыряться у себя в мозгах теща.

У меня было смутное впечатление, что ее словарный запас уже иссякал, но всего через какое-то мгновенье послышались ее новые крики.

– Старый бл*дун! Старый п*рдун! Старый е*ун! – с новым воодушевлением заорала теща, но ее крики, слегка приглушаемые дверью, нисколько не мешали нам с Мнемозиной продолжать свое интимное проникновение друг в друга.

Причем Мнемозина так колоссально солировала при каждом наступающем оргазме, что вскоре ее родители все-таки не выдержали и уехали, громко хлопнув дверью.

– Ну, вот, – вздохнула Мнемозина, немного придя в себя после очередного сладострастного бурлеска, – а теперь я потеряла своих родителей!

– Господи, какая ерунда, – усмехнулся я, – ты лучше прислушайся, какая тишина воцарилась в доме! Чувствуешь себя прямо как в раю!

– Значит, тебе не понравились мои родители? – вдруг огорчилась Мнемозина.

– Ну, почему же, – вздохнул я, – у тебя очень молодые симпатичные родители.

– Правда?! – улыбнулась Мнемозина.

– Особенно папа, тихий и безвредный!

– Ах, ты мой старый блядун! – засмеялась Мнемозина и обняла меня, прижавшись щекой к щеке, а через какое-то мгновение жалобно заплакала.

Я опять губами жадно собирал на щеках ее соленые слезы, внезапно ощущая, как ей действительно тяжело со мной, и как она боится со мною расстаться, будто наша тайна уже навек связала нас чугунными цепями!

Через мгновение я опять овладел ее животрепещущим телом… Оно сводило меня с ума своей приятной глубиной…

Его волшебная нежность не могла быть выражена никакими словами… Чувство в самом высшем выраженье…

– У тебя тело как из пластилина.

– …?

– Из него можно лепить волшебную башню, и влезать по ней на небо, – восхитился я Мнемозиной.

Она засмеялась от радости как ребенок, а потом склонилась надо мной и поставила на груди засос, потом еще и еще, минуты три она колдовала над моим телом, пока я собственными глазами в зеркале не увидел ее, перевернутое слева направо имя, имя – Мнемозина, сделанное из одних засосов.

– Вот, это искусство, – еще больше восхитился я, ее умением доставлять мне наслаждение.

Однако прошел всего какой-то час, и ее родители снова напомнили нам о себе. Оказывается, они никуда и не думали уезжать, а только ждали, когда же мы, наконец, натешимся друг другом, чтобы снова попытаться вразумить свое половозрелое детище, но детище на их вразумления никак не откликалось.

– Да, сделай хоть что-нибудь! – задыхаясь от гнева, шептала Елизавета Петровна нервно вышагивающему по комнате Леониду Осиповичу.

– Да, а что я могу сделать-то? Я, что, Царь Природы или Бог Вселенной?! – заламывая у себя за спиной руки, воскликнул Леонид Осипович.

– Конечно, от тебя, фиг, чего дождешься! – злорадно оскалила зубы Елизавета Петровна, одновременно жмуря свои наполовину выщипанные брови.

– Да, хватит вам обниматься-то! – прикрикнула на нас Елизавета Петровна, будто желая своим криком разрушить все мои чары, которыми я одурманил ее дочку.

– Ну, Мнемозиночка, ну, разве ты не видишь, что он очень старый?! – всхлипнула теща.

– Извините, но для своих шестидесяти трех лет я выгляжу еще вполне сносно, – не соглашался я, – и потом я уже, знаете, вышел на пенсию, так что времени у меня хоть отбавляй!

А поэтому у меня будет время, чтобы побольше уделять внимания и Мнемозине, и нашему будущему ребенку!

Мнемозина выразительно поглядев на меня, повертела пальцем у виска, поясняя этим жестом, что я обещал ей скрыть от ее родителей свой пенсионный возраст, но я в ответ ей лишь улыбнулся и подмигнул.

– Кстати, поскольку я сам все-таки профессор, Мнемозина могла бы учиться бесплатно в нашем мединституте!

– Бесплатно, вот это да! – оживился Леонид Осипович.

– Надо же какой подарок?! – с иронией усмехнулась Елизавета Петровна, – да моя дочь может позволить себе учиться в Лондоне, в Америке, где угодно и на кого угодно! А ты-то, дурак, чему радуешься?! – обратилась она к растерявшемуся Леониду Осиповичу.

– Да, я так, ничего, душенька, – стушевался Леонид Осипович, поеживаясь от ее злобного взгляда.

– Ладно, мама, хватит ломать комедию, я беременна, и делать аборт уже поздно! – с озорной улыбкой на лице, прижалась еще крепче ко мне Мнемозина.

Елизавета Петровна села в кресло, обхватив голову руками, и тихо запищала как пойманная мышь. Леонид Осипович, наоборот, стоял как вкопанный, широко раскрыв глаза и рот, но, не издавая при этом ни единого звука.

Мненозина казалась безучастной, она никак не могла оторваться от моих губ, будто нашла в них свое истинное спасение и от уголовного преследования, и от своих будущих родителей.

Потом ее родители молча поплакали, повздыхали, поглядели на Мнемозину, присосавшуюся ко мне жадной пиявкой, и с глубоким вздохом покинули нашу квартиру.

– Они уже ушли, – обрадовалась Мнемозина.

– Да, милая, – вздохнул я, прижимая ее к сердцу.

О, Господи! Неужели я когда-нибудь потеряю свою Мнемозину?!

О, Господи, если это будет, то сделай так, чтобы меня больше никогда не стало на этой грешной земле! Хотя если поглядеть на Мнемозину повнимательнее, то можно сразу понять, что девочка только что вкусила запретный плод, только дорвалась до секса, и теперь ее уже никакая сила не остановит, уж тем более ее родители!

Глава 11. Жизнь жизней, спрятаная в ней…

Каким-то странным образом родители Мнемозины выяснили, что моим ближайшим другом и одновременно коллегой является Борис Иосифович Финкельсон, и теперь они решили повлиять на меня через моего друга.

На следующий день после нашего конфликта они узнали адрес Бориса и отправились к нему вечером домой.

Борис их встретил очень доброжелательно, думая, что к нему они обращаются по вопросу судебной экспертизы, но когда Елизавета Петровна заговорила с ним о том, что я, его лучший друг, соблазнил ее молодую дочь, обрюхатил, а потом втайне женился от них, Борис сразу весь вспыхнул.

В первую минуту даже не знал, как им ответить от удивления.

– Сделайте хоть что-нибудь, повлияйте на него, ведь вы его друг, – стала умолять его Елизавета Петровна, а потом вдруг потянула Леонида Осиповича за рукав, и неожиданно встала вместе с ним перед Борисом Иосифовичем на колени.

– О, Боже, да что же вы делаете?! – возмутился Борис Иосифович. —Встаньте сейчас же!

– Не встанем, пока вы нам не поклянетесь на него серьезно повлиять! – очень сурово поглядела ему в глаза Елизавета Петровна.

– Ну, что ж, тогда я вызову полицию, – фыркнул от такой неожиданности Финкельсон.

– Ну и вызывайте! – неожиданно заорала Елизавета Петровна, – но только я отсюда никуда не уйду! Пока не добьюсь своего!

– Что здесь происходит?! – вышла из соседней комнаты молодая жена Финкельсона, Люба, – что за шум!

Она тоже была беременна, только в отличие от Мнемозины должна была очень скоро родить, уже через две недели.

– Ага, значит и вы тоже, старый развратник! – уже поднимаясь с колен, по-недоброму ухмыльнулась Елизавета Петровна.

– Пожалуйста! Уходите! И не нервируйте мою жену, у нее беременность восемь с половиной месяцев! А то я буду вынужден вызвать милицию! – рассердился Борис Иосифович, пытаясь увести Любу за руку в комнату, как непослушного ребенка.

– Да, что здесь все-таки происходит?! – вырвала из его руки свою ладонь Люба, – может, мне кто-нибудь объяснит!

– Да, совсем ничего, – громко засмеялась Елизавета Петровна, – просто ваш муженек и его дружок Розенталь большие сволочи и извращенцы!

– Ой! Ой! – заохала Люба, хватаясь руками за огромный живот и приседая в кресло.

– Смотрите, до чего вы довели мою жену! – чуть ли не плача поглядел Борис Иосифович на Елизавету Петровну. – У нее из-за вас уже начинаются схватки!

– Дорогая, нам, кажется, уже пора! – попытался вывести за собой Елизавету Петровну Леонид Осипович, обнимая ее за талию.

– Да, никуда я не пойду! – заорала на него Елизавета Петровна, наподдав ему, как следует, сумкой по голове.

– Ой, она, кажется, насовсем свихнулась! – растерялся Леонид Осипович.

Борис Иосифович за это время успел дозвониться до «скорой помощи» и до полиции.

«Скорая» примчалась быстро и сразу увезла Любу в роддом, а вот милиция почему-то все не появлялась.

– Да, увезите вы ее, пока я что-нибудь с ней не сделал, – попросил Борис Иосифович Леонида Осиповича.

– Да я уж пытался, – жалко улыбнулся Леонид Осипович, и снова попытался ухватить Елизавету Петровну за талию, но тут же получил новый удар сумочкой по голове.

– Идиот! – зашипела на него как змея Елизавета Петровна. – Мы же должны заставить его пойти к Розенталю, чтобы этот негодяй отказался от нашей дочери!

– Черт! Когда же приедет полиция-то? – уже заговорил сам с собой Борис Иосифович, понимая, что с этими людьми говорить ему не только бесполезно, но еще и опасно, а потом его нервы не выдержали, и он позвонил мне.

– Слушай, дорогой, тут у меня твои тесть с тещей такой скандал учинили! Просто жуть какая-то! Немедленно приезжай и разбирайся с ними сам, а не то, я за себя не ручаюсь!

– А что там происходит?! – с тревогой спросил я.

– До них мне нет никакого дела! – заорал в трубку Борис. – А вот жену мою они так напугали, что у нее начались схватки и ее срочно увезли в роддом!

– А почему ты с ней не поехал?! – удивился я.

– Так твои придурки из моей квартиры не выходят, и настаивают, чтобы я пошел с тобой разбираться, уму-разуму тебя учить, чтобы ты их дочку не обрюхатил и оставил в покое!

– Хорошо, Борис, сейчас мы с Мнемозиной выезжаем! – вздохнул я с огорчением, и через минуту передав содержание нашего разговора Мнемозине, поехал вместе с ней к Борису Иосифовичу.

– Значит, у твоего друга тоже молодая жена?! – дорогой в метро улыбалась Мнемозина.

– Ну и что такого? – не понимал я ее вопроса.

– А в том, что он ее тоже, наверное, чем-нибудь шантажировал, прежде чем она вышла за него замуж? – хохотнула Мнемозина.

– Какая глупость! – укоризненно покачал я головой.

– Дело в том, что таланты всегда как-то связаны с пороками, а вот добродетель всегда с серостью и убогостью, – задумчиво прошептала Мнемозина, и внезапно заплакав, прижалась ко мне.

– Они уже ушли, – встретил нас на пороге своей квартиры расстроенный Борис Иосифович.

– А в роддом ты звонил? – спросил я.

– Звонил, – вздохнул Борис, – сейчас у нее принимает роды Мосин.

Мосин был прекрасным гинекологом, и мы оба с Борисом его хорошо знали.

– Ну, Илья сделает все, как надо, – попытался улыбнуться я.

– Дай-то Бог, – завздыхал Борис.

– А это вот, Мнемозина, – представил я ему свою жену.

– Очень приятно, – смутился немного Борис.

– Вы уж простите моих родителей, – тоже в свою очередь смутилась Мнемозина.

– Бог обязательно всех нас простит, – заулыбался Борис, и эта добрая улыбка освободила от неловкости и меня, и Мнемозину.

Потом мы посидели с Борисом, и выпили немного коньяка.

– Ну и что вы теперь будете делать?! – с сочувствием поглядел на нас с Мнемозиной Борис.

– Жить нормальной семейной жизнью как все, – улыбнулся я, и приобнял Мнемозину.

– Все так не живут, – Мнемозина почему-то расплакалась и прижалась к моему плечу.

– Видишь, как она тебя любит, – вслух порадовался за меня Борис.

– А с чего это, вы вдруг взяли, что я его люблю?! – неожиданно обиделась Мнемозина, – может, он просто запугал меня, и заставил жить с собой?! Шантажист проклятый! Тогда что?! – и она поглядела на меня с издевательской улыбкой.

– Как это так можно заставить человека жить с другим, что-то я вас совсем не понимаю?! – удивился Борис, взглядывая то на меня, то на Мнемозину.

– Она просто немного запьянела, – вздохнул я, сильно сжимая под столом запястье левой руки Мнемозины.

– Ничего я не запьянела, умник, – засмеялась Мнемозина, кусая зубами верхнюю пуговицу на моей рубашке.

– А вы когда-нибудь подглядывали в замочную скважину?! – спросила она Бориса.

– С чего это вдруг, – не понял ее Борис.

– Ну, я же говорю, что она немного перебрала, – я попытался поднять Мнемозину за локоть из-за стола, но она ударила меня по рукам.

– Дурак, насильник, шантажист! – одним махом выкрикнула она и снова зарыдала, а когда я присел с ней рядом, снова прижалась ко мне.

Борис молчал, лишь немного исподлобья поглядывая на нас. Потом Мнемозина успокоилась, и мы с Борисом вышли на балкон покурить.

– Ты уж меня извини, – сказал я, закуривая, – даже не знаю, что это с ней!

– Наверное, у нее это наследственное, – вздохнул, закуривая, Борис, – сегодня, когда я в первый раз увидел твою тещу, я сразу за одну минуту поставил ей диагноз: психопатия с острой коронарной недостаточностью сосудов головного мозга!

– Ну, ты сейчас наговоришь, – грустно вздохнул я.

– А тебя не охватывает иногда ощущение, что ты уже свою жизнь прожил и живешь уже какой-то другой, как будто взятой напрокат у Бога жизнью? – спросил Борис.

– Да, – покачал я головой, – что-то такое бывает, и самое странное, что эта другая жизнь порой бывает во много раз лучше прошлой жизни, и так бывает жалко, сколько напрасно прожитых лет.

– А ты не жалей, – улыбнулся Борис, – мы еще с тобой не такие уж и старые, и у нас очень молодые жены!

– Ну, что, старички, все никак не угомонитесь, все шуры-муры разводите, – Мнемозина на удивление быстро успокоилась, выйдя к нам на балкон.

– Ты, знаешь, я тебе все же сочувствую, – шепнул мне на ухо Борис и вышел, оставив нас с Мнемозиной на балконе вдвоем.

Мнемозина сама вытащила у меня из нагрудного кармана сигареты и демонстративно закурила.

– Мнемозина, тебе же нельзя, – я попытался вырвать у нее сигарету из губ, но она качнулась головой в сторону и обожгла концом сигареты мою правую руку.

– Что происходит?! – спросил я.

– Просто я устала, – вздохнула она, – могу же я хоть иногда расслабиться!

– О, Господи, какой же я после этого ее повелитель, скорее всего она моя хозяйка, – подумал я, а сам, подойдя к ней, прижался щекой к щеке.

– Мама права, ты и вправду очень старый, – всхлипнула Мнемозина и выронила сигарету.

– И что же нам теперь делать?! – вздохнул я, судорожно вдыхая запах ее волос.

– Взять у меня какую угодно сумму денег и оставить меня, – прошептала Мнемозина, продолжая плакать.

Получалось так, что она раздваивалась в своем сознании, она желала со мной расстаться, т. е. исполнить волю матери, которая олицетворяла собою и часть ее собственной воли, и не желала расставаться со мной, вся оплененная моим прикосновением, и моей плоти вдохновенным волшебством…

Она плакала от невозможности соединить вместе эти два чувства и желания…

– На это я никогда не пойду, – ответил я, немного подумав, – к тому же ты мать моего будущего ребенка! Надеюсь, ты про это еще не забыла!

– А я сделаю аборт, – высморкнулась с помощью платка Мнемозина.

– Ты его не сделаешь, – сказал я, и, повернув ее за плечи к себе, жадно поцеловал в губы.

Она мгновенно застонала, а я слегка приспустив ей трусики, и снова повернув ее к себе спиной, вошел в нее сзади.

Я знал, что во имя сохранения плода не стоит этим заниматься, но ничего не мог с собою поделать.

Жизнь моя как будто уже висела на волоске, как и жизнь нашего ребенка, находящегося в утробе Мнемозины.

И все же жалея наше дитя, я не до самого конца, а лишь до середины впускал свой фалл внутрь нее.

Когда Мнемозина закричала с балкона, то ее крик неожиданно увеличился как в своих размерах, так и в повторениях учащающегося эха, словно вобравшего в себя всю амплитуду нашего бешеного и ослепленного оргазмом дыхания.

Весь спальный район, состоящий из множества серых многоэтажек услышал наши любовные крики.

– Что с вами?! – выбежал на балкон встревоженный Борис, и тут же ахнув, убежал обратно.

Мириады звезд в небе светились вместе с окнами медленно забывающихся в глубоком сне домов. Мы стояли, тесно прижавшись друг к другу, и гладили, едва дотрагиваясь кончиками пальцев до наших оцепеневших в сладкой истоме тел…

– А тебе не кажется, что у нас во Вселенной действительно есть какой-то могущественный покровитель?! – спросила меня Мнемозина, уже слегка поеживаясь от холода.

– Конечно, есть, – согласился я, и снова жадно ее поцеловал.

– Не совращай меня, мой змей-искуситель, – засмеялась Мнемозина, кусая меня за ухо, – мой милый, добрый старикашка!

В эту минуту она была похожа на ребенка, которому разрешили есть сладкое, а я на взрослого дядю, который помог этой девочке дорваться до сладкого… Господи, неужели вся наша жизнь заключена в одном только сладком и ослепительном миге!

Нет сомнения, что без сладкого брака не бывает, а вот сладкое без брака существует всегда и везде и в любых притягательных формах.

Это как притягательный глагол «давать», раз тебе дают, то ты и делаешь! Это как притягательный союз «и», соединяющий между собой любые живые создания.

Люди купаются в сладком, захлебываются в нем и безвозвратно тонут, и уже до конца своей жизни они поглощены им, и это легко прочитать по их ослепленным глазам.

Борис встретил нас смущенной улыбкой и раскрытой бутылкой шампанского, которой он уже успел наполнить наши бокалы.

– У меня родился сын, – поднял с улыбкой свой бокал Борис и я увидел, как из уголков его глаз неслышно скатываются слезы.

Мы тоже с Мнемозиной подняли свои бокалы и чокнулись. Господи, у него уже трое внуков, а теперь еще это крошечное дитя, и о чем думает этот старый хрен?! О чем?! О чем?! – О чем и я! Я что ли не старый, я, что ли не хрен?!

– Вы плачете, – изумилась Мнемозина.

– Да, от радости, – кивнул головой Борис.

Когда-то Борис презирал плачущих мужиков, считая это проявлением человеческой слабости, а вот теперь плакал сам.

Когда-то помню в юности, я сам плакал из-за одной ветреной девчонки, и даже ходил бросаться под поезд, но вовремя остановился, слишком многое вспомнив, и сидел на холме возле железной дороги, где с нею целовался, и плакал, а мимолетные слезы так же журчали в моих глазах, они таяли, превращались в невидимую дымку, высыхали быстро на ветру и снова появлялись!

Я еще тогда почувствовал, что слезы, выделяемые чувствами похожи на драгоценные алмазы, и далеко не всякому дано почувствовать их красоту, их вытекающую из человеческой глубины необходимость…

И почему в некотором обывательском сознании они воспринимаются не иначе как проявление нашей душевной слабости, и хотя чувства действительно ослабевают наш рассудок, я все же думаю, что слезы лишь подчеркивают остроту человеческих переживаний, и поэтому я воспринимаю их не иначе как отсвет глубочайшей вины человека перед Богом, как перед собою и всем дорогим ему сущим… существительным… существом.

– Ты о чем задумался?! – спросила меня Мнемозина.

– О нашем будущем ребенке, – вздохнул я, взяв ее за руку.

– Оставайтесь у меня ночевать, – предложил Борис.

– Хорошо, мы останемся, – согласилась Мнемозина, словно угадывая мои мысли.

Я даже не помню обстановки комнаты, в которой мы спали. Мнемозина прижалась ко мне как маленький воробышек, и быстро уснула, а я еще долго не спал, глядя на отсвет ночных фонарей, на свет одиноких окон, и на мерцание звезд, и думал о своем…

С годами человек чаще задумывается о Смерти, и очень легко проваливается в Вечность.

Кто я такой, песчинка в бесконечном Океане, завтра меня уже не будет, а будут другие также упоенно и нежно копошиться друг в друге и размножаться… Свет такой далекий, как сама фантазия, сотканная из тысячи протянувшихся в даль веков… Свет, отчаянно бьющийся в глаза своей сокровенной явью, почему ты стал для меня олицетворение этой юной прекрасной женщины, существа из несбыточных снов?!…

А что будет с нами завтра, и будем ли мы с ней?… А, завтра встав поутру и никем невидимые, мы с Мнемозиной опять соединились. Ее юное белое тело играло мышцами как солнечными бликами, оно ослепляло меня и звало внутрь, и я тонул в ней, в ее сладком ослепительном лоне… Она мычала от удовольствия как нежная коровка. Я сосал ее сосок как младенец, которого она еще носила внутри.

С благоговейной осторожностью я проникал внутрь и от одного только ощущения ее влажной глубины изливал в нее семя, а потом прижимался щекой к ее уже округлившемуся животу, и чувствовал биение пульса нашей крошки, нашей таинственной планеты, которая как сказка должна возникнуть от соединения наших безумных тел…

– Пососи меня еще, – попросила дрожащим шепотом Мнемозина, и я опять приник к ее соскам.

Я вдыхал аромат ее упругих грудей, и никак не мог надышаться.

Волшебство ее юной плоти сводило меня с ума, а все, кто сходит с ума из-за любви, легко про все позабывают и легче живут, и даже очень легко умирают…

И может именно в это мгновение я вдруг пришел к мысли, что страх Смерти пробирающий мое стареющее тело улетучивается и превращается в воздух, когда мне отдает себя вечно живая Мнемозина…

Жизнь Жизней, спрятанная в ней… Ее волшебные сосочки… Моя осуществленная мечта…

Глава 12. Брак как невыгодная сделка

Нехитрое дело – управлять женщиной, если она тебя боится. Мнемозина действительно меня боялась.

В своем воображении я, конечно, рисовал какую-то возвышенную любовь, но вся любовь Мнемозины ко мне была лишь выражением ее сексуальной неудовлетворенности или потребности, весьма характерной для ее юного возраста. Интересно, сколько раз мужчина должен обладать женщиной, чтобы она, наконец, научилась плясать под его дудку?!

Думаю, что земной жизни на это не хватит!

Осознавала ли Мнемозина, что, выходя за меня замуж, совершает (для себя) крайне невыгодную сделку?!

Думаю, что осознавала! И все же ее тоже можно было понять, ведь на весах существования с одной стороны располагалось наказание с возможным тюремным заключением и потерей ею всех семейных денег, а с другой жизнь со мной, пусть и пожилым, но все еще очень сексуальным и востребованным человеком.

Может поэтому, у Мнемозины иногда бывали нервные срывы, когда она никого не стыдясь, могла оскорбить меня и даже ударить!

Она поняла, что я не продаюсь и не покупаюсь, и это очень сильно злило ее, но больше всего ее выводили из себя родители, которые умоляли порвать со мной.

О, если б они только знали, как этого хочет их собственная дочь, и что ей мешает, возможно, тогда бы они не стали изо дня в день ломать эту гнусную комедию.

Правда, постепенно Леонид Осипович с Елизаветой Петровной начали побаиваться меня, им вдруг взбрело в голову, что я колдун и обладаю какой-то чудодейственной силой, которая и притягивает их дочь ко мне.

Они даже как-то раз, проболталась Мнемозина, ездили к какому-то магу-кудеснику, который взял с них приличную сумму денег, и пообещал в ближайшее время навести на меня порчу.

Однако время проходило, а порча белого мага и кудесника на меня нисколько не действовала, и даже наоборот, после всего этого у Леонида Осиповича развился сильный гайморит, а у Елизаветы Петровны ужасный геморрой, и теперь Леонид Осипович не мог нормально дышать, говорил в нос, а дышал ртом, а Елизавета Петровна с трудом садилась на заднее место, и боялась пошевелиться, ибо стоило ей лишь раз нечаянно пошевелиться в сидячем положении, как тут же мгновенная боль раздирала ей всю задницу, и она плакала и кричала, нисколько не стесняясь нашего присутствия.

– А может ты и в самом деле колдун? – с безумным сомнением поглядывала на меня Мнемозина, и как ни странно, тоже начинала побаиваться меня.

– Не бойся, – шутил я, – на беременных моя порча не действует! – а сам думал: неужели глупость, как и все остальные болезни, может передаваться по наследству?!

Наверное, все-таки может! Ведь серое вещество в мозгу матери и серое вещество в мозгу младенца, находящегося в ее утробе питается одной кровью, а, как известно, безумная кровь всегда ударяет в голову!

Хуже всего, что они стали передо мною пресмыкаться, они часто спрашивали меня с благоговейным шепотом, чем они могут быть мне полезны, что они могут сделать для меня.

Еще покупали мне, как ребенку множество ненужных безделушек, даже кое-что из одежды, галстуки, которые я не носил, рубашки, которые мне всегда были малы и коротки. Один раз Леонид Осипович умудрился даже принести мне желтую канарейку в клетке.

Канарейка в клетке почему-то упрямо молчала и изо дня в день срала, наполняя атмосферу нашего жилища чудовищными миазмами. Когда же мне все это надоело, я выпустил канарейку в форточку, а клетку выбросил на помойку, вскоре с Леонидом Осиповичем стало плохо, и его увезли на «скорой помощи» в больницу.

Как потом оказалось, у него на жопе, на правой ягодице образовался большой свищ величиною с луковую головку, который быстро удалили хирургическим путем.

С Мнемозиной тоже произошли невероятные перемены, и если раньше она с огромным наслаждением набрасывалась на меня, то теперь с большой опаской ложилась со мной в постель. В те же минуты, когда я только непроизвольно дотрагивался до нее, ее зрачки сразу же расширялись от ужаса, а зубы стучали как от нервического припадка, и все равно я овладевал ею, только у меня было ощущение, что я обладаю не женщиной, а искусственным манекеном.

В эти минуты я хотел назвать ее бл*дью, проституткой, непотребной женщиной. Голова моя кружилась от одной только мысли, что я столкнулся с небывалым случаем массового психоза или коллективного идиотизма!

Елизавета Петровна вообще от меня пряталась, опускала вниз голову и бежала прочь, завидев меня, и старалась никуда не выходить из своей комнаты.

Наша домработница Вера с изрядной долей брезгливости приносила ей еду и постоянно меняла судно. Леонид Осипович после лечения в больнице все же изредка выходил к нам во время обеда, но все равно старался пореже встречаться со мною.

Почему-то в свой дом в Подмосковье, который им подарил их спятивший от удара Мнемозины зять, они возвращаться не хотели. Возможно, своим присутствием в моем доме они хотели меня задобрить как колдуна. И все же выше моего понимания оставалось безумие Мнемозины.

– Неужели, – думал я, – ее сумасшествие может передаться и нашему ребенку?

Чтобы совсем с ними не спятить, я по вечерам уходил к Борьке Финкельсону, и с интересом наблюдал, как они с Любой играются со своим младенцем, которого в честь отца тоже назвали Борисом. Я им рассказывал про свои неприятности, но они слушали меня вполуха и смеялись, потому что не верили мне, и думали, что я, таким образом, с ними шучу. Уходил я от них с не меньшей головной болью, чем от своих.

Хуже всего, что теперь Елизавета Петровна срала как канарейка. Из комнаты она выходить не желала, поскольку боялась увидеть меня и получить от меня очередной сглаз, а наша домработница судна из-под Елизаветы Петровны выносить не успевала, к тому же Елизавету Петровну из-за геморроя часами мучили запоры.

Теперь струйка неожиданных зловоний растекалась по всему дому из ее комнаты, но выбросить Елизавету Петровну в форточку как канарейку не представлялось никакой возможности! Надо было что-то делать! Единственно нормальной в нашем доме оставалась домработница Вера, но от нее у меня могла разболеться голова.

Очень часто Вера мне подмигивала и украдкой вкладывала в нагрудный карман моего пиджака записочки любовного содержания, в которых предлагала мне заняться любовью, предварительно закрывшись в ванной или в чулане!

Временами я ощущал перед всеми какое-то стеснение, а подчас даже вину за свое умственное превосходство и огромный жизненный опыт. Однажды все-таки мое терпение лопнуло, и я заперся с Верой в чулане. Было темно, пыльно и очень неловко!

Она сотни раз хваталась за мой хобот, то ручками, то пухленькими губками, отчаянно пытаясь возбудить меня любым способом, но совершенно бесполезно, потому что где-то в глубине души я не желал изменять моей Мнемозине!

Однако стоило Вере назвать меня импотентом, как я тут же овладел ею сзади.

Моя родственная душа так громко раскричалась от счастья, что мне пришлось заткнуть ей рот, подвернувшейся под руку подушкой! Внезапно развернувшись, и оседлав меня, как наездница, Вера мгновенно добилась от меня ослепительной вспышки, мощного взрыва. Я весь как будто взорвался изнутри и тут же забылся, и уснул.

Проснулся я в каком-то странном забытьи…

Вера продолжала все еще двигаться, яростно сжимая меня бедрами… Через минуту нам обоим пришлось затыкать рот подушкой, одной подушкой на двоих…

Ее концы с двух сторон мы держали, как нашу тайную связь… готовую нас разделить и тут же соединить… повторяя все наши движенья… помраченья всей нашей Любви…

Я уже устал… Вера продолжала двигаться… я плавал во сне… и даже не пытался вспоминать, сколько я провел с ней часов в чулане, и сколько раз она затыкала мне рот подушкой… Выполз я оттуда, как червь, в абсолютно невменяемом состоянии, и весь выжатый, как лимон, но довольный и счастливый прожитый недавним мгновением, когда был у нее внутри, и ощущал ее своим единым целым…

Что ни говори, а закрыться с хорошенькой и очень юной домработницей в чулане было очень исцеляющим средством, особенно когда твоя молодая супруга и ее родители пребывали в состоянии маниакально-депрессивного психоза.

С этого дня Вера по-настоящему возжаждала меня, как мужчину, и теперь мы пользовались любой свободной минутой, чтобы запереться в чулане.

Кажется, в своей жизни я еще никогда не был таким любвеобильным! Каждый день я овладевал то Мнемозиной, которая стучала зубами от страха, то Верой, которой часто приходилось затыкать рот подушкой, чтобы заглушить наступление приближающегося оргазма.

Впрочем, обстановка царящего в моем доме абсурда только поначалу казалась мне интересной. Особенно интересно было наблюдать за Леонидом Осиповичем и Елизаветой Петровной, которые меня всячески презирали, ненавидели и третировали, а потом вдруг стали панически бояться, глядя на меня будто через глазок тюремной камеры.

Как я уже заметил, безумие смешно только в начале своего возникновения!

Как говорил один мой знакомый психиатр, постоянно общаясь с сумасшедшими, можно и самому невольно чокнуться, даже не заметив этого!

Именно поэтому в моей голове часто возникали вопросы, и было непонятно, задаю их себе я сам, или люди, потерявшие из-за меня положение гордой вертикали?!

И действительно, почему, полюбив свою Мнемозину, я лишился чувства реальности, и когда это чувство реальности стало опять возвращаться ко мне?! Неужели вместе с Верой в чулане?! Или в тот самый момент, когда мне пришлось затыкать ей рот подушкой?!

И почему человек кричит или плачет во время оргазма?! Неужели ощущение счастья столь невыносимо?! А если невыносимо, то почему он так стремится к нему?! Неужели только для того, чтобы придать своему смертному телу бессмертный характер?!

Почему я в конце концов бросил свою работу, перестал общаться с близкими мне людьми, и весь отдался безумному оптимизму: жить, забывая себя, и забывая про все?!

Все эти вопросы очень часто не ко времени, и ни к месту появлялись в моей больной голове, например, в чулане с Верой, где мы закрывались в очередной раз, и куда уже было подведено мощное освещение с вентиляцией.

Вера посадила меня перед собой на маленький диванчик и, как всегда, быстро обнажила свое юное тело, но я вместо того, чтобы жадно набрасываться на нее, стал прежадно и преотвратительно жевать бутерброд с колбасой, который зачем-то прихватил с собой из кухни, увлеченно отвечая сам про себя на собственные же вопросы.

В это время я так увлекся своим раздумием, что даже не заметил, как быстро разделась Вера.

– Чтой-то вы задумчивый какой-то сегодня, али упали откуда-то вниз головкой, – с сочувственным вниманием улыбнулась мне Вера, и, целуя мои блестящие от жира руки, расстегнула ширинку на брюках, мгновенно обхватила мой фаллос губами, тут же заглатывая его целиком.

Все вопросы одним махом исчезли из моей головы, как будто их сдуло ураганным ветром.

Вот так, безумная юность лишила рассудительную старость ее философской невинности.

А, выражаясь поточнее, Вера отымела меня с такой бешеной скоростью, что всякое упоминание о смысле бытия выглядело бы просто неприличным в атмосфере нашего с ней совокупления, но именно в эту секунду я почувствовал угрызения совести.

Совесть раздела меня до душевной боли, она оголила мое сердце, и выбросила мне на глаза собственную душу, душу как вещь ненужную мне самому, душу, ведущую вниз, в безысходную тьму…

– Что я наделал, ведь я же люблю свою Мнемозину, – плакал я, минутой позже, повторяя одну и ту же фразу.

– Так никто и не собирается отнимать у тебя твою Мнемозину, – обиделась Вера, со злой усмешкой набрасывая на себя платье.

– Прости, – сжал я правую руку Веры, – но я действительно ее люблю!

– Так почему же тогда она вас так боится? – усмехнулась Вера, вырвав свою руку.

– Не знаю, – пробормотал я, тоже одеваясь, – в жизни всегда все так сложно и так запутано!

– Зато я знаю! – язвительно сощурилась Вера. – Она просто сумасшедшая, как и ее папаша с мамашей!

Что я мог сказать в ответ Вере, которая каждый день выносила судно из-под Елизаветы Петровны, вдруг уподобившейся канарейке, живущей в клетке?! Ничего!

Однако, слова Веры заставили меня серьезно задуматься над собственной жизнью.

Существование моей жены и ее родителей трагично, они спятили все и почти одновременно, как будто их кто-то и на самом деле заколдовал.

В какой-то степени я винил себя, думая, что, если бы не мои угрозы и шантаж, то Мнемозина бы никогда не стала моей женой, а так пережитая ею и ее родителями депрессия вызвала стойкую утрату их рассудка.

По всем признакам это было что-то вроде маниакально-депрессивного психоза, и все же мне явно была нужна помощь специалиста.

Таким специалистом стал мой давний друг Петр Петрович Мануйлов, Петя, с которым я много лет назад делил комнату на двоих в общежитии.

Конечно, время отдалило нас друг от друга, и уже несколько десятков лет я с ним не общался, но был вполне уверен, что если обращусь к нему за помощью, то обязательно ее получу.

О Пете я не раз слышал отзывы своих коллег, как о прекрасном специалисте в области психиатрии.

В настоящее время он возглавлял довольно известное и уважаемое лечебное учреждение, где лечились даже звезды нашего кинематографа, эстрады и политики, поэтому найти его рабочий телефон по телефонному справочнику было не сложно.

На следующий день я позвонил ему, и мы договорились с ним о встрече.

Петя очень взволнованно продиктовал мне свой адрес, а когда узнал, что мне понадобилась его помощь как специалиста, с ехидным смешком стал укорять меня за многолетнее отсутствие на его жизненном горизонте.

В ответ на эту несправедливую тираду я осторожно промолчал.

Увы, но мы в одинаковой степени позабыли друг друга. Из всех моих друзей самым близким мне человеком был только Борька Финкельсон.

Правда, надо еще добавить, что мы с ним жили на достаточно близком расстоянии друг от друга.

– Ну, ладно, приезжай, сукин ты сын! – развеселился Петя, с неожиданной теплотой отозвавшись о нашей предстоящей встрече.

Уже вечером этого же дня я переступил порог его дома.

О, Боже, как же он постарел, стал совсем лысым и морщинистым старичком, впрочем, я и сам выглядел не лучшим образом.

– Знакомься, это моя жена Сара, – представил мне свою жену Петя.

Сара была намного моложе меня и Пети, ей было около сорока лет, но все равно по сравнению с моей Мнемозиной она выглядела староватой теткой, а, попросту говоря, была по годам ровесницей матери Мнемозины.

Восприняв мою улыбку как выражение моего восхищения ею, Сара непозволительно крепко обняла меня и даже поцеловала в губы. От нее очень здорово пахло спиртным, из чего можно было сделать вывод, что Сара обладает болезненной тягой к алкоголю.

Вскоре Петя подтвердил мою догадку, рассказав, как Сара из пациентки, проходившей лечение в наркологическом отделении психиатрической клиники, превратилась в его жену.

Конечно, полностью, как я успел заметить, ее изменить не удалось, однако, хитрый Петя приучил пить Сару вместо водки сухое вино, которое в их доме было в предостаточном количестве.

Только в коридоре у них стояло три ящика «Бургундского» и два ящика лучших чилийских вин.

За столом Петя с Сарой часто целовались и вообще были очень милы, хотя и вызывали во мне глухое раздражение ввиду отсутствия собственных прелестей.

Огромная, как ничего не делающий и постоянно переедающий бегемот из зоосада, Сара почти вся утонула в складках бережно сохраняемого жира.

Маленький худенький Петя, напротив, напоминал собой ужасно сморщенного черепашонка, нечаянно вылезшего из собственного панциря!

И этот человек будет исследовать мою семью, и ставить ей какой-то диагноз! Бред! Вся жизнь похожа на бред! И с этим ничего не поделаешь. Слишком мало часов отпущено нам Богом! Когда тебе уже за шестьдесят, каждый Новый год напоминает танец святого Витта!

Однако Пете с Сарой можно было в чем-то позавидовать, они не ощущали ни своего возраста, ни своих недостатков. Это была та самая любовь, о которой я в юности писал наивные стишки. Теперь передо мною сидели два наивных, но сильно постаревших ребенка, сидели, пили, ели и смеялись от души, простые и земные Петя с Сарой.

Интересно, когда ночью маленький щупленький Петя залезает на огромную и необъятную Сару, что он чувствует?! Может, у него от страха кружится голова, а может он боится упасть с нее и разбиться?! Нет, это я, кажется, перебрал «Бургундского», а может, «Хванчкару».

– Кстати, «Хванчкара» десятилетней выдержки в одном ряду с божественным нектаром, – замечает улыбающийся Петя.

Он опять самозабвенно целует свою Сару, а потом неожиданно расстегивает на ней платье, радуясь ее хохоту, и показывает мне два огромных (я бы ни за что не сказал, что это груди) земных шара с двумя розовыми холмами посередине…

– Смотри, какое у меня есть богатство! – рассмеялся Петя, и тут же на моих глазах как ребенок уткнулся ей в грудь.

– А когда он пьет пиво, он всегда посыпает их солью, и посасывает после каждой кружечки, – мечтательно вздохнула Сара, с плотоядным лукавством поглядывая на меня.

Боже! Как изменился мир, как быстро в нем посходили с ума вполне добропорядочные люди!

И этому человечику мне придется доверять свою семью! Просто бред! Но что поделаешь, если бред стал не только частью нашей жизни, но и частью общей философской диллемы – быть или не быть в этом многолюдном хаосе?!

И потом, в своей семье Петя может быть каким угодно идиотом, главное, чтобы в своей профессии он оставался грамотным специалистом.

К тому же в моей семье, со спятившей Мнемозиной и ее родителями я чувствую себя еще более ужасным идиотом, хотя бы, потому что поставь любого человека в идиотское положение, как он сразу, без лишних слов, становится идиотом!

Когда я заговорил о своей семье и проблемах, царящих в ней, Петя мгновенно расстался с одним из земных шаров смеющейся Сары и весь обратился в слух.

Он меня слушал, почти не перебивая, хотя иногда останавливал, причмокивал языком, разливал вино по бокалам, и, чокаясь со мной и с Сарой, выговаривал одну единственную фразу по латыни: «Кульпа лята, кульпа левис!», что означало, маленькая небрежность, большая небрежность!

Значение этой древнеримской пословицы я знал со студенческой скамьи, но какое отношение она имела к моей семье, я едва ли догадывался, и поэтому все больше краснея, разглядывал с удивлением Петю.

– Продолжай, старик, продолжай, – смеялся по инерции Петя, пронзая меня внимательным взглядом исследователя человеческих душ.

– И на кой черт, я приперся к нему, – думал я уже с нескрываемым сожалением о нашей встрече, – психиатр, играющий в психозы!

– А вот это ты зря, – обиделся Петя, заметив на моем лице кислое выражение, – я же тебе еще ничего не сказал! Да и не скажу никогда, пока сам не побываю в твоей семье, разумеется, под каким угодно видом, только не под видом психиатра!

– А ты скажи, что ты его дружок! – со смехом обняла Петю своей большой ручищей Сара.

– Да, он мне и так дружок, – не понял ее смеха Петя.

– Голубой дружок, – еще громче, аж до слез захохотала Сара.

– Не обращай на нее внимания, – шепнул мне Петя, – когда она немного переберет, с ней всегда случается истерика!

– И ты ее не лечишь! – удивился я.

– Я не Бог, чтобы всех исцелять, – грустно улыбнулся Петя, – а потом ее частый смех вселяет в меня оптимизм! Романтизм, а еще похуизм!

– Ах, ты худобушка моя оптимистичная! – хихикнула Сара, и чуть изогнувшись, втянула Петины губы в себя, так что от Петиной головы остался только крошечный носик и два вытаращенных от изумления глазика.

– Вообще-то я пошутил, все у меня очень хорошо, просто захотел тебя увидеть, ну, заодно и пошутил! – соврал я, при помощи удачно подвернувшейся мыслишки.

– Ну, а в гости на выходные как-нибудь пригласишь?! – мгновенно выскочил из чудовищной пасти Сары Петя.

– Как-нибудь приглашу, а сейчас мне некогда! – смутился я, чувствуя, как весь покрываюсь алым заревом и мелкими капельками пота.

– Так, значит, приглашаешь?! – едва успел спросить меня Петя, как тут же снова был втянут внутрь хищным ртом Сары. Сара с Петей сидящие за столом, и посреди гостиной, напомнили мне вдруг картинку из энциклопедии Брема «О животных»: огромная щука хватает своей зубастой пастью мелкого пескаря едва выплывшего из-под коряги.

– Никому я не нужен, – подумал я, и с удрученным вздохом, незамеченным гостем вышел из их квартиры, и долго еще с тоской бродил по вечерним улицам, разглядывая свои ноги в невзрачных ботинках.

И ноги, и ботинки были одинаково старыми и забытыми вещами, я почти о них никогда и не думал, а теперь вот неожиданно задумался, как о самых важных на свете вещах, и мне почему-то стало стыдно, хотя бы потому что Мнемозина не соответствовала ни моим старым ногам, ни моим старым невзрачным ботинкам, и почему-то именно в этом я почувствовал причину ее глубокого психоза…

Глава 13. Мы заражаемся грехами, как болезнью

«Из ниоткуда в никуда», – говорили древние греки, и были по-своему правы.

Костер моей любовной страсти к Мнемозине почти уже догорел, а с Верой в чулане я уже не столько блаженствовал, сколько затыкал ей рот подушкой, как только замечал в ней натяжение голосовых связок. Леонид Осипович часто плакал и вздыхал, и за что-то просил у меня прощения, Елизавета Петровна продолжала оставаться в своей комнате и срала как канарейка.

Как бы написал писатель прошлого века: «Жизнь шла своим чередом». И все же грустнее всего было опекать спятившую, и одновременно беременную от меня, Мнемозину. Иногда она при малейшем звуке, например, позвякивании ложки об стакан, как голодная собака кляцала зубами и залезала под стол, и долгое время лежала у моих ног, свернувшись калачиком.

– Почему ты ее не бросишь?! – удивлялась, в очередной раз обнажившаяся для соития Вера в нашем укромном чулане. – Над ней ведь можно оформить опекунство и тратить ее денежки себе в удовольствие! Подумай об этом хорошенько!

– А если у меня к ней есть чувства?! – возмущался я.

– Да, разве сумасшедшую можно любить?! – удивлялась Вера.

Иногда мы с ней так увлеченно спорили, что даже позабывали, зачем мы заперлись в этом чулане. «Жизнь напоминает абсурд», – говорил я себе, – и с этим, увы, бесполезно бороться!

Можно только делать вид, что ничего не происходит, можно жить, как и раньше, блуждая сомнамбулой по ресторанам, ища на ночь очередную женщину!

Но кому я нужен, старый и облезлый, то ли человек, а то ли пес? Если только своей спятившей Мнемозине, которая стучит зубами при каждом шорохе, или когда я овладеваю ею ночью, или своей домработнице Вере, уже привыкшей к солидной надбавке к зарплате?

Ну, уж, конечно, никак не Леониду Осиповичу с Елизаветой Петровной, которые или плачут, или срут при одном упоминании моего несчастного имени.

А ведь многие мои родственники с фамилией Розенталь стали профессорами, написали множество книг и учебников по медицине, астрономии и другим наукам!

Достигли очень многого в своей жизни.

Я и сам мог безбедно прожить без Мнемозины с ее родителями, о чем я Вере, разумеется, никогда не говорил. Что же меня держало около Мнемозины?!

Что заставляло меня испытывать страдания и все рано оставаться рядом с ней?!

Любовь! Это огромное и светлое чувство, а еще тайна ее тела, ее мозга и ее неожиданной болезни! И еще наше дитя в ее материнской утробе…

Дитя незримое в доме, чье имя – живот… Живот – значит живет!…

Живот с каждым днем округлялся, призывая меня любить и беречь Мнемозину, даже против всякой логики и смысла! Дни проходили, ничем не отличаясь друг от друга, а я все еще пытался откопать в этом какой-то смысл.

Смысл мне представлялся чем-то вроде клада, спрятанного от меня совсем недалеко.

Я предчувствовал сияние алмазов, изумрудов, блистание золота и сверкание бриллиантов. Я ощущал, что все драгоценности мира спрятаны в животе у моей Мнемозины.

Поэтому, оставаясь с ней наедине, я притрагивался к нему как к святыне, стараясь не замечать, как кляцает зубами от страха моя бедная Мнемозина.

Я уже берег ее, чувствуя приближение родов. Стоило мне только приложить свое ухо к ее животу, как наше дитя тут же ударяло ножкой то вправо, то влево от пупка Мнемозины, и весь живот Мнемозины необычайно красиво пульсировал и колыхался как сказочная гора, священное возвышение, а я прикладывался к нему ухом, прижимался щекой и плакал, от счастья, что стану отцом, и от несчастья, что стану им же! А Мнемозина тихо подвывала мне в голос как понимающая собачка.

Я с сочувствием и любовью глядел в ее печальные глазки, но она тут же прятала их, страх ее был настолько велик, что она боялась даже моего взгляда, колдовского сглаза, порчи, всякой мерзости и скверны, всего, что понавыдумывали ее свихнувшиеся родители.

А еще я не упомянул об анонимках. С тех самых пор, как Мнемозина вместе с родителями спятила, разглядев во мне колдуна, мне по почте стали приходить какие-то странные письма, написанные по-детски корявым почерком и никем не подписанные.

Почти все они были одного содержания, в них кто-то неизвестный просил меня, а впоследствии уже настойчиво требовал оставить в покое Мнемозину и ее родителей, поскольку они уже спятили, и уверял меня, что ничего хорошего в моей жизни с ними уже не произойдет, да и ребеночек родится таким же таким же сумасшедшим дитятей! И что сам я себя доведу до безумия своими же греховными страданиями!

Получив несколько таких писем, а эти писульки я получал чуть ли не каждый день, я уже нисколько не сомневался, что их писала Вера. Возможно, Вера догадалась, что я тоже не бедный человек, и потом, она не раз и не два предлагала мне сдать их в дурдом, а самому завладеть и квартирой, и состоянием Мнемозины, и даже домом ее родителей в Подмосковье, который был их предыдущим зятем оформлен на них!

Боже, Вера была так настойчива в своих предложениях, что мне казалось, что она меня насилует и физически, и духовно, но и от нее, я отказаться не мог.

Мне была постоянно нужна женщина, в которую бы я постоянно изливал свое семя!

Без этого, как я чувствовал, меня окончательно бы могла сломить приближающаяся старость, да и вообще бы прекратилась вся моя несчастная жизнь…

Человек изо дня в день должен тратить свои силы, чувства, доброту на все окружающее его человечество, пусть даже в самых минимальных дозах и количествах, но если это происходит, то он живет!

Ведь человек по сути своей похож на сообщающийся канал, сосуд с двумя или даже несколькими отверстиями, куда течет свет, вода, воздух, пища, а из него обратно всякое дерьмо и семя, и вот это семя, как раз и искупает собой всякое дерьмо, хотя бы потому что оно несет в себе волшебный заряд новой жизни, жизни, которая спряталась в животе у моей Мнемозины.

Жизнь бывает порой похожа на сказку, но иногда с этой сказкой бывает такой перебор, что люди не выдерживают и сходят с ума!

Они теряют голову и все остальное, и их можно только пожалеть, хотя пройдет какой-то день, два, и все так изменится, что ты и сам не будешь знать, где сказка, а где реальность, и не всякому дано почувствовать разницу между ними.

В обычный воскресный день, после обеда, когда я, как обычно, заперся с Верой в чулане, прозвенел дверной звонок, и хорошо еще, что мы не успели раздеться, потому что Мнемозина тихо заскулила от страха в своей комнате, Леонид Осипович осторожно прошаркал к двери, и стоял возле нее не шелохнувшись, как глиняный божок-истукан, а Елизавета Петровна хранила только одно гробовое молчание.

Я, едва успев натянуть на себя штаны, все-таки успел добежать до двери и открыть ее. И, Боже ты мой, милостливый, будто снег на голову, на пороге стояли, улыбаясь, Петя с Сарой и держали в руках увесистый пакет с бутылками грузинского вина.

– Ну, что не ждал нас, шалун?! – засмеялся Петя, подозрительно вглядываясь в мою паховую область.

Я склонил голову и действительно, ширинка была не застегнута, а из нее как из окошка торчал мой бессовестный фаллос.

– Прошу прощения! – покраснел я и тут же застегнулся, и проводил гостей в нашу гостиную.

Красная от смущения, Вера уже накрывала стол, Леонид Осипович боязливо выглядывал из-за двери, возможно, предполагая, что я привел к нам еще одних колдунов.

С большим трудом я уговорил Мнемозину и Леонида Осиповича сесть с нами за стол.

О Елизавете Петровне вообще не было речи, она срала как канарейка! И даже сама мысль о ней вызывала у меня тошноту!

– Кто это?! – спросил меня Леонид Осипович, с опаской усаживаясь за стол и стараясь не глядеть Пете с Сарой в глаза.

– Это Петя, мой друг, врач, – начал объяснять я.

– Зубной, – тут же добавил Петя и наступил мне под столом на ногу.

– Ну, да, зубной, а какой же еще, – смутился еще больше я.

Мнемозина прижалась ко мне, кляцая от страха зубами, а потом положила мне голову на колени, почти совсем вся спрятавшись под стол.

Сара с искренним сочувствием взглядывала на нее. Один Петя был полон невозмутимого спокойствия и какой-то глуповатой детской радости.

Казалось, мои проблемы его нисколько не трогали и не задевали! Впрочем, он и в студенческие годы был какой-то малахольный, и спокойный как танк, его даже из пушки ничем не прошибешь.

– А почему твоя симпатичная жена не сядет с нами за стол?! – взглянул Петя на Веру, разливающую нам по бокалам вино.

– Она домработница, – взволнованно шепнул я.

– Ах, ты капиталист недорезанный, – засмеялся Петя и притянув Веру за рукав, стал упрямо ей предлагать сесть с нами за стол.

– Но вам же сказали, что она домработница! – неожиданно подняла с моих колен свою голову Мнемозина. Она для всех незаметно прокралась к нам на корточках, и так вот и стоя на корточках возле меня, положила голову мне на колени.

Никогда ее такой злой я еще не видел, и глаза у нее блестели, как у дикой кошки, и ноздри широко раскрывались как у хищного зверя, и все в ней было накалено как в печке. А черные курчавые волосы на ее голове переплелись непонятными узлами, будто она не причесывалась целую вечность.

– Простите, виноват, – улыбнулся Петя, разведя руками.

Сара тут же хихикнула и быстро втянула Петины губы своим хищным ртом.

Мнемозина опять закляцала от страха зубами, спрятав свою головку на моих коленях. Леонид Осипович с явным неудовольствием поглядывал на целующуюся парочку.

Неожиданно взгляды Пети и наблюдающего за ним Леонида Осиповича встретились, и Леонид Осипович что-то заорав о сглазе и порче, опрометью вылетел из гостиной.

– И с ним всегда так?! – усмехнулся Петя, оторвавшись от Сары.

– Да, они здесь все ебнутые, – неожиданно разразилась гневом Вера.

– Уволю! – зашипела Мнемозина, поднимая голову с моих колен, но как будто снова чего-то, испугавшись, закляцала зубами и улеглась под стол возле моих ног, свернувшись калачиком, опять став похожей на брошенную собаку.

– Мадам, а вас здесь сквозняк не беспокоит, – вытянул под стол свою шею Петя.

– Ну, зачем же ты так, Петя?! – рассердился я и встал из-за стола.

– Ну, ладно, старик, ну, прости, ну, больше не буду! – Петя прижал обе ладони к сердцу и умоляюще поглядел на меня.

– Хорошо, – успокоился я, снова усаживаясь за стол, – только не приставай к Мнемозине! Ей сейчас нельзя нервничать! Ты меня понял?!

– Хорошо, хорошо! Я все понял! – лукаво подмигнул мне Петя.

Нет, он все-таки неисправим, – с грустью подумал я, – и какого черта он сюда приперся? Целовался бы у себя со своей Сарой и никого не трогал! И так тошно на сердце!

Все два часа, что мы сидели за столом, Мнемозина лежала у моих ног, свернувшись калачиком, тихо поскуливая. Петя, увлекшийся с Сарой то поцелуями, то потреблением грузинских вин, почти ни о чем не говорил.

Говорила за столом одна только Сара, да и то, только после того, как уставала целоваться с Петей.

– Я вам сейчас расскажу про свою мечту, из-за которой я пыталась не раз отравиться, но никак не могла найти подходящие таблетки, – начала свой рассказ Сара.

Даже Мнемозина под столом перестала скулить, по-видимому, прислушиваясь к нашему разговору.

– Звали его Венедикт, он был такой хорошенький и такой недосягаемый. Мне-то тогда было уже семнадцать, а ему только пятнадцать лет. Как вспомню его, так сразу и вздрогну, и плакать так хочется! Любила я его отвратительно, аж до тошноты!

Везде, где только встречала одного, хваталась руками за письку, и вообще делала ему больно, просто нравилось мучить его! Чувствовала, что не любит он меня такую толстую и некрасивую, а поделать с собой ничего не могла, дура!

И возненавидел он меня до такого яркого блеска в глазах, что я свои глаза никак не могла от него отвести. Куда Венедикт, туда и я за ним. Плетусь, как собачка за своим хозяином!

А жили мы тогда очень скверно, материться и курить я научилась с трех лет, а с тринадцати вовсю уже бл*довала.

Район-то у нас рабочий, философствовать некогда, да и зазорно тогда считалось. После шести абортов стала я такой толстой, ну, просто вылитый колобок, так что были у меня не женихи, а блядуны одни!

– Да, что ты такое говоришь, Сарочка?! – попытался засмеяться Петя.

– Да, ничего, кроме правды, – взглянула на него исподлобья Сара, и опять продолжила свой рассказ. – Конечно, я тогда была ужасная мерзавка, все больше смеялась, издевалась над всеми как могла, да и порядочных людей в своей жизни вроде, как и не видела.

Один только он, Веня, ох, и дивный был паренек, все время идет по улице то с книжечкой, то со скрипочкой, а сам в белой рубашечке с черным бантиком, ну, точно артист какой! А как только глянешь на него с трех шагов, и такое сияние от него идет, особенно от головы, прямо за тысячу верст, аж, дыхание от восторга перехватывает!

Вот какой это был сказочный мальчик! Ну и как-то поздним вечерком подловила я его, голубочка моего, возле посадки у пруда, куда все ребята с нашего двора купаться бегали.

Темно уже было, безлюдно, а Веня видно романтик большой был и любил купаться поздно вечером при луне.

Вот, он мокрый на берег выходит, трясется весь от холода, а я как подкрадусь к нему сзади, да как схвачу его, родного, за писун, и за березу-то в кусты, так вот и уволокла.

Держу его крепко в своих объятиях, а сама молчу, только дышу так жарко, аж, плавлюсь вся– вся, аж, мочи никакой нет!

– Кто это?! – спрашивает Веня, а сам видно уже от испуга заорать хочет.

Только поцеловала я его, бедного, да и упала с ним в траву. И забылся он как птенчик подо мной, даже вскрикнул один разок сквозь мои бл*дские губенки, а звук его аж в самое сердце мое проник.

– И что же я делаю? – думала я тогда, а сама мерзавка все делала и делала, грех сотворяла, растормошила его писун да впустила в себя, и так любила родного моего, как будто у всего мира отвоевать хотела. Да, только после этого он уже на меня и смотрел, только всех девок подряд в районе портить начал, вроде как в отместку за себя! – Сара замолчала и расплакалась.

– Только не обращай внимания! – махнул рукой Петя. – С перепою, она и не такого может нагородить!

– Ага! – сквозь слезы улыбнулась Сара своим хищным ртом и опять втянула в себя Петины губы.

Как только рассказ Сары кончился, Мнемозина по-тихому заскулила. Одна только Вера стояла сзади меня как тень, и я мысленно скрывался в этой тени. Изредка я оглядывался на нее, как на подтверждение собственной реальности, ибо все, что я делал до этого, казалось мне смехотворной иллюзией моего прошлого.

Труднее всего было Пете, ведь он не просто пришел ко мне в гости, и не просто пил вино и целовался с Сарой! Я воочию видел, как загораются профессиональным блеском его ученые глаза, как лихорадочно работает его мозг, и на лбу его проступают глубокие рабочие морщины, как будто он что-то уже записывает у себя в уме.

Вот он роняет вилку под стол и опускается за ней, чтобы поднять. Сара с виноватой улыбкой смотрит на его исчезающее под столом костлявое тело, и вдруг слышится пронзительный крик Мнемозины: «Ай, черт! Ну, больно же!»

И тут же она снова пищит по-собачьи, еще теснее прижимаясь к моим ногам, а Петя с торжествующей улыбкой вытаскивает из-под стола вилку, и снова садится рядом со своей Сарой, как ни в чем не бывало.

– Что там было?! – с недоумением гляжу я на него, но Петя тут же прижимает палец к губам, приводя меня в еще большее замешательство.

– Да, скажешь ты или нет?! – кричу я, и словно задыхаюсь от злобы.

– Успокойся, – шепчет сзади меня Вера, и нежно проводит ладонью по спине.

Мнемозина уже не скулит, а завывает, а я с ужасным нетерпением жду, когда же закончится этот злополучный вечер, и неужели Петя с Сарой отсюда никогда не уйдут?!

Петя будто прочитал мои мысли, и тут же что-то шепнув на ухо Саре, поднялся из-за стола вместе с ней, и слегка покашляв в кулак, сказал: Нам уже пора! А то что-то мы уже засиделись.

Когда я выходил вместе с ними из гостиной, мне как будто показалось, что Мнемозина, оставшаяся под столом как-то странно вздохнула, словыно было в ее вздохе какое-то облегчение от всего происходящего.

Я и сам вздохнул, и призадумался, – к чему бы все это?

– Может, проводишь нас?! – предложил Петя, галантно взяв под ручку Сару, которая была его выше на три головы.

– А почему бы и нет, – согласился я, и, кивнув Вере, вышел вместе с Петей и Сарой из дома.

Когда мы вышли на улицу, было уже темно. Мы вместе с Петей и Сарой отошли от дома уже на несколько шагов, когда вдруг Петя схватил меня за руку и прошептал: Старик, это настоящая симуляция! Я просто потрясен! Однако больше всего удивил меня ты сам! Ты же сам так долго страдаешь, мучаешься, и совершенно не замечаешь в упор очевидной симуляции! Неужели тебя, судмедэксперта с огромным стажем так легко можно обвести вокруг пальца?! И потом, что ты им сделал плохого, что они все вместе вдруг стали водить тебя за нос?!

– Я, наверное, уже пойду, – прошептал я, еле сдерживая слезы.

– Ты видишь, человеку плохо, а ты ему все свою ерунду городишь, – заступилась за меня Сара, и я неожиданно почувствовал, что она очень прекрасная женщина, и что моему Пете с ней очень повезло.

– А может, все-таки еще поговорим?! – вздохнул Петя, но Сара крепко схватила его, подошла вместе с ним ко мне и поцеловала меня в губы, продолжая держать его за руку как ребенка.

– Счастливо тебе, – прошептала Сара.

– Спокойной ночи, старичок, – пожал мою руку Петя, и они ушли, оставив меня одного посреди вечерней улицы.

Я устало сел на оказавшуюся поблизости скамейку и закурил. Я давно уже хотел бросить курить, но у меня никак не получалось.

Обстоятельства вместе с людьми расшатывали мои нервы, а вместе с ними и здоровье. И тут я почувствовал себя таким старым, таким одиноким и несчастным, и обманутым, что здесь же на скамейке и расплакался.

– Тебе плохо?! – села рядом со мной пьяная девушка в коротенькой юбке. Из-за коротко остриженных розовых волос на голове, она была очень похожа на попугая.

Я промолчал. Впускать кого-либо в свой обманутый мир я не хотел. Мне хотелось разобраться, почему я был обманут и ослеплен собственной же любовью.

Неужели осознание своего возраста, как неровное и нервное вышагивание по канату над бездной, и до сих пор сохранившаяся, как и в годы юности, странная привычка влюбляться в красивых женщин, дали такую ослепительную вспышку моей страсти и любви, моей безумной невесомости?!

– А у тебя закурить не будет?! – спросила она, и я устало протянул ей пачку сигарет.

– А огонь?! – с надеждой улыбнулась она, и я протянул ей зажигалку.

Она закурила. Теперь мы вместе курили и молчали.

– А ты не знаешь, почему все человечество вдруг проснулось?! – спросила она.

– О чем вы говорите?! – я подумал, что она очень пьяна и поэтому не придал значения ее словам.

– Я говорю о том, почему вдруг в 20 веке человечество сразу же создало и машины, и радио, и телевидение, и телефон, и даже шагнуло в Космос?!

– А черт его знает, – улыбнулся я, – меня, например, всегда почему-то тянет в Космос. Наверное, потому что там находится какая-то великая тайна, какая-то высшая неизвестность, вместе с тайной нашего рожденья!

– Посмотрите на звезды, как они красиво мерцают, возможно, они сейчас освещают жизнь других разумных существ, которые живут от нас далеко-далеко.

– Да, – вздохнул я, – я тоже когда-то об этом думал!

– Ты веришь в жизнь на других планетах?!

– А почему бы и нет! Я верю во все, что может быть, даже в нашу с вами связь!

– Ты говоришь про интимную связь, – засмеялась она.

– И про нее тоже!

– А что, вы мне очень даже нравитесь, – она прижалась своим коленом к моему, продолжая восторженно мне улыбаться, – наверное, вы очень опытный мужчина?

– А причем здесь опыт? – удивился я.

– Наш опыт – сын ошибок трудных, – уже серьезно взглянув на меня, процитировала она Пушкина.

– Значит, вы ищите опытного мужчину?! – усмехнулся я.

– Уже нашла, – она смело провела ладонью по моему колену, все глубже зарываясь рукой между моих сведенных вместе ног.

Мое волнение постепенно растворилось, а девушка склонила голову на мое плечо, и, обдав меня пьяным дыханием, поцеловала.

– А ты знаешь, что Солнце каждые сто лет сжимается на один метр, и каждые сто лет на один метр наша Земля удаляется от Солнца?! – в ее взгляде читалось одно только желание, и ни капли любопытства, что я ей отвечу на ее вопрос.

– А разве к нам это имеет какое-то значение?

– Не знаю, – вздохнула она, – но предков жалко!

– Мы все умрем, но суть не в этом, – улыбнулся я, вспомнив стихи Рубцова.

– А в чем тогда суть?! – она серьезно глядела на меня, одновременно сжимая рукой мой отвердевший от ее безумной хватки фаллос. Тонкая ткань брюк, казалось, не существовала, настолько горячей и нежной была ее рука.

– Суть в том, что мы ощущаем, – прошептал я сдавленным тихим, ничего не чувствующим кроме ее живого тепла, голосом.

– Пошли, – сказала она мне, покачиваясь как пьяная, и я пошел, ведомый ею за ручку, как мой друг Петя своей доброй Сарой.

И куда я иду, и зачем?! Было ощущение, что вся моя жизнь уже кем-то давно написана, и даже эта странная девушка, разглядевшая во мне необходимого ей спутника.

Ее волосы, выкрашенные в розовый цвет, и коротко подстриженные в шахматном порядке, словно подчеркивали ирреальность происходящего момента.

Ночными улицами мы прошли к городскому парку, а потом через парк к реке.

Тьма обволакивала нас, как обвалакивает легкая и теплая одежда… Чувствуя тепло пальцев незнакомой мне девушки, и глядя на темный лес, которым стал для нас парк, и на светящуюся поверхность реки, на лунную дорожку на волнах, я вдруг ощутил глубокую вину перед собой, перед Мнемозиной и другими людьми…

Наверное, потому что в этой жизни я ни к кому не относился безукоризненно честно, если только в раннем детстве, и только к самому себе, но с годами даже это чувство умалилось до тончайших размеров…

Между тем, глядя на девушку как на сказочное фантастическое существо в ночном мраке, в основном видя только ее очертания, а не лицо, я почему-то представил себе, что это моя Мнемозина… Тьма скрывала собой все, и стыд, и всякое ненужное упоминание о смысле бытия…

В кустах ракитника, куда мы зашли, девушка, съежившись, встала передо мной и застыла как статуя…

В лунном серебре она действительно была красива как античная статуя… Я молча стянул с нее юбку…

Она стояла передо мной, покорно опустив свою коротко остриженную головку, отчего казалась совсем еще ребенком…

Ее хрупкое телосложение, узкие бедра словно подчеркивали ее неразвившееся до конца совершенство…

Потом я легко, словно сдувая с нее пушинку, снял необычайно тонкие трусики, украшенные сзади на поясе какими-то невидимыми камушками с мелкой цепочкой…

Я дотронулся до курчавого лобка, ощущая проникающим в нее пальцем нежную и теплую влагу… Влагу ожидания меня…

– Ни-ни, ни-ни, – зашептала испуганно она.

– Но-но, но-но, – страстно зашептал я, и, обняв ее, с удивительной легкостью лег вместе с ней во влажную траву… Влажность внутри нее и влажность снаружи…

– На-на, на-на, – уже вся, обмякнув, прошептала она, когда я коснулся губами ее шеи, после чего ее ноги сладостно раскинулись, как крылья у птицы перед полетом…

– Ну-ну, ну-ну же, – страстно прошептала она, когда я замешкался, стаскивая с себя брюки с трусами, и в ее решительном голосе было столько зовущего нетерпения, и столько возбужденного ожидания, что я даже лежа на ней, очень быстро стащил с себя все и сразу, и стал проникать в нее, направив свое древо в ее русло, русло нежной и страстной реки, но сразу же натолкнулся на какое-то странное препятствие, будто передо мной возникла какая-то невидимая стена, об которую бился мой отвердевший фаллос, словно разум о смятенную душу, потом она вскрикнула… И все…

Вместе с ручьями крови, омывавшими вход в ее лоно, я почувствовал, что секунду назад лишил ее девственности…

– Какая же ты прекрасная, – прошептал я, целуя ее влажные от слез щеки.

– Только не в меня, – шепнула девушка сквозь слезы, но я продолжал свою волшебную игру, я входил и выходил из нее тысячи раз, пока не излил в нее все свое семя…

Желание обессмертить себя, да еще с помощью такого прекрасного создания, как эта девушка, было выше любой существующей морали, выражаясь иначе, мораль в нашем соитии вообще отсутствовала, ибо наше соитие было столь метафизично и столь необъяснимо, что всякое определение его не могло выразить ничего кроме самой нашей телесной и духовной связи…

От отчаяния она укусила меня за плечо, но я почти не почувствовал укуса… Через час мы лежали с ней как два трупа, два числа незнакомой неожиданной Любви…

И только одно быстрое жадное дыхание выдавало в нас истомленную желанием жизнь, жизнь, уже набравшуюся земного опыта и готовую переступить последнюю роковую черту…

– Зачем ты это сделал?! Зачем?! – всхлипнула она.

– А зачем ты?! – спросил в ответ я, хотя все мое лицо горело от стыда…

Мое замешательство слишком явно обозначило мой грех… Связанные этим грехом мы с ней стали неожиданно близки, как два зверя на одной поляне, мы любовались собственным грехом, и ему же ужасались…

– У меня же завтра свадьба, а я своему жениху соврала, что я уже не девушка, – грустно вздыхая и, всхлипывая, прошептала она.

– А я излил в тебя семя, потому что не смог выйти из тебя в такую волшебную минуту, и еще, потому что неосознанно хочу обрести свою жизнь во всем, и больше всего в тебе.

Понимаешь, я не мог поступить иначе, я был весь во власти тебя, это ты породила желанье, за мгновение сделав безумным!

Она чуть-чуть пошевелилась подо мной, и я опять с мучительным стоном вошел в нее…

Она попыталась воспротивиться этому, но было уже поздно, я снова жадно проник в нее, целуя ее в губы… На этот раз поток моего семени был похож на бурный кипящий восторг горной реки, реки разбивающей камни и входящей в лоно земли…

Она уже не плакала, а вздыхала, с тайным страхом прислушиваясь и к себе, и к невидимому полету моего семени, входящего в ее яйцеклетку…

Это было так очевидно, что вскоре она разревелась: Я думала, что вы старый, опытный, и вовремя остановитесь! А вы…, – она даже не могла договорить свою мысль, ее мысль обрывалась как время, в котором мы еще существовали, и вроде нас в нем уже не было, как и звезд над нашими головами, наших рук все еще соединенных вместе…

Ее плач еще сильнее возбудил меня, и я снова проник в нее…

Неожиданно она стала откликаться на мои телодвижения, и в какой-то миг нас связал единственный ритм, одно приятное ощущение, и мы почти одновременно закричали…

Наш крик, объединенный нашими телами венчал собою колдовство… далеких звезд… далеких поселений… далекого пейзажа естесство… и времени далекое теченье… еще моей утраченной любви… любви погибшей в автокатастрофе… когда мне было лишь 17 лет…

Так к холодному камню мордой прижавшись…

Будто проникнуть в Тебя я пытаюсь…

Слезою спустившись вниз по щеке…

Ею одною всю боль выделяя…

Я видел Тебя живою… красивою… нежной… прекрасной…

Почти что волшебной… Такою… Какою Ты прежде была…

В юности светлой… Глупышка… Дитя…

Ты радость собой воплощала…

Как бегущая к морю река…

Твой взгляд… преострое жало…

Он резал сердце мое и сердце отчаянно билось…

Кровь бурлила во мне…

И тело к телу стремилось…

И я распускался в Тебе

Как цветок распустивший желанье…

Как родник насыщающий землю

Своею бесценною влагой…

Я питал Тебя чувством сгоранья…

Мы горели с Тобою как души в аду…

И как звезды на сумрачном небе…

Воплощая себя… Мы других воплощали…

Создавая из праха… из воздуха

И невидимой пыли…

Мы как и все здесь просто любили…

Мы были… Шепчу я один…

У Твоей безнадежной могилы…

Твой призрак холодный молчит…

Дрожат неба темного своды…

И дождь словно брат подпевает

Свою заунывную песню…

И я опять вспоминаю Тебя

В том дне… Свет в волшебном оконце…

Звезда в полутьме… Мое солнце…

О как сияли лучи… Они нас с Тобой ослепляли…

И птицы парили… добрые ангелы в небе…

И что-то еще… что едва я заметил…

Почуяв в безумной ложбинке Твоей…

Сокрывшись в тени откровенья…

Струилось будто… ручьями вода…

Мое песнопенье…

Твоя же улыбка меня обожгла…

Все нутро мое… всю средину…

И я загоревшись в Тебя опрокинул частичку Себя…

И там растворившись.. я выбрал горстями все Тело…

В объятьях Тепла шумело бездонное море…

И мы разливались друг в друге… Мы были роднее…

Роднее и ближе… чем все остальные…

Твое-мое только тело…

Твоя и моя же Душа…

Мы были единым созданьем…

Божественным… чудным… высоким…

Далеким от смертных забот…

Один только миг это было…

Как сказка прошло это время…

Теперь его нам не вернуть…

Но я готов плыть за Тобою…

Туда за края… И… Туда…

Где свет исчезает… И вместо…

Нас остаются лишь тени…

И откровенье молчит…

Все та же вечная Полночь…

Она все собою укроет…

Сотрет все наши следы…

Объятия и поцелуи

В ней навсегда растворятся…

И я в Тебе растворюсь…

Ты во мне… Я в Тебе…

Мы вместе растаем…

Как дым над костром… С облаками…

В мгновение слившись…

Мы будем ползти по небесному полю к истокам…

Собой воплощая Любовь…

И ею обильно прах земной поливая…

Мы будем с Тобой

Мгновение в Вечность сливать…

Дымясь… Излучая в пространство

Нашу тихую песню…

Мы будем лететь к высшим сферам…

Химеры останутся гнить…

В земле… в убожестве смертном…

А мы с Тобой перейдем

В мир иной… всех несчастных покинув…

И только лучами в них будем

Опять Себя оживлять…

Все повторяется в смертных…

И Любовь… И Свобода…

И сама Бесконечность

Ккак символ их единенья

Блуждает и брезжит в крови…

Доводя всех живых до кипенья…

Я прошептал эти стихи девушке на одном дыханье, зная, что уже никогда не смогу их повторить, ибо я ощутил их в себе в ту минуту, когда она плакала, и когда я вспомнил Любу, свою первую Любовь, погибшую в 17 лет в автокатастрофе до нашей свадьбы, но об этом я никому и никогда не говорил, даже этой прекрасной незнакомке я всего лишь прошептал свои стихи…

Рядом по мосту проносились с шумом автомобили, еще ближе в парке раздавались чьи-то пьяные голоса, а я лежал в кустах с плачущей девушкой, только что лишенной мною невинности и чувствовал удивительную тишину везде-везде, где я только что ее целовал, обнимал, проникал в нее и разливался как огромная безумная река, и наверное, поэтому остался я ребенком в ней наверняка…

Интересовала ли меня ее дальнейшая судьба?!

Как-будто бы, нисколько! Только это был обман, я обманывал себя и свои ощущения!

Возможно, я был ужасным эгоистом, если искал компенсации за свои нравственные страдания в обладании этой девушкой, которая сначала показалась мне пьяной шлюшкой.

А с другой стороны, какой черт ее дернул идти со мной в ночной парк, на берег реки?

Очень захотелось быть честной перед своим женихом?!

Боже! Какая глупость! Наверняка бы ее жених был рад ее вранью, но уж никак ее честности!

Честность-то эту он, конечно бы стерпел!

Все-таки в наше время девочки расстаются со своей девственностью гораздо раньше, чем тогда, в прошлые годы, хотя ранняя половая активность у всех проявляется по-разному!

Но многие юные создания хотят казаться взрослей, чем есть на самом деле.

– И почему ты это сделал?! Может, объяснишь мне?! – она уже не плакала, а оперевшись на локоть, глядела на меня в полумраке блестящими от света фонарей глазами.

– Ну, я же все тебе объяснил, – устало вздохнул я.

В моем вздохе не было правды, а была одна мучительная боль, и я хотел разделаться с болью, чтобы быть самим собой, чтобы принадлежать только себе, и все же я уже принадлежал ей, и от этого смутного ощущения я никак не смог отделаться, да я был частью ее самой, частью ее боли!

– О, Господи, какая же я дура! Какая я дура! – расплакалась она.

Повторение ее слов грустно подчеркивало место недавнего соития как место обмана самих себя и нашей общей невозможности изменить саму ситуацию…

Ощущение самой Вечности, предающей нас невольному разврату, всплывало в небе темным облаком, скрывающим собой мерцанье звезд…

– Не знаю, не знаю, – вздохнул я и быстро оделся.

В этой спешке я мысленно захлебывался и слезами, и смехом, слезами грусти роковой, и смехом первооткрывателя ее блаженной глубины…

Она еще пыталась что-то от меня узнать, взять мой телефон, но я только извинился перед нею, и ушел с чувством помраченного достоинства, какого-то странного противоречия в своей душе, с одной стороны я получил удовольствие, а с другой – обидел девушку, совершенно безнаказанно сделав ее женщиной, и излив в нее семя.

На выходе из парка, у самых ворот она меня догнала, и, схватив за руку, усадила с собой на скамейку, и как в прошлый раз, попросила закурить.

Мы опять с ней закурили. Она, тихо всхлипывая, прижалась ко мне, очень напомнив мою обезумевшую Мнемозину, хотя какая Мнемозина безумная, она симулянтка, как выразился Петя, а уж в этом он дока.

О, Боже, какая я все-таки скотина! Думаю о чем-то о своем, а о прекрасной деве забываю, как-будто забываюсь вечным сном…

– Ты меня хоть будешь иногда вспоминать?! – шепнула девушка.

– Конечно, буду, – кивнул я ей головой.

– Мне очень понравились твои стихи. Ты их кому-то посвятил?

– Разве тебе это так важно?!

– Ну, зачем ты так со мной разговариваешь, – она снова расплакалась.

Я себя молча ненавидел… Я хотел себя уничтожить, стать невидимым, ведь я только что обидел ребенка, и этот ребенок мог быть моим… Хотя слова всей сути не заменят…

Мы быстро отползаем друг от друга, а значит мы живем как бы летим… Царим, парим как этот белый дым от наших с нею сигарет…

– А может, еще раз встретимся, – неожиданно предложила она.

– А зачем? – вздохнул я, и она еще громче разрыдалась.

И когда же она закончит плаванье в слезах умудренной реки?

– Ну, ладно, давай встретимся! – глубоко вздохнул я.

– Ни-ни, ни надо, н-ни надо, я уже передумала, – прошептала она, и с трудом поднявшись со скамейки, ужасно шатаясь, пошла, а сзади у нее на юбке, в ранних утренних сумерках расплывалось большое алое пятно.

Я догнал ее и поцеловал. Я поцеловал ее так, словно прощался с ней навсегда, будто ее взгляд меня казнил, и я с готовностью шел на эту невидимую казнь…

– Прости, прости, если сможешь, – шепнул я.

Мой шепот нес в себе тоскливое моленье, наверное, так молятся Богам, когда в себе не сыщут утешенья…

Поползновенье в рай земной, где Бог исторг восторг из нас и проклял нас вовеки за этот же им присланный восторг…

– Боженька тебя простит, – грустно усмехнулась она, и ушла так, как-будто навсегда из моей жизни, пожав лишь руку на прощанье.

Только почувствовал напоследок тепло ее дрожащих пальчиков, и все! А еще я подумал о том, что мы все заражаемся грехами как болезнью.

Глава 14. В других местах рождаются проблемы

Весь следующий день я проходил по городу, нигде не останавливаясь. У меня были деньги, но я ничего не хотел есть, у меня был с собой телефон, но я никому не звонил и не собирался звонить.

Просто мне нравилось куда-то без оглядки идти и ни о чем не думать, и никого ни о чем не спрашивать. Время неуклонно близилось к закату, но я почему-то не желал возвращаться домой.

Особенно мне не хотелось встречаться глазами с Мнемозиной.

Я боялся найти в них то же самый обман, который так быстро раскрыл Петя, и еще я боялся, что раскрыв весь этот обман, и весьма громко его озвучив, я уже навсегда потеряю Мнемозину. Уж лучше жить и мучиться с ней как раньше, чем сразу же и навсегда все потерять.

И все же голос моего трезвого рассудка требовал разоблачения, как Мнемозины, так и ее родителей, а главное, сговора, который, наверняка, существовал между ними. И в то же время, я боялся быть обескураженным, и делать обескураженными других. И потом, если Мнемозина пошла на этот обман, значит, она меня не любит! И никогда меня не любила! Хотя, если призадуматься, то мне вообще на это наплевать.

Я же имею возможность овладевать ею, и пусть она во время полового акта изображает из себя какую-то свихнувшуюся бабу, она ведь из-за этого уже не потеряет своего шарма?!

Не потеряет красоты и одного присущего ей светлого обаяния?! Ведь я уже притворство разгляжу и все равно останусь для нее животным, которому достаточно, хотя бы час один побыть с необычайною женою в кровати, на полу, ну, где угодно, чтобы потом весь день сносить ее любые крики, визги, стоны, любые психические махинации, какие угодно провокации, и в том числе ее любимейших родителей.

Но чем больше я задумывался над этим, тем больше запутывался в себе. Я боялся идти домой, и боялся признаваться в этом самому себе, я боялся обнаруживать правду, как некую болезнь иль насекомое, вызывающее эту же самую болезнь!

– Уж лучше бы она мне изменяла, – думал я, становясь все более ненавистным самому себе. Надо же, прожить столько лет и остаться слабым, робким, малодушным ребенком.

Взглянув со злобой на свое отражение в витрине магазина, я попытался сам себя ударить, но у меня ничего не получилось, я только ударился головой об асфальт, и разбил себе нос, воспроизведя на левой щеке несколько глубоких ссадин.

Теперь я шел по улице как старый, никому ненужный бомж, одежда моя местами тоже кое-где порвалась, и именно в таком вот виде я вваливаюсь в свой дом.

Мнемозина встречает меня жалобным воем, снова по-собачьи прижимаясь к моим ногам, Леонид Осипович своей шаркающей походкой и испуганным взглядом снова изображает из себя олигофрена, Елизавета Петровна упрямо срет в самой отдаленной комнате, и только одна Вера лукавой улыбкой встречает меня как родного.

И тут происходит со мной нечто странное: я беру свою Мнемозину и приподнимаю ее за плечи, и поддерживаю перед собой, глядя с презрительной усмешкой ей в глаза.

– Что это вы?! Сейчас же опустите мою дочь! Колдун хренов! – проговорился, опешив, Леонид Осипович.

– Ничего, – ответил я, и еще больше приподнял Мнемозину над собой.

– Уронишь, дурак! Выкидыш будет! – закричала Мнемозина, и я тут же поставил ее обратно на ноги.

Она стояла передо мной и растерянно молчала. Леонид Осипович что-то бормотал себе под нос, часто вздыхая и сморкаясь, хотя никаких слез из себя выдавить явно не мог! Потом Мнемозина громко разрыдалась и убежала в свою комнату.

Вера одними глазами делала мне знаки, чтобы я проследовал за ней в чулан, но я вместо этого быстрым шагом вошел в комнату Елизаветы Петровны.

Она была явно шокирована и удивлена, я ее застал за написанием мне очередного письма, в котором уже хорошо известная мне Елизавета Петровна предлагала развестись с безумной Мнемозиной.

В последний момент она все еще пыталась прикрыть исписанный ею листок бумаги трясущейся рукой, но тщетно, я вырвал у нее из-под руки этот клочок, и едва на него взглянув, с брезгливой гримасой помахал им в воздухе.

– Что это, Елизавета Петровна, что это за хренотень такая?!

– Старый пид*рас! Испортил дочь, а теперь издевается! – вдруг заорала на меня Елизавета Петровна.

– Лизочка, не надо! Он же все знает! – с испугом вбежал в комнату Леонид Осипович.

– Неужели жизнь кончена, господа! – грустно улыбнулся я, и опять выбежал из квартиры.

На лестнице Вера догнала меня, пытаясь заговорить со мной, но я с такой мучительной болью поглядел на нее, что она тут же оставила меня одного, и я опять ушел в ночь.

Из ночи в ночь, как неприкаянный бродяга!

Впрочем, был еще вечер, и ближе к линии горизонта ярко горело солнце, и хотя за высотными зданиями его не было видно, сноп лучей вылетал из-за стен как напоминание о том, что и в городе существует своя обожествленная природа.

Ноги почему-то сами понесли меня к ночному парку, может для того, чтобы окунуться в воспоминания прошедшей ночи, и думать о девушке, лишенной мною невинности, которая сегодня должна стать чьей-то женой?!

А еще вспоминать о погибшей любви. В сущности, я как старый немецкий или французский барон воспользовался правом первой брачной ночи.

Бедное средневековье, ты сумело пробраться и в наше время, которое по-прежнему остается людоедом!

Люди едят себя сами, друг друга, и ничего не могут придумать взамен!

На скамейке при входе в парк я опять встретил «свою новобрачную».

– Я так и знала, что ты придешь, – радуется она и целует меня как родного.

– А как же свадьба?! – присаживаюсь я к ней на скамейку.

– Моего жениха срочно вызвали во Францию по делам его фирмы, и поэтому нашу свадьбу отложили на неделю, – улыбнулась она, – давай прогуляемся по парку.

Я радостно соглашаюсь, и мы идем, держась за руки, как дети, в самую гущу деревьев.

Теперь она удивительно веселая, и на ее лице нет ни следа вчерашних слез.

Я обнимаю ее, и целую как лекарство от яда Мнемозины, уже в изрядном количестве, накопившемся в моем старом теле.

Девушка вся содрогается от поцелуя, как в предчувствии нового совокупления.

– Понимаешь, – говорит она, едва оторвавшись от моих губ, – я с мужем в первую брачную ночь должна показать себя действительно опытной женщиной, то есть не просто с тобой трахнуться, но еще кое-чему научиться!

Такой деловой подход к сексу несколько обескуражил меня.

– И потом нам не обязательно валяться в грязной траве, у меня есть деньги и мы можем снять номер в гостинице, – шепнула она, потому что рядом проходила компания пьяных подростков-скинхедов.

Их лысые черепа и глаза, затуманенные водкой, явно искали врагов нации, но поскольку мы не были похожи на иностранцев, они прошли мимо.

– Так как ты смотришь на это? – спросила она.

– Даже не знаю, – я задумался всего лишь на какое-то мгновение, а потом кивнул головой.

Неожиданно я влюбился в нее, в ее юную красоту, в улыбку, и даже в ее упрямое желание казаться более взрослой, чем она есть, доведенное до абсурда. И кажется, что именно за этот самый ничем необъяснимый абсурд, заключенный в ее очаровательную головку, я и полюбил ее больше всего.

Как только мы с ней развернулись, чтобы выйти из парка, как в ту же минуту из зарослей деревьев и кустарников послышался отчаянный девичий крик.

Поймав ее испуганный взгляд, я ринулся на отчаянный сигнал «SоS» в чащу. Мое прекрасное создание бежало следом, и пыталось меня остановить, хватаясь за мои руки.

– Не ходи туда, там эти подонки! Они убьют тебя! – прерывистым шепотом умоляла она меня.

Но я бежал, чувствуя, как бешено колотится сердце у меня в груди. Всего какое-то мгновение понадобилось мне, чтобы увидеть эту мерзкую сцену на поляне.

Пьяные скинхеды избивали ногами девушку-мулатку, ублюдочно изрыгая все дерьмо своей одержимой тупости: «Россия для русских! Россия для русских! Негритосина! Убирайся отсюда!»

– Не надо! – крикнула сзади моя девушка, но меня уже было нельзя остановить.

Со всей ненавистью, на какую я был только способен, я набросился на пьяных скинхедов, я бил их кулаками и ногами, я разбивал в кровь их носы, губы, я пытался всеми фибрами души выбить из них их тупость, их навязчивую и взятую напрокат у Гитлера идею о чистоте собственной нации.

От ярости я почти не ощущал боли от ударов, все мое тело, лицо было охвачено пламенем возмущенной страсти…

«Пусть ярость благородная вскипает как волна, идет война народная, священная война…» – слышалось в моей голове хоровое пение…

А потом в моей голове что-то громко зазвенело, звон превратился в тупую боль, и перед глазами у меня тут же все поплыло…

Лишь минуту спустя, когда я уже лежал на траве и машинально закрывал лицо руками от ударов, я осознал, что они только что разбили об мою голову пустую бутылку…

Они били меня ногами, а я переворачивался, пытаясь уклониться от их ударов, и уже подумывая о смерти, но на поляну выбежали полицейские с овчаркой, и скинхеды бросились убегать врассыпную.

Моя девушка обнимала плачущую мулатку, возле них стояло двое серьезных полицейских, которые расспрашивали их о случившемся.

Я поднялся, моя голова слегка кружилась, но все же тошноты, главного признака сотрясения мозга, у меня к счастью не было…

Полицейские провели нас к своей машине, стоявшей в десяти метрах отсюда, на аллее, и быстро взяли с нас объяснения, а потом повезли в больницу Розанну, так звали нашу спасенную, которая была родом из Гвинеи-Биссау, и училась здесь в Москве на экономиста, в Университете дружбы народов имени Патриса Лумумбы.

Я отказался и от помощи, и отказался быть потерпевшим.

Несколько ссадин на моем лице выглядели слишком безобидно в сравнении с разбитым и опухшим лицом несчастной Розанны.

– Пойдем отсюда скорее, – сказала моя девушка, когда милицейский УАЗик выехал из парка вместе с Розанной, и, взяв меня за руку, вышла со мной из парка. Неподалеку от парка, мы нашли скамейку, на которую сели и закурили, с тревожным вниманием разглядывая друг друга.

– Как ты думаешь, почему в нашей стране, которая боролась с фашизмом, появились свои фашисты?! – спросила она.

– Увы, в семье не без урода, – глубоко затянулся я сигаретой, – а потом эти подростки, совсем еще дети, несчастные, глупые, как правило, не нужные ни своим родителям, ни своей Родине!

Они чувствуют комплекс своей неполноценности, и пытаются за все свои жизненные неудачи перенести вину на иностранцев, найти в людях другого цвета кожи, другой национальности козла отпущения!

– А мне кажется, – сказала она, – что они боятся любого иностранца! Они видят в нем врага, потому что не знают его, ни его веры, ни его культуры!

– А ты думаешь, они свою культуру имеют?! Этих сволочей ничего не волнует кроме чистоты собственной нации!

– Да, ты прав, они далеки от собственной России! Даже их идейный вождь – это Гитлер, шизоидный тип, с которым боролись их деды и прадеды! Воевали, проливали свою кровь, гибли в борьбе с фашизмом, а им на это наплевать!

– Давай, больше не будем об этом говорить, – поморщился я, чувствуя, как еще больше начинает болеть голова от эмоционального возбуждения.

Я обнял ее и прижался к ее лицу своим, и от теплоты ее лица, тела в моей голове постепенно стала таять боль…

Боль, как и свет, расходилась из меня невидимыми лучами, которые таяли где-то далеко, едва обозначая наши тени…

Как хорошо забыть о всем плохом и думать только о хорошем, или даже не думать ни о чем, а лишь дотрагиваться до нее руками и ощущать ее теплокровную дрожь… Дрожь как чувство обладания…

Некоторое время мы шли по тротуару, взявшись за руки, как дети, мы тенями плыли по реке, и в наших мыслях звезды загорались как огоньки пресветлых наших чувств… Огоньки звезд… Огоньки домов… Огоньки чувств…

– Когда люди лишены любви, это заметно по горящим ночью окнам, – прошептала она задумчиво, и я снова обнял ее и поцеловал, чуть-чуть приподняв пред собою, и прижав к себе…

Ее лобок прижался к моим чреслам, она почувствовала их и глубоко вздохнула… Легкая как пушинка она была вся в моей власти… И я снова ее захотел…

Потом мы поймали такси и доехали до гостиницы «Ленинградская».

В номер она поднималась дрожащей походкой, а я шел за ней, стыдливо потупив голову, и пытаясь ни о чем не думать.

Администраторша пожирала нас язвительным взглядом. Всю ночь моя юная подруга умоляла меня почаще менять позы, и хотя ей было еще немного больно, активно совокуплялась со мной в любом положении.

Правда, оргазм она испытала только один раз, в позе «наездницы». Причем, в этом положении, я опять лишил ее невинности, оказалось, что ее лоно напоминало собой восьмерку, и состояло из двух вагинальных отверстий.

Это отверстие было намного уже предыдущего, и поэтому я с большим трудом вошел в нее.

Весь потный, задыхающийся от напряжения, я, как косточка ягоды, был весь обсосан, проглочен и выплюнут обратно ее жадным тесным юным лоном…

– Что случилось?! – растерялась она. – Ты опять лишил меня невинности?!

– В общем-то, да, – улыбнулся я, и начал ей неторопливо объяснять необычайное строение ее половых органов, но когда заговорил об их многообразии, она прервала мою речь долгим и нежным поцелуем.

Болезненные мысли о моей погибшей Любви, о притворстве Мнемозины, о страстной и порочной Вере, легко и незаметно, вместе с моим семенем растворились в этом юном и волшебном теле.

О, если бы то, что мы находили и отдавали другим, принадлежало нам вечно?! Но разве такое возможно?!

– А кто ты по национальности? – спросила она.

– Я?! Еврей! – вздохнул я.

– Понятно, – улыбнулась она с лукавой улыбкой.

– Ах, если бы все могли видеть только людей, а не их расу и национальность, – еще глубже вздохнул я.

– А почему ты так возмутился, – удивилась она, сразу переходя на шепот. – Между прочим, евреи – очень благополучная нация!

– Я так и знал, что ты это скажешь!

– А почему ты сразу думаешь, что я хотела оскорбить тебя или твой народ?! – смутилась она.

– Потому что на свете предостаточно сук, привыкших издеваться над жидами!

– Прости! Но я, на самом деле, не хотела тебя обидеть! – она прижалась ко мне, вздрагивая всем телом, снова напомнив мне Мнемозину.

Вскоре она быстро заснула, а я все никак не мог успокоиться.

Из головы у меня никак не выходили слова о моей благополучной нации, и эти пьяные головорезы-скинхеды, чей убогий разум был насквозь пропитан расовой ненавистью к людям с другой национальной принадлежностью, принадлежностью как потребностью, выразить себя любым умопостигаемым способом…

Люди как небесные тела движутся по одним и тем же орбитам, привлекая к себе одних и отталкивая других, все они так или иначе являются выражением одного вечного закона, по которому вся жизнь заключает в себе неумолимый Абсурд существования.

Есть точка зрения или предположение, что наша судьба уже записана на вечных скрижалях, на небесах, как угодно и что времена, как дифференциалы, только ускоряют или замедляют ход человеческой истории.

Почему-то мне показалось, что эта точка зрения не лишена смысла. Ошибка человечества, повторяющаяся из века в век, расовые преступления и войны, просто межличностные конфликты, все имеет один корень зла, а вместе с тем и тенденцию повторения.

Человечество движется вместе с небесными телами по кругу, каждый раз сталкиваясь с одним и тем же сопротивлением Вселенной или страшным нежеланием могущественного покровителя раскрыть глаза и уши своему плохо видящему и плохо слышащему детищу.

Весь мир как будто пронизан невидимыми токами любви, только независимо от этого в каждом из нас происходит своя трагедия, своя комедия, которая выражает собой не столько Любовь, сколько ненависть всего человечества!

Мир прекрасен, но это только отражает неприятие Вечного смертным!

Я еще долго думал, ворочался, пока не уснул.

Во сне я увидел Мнемозину. Я плыл по какой-то реке, вокруг которой рос дремучий лес, и вдруг ко мне вынырнула из воды русалкой Мнемозина, и сразу же обвила мою шею нежными руками…

Ее язык, похожий на змеиное жало, вполз между моих зубов, и неожиданно оказался в моем сердце, и я тут же с нею исчез под водой.

Потом мы падали на дно, пролетая сквозь толщу воды с невероятной скоростью, как будто сама бездна поглощала нас.

От страха я прижался к ней и она, обхватив меня ногами, впустила в себя мой пенис, а когда я излил в нее свое семя, я проснулся, и увидел, что я и на самом деле испытал оргазм, только не с Мнемозиной, а с этой девушкой, чье имя я до сих пор не знаю.

У нее были широко раскрытые глаза, будто она только что испытала ужас, а может, неслыханное удовольствие?

– Что это с тобой?! – спросил я.

– Оставь меня! – заплакала она, и, соскользнув окровавленным лоном с моего обмякшего пениса, молча отвернулась к стене.

Ее плач раздражал меня. Я хотел ей что-то сказать, но никак не мог вспомнить, что хотел сказать.

Моя память как будто отказалась слушаться меня, и теперь я глядел на нее с искренним удивлением.

Я как будто даже забыл, как оказался здесь, и кто эта незнакомая девушка.

– Ты изнасиловал меня, – прошептала она, не поворачивая ко мне своей головы.

– А разве ты не сама захотела пойти со мной в эту гостиницу?!

– Нет, ты дважды у реки и здесь меня изнасиловал, а теперь ты должен жениться на мне, – шепнула она с нескрываемым злорадством, – если, конечно, не хочешь проблем!

– У меня уже есть жена, – озадаченно пробормотал я, – и потом у тебя, кажется, тоже есть жених!

– Ты мой жених! Ты меня дважды лишил невинности и не отпирайся! А то тебе будет худо! – обернулась она ко мне с безумной улыбкой.

– Но у нас же все было по согласию, – обеспокоено вздохнул я.

– Чушь, – засмеялась она, трогая пальцами стену, выкрашенную в розовый мрамор, – я тебе не говорила, что согласна.

– Но ты сказала мне «ну, же!».

– Я сказала тебе не «ну, же!», а «нужен», я имела в виду, что мне нужен ты просто как собеседник! Просто ты ослышался, а теперь должен за все ответить!

– Но ты же разделась догола! – возмущенно крикнул я, отирая со лба рукой испарину, – и сама разделась, ведь я тебя не заставлял раздеваться!

– Я разделась, потому что мне было очень жарко!

– Но у меня уже есть жена, – вздохнул я, уже воровато озираясь по сторонам, – и потом я уже очень стар для тебя! Разве не так?!

– Рассказывай сказки! – усмехнулась она, неожиданно поворачиваясь ко мне хитро улыбающимся лицом, – а потом, даже если у тебя и есть жена, то ты всегда можешь развестись! А с моей помощью ты разведешься в два счета!

Реальность, как кривое зеркало, отразила мой собственный шантаж, и как я еще совсем недавно пугал Мнемозину разоблачением и тюрьмой, так и эта молодая красавица пугает меня тем же!

Только, если Мнемозина действительно чем-то тяжелым приложилась к голове своего бывшего мужа, то я-то как раз и не насиловал эту!..

– Да, я даже и не знаю, как тебя зовут!

– Вот, именно! – ее лицо раскраснелось как маска у победителя.

– Так вот, значит, почему ты не называла мне своего имени! – я уже окончательно растерялся и не знал, что мне делать.

– А ты что хотел?! Сделал меня беременной, а сам в кусты?! Тоже мне герой, за одну девушку заступился, а меня хочешь бросить?!

– Ну, почему же в кусты?! – разволновался я. – Какие еще такие кусты?! Какой герой?! Я ничего не понимаю!!! О, Боже!!! И чем я провинился перед тобой?!

– Известно чем, – снова усмехнулась она.

– Послушай, но я же совсем бедный, у меня за душой совсем ничего нет! – я сполз с кровати, и сел на пол, испуганно поглядывая на нее.

– Для меня это не имеет значения, мой папа возглавляет нефтяную компанию! – и великолепно презрительная улыбка почти полностью добила меня.

По ее глазам было заметно, что она давно уже привыкла к тому, что ей все достается легко.

– Но у меня жена беременна, беременна и больна, – всхлипнул я, закрывая лицо руками.

– Так я тебе и поверила, козел плешивый!

И почему она меня так назвала, ведь у меня хоть и седая, но еще вполне густая и кудрявая шевелюра?

– Можно я пойду домой?! – я жалобно посмотрел на нее, пытаясь в ее лице поймать хоть каплю сострадания.

– Без меня ты никуда не пойдешь! – она глядела на меня в упор хищно озлобленным взглядом, часто покусывая нижнюю губу зубами до крови.

– Кажется, у меня сердце болит, – я схватился рукой за сердце и прикрыл глаза, хотя на самом деле, мое сердце работало как реактивный мотор.

Подглядывая за ней из-под ресниц, я увидел, как она набирает по телефону чей-то номер.

– Вообще-то немного отпустило, – раскрыл я глаза, и встал с пола, уже одеваясь.

Глядя на меня, она тоже стала быстро одеваться. Было ощущение, что она показывала мне гнусную рожу, хотя рожу хорошо мне знакомую, и мало чем отличающуюся от моей собственной рожи!

– Может, выпьем! – предложил я.

– Было бы совсем неплохо! – хихикнула она и тут же сделала звонок в гостиничный ресторан.

Я глядел на нее со стороны и думал.

Несмотря на свой юный возраст, она вела себя на удивление решительно и хладнокровно, как будто у нее за плечами был богатый жизненный опыт, или она только желала показаться мне такой зрелой женщиной.

Главной же моей идеей была мысль подпоить ее вином и сбежать. Все равно, ни имени моего, ни адреса она не знала, и вряд ли я когда-нибудь ее еще увижу.

– О чем ты сейчас думаешь? – спросила она.

– О том, как бы поскорее напиться и улечься с тобой в постель!

– Я заказала нам «Мартини» с ананасами!

– У тебя недурной вкус!

– А то! – она смеялась, радуясь моей похвале, как ребенок.

Я же разглядывал ее как жертву чудовищной эмансипации.

Одетая в страшно истертые джинсы и темный свитер, она никак не походила на дочь нефтяного магната, только пирсинг на пупке и татуировка на левой ягодице в виде змеи, хватающей свой собственный хвост, да необычная розовая стрижка, выполненная шахматными квадратами еще как-то могла свидетельствовать об неординарности ее чудного поведения…

Через час мы действительно напились «Мартини» и улеглись в постель. Как девочка только что почувствовавшая вкус любви, она в постели была потрясающе ненасытна!

Впрочем, картина нашей совокупности сама по себе может потрясти любого невинного зрителя.

Все же эту девочку нельзя забыть. Ее можно помнить как вечный прототип Мнемозины, только превратившийся из Мнемозины-жертвы в Мнемозину-покровителя. Нежнейшая глубина ее тела, как и благородный овал лица, все в ней необычайно тонко совпадало с ритмом нашего движения вокруг любовной оси, оси Рождения и Смерти.

– Я люблю тебя, – прошептала она, и, вскрикнув, поцеловала меня, кусая с безумством мои губы. Ее необычайно толстые губы притягивают в самую сердцевину ее души, ее голоса…

В ее объятиях я становлюсь органом в органе, я ощущаю учащенный пульс ее матки, ее округлость вырастает как цветок, щедро поливаемый водою… Семя как вода, струится по контурам нашего с ней исчезновения… Она пытается заслонить собой Мнемозину, но всего лишь на один волшебный миг ей это удается.

У каждого своя красота, и через ее губы, ее плоть в меня входит ее красота, я ощущаю ее вкус, цвет, движение, звук, нежность и всё…

Она действительно перепила «Мартини» и крепко уснула, а я переписал номер ее сотового телефона, взял в руки свою одежду и тихо на цыпочках вышел из комнаты.

Удивленная администраторша с явным презрением взирала на меня, стоящего в трусах и стыдливо одевающегося у нее на глазах в коридоре.

– Вы другого места себе не нашли?! – возмутилась она.

– В других местах рождаются проблемы, – вздохнул я, и кое-как, выдержав ее нервический взгляд, и подтянув у себя на шее красный шелковый галстук, спокойно прошествовал по коридору к лифту.

Кругом уже расстилался розоватый призрак рассвета.

Свежий ветер отрезвлял меня, и что-то еще недосказанное и недовершенное благоговейно трепетало во мне, будто я в этих розовых сумерках сумел наконец-таки разглядеть облик нашего великого Творца, а заодно с ним и наше непорочное зачатие, от которого так упрямо открещивались иудеи и мусульмане… И все остальные, кто не видел в женщине чуда…

Глава 15. Люди перестают быть собою, когда воплощаются друг в друга

Мой уход из гостиницы напомнил мне исход евреев из Египта, а потом уже из СССР.

– Почему-то всегда там, откуда уходили евреи, гибла или портилась цивилизация! Возможно, они несли вместе с собой какое-то проклятие! Может, поэтому нас так нигде и не любят?!

– Чушь собачья! – сказал Борька Финкельсон. К нему я явился, как в старые добрые времена, с бутылкой дешевого портвейна, вроде как напомнить о нашем веселом прошлом.

Борис нянчил сына один. Его маленький Фима ползал по полу как маленький толстый медвежонок. Люба была в гостях у своей матери. На этот раз он более внимательно отнесся к моему рассказу о моих семейных проблемах.

– Быть беременной и симулировать безумие, да еще склонять к этому своих родителей, – покачал головой Борис, – для этого надо очень сильно ненавидеть тебя! Правда, как говорят, от любви до ненависти один шаг! Так, что дерзай! Дерзай!

– Чего дерзать-то?! – не понял я.

– Для человека ничего невозможного не существует, существуют только препятствия для проникновения вглубь! – Борис чокнулся со мной, и мы выпили наш старый любимый портвейн «777».

– А в той глубине любая ложь может оказаться правдой! – продолжил свою задумчивую речь Борис, но в это время Фима заорал как резаный!

– Обоссался! – спустился на землю Борис, и присев на корточки, стал менять своему Фиме памперсы.

Фима продолжал орать от ощущения своей мочи как от чего-то невероятного, но когда Борис все поменял, опять затих и с любопытством стал ползать, разглядывая и хватая в руки все, что ему попадалось на глаза.

– В общем, тебе надо возвращаться домой и делать вид, что ничего не случилось, – вздохнул Боря, наливая «777» по полному стакану. – Конечно, твоя невозмутимость только прибавит ненависти твоей Мнемозине, но когда-нибудь она сама устанет от своей ненависти и сдастся! А родителей ее гони в шею! Есть у них дом в Подмосковье, пусть они там и живут! И не лезут не в свои дела!

– А если они не захотят уезжать?! – я заискивающе посмотрел на Бориса, как на своего спасителя.

– Ты что, не мужик что ли?! – усмехнулся Борис. – Всю жизнь трупы потрошил, а тут и слова сказать не можешь!

– Да нет, могу, – вздохнул я, почесывая затылок, – я все могу. Только Борис, последнее время у меня возникла какая-то апатия, а может депрессия! Всё, настолько уже надоело, опротивело. Абсолютно всё!

– А вот это ты брось! – Борис вдруг ударил кулаком по столу, а я от неожиданности рухнул вместе со стулом на пол.

– Ты, что с ума сошел, – прошептал я, приподнимаясь с пола.

Маленький Фима только немного загляделся на нас и опять продолжал свое исследование комнаты.

– Кажется, шишку поставил, – пожаловался я, трогая затылок.

– Ничего, заживет!

– Борис, почему ты такой хулиган?!

– Знаешь, иногда безопаснее набить человеку морду, чем дожидаться, пока он сам себя чем-нибудь не укокошит! – улыбнулся Борька, и его улыбка действительно легла, как бальзам на рану, на мою взволнованную душу, и мы с чувством обнялись.

Маленький Фима поглядел на нас снизу вверх и весело рассмеялся. Еще немного побыв у Бориса, я вернулся домой, увенчанный шишкой на затылке.

На пороге дома меня встретила одна Вера. Она была грустна, хотя немного взволнованна и иронична.

– Здравствуй хозяин, твоя рабыня ждет тебя! – с этими словами она расстегнула свой халат, обнажив свое чудесное тело.

– А где Мнемозина?! – прошептал я, с опаской озираясь по сторонам.

– Она уехала с родителями в их загородный дом, так что целая ночь в нашем распоряжении, – она подошла ко мне, и, обвив мою шею руками, поцеловала взасос.

Я с трудом освободился от ее губ и сразу замахал руками.

– Ничего не надо, Вера, я устал! Я получил шишку на затылке, меня чуть не убили скинхеды, потом я напился как свинья, и, кажется, у моей жизни намечается очень тяжелый конец, – я огорченно вздохнул, и чуть пошатнувшись, упал, растянувшись на полу с глупой улыбкой.

– Конец у тебя, действительно, очень тяжелый, – усмехнулась Вера, и с внезапной радостью разлеглась со мной у входной двери, которая оставалась распахнутой, и обняла меня, снова жадно целуя взасос.

– Хоть бы дверь прикрыли, бессовестные, – прошагала по нашей лестничной площадке какая-то старушка с сумками.

Но мы промолчали, наши уста слились в безумном поцелуе, и теперь моя душа вместе с Верой уносилась к какой-то чертовой матери, и мне было на все наплевать! Все произошло так быстро, что даже не помню, как Вера закрыла за мной дверь.

Когда ты входишь в женщину, преимущество остается на стороне женщины, потому что она чувствует тебя изнутри!

Мужчина в большей степени остается снаружи!

Может, поэтому он более задумчив и более не состоятелен.

В молчании Веры скрывалась восхитительная глубина, глубина полностью сосредоточенная на моем проникновении в нее. Я силился ей что-то сказать, но она шепнула мне: «Молчи!» – и я замолчал, очарованный легкой доступностью ее прекрасного тела, а еще потрясенный тем, как она легко распоряжалась мной, и моим телом…

Я очень быстро довел ее до оргазма, и она заорала так, словно ее жгли каленым железом.

Подушки под рукой не оказалось, поэтому нашим соседям пришлось некоторое время ежиться от страха. Я же чувствовал в себе биение радостной славы.

Ее крик говорил мне: ты великий мужчина, ты тот, ради которого можно умереть с улыбкой на устах! Ах! Ах! Ах! Ах! Ах!

– А может, ты бросишь Мнемозину? – заговорила, немного помолчав, Вера.

– Поматросил, как говорится, и бросил, – усмехнулся я в ответ, – нет, я ее никогда не брошу, и тем более она мать моего будущего ребенка!

– Но она же тебя не любит, совсем не любит, – вздохнула Вера, целуя меня в щеку, – она считает тебя очень старым! От тебя ее даже тошнит больше, чем от токсикоза!

– Любовь всем возрастам покорна, а их порывам благотворна, – процитировал я с улыбкой Пушкина, – а что ты еще знаешь о ее чувствах ко мне?

– Не знаю почему, – прошептала Вера, – но она называла тебя подлецом!

– Пусть называет! Все равно она от меня никуда не денется!

– А почему?! Почему она действительно от тебя не уходит, а только пытается остудить твой пыл?! Может, ты мне все-таки расскажешь, раскроешь вашу с ней тайну?

– Она дала мне клятву верности!

– Трудно поверить! Особенно, если вспомнить, как она с родителями притворялась сумасшедшей! Здесь явно что-то не так!

– В нашей жизни все не так, Вера! Все мы порою сходим с ума!

Совершаем всякие глупости, иногда даже подлости, но при этом как-то еще умудряемся оставаться людьми!

– Между прочим, я от тебя тоже беременна! – дрожащим голосом прошептала Вера, сильно сдавливая мои плечи. – Ну, что ты вдруг замолчал?! Испугался?! Может, еще что-то мне скажешь?! А?!

Я молчал, взволнованный ее свалившимся мне на голову, будто снег, признанием, а Вера уже вовсю плакала, с грустью прижимаясь ко мне.

– Наверное, мне придется делать аборт?!

– А может не делать, – вздохнул я, и вдруг, и на самом деле почувствовал себя подлецом.

Что-то надо было делать, говорить, а я ничего не хотел, я насытился как животное и теперь хотел спать.

– Давай поспим, милая, а завтра чего-нибудь решим! Как говориться, утро вечера мудренее!

– Хорошо, спи! – обижено вздохнула Вера, и отвернулась от меня на другой бок.

Мы все еще продолжали лежать на мягком персидском ковре в коридоре. Само совокупление здесь, как и наше лежание выглядело весьма необычно! Странно!

– А ты ведь на самом деле, подлец! – словно угадывая мои мысли, громко засмеялась Вера.

Постепенно ее смех перешел в истерический плач, и мне пришлось вставать, чтобы дать ей чего-нибудь успокоительного.

– Не нужны мне твои таблетки! – она ударила меня по руке, и таблетки разлетелись в разные стороны.

Я стоял посреди коридора с опущенной вниз головой, думая об удивительной возможности покинуть сразу всех, чтобы стать нищим и убогим, но все же добродетельным бродягой, и все-таки что-то еще удерживало меня от этого не менее опрометчивого шага.

– Не желаешь со мной разговаривать?! – разозлилась Вера, – ну, ладно, тогда я все расскажу Мнемозине, и пусть она тогда тебя бросит!

– Не думаю, – вздохнул я, оставаясь на месте, как пораженное молнией дерево, но все еще тлеющее изнутри.

– Что, не думаю? – усмехнулась Вера, заметив мое замешательство.

– Я ни о чем уже не думаю, – снова вздохнул я, и вышел из коридора в спальню, и от усталости лег на постель, и почти сразу уснул.

Утром я проснулся с Верой в постели.

– Ты, знаешь, я, кажется, знаю, как решить нашу проблему! – радостно обняла меня Вера.

– Ну и как?! – зевнул я, пытаясь припомнить вчерашний день.

– Я буду твоей второй женой! – засмеялась она, счастливая найденным решением.

– И ты хочешь сказать, что вы с Мнемозиной и со мной будете жить одной семьей?! – удивился я.

– А почему бы и нет?! Я только поговорю с ней, и она сразу меня поймет!

– Да, ну, вот еще глупости, – я пулей выскочил из постели, испугавшись замысла Веры, – нет, ты не должна этого делать, у нас и без того с Мнемозиной проблемы!

– Я помогу решить все ваши проблемы! – Вера поднялась с кровати как принцесса, гордо вскинув свою головку с распущенными волосами.

– А почему ты меня не спросишь, хочу я этого или нет?! – я пытался закричать, но вместо крика мой голос сорвался на неприятный хрип.

– Вот видишь, ты даже не умеешь злиться, – засмеялась Вера, и, подбежав ко мне, снова обняла меня.

В этот момент дверь в коридоре открылась, и я услышал шаги Мнемозины, и тут же выскочил к ней.

– Наконец-то, ты приехала, – я радостно обнял смущенную моим внезапным порывом Мнемозину, а сам осторожно развернувшись к ней на 180°, стал отчаянно подмигивать Вере, выглядывавшей из двери нашей спальни, чтобы она уходила оттуда и одевалась, но Вера в ответ демонстративно размахивала лифчиком, и строила гнусные рожицы, которые мне вовсе не казались смешными.

– Я так скучал без тебя, – говорил я, захлебываясь от волнения, – я думал о тебе, и чем больше думал, тем больше страдал.

В этот момент Вера бросила в меня лифчиком, и он точно спикировал на мою густую седую шевелюру.

– Что это?! – удивилась Мнемозина, увидев на моей голове розовый лифчик Веры.

– Кажется, это трагедия, – прошептал я.

– А мне кажется, комедия! – засмеялась за спиной Мнемозины Вера.

– Значит, ты мне изменил? – оглянулась Мнемозина на обнаженную Веру.

– Я тебе все объясню! Ты только не нервничай, – вздохнул я.

– А чего объяснять, когда и так все ясно! – осмысленно стала двигаться вокруг меня Мнемозина, разглядывая с ног до головы, как какой-нибудь музейный экспонат.

– Ты только не нервничай! Тебе нельзя нервничать, – забеспокоился я.

– А кто тебе сказал, что я нервничаю?! – Мнемозина действительно радовалась моей измене как редкостному подарку.

Ее круглый как мячик живот колыхался, она беззвучно смеялась.

Я же испытывал странное ощущение, какой-то внутренний зуд, отчего все тело чесалось, и совершенное исступление, готовое вот-вот разразиться безумным воплем, скакало в моей голове.

– Мнемозина, пойдем, поговорим, – раскрыла с улыбкой дверь спальни Вера.

– Обязательно поговорим, – лукаво подмигнула мне Мнемозина, и ушла за Верой в спальню.

Дверь за ними захлопнулась, и я остался один в коридоре. Я с тоской поглядел на сумки, которые привезла с собой Мнемозина, и готов был тут же разреветься. Я так запутался в своей жизни, что мое, и удовольствие, и страдание слились в одну чудовищную смесь, являя собой тоскливую пустоту моего безвольного разума.

Получалось так, что все, что я хотел и чем обладал в этой жизни, было против меня.

– За удовольствие надо платить! – со смехом выглянула из спальни Мнемозина и снова скрылась за дверью.

Я еще немного постоял в нерешительности посреди коридора, а потом подошел к двери спальни и приложился к ней ухом, но ничего не услышал. По-видимому, они шептались так тихо, что вся их речь была скрыта шепотами занавесок, разговаривающих с ветром через раскрытое окно. Я еще постоял возле двери, а потом не выдержал и открыл ее. Моему изумленному взору предстали в кровати две улыбающиеся из-под одеяла головки.

– Ну, что, наш драгоценный муж, – засмеялась звонко Мнемозина, – иди к нам, к своим прекрасным женам!

– Вы так быстро все уже решили?! – опешил я.

– Лучше решить все сразу, чем потом зря нервничать, – хихикнула Вера.

– Ну, раз, так, тогда ладно, – вздохнул я и лег в кровать со стороны Мнемозины.

– Ты иди в середину, – нежно обняв меня, шепнула Мнемозина.

Я осторожно перевалился через ее большой живот и оказался в середине, и они обе, как по команде, обняли меня с двух сторон.

Странное, однако, ощущение, когда тебя любят две молодые и беременные от тебя женщины, а ты и страдаешь, и радуешься, неожиданно чувствуя себя на незнакомой планете, только что открытой тобой, и только что, совершая на ней свой первый шаг.

«Кажется, совсем нелегкую жизнь мы затеваем», – подумал я, с нежной осторожностью проникая в Мнемозину, в то время как Вера с безумным восторгом наслаждалась сладким зрелищем нашего гламурного соития.

Постепенно мое напряжение спало, ибо я вдруг почувствовал, что Вера с Мнемозиной, как ни странно, очень близки друг другу, и по духу, и по возрасту, а главное по тому внутреннему ощущению, которое они из себя постоянно излучают.

Они получали от меня одинаковое наслаждение, и нисколько не ревновали меня, что, возможно, объяснялось еще тем, что они уже давно знали друг друга, и обе изрядно натерпелись от своего супруга и хозяина, который по их словам любил их стегать специальной кожаной плеткой. Мнемозина даже сохранила эту плетку для себя на память о первом замужестве.

Притворство же Мнемозины, связанное с симуляцией ее психического заболевания очень легко объяснялось давлением со стороны ее родителей, которые хотели, во что бы то ни стало разбить наш брак из-за существенной разницы в возрасте.

И все же надо иметь огромное терпение, чтобы научиться понимать внутренний мир даже близкой тебе женщины.

И чем моложе женщина, тем кажется больше разница, существующая между нами, хоть я сумел справиться с этим, просто я перестал придавать серьезное значение своей жизни, я сумел довериться воле молодых, беременных от меня женщин.

И еще я успел быстро привыкнуть к тому, что называется двоеженством. Теперь единственной помехой для нас были родители Мнемозины, которые навещали нас каждую неделю. Их присутствие утомляло всех, даже Мнемозину.

Они нисколько не стыдились вспоминать, как вместе с Мнемозиной прикидывались сумасшедшими. Леонид Осипович даже вслух порой сокрушался по поводу их разоблачения мной, в то время как Мнемозина, наоборот, радовалась этому разоблачению. К тому же если верить ей, она давно уже заметила, как мы с Верой увлеченно запираемся вдвоем в чулане. И с этих пор в ней проснулось ко мне неожиданно страстное чувство.

Это чувство еще усиливалось ощущением нашего общего ребенка в ее матке, который все более настойчиво колотился в стенки ее живота, уже, как будто заранее требуя к себе внимания и заботы.

Леонид Осипович с Елизаветой Петровной очень печалились из-за чувств внезапно появившихся ко мне у Мнемозины, но поделать ничего не могли.

Наступили спокойные, благодушные дни, и казалось, что можно вообще закрыть глаза, чтобы жить, не глядя, одной действительностью.

Может, так люди и перестают быть собой, когда воплощаются друг в друга?! Впрочем, это все только одни мысли, а главное, это необычное ощущение двоеженства, как своего избранничества на этой дикой и неоспоримо безумной земле.

Глава 16. График интимных отношений, или В борьбе двух женщин гибнет лишь мужчина

Можно неоднократно сойти с ума, когда имеешь дело с беременными женщинами, особенно когда и в постели, и в домашнем хозяйстве они вдруг перечат друг другу.

Кажущаяся близость Веры и Мнемозины, которые из самых добрых побуждений вообразили себя «подругами навек и женами до смерти», как-то очень быстро превратилась в самую настоящую войну.

Теперь по всей квартире валялись лифчики и трусы Мнемозины, которая возненавидела Веру за то, что та ненароком сумела вне очереди получить от меня удовольствие.

График наших интимных отношений был придуман не Мнемозиной, а Верой. Именно она с утра до вечера, обложившись со всех сторон ватманом, бумагой, линейками, карандашами и фломастерами чертила какие-то «синусы» и «косинусы» с параболами, высчитывая чуть ли не каждую минуту нашей совместной жизни.

Все было настолько офигенно запланировано, что мы с Мнемозиной эти графики интимных дежурств выполняли со смехом, но когда Мнемозина решила уединиться со мной в спальне, Вера воспылала таким решительным гневом, что это положило начало всему запланированному Абсурду!

Все-таки нормальные люди не могут заниматься сексом, глядя на часы. Секс, как и чувства, воплощающие его, нельзя ни с чем сравнить, а уж тем более измерить.

Беда Веры заключалась в том, что, будучи по природе не слишком умной женщиной, она все же как-то умудрилась заразить нас с Мнемозиной своей глупостью.

Мало того, Вера вскоре осознала свою ошибку и пыталась отказаться от этих идиотских графиков, но как ни странно, к ним успела привыкнуть Мнемозина.

Возможно, эти графики каким-то образом соответствовали ее биологическим часам – ритмам. Только первой устала соответствовать графикам Вера, она уговорила меня, как в старые добрые времена, уединиться с ней в чулане, что и послужило основой для будущего конфликта.

С этого момента наша жизнь превратилась в какой-то кошмар. Мнемозина стала повсюду разбрасывать свои лифчики и трусы, забрасывала во время обеда ноги на стол, а с Верой вообще не разговаривала. Вера, чтобы не остаться в долгу, увлеклась рисованием.

Надо заметить, что рисовала она совсем неплохо.

Однако, таких злых карикатур на Мнемозину, наверное, не смог бы придумать ни один художник. Чего, например, стоила ее самая первая карикатура: «Раскрыла ротик для поцелуя, а в него залетела муха с навозной кучи!».

Мнемозина стояла передо мной, зажмурив глазки и раскрыв ротик, а в этот миг к ней в рот залетела большая жирная муха. Еле видимый вираж ее полета брал свое начало от навозной кучи. Вскоре такими карикатурами был увешан весь дом.

В ответ на это Мнемозина исподтишка плевала ей в суп, нисколько не стыдясь моего присутствия.

А однажды умудрилась налить ей в щи небольшую мензурку собственной мочи. Война была в самом разгаре! Противницы уже настолько ею увлеклись, что не только позабыли о графике интимных дежурств, но и вообще ни о каком сексе не было и речи.

Может быть, им это и пошло на пользу, учитывая, что обе они находились в положении, но только не мне! Чем больше округлялись их животы, тем мельче становились их страсти. Со стороны они напоминали собой двух обезумевших детишек. Всеми силами я пытался их помирить между собой, но в ответ получал с обеих сторон такие эскапады нецензурных ругательств, что на нервной почве у меня сразу появился тик, и совершенно испортилось пищеварение.

Стоило мне чего-нибудь поесть, как я тут же опрометью исчезал в туалете. Иногда я просто не успевал добежать, и тогда приходилось принимать душ и менять белье. Никакие лекарства мне не помогали.

Я уже начинал всерьез задумываться о том, что кто-то навел порчу на мою семью, а заодно, и о возможности моего добровольного ухода из жизни.

Правда, на время приезда Леонида Осиповича с Елизаветой Петровной в нашей семье наступала хоть какая-то передышка. Мнемозина с Верой упражнялись в любезности, а порой нежно ворковали между собою, как две голубки. И только мне одному было ни до чего!

Я и в присутствии тестя с тещей неумышленно моргал левым глазом, а стоило мне положить в рот хотя бы крошку хлеба, как я тут же опрометью мчался в туалет.

– Интересно, что же с вами будет через годик?! – ерничал Леонид Осипович.

– Сдохнет, как собака, – мечтательно вздыхала Елизавета Петровна.

– Не дождетесь, – говорил им я, и снова прятался от них в туалете.

Леонид Осипович с Елизаветой Петровной, конечно, хотели узнать о нашей семейной жизни как можно больше, но Мнемозина если и разрешала им совать к нам свой нос, то не больше одного раза в неделю.

На день их временного пребывания у нас, наша квартира превращалась в театральные подмостки. Только один я никак не мог справиться со своей ролью. Находясь в мрачном расположении духа, я даже пытался написать какие-то стихи, но кроме строчки: «В борьбе двух женщин гибнет лишь мужчина!» я ничего не мог из себя выдавить.

Целыми днями я ломал голову, как заставить двух любимых женщин сложить оружие и прийти к миру и согласию, и как вообще с ними жить, если их уже ничего кроме военных действий не интересует! Даже я стал каким-то бессмысленным придатком в обворожительной системе их нежных взаимоотношений.

Как ни странно, но нужная мысль пришла ко мне в тот самый час, когда я мучился в туалете…

Спали мы все уже в разных комнатах, и никто из них на мое тело давно не покушался.

Видно, за день они так уставали судорожно цепляться друг за друга, что ночью спали как убитые, а с другой стороны, я еще в молодости заметил, что только занятие сексом может благотворно сказываться на процессе мышления, так и на всем здоровье!

В общем, как только настала следующая ночка, я незаметно прокрался в комнату Мнемозины и быстро родил из наших тел одну единственную истину.

– Это просто чудо, – шептала благодарная мне Мнемозина, хотя я прекрасно знал, что все у нас обошлось без чудес. Просто бывает такая минута, когда тебе отчаянно хочется раствориться в другом человеке, и никогда, и никуда из него не возвращаться.

Через какое-то время, сославшись на боли в животе, я незаметно перебрался в комнату Веры, и там опять сотворил из наших тел восхитительное чудо.

Поскольку у Веры был гораздо меньший срок беременности, то она чуть не задушила меня в своих объятиях, да и сама истина из наших тел рождалась безумное количество раз.

Однако результат превзошел все мои ожидания. На следующий день Мнемозина с Верой глядели друг на друга глазами, полными сочувствия и какой-то необыкновеннейшей благодарности, каждая при этом втайне думала, что только она одна удостоилась чести моего ночного посещения.

Я же видя такую разыгравшуюся между ними комедию, только разогревал в них нарождающееся стремление закончить войну.

Первой по доброте своего сердца отказалась от военных действий Мнемозина, именно она перестала первой разбрасывать повсюду свои трусы и лифчики, а уж вслед за ней и Вера перестала рисовать на стенах свою галиматью.

– Мнемозиночка, хочешь я тебя исцелю, то есть исмцелую? – предлагала нежным шепотом Вера.

– Верунчик, давай я тебе помогу приготовить обед, – вздыхала, плачущая от счастья Мнемозина.

Наконец-то лед в их отношениях был растоплен моим объединиющим их оргазмы естесством, и мои драгоценные жены быстро расчувствовавшись, обняли друг друга.

– Ты знаешь, я думаю, что можно обойтись и без этих идиотских графиков, – смущенно улыбнулась ей Вера.

– Ну, конечно, пусть он сам решает, к кому из нас приходить, – хитро улыбнулась, подмигивая мне Мнемозина.

Вера за ее спиной тоже незамедлительно мне подмигнула. И таким вот образом, в нашей семье воцарился мир и согласие, изредка нарушаемые приездом Леонида Осиповича и Елизаветы Петровны, которые все еще лелеяли надежду разорвать наш брак с Мнемозиной.

Надо заметить, что как только я стал по ночам посещать Мнемозину с Верой, физиологическая нагрузка на мой организм, а в особенности на мой половой орган, резко возросла, да и удовлетворять с небольшим перерывом во времени сразу двух молодых женщин, да еще в моем почтенном возрасте – дело нешуточное!

С каждой прошедшей ночью я чувствовал все большую нарастающую во всем теле слабость и утомляемость, даже под глазами у меня появились темные круги, как от недосыпания, так и от всего остального!

Что ни говори, а эти графики интимных дежурств, придуманные Верой, оказались действительно мудрой вещью, только после войны, устроенной моими женщинами, об этих графиках даже заикаться было как-то боязно, а не то, что говорить.

Однажды я все же не выдержал и заикнулся, и сразу же встретил такую бурю негодования, в одинаковой степени проявившейся, как на лице возмущенной Мнемозины, так и на личике не менее рассердившейся Веры, после чего был уже нем, как рыба, и слеп, как крот.

Бедный мой хобот! У меня было чувство, что кто-то нарочно придумал для меня такое мучение, как сожительство сразу с двумя женщинами. Постепенно я так обессилел, что не сделай я себе хоть какой-нибудь перерыв, я просто бы протянул ноги! И тут разразился гром!

Одна-единственная ночь, когда я смог, наконец, по-человечески отдохнуть, обернулась для меня днем самого настоящего кошмара!

Мои драгоценные женщины, так и не дождавшиеся меня этой ночью, почему-то подумали, и решили, что это уволокла меня к себе другая соперница. И тут началась не просто война, а борьба за выживание, или на выживание!

За завтраком Мнемозина неожиданно вылила свой горячий кофе на голову Веры, заявив, что та не умеет его готовить, Вера тут разбила об голову Мнемозины тарелку с яичницей, и если бы я вовремя не вмешался, то вообще неизвестно, чем бы весь этот кошмар кончился. В нашем доме явно запахло жареным!

Еще большую смуту в наши умы занесли Леонид Осипович с Елизаветой Петровной, случайно заметившие, что у Веры тоже округлился животик.

– Это что же получается, что он нашу дочь и домработницу заодно! – заорала Елизавета Петровна, как помешанная, да еще мне в левое ухо, отчего я с минуту ничего им совсем не слышал.

– Да он теперь каждую ночь с ней сношается! – заплакала Мнемозина.

– Да, его не мешало бы кастрировать! – нашелся Леонид Осипович, как бы невзначай хватаясь рукой за большой кухонный тесак.

– Эй, папа, да, что ты такое удумал-то?! – перепугалась Мнемозина, хватая Леонида Осиповича за руку.

– Ничего я не придумал, не удумал, просто тебе хотел помочь, – обиделся Леонид Осипович, но нож все-таки отдал своей дочери.

Пристыженная Вера спряталась у себя в комнате и никуда не выходила. Я стоял на балконе и курил, глядя на Кремль, и на храм Христа Спасителя. Почему-то в это мгновенье я не ощущал в их облике никакого величия. Леонид Осипович зашел ко мне на балкон и тоже закурил.

– Эх, Оська, Оська, – завздыхал он, – и почему вас, евреев так бабы все любят?!

– Да, почему все?! Только некоторые! – ответил я, стараясь не глядеть ему прямо в глаза.

– Так тебе что, и двух мало?! – удивился Леонид Осипович, потом, провздыхав некоторое время, с большой опаской поглядел на меня, и вышел с балкона.

Буквально через минуту на балкон не вошла, а вбежала, тяжело запыхавшись, Елизавета Петровна.

– Ты давай, зять, решай, с кем будешь жить, с нашей Мнемозиной или с этой сучкой, с Веркой?! – прокричала, как актриса на сцене свой монолог, Елизавета Петровна.

– Елизавета Петровна, а вам нравится отсюда вид на Кремль?!

– Ты мне, зять, давай, зубы-то не заговаривай! – еще громче раскричалась Елизавета Петровна, и совсем уже осмелев, быстро подошла ко мне, и со всего размаха дала весьма чувствительный подзатыльник.

– Да, вы, что, с ума что ли все посходили?! – возмутился я. – То психами притворяетесь, то на самом деле, ведете себя как психи!

– С тобой, пожалуй, станешь психичкой, – тяжело отдуваясь, прохрипела Елизавета Петровна, усаживаясь в кресло-качалку.

– Все-таки отсюда действительно божественный вид, – вздохнул я, с грустной улыбкой оглядываясь на Елизавету Петровну.

– Будет тебе и вид, и место на жительство, – вздохнула Елизавета Петровна, и как пьяная поднялась с кресла, и сильно пошатываясь, вышла с балкона.

Еще через минуту на балкон зашла Мнемозина, и неожиданно приперев меня к деревянным перилам балкона своим большим животом, прошептала: «Знай, что я очень скоро отравлю эту потаскуху!»

– Да, что ты такое говоришь, Мнемозина?

– Ничего, – сплюнула Мнемозина, и, сильно ударив меня два раза ладонью по щеке, как с чувством исполненного долга, так и удовлетворенного достоинства покинула балкон.

Еще через три минуты на балкон вышла Вера и, сделав мне тоже пару затрещин, бегом выскочила обратно в дом.

Я еще немного постоял, поглядел вниз на бегающих как муравьи граждан и подумал: «И почему я с этим балконом не могу рухнуть сразу на землю?! Слабо, упасть с луны на землю?!»

Глава 17.Действие метафизики, или Обретение трех жен

Как я оказался в платяном шкафу Мнемозины после отъезда ее родителей, это особая история.

Когда пахнет жареным, всегда хочется куда-то спрятаться, и действительно, зачем нервировать людей своим помятым видом, тем более, когда им так сильно хочется тебя кастрировать.

А потом, мне всегда было интересно посмотреть со стороны, как ведут себя мои жены в период беспредельного желания наступать друг другу на пятки.

Однако удивительная тишина, царящая в нашей квартире, меня немного озадачила.

Было ощущение, что кто-то кого-то уже убил, или где-то рядом закопал, и даже надпись написал!

Я даже подумывал покинуть свое пыльное убежище, где меня уже одолевала хандра и жара с потницей.

Я был весь такой мокрый от пота, что мою одежду можно было спокойно выжимать, а нос чесался от пыли как старый, обуреваемый привычными страстями пылесос… Но, я вдруг услышал нежный голос Мнемозины, а вслед за ним протяжный и сладкий голосок Веры, и тут же прислушался.

– Я уже устала тебе подыгрывать, – говорила Вера, – из-за тебя я даже залетела от него! И что, мне теперь делать, прикажешь рожать?!

– А мне, думаешь, легко быть матерью его будущего ребенка?! – усмехнулась Мнемозина.

– Тогда к чему вся эта игра?! – расстроено вздохнула Вера. – Ведь мне уже, как и тебе поздно делать аборт!

– Но ты же сама захотела подработать на этом, – съязвила Мнемозина.

– Но не такой же ценой, – всхлипнула Вера, – и потом, что это тебе дало?!

– Знаешь, не так обидно любить и рожать от старика в одиночку, – засмеялась Мнемозина, – все же коллективом как-то поспокойнее!

– Так вот в чем дело! – возмущенно крикнула Вера. – Решила меня сделать страдалицей за компанию?!

– Осторожнее на поворотах, – прошептала Мнемозина, – ты ведь знала, что я его боюсь, и знала, почему! А потом, ведь это была твоя затея с двоеженством, разве не так?! И кстати, очень глупая затея, а уж про графики я совсем молчу!

– Однако, признайся, подруга, что ты его все же любишь?! – хихикнула Вера.

– Черта с два! – крикнула Мнемозина, – это ты его любишь и сходишь с ума!

– А мне показалось, что ты его по-настоящему заревновала, – вздохнула Вера.

– Если кажется, креститься надо! – Мнемозина явно злилась на Веру, потому что та, по всей вероятности, говорила ей неприятную правду.

– Он же старый и противный! – попыталась изобразить на своем лице брезгливость Мнемозина.

– А мне он, между прочим, очень даже понравился, – неожиданно призналась Вера.

– А тебе-то чем?! – удивилась Мнемозина.

– Он такой нежный и такой страстный в постели! – с воодушевлением прошептала Вера, – у меня еще никогда таких мужчин не было!

– Таких дур, как ты, еще поискать, а поищешь, так обязательно найдешь с каким-нибудь мужиком в постели! – рассердилась Мнемозина.

– Да, не ты ли сама подложила меня под него, – обиделась Вера, – сама, мол, свихнулась, а домработницу нате в любовницы! А то надоел мне старый хрыч, а расстаться с ним боязно, знает, видите ли, слишком много!

– Да, замолчи ты, дура! – Мнемозина подошла к Вере и дала ей пощечину.

– В первый раз от всей души, – обрадовалась Вера, – ну, спасибо, дождалась! Сначала в театр играли, а потом сама жизнь на сцене появилась!

– И без тебя тошно, – всхлипнула Мнемозина, – я и сама не знаю, чего хочу! Наверное, это его дитя от меня такой любви просит! Только чуть засну, а он уже ножкой в самый верх живота долбит, как будто говорит мне: «Не обижай его, ведь он мой отец!»

– Мистика! – прошептала Вера.

– Какая тут, на х*й, мистика, если он оплодотворил меня гад, на всю оставшуюся жизнь! И теперь я хочешь – не хочешь, женой его буду! – прошептала, всхлипывая, Мнемозина.

– А я что?! Обо мне ты не думала?! – беспокойно вздохнула Вера.

– А что ты, ты тоже за мной в один короб полезла, так что тоже и мамой, и женой ему будешь, – злорадно усмехнулась Мнемозина.

– А если я не хочу?! – испугалась Вера.

– Мало ли чего ты не хочешь!

– А как же деньги, за что ты мне их заплатила?!

– За беременность, и чтоб не скучно одной со старичком куковать было!

– Ну и сука же ты!

– Какая есть! – Мнемозина обхватила голову руками, присев на диван.

Вера стояла напротив и чесалась, будто ее тело кусали блохи.

– Лучше быть сукой на короткое время, чем всю жизнь и одной, – прошептала Мнемозина, и, встав, подошла к Вере, и обняла ее. – А я ведь тебя тоже люблю!

– Поэтому и обманула меня, добившись моей беременности?! – горько усмехнулась Вера, отшатываясь от нее.

– Он искушает меня поверить в справедливость, – задумалась Мнемозина, – жизнь с ним я воспринимаю как справедливое наказание, из которого можно даже извлечь для себя какую-то пользу! Понимаешь?!

– А мне-то за что, такое наказание? – дрожащим шепотом спросила ее Вера и опустилась перед ней на пол, и завыла точно также как Мнемозина, когда недавно притворялась сумасшедшей.

– Кажется, в моих женах на самом деле преобладает безумное состояние, – подумал с грустью я, и перестал на них смотреть сквозь щель в двери платяного шкафа.

Теперь до меня доносились только их голоса. Мнемозина продолжала то успокаивать Веру, то, наоборот, ее злить.

Скорее всего, у Мнемозины уже начинался сильный токсикоз, из-за чего она сильно нервничала и заражала своим настроением Веру.

– Ты должна мучиться, как я, – вполне удовлетворенная собой, сказала Мнемозина.

Я слушал ее голос, как пронзающую мое сердце стрелу, эта стрела проходила сквозь мое сердце и устремлялась по кровяным сосудам в мозг, а, дойдя до одного из желудочков мозга, она уже проницала мою душу, только эта душа уже улетала от нее на встречу с ангелом, а в небе разве можно разглядеть и ухватить хоть за что-нибудь душу?!

Когда они ушли на первый уровень нашей квартиры, я незаметно вылез из шкафа, и покинул квартиру через черный ход, как я называл входную дверь на втором уровне, которой мы очень редко пользовались. Был вечер, а я был одинок.

Идти к Борьке Финкельсону, который был по своему счастлив со своей Любой и Фимой, мне не хотелось, и я опять как сомнамбула, ведомая каким-то неизвестным за ручку, пошел к парку.

Я бы мог и поехать, но мне хотелось идти. Дорогой я размышлял о превратностях судьбы, и о Мнемозине с Верой.

Я уже готов был вспять повернуть свою жизнь, но никак не мог этого сделать, это было все равно, что просто так, безо всякой причины убить кого-нибудь, а уж тем более самого себя! Увы, мне было некогда обращать внимания на мир, а уж тем более на себя.

Пролетаешь в мире как бабочка, как мотылек, и обязательно сгораешь в каком-нибудь притягательном и опасном огне. Люди как ветры, дуют то вправо, то влево, и только одна буря приводит их к полному покою.

Буря тождественна солнцу, только солнце ослепляет, а буря оглушает, и вроде как останавливает, успокаивает, и только благодаря ветру мир все время куда-то движется, а благодаря человеку мир молится о будущем, которого у него вроде бы и нет, а все же что-то везде в этих ветрах и шумах ощущается.

Ныне и присно во веки веков! Я бьюсь лбом в тот самый угол, который образует мой ломанный путь, путь из ошибок и сожалений о прожитом и едва постигнутом счастье.

Кажется, я обязан судьбе двумя вещами: своим удом и своим умом.

Уд – синоним удачи, удачного приобретения и сватовства.

Сватовство как хвастоство! Хватай любимую за свадебное место и айда, тяни ее в постель!

Бедные ангелы, бедные деточки, девочки, и почему мы так быстро стареем? Ощущение – что все время кто-то смеется над тобой и никак не может остановиться.

Заразный Дух человеческий и Божий огромный лопух! Бог все прикрывает вокруг себя лопушком, и наготу, и половые органы! И всю Вселенскую красоту!

Почему-то неосознанно я вдруг устремился к той девушке без имени, которую я дважды лишил невинности.

Было в ней что-то, что притягивало меня каким-то волшебством и магнетизмом. Может потому, что она была более искренна со мной, чем Мнемозина и Вера?!

Однако у ворот парка ее не было, да и как-то странно бы получилось, если бы она постоянно ждала меня здесь. У всякого человека есть терпение, которое рано или поздно подвергается деформации, как и все, что исходит от живого существа.

Тогда я набрал ее номер, но он был почему-то заблокирован. Пройдясь по парку, я повстречал только несколько случайных парочек, да и в кустах разносились счастливые пьяные голоса людей, решивших превратить свой отдых в очередное употребление алкоголя.

Я и сам бы с удовольствием выпил, но пить в одиночку никогда бы не стал.

Слава Богу, скинхедов нигде не было!

После того случая, я уже боялся приходить в парк, но желание найти эту девушку было очень велико.

Я прошел к реке и зашел в те самые кусты, где овладел ею, и даже прилег на измятую траву и принюхался, будто желал по прошествии стольких дней найти запах ее тела.

Листья на кустарниках и деревьях местами уже пожелтели, пугая меня приближением еще одной осени.

С годами каждая новая осень превращается в синоним твоего собственного увядания.

Ты еще что-то говоришь, успокаиваешь себя, но ощутимые признаки наступающего разрушения уже видны на всем твоем облике, и ты ничего с этим не можешь поделать.

Ты хочешь быть молодым и даже остаешься таковым в душе, но чувствуешь нечто огромное, что придавливает тебя своим вечным грузом.

Просто многие стараются этого не замечать, и, наверное, правильно делают.

Я все также лежал в кустах и думал, тихо и незаметно проваливаясь в сон.

Проснулся я уже в сумерках от страстного дыхания и стона, рядом от меня в трех шагах совокуплялись молодые.

Я хотел уже встать, чтобы уйти из парка, но тут же подумал о том, как я испорчу им их чувство обладания, их тайный интимный союз, и продолжил свое лежание.

На небе загорались звезды, утешая меня тем, что во всем угадывается какая-то неуловимая бесконечность как загадка собственного бессмертия. Наконец парочка затихла, и я осторожно, на четвереньках выполз из-под кустов.

Прямо напротив меня на дорожке стояла кучка пьяных бритоголовых подростков-скинхедов, но в темноте они не могли разглядеть меня, как и я их, а ведь это могли быть те самые подонки, которые избивали Розану, поэтому я обошел их зарослями кустарников, ощущая в душе предательский страх.

Мне хотелось побежать, но я шел, восставая против собственного страха, убеждая себя в своей жизненной правоте, которая, казалось, была никому не нужна, кроме меня самого. У выхода из парка, у ворот, на скамейке под фонарем, я неожиданно увидел ее.

Она сидела одна и курила, возможно, она ждала меня, только она глядела на тех, кто входил, а я выходил, и со спины, когда я прошел мимо, она меня не узнала.

В своей жизни я совершил множество необъяснимых поступков, может быть потому, что боялся много раз ошибиться, хотя с годами осознал, что все, что я делал, было ошибочным и по-своему нелепым, я никогда не был уверен в себе, и это меня всегда подводило.

Большинство искало эту уверенность не только в себе, но и в обретении своей семьи, своего гнезда, а я не искал, и только под старость, когда уже весь сморщился и постарел, вдруг захотел наверстать упущенное! И зачем, для кого?

Для себя? Уж слишком метафизично что-то искать для себя на старости лет! И почему я прошел мимо нее, ведь она меня ждет уже столько времени, и во чреве у нее может мой ребенок?! И думаете, что она меня искренно любит!

Глупость, как можно любить старика-пенсионера?! Да еще такой молодой дочке нефтяного короля?!

Я хочу вернуться назад, но что-то меня удерживает, может моя связь с Мнемозиной, и с Верой. Почему-то вдруг я ощутил себя их покровителем, и самое странное, что они тоже. Конечно, Мнемозина вначале испугалась моего шантажа и подчинилась, но впоследствии, когда я благодаря этому лишил ее невинности, сделал беременной и стал ей намного ближе, с ней произошла удивительная метаморфоза.

С одной стороны она продолжала противиться нашему союзу, а с другой, она все сильнее увязала в нем, как муха в меду, и даже боялась сама себе признаться в том, что она уже привыкла ко мне, и что уже не может без меня, хотя бы, потому что я будущий отец ее ребенка становлюсь ей все приятней, все ближе и родней.

И Вера, обманутая Мнемозиной, оказалась тоже вовлеченной в эту странную игру.

Мнемозина поманила ее куском хлеба как мышку, а та и попалась в ловушку, а ловушка захлопнулась, и очутилась она в такой же зависимой беременности от меня, как и Мнемозина.

Она даже не пыталась бежать из дома, когда узнала об этом, а потом они обе давным-давно уже привыкли к моему телу, очаровались мной, и пусть я с лица морщинистый старик, но в интимной части-то я еще очень многое могу!

И мое неувядаемое древо с таким же блеском как в былые года проницает их молодые тела и слабые души! И пусть хоть кто скажет мне: «Прекрати эту игру, разорви этот выдуманный тобою брак», – я все равно никогда этого не сделаю.

Этот брак, мое необычайное детище, попал ко мне как подарок судьбы, как болезнь, приобретаемая исключительно половым путем! А впрочем, и духовным путем! В этой жизни все тесно связано между собой, а если и рвется, так до самого конца! Так я шел домой и тешил себя собственными мыслями, как ребенок сладким.

О, если бы я только знал тогда, что моя юная и коварная незнакомка от самого парка следует за мной по пятам.

Но нет, я был весь во власти чудных дум, в эти минуты я не столько жил, сколько парил над землей, над Москвой, горящей всеми огнями в яркой полутьме своего свободного существования, над ее рекой, чьи волны дрожащим светом, звали в свою тревожную глубь…

«Мир прекрасен, и надо пользоваться каждой секундой быстро убегающего времени», – говорил я себе, и тут же делал паузу, чтобы продолжить свой внутренний монолог на возрастающей ноте. «Конечно, – говорил я себе, – скандалы не облегчают семейной жизни, но благодаря им, в какой-то степени, возрастает потребность в сексе!

Можно побаиваться женщин, но лучше все же, когда они побаиваются тебя, тогда они становятся добры, и ими можно вертеть в любую сторону! Хочешь – влево, хочешь – вправо, куда угодно! Можно прийти поздно или вообще не ночевать, – и никто тебе слова не скажет, потому что их двое и между ними идет нормальная конкуренция.

Каждая хочет мне по своему угодить как отцу своего будущего ребенка! Боже, какую я выдумываю ахинею, и как мне не стыдно?! Не стыдно, потому что я их люблю!

Люблю с безумной силой помраченного рассудка, из последних сил своей умудренной зрелости!»

А вот и наш дом, стоящий на берегу Москвы-реки, вот свет в окне нашей квартиры, я магнитной карточкой открываю дверь, следом за мной в сумерках плетется какая-то девчонка, со спущенными на глаза темными волосами.

Мы садимся вместе в лифт и едем. Я опять думаю о своих женах, и главный вопрос, который меня беспокоит: почему они так покорны мне и послушны?! Неужели я так страшен?! Или я чего-то не понимаю в этой жизни?!

Я выхожу из лифта. Девчонка с длинными черными волосами, совсем скрывающими ее лицо, идет за мной. Вот дрянь, привязалась!

– Хочешь денег?! – грубо спрашиваю я, но она мотает головой, лица ее из-за длинных волос не видно.

Видно, какая-то умственно отсталая!

Все-таки, как ни грустно, – думаю я, – а в нашей стране ширится количество дебилов! Ну, и Бог с ней, с этой убогой! Пусть идет куда угодно!

Я нажимаю указательным пальцем на кнопку звонка, и мне открывают дверь нарядно одетые Мнемозина с Верой, громко играет музыка.

Они таинственно молчат и улыбаются, что-то пряча у себя за спиной, и только тут я вспоминаю, что сейчас уже полпервого ночи, и сегодня, как ни странно, мой день рожденья.

– Мы хотели… – улыбнулась Мнемозина, но тут из-за моей спины вышла та девчонка и заорала: «Я его законная жена!»

Я стоял как пораженный громом! Черт, побери! Да, ведь это же моя незнакомка! Только она в черном парике. Вот шпионка!

– Ну, что, – усмехнулась Вера, – еще одну девочку решил обрюхатить?!

– А вы уже знаете, да?! – удивилась моя незнакомка. – Он вам все рассказал?! – закричала она, с гневом глядя на меня, и с огорчением глядя на них.

И тут Мнемозина с Верой взорвались гомерическим хохотом, лично у меня от этого хохота до сих пор по телу мурашки бегают. Берегитесь женщин, от которых нельзя отвязаться! Девчонка, глядя на округлившиеся животы Веры и Мнемозины, совсем уже растерялась, и уже не говорила, а жалобно мычала, как корова, объевшаяся травы.

И сбросив с себя черный парик с длинными волосами, с неожиданной злостью стала вырывать у себя из головы волосы, из тех самых розовых шахматных квадратиков, в которые она была подстрижена.

– Ничего, успокойся, – взяла ее за руку Мнемозина, и увела за собой в гостиную, где был уже накрыт праздничный стол.

Вера протянула мне большую коробку, перевязанную красивым бантиком.

– За столом откроешь, пошли, – сказала она.

– Вера, почему вы с Мнемозиной уже не ревнуете меня?! – шепнул я, взяв у нее коробку из рук.

– Потому что мы поняли, что это совершенно бессмысленно, – вздохнула Вера, лукаво щурясь на меня.

– А мне стыдно, – признался я, – я даже забыл, что у меня сегодня день рождения!

Вера промолчала, она шла впереди меня в гостиную, скромно опустив глаза, как и подобает послушной жене, купившейся на деньги Мнемозины.

В гостиной Мнемозина с Верой усадили меня с моей незнакомкой во главе стола, а сами сели и справа, и слева, как свидетели на свадьбе.

Большой торт в виде красного сердца был украшен зажженными свечами. Их было ровно шестьдесят четыре.

– Тебе столько лет?! – удивилась моя незнакомка.

– Но я же говорил тебе, что я стар для тебя, – вздохнул я, смущенно поглядывая, на не менее удивленных Мнемозину с Верой, которые продолжали улыбаться, словно за этими улыбками можно было спрятать их ревность с удивлением. Женщина действительно может быть прекрасной актрисой, но, часто играя свою роль, она позабывает, что лицо – это зеркало души.

– А сколько бы тебе не было, я все равно твоя законная жена, – она опять обрела дар речи, и схватила меня за руку в тот самый момент, когда я задувал свечи.

– А с чего вы это взяли, что вы его жена?! – усмехнулась Мнемозина.

– Потому что я ношу под сердцем его ребенка, – гордо приподняла головку незнакомка, не выпуская из своей ладони мою руку.

– Ну и что, я тоже ношу под сердцем его ребенка, и она тоже носит, – кивнула головой в сторону Веры Мнемозина, – так что если хочешь, вставай в очередь, и будешь ему третьей, самой младшенькой женой!

– А почему это я должна его делить с вами?! – возмутилась незнакомка, уже не так крепко сжимая мою руку.

– Послушайте, у вас, у всех уже отказывают тормоза, так что, давайте-ка, выпьем за мой день рождения, – я звучным выстрелом пробки открыл шампанское и разлил его по бокалам.

Незнакомка напряженно молчала, на ее переносице выросли задумчивые складки.

С виду она была очень привлекательной девушкой с серо-голубыми глазами и приятными пухлыми губами, и тут я подумал, что она, чем черт не шутит, вполне может быть мне третьей женой.

– Я хочу выпить за моего, то есть за нашего мужа, – поправилась Мнемозина, встав с бокалом в руке, – я хочу сказать ему огромное спасибо за то, что он раскрыл мне тайный мир интимных отношений и дал мне почувствовать себя женщиной! – Мнемозина смахнула рукой набежавшую слезу, а потом наклонилась и поцеловала меня, словно нарочно измазав всего своей губной помадой. Все чокнулись и выпили.

И все-таки в атмосфере нашей гостиной росло напряжение, оно было вызвано неожиданным появлением незнакомки.

– Может, ты все-таки познакомишь нас, – попросила, хитро прищуриваясь на меня, Вера.

– А он и не знает, как меня зовут, – опередила ее незнакомка, со снисходительной улыбкой, поглядывая на всех, и при этом, еще успевая поглощать салат «Оливье».

– Значит, вы хотите сказать, что он вас где-то завалил в кустиках, а потом вы сюда, взяли, и прибежали женихаться? – попыталась засмеяться Мнемозина.

– Приблизительно, так оно и было, – еще шире улыбнулась незнакомка, – только завалила его я, а не он меня!

– И вы же его, наверное, лишили невинности! – засмеялась Вера.

– Ага, – весело и задорно ответила незнакомка, и, схватив со стола поднос с тортом, обрушила его на голову Веры.

Мнемозина тут же разбила тарелку с салатом об голову незнакомки, а я, выпрыгнув из-за стола, выпрыгнул одним рывком из гостиной, и схватив зубами ботинки, выбежал босиком из квартиры.

Была глубокая ночь. Машины лишь изредка проезжали по набережной. Весь освещенный прожекторами Кремль и Храм Христа Спасителя казались мне фантастическими созданиями, чья душа была где-то глубоко спрятана по причине своей великодержавности.

Везде царила какая-то сюрреальная тоска, хотелось напиться, чтобы ни о чем не думать, поэтому, я зашел в ночной супермаркет, и взял бутылку «Столичной», а потом вышел к реке, сел на лавочку и раскрыв бутылку, стал ее уничтожать крошечными глотками.

Рядом ко мне подошел какой-то смешной бомж с большим красным носом, похожим на корнеплод свеклы. Он был бы еще более интересен, если бы от него не разило устоявшимися запахами перегара и кислой мочи.

– Может, оставишь мне немного, братан, – жалобно поглядел на меня бомжик.

Я тут же передал ему в руки недопитую бутылку, и быстрым шагом кинулся обратно к дому. Осторожно открыв дверь квартиры своим ключом, и войдя в темный коридор, я увидел, что в кухне горел свет, и кто-то за дверью шептался.

Я не снимая обуви, прошелся по коридору, открыл дверь кухни и ахнул. Все три, обретенных мною, жены, украшенные здоровенными ссадинами и синяками, обмазывали друг друга зеленкой и чуть слышно о чем-то шептались, с цветущими от счастья личиками.

– Ну, что, Ося? – взглянула на меня повеселевшая Мнемозина. – Мы решили жить теперь втроем, то есть вчетвером. Все равно нам с Верой уже как-то опасно заниматься с тобой сексом, а ей, как видно, сам Бог велел!

– Ну и что ты скажешь?! – спросила Вера.

– Ну, что ты все молчишь?! – подсоединилась к их общему голосу незнакомка.

– Даже и не знаю, что сказать! – глупо улыбнулся я, почесывая свой чувствительный затылок. Было уже и так понятно, что это действие метафизики!

Глава 18. Закон вечного тяготения друг к другу

В жизни нет таких правил, которые бы конкретно определяли путь человека как некий апофеоз его земного существования.

Есть только общие точки соприкосновения, рождение и смерть, детство и старость, юность и зрелость, добро и зло, мудрость и глупость, приближенный к идеалу порядок, и все, превращающая в хаос анархия.

Этот список можно было бы продолжить, если б это имело смысл, но в моем конкретном случае смысл ничего не значил, просто я понял, что благодаря Мнемозине вытащил счастливый билет, что бывает один раз из тысячи случайно повторяющихся совпадений.

Просто жизнь нас с Мнемозиной так шарахнула друг о друга, что только искры из глаз посыпались, а вслед за искрами возникло и напряжение, благодаря которому мы стали напоминать собой сеть сообщающихся сосудов, притянувших к себе и Веру, и Капу, так звали восхитительную незнакомку.

Впервые попав к нам в дом, и так здорово разукрасив Веру с Мнемозиной, Капа вдруг очень легко помирилась, и сдружилась с ними, что, однако, не помешало ей лечь этой же ночью у меня в ногах как собачке, смешно ткнувшись своим холодным носиком мне в ноги.

Мнемозина с Верой уже спокойно похрапывали около меня, каждая со своего боку, как будто охраняя меня от дурного сглаза одинаково большими животами, в которых дружно плескалась и резвилась моя нарождающаяся жизнь.

И в этот самый торжественный момент нашей благородной спячки, худенькая, похожая на соломинку, Капа, вдруг, нахально пользуясь темнотой и синим байковым одеялом, под которым мы спали, обхватила как флейтистка мой фаллос губами и заиграла на нем как на божественном инструменте.

Не каждой женщине дано продемонстрировать такое волшебное мастерство.

Разве я знал раньше, что из моего органа можно извлечь шорох совокупляющихся с ветром растений или шепот оплодотворяющих друг друга насекомых, или звенящее журчание весеннего ручья, олицетворяющего собой полыхание раскрывающегося лона?!

А какая чудодейственная сила губ и языка, будто объединенных между собой лепестков цветка, его тычинок и пестика…

Чтобы не будить своим криком Мнемозину с Верой, мне пришлось вцепиться зубами в волосы Капы, и к нашему общему удивлению, я отхватил и тут же проглотил солидный кусок ее крашеных в нежно-розовый цвет волос, то есть одну шаматную клеточку.

Вскоре, через минуту у меня в животе началась буря и я, перепрыгнув через Мнемозину, и чудом не задев ее живота, тут же скрылся в туалете, и там сидя на самом необыкновеннейшем унитазе, издающем бравурную музыку Оффенбаха, вдруг неожиданно пришел к выводу, что сама Вселенная беспредельна до абсурда, поскольку несоизмерима ни с одной из существующих здесь на земле Вселенных!

Ибо всякий человек – это уже Вселенная!

Этот вывод так потряс меня, что я еще около часа просидел на толчке и ничего не делал, а только все размышлял и размышлял.

На следующий день я чувствовал себя на тысячу лет моложе! Никогда бы не подумал, что молодая и совершенно неопытная женщина может столько раз востребовать меня из моей смертной оболочки!

Под конец даже сама Капа закричала, но проснувшаяся на какое-то время Вера, быстро заткнула ей рот собственной подушкой, и как ни в чем не бывало, опять улеглась, присоединившись к тихому похрапыванию Мнемозины.

Капа всхлипывала как дитя, внезапно застигнутое врасплох за невинным занятием.

Я так расчувствовался, что приподнял ее за плечи и положил ее худенькое тельце на себя, даже не ощутив ее веса, будто я держал в своих объятиях и гладил приведение…

Что ни говори, а эта ночь меня и в самом деле омолодила на тысячу лет!

И вообще у меня было чувство, что я живу последнюю ночь в своей жизни, только необычайно радостное и упоительное чувство, чувство стыда и восторга, как е за прожитую жизнь, поднимало меня вверх, под небеса, как удовлетворившуюся всем птичку.

И все же это была иллюзия, обманчивое чувство мимолетного греха.

Оно так же появлялось, как тут же исчезало! В нем смысл перетирался скоростью времени.

Когда тебе уже шестьдесят четыре, а ты все еще напоминаешь пылкого и мечтательного юнца, ты делаешься смешон для окружающих.

Исключение составляют только те, кто обманут тобой, твоим семенем, проникнувшим в них, и в какой-то мере перевернувшим их сознание твоей сущностью.

Я мог бы представить себе несколько человек, ежедневно и одновременно занимающихся сексом, и превращающих его в будничную рутину, изо дня в день одни и те же признания в любви, охи-вздохи, ахи-взмахи, один и тот же взрыв-оргазм на одном и том же фоне созданного счастья – искать, надеяться и верить, как будто тишину цедить из глаз.

Да, я хотел прекратить этот спектакль и расстаться с ними, потому что чувствовал свою приближающуюся старость, и боялся быть помехой в их будущей жизни, но они почему-то все втроем вцепились в меня, как безмозглые фанатки в легенду рока.

Они готовы были сражаться за меня до самой смерти, и эта их безумная оцененность моей личности очень сильно поразила меня! Никогда еще в своей жизни я не чувствовал себя таким любимым и таким желанным.

Их молодость каким-то неведомым и загадочным путем перекочевала из их нежного лона через мой хобот и семенные канальца в мою душу, и я почувствовал себя обновленным, у меня словно выросли крылья!

Говорят, люди сами себе придумывают сказки, чтобы утешиться, но это было не утешение, а мое удовольствие, мое наслаждение, мон плезир! Каждую ночь я вгрызался в их тела как обезумевший хищник.

Я уже пил кровь с молоком из нежнейших набухших грудей Мнемозины и Веры, и колдовал над созревающими сосками Капы. Я был их покровителем и хозяином, и в то же время их рабом.

Всякая роль нравилась мне, и так удивительно соответствовала духу нашей семьи…

Но скажи мне кто-то еще год назад, что у меня будут сразу три жены, я бы непременно дал этому человеку в морду!

Настолько я был честолюбив и морален, но всякая мораль есть лишь условное обозначение человеческого характера.

Даже самый отъявленный негодяй или мерзавец может почувствовать себя ангелом, по сравнению с любым порядочным человеком, ибо каждый в этот мир приходит со своим музыкальным инструментом, и воспроизводит с его помощью только те звуки, которые выражают его собственную Вселенную.

Об этом мы уже когда-то спорили с Борисом Финкельсоном. Он никак не мог уразуметь, как негодяй бывает в своих мыслях ангелом.

Все существующие мерзости он легко списывал на больную психику или извращенную паталогию, в то время как я полагался исключительно на интуицию, постоянно теряющуюся в живых противоречиях.

Он читал Аристотеля, я – Платона, он опирался на Фрейда, я – на Юнга, хотя, как я сейчас понимаю, никто из нас никогда не был прав, ибо одни опирались на творение, другие на творца, но и то, и другое были неразрывно связаны между собой, были сокровенною частью друг друга, как тело и душа, как явь и сон.

Даже безумные графики интимных дежурств, совсем недавно составленные Верой, были по-своему мудры, а по-своему эклектичны и безнравственны.

Иными словами, разум этого мира находит подтверждение в его безумии! Лучше уже не скажешь, а больше не придумаешь!

Возможно, я жил не своей жизнью, но кто из нас живет настоящей подлинной жизнью, заставляющей тебя побеждать даже тогда, когда ты чувствуешь призрачность и безумную легкость этой никому не нужной победы, как и самого бытия так призрачно окутавшего ее своими невесомыми объятими.

Я давно уже подошел к возрасту, когда не из чего выбирать, и не из чего искать, когда весь мир уже привязан к твоим старым друзьям и привычкам, когда ты боишься всего нового, как навязанной тебе самим Богом болезни.

И вот, в этот самый момент я вдруг натыкаюсь на нечто новое, нечто невообразимое, всемирное, как закон вечного тяготения друг к другу, как к модели необычного, но более совершенного космоса…

Это трудно определить словами, это проще почувствовать! Поначалу, мне даже мерещилась в моих женах какая-то неумолимая тень лесбиянства, но только поначалу, ибо, прожив с ними еще и еще, я вдруг почувствовал, что связываю их между собой тем, что происходит между нами в момент совокупления, и страсть, и ослепление, и само семя, проникающее вглубь их матки, все вечно живое и бьющееся в исступлении буйного оргазма, а потом они вдвоем, позже втроем, через все это очень крепко связываются, связываются запахом, кровью, теплом одного, соединяющего их места и времени.

Они может бы и рады уйти, но как говорится, попали в капкан собственного наслаждения, а когда твое наслаждение тешится возле другого, то поневоле запоешь его голосом, его чувствами. И все же как трудно обращаться с животным в человеческой шкуре?!

Я бы мог сказать, что наша любовь удваивает и даже утраивает нашу связь, нашу полнокровную привязанность друг к другу.

Если в начале своей жизни с Мнемозиной, когда еще мы были одни, я находил в ней черты тщеславной и отвратительной женщины, легшей только из страха со мной в постель, то теперь на фоне Веры с Капой, она вся светилась, истекала благородной и прекрасной нежностью, как будто мое семя попав в нее, сотворило само волшебство, в равной степени привязав нас друг к другу.

То же самое относилось и к Вере, которая, как оказалось, сначала из-за денег подыгрывала Мнемозине, пока не почувствовала себя матерью нашего будущего ребенка.

Семя преобразило ее до неузнаваемости, Вера более Мнемозины с Капой полюбила меня, порой молчаливо ревновала и даже плакала в те ночи, когда я обладал не ей, а другой..

Даже Капа, легшая со мной ночью в зарослях парка, у реки во влажную траву, и раздвинувшая передо мной ноги из-за одного желания, убедить жениха в своей опытной зрелости, вдруг превратилась в такую добрую милую собачку, боящуюся даже на миг расстаться со своим хозяином, и уже навсегда забывшую о своем молодом женихе.

Стоило мне лишь раз из одного любопытства напомнить ей о ее канувшем в Лету женихе, как она тут же со слезами на глазах заматерилась, будто я напомнил ей скверный анекдот, а не человека, готового с ней сблизиться на всю жизнь. Надо заметить, что ее мат звучал очень крепко и сочно, как будто она материлась всю свою сознательную жизнь, хотя до этого ей не было произнесено ни одного слова.

Иными словами она вознегодовала по поводу самой возможности совокупления с этим человеком.

А ведь, наверное, она его любила, когда ложилась со мной в траву, если так отчаянно желала быть честной по отношению к нему?!

Странная штука – жизнь, люди так сильно заблуждаются в ней, как в каком-то темном дремучем лесу, из которого никуда уже не выбраться.

Возможно, люди безгрешны в силу незнания своих собственных чувств.

Ты можешь бесчисленное количество раз проходить мимо человека, с которым твоя бы связь могла приобрести внеземную красоту и гармонию, но ты проходишь мимо, поскольку ты не чувствуешь тайной глубины этой неосуществившейся связи.

Одно лицо и фигура, как знаки оповещающие нас о том, что может выйти, но не выйдет, ибо, глядя только на внешнюю поверхность этого смертного существа, мы каким-то неведомым образом соединяем иллюзию нашего собственного совершенства с его такой же иллюзорной красотой, в то время как неодолимая похоть всего лишь приукрашивает наши чувства, не давая возможность живому выделить тайную эманацию своего существа.

Наверное, существует какой-то процент заблудившихся в этом темном лесу, не сумевших раскрыть ни себя, ни таинственной двери в другого…

Одни погрязают в грехах как в поиске вечного смысла, другие, более холодные, ищут свое размножение в суете и в славе, и те, и другие несчастны, а поэтому обладают способностью делать несчастными других.

Однако есть и немногие, чьи души в телах, как жемчужины в раковинах, созревают и множат собственное счастье, никого не оповещая об этом, хотя их блаженные морды и сияют от счастья.

В любые времена они могли быть счастливы, хотя бы потому что испытали все сполна, что им было отпущено Природой и Богом, но не в плане простого греха или сиюминутного совокупления, а в плане наивысшего блаженства: тел и душ, – все соединить!

Может кому-то это и покажется иллюзией, особенному тому, кто изо дня в день ложится в постель с одной и той же женщиной, а если и встречается с другой, то впопыхах, и с оглядкой на общество, то вполне закономерно, ибо каждый судит сам по себе, по размеру собственного счастья.

Об этом я тоже не раз, и не два спорил с Борькой Финкельсоном, который просто офигел, когда узнал про мое троеженство.

– Это какое-то недоразумение, а может быть пещерный атавизм, – призадумался Борька, укачивая горланящего Фиму.

– Сам ты атавизм, – обиделся я, – недаром же говорят, Бог любит троицу!

– Вообще-то Иаков-то, да Авраам как наш прародитель, все были многоженцами, – смягчился Борька.

– А я не многоженец, а троеженец, – заспорил я.

– А какая разница? – удивился Борька.

– Разница невероятно большая! И даже божественная!

– Ну-ну! – усмехнулся он.

Глава 19. Идея ночных посещений

Через два дня состоялась новая встреча с родителями Мнемозины. Разумеется, что Капу мы им представили как нашу новую домработницу.

– Послушай, деточка, беги отсюда, пока этот старый хрыч и тебя не обрюхатил! – мгновенно заголосила нервная Елизавета Петровна.

– Уже обрюхатил! – засмеялась не менее громко Капа.

В отличие от Мнемозины с Верой, она родителей Мнемозины нисколько не стеснялась.

Возможно, что смелости и бодрости духа, ей придавала как молодость, так и некая условная богемность собственного происхождения.

– Гони ее к чертовой матери! – закричала на Мнемозину Елизавета Петровна.

Мы с Мнемозиной и Верой стояли за спиной у смеющейся Капы, которая, кстати, совершенно равнодушно отнеслась к истерике Елизаветы Петровны, а Леонид Осипович с жадным вниманием выглядывал из-за спины Елизаветы Петровны, думая, по-видимому, что бы такое заорать, чтобы хоть как-то поддержать свою ополоумевшую от горя супругу.

– Развели здесь бордель, понимаешь! – довольно слабо выкрикнул Леонид Осипович и умиротворенно затих.

– Ленечка! Это плохое слово! Не говори его больше! – с укором поглядела на него Елизавета Петровна.

– Хорошо, Лизочка! Больше не буду! – кивнул боязливо головой Леонид Осипович.

У него был очень печальный вид, хотя глаза с любопытством ощупывали Капу.

– Что загляделся, переспать что ли хочешь? – усмехнулась Капа и демонстративно оголила из-под кофты худенькую грудь.

– О, Господи! – перекрестилась Елизавета Петровна, и, схватив за руку удивленного Леонида Осиповича, быстро выбежала из квартиры.

– Как-то некрасиво получается, – вздохнула Капа, с улыбкой глядя на Мнемозину.

– Н-да! – философски изрекла Мнемозина и тут же засмеялась, а вслед за ней я, Вера и Капа.

Мы хохотали так, словно одновременно заражали друг друга беспричинным смехом.

Смех как будто превратился в какого-то неуловимого микроба, который перебегал из уст в уста, доставая из глубины нашего подсознания мимолетную тень прошлого, когда-то давным-давно прожитого нашими предками греха.

Потом мы пили «Саперави» и сочиняли все вместе письмо нашему президенту, чтобы он разрешил своим указом многоженство как идеальную форму брака.

Каждый из нас изрекал какую-нибудь мысль, и если она казалась интересной всем, Капа ее тут же вписывала в письмо.

– Многоженство – высокоэффективное средство от одиночества! – сказала Вера и ее мысль сразу же попала на страницу письма.

– За многоженство надо не судить, а поощрять! – засмеялась Мнемозина.

– Чем больше людей в одном браке, тем стабильнее ситуация! – нашелся я, и все сразу зааплодировали.

Капа с улыбкой записывала наши рассуждения, а ближе к ночи мы все вместе пошли бросать письмо в почтовый ящик, но до ящика мы так и не дошли, так как Капа его по дороге нечаянно потеряла.

– А так уж ли необходимо президенту наше письмо о нашем многоженстве?! – ответила вопросом на наши упреки Капа, и мы опять весело рассмеялись.

– Не исключено, что после нашего письма президент бы организовал в стране компанию против многоженства, – чуть позже серьезно заметила Вера.

– Да нужны мы ему, как телеге пятое колесо! – с озорным блеском в глазах заметила Мнемозина.

– Наши приоритеты нужны только тем, с кем мы проводим ночь, – взяла меня под ручку Капа.

Почти сразу же за другую ручку ухватилась Мнемозина, а Вере оставалось пристроиться сзади, так как дорожка к набережной была узкой.

– Пойдемте в ресторан, – предложила Капа.

– Нам скоро рожать, а ты нас в кабак зовешь, – обиженно вздохнула сзади Вера.

– Возьми его за ручку, а я буду рядом идти, как младшенькая, – предложила ей Капа и Вера с радостью согласилась.

– Спать совершенно не хочется, а куда идти неизвестно, – пожаловалась Мнемозина, прижимаясь щекой к моему лицу.

– Так, пойдемте же в ресторан, – уже жалобно прошептала Капа.

– Еще не перебесилась, так чего тогда напросилась?! – весьма неприятно засмеялась Вера, крепко сжимая мой локоть, и подмигивая мне с Мнемозиной.

– Тебя, что, в жопу петух клюнул! – одернула ее Мнемозина, – сейчас же извинись перед Капой!

– Прости, – шепнула со слезинкой на глазах Вера, и они с Капой неожиданно обнялись.

Я хотел что-то сказать, но было как-то неловко. Мы еще некоторое время прошлись по набережной, а потом вернулись домой.

За правую руку меня держала Мнемозина, а за левую Вера с Капой.

Они как-то умудрились пристроиться ко мне вдвоем сбоку, и всю дорогу перешептывались между собой, пока Мнемозина вслух читала мне свои стихи, которые она недавно стала писать как посвящения мне.

– Ты мой желанный, ты мой прекрасный, – шептала Мнемозина, нежно теребя мой пенис, незаметно просунув руку мне в карман.

– Все-таки с женами обращаться не менее сложно, чем с ядерным реактором, – задумался я, постепенно возбуждаясь, и страстно вздыхая.

Дома Вера опять вспомнила про графики интимных дежурств и между ними разгорелась жаркая дискуссия.

– Ты, что, дура?! – закричала Мнемозина. – Вспомни, как мы с тобой из-за этих графиков воевали! К тому же нам с тобой интимная жизнь противопоказана, если только Капе этой сейчас необходимо!

– Вот именно! – вмешалась Капа. – Мне это нужно, вам пока нет, поэтому могли бы без всяких графиков оставить нас вдвоем.

– А ты, что, нас стесняешься? – усмехнулась Мнемозина.

– Боюсь, забудусь и задену животы! – усмехнулась в ответ Капа, и все замолчали, поглядывая на меня, словно дожидаясь моего мудрого совета.

– Капа права, – вздохнул я, взяв ее за руку и уводя с собой в спальню.

Мнемозина с Верой беспокойно переглянулись, но все же подчинились.

– Женщина должна говорить сама за себя, если она хочет остаться произведением искусства, – шепнула Капа, страстно целуя меня.

«Какое у нее худенькое тельце, почти как у ребенка», – подумал я, падая вместе с ней в постель.

Яркая вспышка страсти накрыла мой мозг, и я тут же овладел Капой.

Как многие искушенные мужчины я привык хоть чем-нибудь расплачиваться с женщиной за половую близость, но сейчас я встретил красивого неискушенного ребенка, которому нужна была только одна близость и ничего другого взамен.

Это было чудо из чудес, за одну только ночь я овладел Капой семь раз.

Она разожгла меня всем своим естеством, я загорался от одного ее прикосновения. А разве кто-нибудь и когда-нибудь сможет передать эти чувства словами?!

Самое красивое и таинственное совокупление ночью с любимой женщиной, где любая постель, угол становятся святыми и вечными как все умирающее, уходящее в темноту…

Люди хоть раз совокупившиеся по Любви живет по-новому таинственно-светло… От любого страха можно умереть, но только не от Любви…

От всего можно умереть, а от нее воскреснуть, воскреснуть – словно полететь…

Над землею, и над бездной… Этот неожиданный прилив и отлив всех земных сил, соединенном в одном проникновении в ее единственное и первозданное лоно…

Лоно, в котором бушевала энергия всех материков и островов, всех вулканов и гейзеров… Из которого изливалась вожделенная влага человеческого бессмертия, как и всей нашей смертной исступленности…

На острие которой мы с Капой вращались как два едино слитных существа…

О, как быстро пролетает ночь, и как быстро скудеем мы в своей первозданной красоте и безумной исступленности?!

Почти сразу после этой ночи Мнемозина с Верой затаили на Капу обиду с заметным оттенком ревнивой зависти и интимной заботы обо мне.

Порочное чувство, оно все время пытается забраться человеку вовнутрь, может, потому что там тепло и спокойно, и никакая гадость в голову не лезет, а она, гадость, чувствует себя там, как в раю, она не чувствует себя гадостью, ибо люди похожи на согрешивших богов, им стыдно, но их душа все-равно играет всеми красками, и они довольны собой даже в грехе!

– Мы все-таки можем просто целоваться, – заметила за завтраком Мнемозина.

– А вы не боитесь помять свой живот? – сверкнула глазами Капа.

– Пожалуйста, будьте нежнее друг к другу! – взмолился я и, встав из-за стола, поцеловал сначала в губы Капу, а потом Мнемозину.

– А почему ее ты поцеловал первой?! – никак не могла удержаться от ревности Мнемозина.

– А меня совсем не поцеловал! – огорченно вздохнула Вера.

Я подбежал к ней и поцеловал, но она все равно от обиды разревелась.

– Блин, эта молодая только разлад приносит в нашу семью! – рассердилась не на шутку Мнемозина.

– Я с ним сплю, а тебе завидно, да?! – стала гримасничать Капа.

– Ах, ты дрянь! – схватилась уже руками за тарелку с винегретом Мнемозина.

– Немедленно прекратить! – заорал я, и, поднявшись из-за стола, склонился над ними.

Они сразу же затихли, с любопытством поглядывая на меня.

– Какие же вы все-таки дуры, – вздохнул я, – неужели нельзя жить нормально, по-человечески?!

– Я и говорю, что нужно сделать графики, – всхлипнула все еще не успокоившаяся Вера.

– А не лучше ли тогда спать втроем, то есть вчетвером! – сказала Капа.

– Ага, чтобы он тебя трахал, а мы с Верой от бессонницы страдали! – усмехнулась Мнемозина.

– Да он бы вас попутно целовал, – радуясь собственным мыслям, улыбнулась Капа.

– Да нужны нам его поцелуи, если он в это время в тебя на большую глубину будет погружаться?! – съязвила Мнемозина.

– Что же вам тогда нужно-то?! – удивилась Капа.

– Нам нужны графики! – еще громче всхлипнула Вера.

Я от усталости сел за стол и закрыл глаза руками. Если б я только знал, в какой бардак превратится моя семья, черта с два бы тогда я стал троеженцем! Эх, мудрость, моя мудрость, и что с тобой мне делать?

Ведь мудрость бессильна в суете, как импатент в своих желаньях! Импатентов жалко, импатентом можешь стать и ты, иногда я и себя ощущаю импатентом, – мои женщины заговаривают меня своей глупостью…

И я позабываю, как бывает хорошо просто так, без всяких обязательств любить… Наверное, в этой забывчивости и прозябает весь наш мир, измеряя вокруг бессмысленное пространство, шаг вправо, шаг влево, и ты в Вечной Пустоте…

– Вы бабы – дуры, и вам нужен хозяин, а вы сами норовите всем управлять, – вздохнул я, и, отняв руки от глаз, устало поглядел на них.

– А чего ж ты тогда не управляешь нами?! – закричала Мнемозина.

– Слушай, ты только поспокойнее, а то тебе нервничать нельзя! – смягчился я.

– Вообще тебе, Ося, проще нами управлять, – согласилась с Мнемозиной Вера, – ты эту свою любовь распределяй так, чтобы никому обидно не было!

– А это как?! – растерялся я.

– Ты же у нас профессор, вот и думай, – улыбнулась Капа, и они все втроем встали из-за стола и быстро вышли из кухни, оставив меня одного

– Ты нас обрюхатил, тебе и думать! – выглянула из-за двери веселая Капа и опять скрылась.

Эх, Боже! И зачем ты, подражая очертаниям Вселенной, сделал мою голову круглой, может, чтобы я всю жизнь ходил по кругу и искал один и тот же ненужный ответ на ненужный вопрос?! И зачем мне все это?!

Неужели только для того, чтобы я искал какое-то подобие справедливости для трех молодых женщин, которые никак не могут поделить между собой одного мужчину, и даже не просто мужчину, а старика?! Глупость!

Кругом одна только глупость, и мы ее послушные рабы. Я взял листок бумаги и начертил по центру листка большой круг, а вокруг него три небольших круга, а от большого круга к трем малым стрелки.

Если каждую ночь я буду выбирать следующую жену, то вроде бы никто не обидится, но все-таки это будет то же самое, что применять графики интимных дежурств, придуманные Верой, воплощающие собой серую унылую будничность и обычную считалку: раз, два, три, ложись со мной и спи!

Раз, два, три, платье с себя сорви, раз, два, три, ноги раздвинь и люби!

Глупость, помноженная на примитивный расчет приводит к обывательскому краху всю мою семью.

Рано или поздно всем это надоест, женщины уже сейчас ревнуют изо всех сил, а там опять начнутся военные действия и ничего хорошего из этого не получится!

Ах, Боже мой, Царица Мать Небесная, спаси и сохрани!

Ложиться в постель вчетвером – почти то же самое!

Это в силу своей необычности они поначалу восприняли друг друга равными партнершами, но в дальнейшем и это уже привело их к идиотскому скандалу и ревности.

– Что же делать?! – вслух задумался я, и, взяв из коробка спички, стал обламывать пополам, создавая из них горку мусора.

Затем я схватил совершенно случайно три спички и призадумался. Что-то в них очень задело концентрацию моей воли?! Или может, они мне что-то напомнили?!

Что же эти три спички мне захотели сказать?! – я призадумался, и, положив их вместе на стол, стал внимательно разглядывать.

Спички, обыкновенные спички, но мой разум абсолютно заклинило, я ни за что не хотел выпускать из рук эти три спички!

Ах, Боже ты мой! Как же я раньше-то не догадался!

Ведь эти три спички символизируют собой жребий!

Просто все должны вытаскивать по спичке, и кто вытащит не короткую – обломанную, а длинную – естественную, тот со мной и остается на всю ночь!

Как все легко и просто! И не надо голову ломать!

Впрочем, все гениальное просто!

Я обрадовался и пригласил слегка приунывших жен.

Они внимательно выслушали меня и обрадовались.

Единственно, никто из них не хотел держать этот жребий в своей руке, а уж тем более я, так как боялся, что они меня заподозрят в каком-нибудь мошенничестве.

Наконец, юная Капа, как самая младшенькая, согласилась обламывать спички и держать их у себя в руке как жребий, который необходимо было вытянуть Мнемозине с Верой, последняя спичка должна оставаться Капе.

Они тут же начали испытывать свой жребий. Я с Мнемозиной и Верой вышли из гостиной, чтобы Капа заранее подготовилась.

Потом она нас позвала и с волнением протянула в руке три торчащие головки спичек Мнемозине с Верой.

Первой вытянула короткую спичку Мнемозина, вслед за ней Вера, так что длинная спичка досталась Капе.

Теперь, однако, никто ни к кому меня не ревновал. Этой же ночью я опять несколько раз овладевал Капой. Капа стонала как раненая львица.

Временами она и вовсе забывалась, и тогда ее отточенные ногти впивались в мою спину.

Казалось, она как самка метила меня, чтобы другая самка видела на моей спине ее след, и особо не претендовала на меня. О, как божественна голая женщина в миг соития с ней!

Поток моего семени, переполнявший до этого мое тело, и уходивший в нежную сердцевину Капы был мощен, но еще большую смуту вызывало ее дыхание, ибо ее дыхание было похоже на лобзающий меня огонь, он мгновенно падал на влажную зыбкость моей кожи, тут же превращая ее в величайшее ощущение счастья, текущего по воздуху непрестанным водоворотом, вызывая одновременно круговращения наших душ и мощное сотрясение наших сгорающих тел.

Наши движения вконец сковали нас, и мы словно излились из себя навстречу друг другу.

О, а как мы страстно и упоительно долго насиловали друг друга, когда нам надоела постель?! И где?!

Ночью под лестницей в подъезде, и это с моими недавно зародившимися аристократическими замашками.

И стоило только Капе, лишь чуть-чуть прикоснуться ко мне, как я тут же весь скрывался в огне ее любовной страсти.

Потолок весь как будто был насквозь прошит ее криками, и не менее сладким рычанием львицы, сходящей вмиг с ума от наслаждения.

После соития она утыкается мне в подмышку и робко дышет словно мышка!

Итак, я провел с Капой ночь, словно в сказке, и поэтому с сожалением думал о том, кому же из них сегодня достанется жребий быть со мной, ведь Мнемозине с Верой секс был противопоказан.

И все же мне повезло, после завтрака, когда Мнемозина с Верой стали тянуть жребий, длинная спичка опять досталась Капе.

И опять была волшебная ночь! Оседлав Капу как будто лошадь, я с нею летел в необъятных просторах Вселенной, где мы порой сталкивались как две планеты, разлетались на множество частей, а потом опять соединялись, двигаясь, то наискосок, то опрокидываясь, то снова взлетая.

В самом прекрасном месте собственного ощущения, я уперся головой в ее грудь, а ноги вытянул вверх, положив ей на плечи, она своими ногами обняла мои ягодицы, и в этот момент моя душа с телом в едином союзе излила в нее безумный океан моего семени.

Капа громко рыдала от счастья! И шептала, что от счастья умирает. На следующий день все повторилось сначала, Капе опять досталась длинная спичка. Теперь Мнемозина с Верой глядели на нее с нескрываемой обидой и подозрением.

– Мне, кажется, ты мухлюешь, подруга, – сказала Мнемозина, переглядываясь с не менее раздраженной Верой.

– Пусть тогда кто-нибудь другой держит эти спички, – предложила Капа.

– Ладно, держи уж, – вздохнула Мнемозина, вроде бы удостоверившись в порядочности Капы.

Но и на следующий день длинная спичка опять оказалась в руках у Капы.

Я был очень рад, хотя и не скрывал своего удивления.

– Чтобы добиться такой большой степени вероятности, надо обладать какими-то недюжинными способностями, – подумал я, – или уметь так нагло хитрить, чтобы никто не догадался!

Когда Капа вытянула и на восьмой день длинную спичку, терпение Мнемозины с Верой лопнуло.

– К черту эти жребии! Надо опять переходить на графики! – закричала плачущая Мнемозина.

– А я тебе что говорила?! – злорадно ухмыльнулась Вера.

– Девочки, но все же было по-честному! – запротестовала Капа.

– Иди ты со своей честностью, знаешь, куда?! – возмутилась Мнемозина, потрясая в воздухе кулаками.

Еще бы немного, и они вместе с Верой набросились на Капу, но я успел встать между ними, и таким образом предотвратил побоище беременных жен.

– Просто мне повезло, девочки, – уже плакала и сморкалась за моей спиной Капа.

– А может лучше сразу втроем ложиться с Осей? – призадумалась Мнемозина.

– Да уж, графики-то, куда уж лучше, – забеспокоилась Вера, и между ними снова разгорелся жаркий спор.

От тупости, которая ощущалась моим разумом при их скандалах, я невольно лишался всякой воли, и как ребенок разглядывал с интересом самые разные предметы.

Больше всего меня занимала люстра, изображавшая собой трех змей, чьи головы и жала из них объединял один светящийся шар, словно этот шар был их общим ядом, объединившим их помыслы и одинаково ослепившим их разум. Иногда вещи олицетворяют собой судьбу их хозяев.

Я, например, не раз слышал, как со смертью хозяина останавливались его часы, или вместе с ним умирала его кошка или собака.

– Что это с тобой?! – заметила мой отсутствующий взгляд Мнемозина.

– Ничего! – улыбнулся я. – Просто берегу свою душу от дурных помыслов и не слушаю вас!

– Ага, ты, значит, заварил эту кашу, а нам ее расхлебывать! – закричала Мнемозина.

Внезапно я подумал, что крик в человеке рождается из-за необузданности самой страсти, страсти безумной и коварной. Недаром же, когда человек кричит, то он не помнит сам себя, и не важно, от счастья или от злости!

– Ты уж решай, что нам делать, а то мы все сейчас передеремся! – жалобно поглядела на меня Капа.

Теперь плакала одна Вера.

Ее плач не был выражением какой-то безысходности, скорее всего он выражал собой одну детскую обиду за себя как за личность, с чьими природными свойствами никто не желал считаться.

– Может, действительно, Ося, чего-нибудь придумаешь, – перешла с крика на шепот Мнемозина.

От крика она охрипла и теперь смущенно улыбалась.

– Надо придумать, – вздохнул я и сев в кресло, закинул ногу на ногу, весьма театрально приложив руку к виску.

За окном ярко горело солнце, которое, казалось, высвечивает любые человеческие грехи.

– Давайте, его оставим подумать, – прошептала сиплым голосочком Мнемозина, и они втроем тут же исчезли как три русалки, русалки с животами, правда у одной из них он еще только намечался.

Бросить их я не мог, и это было очевидно, но так часто проваливаться, как в сон, в их тела, оборачивающиеся потом скандалами, меня не очень занимало!

Чтобы быть собой, надо поменьше сношаться, – убеждал я себя, но стоило любой из моих трех жен, как бы случайно прикоснуться ко мне рукой, ногой, да чем угодно, как я тут же терял голову!

При всей их дикости, при всем их диком ханжестве и зверском самолюбии, никакая любовь не поможет избежать ссор, драк и взаимных претензий друг к другу.

О, если бы, конечно, мы жили в патриархальной семье, и я как муж мог стукнуть кулаком по столу, и никто бы меня не ослушался, тогда еще можно было навести какой-то порядок, но все их разговоры о том, что я их хозяин, и, то, что я должен решать их судьбу, всего лишь лицемерие, обличенное в половое стремление добиться близости со мной.

Вся беда была в том, что все они втроем были в поре активного полового возраста, а поэтому любая близость со мной, даже подобие этой близости, была им необходима как воздух, и даже я сам чувствовал это.

Однако, как распределить себя между сразу тремя женщинами я не знал. Почему-то мне подумалось о гареме. У падишаха каждая жена или наложница, как правило, имела свою собственную комнату-спальню, чтобы он мог ночью посещать ту избранницу, которая ему была нужна.

У некоторых падишахов были сотни и даже тысячи жен и наложниц, и поэтому иногда уходили целые годы, чтобы он смог добраться до той или иной жены или наложницы.

Обычно днем все жены и наложницы собирались в большом помещении, который назывался сераль (впоследствии сераль стал синонимом слова гарем).

В серале жены и наложницы общались между собой, играли на лютне, танцевали и устраивали совместные трапезы, а также общались с евнухами, которые присматривали за ними.

Самым подходящим решением моей проблемы по аналогии с гаремом мне показалось ночное посещение жен падишахом.

Никто из жен или наложниц не знал, когда он к ним придет, на это была его воля, и никаких обид на этот счет с их стороны тоже не было, да они и не могли рассказывать друг другу о ночных посещениях своего хозяина, своего мужа. На такие разговоры накладывалось строгое табу.

Своими мыслями я тут же поделился со своими женами и, кажется, им пришлась по душе идея ночных посещений. Только они поставили условие, чтобы я за ночь посещал всех, не важно, на какое время и в какой очередности.

Вообще об этом условии заговорила первой Мнемозина, но Вера с Капой ее поддержали.

Все были довольны, все улыбались, и всем ужасно надоела эта бессмысленная ревность и вражда.

Один я глубоко потрясенный их взаимным решением, щелкал пальцами, причмокивал губами, глядя на них с жалкою улыбкою, и думал: «Неужели я смогу их всех троих удовлетворять за одну ночь, и что будет, если от одной из них я не смогу найти дорожку до другой?!»

Глава 20. Каждому подлецу его имя к лицу

Может, они так привыкли ко мне или окончательно сдружились между собой, но эта проблема уже перестала для меня существовать, я посещал их, когда хотел.

Старался по возможности соблюдать какую-то очередность, потом плюнул на все, и ходил по ночам только к Капе, потому что Мнемозине с Верой надо было скоро рожать. Жизнь, как говорится, шла своим чередом, а мое тело много раз побывавшее в употреблении лучилось безумным восторгом!

Леонид Осипович с Елизаветой Петровной изредка посещали нас, но уже безо всяких истерик.

По-видимому, они все же осознали, что запретить нашей совести спать спокойно, они не в силах, и что каждый человек устраивает свою жизнь так, как считает нужным. Ну и живем мы втроем, но кому от этого плохо?!

Если только нам самим, но это уже наше дело! В общем, все как-то успокоилось, листья с деревьев уже давно пооблетали, и казалось, что ничто нашей семье не угрожает.

Была та самая пора благоденствия, когда твои проблемы даже сквозь увеличительное стекло выглядят как крошечные насекомые.

Я по ночам множество раз овладевал Капой, а Мнемозина с Верой отдыхали, готовясь к собственным родам.

Днем мы с Капой их опекали, и старались по дому все делать сами. Однажды воскресным днем, когда мои жены ушли прогуляться по набережной, а я остался дома, чтобы постирать наше белье, и уже сделал первую загрузку в машинку-автомат, кто-то позвонил.

Я открыл дверь, и увидел довольно молодого человека, лет тридцати-сорока, стриженого под бобрик и одетого в кожаный плащ.

– Можно войти?! – спросил он, и сразу же нисколько не церемонясь, вошел в нашу квартиру.

– Что вам нужно? Кто вы?!! – удивился я.

– Пока мне нужны только вы!

– Честно говоря, не понимаю, о чем идет речь?

– Речь идет о моей дочери – Капитолине. Вы знаете, что ей только совсем недавно исполнилось шестнадцать лет?

– Честно говоря, не знал, – покраснел я. – Что же мы стоим-то?! Раздевайтесь и проходите! Будьте как дома!

Я помог ему раздеться, и мы прошли в гостиную.

– Вы хоть понимаете, что вас можно посадить за это в тюрьму! – неожиданно заорал он, как только сел в кресло.

– Да мне об этом даже и мечтать как-то не приходилось, – кисло улыбнулся я.

– Старый козел! – он нахмурился, и готов был вот-вот наброситься на меня.

– Может, все-таки познакомимся сначала? – спросил я, немного поеживаясь от его злого взгляда.

– Познакомиться?! С вами? – закричал он, дрожа от возмущения.

– Вообще-то между нормальными людьми дела так не делаются, – обиженно вздохнул я.

И зачем я сказал эту дурацкую фразу?

Он сразу же резко вскочил с кресла, и кинулся на меня, замахиваясь для удара кулаком правой рукой, но я вовремя слетел с кресла, и он, промахнувшись, упал на него всем телом. Тогда я сзади заломал ему левую руку, и прижав его спину своим правым коленом, продолжал удерживать его в таком положении.

– Старый развратник! Тебя обязательно посадят! – орал он.

По моему лицу струился пот. Машинка на кухне продолжала гудеть и вибрировать. Его тело как будто в такт машинке тоже гудело подо мной и вибрировало.

– Нам надо поговорить, но как цивилизованным людям, – сказал я, продолжая заламывать его левую руку.

– Это ты-то нормальный, цивилизованный?! – зашелся он издевательским смехом.

– Не важно, какой я, и не важно, какой вы!

– А что же тогда важно? – спросил он тихо, кажется, немного успокоившись.

– Важно, чтобы вы поняли, что я не знал, сколько вашей дочери лет, и что она пришла ко мне жить сама, по своей воле! – вздохнул я.

– Да, разве у нее на лице не написано, что она еще ребенок, – от жалости к ней и к себе он даже всхлипнул, – отпустите меня, черт побери!

– А вы не будете кидаться на меня с кулаками?!

– Не буду! – он рыдал, нисколько не стесняясь меня.

Я отпустил его и достал из секретера бутылку армянского коньяка с двумя бокалами и разлил.

– Давайте, выпьем, – предложил я.

– Я пить с вами не буду! – он неприятно захлюпал носом.

– Дело ваше! – опять вздохнул я и выпил.

Увидев мой жест, он тоже схватил свой бокал и выпил.

– Вас зовут Иосиф Розенталь, и я очень много про вас знаю! – злая усмешка на его лице обозначила степень его неприязни и брезгливости.

– Кажется, я от своего имени ничего не теряю!

– Каждому подлецу его имя к лицу! – конечно, он не скакал, как блоха от радости, но был вполне доволен старым как мир афоризмом.

– Может, повторим? – спросил я. Снова разливая коньяк по бокалам.

– И почему все евреи такие хитрож*пые?! – с сарказмом прищурился он.

– Я не советую вам оскорблять мою нацию! – нахмурился я, – на меня вы можете изливать свои эмоции как угодно, но в наших с вами отношениях, мой народ совсем не причем!

– Еще как причем! – захохотал он, выпивая свой бокал.

– Ну что ж, дело ваше, Филипп Филиппович Буйносов!

– А вы откуда знаете, мое имя?! – удивился он.

– Капа мне о вас очень много рассказывала, – вздохнул я.

Капа иногда ночами после нескольких актов, совершенных, будто под копирку, страстно и возбужденно, очень многое рассказала мне о своем отце. Он воспитывал ее один и без матери. Мать по неизвестным причинам повесилась, когда Капе было три года.

Чтобы обеспечить своей дочери счастливую жизнь, Филипп Филиппович с головой ушел в бизнес. По словам Капы, это был трудоголик, который очень рано рано вставал и уезжал на работу без завтрака, очень поздно возвращался, поэтому воспитанием Капы занимались в основном няни, которые часто менялись как перчатки.

Стоило Филиппу Филипповичу найти какую-нибудь соринку на полу или разбитую Капой игрушку, как няня была тут же уволена. Капа не могла по этой причине испытывать сильных чувств к отцу, и в какой-то мере ее любовь ко мне, как к мужчине уже преклонных лет, во многом объяснялась никак не удовлетворенной в детстве потребностью в отце. Говорить об этом Филиппу Филипповичу было бесполезно.

Он был чрезмерно самолюбив и упрям, и теперь во что бы то ни стало, он хотел забрать у меня свою дочь.

Но имел ли он на это какое-то моральное право?!

Я не хотел терять Капу, и поэтому как-то постепенно за разговором попытался внушить Филиппу Филипповичу мысль о том, что Капе более необходим я, чем он, и что именно со мной она будет счастлива, но стоило мне только заикнуться об этом, как Филипп Филиппович снова, как зверь, набросился на меня.

На этот раз я не успел увернуться от его удара правой, и поэтому получил под левым глазом багровый синяк. Филиппу Филипповичу тоже досталось от меня.

Его разбитая губа и распухшая переносица свидетельствовали и о моем незаурядном таланте сражаться за женщину как за свою собственность.

После драки мы опять выпили и даже как-то подобрели друг к другу.

– Ничего, заживет, – говорил Филипп Филиппович, разглядывая мой синяк под левым глазом.

– Конечно, заживет, – соглашался я, с жалостью поглядывая на его разбитую губу и переносицу.

Говорить о беременности его дочери я не то, что боялся, просто у меня как-то не поворачивался язык, да и сам Филипп Филиппович выглядел как-то очень жалко и совершенно неуместно в нашей гостиной.

– Вы ждете дочь?!

– А вы ждете любовницу?! – после обмена этими фразами мы оба погрузились в молчаливое ожидание.

Больше всего меня беспокоил приход моих жен, уже в самом их приходе я предугадывал более серьезный скандал.

К тому же внимательно приглядываясь к респектабельному виду Филиппа Филипповича, и к его золотой печатке на среднем пальце с изображением двуглавого орла, чьи крылышки были густо усеяны бриллиантами, я ощущал невидимое присутствие других людей, которые в необходимый для него момент могли появиться в нашей квартире.

В общем, наше ожидание затягивалось, а воздух был весьма густо пропитан ощущением какой-то глобальной катастрофы.

И словно в подтверждение моих тревожных мыслей Филипп Филиппович набрал по своему телефону какой-то номер и бросил одну отрывистую фразу «Вы на месте?» – и, кивнув головой, отключил телефон.

Раздался звонок.

– У них были ключи, и это не они, – подумал я, и пошел открывать дверь. Филипп Филиппович кинулся за мной следом.

– Боитесь, что убегу?! – усмехнулся я, и открыл дверь.

На пороге стояли немного смущенные, Леонид Осипович с Елизаветой Петровной.

– Ну, принимай, зятек, гостей! – слабо улыбнулся Леонид Осипович, еще не видя за моей спиной притихшего, и затаившегося как зверь, Филиппа Филипповича, который сразу же после этих слов выбежал к гостям, все еще стоящим на пороге.

– Кто это?! – спросил он меня, пристально вглядываясь в такие же удивленные лица Леонида Осиповича с Елизаветой Петровной.

– Я спросил первый! – заорал Филипп Филиппович, и, достав из-за пазухи пистолет, направил его дуло сначала на меня, а потом на них.

– Это родители моей жены, – вздохнул я.

– Да, какая она тебе жена, старый развратник?! – возмущенно прокричала Елизавета Петровна.

– Так вы, значит, тоже пострадавшие?! – смутился Филипп Филиппович, уже пряча за пазуху пистолет.

– Так еще бы, – заулыбался Леонид Осипович, и, подойдя к Филиппу Филипповичу, горячо затряс его руку.

– А вот пистолетом нас необязательно было пугать, – насупившись и краснея, пробормотала Елизавета Петровна.

– Да, ладно, Лиза, это ведь наш человек! Может, мы вместе этого христопродавца на чистую воду выведем! – небрежно откликнулся Леонид Осипович.

– А ты не думаешь, что нашей дочке не сегодня, так завтра рожать от него?! – разнервничалась Елизавета Петровна.

Я захлопнул дверь, когда они вошли уже в квартиру, и прошел в гостиную. Филипп Филиппович и Леонид Осипович с Елизаветой Петровной тоже за мной зашли в гостиную.

– Так может и моя дочка беременна?! – спросил меня со злой усмешкой Филипп Филиппович.

– И ваша тоже! – все еще радуясь, сказал Леонид Осипович, усаживаясь в кресло.

– Ну и дурак же ты, Леонидыч! – и Елизавета Петровна повертела пальцем у своего виска.

– Ах, да, – опомнился Леонид Осипович, но Филипп Филиппович уже достал пистолет и направил его дуло мне в лицо.

– Ну что, старый козел, пришла твоя прекрасная кончина!

– Папа, нет! – вбежала в гостиную Капа, вслед за ней вбежали и Мнемозина с Верой.

– Папа, я прошу тебя, спрячь пистолет! – заплакала Капа, ухватившись своей рукой за запястье его руки с пистолетом.

– Я люблю его, я такая же жена как они! – и она кивнула головой в сторону Мнемозины с Верой, стоящих рядом со мной и уже прикрывших меня своими телами.

– Так ты, г*внюк, еще и троеженец, – зашелся нервным смехом Филипп Филиппович, в этот момент грянул выстрел, но его рука была уже опущена рукой Капы, и поэтому пуля ушла в пол.

Капа его тут же укусила за руку, он выронил пистолет, а ногой она отшвырнула пистолет в нашу сторону.

Мнемозина схватила его и направила дуло в Филиппа Филипповича.

– Дочка, дочка, прекрати! – взмолилась побелевшая от страха Елизавета Петровна.

– Ой, мне плохо! – сказала она и откинулась головой назад в кресло, в котором сидела.

– Воды! Воды! – заорал Леонид Осипович, вскакивая с кресла, и тут уже побежал на кухню.

– Может, вы все-таки уберете пистолет, ведь вашей матери плохо! – расстроено глядя на Мнемозину, вздохнул Филипп Филиппович.

– Это из-за вас ей стало плохо, – кривая усмешка едва обозначила рот Мнемозины.

– Ты только его не убивай! – жалостно вздохнула Капа.

– Если он будет вести себя пристойно, то может останется живым, – ответила Мнемозина.

Тут же у Филиппа Филипповича в кармане зазвенел телефон.

– Не разрешай ему говорить, у нашего дома нас ждут его люди, – сказал я Мнемозине.

– Если я не возьму телефон, вам же хуже будет, – уже гораздо смелее поглядел на нас Филипп Филиппович.

– Ну, что ж, возьмите и скажите, что у вас все в порядке, – быстро нашлась Мнемозина, помахивая в воздухе пистолетом, – а еще, скажите, чтобы они уезжали отсюда!

– Отсюда?! – переспросил с озабоченной миной на лице Филипп Филиппович, и взяв в руки телефон, сказал: «У меня все в порядке! Можете уезжать! Что?! Здесь хозяин я, а не вы и в случае … ну, так то!» – и он отключил телефон.

В это время Леонид Осипович облил стаканом воды лежащую в кресле Елизавету Петровну, и она сразу же пришла в себя.

– О, Господи, какой кошмар, – заговорила она, опять увидев свою дочь с пистолетом в руках.

– Мама, ты, главное, только не нервничай! – ободряюще улыбнулась Мнемозина.

Вера, стоящая рядом, сняла с себя пояс, и стала им обвязывать руки уже послушно севшего в кресло Филиппа Филипповича.

– Пап, мы ничего тебе плохого не сделаем! – словно оправдываясь за всех нас, заговорила Капа. – Просто так надо! Понимаешь!

– Конечно, надо! – хитро заулыбался немного успокоившийся Леонид Осипович.

– Экий, вы – хамелеон! – поглядел с брезгливой гримасой на Леонида Осиповича Филипп Филиппович.

– Станешь, пожалуй, хамелеоном, когда вы мою жену чуть до инфаркта не довели!

– Папа, ты не прав, ты действительно вел себя отвратительно, – с укором на Филиппа Филипповича поглядела Капа.

– Слушай, уйди от греха подальше! – закричал уже связанный по рукам и ногам Филипп Филиппович, но Вера хладнокровно засунула ему в рот тряпку, которой до этого мы протирали пыль.

– Это же не гигиенично! – пожалела отца Капа.

– Может и не гигиенично, зато вполне надежно! – сказала, как отрезала Вера.

– Нам надо уходить, но если все же кто-то остался следить за нашим домом, то Капу сразу узнают! – сказал я.

– Ничего страшного! – улыбнулась Мнемозина. – У меня есть рыжий парик и солнцезащитные очки.

– Дочка, куда же вы убегаете-то?! – встревожилась Елизавета Петровна.

– Куда-нибудь! – весело отозвалась Мнемозина и вместе с Верой и Капой вышла собираться в дорогу.

– А что вы скажете?! – поинтересовалась у меня Елизавета Петровна.

– Каждый, кто потерял свой дом, находит новый, – ответил я.

– А я думал, что не находит, – вздохнул Леонид Осипович, и мне почему-то его стало жалко, как впрочем, и расплакавшуюся Елизавету Петровну.

Филипп Филиппович одиноко молчал, вместе с нашей пылью на зубах.

Глава 21. Духовно-интимное содружество

Время неуклонно близилось к закату.

И все же, как ни странно, я полюбил эти тихие спокойные вечера. На красивом берегу Оки мы купили избу, где решили надолго обосноваться. Изба стояла чуть поодаль от деревни, и этим нам еще больше понравилась.

Обычно вечером Мнемозина садилась в плетеное кресло и читала детектив, а я с Верой и Капой разводили костер, а потом на углях я ставил подставку для шампуров и накалывал на них баранину.

Нежное мясо сочилось кровью и быстро покрывалось корочкой.

После шашлыков с сухим вином я спускался с обрыва вниз к реке, и собирал у самой кромки берега красивые камушки, их было не так много из-за обилия белых известковых камней, но все же иногда они попадались, и тогда я жадно хватался за камушек, радуясь ему, как ребенок, словно в нем была какая-то удивительная живая цельность и красота, держащая весь этот мир в благообразном равновесии.

Иногда я купался. Вода была уже по-осеннему холодна, и поэтому я быстро выскакивал на берег.

Мои жены не купались, а только весело поглядывали на меня, удивляясь, как я могу купаться в такой холодной воде.

Почему-то здесь в русской глуши я еще больше всех их полюбил. Головокружительный побег из Москвы, устроенный в основном только ради меня, очень укрепил наш брак, если, конечно, можно назвать так наше духовно-интимное содружество.

Набравшись сил и здоровья, и вдоволь наглотавшись чистого деревенского воздуха, я все чаще уединялся с Капой, поскольку Вере с Мнемозиной надо было беречься.

Самым любимым нашим местом с Капой стал сеновал на чердаке в курятнике. Внизу бегали и кудахтали куры, а мы с Капой зарывшись головой в душистую солому, трепетно и нежно проникали друг в друга.

Я чувствовал, что благодаря ей я сильно омолаживаюсь и становлюсь все здоровей. Капа словно вдохнула в меня вторую жизнь, и я за это был очень ей благодарен. Правда, один раз с нами приключилось недоразумение.

Однажды, когда мы с Капой уединились на сеновале, и нас неожиданно громко стали звать Мнемозина с Верой, бедра Капы вдруг свело какой-то отчаянной судорогой, и ее мягкое и упругое лоно вдруг яростно обхватило мой пенис железной хваткой, и я уже никак не мог освободиться от нее, как и она от меня.

Вот так мы и лежали, зарывшись вдвоем в густой соломе.

Уже вечерело, всюду смеркалось, куры с петухом затихли, усевшись на насест, а Мнемозина с Верой уже охрипли от крика, и жалобно плакали, думая, что нас выследил и выкрал коварный Филипп Филиппович.

С глупым недоумением и жалостью обнимались мы с Капой, и безуспешно пытались освободиться друг от друга. Из-за этих мучительных и болезненных попыток мы так устали, что не заметили, как уснули, а ночью мой пенис сам вывалился из спящей и расслабившейся Капы.

А утром, когда мы одновременно проснулись, и от радости почувствовали жгучее желание, и снова проникли друг в друга, ее коварное лоно в момент семяизвержения снова заключило мой пенис в свои могучие объятия.

Я резко попытался освободиться, но только причинил боль ей и себе.

– Что ж ты делаешь, дурак этакий?! – простонала от боли Капа.

– Ты только не волнуйся, скорее всего, это у тебя от нервов, – предположил я.

– Не знаю, – прошептала Капа, и, уткнувшись своим носиком мне в подмышку, тихо зарыдала.

– Это вы что ли в соломе спрятались? – послышался снизу крик Мнемозины, и мой пенис мгновенно освободился.

– Слава тебе Господи! – облегченно вздохнула Капа и поцеловала меня.

– Чтой-то вы не откликались-то? – продолжала снизу кричать Мнемозина. – Или решили себя там до смерти затрахать!

– Нет, до смерти нам еще рановато! – весело откликнулась Капа, и быстро накинув на себя платье, спрыгнула с сеновала вниз в копну сена.

Я тоже натянул на себя штаны, и прыгнул следом.

– Просто мы там крепко уснули, – объяснил я Мнемозине наше долгое отсутствие.

– И даже не слышали, как рано утром петух наш пел?! – удивилась Мнемозина.

– Нет, не слышали, – смущенно переглянулись мы с Капой.

– Что ж, в деревне воздух-то ядреный, вот их и разморило, – усмехнулась Вера.

На следующий день к нам приехала Нонна Львовна, акушерка, знакомая Бориса Финкельсона, к которой он обратился по моей просьбе за помощью, поскольку Мнемозина с Верой должны были очень скоро рожать.

На вид Нонне Львовне было пятьдесят лет.

Очень высокая и полная, с пронзительно голубыми глазами, с высокой полной грудью, она являла собой пример очень уверенной в себе и самодостаточной женщины.

Я встречал ее на железнодорожной станции один, а потом мы вместе от станции шли по тропинке через поле к нашей деревне.

– Так это, значит, вы соблазнили сразу трех молоденьких девушек, – задумчиво поглядела на меня Нонна Львовна, – интересно, как вам это удалось?!

– Я думаю, Бог мне дал вторую жизнь, чтобы я смог оставить после себя потомство, – спокойно выдержал я ее взгляд.

Я шел впереди Ноны, и нес два ее больших чемодана. Очень скоро стал накрапывать дождь, и Нонна достала из своей сумочки зонтик, и раскрыв, шла со мной рядом, прикрывая зонтиком себя и меня.

– А вы не жалеете, что стали многоженцем?! – спросила она.

– Нисколько! Благодаря своим новым женам я научился любить и быть любимым. А что может быть лучше этого?!

– Может вы и правы, – вздохнула она, – а я вот за свою жизнь никого не полюбила, никого не родила! Как говорится, сапожник без сапог!

– А вы только поверьте, и вам обязательно повезет, – улыбнулся я.

– Люди обычно думают, что если они заведут себе семью, а потом ребенка, то обязательно обретут свое счастье, – заговорила Нонна Львовна, – но это не так. Чувства со временем оскудевают, дети вырастают и теряют связь с родителями!

– Вы себя успокаиваете?! – спросил я.

– Нисколько! – усмехнулась она и опять пристально поглядела мне в глаза. – Наверное, все-таки трудно быть многоженцем!

– Мне не хочется отвечать посторонним людям на вопросы о моей личной жизни. И какое, в сущности, им до нее дело? Но я люблю своих жен, и не могу без них жить, и если с ними что-то случится, то пусть случится и со мной!

– Извините, но я не стремилась вас обидеть, – покраснела Нонна Львовна, – просто Борис мне очень много рассказывал о вас!

– Он это умеет! – повеселел я.

Все-таки на эту умудренную жизнью женщину было грех обижаться, да к тому же нам очень была нужна ее помощь. Мнемозина, Вера и Капа восприняли появление Нонны Львовны без особой радости.

Уж слишком большая разница в возрасте была между ними, и как выяснилось потом, у Ноны Львовны был очень несносный характер

Она просто патологически любила обижать людей. Моим женам за обедом и ужином Нонна Львовна часто задавала нескромные и, как всем казалось, по форме оскорбительные вопросы.

Я понимаю, что как акушерке ей необходимо было знать, продолжаю ли я вести интимную жизнь с Мнемозиной и Верой, но с большим нахальством интересоваться количеством и качеством чужих оргазмов, это уже выходило за пределы ее профессии.

Однажды поздно вечером к нам с Капой на сеновал залезла плачущая Мнемозина.

Оказывается, Нонна Львовна пыталась сорвать с нее трусы, чтобы запустить свою грязную руку ей во влагалище и пощупать матку.

Как потом объяснила нам сама Нонна Львовна, это было необходимо, чтобы установить готовность матки к родам.

Кроме этого она обматерила и Мнемозину, и Веру, за то, что они обе спали на животе.

У меня, как и у моих дорогих жен уже стало складываться впечатление, что эта Нонна в силу своего ненайденного и неосуществленного либидо малость свихнулась, и теперь пытается как-то всем нам насолить.

Хуже всего, эта наглая стерва совала свой нос во все места, куда угодно, и самое скверное, что ее нос всегда пролезал!

Рано утром она будила всех нас на зарядку.

Я, конечно, понимал, что есть специальные упражнения для беременных, но зачем так рано, в шесть часов утра всех будить, и потом, как мне кажется, для русской молодой бабы, которая каждый день рубит дрова, носит воду с колодца, кормит кур, поросят и кроликов (за последнее время мы обзавелись и этими зверюшками) никакая гимнастика вообще не нужна!

Однако Нонна тут же запретила им, и рубить дрова, и носить воду с колодца, и кормить наших зверюшек, и теперь я все это делал один.

Неожиданно я почувствовал, что в моем лице Нонна мстила за отсутствие своей половой жизни всему мужскому роду! Перечислять все гадости, которые нам причинила Нонна Львовна было практически невозможно, ибо для этого просто не хватит никакой памяти!

Достаточно только вспомнить, как она, пользуясь нашим недолгим отсутствием (мы вышли все вместе прогуляться по берегу реки), вылила, а, попросту говоря, уничтожила без малого три ящика прекрасного французкого вина «Луи Этенауэр Шато Супериор Резерв», двенадцатилетней выдержки, и пригрозила нам еще, что постоянно будет это проделывать, поскольку беременным любое вино категорически запрещено!

А как она заорала на нас, когда мы все вместе закурили на скамейке в саду. На ней просто лица не было, одни трясущиеся губы и пронзительные голубые глаза, надо добавить, что это были очень злые и страшно безумные глаза.

От ее крика Мнемозине с Верой стало так плохо, что они целый час на пару блевали за сараем у поленницы дров.

– Еще немного, и я окочурюсь раньше своих родов, – зарыдала Мнемозина.

– А я или загнусь, или рожу какого-нибудь заморыша, – всхлипнула Вера.

– А у меня вообще может выкидыш быть, – поддержала их Капа.

– Ну, тебе-то еще рано, – с сомнением поглядели на нее Вера с Мнемозиной.

Уже темной ночью мы все вместе сидели на сеновале в курятнике, и пили бутылку «Каберне», которую я тайком принес из нашего сельпо.

Кстати, мы всегда пили только легкое вино и курили легкие сигареты, да и вообще курили очень редко.

Самой заядлой курильщицей у нас была Капа, а мы уже курили за компанию с ней. Тусклый фонарь, освещавший курятник, упрямо подчеркивал торжественную унылость наших лиц.

Икона Николая Угодника, висящая в углу курятника, над длинным насестом, на котором сидели притихшие куры с петухом, придавала нашему временному пристанищу удивительную атмосферу метафизической близости, словно нас заранее связал друг с другом Он, самое Высшее и Вечное на свете Существо и Начало, Бог…

– Я думаю, надо сделать так, чтобы у Нонны не было времени обращать на нас внимание, – вдруг прошептала Мнемозина.

– А как это?! – удивилась Капа.

– Наверное, давать ей каждый раз в пищу слабительное, – предположила Вера.

– Молодец! – радостно поглядела на нее Мнемозина.

– Да, но кто же тогда будет у вас принимать роды?! – забеспокоился я.

– Ты и примешь, ты же вроде как медик, – усмехнулась Мнемозина.

– Вообще-то я могу сделать вам кесарево сечение, у меня и набор скальпелей с собой есть, и шелковая нитка с хирургической иглой, – оживился я, однако мои жены восприняли мои слова безо всякого воодушевления.

– Это что же получается, если ты учился на хирурга, и всю жизнь вскрывал каких-то покойников, то теперь тебе не терпится разрезать нам животы?! – возмутилась Мнемозина.

– Пожалуйста, не нервничай, ты совсем неправильно меня поняла, просто я имел в виду, что в случае внезапного отхождения околоплодных вод и вашего критического состояния, я смогу сделать вам кесарево сечение, чтобы спасти и вас, и наших детей! – обиженно вздохнул я.

– Извини, но мы просто не поняли друг друга, – улыбнулась Мнемозина, и, крепко обняв, поцеловала меня.

Вслед за этим последовали благодарные поцелуи от Веры и от Капы. После распития бутылочки, мы уснули вчетвером на сеновале, тесно прижавшись друг к другу.

Поскольку Нонна Львовна всех нас уже достала, как выразилась Капа, то на следующий день мы вместе с куриным супом подмешали ей изрядную долю измельченной коры крушины, которой в достаточном количестве росло неподалеку от нашего дома.

С этого дня Нонна Львовна нас уже ничем не донимала, ибо ее саму донимали спазмы кишечника и постоянно возникающий понос.

Стоило ей чего-нибудь поесть, как она тут же летела пулей в наш деревенский сортир, стоящий во дворе нашего дома, а поскольку выгнать ее оттуда не было никакой возможности, то я рядом по соседству выстроил для нас еще один сортир.

А через три дня, ближе к вечеру, у Мнемозины начались родовые схватки.

Все было настолько неожиданно, что мы все растерялись. Бедная Нонна Львовна уже в который раз сидела в сортире, и ни о чем не думала, кроме своего поноса.

– Нонна Львовна, помогите! – закричали мы все вместе с Верой, и с Капой у двери сортира, оставив Мнемозину лежать одну на кровати.

– Да, как же я вам могу помочь, если у меня желудочное расстройство! – закричала в ответ Нонна Львовна.

– Не знаю, – чуть не расплакался я от бессилия.

– Зато я знаю, – сказала Капа, – мы вас, Нонна, посадим в избе на горшок, чтобы вы были рядом, а вы будете давать нам советы, а в случае необходимости, подвинем вас с горшком к роженице!

– Но это же вульгаритэ! Чтобы я сидела на горшке, да еще при постороннем мужчине! – заохала из сортира Нонна Львовна.

– У нас нет времени! – закричала Вера. – Поэтому, если не хотите, чтобы мы силой выломали дверь и силой вас не усадили на горшок, то проявите свою добрую волю!

– Хорошо! – тяжело вздохнула Нонна Львовна. – Только пусть ваш Ося посидит во дворе на скамеечке. Думаю, мы с вами и без него управимся!

– Слышал, что она сказала, иди в сад и садись на скамью! – быстро скомандовала Вера.

Я послушно убежал в сад, где сел на скамейку и закурил…

Потом расплакался от волнения и даже сигарету выронил…

Правая моя рука дрожала как живое и отдельно существующее от меня разумное существо, я гладил ее левой рукой, дотрагиваясь ногами до сухих голых пней к которым была приколочена доска скамьи…

Скамья тоже была живой, она вздрагивала подо мной как женщина, ощущающая меня всем телом…

Во всех окружающих меня предметах таилась какая-то своя особенная и таинственная жизнь…

Все жило одной Вечностью, ощущая ее и расплачиваясь за нее своей жизнью…

Люди, время, деревья, животные и просто холодные, молчаливые предметы, даже камни что-то говорили на своем таинственном языке…

Надо было только уловить и почувствовать их дыхание… Поток их неслышимого и дрожащего голоса…

Чтобы за долю секунды обрести его в себе, и поймав его, побрести уже по небу, в даль, за горизонт, где спрятались дремлющие облака… Хранящие в себе еще одно исчезновенье…

Из избы доносился какой-то шум и крики Мнемозины. Через несколько минут ко мне подбежала раскрасневшаяся от волнения Капа.

– Где твой бритвенный станок?! – спросила она, часто дыша и сверкая прекрасными глазами.

– На умывальнике, за печкой. А вы что, еще ничего не сделали?!

– Пока только сделали очистительную клизму!

– Кому, Нонне Львовне?

– Да, нет, Мнемозине! – крикнула Капа, убегая от меня назад, в избу.

Я поглядел на небо, с неба уже посыпался первый снег. В этом году он пошел очень поздно, хотя может это и хорошо, и возможно, он явился, как счастливое предзнаменование рождения нашего ребенка?! Вроде бы уже давно зима, а снег только пошел! Как же все странно в нашей жизни! Как все странно…

Глава 22. Сознание похожее на муху, бьющуюся в паутине неведомых сил

Мнемозина родила девочку, и в честь нашей акушерки, героически принимавшей роды, сидя на горшке, мы назвали девочку Нонной.

После этого Нонна Львовна стала намного добрей, и уже не нуждалась ни в каком слабительном средстве.

Теперь нашу семью объединила маленькая Нонночка, с которой мы часами возились, и постоянно выхватывали друг у друга, лишь бы подержать эту драгоценность у себя на руках.

– Да, вы ей так голову свернете! – пугалась девочку Нонна Львовна, – оставьте ее в покое, пусть она поспит!

– А разве она не может спать у нас на руках?! – спросила Мнемозина.

– Может, – вздохнула Нонна Львовна, – но только так вы затискаете ребенка!

Нонна Львовна с большим трудом убедила нас оставить ребенка в покое, и уложить его в кроватку.

С большим удовольствием мы все наблюдали, как Мнемозина кормит грудью нашу девочку. Иногда, в свободное время я уединялся с Капой на сеновале. Чтобы нам было тепло, я купил в хозяйственном магазине тепловую пушку, которая нагоняла через вентилятор такую массу горячего воздуха, что мы чувствовали себя как в Африке.

Чуть позднее к нам присоединилась и Мнемозина, которая уже оправилась после родов. Больше они не стеснялись друг друга, и уж тем более не ревновали, а общались как родные сестры. Единственной помехой в нашей интимной связи с Мнемозиной была маленькая Нонночка.

Как только Нонночка писала или какала во сне, она сразу же настойчиво требовала своего, крича как резаная, поэтому Мнемозине приходилось бросать нас с Каппой, и бежать к ребенку.

В это время мы с Капой чувствовали себя неловко, ибо ничем не могли помочь Мнемозине.

Иногда к нам забиралась и Вера, но только для того, чтоб просто поболтать, а от меня она держалась подальше, так как очень скоро тоже должна была рожать.

Спустя несколько дней Мнемозина стала упрекать меня, что я совсем почти не занимаюсь ребенком и не помогаю ей, а она очень устает и спит очень мало, и только между кормежками.

Упреки Мнемозины поддержала и Нонна Львовна, говоря мне, что я должен хоть немного помочь Мнемозине, чтобы она могла отдохнуть.

Капа же, наоборот, встала на мою защиту, утверждая, что я и без этого устаю, как единственный мужчина в их бабьем царстве, а поэтому больше чем кто-либо нуждаюсь в отдыхе.

На самом же деле я действительно обленился.

Еще до родов Мнемозины я привел одного электрика, и с его помощью заменил всю проводку в доме, установив как в доме, так и в сарае тепловентилятор, и тепловую пушку, что в дальнейшем нас избавило от рубки дров.

Воду теперь носила в основном Капа, в магазин ходила Нонна Львовна, а зверюшек кормила Вера. Как ни странно, но я действительно ничего не делал!

Если только занимался сексом с Капой и с Мнемозиной, но это уже была не обязанность, а взаимная необходимость, без которой вообще я не мог представить своего существования, как впрочем, и все мои жены.

Беда заключалась только в том, что все они мечтали видеть меня единственным своим покровителем, а этого я допустить не мог, поскольку думал, что по-справедливости должен каждой из них уделять свое внимание, а они, в свою очередь, к этому никак не могли привыкнуть.

Любая из них видела во мне свою собственную вещь, принадлежащую только ей и никакой другой женщине.

Они только на время становились подругами, а потом снова тихо враждовали между собой. И как мне их было приучить, и как я могу в равной степени быть со всеми, и в постели, и в жизни, за исключением нашей акушерки Нонны Львовны?!

– А почему бы Нонне Львовне не помочь тебе? Ты бы сцеживала молоко в бутылочку, а потом отдыхала, а Нонна Львовна ухаживала за ребенком и кормила его, – предложила Капа Мнемозине.

– Стоит малышку только приучить к соске, и она уже ни за что не возьмет грудь, – нахмурилась Мнемозина.

– И откуда ты это взяла?! – удивилась Капа.

– Надо читать доктора Спока, Капочка! – заступилась за Мнемозину Нонна Львовна.

– И когда они перестанут ругаться между собой?! – подумал я. – Человеку так мало отпущено жизни, а он все равно тратит ее на всякие мелкие дрязги!

– Я и так, между прочим, сцеживаю, когда у меня затвердевают соски, и они у меня так болят, – заплакала Мнемозина.

– Это пройдет через полтора месяца, – успокоила ее Нонна Львовна, – с непривычки это у многих бывает.

Неожиданно мне стало стыдно, и я обнял, и поцеловал Мнемозину.

– Можно я позвоню родителям, чтобы они приехали поглядеть на внучку?! – спросила она.

– Конечно, можно, – улыбнулся я, еще крепче прижимая ее к себе.

– А вдруг мой отец через них узнает, где мы?! – насторожилась Капа.

– Да, брось ты, ничего он не узнает, поглядела на нее красными от слез глазами Мнемозина.

Я еще крепче прижал к себе Мнемозину, и Капа с Верой тоже с двух сторон прижались к нам, образуя вместе с нами молчаливое и величественное создание.

От их прикосновения у меня даже мурашки побежали по телу. О, Боже, как же я счастлив с ними!

И неужели потом этого никогда больше не будет?! Ведь только благодаря им, я из холодного и равнодушного эгоиста превратился в тонко чувствующего и понимающего мужчину.

– А почему вы так боитесь своего отца?! – обратилась Нонна Львовна к Капе, и нам пришлось ей рассказать о Филиппе Филипповиче, и об истории нашего побега, связанного с ним.

– Тогда вам не надо звонить, – забеспокоилась Нонна Львовна, – я уверена, что он за ними следит!

– Что же мне делать?! – расплакалась Мнемозина.

– Я сама попробую к ним съездить, а если будет что-то не так, позвоню! – улыбнулась Нонна Львовна.

– А кто же у меня будет принимать роды? – встревожилась Вера.

– А вот приму у тебя роды, тогда и поеду! – успокоила ее Нонна Львовна.

– И все же я вам не советовала бы, – вздохнула Капа, – если вы попадете в руки моего отца, то он из вас все жилы вытянет, чтобы узнать, где я!

– Послушай, если всего бояться, то, так и с ума можно сойти! – забеспокоилась Нонна Львовна, и, взяв из кроватки спящую Нонночку, прижала ее к своей плоской груди.

Признаюсь, что мысль Нонны Львовны нисколько не обрадовала меня, и хотя я сам в порыве нежности дал Мнемозине согласие на звонок к родителям, но с нашей стороны это все же было опрометчивым шагом.

Я попытался было отговорить Нонну Львовну от этой идеи, но она всем так понравилась, что меня никто не слушал.

Грустно, конечно, когда любимые тобой существа не хотят тебя выслушать, понять, но все же ты так любишь их, что всегда и за все прощаешь! Может быть, страх их потерять сделал из меня такого послушного зверька?!

И лишь одна только мысль – лишь бы войти в их нежное лоно, а там хоть трава не расти, лишь бы открыть эту загадочную дверь и опять проникнуть в их тайну!

Думается, что постоянное проникновение – суть ветра и Бога, а, проникая в него, мы проникаем в темный вечный лес, а потом обратно возвращаемся к себе, теряя по дороге божьи тайны…

Так иногда, глядя на разметавшуюся под тобой в экстазе женщину, ты вдруг видишь и ощущаешь Бога, божественное создание, раскрывшее тебе все свои окна и двери, всю свою сокровенную глубину, любую сжавшуюся звериным комочком смертную душу.

Этой ночью мы спали все вместе. Вера прижалась ко мне спиной, Мнемозина грудью, Капа прижалась щекой к моей щеке, а моя рука легла на живот Веры, чувствуя, как шевелится еще одно живое существо.

Ночь. Тишина. Только в углу курятника мышиный писк и шорох, а ближе к нам на насесте спокойное куриное дыхание, и тихое шуршание в кроличьих клетках.

И вот в такую минуту, когда все спят, а я не сплю, я думаю о Смерти. Почему-то мне она представляется темной громадой, съедающей и поглощающей всего меня.

Она наступает на меня, а я отбегаю.

Шум вентилятора из тепловой пушки и протяжное завывание метели за окном усиливают поток моих странных мыслей.

Какая-то смутная тревога в душе, какой-то удивительный страх и ожидание. Мои жены спят и ничего не видят.

Мнемозина смешно посапывает, едва ли не храпит, Вера спит с открытым ртом, ее нос совсем не дышит, а Капа спит беспокойно и даже разговаривает во сне.

– Ой, не надо! – говорит она, и по смыслу слов и интонации ее голоса, я понимаю, что она во сне разговаривает со своим отцом.

Мои пальцы исступленно гладят короткую стрижку Капы, и вскоре она затихает, прекращая свой бессмысленный разговор.

Опять сладкозвучная тишина, все во сне шевелятся, дышат и проживают еще одни невидимые никому жизни.

Почему-то я гляжу вниз в окно и вижу в свете луны кем-то отброшенную тень. Мне кажется, что это не тень столба или забора, а тень уже умершего человека.

– И что ему надо? – думаю я.

Неожиданно тень подлетает к окну и окно само становиться тенью. Какой, однако, странный разговор, состоящий из одного только молчания, я и тень беседуем с помощью созерцания.

Душа моя бессильна что-то вытащить из себя, и весь я как будто парализован каким-то неведомым страхом.

Будто какой-то странный туман окутывает весь курятник, я вижу, как тень за окном дрожит и увеличивается в размерах.

Я хочу закричать, но боюсь напугать своих жен, и больше всего боюсь напугать беременную Веру.

Дверь курятника неожиданно открывается, кто-то входит, тут же включает свет, я приглядываюсь и вижу, что это Филипп Филиппович, а сзади него вижу двух мужчин в черных плащах.

В руке одного из них пистолет.

– Просыпайтесь, дорогие, к вам гости приехали! – смеется Филипп Филиппович, глядя вверх на сеновал, и хотя нас за соломой почти не видно, уже понятно, что он знает, что мы спим на сеновале.

– Что такое?! – проснулась встревоженная Капа.

– Это я виновата, девочки, – заплакала уже проснувшаяся Мнемозина, – это я не выдержала и послала письмо своим родителям!

– Ну, и дура же ты! – заругалась Вера.

– Не надо ругаться, – сказал я и первым спустился по лестнице с сеновала вниз, следом за мной спустилась Капа, а Вера с Мнемозиной остались наверху.

– Ну, что, зятек, потешил себя, – усмехнулся с иронией Филипп Филиппович, – у вас тут гляжу целый зоопарк, и куры, и кролики! Только собаки почему-то нет! Никто вас не охраняет! Сами что ли себя охраняете?!

– Папа, пожалуйста, прекрати! – Капа взяла мою руку в свою, и я сразу же почувствовал ее нервное дрожание, дрожанье пальчиков, дрожанье тела и самой души!

– Даже не знаю, что с вами делать?! – Филипп Филиппович обвел рассеянным взглядом курятник, и с брезгливой гримасой смахнул с себя петушиное перо, случайно упавшее ему на плечо.

– Папа, ну, оставь нас! – заплакала Капа. – Ведь я люблю его! Неужели, тебе это не понятно?!

– Ишь, ты, как разошлась! – Филипп Филиппович подмигнул мне как старому знакомому, – дорвалась до сладкого!

И я задумался в эту минуту о том, что мы все несовершенные и незавершенные Богом создания, и что ни одному из нас никогда не откроется свет всемирной истины, свет, ослепляющий разум до безумья неведомых сил!

Может поэтому, сознание человека очень часто бывает похоже на муху, бьющуюся в паутине неведомых сил, особенно когда страх находит в нас свое уязвимое место.

– Оставайтесь здесь! А дочь я забираю! – Филипп Филиппович кивнул одному из своих подручных, и тот увел силой Капу за собой.

– Надеюсь, что мы не будем держать зла друг на друга?! – спросил меня Филипп Филиппович, протягивая мне свою руку.

– А за что я должен держать на вас зло, – ответил я хмуро, не протягивая ему своей руки.

– А действительно за что?! – Филипп Филиппович изобразил глупое удивленное лицо, и со смехом вышел из курятника с другим мужчиной, который держал в руке пистолет, сразу захлопнув дверь курятника.

Я попытался ее открыть, но она была чем-то закрыта, тогда я окликнул Веру с Мнемозиной, а сам побежал в избу. В избе входная дверь тоже была чем-то снаружи заложена.

– Ой, горим! – закричала из своей комнаты Нонна Львовна, уже взявшая из кроватки девочку.

Я вбежал в ее комнату и увидел в окнах взлетающие вверх языки пламени.

– Что будем делать?! – вбежали в комнату Мнемозина с Верой.

– Берите вещи, деньги, одевайтесь! – крикнул я, а сам, набросив на себя теплую куртку, и схватив топор, бросился в курятник.

Через какую-то минуту мне удалось выломать дверь топором. Дверь была закрыта, вставленной в дужки замка монтировкой.

Я выбежал на двор и увидел отъезжающие от нас два черных джипа. Потом кинулся обратно в избу, и помог женщинам с девочкой быстро собраться и выйти из избы.

Потом вынес коляску, тепловую пушку, пооткрывал клетки с кроликами, открыл люк в загоне свиньям, и выбежал.

Мнемозина, Вера и Нонна Львовна стояли около коляски с нашей Нонночкой, и плакали. Я подошел и приобнял их.

– Ничего, самое главное, мы живы, – выдохнул я, и плача вместе с ними, и радуясь тому, что все мы живы. Слава Тебе, Господи!

Послышался треск, я оглянулся и увидел, как падает крыша нашего дома. Из деревни на своем УАЗе к нам уже подъехал фельдшер Игнатов.

Он тут же усадил женщин с ребенком на заднее сиденье УАЗа, а мне помог поймать несколько кур и кроликов, и посадить их в один большой ящик с крышкой, который мы поставили в машине сзади вместе с тепловой пушкой.

– Хороший был домишко, – сказал Игнатов и закурил вместе со мной. – Отчего загорелся-то?! – спросил он.

– Наверное, от проводки, – соврал я.

– Так вам же совсем недавно проводку мой кум менял?! – удивился Игнатов.

– А может от сигареты, – смущенно улыбнулся я.

– Ну, ладно, не буду тебе душу бередить, – сказал Игнатов, – поехали, пока у меня поживете-переночуете! Сейчас самогоночки глотнете, успокоитесь!

– А как же жена?! – спросил я.

(Я уже знал, что жена фельдшера Олега Сергеевича Игнатова Ирка не любила нашу семью, особенно меня, и распространяла о нас по деревне нелестные слухи).

– А х*й с ней, с женой! – сплюнул Олег Сергеевич, – знаешь, как говорят, страшно видится, а выпьется – слюбится! – и бросил сигарету, и мы все сели в УАЗик, и поехали.

– Кстати, а где ваша Капитолина?! Чай, не сгорела?! – всполошился Игнатов.

– Да, нет, она уехала с отцом, – вздохнул я.

– Да уж не папашка ли ее, *бать его кости, вас поджег-то, а?! Небось ох*ел и сразу же в амбицию полез?! – оживился Олег Сергеевич, и вскоре замолчал, встретив в нас тяжело повисшее молчание, в котором легко плескался только журчащий сладким ручейком голосок нашей маленькой и ничего не понимающей Нонночки.

Глава 23. Руский мат – источник вдохновения

Утро словно похмелье легло на мозги своей непомерной тяжестью. И все же, то, что мы были вместе, хотя и без Капы, как-то еще вселяло надежду.

К тому же у нас были деньги, без малого около трехсот тысяч евро, которые Мнемозина получила за то, что сдала все магазины и предприятия по изготовлению унитазов, доставшиеся ей от бывшего мужа, в лизинг, то есть в аренду с правом управления на три года.

Разумеется, Нонна Львовна ничего об этом не знала, и поэтому больше всех охала.

Но бросать ее мы не хотели, к тому же за последнее время привыкли к ней как к близкому и родному обществу. Надо было что-то делать, оставаться здесь слишком долго было опасно.

Люди Филиппа Филипповича могли сюда еще приехать, чтобы выяснить, что стало с нами, поэтому уединившись на некоторое время с Верой и Мнемозиной в полутемном хлеву Игнатова, где жила их Буренка, мы договорились между собой срочно выехать в Москву.

Чтобы ускорить процесс своего отъезда, мы решили договориться с Олегом Сергеевичем, что он нас довезет до Москвы за две тысячи рублей. Нонна Львовна совсем не понимала нашей спешки и злилась на такое расточительство.

– Вам бы только деньгами сорить! – говорила она, покусывая нижнюю губу.

– Нонна Львовна, подойдите ко мне, – попросила шепотом Мнемозина, и когда Нонна Львовна подошла к ней в угол комнаты, Мнемозина раскрыла перед ее глазами наш желтый саквояж, набитый деньгами.

– Банк ограбили! – ахнула Нонна Львовна, хватаясь руками за сердце.

– Да, нет же, это мое! – усмехнулась Мнемозина. – Мне это от бывшего муженька досталось, который сейчас в психушке лежит! А сейчас все это наше общее!

Услышав за дверью шаги Олега Сергеевича, Мнемозина тут же захлопнула саквояж.

– Ну, что решили в Москву возвращаться? – зашел к нам в комнату Олег Сергеевич.

Маленький щупленький Олег Сергеевич производил большой контраст по сравнению со своей женой Ириной, которая, невзирая на свою худобу, была на три головы выше мужа. Она работала дояркой в колхозе и довольно часто колотила Олега Сергеевича, когда он приходил домой с работы под хмельком.

– А вы бы не помогли, – обратилась к нему Нонна Львовна, – довезти нас?!

– А сколько дадите за проезд?! – сразу же прищурился Олег Сергеевич, хитро поглядывая на нас.

– Тысячу рублей, – быстро сказала Нонна Львовна, опередив меня с Мнемозиной.

– А вся ваша живность мне остается? – оживился Олег Сергеевич.

– А кому же еще! – улыбнулись мы вместе.

– Ну, тогда идет! – и Олег Сергеевич пожал мне крепко руку.

– Только ты, Олег Сергеевич вези нас тихо и осторожно, – поглядели на него с беспокойством Мнемозина.

– Не волнуйтесь, все будет путем! – обрадовался Олег Сергеевич. – Сейчас только к жене на ферму съезжу, предупрежу! А вы пока собирайтесь!

Через полчаса мы уже ехали с Олегом Сергеевичем на УАЗе в Москву. Машина у него была теплая. Мнемозина все равно укутала Нонночку в два ватных одеяла. Я сидел с Олегом Сергеевичем на переднем сиденье, и слушал, как он читал нам по памяти стихи великих поэтов, но в которых всегда попадались нецензурные выражения.

– А вот это, из Пушкина, – оживился Олег Сергеевич.

Хоть тяжело подчас в ней бремя,

Телега на ходу легка;

Ямщик седой, седое время,

Везет, не слезет с облучка.

С утра садимся мы в телегу;

Мы рады голову сломать

И, презирая лень и негу,

Кричим: пошел! Е*ена мать!

Но в полдень нет уж той отваги;

Порастрясло нас, нам страшней

И косогоры и овраги;

Кричим: полегче, дуралей!

Катит по-прежнему телега;

Под вечер мы привыкли к ней

И дремля, едем до ночлега,

А время гонит лошадей!

– Это прям, как про меня, – улыбнулся Олег Сергеевич, – все же Пушкин молодец, и не стеснялся сукин сын, выражаться по-нашему, по-народному!

Потом с Олегом Сергеевичем заговорила Нонна Львовна. Она вдруг стала утверждать, что Пушкин очень редко выражался матом, и что, вообще это не подлинное лицо поэта, а всего лишь маска, просто он хотел быть ближе русскому народу.

– А что, разве Пушкин не русский?! – подозрительно сощурился Олег Сергеевич.

– Ну, большей частью русский, – усмехнулась Нона Львовна.

– И как это понимать? – не отставал от нее Олег Сергеевич.

– Ну, разве вы не знаете, что его прадедом был арап Петра Великого, негр?!

– Ну, надо же, надо же, от негра! – удивился Олег Сергеевич, – вот ведь угораздило, а я думал, что он наш! – уже разочарованно вздохнул он.

Я устал слушать разговор Олега Сергеевича с Нонной Львовной, и совсем незаметно провалился в сон. Сон был чрезвычайно безумным и тревожным.

Я бегал в поисках своих жен и ребенка по большому многоэтажному дому, который сгорал вместе со мной, едва я успевал забраться выше на один этаж, как тут же его заключало в свои объятия хищное пламя.

Я плакал, выкрикивая имена своих любимых, но в ответ мне никто не откликался.

Проснулся я в холодном поту.

Сзади меня на руках Мнемозины кричала наша крошечная Нонночка. Мнемозина тут же оголила левую грудь, прижала ее губы к соску, и Нонночка сразу затихла, в то время, как другая Нонна отчаянно спорила с Олегом Сергеевичем об ужасной вредности ненормативной лексики.

Олег Сергеевич не соглашался, и свое несогласие бурно озвучивал нецензурной бранью.

– Да, что ж такое, бл*дь, получается, русскому человеку, на х*й, и высказаться уже нельзя?! И разве не наш русский мат явился источником вдохновения для многих великих поэтов и писателей?!

– Если только бескультурных и малограмотных писателей и поэтов, – съязвила Нонна Львовна.

– А Пушкин с его *б*ной матерью?! – возмутился Олег Сергеевич.

– Немедленно прекратите при мне выражаться, – еле дыша, проговорила фразу Нонна Львовна, и замолчала.

– И охота вам из-за всякой фигни желчь по крови гонять?! – зевнула Вера. – Ну, подумаешь, великие русские поэты ругались матом! Вы лучше скажите, кто не ругался?!

– Вот и я, говорю, не мил телом, не угодишь и делом! – зевнул Олег Сергеевич, и, заметив одинокого мужчину, который махал нам рукой, пытаясь остановить машину, тут же высунул голову в окно, и с радостью прокричал: «Голосуй – не голосуй, все равно получишь х*й!

– Нонна Львовна, вы, кажется, вывели нашего водителя из себя, – заметила ей с упреком Мнемозина.

– Да, пошли вы все в ж*пу! – обиделась на всех Нонна Львовна, а мы все весело рассмеялись.

Впрочем, этот смех ненамного освободил нас от внутреннего напряжения, в котором мы находились.

Жить хорошо, когда ты имеешь четкое представление о жизни, и тебя никто не пугает!

А когда ты весь в тумане безумного отчаяния и ужасного беспокойства, когда твоя жизнь еще совсем недавно висела на волоске, даже смеяться трудно, а не то, что говорить серьезно, о таких вещах как русский мат!

Я прекрасно понимал, почему Нонна Львовна так распсиховалась из-за употребления матерных слов в поэзии Пушкина, ее просто волновала своя судьба, как и наша, и нашего ребенка, но Олег Сергеевич, которому надо было просто довезти нас за деньги до Москвы, не обратил на это никакого внимания.

Мы его интересовали только как случайные собеседники. Уже через час, когда мы приедем в Москву, и он поедет назад один, наверное, почти сразу забудет про этот бессмысленный спор, и будет думать только о своем, хотя бы, потому что чужой чужому поневоле волк!

Зато Мнемозина вела себя более чем скромно, от нас с Олегом Сергеевичем она прикрыла свою грудь головкой Нонночки, и носиком зарылась в ее крошечных волосиках, уткнувшись его кончиком в ямочку родничка, чтобы чувствовать биение живого пульса как биение своего родного сердца.

На какую-то минуту я вспомнил, как на сеновале отсасывал из отвердевших сосков Мнемозины переизбыток молока, из-за которого болели ее груди.

Молоко было горьковато-сладким и таким же теплым как нежная кожа ее грудей, на какое-то мгновенье я даже почувствовал себя ее ребенком!

Это было странное чувство! С такими чувствами не страшно умирать ни в воде, ни в огне! И почему люди так ненавидят друг друга, завидуют, злятся, презирают, убивают или пытаются убить?!

Разве со смертью, пусть даже моей, Филипп Филиппович приобретет какое-то счастье?! Или чувство глубокого удовлетворения за соблазн своей несовершеннолетней дочери?!

Какая странная штука – жизнь!

Люди в ней как мухи, пачками мрут от своих безумных полетов. Что, неудивительно, поскольку Богу при сотворении мира удалось собрать отличную команду великолепных мерзавцев и убийц!

Если Каин убил Авеля из зависти, то, что тогда говорить о современном человеке?!

– Ну, что, ебена мать, уже приехали! – с удовольствием озвучил наш приезд в Москву Олег Сергеевич. – Вас куда довезти-то, может до Кремля?!

– До Казанского вокзала, – ответил я, обеспокоено переглянувшись с Мнемозиной и Верой.

– А что мы там позабыли?! – с глупой улыбкой пожала плечами Нонна Львовна, но, поймав мой укоризненный взгляд, замолчала.

– Вот видите, Нонна Львовна, как плохо не ругаться матом, – засмеялся Олег Сергеевич, – сразу с головкой какая-то хренотень получается!

– Олег Сергеевич, идите в жопу! – нахмурилась Нонна Львовна.

Олег Сергеевич еще громче рассмеялся, но больше ей уже ничего не говорил.

Возможно, что он о чем-то стал догадываться, а может даже в чем-то подозревать нас, хотя меня это уже нисколько не интересовало.

Любой человек о другом, может думать все, что угодно, главное, чтобы его мысли и идеи не воплощались в преступное деяние, как это получилось с Филиппом Филипповичем.

Ведь, наверняка, до самой последней минуты, до того момента, когда он увидел меня, свою дочь – Капу, и Мнемозину с Верой на сеновале, он не хотел меня убивать, но как только увидел, так сразу решил: этот человек не должен существовать! Как просто – взять и решить и сделать так, чтоб меня больше не было!

И чтоб не было Капы, Мнемозины и маленькой Нонночки, и большой, в общем, всего, что связалось со мной и произошло от меня, за исключением одной своей дочери, по малолетству спутавшейся со стариком!

Ну, ничего, он ее исправит, правда, беременность уже нельзя прервать, так он заставит свою деточку оставить младенца в роддоме. Не оставлять же такой позор в собственной семье?!

Мир праху твоему, Филипп Филиппович! Ты захотел меня уничтожить, но у тебя ничего не получилось, а поэтому в моем лице ты уже заполучил отъявленного негодяя и террориста. Смерть за смерть, око за око, зуб за зуб!

Все-таки у первобытных людей было очень современное заклинание! Но человек я добрый, и долго зла помнить не могу, поэтому и мысленная вспышка моей ярости быстро проходит.

Наверное, большинство человечества состоит из таких же добрых и безвольных людей как я, которым достаточно их собственной жизни, а поэтому они не вмешиваются ни в какую политику, и также нервничают, мучаются, когда у власти находится кучка безмозглых кретинов, умеющих создавать только одни проблемы!

Как будто строптивый начальник своего подчиненного, большой народ в лице этих кретинов, учит маленький народ как надо правильно жить!

А разве кто-нибудь из нас знает, как надо правильно жить?! Найдите мне такого человека, и я перед ним как перед Богом преклоню свои колена, и до конца своей жизни буду лобызать стопы его аскетических ног!

– Ну, вот и приехали! И, слава Богу! – Олег Сергеевич даже перекрестился, когда остановил свой ржавый и замызганный УАЗик на автостоянке Казанского вокзала.

– Думал не доеду, – поглядел он на меня, – коренной подшипник, бл*дь, масло гонит, как хороший колхозный самогон!

– А ты гонишь?! – спросил я.

– А то, – ухмыльнулся он, и стал помогать Мнемозине выпрыгивать с ребенком из УАЗа.

– Слушай, – остановил он меня, когда мы уже схватились за вещи, – а как же ваша тепловая пушка?! Она же у меня осталась!

– Пусть остается, – улыбнулся я.

– Худа моя Ирка, а завалюсь на нее, вот уж будет парилка! А уж с печечкой, ох, какая будет свечечка, – обрадовано рассмеялся Олег Сергеевич.

– Ну, спасибочки, вам, самое-самое! – от переизбытка чувств он даже прослезился, а еще у него было такое наивное, и такое детское лицо, что его тут же хотелось защекотать, чтобы дольше слышать его заливистый смех.

Дождавшись отъезда Олега Сергеевича, мы тут же поймали такси, и поехали на мою старую квартиру, где я жил до брака с Мнемозиной.

Нонна Львовна всю дорогу обиженно молчала.

Как я заметил, старые люди часто обижаются как дети.

Я и сам за собою замечал такое свойство, но упрямо с ним боролся как с признаком своей приближающейся старости.

Ведь обижаться можно всегда и на всех, и по любому поводу, было бы только желание!

– Нонна Львовна, вы обижаетесь?! – спросил я.

– Нисколько! – поджала губы Нонна Львовна.

– Это ваша теща?! – шепотом спросил меня молодой таксист.

Я молча кивнул головой, встретив его сочувственный взгляд. Мнемозина с Верой тихо смеялись, играя с малышкой.

Глава 24. Все во власти вечного огня

Вернувшись в свою квартиру как будто из необычайного отпуска, я вдруг почувствовал, что еще совсем недавно был другим человеком.

Кажется, и мои женщины это тоже почувствовали, ибо это жилище еще хранило в себе следы моего прошлого одиночества, моего, пусть и небольшого, но алкоголизма, и моих случайных бессмысленных связей.

Висевшая в спальне над постелью гравюра старинного японского художника, изображавшая совокупление женщины с быком, вообще демонстрировала собой черт знает что, то ли сексуальную агрессию, то ли ненормальный интерес к зоофилии.

В туалете над унитазом висела увеличенная фотография обнаженной Мадонны, на котором красовалась надпись, выполненная рукой Борьки Финкельсона: «Отсосешь мой клитр – налью пива литр! А не отсосешь – скоро трезвеньким помрешь!»

– Боже мой! У меня такое ощущение, что я побывала в борделе! – громко охарактеризовала свое состояние Нонна Львовна, вышедшая из туалета.

– Эх, Нонна Львовна, – вздохнул я, глядя на шепчущихся между собой Веру с Мнемозиной, – этот дом хранит и следы моего детства, и моей юности, и более грешного зрелого возраста!

– Однако, Мадонна довольно-таки современная девица, – засмеялась Мнемозина, которая уже бывала здесь и все это видела.

– Надо как-то отметить наше существование! – смущенно предложил я, и все согласились, поэтому я побежал в магазин, а женщины остались наводить порядок в квартире.

В супермаркете, загрузив тележку несколькими бутылками сухого «Бургундского», бутылкой «Пшеничной» и всякой закуской, я нос к носу столкнулся с Филиппом Филипповичем, который катил впереди себя тележку с приблизительно таким же содержанием.

– Это вы?! – широко раскрыл свой рот Филипп Филиппович.

– То, что я жив, Филипп Филиппович, еще не доказывает, что я жил! – улыбнулся я.

– Вы еще шутите?! – широко раскрыл свой рот Филипп Филиппович.

На нем была та же самая енотовая шуба, в которой он был у нас в деревне.

– Откуда-то паленым пахнет, – принюхался я, приблизив свой нос к его шубе.

– Идиот! – шепнул Филипп Филиппович, отскакивая от меня назад, и с беспокойством поглядывая на выход.

Я тоже посмотрел туда и увидел его двух торопливо идущих к нам подручных в тех же самых черных плащах. Я хотел, было убежать, на затем подумал, что в супермаркете, где много людей, вряд ли они смогут что-то сделать.

– Ну, что ж, мой друг, может, выйдем и поговорим?! – самодовольно ухмыльнулся Филипп Филиппович.

– Да уж как-нибудь в другой раз!

– А другого раза может и не быть! – еще нахальнее улыбнулся Филипп Филиппович.

И тут меня вдруг охватила такая злость, что я, не помня себя от ярости, схватил литровую бутылку «Пшеничной» и разбил ее об голову Филиппа Филипповича.

Мой удар смягчила меховая шапка, но Филипп Филиппович все равно рухнул как подкошенный на кафельный пол.

Его подручные кинулись наносить мне удары, но я схватил из своей тележки бутылку «Бургундского» и ловко уложил их двумя молниеносными ударами, и быстрым шагом вышел из супермаркета.

Люди испуганно сторонились меня, а продавщица за кассой куда-то уже звонила по телефону. Молодой охранник супермаркета попытался было меня остановить, но я ему сунул в руку несколько сотен евро и был таков.

Присев на лавочку возле набережной Москвы-реки я закурил. Все мое тело била нервная лихорадка.

Еще я почувствовал, что у меня под золотой коронкой шатается передний зуб и кровоточит десна.

Я поглядел на проезжающие машины и с грустью подумал, что это мимо меня проезжает – убывает моя собственная жизнь.

Вот я живу, страдаю из-за чего-то, мучаюсь, но что бы я, не сделал, о чем бы я, не подумал, все уйдет, растает без следа!

И очень странно, что люди боятся это чувствовать, как будто созданный их мыслями рай, этот крошечный перпетум-мобиле – достичь успеха, и любой ценой, и есть то, ради чего они жили! А с другой стороны, человек остро почувствовавший свою смертность, готов пойти на любой отчаянный поступок, чтобы противопоставить себя всей Вселенной.

Помню как-то раз со мной пошла в гостиницу и совокупилась одна замужняя и безусловно порядочная женщина. И был я тогда еще студентом, и было для меня это просто любовным приключением, хотя наше соитие действительно было особенным и страстным.

Потом она плакала, точь-в-точь, как Капа, сожалея о случившемся. Я не раз замечал, что жизнь повторяется, подбрасывая одни и те же сюжеты, но с разными лицами, а поэтому и непохожими последствиями.

Так вот, когда она перестала плакать, а я потом опять овладел ей, и, воспользовавшись тем, что она совсем недавно вышла замуж, оплодотворил ее, то есть не стал предохраняться, и когда она еще больше заревела (потом та же самая история с Капой), и спросила, почему я это сделал, я ответил ей тогда по юношески самовлюбленно и гордо: «Чтобы противопоставить себя всей Вселенной!»

Тогда под Вселенной мной понимались все нравственные законы и установки человечества, требующие от всех какого-то порядка, но именно повсюду и повсеместно его отсутствие лишний раз подтверждало мою мысль о таинственной страсти человечества к саморазрушению.

Тогда еще не было таких терактов, и такой глобальной коррупции и мафии, и все равно я ощущал, что все идет к хаосу, а поэтому заполняя своими сперматозоидами яичники этой порядочной замужней женщины, я, в какой-то мере, стремился обессмертить свой жестокий образ, а я тогда по молодости был очень жесток и циничен, может поэтому и стал патологоанатомом.

Мне нравилось вскрывать человеческие тела как некие подобия (их) личностей, как будто срывая с них какую-то тайную завесу, хотя на самом деле это была всего лишь мысленная игра, за которой было легче скрыть страх своей собственной Смерти.

Человек, возможно, поэтому все время во что-то играет!

И чаще всего в противоречия с другими!

И в этом употреблении себя, как во зло, так и во благо, скрывается повторение духовного акта через половой, а именно заполнить собой все пространство, все щели!

– Простите! – услышал я сзади себя чей-то голос, и, оглянувшись, увидел того самого молодого охранника из супермаркета, который отпустил меня за несколько сотен евро.

– Этого явно недостаточно! – осмелев, он заговорил громче и решительней, показывая мне смятую пачку моих денег.

– Разве я вам мало дал?! – вздохнул я, подумав о том, как же эта жизнь задолбала меня.

– По-моему, торг неуместен! – заговорил он, как Остап Бендер.

– Я вам отдал все, что у меня было, – я взглянул на него ненавидящими глазами, уже чувствуя, как гнев разливается по всему моему телу.

– А я вам не верю, – усмехнулся он, и сев рядом со мной, закурил.

Мы молчали, и чем больше молчали, тем сильнее возрастало напряжение между нами.

– Не будьте ослом, – наконец заговорил он, кидая под ноги сигарету, – давай, договоримся о конкретной сумме!

– И сколько вам надо денег?! – я устало вздохнул, его лицо в сумерках уже расплывалось, делаясь похожим на белое пятно.

– А сколько бы вы могли еще дать?! – загорелись его глаза.

Как же они загорелись, я увидел это даже в темноте.

– А х*р его знает! – вздохнул я, и снова закурил.

Теперь мой родной город казался мне жутким и бессмысленным чудовищем.

Казалось, что из каждого дома, из каждого подъезда на тебя смотрит мерзкая харя и пытается сорвать с тебя последнюю одежку, а хуже всего, твое последнее светлое чувство, добытое с таким трудом и на закате собственных лет.

– Ну, хотя бы десять тысяч евро, – юноша, стриженный под бобрик, и одетый в камуфляжную форму, с рожей медведя на рукаве, облизнул свои пухлые губы, и устремил на меня свой кровожадный взгляд.

– А иди ты на х*й! – сказал я, и быстро вскочив со скамьи, побежал к своему дому.

Дом был совсем недалеко, но юноша оказался резвее меня, и, попав мне в спину ногой, обутой в военные скороходы на толстой подошве, повалил меня в снег, и стал наносить удары ногами по всему моему телу, я закрыл свое лицо руками, чтобы уберечь голову, и потерял сознание.

Очнулся я от того, что кто-то гладил меня ладонью по щеке, и на щеку что-то капало сверху. Я раскрыл глаза и увидел Капу. Это плакала она.

– Капа, как ты нашла меня?! – удивился я.

– А разве ты мне не рассказывал, где ты вырос, и в каком доме жил? – улыбнулась она.

– Ты сбежала?!

– Какой ты догадливый, – она подложила свою руку мне под голову, – кто это тебя?! Не отец?!

– Нет, не он, – шепнул я, – просто один очень нехороший человек.

– Что-то в нашем государстве перебор с этими нехорошими людьми, – высморкалась в платок Капа, – такое чувство, что весь мир сошел с ума!

– Он еще не сошел, Капа, он только сходит, – повеселел я, и поднялся с ее помощью, ухватившись за ее левую руку.

– Как странно, – вздохнула она, – твой дом, и дом Мнемозины стоят на берегу одной и той же реки.

– Только мой от Кремля далеко, – заметил я.

– Зато здесь меньше машин, и воздух намного почище, – взяла меня под ручку Капа.

– По-моему, в нашем городе воздух везде одинаково отравлен!

– За что я тебя люблю, так это за философию, – Капа обняла меня и поцеловала.

– И не стыдно вам?! – прошла мимо нас рассерженная старушка, и я в ней с удивлением узнал свою первую любовь.

Ее звали Ксенией, и она была почти на десять лет старше меня. Я учился в восьмом классе, когда она поселилась со своим мужем на нашей лестничной площадке. Ее муж – талантливый скрипач очень часто уезжал на гастроли. Тогда Ксения оставалась совсем одна. Однажды летом, когда я играл во дворе в футбол, она неожиданно окликнула меня по имени:

– Ося, ты не можешь ввернуть мне лампочку в коридоре? – попросила она, а поскольку я был ее соседом, то не почувствовал в этом никакого подвоха. Как только я переступил порог ее квартиры,

Ксения беззастенчиво запустила свою руку в мои футбольные трусы и сжала ей головку моего сразу же выросшего пениса, и, убедившись в том, что я вполне могу быть мужчиной, в мгновение ока донесла меня на своих руках до кровати.

Первое же прикосновение ее густо накрашенных алых губ к моему сморщенному детенышу вызвало пылание всего моего тела. С ног до головы я вспыхнул как солома, и весь дотла сгорел в ее еще молодом и очень страстном теле.

Ее движения были настолько энергичны, что я как птичка взлетал с ее бедер под самый потолок, временами задевая головой их большую хрустальную люстру.

О, как она упорно горела в моих объятиях, обучая меня науке любовных баталий.

Когда Леонид Перец вернулся из гастролей по Европе, Ксения была уже на втором месяце беременности, но даже при нем мы прятались где-нибудь на чердаке или в подвале, пока нас не застукал мой отец.

Отец не сказал нам ни слова, но и одного его взгляда было достаточно, чтобы я никогда больше не дотрагивался до Ксении, а она до меня.

– Надо же какой ты старый, – засмеялась Капа, когда я ей рассказал эту историю.

– Я не стар, я суперстар, – я поцеловал ее в ухо, и Капа вскрикнула от наслаждения.

А через полчаса мы с вином и сумкой продуктов вошли в мою квартиру.

– Вот это сюрприз, – обрадовалась Мнемозина, увидевшая нас первыми, – ой, а что это с тобой?!

– Ерунда, – махнул я рукой, и действительно все мои проблемы показались мне ерундой, не стоящей ни одной моей слезинки.

Этой же ночью мы легли спать все вместе, я, Капа, Мнемозина и Вера, на полу, на ватном одеяле. Нонна Львовна спьяну тоже порывалась лечь с нами, но мои жены обложили ее со всех сторон такими фаллическими символами, что она со скоростью сверхреактивного авиалайнера покинула нашу комнату. Ночь прошла самым чудесным образом.

Одной только Вере достались самые осторожные и ненавязчивые поцелуи, и Мнемозина лишь иногда убегала к нашей маленькой Нонночке.

Еще совсем недавно жизнь казалась мне ужасно бессмысленной и тягостной вещью, как счастье опять заполнило меня светлыми чувствами, и я опять был со своими любимыми женами.

За это время мы все очень сроднились, и все неприятности, трудности только укрепили наш неординарный брак.

Я ощущал приближение своей старости, но это не страшило меня, я был весь во власти ярких переживаний и ослепительных страстей.

Это непередаваемое ощущение как будто заново вернувшейся ко мне юности было нельзя с чем-либо сравнить. Мои жены слившись все вместе со мной в волшебном экстазе, образовали сияние одного магического кристалла, в каждой грани которого было заключено неповторимое вечное чувство. Чувства объединялись между собой и пронизывали своим светом всю мою грешную душу.

Я горел как огонь, а мои жены все время в меня что-то подбрасывали, давая новую пищу, и все это сложилось в такой безумный порядок и гармонию, что я просто не жил, а летал как во сне, как в юности и как в дни наивного детства.

Все же наивным и глупым быть порою так чудесно!

Так необычно и волшебно, что никакой разум не приукрасит этой картины бытия! Никакой художник не испачкает своей краской наш мир! И никакой родитель не образумит своей дочери!

Ибо все во власти вечного огня!

Глава 25. Деликатная нежность любящего существа

Существует только один способ проверить свою честность – это спросить себя самого!

Я спросил себя, честен ли я? – и ответил: «Да», – и сам же рассмеялся над собою.

Ведь честность понятие весьма относительное, а в мире так много острых углов, что нет никакой возможности – не задеть ни об один из них свою честь и совесть.

Это напомнило мне одну компьютерную игру, где человек проходя по лабиринту, заполненному киллерами, все-равно в конце концов, оказывается убитым, ибо в него стреляют отовсюду и всегда неожиданно.

Вот и сейчас откроется дверь, и в меня непременно кто-нибудь выстрелит, – думаю я, когда звоню в дверь квартиры Борьки Финкельсона.

И действительно, открывается дверь, на пороге стоит улыбающаяся и здорово располневшая Люба, с маленьким Фимой в руках, а Фима тут же завидев меня, с удовольствием срыгивает на мою шубу остатки молочной смеси.

– Молоко у меня уже закончилось, а к смесям он еще никак не привык, – извиняется за своего малыша Люба. – Пройдите, Борис скоро придет!

Я прохожу, раздеваюсь и присаживаюсь на диван. Люба кладет Фиму в манеж и Фима тут же встает, держась за перильца манежа, как маленький гном. Его большие карие глаза и несколько крючковатый носик удивительно повторяют Борьку Финкельсона.

– Мне Борис рассказывал, что вы живете сразу с тремя женщинами, – покраснела Люба, глядя в мои глаза.

– Вы считаете меня испорченным?!

– Раньше так думала, а сейчас не!

– А почему? – удивился я.

– Может, привыкла. Мы с Борисом очень много говорили о вас.

– И что же вы говорили?!

– А вы не обидитесь?!

– Нисколько, – улыбнулся я, лихорадочно соображая, что же такого наговорил про меня Борис.

– Мы говорили, что вы делаете все, чтобы вернуть свою молодость, а поэтому и надеетесь на неопытных девочек, да еще на кого попало, и добиваетесь своего, когда они залетают от вас! И где угодно занимаетесь с ними сексом, лишь бы они не ощущали никакой разницы в возрасте, и постоянно от вас получали ежедневную порцию удовольствия!

– И это все обо мне говорил Борис?! – заволновался я.

– Нет, говорила я, а Борис молча слушал меня и во многом соглашался со мной! – улыбка Любы свидетельствовала об абсолютном презрении ко мне.

– Но у вас ведь с Борисом тоже большая разница в возрасте! – попытался защититься я.

– Да, но мой муж не собирается любит кого попало, и превращать свою семью в восточный гарем! – ехидно прищурилась Люба. – И вообще я не представляю себе, как так можно сношаться, по очереди, что ли?!

– Вы сами не понимаете, смысл любви, когда ты весь отдаешься другому существу без остатка, когда не думаешь ни о чем, кроме этого существа, а когда это существо не одно, а их сразу трое, то это вообще сказка! Ты живешь как в вечном блаженстве! Ты даже не живешь, а летаешь!

– Это кто там летает? – незаметно вошел в квартиру Борис.

– Ну, здравствуй, дорогой мой! – и я обнял его как брата, и мы вместе с ним прослезились.

– Прямо не мужики, а бабы какие-то, – надулась на нас Люба, и, забрав Фиму из манежа, ушла в другую комнату.

– Не обращай внимания, – сочувственно поглядел на меня Борис, – все бабы – суки!

– Я бы так не сказал, – улыбнулся я.

– Ну, у тебя-то, конечно сразу три бабы, с одной не так, так с другой все отлично, только местами меняй!

– А вот об этом не надо, – вздохнул я, – мне уже твоя Люба про мое троеженство все уши прожужжала!

– Бедный, ты наш бедный, – похлопал меня по плечу Боря, и увел за собой на кухню, где достал из холодильника бутылку водки.

– Извини, но я не буду! – поморщился я.

– Что, заболел?! – нахмурился Борис.

– Что-то вроде этого!

– Жаль! – он еще раз взглянул на бутылку водки, и убрал ее обратно в холодильник. – Ну, тогда чаю с медом?

– С удовольствием! – сказал я, и тут у меня в кармане зазвонил телефон, я взял мобильник, и услышал тревожный голос Мнемозины.

– К нашему дому подъехали два черных джипа, из которых вышли отец Капы и его люди, и о чем-то говорят между собой. Что нам делать?!

– Самое главное – не открывать дверь!

– Слушай, тут подъехала еще и милицейская машина!

– Все равно не открывайте дверь, они не имеют права взламывать дверь в квартиру, тем более у них нет на это никаких оснований! Я скоро буду! – и Мнемозина отключила телефон.

– Что-то случилось? – спросил меня с беспокойством Борис.

– Да, – кивнул я и рассказал ему о нашем приключении в деревне, и о своей стычке с Филиппом Филипповичем в супермаркете, и о возвращении Капы, и внезапном приезде Филиппа Филипповича со своими людьми к моему дому.

– Тебе появляться там нельзя, – задумался Борис, – дверь они действительно ломать не будут, поэтому устроят что-то вроде блокады, пока он сами не выйдут!

– Но как же они будут без еды, – расстроено вздохнул я.

– Не волнуйся, чего-нибудь придумаем, – Борис достал из холодильника бутылку водки и распечатал ее, и мы без слов чокнулись и выпили.

У меня опять зазвонил телефон.

– Они стучат и звонят в дверь! – всхлипнула в трубку Мнемозина.

– Не открывайте и все! – заорал я в телефон. – А с едой мы что-нибудь придумаем!

– Но мы же не можем все время быть в квартире?!

– Согласен! Но нужно время, чтобы все обдумать!

– Хорошо, – немного успокоилась Мнемозина, – только ты сам к дому не подходи!

– Мне об этом уже сказал Борис.

В это время раздался голос Капы:

– Милый, я так тебя люблю и боюсь, что нас опять разлучат!

– А ты не бойся, Капочка, и все будет хорошо!

– Какой же ты милый! Я так на тебя буду надеяться!

И тут закричала Вера: «Ося, у меня начинаются схватки, я так понервничала! Пожелай мне ни пуха, ни пера!»

– Ни пуха, ни пера! – сказал я и заплакал.

Из телефона донеслись короткие гудки.

– Что, эти гады сломали дверь?! – поглядел на меня грустно Борис.

– Так у нее все это на нервной почве началось! – заорал я.

– Вижу, у вас тут пьянка уже в самом разгаре, – зашла в комнату сердитая Люба.

– Слушай, у Оси проблемы, – вздохнул Борис, – так, что оставь нас одних!

– Я что тебе совсем чужая?! – обиделась Люба. – И потом я все уже слышала, и все знаю!

– А что же ты тогда шутки шутишь, – смущенно поглядел на нее Борис, – друг в беду попал, а она шутки шутит!

– А может, это вас Бог наказал?! – в голосе Любы было столько неоправданной злости, что я встал из-за стола.

– Да не обращай на нее внимания! – кинулся ко мне Борис.

– Нет, пожалуй, я все-таки пойду! – я решительно одел свою шубу и стоял уже возле дверей.

– Неудобно как-то получилось, – смущенно высморкался в рукав своего свитера Борис, (когда он смущался, он обязательно сморкался).

– Ерунда, – вздохнул я и пожал ему на прощание руку.

Уже вечерело, поэтому, пользуясь темнотой, я ближе подошел к нашему дому. Возле моего подъезда действительно стояло два черных джипа с милицейской машиной, а возле подъезда чернела собравшаяся кучка и о чем-то громко совещалась между собой.

Я прошел в десяти шагах от нее, и, свернув за угол дома, присел за домом на лавочку в деревянной беседке, где я часто подростком мечтал.

Был я когда-то красивый невинный мальчик, и во что я превратился теперь?! В старого, преследуемого и презираемого всеми троеженца?!

Что во мне было еще?! Излишняя полнота и мешки под глазами, поседевшая еврейская шевелюра?!

И все же было во мне что-то еще, что привлекало ко мне сразу трех женщин?! Возможно, это была просто наивность и святая доброта!

Иногда я эту доброту воспринимал как синоним простоты, простоты – соблазняющей моих женщин, деликатной нежностью любящего существа!

Даже странно, моей семье грозит опасность, а я, черт знает, о чем думаю! И думаю ли вообще?!

Неожиданно мое внимание привлек огонь на первом этаже. В этой квартире жил мой сосед, Егор Федотович Скрипишин, которого я знал еще с детства, можно сказать росли мы вместе и играли в одной песочнице, но постепенно с нашим взрослением мы незаметно отдалились друг от друга и только здоровались при встрече.

А теперь я решил, что было бы неплохо, попросить Егора Федотовича пройти через его квартиру в подъезд, а там, чем черт не шутит, попасть к своим! На мой стук в окно Егор Федотович охотно откликнулся веселым матерком.

Еще как следует, не разглядев меня в темноте, он, почему-то принял меня за хулигана, но через минуту узнав мой голос, он тут же извинился и раскрыл окно, чтобы я мог влезть. Он даже не спросил: «зачем мне это нужно?!».

Когда же я попытался узнать, почему он не интересуется тем, что я хочу пройти в подъезд через его квартиру, Скрипишин лишь улыбнулся и сказал: «Да разве от вас узнаешь правду, вы же евреи народ хитрый!»

Тут же я обратил внимание на множество увеличенных фотографий Адольфа Гитлера, висящих в рамках на стене: фюрер-грудничок, фюрер-подросток, фюрер среди соратников, фюрер на военном параде!

И как я уже успел заметить, на все это Скрипишин Егор Федотович глядел с немым обожанием. Поймав его добродушный взгляд, я задумался, какой он был еще много лет тому назад… Милый застенчивый и робкий мальчик, он играл со всеми детьми, едва воспринимая окружающий его мир…

Он был добрым и слабым, беззащитным, он почти всегда имел нездоровый цвет лица, очень стеснялся своего маленького роста, своих оттопыренных ушей и очень маленьких темных прищуренных глаз…

Казалось, природа отдыхала на нем, стоило увидеть его здоровенного, высокого отца, который всю жизнь проработал грезчиком и имел отменное здоровье, хотя и пил без всякой меры…

Сын же его, Егор Федотович вызывал у всех только жалость, и с детских лет привык пользоваться чужой добротой и был совершенно ни к чему не способен, и не приучен, и при этом всегда на кого-то злился, в детстве на товарищей, которые его обижали, в зрелом возрасте на директора завода, на котором он стал работать сторожем…

Однако почему он вдруг стал нацистом?!

Он, внук героя Отечественной Войны, который сражаясь с фашистами, погиб смертью храбрых, вызвало у меня глубокое удивление…

Даже не задумываясь о том, что я могу испортить с ним отношения, я напомнил Егору Федотовичу и о его погибшем на войне дедушке, и о двадцати миллионах погибших с нашей стороны во Второй Мировой войне, развязанной Гитлером, и о чувстве интернационализма, которое нам прививали со школы.

Егор Федотович тут же сконфузился и долго морщил свой лоб, будто страшно мучился, разыскивая для меня в своем сознании нужный ответ.

– Это просто недоразумение, – неожиданно выкрикнул он, – просто евреи нарочно натравили на нас Гитлера, чтобы он проиграл войну!

– Да, это просто чушь свинячья! – возмутился я.

– Конечно, – улыбнулся Скрипишин, – ты же еврей, вот ты и защищаешь своих!

Внезапно мне очень захотелось дать ему в морду, но повнимательнее приглядевшись к нему, я раздумал.

Маленький иппохондрик, Скрипишин, кажется, вмещал в себя все неудачи существующего мира.

Может, поэтому я вглядывался в него с таким жадным любопытством, что увидел в нем собственное, но искривленное кривым зеркалом отражение?!

И все же заметив мой хмурый взгляд, Скрипишин сменил тему, будто вспомнив о нашем добром детстве, и заговорил о своем здоровье, и о своей приближающейся кончине. По-видимому, разговоры о собственной смерти заменяли Егору Федотовичу адреналин.

– А ведь зароют как собаку, – вздохнул он, ища в моих глазах сочувствия.

Я промолчал. Мне надо было выйти из его квартиры в подъезд, но он мне преградил собою дверь, ища во мне какого-то сочувствия, и может, какой-то моральной поддержки.

И у кого, у еврея, чей народ он так ненавидит! Просто удивительный человек!

– Егор Федотович, мне надо пройти, – напомнил я ему цель своего визита.

– Да, да, – грустно поглядел он на меня, – а вот скажем, если помру, ты ко мне на могилку придешь?!

Я из вежливости кивнул головой, чтобы не огорчать расчувствовавшегося соседа.

– А деньги на похороны дашь?! – не унимался Егор Федотович.

– Ну, дам! Дам! – я уже зло прищурился на него.

– Только со своими бабами не приходите, не оскверняйте моего праха! – неожиданно всхлипнул Егор Федотович.

– А ты откуда знаешь про моих баб?! – удивился я.

– Да, что я, слепой, что ли?! – засмеялся Егор Федотович. – Единственно, что меня удивляет, как ты таких молодых окрутить сумел?! Хотя, разве ты скажете правду?! Ладно, не буду тебя больше задерживать! – и он раскрыл мне дверь в подъезд.

В подъезде никого не было. Я тут же сел в лифт и поехал.

На нашей лестничной площадке, возле дверей моей квартиры, я увидел двух здоровенных парней в черных кожаных плащах. Слава Богу! – они меня не знали.

– Филипп Филиппович, велел мне вас сменить, – сказал я им наспех придуманную мною фразу.

– А вы кто такой?! – с недоверием поглядели они на мою черную каракулевую шубу, которую я позаимствовал у Нонны Львовны, когда уходил к Финкельсонам из-за сильных морозов.

– Капитан полиции Финкельсон, – выпалил я.

Страх заставляет человека делать головокружительные пируэты.

– Мы тут Розенталя пытаемся вытащить, а ты Финкельсон, значит, – засмеялись они.

– Вот меня и прислали, чтобы найти с ним общий язык, – через силу улыбнулся я.

Как ни странно, они мне поверили и стали спускаться в лифте. Я тут же с силой раздвинул двери лифта и вставил между ними свою ногу, и кабинка лифта остановилась между этажами. Эти молодчики сразу же стали орать, но с улицы их не было слышно.

Потом я развязал шнурки на ботинке и освободил из него ногу. На всякий случай я даже выглянул в окно, кучки людей уже не было возле дома, но, внимательно приглядевшись, я понял, что они сидели в своих джипах, из выхлопных труб валил сизый дымок.

Вскоре я позвонил по телефону своим, предупредив их, что я один стою у двери, и они мне открыли.

– Ты без ботинка! – сразу заметила Мнемозина.

– Я другие одену! Сейчас некогда тратить время на разговоры, надо сию же секунду убираться отсюда к моему соседу с первого этажа! Я уже с ним договорился обо всем!

– А ты знаешь, что Вера родила девочку? – спросила Капа.

– Сейчас некогда, Капа, надо срочно выходить через квартиру Скрипишина на первом этаже, пока эти головорезы в лифте не докричались до своих!

– Но Вере надо бы полежать! – сказала Нонна Львовна.

– Собирайтесь без слов! – закричал я, и тут же своим криком привел их в чувство.

Они очень быстро собрались, и мы все вместе сбежали вниз по лестнице в квартиру Скрипишина.

Я впереди шел с чемоданами и сумками, Нонна Львовна с маленькой Нонночкой, Капа с еще безымянной нашей девочкой, а Мнемозина помогала спускаться ослабевшей после родов Вере.

Крик наших телохранителей, застрявших в лифте придал нам значительное ускорение.

Раскрыв дверь, Скрипишин начал было возмущаться, но я мигом сунул ему под нос кулак, и он сразу затих.

Когда все зашли, я наконец-то перевел дух.

Скрипишин с большим неудовольствием глядел, как мы раздеваемся и ведем себя почти по-хозяйски в его квартире, поэтому чтобы улучшить его настроение, я дал ему двести евро. Скрипишин с недоумением поглядел на них, что-то с обидой пробормотал себе под нос, а потом сказал, что на фантики он не купится, тогда я ему дал еще пять тысяч рублей, и он неожиданно улыбнулся.

– Ты только не думай, Ося, что я хочу разжиться за твой счет, просто жить сразу с четырьмя женщинами может себе позволить не каждый мужчина!

– Вообще-то я ему не жена, – сердито заметила Нонна Львовна, – а просто друг их семьи!

Мнемозина, Капа и Вера с детьми ушли в другую комнату, а я, Скрипишин и Нонна Львовна все еще стояли в коридоре и разговаривали.

– Мы должны у тебя пожить, Егор Федотович! – сказал я.

– А почему бы и не пожить, – повеселел Егор Федотович, – самое главное, чтобы еда была вся ваша, а уж за продуктами я и сам сбегать могу, если уж вам так надо отсидеться!

– Ну, спасибо, – пожал я ему руку, – а я уж подумал, что ты нас будешь выгонять.

– Тебя, пожалуй, выгонишь, – закашлялся от смеха Скрипишин, – чуть что, и сразу в морду кулак свой суешь! Ну, прямо наш, русский человек!

– Жить захочешь, и не то еще сунешь! – усмехнулась Нонна Львовна.

– Какая вы, однако, шутница, – завздыхал Егор Федотович, – а я вот все бобылем живу! Помру, и даже хоронить будет некому! Ни одна зараза на могилку ко мне не придет! – и Скрипишин опять завел тягучую песню про свою быструю кончину.

Я оставил их вдвоем и вошел в комнату к женам.

Вера лежала на кровати и уже спала, держась руками за живот, Капа с Мнемозиной укладывали детей на ватное одеяло возле батареи.

Я поглядел на все это милое хозяйство и на душе у меня опять разлеглась одна тихая радость и за них, и за себя!

И даже за Скрипишина с Нонной Львовной. Вот, она, нежная деликатность любящего существа!

Глава 26. Волнение тела душе, как таинственное письмо

Самый трудный подростковый возраст, это когда тебе уже за шестьдесят, когда возраст становится и помехой, и обузой. Конечно, кто-нибудь может подумать, что я супергерой и суперталант, и в плане жизни, и в плане секса, раз умудряюсь жить сразу с тремя женщинами, но это совсем не так, и никакой я не талант, и на морду я уже старый и некрасивый, а суть только в том, что я люблю, что во мне море желания и любви, и все, что во мне есть, я не боюсь отдавать, ибо взамен я получаю гораздо больше!

Временами мне кажется, что я люблю весь мир! И что весь мир произошел от меня, даже лошади и тигры, даже рыбы и стрекозы, и очень маленький червячок!

А еще я хочу не только любить своих жен, но еще и уважать, и пусть даже в них есть что-то подленькое, что-то мизерабельное, но мы соединились, и все глупое и ненужное сразу же развелось как дым и исчезло.

А еще, я верю, что Бог не позволит возникнуть между нами какому-то гаденькому непониманию.

Лучше заткнем глаза свои и уши, чтобы никого вокруг не слушать, и чтобы только чувствовать себя!

Вот так я тихо думал и наслаждался семейной идиллией, случайно образовавшейся в квартире Скрипишина. Прошло уже несколько дней.

Вера уже постепенно пришла в себя, Нонна Львовна заваривала ей каждый день кровоостанавливающий чай из крапивы, куда еще добавляла валериану с семенами укропа, а чуть позднее делала ей спринцевания с облепиховым маслом и настоем ромашки.

Скрипишин исправно бегал в магазин, и очень часто приносил хорошее сухое вино, которое пили все, за исключением Веры.

На радостях, что мы так ловко провели Филиппа Филипповича и остались все вместе, каждый вечер мы устраивали бурное застолье.

Играли в картишки, рассказывали друг другу анекдоты, пели застольные песни «Ой, рябина кудрявая!», «Старый клен», «Вот, кто-то с горочки спустился», и даже ни разу не пытались смотреть старый Скрипишинский телевизор.

– От него голова может заболеть, и живешь вроде не своей жизнью, – объяснял я удивленному Скрипишину, который, впрочем, и сам вскоре перестал смотреть телевизор, неожиданно сблизившись с Ноной Львовной.

Теперь Нонна Львовна не журила нас за употребление вина, а сама пила лошадиными дозами, не отставал от нее и Скрипишин.

– Эх, жил бы я бобылем, да так бы и умер, если бы вас не встретил! – говорил Егор Федотович, часто целуя руку Нонне Львовне.

– Вы о чем это?! – наигранно изумлялась Нонна Львовна.

Все мы весело засмеялись, потому что ночами хорошо слышали необузданные и страстные стоны Нонны Львовны и чересчур звонкий, поросячий визг Скрипишина, которые спали от нас через стенку, в соседней комнате.

Капа пила всех меньше, поскольку ее беременность протекала хуже, чем у Веры с Мнемозиной.

После каждого приема пищи ее сильно рвало, и у нее кружилась голова. Возможно, это было как-то связано еще с ее переживаниями из-за отца, который хотел, во что бы то ни стало, разрушить нашу семью!

Нонна Львовна заваривала ей успокоительный чай, шишки хмеля, валерьяну, мелиссу, семена укропа и душицу.

После этого чая Капа спала как убитая вместе с Верой на кровати, а мы с Мнемозиной рядом с детьми на полу.

Какие это были счастливые мгновенья, когда все засыпали, а мы с Мнемозиной совокуплялись в безумном порыве!

Иногда, чтобы показать всем остальным женщинам, как она меня любит, она оставляла на моей шее множество засосов.

Однажды Мнемозина умудрилась с помощью засосов написать на моей шее с левой стороны мое имя – Ося! – а потом с правой стороны – Мой!

Потом все так дружно смеялись, и никак не могли удержаться от смеха еще три дня, пока оставались на шее засосы. Жизнь в квартире Скрипишина протекала легко и незаметно.

С первого же дня нашего проживания у него, Нонна Львовна устроила Егору Федотовичу хорошую головомойку за его ничем не оправданное пристрастие к нацизму, которое сразу же разглядела и в портретах, и в фотографиях Адольфа Гитлера, висящих в его комнате.

– Так он же был хороший, просто его обманули евреи, – отчаянно стал защищаться Скрипишин.

– Евреи, говоришь?! – разгневалась не на шутку Нонна Львовна, и одним хуком слева уложила бедного Егора Федотовича на пол.

С этого дня вместо портретов и фотографий Адольфа Гитлера на стене у Скрипишина стали висеть портреты Зигмунда Фрейда, Альберта Эйнштейна и первого президента Израиля – Хаима Вейцмана. Иногда по вечерам Егор Федотович под руководством Нонны Львовны изучал Ветхий Завет, Тору и Каббалу.

Спустя месяц он мог уже немного разговаривать на идише.

У меня даже сложилось впечатление, что он собирается вместе с Нонной Львовной эмигрировать в Израиль.

Время шло, а мы все продолжали оставаться на квартире у Скрипишина.

Спустя месяц я попытался заговорить со всеми о наших планах на будущее и о том, куда нам уехать из Москвы, но меня никто не хотел слушать.

Теперь наши веселые застолья начинались с утра, а заканчивались далеко за полночь, и пили теперь абсолютно все, даже Капа, которой от этого становилось все хуже и хуже, т. к. она пила наравне со всеми.

А Скрипишин чтобы часто не бегать в магазин, покупал вино ящиками, и привозил его на специальной коляске, приобретенной им где-то по случаю.

Затем в квартире Скрипишина наступили полная анархия и хаос: женщины ничего не готовили, не убирали, не стирали, вскоре объявились мыши и тараканы.

Нонночка и Лолочка пососав молочка у своих пьяненьких мам, Мнемозины с Верой, постоянно спали и почти не подавали никаких признаков жизни. Капа после чрезмерного употребления вина могла часами сидеть над унитазом, издавая порою ужасные вопли.

Скрипишин часто запирался с Нонной Львовной в ванной, где они из себя извлекали не менее сладострастные звуки.

Я на все это глядел глазами чужестранца, совсем нечаянно попавшего в Москву, и также совсем нечаянно обратившего все свое внимание на этот ужасный бардак.

Складывалось впечатление, что на нас так негативно действовала маленькая обшарпанная квартирка Скрипишина и атмосфера бесконечного ожидания с чувством полной неизвестности, незнания о своем будущем.

Надо было что-то делать, мои жены, как и Нонна Львовна с Егором Федотовичем страшно деградировали в четырех стенах. Скрипишин и раньше-то особым умом не блистал, но вот, мои милые жены до обидного стали тупы и немногословны.

Я пытался заговорить с ними о любви, попробовать их как-то развлечь с помощью секса, но все их мысли и желания были связаны с одним только вином.

Когда-то великий Вольтер произнес одну мудрую фразу, и как будто эта фраза была обо мне: «Искатель счастья подобен пьяному, который никак не может найти свой дом, но знает, что дом у него есть».

Точно такое же состояние было у меня, вроде бы я жил вместе с женами, и вроде в одном доме, но с другой стороны, все как будто было наоборот. И квартира не моя, а Скрипишина, и жены вроде мои, и не мои!

Вот и раньше казалось, что я не могу ни одной ночи обойтись без них, а теперь они пьяные и усталые от своих попоек, мгновенно проваливались в сон, и теперь их ничего совсем не интересовало!

Как быть, как заставить больного человека остановиться?! Наверное, нужна только сила, и эту самую силу я применил! Как только на следующий день неугомонный Скрипишин привез домой на тележке ящик «Каберне» и ящик «Саперави», я под громкие восклицания самого Скрипишина и жуткие вопли всех женщин вылил все содержимое этих бутылок в унитаз.

Первую минуту глядя на них, я думал, что они разорвут меня на части. Правда, из всей компании только один Скрипишин накинулся на меня с кулаками, но тут же был оглушен легким ударом моей ладони по затылку.

– Запомните, дорогие мои, с этого дня я объявляю сухой закон! – сказал я, грозно хмурясь, – и никому из вас не позволю так бездарно и глупо проживать свою жизнь!

Пьяный подобен искателю счастья, который никак не может найти свой дом, – перефразировал я изречение Вольтера, – вот и вы на какое-то время потеряли свой дом, и забыли про него! Однако у вас есть время исправиться, или хотя бы поменять свои недостатки на достоинства!

Пьянство может быть и хорошо, но в меру, а вы этой меры, как я вижу, не знаете! И поэтому находитесь в рабстве у своих пагубных желаний и привычек!

Поглядите на себя в зеркало! На кого вы все стали не похожи?! На грязных и опустившихся шлюх?!

– Он назвал меня шлюхой! – заревела Мнемозина.

– И меня тоже! – подвыла ей в тон Вера.

Одна Капа с немым обожанием поглядела на меня и, подбежав, поцеловала, и мы слились в долгом протяжном поцелуе.

Рядом прокручивалось очередное глупое возмущение, бесполезная ругань и все то, что человека делает глупой скотиной, а мы с Капой целовались, мы никого не слушали, потому что устали от всех и прекрасно почувствовали наше грустное одиночество.

Может это было от того, что Капа пила меньше всех и ей было только хуже от вина, но так или иначе, она прониклась всем моим дерзновенным существом и растаяла в нем.

Мы молча удалились от всех в ванную… И там прямо на кафельном полу соединились… Маленькая беременность Капы возлежала на мне как волшебный цветок…

Ее белый с одним родимым пятном возле пупка живот был моей крошечной Землей, кружащейся в одиночестве вокруг солнца…

Вымершие планеты были и холодны, и горячи, но главное, в них не было того живого огня, который рождался для меня в сердцевине драгоценной Земли, олицетворявшей собой всю мою земную жизнь…

Потом я целовал ее живот и плакал… Капа тоже плакала… ее ладони как лепестки у цветка слегка соприкасались с моими, дрожали, передавая волнение тела душе… как таинственное письмо, доступное для прочтения не всякому, кому оно достанется…

И лоно у нее нежное, как лесная ложбина, покрытая мхом… И глаза у нее – глаза дикой кошки, и душа у нее – огонь, и сама она – богиня… Богиня Любви и Плодородия…

Думаю, в России никто и никогда не хотел создавать сильного государства, потому что очень многих устраивал беспорядок, – почему эта мысль пришла мне в голову после соития с Капой. Может, потому что беспорядок в семье у меня уже начал ассоциироваться с беспорядком в нашем государстве?!

Во всяком случае, я не знаю ни одного народа, который бы не показался мне глупым! И ни одной женщины, как, впрочем, и мужчины! Люди почему-то все время наживают себе каких-то врагов. Вот и мои женщины, за исключением одной Капы, перестали со мной, весьма демонстративно, общаться!

Теперь я с Капой спал в комнате на кровати, а Мнемозина с Верой в кухне, на полу возле детей. Несносный Скрипишин каждую свободную минуту укорял меня за объявление мною сухого закона в нашем крошечном мегаполисе, и еще за какую-то придуманную им самим неблагодарность!

Нонна Львовна лишь изредка напоминала мне об отсутствии хороших манер, не иначе как подразумевая под хорошими манерами нетрезвый образ жизни.

Первые три дня после произошедшего инцидента с вином, все, за исключением меня с Капой, находились в ужасно ипохондрическом состоянии.

Печальнее всех выглядела Мнемозина, иногда украдкой она брала в руки пустую бутылку «Саперави», которую я вылил в унитаз, и очень громко навзрыд плакала.

Вера часто ей подвывала, и все это вместе взятое, я называл кошачьими концертами!

Если Бог и сотворил нас по своему подобию, то это подобие нуждалось сейчас в искусном лечении! Недаром же алкоголиков лечат в психушках!

Хотя врачи знают о болезнях своих пациентов не больше, чем президент страны о делах своих министров, просто им недосуг часто встречаться!

Однако, мне в отличие от них, приходилось не просто встречаться, а жить с ними, отчего мои знания обогащались таким чрезмерным опытом, что мне оставалось только освещать всю их наготу, как раввину освящать своей молитвой синагогу.

Однажды, когда мы с Капой спали на кровати, я проснулся, услышав воочию происходящий в кухне между Верой и Мнемозиной лесбийский акт.

– Глупышки! – сказал я им ничуть недрогнувшим голосом. – Если вы хотите любить, то любите меня! Только я могу доставить вам истинное наслаждение!

Сразу же воцарившееся молчание означало напряженную работу их молодых глупеньких головок.

– А ты на самом деле нас хочешь?! – с волнением спросила Мнемозина.

– Конечно, – бодро откликнулся я.

– А ты меня очень хочешь? – спросила Вера.

– Ну, еще бы, – обрадовался я, и быстро сполз с постели, направившись в кухню к своим безутешным женам.

Какой живительный восторг охватил все мое тело, и с какой стремительной быстротой, и какой ослепительной молнии, проник я сначала в Веру, а потом в Мнемозину.

Бедные изголодавшие мои женушки без конца вскрикивали, испытывая оглушительный спазм страсти и вожделения.

Вскоре от их криков раскричались Нонночка с Лолочкой, но нам уже было хорошо от тех безумных восторгов, до которых мы так быстро дорвались.

И уже никакая губительная тяга к вину не могла разрушить нашего семейного союза, нашего родного очага!

Благодаря мне, они, наконец, вернулись к нормальной естественной жизни. Даже Нонна Львовна перестала на меня обижаться.

Один только офигевший от нашей трезвости Скрипишин каждый день являлся домой из магазина пьяным и веселым, и ничего поделать с ним было невозможно.

Ежедневно получая от нас деньги на продукты, он тут же часть этих денег пропивал в пивбаре, или в какой-нибудь забегаловке, потом на оставшуюся часть покупал продукты.

Я попытался его образумить, но все было бесполезно. К собственному ужасу, мы насильно вселились в квартиру к чужому для нас человеку, сделав его алкоголиком!

Нонна Львовна тоже попыталась как-то остановить Егора Федотовича, но, увы, ею он уже нисколько не интересовался! Теперь он интересовался только одним, когда ему дадут деньги, и он пойдет в магазин за продуктами, причем, чтобы чаще уходить от нас, Скрипишин покупал ровно столько продуктов, сколько хватало всем на один раз.

Через некоторое время он уже так обнаглел, что уходил в магазин рано утром, а возвращался поздно вечером. Так больше продолжаться не могло, и надо было что-то делать.

Никакие слова, даже оплеухи, которыми его частенько одаривала Нонна Львовна, на Скрипишина не действовали.

Это был уже законченный алкоголик, готовый продать все, что угодно, даже себя и свою квартиру за бутылку вина!

– Уж лучше бы он разглядывал портреты своего фюрера! – злилась Нонна Львовна, когда Скрипишин в очередной раз исчезал на целый день.

– А зачем нам Скрипишин, вы сами, Нонна Львовна, можете ходить в магазин. Вас же Филипп Филиппович никогда не видел?! – осенило вдруг Мнемозину, и мы все дружно засмеялись, восхищаясь ее мудрой натурой.

Действительно, так долго прячась в квартире Скрипишина, и постоянно испытывая страх перед всемогущим отцом Капы – Филиппом Филипповичем, мы совсем забыли про то, что Филипп Филиппович никогда не видел в глаза Нонны Львовны. Обрадовавшись, мы дали Нонне Львовне много денег и тут же отправили ее в магазин.

Однако, радость наша была недолгой. Нонна Львовна пришла гораздо раньше, ушедшего утром Скрипишина, но пришла она и без продуктов, и без денег, и вообще она не пришла, а приползла пьяная на четвереньках.

– Скотина! Мне ребенка кормить нечем! А ты! – закричала на нее Мнемозина, у которой недавно кончилось молоко.

Теперь Вера кормила одновременно и Нонночку, и Лолочку. Картинка была прекрасной, хотя ее омрачали мысли о настоящем. Поздно вечером пьяного Скрипишина с сумкой продуктов и пакетом молока мы встретили как настоящего героя.

Мои жены умудрились даже его всего расцеловать, чем вызвали в моей душе жгучую ревность, которая, впрочем, быстро прошла, после того, как они кинулись после столь горячих поцелуев, чистить зубы, чтобы не ощущать запах крепкого Скрипишинского перегара.

Пьяная Нонна Львовна храпела, как иерихонская труба, чем немало удивила не менее пьяного Скрипишина. Разнюхав в ее громадном, храпящем облике родной и такой близкий его душе запах алкоголя, Скрипишин запричитал.

– Вы ей разрешили пить?! Здесь было еще спрятано вино?! – завращал он глазами.

– Просто она выпила одеколон, – соврала Капа.

– Надо же, до чего человечину довели, – всхлипнул от жалости к Нонне Львовне Скрипишин, и тут же подхватив ее лежащее в коридоре на полу тело, потащил его к себе в комнату. Буквально через минуту под ними заскрипела пружинами старая кровать.

– А я думала, что он уже все, что он уже больше не может, – усмехнулась Вера.

– Мужчина может все, чего он даже не может, – вздохнула Мнемозина и мы все рассмеялись, но уже не так весело, а с тихой грустью, с ощущением быстро уходящего времени, времени сыплющемуся как песок в двух соединенных колбах времени, времени, несущему свою неотвратимую бессмысленность, не оставляющего мыслей на потом… И все же, и все же, что-то такое еще не до конца осознанное продолжало нас возвышать и над землей, и над ее будничной суетой… Волнение тела душе, как таинственное письмо…

Глава 27. Каждый вправе познать другого По ощущению своего же ничтожества

И почему я всегда позволял управлять собой, и Мнемозине, и Вере, и Капе, и даже Нонне Львовне.

Неужели из лени или какого-то непонятного слабодушия?!

Конечно, я нахожусь со своими женами в очень близких отношениях, а поэтому упрямо стремлюсь быть приятным, и даже когда вижу все их недостатки, предпочитаю всегда смолчать, а порой даже свалить вину за любой их проступок на самого себя!

И все же, любовь ли это, все брать на себя и терзаться по любому поводу, несущему в себе лицо иных несчастий, опекать их со всех сторон, восхвалять за что угодно, противореча порой самому себе!

С какой же легкостью и самодовольством человек любит себе подобных!

Такое ощущение, что я становлюсь снисходительным к ним из-за собственной же низости, заложенной в моей натуре. Конечно, обличая ложь, человек очищает себя, но как познать истину, как стать счастливым, если эта ложь заложена в твоей же натуре.

Пусть эта ложь пока невидимая, крошечная, почти незаметная, но она есть и она существует.

Ну, допустим, я люблю трех женщин, и могу уподобиться флюгеру, и показывать только на ту, на какую сейчас дует ветер, а если все они в едином порыве захотят меня, разве я смогу их охватить, как одной мыслью всю Вселенную, и не делаюсь ли я обыкновенным животным, когда удовлетворяю то одну, то другую женщину?!

Где он, этот закон, по которому каждый вправе познать другого по ощущению своего же ничтожества?!

Почему мы иногда или почти всегда не замечаем того короткого мгновения, с помощью которого весь наш внутренний мир вдруг неожиданно превращается в замкнутое пространство, и мы, существующие в нем, страдаем от недостаточной свободы – воздуха – необъятной беспредельности, в которой по своему предчувствию только и можем обрести свое истинное счастье?!

И почему мне бояться какого-то Филиппа Филипповича, который не смог быть отцом своей шестнадцатилетней Капе, потому что ему все время было некогда?!

Почему и по какому праву он теперь хочет забрать у меня свою дочь, если она уже духовно и физически созрела, и в состоянии уже сама обрести свою подлинную свободу?!

Отсутствие опыта?! – Да, оно есть в каждом, и каждый постоянно ошибается! Вряд ли кто знает, куда плыть без попутного ветра!

И все же самая главная философская мысль, которую я обнаружил благодаря бессоннице, заключалась в том, что замкнутое пространство, т. е. квартира Скрипишина, хотя и не лишало нас основной свободы, но все же приводило к какой-то деградации, а порою и к симуляции собственных страданий. Может поэтому, основное большинство оправдывало любой развивающийся на этой почве порок, в том числе и пьянство.

Когда мы перестали выпускать из квартиры Нонну Львовну, Скрипишин умудрился как-то не раз и не два принести для нее вино. Конечно, пила Нонна Львовна со Скрипишиным украдкой, и по ночам, из-за чего мы никак не могли разбудить их утром.

Однако, по своему простодушию, их ничем не излечимую сонливость мы объясняли себе их чрезмерным увлечением сексом, чему немало способствовала их весьма хитрая уловка, – когда они пили сидя на кровати, они подпрыгивали на ней, сотрясая пружины матраса, мало того, они от радости, что провели нас, визжали и хрюкали как две совокупившихся свиньи.

Возможно, радость, облеченная пороком довольно б долго оглашала темноту Скрипишинской квартирки!

Но как-то раз, устав от их громких криков, Мнемозина ночью тихонечко к ним зашла, и сразу увидала всю картину!

И подняла сама безумный крик!

Все вместе, ночью, стоя возле их постели, мы, молча, их одетых наблюдали, обдавая вмиг безумнейшим презреньем.

– Простите! Мы не будем больше! – сказал, наконец, очень волнуясь, Егор Федотович, опуская от наших осуждающих взглядов свою пьяную головку.

– Конечно, не будем! – заголосила Нонна Львовна, как будто страус, спрятав голову в подушки.

– Все! Теперь из вас никто больше отсюда не выйдет! – сказал я.

– А кто же тогда будет ходить в магазин?! – спросили меня все хором.

– В магазин буду ходить я сам, по вечерам, через окошко, – ответил я.

– А если кто-нибудь спутает тебя с вором?! – задумалась вслух Мнемозина.

– Да, а если сюда приедет полиция?! – поддержала ее Вера.

– А еще хуже, если мой отец?! – глубоко вздохнула Капа.

– А может, я не буду пить, – жалобно промямлил Егор Федотович.

– Да, иди ты в жопу, – сразу же из подушек отозвалась Нонна Львовна.

И все засмеялись, хотя этот смех был явно нервического характера. Все уже так устали от долгого проживания в квартире Скрипишина, что уже само жилище воспринимали не иначе, как тюрьму, которую всем очень бы скоро хотелось покинуть.

– Наверное, вы правы, – вздохнул я, – если я часто буду влезать в окошко, то рано или поздно кто-нибудь поднимет шум! Поэтому пусть в магазин ходит Егор Федотович! Но и с вами я здесь не останусь!

– Ты, что, нас бросаешь?! – закричала Мнемозина, не дав мне договорить.

Вслед за ней заревели Вера и Капа, кидаясь с объятиями и поцелуями ко мне.

– Мы тебя никуда не отпустим! – громко провозгласила Капа, и запустила свой нежный язычок в мой роток.

– Господи! Да, что же вы не даете мне договорить?! – заговорил я, еле освободившись от их объятий.

– Вы меня совсем неправильно поняли! Я не собираюсь вас покидать насовсем, просто я возьму денег и постараюсь купить какую-нибудь турпутевку на всех за рубеж, а там уже, в другой стране, мы решим е, что делать дальше!

– А меня с собой возьмете?! – жалобно промямлил Егор Федотович.

– Да, кому ты нужен, мямля такая? – опять глухо отозвалась из подушек Нонна Львовна.

– Мямля не мямля, а в хозяйстве всегда могу пригодиться, – оживился Егор Федотович, – а тебе уж, моя куколка, грех на меня жаловаться!

– Идите в ж*пу, Егор Федотович! – уже более ласково отозвалась Нонна Львовна.

– Обязательно пойду! – улыбнулся Егор Федотович, рассмешив всех своей глупой улыбкой, отчего я понял, что и моего дорогого соседа тоже придется взять с собой.

– Эх, ты, Ося, – вздохнул Егор Федотович, поймав мой настороженный взгляд, – и все-то ты думаешь, все-то ты считаешь, все-то ты подсчитываешь!

– Да, нет же, – сконфузился я, – просто я думаю, какую бы выбрать страну.

– Лучше в Африку, там всегда тепло, – мечтательно вздохнула Мнемозина.

– Да, ну, что вы, – засмеялся Егор Федотович, – там же негры!

– Ну и что, негры?! – спросила Капа.

– Ну, как же, они же дикари, они людей едят! – захохотал еще громче Егор Федотович.

– А я думала, Егор Федотович, что ты уже перевоспитался, – подняла свою голову от подушек Нонна Львовна.

– Но евреев-то я уважаю! – с боязнью поглядел на нее Егор Федотович.

– Пока я тебе в морду не дала! – усмехнулась Нонна Львовна.

– Нет! Совсем не из-за этого, – обиделся Егор Федотович, – а просто из уважения к вам и к Осе!

– Все-таки, если бы евреи с русскими чаще вступали в брак, разводов было бы намного меньше, – с лукавой улыбкой поглядела на меня Нонна Львовна.

– Эх, Нонночка, до чего же ты умная! – восхитился ею Егор Федотович.

И тут в соседней комнате заголосили наши дочки, и мы убежали к ним, пожелав «спокойной ночи» Нонне Львовне с Егором Федотовичем.

На следующее утро я вылез в окно, покинув на несколько дней нашу квартиру, договорившись со всеми, что уже подъеду за ними на такси к соседнему дому, когда будут куплены авиабилеты и готовы загранпаспорта, а пока поживу у Борьки Финкельсона.

Моя ссора с его женой уже как-то подзабылась, к тому же я уже решил, что если не смогу с ней найти общий язык, то уйду жить в гостиницу.

День был мрачный и хмурый, шел то снег, а то дождь. Одетый в старое засаленное черное пальто Егора Федотовича я напоминал брошенного всеми пенсионера.

На голове у меня была облезлая выцветшая фетровая шляпа с полями, а из под нее еще торчал рыжий парик, который я одолжил у Нонны Львовны,

И теперь я напоминал собой бывалого хиппи!

И в этом-то самом наряде я столкнулся нос к носу с Филиппом Филипповичем, который в полном одиночестве прохаживался около голых кустов акации, совсем недалеко от нашего дома. Его джип, как я успел заметить, продолжал оставаться на своем прежнем месте, возле подъезда.

– Идите за мной! – прошептал он, и кивнул головой в сторону хорошо мне знакомого пивбара.

Черт! Надо же такому случиться! Неужели я никак не смогу освободиться от него?!

Мы быстро спустились в полуподвальное помещение и сели в угол за круглый столик.

Филипп Филиппович заказал нам по кружке пива и отварных креветок. Все время мы молча разглядывали друг друга, пока официантка исполняла наш заказ.

– Ну, рассказывайте, – нарушил свое тягостное молчание Филипп Филиппович.

– Наверное, человек забывает свою вину, когда исповедуется в ней другому, – вспомнил я изречение Ницше, – но этот последний, как правило, не забывает ее!

– Интересно говорите, – задумался Филипп Филиппович и закурил, угостив меня сигаретой.

– Знаете, я не верю в случайность, – вздохнул я, – а если я вас встретил, то значит, это было кому-то необходимо!

– Богу что ли?! Или Дьяволу?! – усмехнулся Филипп Филиппович, уже хватаясь за кружку, принесенную официанткой.

– А не все ли равно, – в эту минуту я задумался о том, что если я его ударю, и он не успеет кинуться за мной, то, возможно, я сумею потеряться на набережной возле супермаркета.

– Знаете, я готов вас за все простить, – неожиданно наступил мне на ногу под столом Филипп Филиппович, – что, не верите?!

– Вам нельзя верить, – я прищурился, тоже взявшись рукой за кружку.

– А вы попытайтесь, – улыбнулся Филипп Филиппович, отхлебнув из кружки пива, – ведь я же не поднял шум и не крикнул своим охранникам, когда увидел вас!

– Кто знает, что у вас на уме?!

– На моем уме ничего нет, – засмеялся Филипп Филиппович, и я сразу же почувствовал в его смехе какой-то подвох.

– Позвольте, я зайду в туалет?!

– Ради Бога! – усмехнулся Филипп Филиппович. – Только постарайтесь долго не задерживаться.

– Хорошо, постараюсь, – глубоко вздохнул я.

Я зашел в туалет, и закрыл дверь на замок. На стене возле унитаза почти у самого потолка располагалось длинное узкое окно, через которое я вполне бы мог пролезть.

Я попытался до него дотянуться, но не смог. Тогда я встал на унитаз, потом на бачок, и, открыв окно, вывалился через него на улицу, и упал в снег.

Рядом со мной стоял, громко хохоча, какой-то беззубый дед, который поблизости ковырялся в одном из мусорных баков. Я встал и побежал, не оглядываясь в сторону супермаркета. Уже через полчаса я был на квартире у Борьки Финкельсона. Дверь мне открыла Люба.

– А что это у вас, за маскарад?! – удивилась она.

– Это не маскарад, а маскировка! – прошептал я, войдя в их квартиру.

– Борис на работе, если хотите, я вас угощу чаем, – дружелюбно улыбнулась она.

На ней был розовый халатик с большим вырезом, из-за которого на меня нахально выглядывали две полные груди с бледно-розовыми сосками.

– Ну и голосистая же вы! – покачал я головой, проходя за ней на кухню.

– Да, в тот раз я на вас что-то накричала, так что простите, – вздохнула Люба.

– Да, я не об этом, – сказал я, присаживаясь за стол.

– А о чем?! – удивилась она, а потом поглядела вниз на свои обнаженные груди и громко засмеялась.

– Так и чувствуется, что весна уже приходит, – сказал я и смущенно замолчал.

Люба продолжала стоять передо мной, так и не прикрыв халатом своих грудей, потом она резко распахнула халат и оказалась полностью обнаженной.

– Что вы делаете, Люба, вы с ума сошли, – прошептал я, – Боря же мой друг!

– Если бы супруги не жили вместе, они бы были счастливы, – прошептала Люба, и, дрожа всем телом, подошла ко мне, прижимая свои груди к моему изумленному лицу.

– Человек не знает вины, отдаваясь другому, – шепнула она и поцеловала меня.

Я еле-еле оторвал ее от своих губ, и ударил правой ладонью по ее левой щеке. Она же стояла, как ни в чем не бывало, и улыбалась мне как сумасшедшая.

– Разве Иисус не сказал: «Возлюби ближнего своего»?! – прошептала Люба, протягивая ко мне руки.

– Он это сказал совсем в другом значении, – тяжело вздохнул я, и закурил. В голове у меня возникла какая-то мешанина из людей и фактов, которые изничтожали этих самых людей до мельчайших подробностей.

– Можно я тоже буду вашей женой? – шепнула Люба, и опустилась передо мной на колени, ну, пожалуйста!

– Это просто какое-то недоразумение, – сказал я, но когда ее рука расстегнула у меня ширинку на брюках и легла на мой фаллос, я тут же вскочил, отталкивая ее от себя.

– Недоразумения тоже бывают интересными, – как-то странно улыбнулась она, и безумно закатывая глаза, зашептала, – ну, дай мне его поцеловать! Я сделаю это так нежно, как никогда еще никому не делала!

– Этому никогда не бывать! – крикнул я, чувствуя, как мое лицо пылает от возбуждения и гнева одновременно, в ту же минуту закричал пробудившийся Фима.

По-видимому ребенок проснулся от моего крика.

– Простите меня! – смущенно прошептала Люба, уходя к маленькому Фиме.

Я сидел у окна на пуфике, повернувшись к ней спиной, и теперь молчал, пораженный, будто громом, случившимся.

Все произошло так быстро, что я едва смог защитить себя и свою честь. Предательская слеза ползла у меня по щеке, слеза греха, но вовсе не удовольствия, молчаливого спора с самой судьбой и безумного противоречия.

Женщина только что чуть не изнасиловавшая меня орально, была женой моего друга.

То, что они стали жить заметно хуже, я заметил еще в прошлый раз, а теперь и сам оказался неожиданно втянут в их семейные дрязги, как средство отмщения своему неразумному супругу! И за что меня так часто наказывает Судьба?! Неужели за мою лень и слабодушие?!

Может, поэтому люди так часто садятся на меня как мухи на мед?! И что я сделал этим людям?! Сколько врагов и друзей, и как все это уже перемешалось?!

Мне хотелось уйти, но я не мог, какая-то вселенская усталость и тоска навалились на меня, и я уже не мог любить себя как раньше. Когда в квартиру вошел Борис, я торопливо застегнул ширинку.

Пусть между мной и Любой ничего и не было, но эта деталь все-равно могла красноречиво свидетельствовать, черт знает о чем.

– Здравствуй, мой дорогой! – обнял меня Борис и поцеловал. – Давненько мы с тобой не виделись!

– Да уж, – тяжело вздохнул я и грустно-прегрустно поглядел в его смешливые глаза.

Наверное, каждый вправе познать другого по ощущению своего же ничтожества…

Глава 28. Грустный символ нашей мучительной жизни

И все же я остался ночевать на квартире у Бориса.

То, что человек не становится приличнее оттого, что лжет – это понятно, но есть особенная ложь, ложь по обстоятельствам, ложь по принуждению.

Приблизительно с такими темными мыслями я лег спать, а в соседней комнате происходила бурная ночь.

Люба охала как сова, Борис мычал как бык, а диван звонко окликался натруженными пружинами. О, Господи, как все-таки уменьшаются в размерах люди, увиденные или услышанные нами в постелях!

– Да, она садомазохистка, – осенило меня, – ей необходимо собственное унижение, чтобы потом перевести его на своего мужа, и только таким путем она добивается своего мизерабельного счастья!

Да уж, мир человеческих связей парадоксален! Можно извиваться змеей, но эти вилы тебя все равно рано или поздно проткнут, и вдосталь отведают твоей крови! О, Боже, какое же все-таки животное – человек! Какое ничтожество!

Утром, когда Борис ушел на работу, Люба неожиданно снова попыталась обхватить губами мой фаллос, но я тут же грубо оттолкнул ее от себя.

Да уж, с голой женщиной исключительно опасно оставаться в одном помещении! Правда, я все же сумел на свое лицо натянуть равнодушную маску.

Тогда эта безумная женщина на моих глазах стала отчаянно мастурбировать себя руками, и с животным воем быстро закончила свое грешное дело.

Безумный рев с исторгнутой лавой позволил мне сравнить ее с вулканом.

Возможно, и у Земли точно также помрачается ум, и тогда она с безумным ревом исторгает из себя столько слепой ярости и гнева, что их порой бывает трудно отличить от самой любви.

После всего этого, я назвал Любу садомазохисткой, и она на удивление спокойно отнеслась к моим словам.

– Да, я садомазохистка, – согласилась она, – но среди приверженцев садомазохизма женщины составляют редкое исключение!

– Среди приверженцев любой религии всегда найдутся обманутые, – задумался я, – а ты все-таки бессовестная тварь! И как себя не оправдывай…

Она снова попыталась обхватила жадно губами мой фаллос, но я снова ее оттолкнул от себя. На этот раз она ударилась затылком о стену, и некоторое время лежала на полу без сознания.

Я уже не мог ни кричать, ни шевелиться, я с ужасом глядел на нее и думал, что, если она опять набросится на меня, и я вдруг не смогу воспротивиться этому, то она сможет выпотрошить меня до сердечного приступа, до обморока, до самой смерти!

Кровь сильно стучала в моих висках, а я с ненавистью глядел на безумную женщину, даже в своей временной отключке радующейся собственному безумию, и тому, что может быть даже мысленно наглоталась моих сперматозоидов!

– Я не женщина, а предисловие к Вечности, – засмеялась Люба, придя в сознание, и опять попыталась подойти ко мне, но я тут же ударил ее ладонью наотмашь по правой щеке и оставил ей заметный синяк под глазом.

– Дурак, – обиделась она, поглядев на себя в зеркало, – что я теперь Борьке скажу?!

– Не знаю, – вздохнул я, и, пошатываясь, вышел из комнаты.

– Давай я тебя хоть чем-нибудь накормлю?

Обыкновенная будничность ее голоса с обнаженным телом сливались в очень яркий контраст.

– Ну, накорми, – опять вздохнул я, и попытался хотя бы на какое-то мгновение себе представить, что там происходит с моими бедными женами.

Простота Любиного естества уже не обескураживала, а выглядела безобидной картинкой с выставки, да и сама жизнь настоятельно требовала наполнить желудок всякой всячиной, чтобы снова его очистить!

Солнце за окном говорило тоже о самых обыденных вещах. Заголосивший за стенкой Фима был самым ярким выразителем человеческого аппетита. Когда я вышел из туалета на кухню,

Люба уже жарила мне яичницу с цветной капустой, одной рукой держа Фиму, жадно сосущего ее грудь, и этот образ почему-то сразу же слился у меня в голове с образом Любы сосущей мой фаллос.

Все всё сосут, все люди поистине дети, и как дети нуждаются в пище, и из пищи выходит вся человеческая доброта, порою лишая смысла даже самых глубоких мудрецов!

Банальность выше парадокса, хотя и превращается в него.

Основной же банальностью превратившейся для меня в парадокс стало то, что любой мужчина даже против своей воли соединившийся с женщиной, все равно становится ей ближе и роднее, и даже в моем случае, когда всего лишь была попытка со стороны свихнувшейся женщины.

Быть ощутимым уже неплохо потому, что, доставаясь любой женщине и проникая в нее, ты знаешь как будто бы все, что она прячет в себе. И почему возникает такое ощущение, если ты даже противишься этому?!

Наверное, потому что часть твоей крови и твоего существа попадает в нее метафизически, от одного только прикосновения, желания другого существа тебе все кажется уже осуществленным, пусть и ничего и не было.

Я давно заметил, что супруги с годами делаются очень похожими друг на друга, и даже их тяга к одним и тем же друзьям приобретает иногда фантастический характер.

Впрочем, я уже думаю как-то уж слишком сверхпарадоксально. Гиперболы какие-то черчу из квартиры Финкельсонов и на небо…

Сразу же после приготовления мне завтрака, Люба стала прикладывать к синяку лед, но я объяснил ей, что в этом случае может помочь лишь бодяга – измельченная в порошок пресноводная водоросль, и сбегал за бодягой в аптеку.

Потом смешал порошок с горячей водой, и осторожно нанес ей в виде густой мази на синяк. Вскоре мазь высохла, образовав тонкую сухую корочку.

– Очень щипит, и глаз левый начинает слезиться, – пожаловалась Люба.

– Не надо пытаться насиловать друзей своего мужа! – с чрезмерно преувеличенным пафосом воскликнул я.

– Да, как вы можете упрекать женщину, пытавшуюся доставить вам всего лишь удовольствие?! – возмутилась Люба с той упрямо бросающейся в глаза прямотой, которая порою может показаться истиной.

– Да, разве, это удовольствие?! – воскликнул я, и Люба мгновенно как налетевшая буря, опять попыталась наброситься на меня, добившись от меня весьма выразительного крика.

– Да, ну, тебя, – отошла от меня обиженная Люба, а я напряженно вглядывался в нее, и думал, как бы эта женщина не довела меня до психоза. С трудом оторвавшись от стула, я все же заставил себя подняться, и, одевшись, пошел искать подходящее турагентство.

На прощание Люба все же поцеловала меня в щеку и звонко засмеялась. Синяк у нее сошел благодаря бодяге, правда вся левая щека у нее теперь краснела как будто от ожога.

– Надеюсь, вы еще вернетесь, – прошептала она, стыдливо потупив накрашенные глаза.

– Ничто вас так не выдает, как ваше желание видеть меня снова, – шепнул я в ответ, и вышел на едва сгибающихся от перенапряжения ногах.

По дороге в турагентсто меня измучила совесть. Ведь человеческую жизнь в сущности нельзя назвать ни хорошей, ни плохой, все в ней так ужасно перемешано, что никакая правда в ней никогда не восторжествует!

Вот и я сам, как какая-то вещь, а не человек, чуть не дал себя использовать неудовлетворенной, а поэтому лживой и дурной женщине, да к тому же жене своего друга.

Доброму человеку бывает стыдно даже перед собакой, а что уж там говорить о моем друге, о Любе, и о моих женах?! Конечно, все рано или поздно забудется, и может уже через год, через два не будет иметь для меня никакого значения, но в настоящем времени моя совесть – это большая неизлечимая болезнь.

Впрочем, средство от этой болезни есть, это забвение. Человек многосторонен, он может сделать какую-нибудь глупость, и тут же ее забыть, и жить как жил, или совсем иначе жить, не все ли равно?!

И Борька, конечно, прекрасный друг, но теперь я к нему буду приходить с опаской, и с тяжестью громадного стыда! Надо уехать куда-нибудь на край света, и жить там со своими женами, с Капой, Верой, Мнемозиной, Нонночкой, Лолочкой и даже с Нонной Львовной со Скрипишиным.

Надо жить, как в молодости, чтобы жизнь казалась бесконечной, хотя так оно и есть, достаточно приглядеться к зерну, зерно умирает по мере того, как из него вырастает растение.

Зерно умерло – осталось растение.

Растение умирает по мере того, как из него вырастает растение. Зерно умерло – осталось растение.

Растение умирает по мере того, как снова из себя дает зерно, из этого получается вечная фаза развития!

Таким образом, формула бессмертия заключается в постоянном изменении формы жизни, что приводит к сглаживанию и изменению формы самой памяти, вследствие чего ни одно живое существо во Вселенной не помнит, кем оно было, и было ли оно вообще?!

Это схоже с провалом памяти у пьяного, где память тоже превращается в туманное припоминание того, что было.

Другой тождественный этому механизму предмет – сон. Во сне человеку дано почувствовать изменение самой формы существования, меняющиеся постоянно образы сна, различные превращения одних образов в другие делают сон похожим на сказку.

Во сне человек чувствует, что жизнь его похожа на сказку. Из этого можно сказать, что жизнь тождественна сказке! И фантасты, и пророки из прошлого очень много предсказали в будущем!

И тут же я задумался об одной странной вещи. Раньше, чуть ли не с самого детства мне нравились женщины с определенной формой носа и губ, и я даже сам себе не мог объяснить такого пристрастия, пока не встретил свою Мнемозину с таким же носом и губами, которая дала мне истинную любовь!

Следовательно, моя память еще раньше извлекала из себя образ Мнемозины! А потом вслед за Мнемозиной и Вера с Капой дополнили этот образ новыми подробностями.

Относительно несостоявшейся, но метафизически осуществленной связи с Любой, я уже как-то успокоился, ведь я не любил эту женщину, и то, что она набросилась на меня как цепная собака, и добилась если не от меня, то от прикосновения ко мне сиюминутного удовольствия, нисколько не умаляет ни моей дружбы с Борисом, ни моей любви к моим прекрасным женам.

Мудрый человек феноменален, он феноменально быстро очищается от грязи, окружающей его, хотя бы потому, что масштабом его жизни служит вечная истина, которая есть во всем, что составляет нашу природу! И теперь мне нисколько не стыдно, я подумал, попереживал все это, и забыл к черту! К черту все, что мешает жить!

Переступив порог турагентства «Дилижанс», я сразу же оказался в хищных лапах юной блондинки, завалившей меня каталогами и рекламными проспектами.

Договорившись на будущее о встрече, я взял с собою кучу рекламной продукции, чтобы все это переварить и осмыслить в одном из номеров гостиницы «Ленинградская», куда направил свои стопы. Хорошенько поев в гостиничном ресторане, и выпив грамм двести водочки, я уселся у себя в номере в кресло и стал листать эту муру!

Просидев в такой небрежной позе около часа, я, наконец, выбрал одно интересное государство. Это была Австралия. Меня больше всего заинтересовало то, что в этом государстве проживает много эмигрантов из России, и даже выпускается несколько газет и журналов на русском языке, а потом меня всегда притягивали сумчатые животные Австралии.

Взять, к примеру, того же самого медвежонка коалу или утконоса. В этой стране природа как будто шутила с человеком, и действительно, где еще встретишь зверей, носящих своих детенышей в сумке, и как они только могли родиться с сумками на животе, или как могла утка стать бобром или водяной крысой?!

Добродушные медведи, питающиеся листвой как травоядные, кенгуру похожие на гигантских кузнечиков, абсолютно все напоминало работу неизлечимо больного художника, но с весьма богатым воображением.

Недаром же, когда один из мореплавателей впервые привез в Европу чучело утконоса, его обвинили в подделке. Увидеть этих животных – словно поймать с поличным самого Господа Бога! Недаром же в Австралии мирно сосуществует множество религиозных конфессий, а еще погода, близость к экватору и окружающий ее Тихий океан, делают Австралию очень уютной и спокойной страной. В общем, решено, мы едем в Австралию!

Неожиданно мои мысли отвлек рыжий толстомордый кот, он выбежал из приоткрытой двери, с балкона и поглядел на меня как человек. Я ему сказал:

– Что тебе надо?!

А он мне вдруг ответил человеческим голосом: «Черт его знает, просто пробегал мимо и решил заглянуть по соседству!»

– А разве коты разговаривают?! – удивился я.

– Поживешь с мое, и еще не так заговоришь! – пожаловался кот.

– А как ты пролез на мой балкон?! – полюбопытствовал я.

– А я от твоей соседки по карнизу пролез! – похвастался кот.

– И охота была рисковать! – зевнул я.

– А мы коты, ребята рискованные, – улыбнулся кот, – кстати, у тебя есть чего-нибудь пожрать?!

– Увы, – развел я руками, – но если тебе очень хочется, то ради тебя я добегу в ресторан.

– Было бы, совсем неплохо, – вздохнул кот, и важно выгнул спинку.

Я мигом сбегал в ресторан, там же выпил без закуски еще одну бутылку водки, а потом выпросил у шеф-повара кусок отварной баранины.

Шеф-повар удивленно посмотрел на меня, но все же баранину продал. Когда я вернулся в номер, кот уже сидел в кресле у включенного телевизора и внимательно прислушивался к выступлению президента:

– Что-нибудь интересное?! – спросил я.

– Опять воду в ступе толчет! – пожаловался кот.

– Так у них работа такая! – попробовал я заступиться за президента.

– А вот хренушки! – разобиделся кот, – это у нас работа, а у них – не бей лежачего! Эх, да что я говорю! Давай-ка лучше сюда поскорее баранину! – и с этими словами кот выхватил у меня баранину и целиком проглотил весь кусок.

– Да уж, неплохая была баранина! – облизнулся он. В это время кто-то кого-то убивал крупным планом, стреляя в упор как по мишени в тире, в телевизоре.

– Знаешь, чем отличаются коты от людей?! – хитро улыбнулся кот, и, поймав в моих глазах молчаливое удивление, сам же мне ответил. – Коты умирают только из-за самок, а люди из-за чего угодно! Наверное, страшно быть человеком?! – спросил меня кот.

– Да, вроде бы нет, – вздохнул я. – А хочешь, я возьму тебя с собой в далекое путешествие?!

– Да, ну тебя, мне и здесь неплохо, – обиделся кот, – везде в мире хватает голодных тварей, но самое ужасное, что у нас едят всех сообща!

– У нас, в России?! – удивился я.

– Во-во! – обрадовался кот моей догадке, – у наших сволочей какое-то невероятное чувство коллективизма! Очень и очень развитое чувство!

– А может, все-таки куда-нибудь махнем! – предложил я.

– Да, нет, Ося, мне и в России хорошо!

– А откуда ты, знаешь, мое имя? – удивился я.

– Да, ты что же, гад, своего тестя во мне не узнаешь?! – возмутился кот.

Я к нему внимательно пригляделся, и действительно, увидел, что это не кот вовсе, а Филипп Филиппович собственной персоной. Наверное, я в ресторане перепил? Впрочем, в жизни всякое бывает! Но такое…

– Ну и что теперь?! Бить будете?!

– Ишь, ты, какой догадливый! – усмехнулся Филипп Филиппович и закурил.

– А как вы меня нашли, как попали в мой номер?!

– Детективы, Ося, детективы, а все остальное – дело техники! – улыбнулся Филипп Филиппович.

– А если я опять убегу?! – вслух задумался я, присев на краешек постели.

– Никуда ты от меня не убежишь, – вздохнул Филипп Филиппович, и бросил свою сигарету в графин с водой, стоящей на журнальном столике.

Теперь сигарета плавала в стеклянном графине одна, как грустный символ нашей мучительной жизни.

– Вот так же он поступит и со мной, – подумал я, глядя на сигарету.

– Что же ты, Ося, так нализался?! – с укоризной поглядел мне в глаза Филипп Филиппович, – а может это в тебе совесть заговорила?!

– Устал прятаться от вас, вот и нализался!

– Ну, ладно, – дружелюбно похлопал меня по плечу Филипп Филиппович, – давай забудем про все плохое! Вчера я имел возможность побеседовать не только с Капой, но и со всеми твоими женами! Случай, конечно, уникальный! Я даже, стервец ты этакий, позавидовал тебе!

– А чего мне завидовать?!

– Да, ладно, Ося, чего дурачком-то прикидываться, – засмеялся Филипп Филиппович, потом неожиданно схватил стул, перевернул его себе за голову, на лопатки и сделал с ним несколько пружинящих наклонов вперед, потом, прогнувшись со стулом за лопатками, проделал еще шесть-восемь приседаний.

– Вот, так, Ося, надо жить, – уже снисходительно улыбнулся мне Филипп Филиппович, – конечно, понимаю, что у тебя уже преклонный возраст, но уж если ты решил взять в жены мою дочь, то должен стараться улучшить свою дыхалку, и все остальное!

– Филипп Филиппович, к чему весь этот цирк?! – я как-то рассеянно зевнул, и тут же быстро усадив Филиппа Филипповича на спину, сделал с ним несколько резких приседаний.

– Фу, ты, черт, напугал, – сказал, отдуваясь, Филипп Филиппович, – а форму ты, видно, блюдешь, старикан, по тебе сразу видно!

– Не знаю, о каких формах существования вы говорите, но я еще могу и так! – и я схватил рукой стул за одну ножку, подбросил его, и, поймав, завертел на своем указательном пальце.

– Да, ты я погляжу, циркач! – восхитился моим номером Филипп Филиппович.

– Да, ну, что вы, – рассмеялся я, и тут же, ухватившись двумя руками за спинку стула, распрямил ноги в горизонтальном положении, держась на одних только руках.

– Ну, ладно, я все уже понял, – как-то расстроено вздохнул Филипп Филиппович.

– А еще я могу вот так! – и я встал на двух руках на пол, ноги над собою выпрямил, и прошелся по комнате, слегка вытянув голову вперед.

– Ну, я же сказал, хватит! – рассердился Филипп Филиппович. – Я уже понял, что ты в прекрасной форме!

– А еще я могу! – выкрикнул я, и готов был уже проделать несколько прыжков сальто-мортале, как тут же получил от Филиппа Филипповича сильный пинок под зад, и растянулся перед ним на полу.

– Эх, Филипп Филиппович, не цените вы меня! – пошутил я, хотя в этой шутке была какая-то доля правды.

Потом встал и поглядел в окно, балкона в моей комнате не было, как и рыжего кота, одна только рыжая шевелюра Филиппа Филипповича украшала эту пустую комнату, как грустный символ нашей мучительной жизни.

Глава 29. Крик как звуковой символ человеческой правоты

Опустившись на колени перед Мнемозиной, держащей нашу маленькую Нонночку, я все же был не в духе. Так, лишь раз оказавшись в загородном доме Филиппа Филипповича вместе с Мнемозиной, Капой, Верой и двумя нашими дочками, я никак не мог отделаться от мысли, что квартира Скрипишина была все же чем-то лучше, во всяком случае, в ней ощущался стойкий запах свободы, которого не хватало здесь.

Да и Нонны Львовны, оставшейся со Скрипишиным в его квартире, нам явно не хватало. К Капе каждый день приходило по нескольку врачей, которые ее ощупывали, осматривали, а заодно, каждый день брали на анализ ее мочу и кал, и раз в неделю брали кровь.

– У меня такое чувство, что я нахожусь в какой-то больнице, а не на даче, – жаловалась нам Капа.

– А что ты хочешь, – вздохнула Вера, кормящая в это время грудью Лолочку, – у твоего папашки денег много, а из близких только ты одна, вот он и будет держать тебя всю жизнь как птичку в золотой клетке, а с тобой и нас заодно!

– У меня такое чувство, что я сейчас рожу! – поглядела на всех грустно Капа.

– Главное не унывать, – я приобнял ее, и прижал к себе, – а может нам убежать?! – шепнул я, глядя на всех.

– Да, разве отсюда куда-нибудь убежишь, решетки на окнах и везде охранники, – задумалась Мнемозина, поправляя на Нонночке распашонку.

– Зато у меня есть план, – шепнул я, и все внимательно поглядели на меня.

На следующий день, когда Филипп Филиппович приехал навестить Капу, он вдруг застал такую картину: все трое, Капа, Мнемозина и Вера били меня по голове пуховыми подушками, а я лежал на полу и ревел как несмышленое дитя.

– Старый козел, ты уже в постели начал ссаться! – орала как безумная Мнемозина.

– Вот старая вонючка, – вторила ей Вера и тоже весьма активно прикладывалась подушкой к моей голове.

– Папа, убери его отсюда, я больше не могу его видеть, – обратилась Капа к Филиппу Филипповичу со слезами на глазах.

– Ну, надо же, надо же! – радостно засверкал глазами Филипп Филиппович. – Я так и думал, я так и знал, я еще раньше догадывался, чем все это кончится!

В это время дверь распахнулась, и в комнату вбежали с сумками раскрасневшиеся, и потные, Леонид Осипович с Елизаветой Петровной.

– Охрана, кто их сюда впустил?! – рассердился Филипп Филиппович.

– Но, папа, причем здесь они?! – заступилась за них Капа.

Мнемозина отбросила подушку и кинулась обниматься с родителями.

– Ну, ладно, – успокоился Филипп Филиппович, и сказал вошедшему в комнату охраннику, чтобы он помог мне убраться отсюда.

– Филипп Филиппович, но позвольте хотя бы брюки сменить, а то ведь мочой же пахнут, – всхлипнул я.

– У вас что, недержание? – с сочувствием поглядел на меня Леонид Осипович.

– Фигли его жалеть, – нахмурился Филипп Филиппович, – из-за таких вот старых козлов молодые девки вместе с беременностью инвалидность получают на всю жизнь!

– Да, да, конечно, – вежливо согласился с ним Леонид Осипович, но все равно еще раз, как бы с сочувствием поглядел на меня.

Елизавета Петровна тоже грустно проводила меня глазами, когда меня уводил за собою охранник.

О женах я умолчу, они продолжали выражать на своем лице надуманное презрение. А напоследок, когда мы вышли из ворот, охранник пнул меня ногой по левой ягодице, по всей видимости, исполняя волю своего хозяина, и летел я над землей довольно низко, наверное, к плохой погоде, но главное, о чем я думал в эту минуту, лишь бы у нас получилось все, что было нами задумано.

Вечером этого же дня я, Мнемозина, Вера, Капа, наши дочки и Нонна Львовна со Скрипишиным улетали в Канберру, столицу Австралии. Леонид Осипович с Елизаветой Петровной провожали нас в Шереметьево.

– О, Господи, я даже с внучкой не пообщалась, не посидела, – заплакала Елизавета Петровна, – а все из-за вас! Вам мало одной женщины?! Вам нужен целый гарем?! – крикнула она мне в лицо.

– Мне нужен не гарем, – вздохнул я, – гарем я уже имею! Теперь мне нужна тишина и спокойствие!

– Ну, мама, ну, не расстраивайся так, вы же прилетите к нам через неделю, – утешала ее Мнемозина.

– А мой папашка, наверное, думает, что я сейчас в Большом театре на опере Верди «Аиду» смотрю, – хихикнула, глядя на меня Капа, и обхватила нежно мою руку.

– Интересно, как вас с такими маленькими детишками пустили?! – удивился Леонид Осипович, обращаясь к Нонне Львовне.

– Как пустили, так и пустили, – хмуро отозвался Егор Федотович, помогающий держать Нонне Львовне наших дочек, – за деньги теперь все можно!

– Ты счастлив?! – шепнула мне, мило улыбающаяся Вера.

– Еще бы, – тихо ответил я и почувствовал, как на глазах у меня быстро появляются слезы.

Самолет взревел как бык, уносясь стремительно в небо. Сидящий сзади нас с Капой Скрипишин сразу заохал.

– Ой, мамочки! Как высоко-то! – высморкался он, прижимаясь щекой к высоко приподнятой груди Нонны Львовны.

– Пассажир, вам плохо?! – подбежала к нему стюардесса.

– Идите в жопу, – деликатно прошептала ей Нонна Львовна, и стюардесса вся покраснев до ушей, без слов удалилась к себе в носовую часть самолета.

Самым большим потрясением для Скрипишина стало близкое соседство одной негритянской пары, мужа и жены, которые сидели напротив него, в другом ряду.

– Как их сюда пустили-то, они же дикари-с, – шептал мне на ухо, сзади, перепуганный Скрипишин.

– Слушай, Егор Федотович, ты сам-то разве не от обезьяны произошел?! – обратилась к нему Нонна Львовна.

– Возможно, но не от нее, – сразу же весь сжался и притих Скрипишин.

– Такой дурачок, ну, словно дите малое, – посмеялась мне Нонна Львовна.

– А вы очень умная и добрая, – произнес дрожащим от волнения голосом Скрипишин, и еще сильнее прижался к Нонне Львовне.

Я тоже прижался к Капе, и поцеловал ее. Самолет уже плыл в облаках, как в молочном тумане. Их густая масса совсем спрятала собой солнце, и казалось, что мы плывем над землей, окутанной в белый саван.

– Ты знаешь, он у меня начинает уже двигаться, – прошептала Капа.

– А кто ты думаешь, будет?! – спросил я.

– Девочка, – улыбнулась Капа, – отец меня уже возил на УЗИ!

– И ты мне ничего не сказала, – удивился я.

– Просто не успела, – шепнула Капа, и опять нежно своим язычком проникла в мой ротик. Ее язычек, похожий на ласкового зверька, сладко подрагивал между моих зубов, напоминая собой те сладкие минуты близости, когда еще совсем недавно мы были вместе.

А впереди нас через два сиденья голосили мои дочери Нонночка и Лолочка в руках у Мнемозины с Верой.

Они кричали так приятно и так выразительно, что, казалось, весь мир орет, добиваясь собственной правды, обозначая ее своим криком как истинную и данную нам одним Богом правоту!

Мысль о крике как звуковом символе человеческой правоты не покидала меня почти весь полет, чему немало способствовал крик моих дочерей.

Бедный Скрипишин вывалился в аэропорту Канберры как маленький сморщенный гномик.

Канберра – столица Австралийского союза встретила нас ярким солнцем, хотя и не самой теплой погодой.

Оказывается, что мы прилетели накануне сезона дождей, когда температура падает до +15º, а иногда даже до 0º, в то время, как самый жаркий сезон выпадает на период с ноября по январь, когда температура в Канберре достигает порою 35—40º. Нашу тургруппу разместили в небольшом автобусе и повезли в Канберру в гостиницу. Как я успел заметить, глядя в окно, вся столица Австралии представляла собой цветущий город-сад, поскольку улицы и площади в нем разделяются обширными парковыми зонами.

– Во, где картошку-то хорошо сажать, – восхитился Скрипишин.

– А потом из нее самогон гнать, – язвительно добавила Нонна Львовна.

Маленький и щупленький Скрипишин многозначительно поглядел на нее и замолчал. По дороге руководитель и одновременно гид нашей группы, Анжелика Ивановна, рассказала нам о том, что Канберра как столица была основана в 1913 году, а ее застройка осуществлялась по генеральному проекту, разработанному американским архитектором У. Гриффином.

Этот проект представлялся к рассмотрению на международном конкурсе в 1912 году и был признан самым лучшим. Также из ее уст мы узнали, что в столице Австралии проживает более 350 тысяч человек.

Подавляющее большинство жителей – потомки европейских переселенцев, в основном англичан и ирландцев, хотя проживают также выходцы из Азии, русские, украинцы, греки, армяне, итальянцы. Государственным языком является английский. Однако в отдельный районах Канберры встречаются также итальянский, греческий, русский, то есть самых многочисленных диаспор.

Когда же я шепотом, подойдя к Анжелике Ивановне, попросил показать район, где проживает наша русская диаспора, она на меня как-то подозрительно посмотрела. А потом с язвительной усмешечкой спросила: «А вы, что, хотите здесь остаться что ли?!»

– Ну, допустим! – ответил я, оглядываясь на своих.

– Никаких допустим, мы вас сюда привезли для отдыха, и вы должны полностью подчиняться мне как руководителю группы!

Говорила она довольно громко, и я себя как-то неловко чувствовал перед остальными участниками нашего турне, за исключением, разумеется, моей семьи.

– Слушай, чего тебе так не терпится-то обозначить цель нашей поездки, – сердито заметила Нонна Львовна, когда я сел на свое место.

– Конечно, надо сначала обжиться, осмотреться, – согласился с ней Скрипишин.

– Хватит ругать нашего мужа, – заступилась за меня Капа.

– А то отправим вас назад в Россию, – пошутила Мнемозина, и Нонна Львовна со Скрипишиным поспешно сникли, хотя я заметил в этом какое-то наигранное притворство.

Любознательный Скрипишин тут же задал Анжелике Ивановне вопрос:

– А мы, что, все время только в Канберре будем сидеть?!

– Почему только в Канберре, – улыбнулась наш гид, – мы еще с вами совершим увлекательное путешествие на небольшом комфортабельном самолете, с борта которого вы увидите самое настоящее чудо природы – знаменитую скалу Айерс-Рок, которая способна менять свой цвет в разное время суток.

Также во время путешествия посетим маленький старинный городок Алис Спрингс, который находится в горах и считается одним из красивых, благодаря окружающей природе, увидим множество водопадов, горячие природные источники, а затем остановимся в Национальном парке Австралии – Какаду, прогулка по которому доставит вам возможность полюбоваться жизнью удивительных австралийских птиц, зверей и растений.

– У меня такое ощущение, что она нам рекламный проспект своей турфирмы пересказывает, – шепнула мне Капа.

– Так оно и есть, – улыбнулся я, и мы опять поцеловались, в то время как Вера с Мнемозиной ревниво наблюдали за нами, держа на руках спящих дочек.

Солнце все еще светило ярко, и хотелось петь, плясать, радоваться жизни, и не думать ни о какой старости, словно есть только одна жизнь, данная нам раз и навсегда, а все остальное, это ведь такая ерунда по сравнению с самой жизнью! За несколько дней, проведенных в Австралии мы никак не могли оторваться от нашей тургруппы, опекаемые по-своему строгой Анжеликой Ивановной.

Мы ходили по разным выставкам и музеям, ездили на гору Маунт-Стромло, где знакомились с самой крупнейшей в Австралии астрономической обсерваторией, оснащенной самым мощным радиотелескопом, способным принимать голоса отдаленных и затерянных во Вселенной цивилизаций, побывали на выступлении какой-то западной группы в концертном зале «Альберт-холл», причем Мнемозина с Верой всюду таскали с собой дочек, для облегчения своей родной ноши, они здесь в Австралии купили две удобных сумки с большими отверстиями для ношения детей, пошитых в виде рыжих кенгуру.

Дети, разумеется, всюду кричали. Анжелика Ивановна морщилась, некоторые туристы тоже, но никто поделать ничего не мог, поскольку за все нами было заплачено.

На выступление театрально-танцевального коллектива австралийских аборигенов в одном из ресторанов, где мы побывали, было даже непонятно, кто на кого смотрит, или мы на аборигенов или они на нас, движения их были катастрофически медлительны, а все их морды были повернуты в одну сторону, на Мнемозину с Верой, которые в самой непосредственной близости от них беззастенчиво кормили грудью наших малышек.

А что такое, для какого-нибудь аборигена Австралии, который тысячу лет подряд бросал свой бумеранг, вдруг увидеть воочию грудь белой молодой русской женщины?!

Может поэтому, когда один из аборигенов, как говорится, пошел с шапкой по кругу, и собрал немалую кучку австралийских долларов, он вдруг высыпал ее всю на наш стол под общие аплодисменты.

Анжелика Ивановна покусывала губы, боясь скандала, но скандала не было, ласковое солнце Австралии дышало морем цветущих акаций, магнолий и эвкалиптов, прожорливые мишки коала свешивались со всех веток, а утконосы высовывали свои любопытные мордашки из всех заводей, и премного всяких разноперых какаду оглашало наш мир своими дружелюбными криками.

И самое интересное, что именно в Австралии у Мнемозины снова появилось молоко. Лишь крик моих дочерей, как звуковой символ человеческой правоты все еще запускал в небо Канберры мое исходящее восторженным потоком сознание.

Глава 30. Идея Платона о продолжении своего рода как о воплощении своего бессмертия

Все-таки безумно-похотливые взгляды аборигенов, бросаемые на моих жен с этой дурацкой шапкой-корзиной денег на нашем столе никак не выходили у меня из головы, и может поэтому я с Капой, Верой и Мнемозиной провел такую горячую и сумасшедшую ночь. Тропический воздух Австралии действовал на нас как наркотик.

Все тело изнутри взрывалось такой потрясающей жаждой, что хотелось ужасно пить и всасывать в себя их мягкие теплые и нежные губы, их соски, их округлости. Опьяняться их запахом, их стоном, их ослепленным от проникновения сознанием, их всей расслабленной от моего прикосновения сущностью.

Хотелось вечно питаться их сказочным естесством, исчезая в них не только всей своей плотью, но и всей своей жизнью! Ночь за ночью проходила как в волшебном сне.

Я проникал в их тайну и наслаждался ей.

Одна лишь Капа уже с огромным животом лишь пылко прикасалась к моему телу губами и тут же перебиралась на другую постель. Беременность сделала ее очень сонливым и беззащитным существом.

Думаю, что многие туристы, включая нашего гида – Анжелику Ивановну, догадывались о необычайности наших отношений. По паспорту только я и Мнемозина были супругами, в связи с чем, нам и дали номер на двоих.

А днем в него заходили и Вера, и Капа, и Нонна Львовна со Скрипишиным, в маленькой гостинице никак нельзя было скрыть того факта, что Капа и Вера оставались ночевать у нас с Мнемозиной.

Наши дочки тоже спали в нашем номере на одной кроватке. Очень часто во время кормления Вера с Мнемозиной менялись местами, и тогда Мнемозина кормила Лолочку, а Вера ее дочку Нонночку.

Таким образом, они пытались закрепить в сознании детей мысль, что мама у них не одна. Капа с тихим обожанием глядела, как они кормят детей, и ласково поглаживала свой живот, где тоже жила еще одна дочка. Полет на комфортабельном самолете к скале Айерс-Рок, находящейся в Большой песчаной пустыне, оказался очень тяжелым для нашей семьи.

Дети всю дорогу кричали и плакали, а Мнемозина с Верой никак не могли их успокоить.

– Не знаю, кто разрешил вам поехать с такими маленькими детьми, – сердилась Анжелика Ивановна, – и как вас только пропустила таможня?!

Остальные туристы только с молчаливой тоской взирали на нас, думая, когда же успокоятся наши детки, но детки и не думали успокаиваться, пока их мамы не начали кормить их грудью, и тут Анжелика Ивановна впервые за все время заметила, что Мнемозина с Верой поменялись местами.

– Вы, что кормите не своих детей, – удивилась Анжелика Ивановна.

– Почему не своих?! Своих! Просто нам так интересней, – усмехнулась Мнемозина, приковав к себе внимание всей тургруппы.

Вскоре показалась скала Айерс-Рок, она лежала как большой гигантский зверь посреди пустыни и вся отливала безумно красным цветом.

– Вы видите гору Айерс-Рок, – заговорила в микрофон Анжелика Ивановна, – этот крупнейший монолит образовался еще в докембрийский период. Она возвышается над пустыней на 350 метров, ее окружность достигает 8 километров.

– Так это гора или скала?! – занервничал Скрипишин.

– Одни ее называют скалой, другие горой, – недовольно отозвалась Анжелика Ивановна.

– Наверное, надо все-таки как-то определиться, – не унимался Скрипишин.

– Успокойся, дурачок, – толкнула его в бок Нонна Львовна, и Скрипишин замолчал.

По его потному красному лицу было заметно, что он все-таки где-то умудрился выпить.

– Да уж, горбатого только могила исправит, – подумал я.

– Ой, мамочки! – схватилась руками за живот Капа.

– Она рожает! – тут же подбежала к ней Нонна Львовна.

– Это черт знает что такое! – занервничала Анжелика Ивановна. – Одни с грудными детьми едут, другие рожают прямо в самолете!

– Чем ругаться, лучше попросите у летчика одеяло и воды, желательно кипяченой, – прикрикнула на нее Нонна Львовна, уже помогающая вместе со мной Капе подняться и пройти в хвостовую часть самолета.

– Нет, ну, что это за фигня такая! Мы что, по милости этой дуры будем назад в Канберру возвращаться? – громко выразил свое недовольство бритоголовый толстяк с массивной золотой цепью на шее.

У меня было огромное желание заехать ему в морду, но я в это время думал только о Капеи о своей рождающейся малышке. Мы прошли в хвостовую часть самолета, где располагалось что-то вроде небольшого грузового отсека.

Нонна Львовна сорвала с одного сиденья белый чехол и постелила Капе на пол. Мы с Нонной Львовной помогли Капе раздеться и лечь на чехол.

– Мне страшно и больно! – заплакала Капа.

– Не бойся, все будет хорошо, – сказала Нонна Львовна, и неожиданно вытащила из сумки небольшую резиновую грушу с бутылкой минеральной воды, и, набрав в грушу воды, сделала Капе клизму.

– Мне стыдно, – смутилась Капа, но снова вскрикнула, схватившись руками за живот, и тут же у нее из лона потекла вода, а вслед за ней показалась головка нашей дочки. Нонна Львовна осторожно схватилась за головку и потянула ее на себя. Малышка вылезала медленно, как будто боялась появляться на этот свет.

Сзади нас, затаив дыхание, стояли Вера с Мнемозиной, а Скрипишин с двумя нашими дочками сидел возле грузового отсека и никого не впускал.

– Тужься, посильнее тужься! – кричала Нонна Львовна и Капа тужилась, временами вскрикивая и быстро затихая, а Нонна Львовна в это время тянула ребенка за головку на себя.

Когда появилось переднее плечико, Нонна Львовна приподняла головку ребенка чуть-чуть кверху, и дала тем самым возможность появиться заднему плечику.

Когда на ее руках оказалась вся девочка, она сразу же отсосала с помощью груши слизь и околоплодные воды из ее носика и ротика. Потом вытащила из сумочки нож, смочила его спиртом и обрезала пуповину.

– Она жива, – всхлипнула Капа.

– Жива, еще как жива! – обрадовалась Нонна Львовна, показывая ей девочку.

Мнемозина протянула ей чистую пеленку, и Нонна Львовна обмотала ее пеленкой, а потом я снял пиджак, и мы завернули ее в мой пиджак.

Вот так моя третья дочка родилась в воздухе, неподалеку от скалы Айерс-Рок, которая постоянно меняет свой цвет и является чудом природы, и таким образом одно чудо природы притянуло к себе другое, и дало вместе с нами жизнь нашей дочери – Елене.

У нас была мысль дать ей имя Айерс-Рок по названию скалы, у которой она родилась, но, подумав о том, какие наша девочка потом будет испытывать неудобства из-за своего имени, мы быстро раздумали. Знавал я одну старушку. Она работала в нашей больнице санитаркой.

Это была очень несчастная и одинокая женщина, и звали ее, как сейчас помню, Драздраперма! – что в несокращенной форме означает: «Да здравствует первое мая!»

Не знаю, о чем думали ее родители, когда давали ей имя, но думаю, что во многом она стала несчастной благодаря данному ей при рождении имени.

Уверен, что имя несет в себе некую символичность будущей жизни, и пусть эта символичность весьма условна, но иногда имя может с человеком сыграть весьма злую шутку. Конечно, мы уже не смогли посетить крупнейшие города Австралии – Сидней и Мельбурн, не смогли посетить большой барьерный риф, не смогли увидеть чудесные морские пейзажи, и уж тем более не смогли получить никакого вида на жительство в Австралии, хотя именно здесь родилась наша дочка – Леночка, и именно здесь мы поняли, что свою Родину – Россию мы не променяем ни на какую красоту австралийской природы.

Леонид Осипович с Елизаветой Петровной так и не смогли приехать к нам в Австралию, поскольку их загранпаспорта оказались просроченными, однако они встретили нас в Шереметьеве.

Для них было полной неожиданностью, когда они увидели трех моих жен с тремя дочками, да и у Мнемозины с Верой заметно начали округляться животики.

– Вы уж как-нибудь поосторожнее! – недовольно проворчала Елизавета Петровна.

– Мама, а разве плохо рожать?! – улыбнулась Мнемозина, прижимаясь с Нонночкой ко мне, и лица Веры с Капой тоже засветились безумными улыбками.

– Но если человек хочет и может, то почему он тогда должен в себе все это хранить?! – заступилась за меня Нонна Львовна.

– Мужик должен быть мужиком, – поддержал ее Скрипишин, успевший в полете выпить несколько маленьких бутылочек коньяка.

А тут и детишки разревелись, вроде как на защиту папашки родного проснулись.

– Ну, ладно, – вздохнула Елизавета Петровна, вроде как, понимая, что она все равно не в силах, что либо исправить.

Леонид Осипович с большой опаской взглянув на мне в глаза, очень долго и крепко жал мою руку.

Жить мы решили в квартире Мнемозины, на набережной, неподалеку от храма Христа Спасителя. Уже на следующий день Капа позвонила отцу и пригласила его к нам, чтобы он смог увидеться с ней и внучкой. Филипп Филиппович примчался с невиданной скоростью и, как всегда, со множеством своих охранников.

Каково же было его удивление, когда при входе в нашу квартиру его остановили вооруженные сотрудники вневедомственной охраны.

Идея заключить договор на охрану нашей квартиры пришла Мнемозине еще в Австралии, за три дня до нашего отлета, и сразу же по прилете в Москву она ее мигом осуществила.

Бедный Филипп Филиппович, с него сразу сошла вся спесь.

Весь какой-то притихший и скромный до неузнаваемости, он один, и уже без своей охраны, в нашей квартире выглядел как бедный родственник.

– К вам можно?! – тихим шепотом спросил он, увидев меня возле двух охранников, стоящих на входе.

– Конечно, – улыбнулся я, – милости прошу, дорогой мой тесть!

Как только Филипп Филиппович услышал, что я его назвал тестем, он скорчил такую безумно-отвратительную рожу на своем лице, что я чуть не лопнул от смеха.

– Да, заходите, что вы тут стоите?! – выглянул из-за моей спины Леонид Осипович. – Или вам надо обязательно со своей охраной зайти?!

– Да, нет, – сконфузился Филипп Филиппович, – я так просто, задумался!

– Да чего уж тут думать-то, – огорченно вздохнул Леонид Осипович, – моя дочь, вон, снова от Оси потомства ждет!

– Послушайте, я еще своей дочери и внучки не видел, а вы мне все о каком-то потомстве толкуете! – занервничал Филипп Филиппович.

– Так проходите, что же вы встали в дверях, – усмехнулся я, и, взяв за руку слегка вздрагивающего от моего прикосновения Филиппа Филипповича, провел его за собой в спальню к Капе, где вокруг нее с Леночкой уже сидели мои жены с детьми, Нонна Львовна со Скрипишиным и Елизавета Петровна.

Филипп Филиппович сразу же бросился целовать Капу и внучку, и видно от радости, а может быть, даже от огорчения, громко расплакался.

Я смотрел на плачущего Филиппа Филипповича, и у меня было ощущение, что я его обокрал самым немыслимым образом.

Во всяком случае, смотрел он на меня как на вора, и от его взгляда я немного покраснел, но всего лишь на какую-то долю секунды.

– Хватит папаша кукситься, а то детишек напугаете, – сказал Скрипишин, и по-простому хлопнул Филиппа Филипповича по плечу.

Филипп Филиппович вздрогнул, и с удивлением взглянул на Скрипишина, но все же промолчал. Все засмеялись. Одна только Капа с сочувствием поглядела на отца. Немного придя в себя, Филипп Филиппович тут же принялся объяснять Капе какие бывают противозачаточные средства, и как ими нужно пользоваться.

По-видимому, он, как и Леонид Осипович, начинал бояться меня. Бедный Филипп Филиппович, если бы он знал, что Капа снова беременная от меня, он бы, наверное, завыл волком, а слез бы из него вытекло столько, что можно было бы несколько раз промыть нашу двухуровневую квартиру.

Однако в этот день мы решили его очень сильно не расстраивать!

– Они молодые, им бы поучиться, опыту набраться! – дружно поддержали мысль о противозачаточных средствах Елизавета Петровна с Леонидом Осиповичем.

Правда, судя по их скучным лицам, никакого уже оптимизма в их глазах не существовало. Я обрюхатил их дочек во второй раз и не думал на этом останавливаться.

Идея Платона о продолжении рода, как об осуществлении своего бессмертия целиком захватила меня, и кажется, я очень успешно заразил этой ценной идеей своих молодых жен.

Теперь они готовы были рожать от меня постоянно, благо, что сама природа позволяла им это делать с неизменным упрямством!

А потом я так боялся их всех потерять, чувствуя свою приближающуюся старость, что желал привязать их к себе навеки нашими общими детьми, которые являются самыми прочными и живыми узами!

Глава 31. Женщина – это безумная пустота, до краев заполненная Любовью

Теперь Филипп Филиппович, пользуясь любой свободной минутой, звонил Капе, и как только Капа брала трубку, так сразу же начиналась лекция о противозачаточных средствах. Капа с готовностью брала ручку и бумагу, и старательно выписывала все папины рецепты, но стоило мне только один раз прикоснуться к ней, как она тут же со смехом бросалась на меня!

Это было чудо! Я овладевал Капой даже в ту минуту, когда она по телефону разговаривала с отцом, причем их совершенно бесполезный разговор о противозачаточных средствах еще больше разжигал мою безумную страсть.

– Да, да, я обязательно буду предохраняться! – кричала она в трубку, в то время как мое драгоценное семя снова находило себе нежный приют в ее волшебном лоне.

Ее даже нисколько не тошнило как в прежнюю беременность, как впрочем, и Веру с Мнемозиной, настолько мои жены уже адаптировались, можно сказать, привыкли к своему беременному состоянию, как и к моему драгоценному семени.

Я надувал их животы как воздушные шарики, и чувствовал от этого величайшее наслаждение, и втайне даже радовался огорчительным вздохам своих родственников, и их невразумительному страху, который парализовывал их умственную деятельность.

Не знаю, существовало ли в моем сознании какое-то коварство или кощунство, но если оно и было, то оно было оправдано моей любовью и желанием обессмертить себя в своем же потомстве!

Я так заразил всех идеей размножения, что даже Нонна Львовна залетела от Скрипишина. Правда, сама Нонна Львовна объяснила этот феномен несколько иначе, оказывается, до Скрипишина она была девственницей, а поэтому ее Богом хранимая матка очень хорошо сохранилась!

Хотя такие феноменальные способности матки Нонны Львовны нисколько не обрадовали Скрипишина.

Возможно, потому что маленький и щупленький Скрипишин сам нуждался в материнской ласке и заботе, какую ему часто оказывала Нонна Львовна.

Борька Финкельсон просто офигел, когда после долгой разлуки появился у меня дома.

– У тебя не дом, а какое-то родильное отделение, да к тому же еще охраняемое государством, – восхитился он, поглядывая то на моих улыбающихся жен, то на охранников, посиживающих в кожаных креслах возле входа.

– Послушай, как тебе это вообще удается?! – спросил он меня полушепотом, когда мы с ним закрылись вдвоем в гостиной, где за нашу встречу пили коньяк.

– Что удается?! – не понял я.

– Да, ладно не прикидывайся, – похлопал меня по ноге Борис, – разве я не вижу, что ты все время в прекрасной форме, да и жены твои все до одной опять беременны!

– Видишь ли, Борис, все очень просто, – шепнул я, – просто у моих жен парадоксальная матка!

– Парадоксальная матка?! – переспросил Борис. – В первый раз слышу! Интересно, интересно!

– На свете все интересно и парадоксально, – улыбнулся я, – и вообще заниматься сексом с женой глубоко человечно!

– Даже если она тебе не нравится? – спросил Борис.

– А мне в моих женах все нравится!

– Ося, может вам приготовить пельменей? – заглянула в гостиную Нонна Львовна, тоже с уже выпирающим животом.

– Конечно, можно, – согласился я, и Нонна Львовна исчезла.

– И что, ее ты тоже?! – опешил Борька Финкельсон.

– Ну, нет, у нее есть Скрипишин! – засмеялся я.

В этот момент к нам заглянул и сам Скрипишин.

– Можно к вам присоседиться?! – спросил он, почесывая затылок.

– Да, ради Бога! – пригласил я его к нам за стол.

– Видно, у вас тут уже привычкой стало ко всем присоседиваться, – прищурился на него со смехом Борис, но Скрипишин, горевший желанием выпить, не понял его юмора, и поэтому, схватив свой бокал с коньяком, сказал: «За соседство!» – и мы все со смехом выпили. Потом я Бориса осторожно спросил, как живет Люба, и Борис ответил, что живут они нормально, но Люба очень обижается, что я не прихожу к ним в гости.

– Ну, ты же видишь, какой у меня кавардак?! – взмахнул я рукой.

– Да, уж, – вздохнул Борис, – даже не знаю, радоваться или сочувствовать тебе?!

– Да, конечно же, радоваться! – я уже опьянел и готов был говорить любые, любимые сердцем глупости, – женщина, это всегда стихийное бедствие, хотя в одиночку она совсем не страшна!

– Глядя на твою семейную жизнь, я бы так не сказал, – улыбнулся Борис.

– Сказать можно все угодно, главное, правильно подумать, – вздохнул я.

Борис хотел что-то сказать, но в этот момент зашла Нонна Львовна с тарелками пельменей на подносе.

– Да, вы, как я погляжу, уже наклюкались! – удивилась она. – Ну и старички!

– И никакие мы не старички! – обиделся Борька.

– А на обиженных воду возят, – засмеялся Скрипишин, но Нонна Львовна дала ему подзатыльник, и Скрипишин сразу затих.

Она быстро поставила пельмени на стол, расставила перед каждым из нас тарелки с ложками, и молча вышла.

– Все-таки женщина – единственный наркотик, который принимают всем телом, – усмехнулся Борис, – так что, за наркотик! – и он чокнулся со мной.

Скрипишин уже спал.

А я пил, разговаривал с Борисом, а сам думал, какая все же жизнь несправедливая штука, в особенности к отдельным людям, например, к таким как Борис, чья жена исподтишка кидается на любого мужчину, и самое странное, что, получая от нее множество упреков и ссор, он продолжает с ней жить, и при этом чувствует себя вполне счастливым человеком, хотя бы потому, что большей частью своей натуры он принадлежит не ей, а окружающему его миру.

Хотя, может быть, она так удовлетворяет его, что он готов простить ей любые прегрешения и тут же их забыть?!

Я предложил Борису остаться у меня переночевать, но он отказался. Уже далеко за полночь я провожал его.

Когда мы вышли к набережной и закурили, глядя на Храм Христа Спасителя, Борис неожиданно спросил меня: «Скажи, Ося, правду! У тебя с Любой что-то было?!»

– Да, что ты?! – засмеялся я, не сводя с него своих невинных глаз.

Борис хмуро посмотрел на меня, и я перестал смеяться, хотя в душе у меня разметалось безмятежное спокойствие, ведь что ни говори, а перед Борисом я был чист.

– Да, какой смысл, мне тебе врать, Борис?! – я посмотрел на него с немым укором, как судья порою смотрит на подсудимого.

Больше всего меня удивляло то, что такое огромное количество лет нашей дружбы могла измарать какая-то молодая стерва, готовая вмиг все уничтожить между нами.

Наверное, это и есть несправедливость.

– Даже если ты мне и соврал, то все-равно спасибо! – и пьяный Борис со слезами на глазах обнял меня, и я как будто снова вернулся в наше детство, когда мы вдвоем все время чего-то чудили, то делали взрывчатку и сожгли у Бориса весь стол, то на последнем ряду в кинотеатре целовались, а иногда совокуплялись с девчонками из старших классов.

Именно тогда во мне и в Борисе, и стал проявляться какой-то повышенный интерес к анатомии, а потом и ко всей медицине.

Помню, как мы писали шпаргалки по химии, когда вдвоем поступали на лечебный факультет, как учились, и как разгружали по ночам вагоны с углем и песком. Эх, чего только не было в нашей грешной жизни!

– А может, зайдем ко мне, – предложил Борис, и я снова почувствовал себя как рыба на раскаленной сковородке, – не бойся, я знаю, что моя жена стерва, и готова пожертвовать чем угодно ради своего удовольствия, но я держу всю ситуацию под контролем!

Борис по-доброму улыбнулся, и у меня как-то сразу все сразу отлегло от сердца.

Вскоре мы поймали такси и уже через полчаса были у Бориса. Как ни странно, Люба не спала, и встретила нас в коротеньком полупрозрачном платьице, через которое просвечивали ее груди.

Фима уже давным-давно спал, а она упрямо сидела возле уже накрытого стола.

– Ах, Ося, я так тебя ждала! – обрадовалась Люба, и нисколько не смущаясь Бориса, попыталась снова поцеловать меня в губы, но я вовремя успел увернуться, качнув головой.

– Ну, ты и скромник! – засмеялся Борис.

У него был такое радостное лицо, будто он только что нашел дипломат с миллионом долларов.

За столом Люба попыталась сесть рядом со мной, но я упрямо отодвинулся по другую сторону стола, а как сел, засмеялся, увидев, как Борька целует взасос свою драгоценную женушку.

Через некоторое время они все же окликнули меня, так как я повернулся от смущения к ним спиной.

– Надо выпить, – сказал Борис и откупорил бутылку водки. Мы как-то быстро все выпили и опьянели.

– Бывают женщины в лоне которых можно стать философом, – задумчиво глядя на меня, пробормотал Борис.

– Какие еще такие женщины? – сердито осадила его Люба.

– Да всякие, – отмахнулся от нее с улыбкой Борис и тут уже свалился под стол, а я тихо встал из-за стола, и неровной походкой пошел к выходу.

– Пойдем, я тебя провожу! – сказала Люба, быстро поднявшись из-за стола.

Думая, что она все-таки образумилась, я пропустил ее вперед, но в коридоре на ковре, она резко толкнула меня, и я упал, а через мгновение

Люба уже сидела на мне, пытаясь расстегнуть на моих брюках ширинку.

– Вот, Анафема! – прошептал я и столкнул ее с себя, и быстро, одним рывком поднялся.

Потом я вернулся в комнату и бережно положил своего спящего друга на диван, накрыв одеялом, и покинул их квартиру, сопровождаемый безумным хохотом Любы.

Как я вернулся я домой, я уже не помню, но когда проснулся в коридоре, на персидском ковре, надо мной уже стояли мои дорогие жены и улыбались.

– А как я здесь оказался?! – изумился я.

– Меньше надо пить, – хихикнула Мнемозина.

– Ты, что не помнишь, как уже под утро приехал от Финкельсонов?! – спросила Вера.

– О, если бы только все помнить и знать, – вздохнул я, чувствуя себя виноватым перед ними.

– Ося, тебя уже нельзя пить, – села рядом со мной Капа, и с лукавой улыбкой поцеловала меня, – подумай о своем здоровье!

– Да, это все Борька чего-то, пойдем да пойдем ко мне, – начал оправдываться я.

Однако на душе у меня было неспокойно, потому что оставалось какое-то смутное впечатление, что мне это все приснилось, а еще с той самой минуты, когда я произнес слово «Анафема» Любе, так нагло пытавшейся воспользоваться моим беспомощным состоянием, у меня обнаружился глубокий провал в памяти.

Было так страшно, как будто целый кусок жизни я вообще не существовал! Хуже было потом, когда мои жены ушли и ко мне в гостиную влетел перепуганный Скрипишин.

– Ося, ты помнишь, что ты вытворял здесь утром?! – шепнул он, оглядываясь на закрытую дверь.

– Честно говоря, я ничего не помню, – удрученно вздохнул я.

– Зато я помню! Я проснулся рано утром от какого-то шума, а когда выглянул в коридор, то увидел, как ты заставил охранников маршировать по коридору. Хорошо еще все бабы спали, мы ведь ждали тебя вчера до часу ночи!

– Только и всего-то?! – улыбнулся я.

– Да, это все ерунда, – усмехнулся с боязнью Скрипишин, снова оглядываясь на дверь, – только потом, – заговорил он вкрадчивым шепотком, – ты зашел в гостиную и стал звонить Филиппу Филипповичу.

– И что, я что-нибудь говорил ему?! – вздрогнул я.

– Говорил, и еще как говорил, – шепнул Скрипишин, и многозначительно замолчал.

– Говори, не томи мою душу! – попросил я.

– Ты сначала сказал, что Капа от тебя уже на шестом месяце, и что она специально одевает платья свободного покроя, чтобы не огорчать его!

– А еще что?! – спросил я пересохшими губами.

– А еще ты сказал, что его дочь ты сделаешь великой матерью-героиней, и что она будет тебе рожать детей до тех пор, пока ты сам не умрешь!

– И что, я ему это все просто так выложил?! – опешил я.

– Говорил, еще, как говорил, – озабоченно поглядел на меня Скрипишин, – говорил, я негодяй, я дочку вашу спер, чтобы почувствовать с ней рай, а вот последнюю строчку я забыл! Кажется, вселенной волонтер, что-то такое! Ты же потом с ним стихами заговорил!

– Стихами?! – удивился я, и тут внезапно прозвенел дверной звонок.

– Наверное, это он, – боязливо шепнул Скрипишин.

– Надо одеться, – шепнул я, и быстро вскочив с дивана, стал одеваться.

Филипп Филиппович зашел в гостиную, когда я был в трусах и в рубашке, одетой наспех, и с неправильно застегнутыми пуговицами.

На Филиппе Филипповиче не было лица. Сзади него кучковались мои обеспокоенные жены, которые уже почувствовали что-то неладное.

– Оставьте нас! – крикнул нам всем Филипп Филиппович.

– Папа, но может быть… – кинулась к нему Капа.

– Никаких может быть, – взвизгнул Филипп Филиппович, и все сразу же удалились.

– Вы помните, что вы мне говорили по телефону?! – спросил он.

– Да, то есть, не совсем, – смущенно поглядел я на своего тестя.

– А вы ведь старше меня на одиннадцать лет! – изумился Филипп Филиппович.

– Ну и старше, ну и что, – вздохнул я, и тут же зевнул, почесывая левый бок, – старше, это не значит мудрее!

– Почему вы чешетесь?!

– Когда я нервничаю, у меня всегда что-то чешется!

– А может вам пригласить психиатра, – съехидничал Филипп Филиппович.

– Это чтобы на троих сообразить, – усмехнулся в ответ я.

– Дурак, ты Ося, ой, дурак, – завздыхал Филипп Филиппович.

– Я же не говорю, какой вы были дурак, когда поджигали нас в доме, в деревне! – поглядел я на него с сарказмом.

– Н-да, – пробормотал Филипп Филиппович, сжимая пальцы в кулаки, – не знал я, что ты у нас такой злопамятный, Ося!

– Это я сказал, чтобы только остудить ваш пыл!

– Господи, Ося, неужели тебе нечем заняться? Почему ты уже не работаешь?

– А я уже пенсионер, да к тому же троеженец, а когда не одна жена, а три, вся семейная жизнь превращается в сплошную работу, – произнес я с гордой улыбкой.

– Ага, значит для работы ты уже пенсионер, а на то, чтоб баб брюхатить, у тебя и силы, и здоровье есть?! – Филипп Филиппович так громко ораторствовал, что его слюна из губ ненароком попала мне в лицо.

– Почему вы плюетесь, – возмутился я.

– Это нечаянно, простите, – смутился тесть.

Потом мы посмотрели друг на друга, и оба совершенно неожиданно и облегченно рассмеялись, и даже пожали друг другу руки.

– Знаешь, Ося, живи, как знаешь, только не говори мне, пожалуйста, гадостей по телефону, – взмолился тесть, и мне почему-то его стало жалко, хотя он был моложе меня, но был он весь какой-то старый, измученный, больной, а самое главное, одинокий.

– Филипп Филиппович, а почему бы тебе тоже не найти бабу?! – спросил я.

– Я очень любил свою жену, Евгению, маму Капы, – вздохнул и прослезился Филипп Филиппович, – если б ты знал, как я ее любил?!

Я хотел ему сказать, что это не повод, чтобы перечеркивать всю оставшуюся жизнь, но раздумал.

Есть такие душевно-интимные области, куда лучше не совать свой нос, и хотя Филипп Филиппович сам, не раз и не два совал свой нос в мою жизнь, но на это у него все же было какое-то моральное право.

Все же, что ни говори, а Капа соблазнилась мной, будучи, сама несовершеннолетней.

– Все-таки, женщина – это единственный наркотик, который принимают душой, – прошептал я, переосмыслив высказывание Бориса Финкельсона, и Филипп Филиппович согласился со мной грустным кивком головы.

– А еще, женщина – это безумная пустота до краев заполненная Любовью, – прошептал он.

Глава 32. Все три жены объединились для меня в одну Вселенную

С того самого дня, как я побывал у Финкельсонов, Борис стал частенько захаживать к нам в гости, принося с собой то бутылку коньяка, то бутылку водки.

Причем цель его прихода была такой туманной, что мне становилось как-то не по себе. Борис явно желал меня напоить, чтобы затем увести к себе домой, то есть к своей жене Любе, но зачем?! Неужели только для того, чтобы проверить в этом вопросе мою невинность.

Временами мне даже чудился в этом какой-то семейный заговор, но все легко объяснялось муками моей ни в чем неповинной совести. Один раз Борису все же удалось пригласить меня к себе.

Помню все как в бреду или во сне. Борис меня опять на такси привез к себе, так же, как и в прошлый раз, нас встречала Люба, одетая в полупрозрачное платье.

Мы также сели за стол, и она также ему подливала коньяк, однако теперь он упал не под стол, а сумел кое-как добраться до дивана, и уснул. Я, немного придя в себя, успел прошмыгнуть в туалет и там закрылся. Люба множество раз пыталась вскрыть замок, но у нее ничего не получалось. Прошел, наверное, час, когда я услышал их тихие голоса.

– А как я смогу, а вдруг он меня увидит, – шептал в ответ Борис.

– Ну, попробуй, ты же мне обещал.

– Обещал, – тихо вздохнул Борис, и было в этом вздохе столько послушания и какого-то идиотского смирения, что я едва не рассмеялся, зажав зубами кисть своей правой руки.

– Надо попробовать отверткой, – шепнул минутой позже Борис, и тут же в замке, то есть в ручке с внутренним замком послышалось характерное шевеление.

– Кто тут! – заорал я так громко, что шевеления сразу прекратились.

– Ося, тебе, что, плохо?! – спросила за дверью Люба.

– Мне показалось, что кто-то ломится ко мне в дверь! – прокричал я.

– Ося, выходи, ты просто перепил, – попросила Люба.

– Чтоб ты меня трахнула?! Ни за что! – возмущенным шепотом ответил я.

– Ося, не будь ребенком, – чуть слышно засмеялась Люба.

Когда женщина смеется, дьявол мычит от удовольствия, где-то я уже слышал эту фразу.

В какой-то миг мне показалось, что я схожу с ума. Я уже разделся и напустил полную ванну воды, и с удовольствием плюхнулся в нее.

Люба что-то бормотала за дверью, но я не слушал, просто я всей душой испытывал триумф неоскверненного героя!

– Ося, я хочу в туалет, – неожиданно простонала за дверью Люба.

– Ничего, потерпишь, – самодовольно фыркнул я, и набрав воды, сделал ладони лодочкой, произведя самый настоящий водяной салют.

– Ой, у меня сейчас мочевой пузырь лопнет, – заплакала Люба.

– Бог терпел и нам велел, – засвистал я «Марш тореадора».

– Ты просто садист! – плакала она.

– А ты стерва, – засмеялся я и снова произвел водяной салют, насвистывая марш.

– Сейчас я пойду и разбужу Бориса, – сказала она, жалостно всхлипывая за дверью.

– Ну, ладно, я сейчас, – сказал я, и, выскочив из ванны, стал быстро одеваться, прямо на мокрое тело.

Женщина любит ложь, а ложь – ее стихия.

Сейчас я тоже не помню, кто сказал эту фразу, но попался я как ворона с сыром! Только я дверь открыл, как Люба сразу же на меня набросилась и завязалась между нами борьба, прямо на кафельном полу между ванной и унитазом.

Она попыталась стащить с меня одежду, а я заломал ей руки, она укусила мои пальцы до крови, а я дал ей пощечину, тогда она схватила зубами мое ухо, но я прыснул ей в лицо лак для волос, и она тут же разжала зубы, и кинулась промывать глаза.

От Финкельсонов я опять убежал в полнейшем смятении. Люба на прощание даже попыталась меня поцеловать, но я отвесил ей такую оплеуху, что, кажется, поставил ей под глазом приличный синяк.

– К черту эти пьянки! К черту Любу, к черту Борьку и все остальное, – говорил я сам себе, сидя на заднем сидении в такси.

– Что, перепили?! – с сочувствием оглянулся на меня водитель.

– И перепил, и пересрал! – честно признался я.

– Бывает, – вздохнул водитель, – все зависит, на какую еще компанию нарвешься!

– А что это у тебя с ухом, – заметил он.

– Жена друга постаралась!

– А как к этому отнесся сам друг? – усмехнулся водитель.

– Черт его знает, он в это время спал, – я потрогал пальцами свое ухо, ощутив засохшую корочку на месте укуса, – у меня создалось такое впечатление, что он сам все делает для того, чтобы она переспала со мной!

– Что ж, тут говорить, есть и такие артисты, – улыбнулся водитель, – а у тебя, у самого есть семья?!

– Есть, я и еду домой, меня ждут… – я хотел сказать жены, но вовремя одумался, – ждут жена и дочка!

– А как же ты с таким ухом домой поедешь?!

– Скажу, что собака покусала!

– Нет, на собаку, приятель, это мало похоже!

– А что же мне тогда делать?! – растерялся я.

– А поехали ко мне, – неожиданно предложил водитель, – примешь у меня ванну, перевяжем тебе ухо стерильным бинтом, а дома скажешь, что упал где-то, вот тебе медики и оказали помощь!

– Что ж, я готов даже вас отблагодарить! – воодушевленно улыбнулся я.

– Да, не нужно мне от тебя никаких денег, я тебя потом обратно до твоего дома довезу, тогда и заплатишь, сколько хочешь! Должны же мы друг друга выручать!

Последняя его фраза несколько смутила меня и вызвала какое-то внутреннее беспокойство, но затем, подумав, что, скорее всего это как-то связано с моими переживаниями от прошедшей ночи, я вроде бы немного успокоился.

Через час мы были уже дома у таксиста, которого звали Виктором. Переступив порог его дома, я увидел седую, престарелую женщину в старомодном платье.

Как мне показалось, она была старше меня, в то время как Виктор был моложе меня приблизительно на двадцать лет.

– Это ваша мама?! – спросил я его.

– Нет, я его жена, – улыбнулась мне женщина, протягивая свою руку, по-видимому, для поцелуя, во всяком случае, я ее поцеловал.

– Зоя, это Иосиф, ему надо помочь, а я поехал! Вы уж извините, Иосиф, но мне надо работать! А как будете свободны, позвоните мне, и я за вами приеду! – он кивнул головой и вышел из квартиры.

Зоя сразу провела меня на кухню и предложила выпить по бокалу сухого вина. Я из вежливости не отказался.

– Вы, наверное, удивлены, что я его жена, – с лукавой улыбкой подмигнула мне Зоя.

– Думаю, что вы очень активная женщина, раз смогли притянуть к себе такого молодого человека, – задумался я.

– О, да, вы правы! – Зоя опять налила себе и мне белое сухое вино, похожее по вкусу на «Алиготе». – Я всегда взбадриваю Виктора! Говорю ему:

– Будь оптимистом и никогда не унывай! У меня было много детей, и всех я родила от разных мужей, но все же сумела их вырастить одна и поставить на ноги!

С Виктором я познакомилась уже два года назад, он был женат на моей младшей дочке и я жила вместе с ними. Однажды зимой мою дочь убила сосулька!

– Боже! Какая нелепая смерть! – вздохнул я.

– И Виктор остался в квартире со мной, со старой женщиной, – продолжала свой рассказ Зоя, – Виктор совершенно ничего не умеет делать! Ни готовить, ни стирать, а хуже того, он часто впадает в депрессию. Иногда он может часами смотреть телевизор и ничего не делать!

Думаю, что если бы у него с детства не было любви к машинкам, он никогда бы не стал таксистом! А потом у него вообще нет силы воли! По природе он очень мнительный человек. Несколько раз он ставил сам себе ужасные диагнозы. Сначала он думал, что у него рак горла, потом рак лимфатических узлов. Он ходил по врачам, и так настойчиво просил для себя лечения, что его чуть не упекли в психушку!

– Как же вы с ним живете?! – удивился я.

– Я сумела вылечить его своей любовью, – Зоя пристально взглянула мне в глаза.

– Наверное, вы очень искушены в сексе, – предположил я.

– Когда я работала официанткой, у меня было много мужчин. Они так хотели меня, что готовы были пропить все свои деньги, – Зоя снова разлила вино по бокалам и закурила.

– А почему вы не красите свои волосы, – заметил я.

– С тех пор, как я живу с Виктором, я перестала пользоваться косметикой! Я не раз, и не два пыталась прекратить нашу связь, но безуспешно! Виктор обленился и впал в депрессию после смерти моей дочери.

Полгода он совсем не работал! И почти ничего не ел. Иногда приходилось силой запихивать ему пищу в рот! Он меня за это даже бил! Но я терпела. Я очень остро ощущала его боль, его болезнь, как материлизовавшееся страдание по моей погибшей дочери!

– А как же вы стали любовниками? – спросил я, заинтересовавшись их жизнью.

– Это случилось полгода спустя после смерти дочери. Виктору какой-то знакомый принес посмотреть видеокассету с порнофильмом, и он целый день смотрел этот фильм, было ощущение, что он сошел с ума, а ночью, когда я уснула, он прокрался в мою комнату и изнасиловал меня!

Но я не обиделась, у меня в жизни было очень много мужчин, но в старости я обрела свою настоящую любовь. Дети мои, конечно, были против нашего брака, но мы все равно расписались!

– А вы знаете, я тоже женат на молодых, то есть, на молодой, – застыдился я, чуть не проговорившись.

– И как вам, нравится?! – усмехнулась она и опять закурила.

– Благодаря этому я перестал себя чувствовать стариком!

– Я тоже, – Зоя даже пожала мне руку как сообщнику, – вы просто не представляете, какой Витя ребенок! Недавно с Птичьего рынка он привез двух попугаев и теперь каждую свободную минуту кормит их морковью!

В этот момент неожиданно открылась входная дверь, и в кухню вбежал Виктор.

– Почему вы до сих пор не приняли ванну, – закричал он, – и почему вы пьете вино с моей женой?!

– Виктор, ну, успокойся, мы просто беседовали с Иосифом о жизни, – заступилась за меня Зоя.

– Пусть он сейчас же лезет в ванну или убирается отсюда! – затопал ногами Виктор.

Почему-то мне стало смешно, как будто я действительно увидел маленького разгневанного ребенка, но все же, чтобы не злить его, отправился в ванную. Набрав теплой воды, и опустившись в ванну, я услышал, как Виктор распекает свою старенькую Зою.

– Тебя совершенно нельзя ни с кем оставить! – кричал на нее Виктор. – Чуть что, и сразу же пьешь вино с кем угодно. Лучше, наверное, влюбиться в карлицу! Она-то меня уж точно никогда не бросит!

– Но ты же знаешь, как мне одной бывает скучно, – тихо и смиренно отвечала Зоя.

– Это не оправдание, – неожиданно зарычал Виктор, – я уже специально оставляю тебя то с одним, а то с другим мужиком, и всякий раз ты предлагаешь им вино. Ведь это уже предлог для более близкого, более тесного знакомства! Разве не так!

– О, Господи, Виктор, неужели ты не понимаешь, что я уже стара для поисков своей второй половинки, – рассмеялась Зоя.

– Нет, ты не стара, ты хитра и изворотлива! – не унимался Виктор.

– О, Боже, как же она с ним живет, – подумал я, – ведь он же психопат и неврастеник! У него самый настоящий бред ревности!

Я уже вышел из ванной и перебинтовал себе стерильным бинтом ухо, когда услышал из кухни хлесткий звук раздававшихся пощечин.

– Но это уже слишком, – подумал я, и выбежал из ванной прямо в трусах на кухню.

Каково же было мое удивление, когда я увидел Виктора, стоящего перед Зоей на коленях с покорно опущенной головой, и Зою с какой-то дикой изощренной ухмылкой, отвешивающей ему пощечины.

– Можете заходить, вы нам нисколько не мешаете, – предупредительно улыбнулась Зоя, но я все же удалился в ванную комнату, где очень быстро перебинтовал свое искусанное Любой ухо, и оделся, и уже на цыпочках стал двигаться по коридору к выходу, когда меня остановила Зоя.

– Скажите, пожалуйста, мне на прощанье, кто все-таки покусал ваше ухо?! – спросила она.

– Женщина, которая меня сегодня ночью пыталась изнасиловать, – ответил я ей честно.

– Ой, как интересно! Расскажите, пожалуйста!

– Извините, но мне некогда! Меня ждут! – я попытался изобразить на лице улыбку.

– Чувак, ну, расскажи, если женщина просит! – заорал сзади Зои уже давно поднявшийся с колен Виктор.

Черт побери! Какие-то ненормальные люди! Я захотел открыть дверь, но Зоя с Виктором закрыли ее своими обнимающимися телами.

– Я же вам все рассказала, и даже мужа при вас поколотила, а вы хотите оставить нас в глубоком разочаровании, – вздохнула Зоя.

– Слушай, Иосиф, что ты все выпендриваешься-то? – зашептал уже осипшим, сорванным от крика голосом Виктор, – все равно ты должен, просто обязан все нам о себе рассказать! Разве тебе не понятно, что тебя просит лучшая на свете женщина – моя жена!

– Понятно, – вздохнул я и прошел с ними на кухню, где мы сели за стол и Зоя разлила всем вино.

Мы молча чокнулись и выпили. Они внимательно стали прислушиваться к моему молчанию.

Мое или наше общее молчание длилось около часа.

Все это время мы бесконечно долго глядели друг другу в глаза, будто в них читалась вся прожитая нами правда нашей бессмысленной жизни.

Весь уже уставший от перенапряжения, я кое-как встал из-за стола, и молча, вышел из квартиры.

Напоследок я даже плюнул им в дверь, и с ужасной болью в голове спустился с девятого этажа на лифте.

Дома жены меня очень здорово ругали, обещая больше никогда не впускать сюда Бориса.

Особенно больше всех старалась Мнемозина, которая опять должна была рожать первой.

Мне было стыдно, очень стыдно и больно за то, что они меня так странно лелеют, берегут, ласкают, а еще идеализируют, и что я не достоин их любви, их нежного внимания, и все же продолжаю жить с ними против всякого смысла, хотя бы потому что в нас есть одно единственное чувство, которое можно назвать и любовью, и жалостью, и даже жадностью плоти, тела сделанного ровно по душе, словно с нее, там, на небесах снимали мерку!

– Ну, дорогие мои! – закричал я, перекрывая своими связками их крик. – Ну, простите меня, дурака старого! – и я упал перед ними на колени, и зарыдал, закрыв глаза.

Они все вместе тут же сгрудились вокруг меня, а я испугался, что сейчас они станут отвешивать мне пощечины, но они вместо этого все вместе молча склонились надо мной и поцеловали меня, Мнемозина в губы, Капа в левую щеку, Вера в правую.

Все три жены объединились для меня в одну Вселенную… И отдавали мне Восторг, свою Любовь и все Тепло…

Глава 33. Каждый умирает в одиночку

Жизнь очень многих людей нередко превращается в поиск своей половинки, идеала, судьбы.

Когда же этот поиск заканчивается нахождением далеко не идеального создания, последствия могут быть самыми непредсказуемыми, например, как у Бориса, который из-за своей Любы совсем почти спился.

Борис продолжал настойчиво посещать меня с неизменной бутылкой, уговаривая, пойти к нему в гости, но я уже не пил с ним.

По старой дружбе я еще приглашал его к себе в дом, хотя его посещения, раз от разу, производили во мне тягостное впечатление, и, наверное, так продолжалось бы очень долго, если бы однажды с Борисом не произошла очень странная и добрая перемена. Неожиданно он пришел ко мне совершенно трезвым человеком.

Я с большой радостью констатировал в своей душе факт, что Борис воскрес, изменился в лучшую сторону, а главное, снова наполнился былым оптимизмом и мудростью.

Конечно, он продолжал любить свою Любу, но, уже не просто как женщину, доставлявшую ему удовольствие в сексе, а как человека, со всеми свойственными ей грехами и противоречиями, поэтому он уже не пел ей хвалебные песни, и не угождал любым ее желаниям и прихотям.

Он пришел ко мне, когда все мои жены, а также Нонна Львовна со Скрипишиным дали ему понять, что его присутствие здесь нежелательно, что они презирают его.

Даже наши часто меняющиеся охранники встретили Бориса неизменным хохотом и фырканьем.

Бедный Борис, я чувствовал себя до определенной поры обязанным с ним выпить и как-то скрасить его досуг, но неожиданно он признался, что бросил пить и снова вернулся на нашу прежнюю работу. И вот мы опять сидели с ним у меня дома, и пили вдвоем чай с медом, закрывшись от всех в комнате.

– Знаешь, Люба сама мне все рассказала, – облегченно вздохнул Борис, – и я очень рад, что у меня есть такой друг как ты. Говоря честно, я всегда верил в тебя! Но сейчас, после того, как я все узнал, я зауважал тебе еще больше!

И во многом, благодаря этому осознанию, я смог, наконец, подняться, и как говорится встать, и почувствовать себя человеком!

– Я тоже, всегда в тебя верил, – улыбнулся я, и пожал ему руку, как бы навсегда скрепляя нашим рукопажатием дружбу.

– Ты ее простил?! – спросил я.

– Да, конечно, – покраснел Борис, – а кто из нас не без греха?!

Наступила неловкая пауза, когда два человека так прекрасно понимают друг друга, что даже не знают, что еще сказать друг другу. Как раз в это время, к нам в гости пришли Леонид Осипович с Елизаветой Петровной, и на этом наш откровенный разговор закончился.

Борис тут же поспешил покинуть наше жилище, и долгое время к нам потом не приходил.

Я не предпринимал никаких попыток вернуть его, и даже почувствовал некоторое облегчение от того, что он пропал на время, чтобы мы с новым посвежевшим взглядом могли переосмыслить дружбу, и понять, насколько мы дороги друг другу.

Вот, так, на старости лет мы еще сильнее уверились в своих дружеских чувствах, ибо нам была дана возможность пересмотреть очень многие свои жизненные позиции. Возможно, то, что мы называли дружбой, вначале было просто шалостью, а затем приятным и взаимным времяпровождением, но потом это переросло в более крепкое и родственное чувство, которое было нельзя ни на что променять.

Сейчас я уже с грустной улыбкой вспоминаю, как мы с Борисом привыкли обмениваться хвалебными комплиментами. Это был некий ритуал, с помощью которого мы сближались и создавали некое интимное братство.

Было, конечно, в этом что-то наивное, по-детски легкое и прямодушное, но именно оттуда, из детского далека пришло и выросло это родственное чувство, сделавшее нас настоящими друзьями.

«Каждый умирает в одиночку», – я помню эту фразу своего отца, хотя его давно уже нет в живых.

Я не знаю, а может быть, даже не ощущаю цены настоящей дружбы и любви, ибо для меня и любовь и дружба навсегда останутся самыми бесценными чувствами, ради которых и стоит жить на этой грешной земле.

Я люблю Мнемозину, Веру, Капу, своих дочерей Нонну, Лолу и Леночку, и питаю к Борису самые светлые чувства, но иногда у меня возникает ощущение какого-то неправдоподобия моей жизни, возможно, это связано с моей прошлой профессией патологоанатома.

Я вскрывал трупы людей и не чувствовал, что это люди или их останки; даже их, то есть наша плоть, – она всегда исчезала, испарялась, большей частью поднимаясь вместе с влагой в небеса.

Поэтому рядом с собой я всегда ощущал чье-то невидимое присутствие, и я не боялся его, я даже мог это присутствие как-то обозначить своим жестом или взглядом, когда ты вглядываешься с ужасом в пустоту, и вдруг в ней видишь близкий и давно знакомый тебе образ.

Гераклит говорил, что Боги не говорят с нами, а подают знаки. Как раз знаки мы и должны уметь различать. В мой день рождения Борис так и не пришел ко мне, но поздравил меня по телефону.

Я чувствовал, что ему понадобится еще какое-то время, чтобы придти ко мне как в старые добрые времена.

Меня все-равно очень обрадовал его звонок, значит он не забыл, что у меня сегодня день рождения. После его раннего утреннего звонка меня тут же поздравили мои жены.

Ближе к вечеру приехал Филипп Филиппович. Он мне подарил джип «Мицубиси».

Леонид Осипович с Елизаветой Петровной, подарившие мне дешевенький набор авторучек и такой же малопривлекательный органайзер, чувствовали себя явно не в своей тарелке, хотя их подарок был мне тоже очень дорог, хотя бы потому, что в отличие от Филиппа Филипповича, они научились видеть во мне идеал, пусть даже не совсем правильный, иногда приносящий обиды или разочарования, но все-таки идеал, существо, родное для их дочери, а следовательно, и для них.

Филипп Филиппович как будто значительно подобрел ко мне, но все равно держал между нами приличную дистанцию.

– Как вы понимаете, этот подарок я делаю не только вам, но и своей дочери, – прошептал он, когда пригласил меня одного поболтать с ним на балконе.

Мы смотрели на вечерний Кремль и освещенный со всех сторон прожекторами Храм Христа Спасителя.

Я понимал, что Филипп Филиппович никогда не станет мне близким и родным человеком, хотя по-своему и обижался на него, но совсем не из-за этих слов и не из-за подарка.

Было в нем что-то, что отталкивало меня от него.

С одной стороны, разница в возрасте, с другой, разница в положении и самом отношении к жизни, абсолютно все отдаляло нас друг от друга! И самое интересное, что он сам пытался сблизиться со мною, но его природная спесь всегда брала верх над разумом.

Он был слишком «заземлен», а поэтому никого не любил и ни в кого не влюблялся, и даже к своей дочери сохранил какую-то странную беспристрастность, а если и наделенную какой-то любовью, то в весьма отмеренных дозах.

Во всяком случае, у меня складывалось о нем именно такое впечатление, хотя оно было очень обманчиво.

– Должен сказать тебе, Иосиф, одну вещь, – неожиданно обнял меня как родного Филипп Филиппович, и, поглядев мне в глаза, чуть всплакнул, – видишь ли, Иосиф, ты единственный человек, которому я могу признаться в этом!

– В чем?! – я испуганно поглядел на него, ничего не понимая.

– Очень скоро, Иосиф, меня не станет, а поэтому все свои дела хочу передать тебе и как зятю, и как мужу моей дочери, – Филипп Филиппович говорил очень быстро и шепотом, словно боялся, что нас услышат.

– Я уверен, что ни ты, ни Капа не сможете управлять моей компанией, а поэтому я решил ее продать. Сам процесс может продлиться два-три месяца, а я боюсь, что за это время уже не смогу управиться. А поэтому собираюсь передать тебе все полномочия, и свести с покупателем!

– Очень тронут, – прошептал я, находясь в полной растерянности от услышанного.

– Знаешь, Иосиф, раньше я тебя ненавидел, презирал и горел желанием отомстить за дочь, а теперь вдруг понял, и уже вроде бы хочу сам кого-нибудь полюбить, за что-нибудь ухватиться, а уже поздно.

– Да, – вздохнул я, чувствуя как сам плачу.

– Все-таки, Иосиф, жизнь – очень несправедливая штука, – закачал головой Филипп Филиппович, – я моложе тебя намного и у меня никого нет кроме моей дочери, и я должен умереть мучительной смертью.

Ты же старше меня, и у тебя кроме моей дочери еще две молодых жены, и три дочки, и ты будешь жить, и неизвестно, как долго! И почему Господь остановился именно на мне?!

Ну, сделал я себе солидное состояние, то, сидя на телефоне, то, обирая своих несчастных сограждан, то, просто приватизировав, прибрав к рукам это государственное добро, но разве все это очень большой грех, и разве я заберу с собой что-нибудь на тот свет?! – с Филиппом Филипповичем случилась самая настоящая истерика, но я ничем ему не мог помочь. Он рыдал у меня на плече, как баба и даже два раза коснулся губами моей шеи.

Ощущение какой-то неприятной влажности смешанной с перегаром – слезы и сопли в одном печальном флаконе, а самое главное, ощущение какого-то необъяснимого внутреннего противоречия, в котором мы с ним, как две недоступные друг другу планеты, пытаемся с помощью своих обитателей докричаться друг до друга с помощью радиомагнитных волн, но настроенных совсем в разных звуковых диапазонах, и даже совсем в разных временах…

Я погладил его по спине, чувствуя дрожь во всем теле. Человек умирал и признавался мне в этом, и совсем не чужой мне человек, а отец моей жены, и дед моей дочери, а по возрасту еще совсем молодой цветущий мужчина. Что я мог ему сказать?! Одно ласковое слово, один понимающий взгляд, и все!

Человек обладает в чувствах самым большим дефицитом, потому что окружающие его, пролетают мимо почти с реактивной скоростью, реактивной для любви и понимания.

Человек просто не успевает понять и полюбить другого, а ведь полюбить иногда это, значит, и простить!

Что я еще мог сделать в этот вечер для Филиппа Филипповича, который вместе со мной отжался от пола несколько раз, сделал сотни приседаний, проверил на физическую силу свое еще молодое, но уже так быстро и коварно умирающее тело, потом забрал меня из семьи, усадил в свой темно-синий «Мерседес С-500» с двумя холодильниками, телевизорами, в общем, со всеми богатенькими примочками, и повез меня всю ночь кататься по Москве.

На Тверском бульваре он посадил двух молоденьких проституток, с белыми, вытравленными перекисью водорода волосами, при мне заставил одну из них, сделать себе минет, а потом мы пьянствовали всю ночь. Филипп Филиппович что-то орал мне на ухо, но я его не слышал, два телевизора с изображением одной и той же Мадонны орали во всю мощь, моя проститутка тоже пыталась мне сделать минет, но я резко оттолкнул ее от себя.

Всю ночь мы пили с Филиппом Филипповичем, а они всю ночь по очереди делали Филиппу Филипповичу минет, под упрямо орущую Мадонну, и еще у меня было такое ощущение, что мы с моим тестем уже катимся вместе на тот свет, а остановиться никак не можем!

И какого черта я поехал с ним?! Неужели только для того, чтобы его пожалеть?! И ради этой смертной, никому необъяснимой жалости я наблюдал, как Филипп Филиппович давал за деньги глотать свое семя каким-то ущербным женщинам, проституткам, чье горло напоминало собою смрадный насос, готовый проглотить в себя весь этот несчастный мир.

– И ради чего мы живем?! – орал отчаянно веселый Филипп Филиппович, перекрикивая своей глоткой Мадонну, – хочешь быть счастливым человеком – трахайся! Хочешь быть несчастным – трахайся с самим собой!

Казалось, что своим криком он хотел оглушить все человечество. Голые бабы, разлегшиеся возле его ног, тоже пили и курили, и без конца о чем-то болтали между собой. Водитель «Мерседеса», больше всего похожий на робота, ехал по ночной Москве, совершенно ни о чем не думая, только следя за светофорами и дорожными знаками.

Неужели когда-нибудь и я буду что-то делать, ни о чем не думая?! Терять свое драгоценное время за какие-то деньги, которые я с собой на тот свет ни за что не заберу?!

Какая же скотина этот Филипп Филиппович, и сосущие по очереди его крайнюю плоть проститутки!

Я им ору, а они ничего не слышат, тогда я тяну за волосы проститутку, а она все равно сосет у Филиппа Филипповича, потому что она знает свое дело, а еще она готова за деньги на все, даже, несмотря на то, что она не хуже меня знает, что на тот свет она с собою тоже ничего не заберет!

Рано утром Филипп Филиппович будит меня возле нашего дома. Мы оба выходим из «Мерса» с опухшими мордами, и молча закуриваем. Говорить уже вроде не о чем, хотя Филипп Филиппович все же на прощанье мне прошептал, пожимая мою руку: «Мешает, Ося, не любовь, а ее отсутствие! Только одно отсутствие!»

Эту фразу я запомнил на всю жизнь, как и его грустное лицо, лицо, опущенное с мыслями в собственную Смерть.

Глава 34. Один Филипп на небе, другой на земле

Помню нашу последнюю встречу с Филиппом Филипповичем в клинике, где он лежал.

Я сидел у него в палате один. За окном было пасмурное небо, по которому бороздили темные тучи.

Природа как будто подчеркивала угнетенное состояние Филиппа Филипповича.

Он давно уже принимал наркотики, поскольку раковая опухоль уже дала метастазы.

– А ты хотел бы со мной поменяться ролями, – неожиданно улыбнулся Филипп Филиппович, – я бы тебе отдал все свои миллионы, а ты бы на мое место пошел?!

– А зачем?! Я и так получу ваши миллионы! – простодушно засмеялся я.

О, Господи! И почему я сказал ему эту фразу?! И почему так глупо и бестактно засмеялся?! Филипп Филиппович так поглядел на меня, и с таким шумом выдохнул из себя весь воздух, словно я окончательно лишил его жизнь всякого смысла!

– Простите, Филипп Филиппович, – прошептал я, – само как-то вырвалось! Честное слово, не хотел!

– Да, ну, тебя на хрен! – Филипп Филиппович глядел уже не в меня, а в потолок, будто там развернулась вся картина его земной жизни.

– Филипп Филиппович, но я ведь тоже когда-нибудь умру! И все умрут! И никто не будет жить! И неважно, сколько мы проживем, важно только то, что мы поняли, почувствовали с вами! Разве не так?!

Филипп Филиппович молча глядел в потолок, его губы беспомощно шевелились, произнося никому не слышимые слова, а из глаз текли слезы, губы даже уже не шевелились, а вздрагивали, как будто их кто-то дергал за невидимые нити. И весь он был такой худощавый, словно передо мной лежал скелет, обтянутой желтой кожей.

– Я сам хочу умереть, – наконец прошептал Филипп Филиппович.

И что было в этих словах, попытка обрести смелость перед лицом наступающей Смерти или смирение с готовностью покаяться за все свои грехи?

Я не был судьей Филиппу Филипповичу и не собирался им быть. Мне его было жалко, но в то же время я не хотел его прощать, и кажется, он это почувствовал.

– Вот умру, и ты меня сразу простишь, – неожиданно глубоко вздохнул Филипп Филиппович, и поглядел мне в глаза с какой-то странной и в тоже время теплой улыбкой, – простишь, Иосиф, даже если не захочешь, а все равно простишь!

– Да, что я, Бог, чтобы вас прощать?! – удивился я.

– Для меня ты Бог, Ося! – Филипп Филиппович схватил мою руку и крепко ее сжал, – и мы с тобой еще увидимся, и увидим то, что увидим! Оба увидим!

– Конечно, увидимся и увидим, – согласился я, пытаясь хоть что-то понять в его запутанной речи.

Молчание становилось тягостным, как и наша последняя в жизни беседа. Я уже чувствовал, что больше никогда его не увижу, своего дорогого родственника и своего же злейшего врага.

– А ты бы мог… – начал, было, меня что-то спрашивать Филипп Филиппович и снова замолчал.

Мне неудобно было спрашивать его, о чем он меня хотел спросить, и поэтому я тоже молчал.

В голове что-то гудело, а руки страшно чесались, а вслед за руками все тело исходило желанием расчесать себя до крови, до какого-то неожиданного остервенения, когда ты уже ничего не хочешь и не ждешь от этой жизни.

– Эх, Ося, как же не хочется умирать, – всхлипнул Филипп Филиппович, снова хватая меня за руку.

– Я знал, что вы так скажете! – и зачем я опять сказал ему эту бессмысленную фразу,

и снова так холодно ему улыбнулся, неужели я хотел сделать ему еще больнее?! Ведь он умирал, и был достоин хотя бы маленькой жалости и хотя бы крохотной пощады.

Бедная живая тварь даже перед Смертью молила меня о прощении, как будто в этом прощении заключалось для нее ее же собственное спасение. Какие же все мы бедные, и как нам тяжело понять друг друга.

– Мы все грешны, Филипп Филиппович, так что вам не о чем беспокоиться, – прошептал я, – вы же, знаете, сами, что Бог прощает нас за наши грехи, и потом впускает в рай…

– Да, какой Бог, какой рай?! – возмущенно закричал Филипп Филиппович, посверкивая гневным взглядом, – я никогда и ни во что не верил, Ося, ни во что!

– А вот это зря, – с сожалением улыбнулся я, – все же верующих их вера спасает.

– Ты опять говоришь не о том, – упрекнул меня Филипп Филиппович, – вот я умираю, еще молодой, а ты старый и будешь жить, и будешь трахать мою молодую дочь, и где же она, твоя божья справедливость?! Ну, скажи, скажи!

– Может справедливости и нет, да ее и не может быть, если мы все грешники, и постоянно боремся между собой, и завидуем друг другу, но ведь есть божья милость, и она заключается в том, что Бог дал нам полную свободу, свободу действий, свободу разума!

– А на хрена, нам эта свобода?! – еще громче возмутился Филипп Филиппович, – чтобы себя разрушать, и других ломать почем зря?!

– Филипп Филиппович, но есть же Любовь, разве вы никогда никого не любили, не любили свою жену, просто женщину, свою дочь?!

Филипп Филиппович замолчал. По его лицу плыли невидимые мысленные тени, темные отпечатки души, они были так остро ощутимы на его несчастном лице, что меня пробрала немыслимая дрожь.

– Я к вам обязательно приду на могилку, – и зачем я только сказал ему эти слова?

Филипп Филиппович тут же разрыдался как ребенок, а я молча вытер ему глаза своим чистым платком.

– Вы поплачьте, и вам станет легче.

– Боюсь не Смерти, а Вселенной, Ося, – прошептал вдруг Филипп Филиппович, – мой страх перед Вселенной необъятен. Ты только представь себе бездну, в которую тебя затягивает невидимый круговорот в виде протянутой в бесконечность спирали… И все мы, кто бы в каком веке и месте не находились, соединяемся в этом безумном потоке лишь для того, чтобы повернуть время вспять и разрушить до основания все преграды!

– Преграды чего?! – удивился я.

– Преграды Вечности, – тяжело вздохнул Филипп Филиппович.

– Но нас тогда уже не будет, – попытался возразить я.

– Ничего ты не знаешь, Ося, – устало закрыл глаза Филипп Филиппович и снова их открыл, – ничего не исчезает, любой человек остается…

– Просто мы его не видим, как и не видим всей Вселенной, которая постепенно пускает нас вовнутрь себя по одному, чтобы потом выпустить нас обратно обновленными, для новой, уже светлой и чистой жизни!

– Так почему тогда вы ее так боитесь?!

– Не знаю, ничего не знаю, ничего не ведаю, от того и боюсь ее! Что-то чувствую, конечно, но уловить до конца не могу!

– А вы попробуйте!

– Эх, Ося, сколько человек до нас с тобой пробовало, однако ни один из них так ничего и не добился! Хотя чего там говорить, когда сама наша жизнь – это всего лишь жалкая попытка проникнуть в Неизвестное, в Тайну, которая с детства чарует и обволакивает нас своими безжалостными краями!

– А вы, Филипп Филиппович, демагог! – и зачем я ему это сказал. Как нелепо и отвратительно прозвучали мои слова. Филипп Филиппович опять расплакался, а вытер ему слезы уже мокрым платком, а потом я его погладил по давно нечесаной голове и он успокоился, только повздыхал немного и все.

– Все не можешь меня простить, Ося?!

– Да, нет, просто я дурака валяю! – махнул я рукой.

– Ну, ты и садист! – Филипп Филиппович полностью успокоился, и глядел на меня с каким-то странным восхищением, будто видел меня впервые.

– Только зря вы из меня пытаетесь веревки вить, – я не пытался оправдать себя, просто мне было необходимо доказать ему, что и на смертном одре он никак не сможет меня ничем обидеть или задеть.

– Глупый ты человек, Ося, я ведь давно уже на тебя не сержусь, и внучка моя – твоя дочка, моя дочка – твоя жена, уже давно нас породнили, связали нашу кровь, мою русскую с твоей еврейской. Разве не так?!

– Тогда почему вы опять меня стали стыдить? – спросил я, глядя ему в глаза.

– Да, не стыдил я тебя, просто хотел, чтобы ты меня пожалел, – он опять меня тронул за руку, и из его левого глаза выкатилась большая слеза. Слеза протекла по щеке и быстро исчезла внизу, за его подбородком, – я ведь, умираю, Ося! Умираю!

– Это не хорошо! – голос мой прозвучал опять по-предательски ехидно, хотя мне на самом деле было жалко Филиппа Филипповича.

– Ты прямо, как пионер! – неожиданно рассмеялся Филипп Филиппович, – интересно, и что в тебе нашла моя Капа? А впрочем, я знаю, почему тебе так повезло!

– Ну и почему?!

– Потому что ты страдаешь приапизмом, а моя дочь – нимфоманка! Такое случается, но весьма редко, лишь раз в тысячу лет и с двумя из миллиона живых людей!

– А Мнемозина с Верой тоже, выходит, нимфоманки?!

– Не знаю, не знаю, тебе лучше знать! – улыбнулся Филипп Филиппович, довольный тем, что привел меня в такое замешательство.

А ведь всего минуту назад он думал о Смерти, о Вселенной, и отчаянно вымаливал у меня прощения, каялся.

– Не удивляйся, Ося, – прочитав смятение в моих глазах, прошептал Филипп Филиппович, – жизнь невероятно парадоксальна, и не беда, что каждый из нас представляет собой еще один ее парадокс! Его, – хрипло кашлянул Филипп Филиппович, – можно заметить, оценить, но только не разгадать. Мы все, Иосиф, умрем и умрем неразгаданными тайнами!

– Я так люблю вашу дочь, – вздохнул я, прервав его размышления, – последнее время мы уже не можем друг без друга!

– Да уж, вы, видно, впали в глубокую сексуальную зависимость друг от друга, – с хитрой улыбкой всезнающего человека изрек Филипп Филиппович.

– Вы не правы, Филипп Филиппович, мы просто культивируем чувство стыда, чтобы иметь власть друг над другом!

– Да, я не об этом, – усмехнулся Филипп Филиппович, – ну, допустим, ты соблазнил мою дочь, пользуясь ее детским наивным возрастом, и сделал рабой своих плотских утех!

– Ну и что! Зато она со мной счастлива! – обиженно вздохнул я.

– Счастье – это мимолетная вещь, – грустно вздохнул мне в ответ Филипп Филиппович, – еще два-три годика и ты будешь ни на что не годен!

– А здесь все мимолетное! И я, и вы, и Капа, и все-все!

– Ой, заговорил, заговорил, – поморщился Филипп Филиппович, – прямо ум, совесть и честь нашей партии, нашей эпохи!

– И почему вы меня так ненавидите?! – удивился я вслух.

– Можно подумать, что ты меня любишь?! – Филипп Филиппович глядел на меня ясным и выразительно-ненавидящим взглядом.

– Может, и не люблю, но зато и терплю, и прощаю!

– Может тебе за это памятник из чистого золота отлить?! – Филипп Филиппович от души радовался собственному злопыхательству, и это перед своей же собственной кончиной.

– Вы меня удивляете, – честно признался я, – вы вроде, как умираете, и в то же время…

– А ты видно, никак этого не дождешься?!

– Зря вы так, мне ведь с вами делить нечего!

– А моя дочь, – заметно оживился Филипп Филиппович, – ты хочешь, чтобы я наблюдал, как она живет в твоем гареме, и без конца рожает от тебя, старый говнюк!

Еще никогда в жизни я не ощущал себя такою ужасной скотиной, пока не услышал его мыслей вслух.

Через минуту в палату зашла Капа. Она молча поцеловала отца и села рядом со мной.

– Так ты говоришь, на рыбалку?! – весело улыбнулся мне тесть.

Теперь это был совсем другой человек, внутренне собранный и готовый изображать любой веселый спектакль ради своей единственной дочери, которая ему улыбалась и плакала.

– Я вас простил, Филипп Филиппович, – прошептал я, – за все, простите и вы меня!

– Прощает только Бог, Ося, – вздохнул тесть, – а люди просто забывают! – его глаза светились уже какой-то внеземной радостью. Капа пересела поближе к нему, и прижалась головой к его голове, и так мы сидели долго и тихо. Капа иногда всхлипывала, и Филипп Филиппович гладил ее по голове рукой.

Смутившись, я осторожно вышел из палаты, и только за белой дверью перевел заметавшийся в душе тревожный дух, дух, извергающий зрение, зрение то же рождение, рождение как утешение, утешение и оно же спасение…

Уже через месяц мы хоронили бедного Филиппа Филипповича. Народу понаехало очень много.

Все на дорогих иномарках, хотя места у загородного дома было мало, а поэтому машины ставили в поле, в роще.

Вся окружающая нас природа была в машинах самых разных форм, цветов и расцветок.

Яркие как цветы, как живые создания, они все же почему-то никак не могли ни во что воплотиться кроме самих себя.

Их сделали люди как свое же собственное подобие, у них тоже были тела, внутри были сообщающиеся между собой сосуды, и только вместо крови по ним тек бензин, и двигались они только по желанию людей, чтобы увезти их куда-нибудь далеко-далеко, и может даже от самих себя…

Филипп Филиппович все же успел перед смертью продать свою компанию и перевести все деньги на банковский счет Капы. Кажется, он знал, что его совладельцы не дадут нам воспользоваться его акциями.

Мнемозина должна была вот-вот родить, и мы все боялись, что это случится с нею прямо на похоронах, при большом стечении народа, хотя чего боишься, то обычно и случается!

Сразу, как только священник пропел заупокойную молитву над гробом, у Мнемозины тут же начались схватки.

Странное ощущение, когда слезы боли и слезы радости перемешиваются между собой.

Так вся наша жизнь переценивается и перемешивается, как вода с грязью, кровь с вином, слюна с семенем, явь со сновидением, а человек с тенью.

Так вот глядишь на умолкшего Филиппа Филипповича, и думаешь, вроде и неплохой был человек, хотя и препорядочная свинья, но все же родственник, родной, родная кровь!

И жалко его, стервеца, становится, и за Капу переживаешь, и за Мнемозину, за Веру, за всех!

Милая Капа, вместо того, чтобы хоронить отца, она сорвала с гроба покрывало и закрыла от людских глаз обнажающееся тело Мнемозины.

И только склонился я над Мнемозиной, и только освободил ее от одежды, постелив под нее куртку, как мгновенно из ее окровавленного лона показалась головка ребенка…

И родился у нас прекрасный мальчик, весом в три килограмма, и назвали мы его Филиппом, и только уже после родов похоронили мы нашего бедного Филиппа Филипповича.

И именно в эту минуту, в минуту положения тела во гроб, а гроба в землю, я вдруг осознал свое алиби, алиби троеженца, то есть оправдание всего моего существования, которое заложено уже было в моих детях, в постоянном рождении себе подобных, в продлении и моего, и всего человеческого рода…

Так и я, и все мои жены были осуществленны-влюбленны моими детьми, нашими молодыми возрождающимися из небытия ростками жизни…

И вся наша Любовь человеческая была заключена в этом благостном и все примиряющем размножении…

Так вот и Старость через Юность свое возрождение находит в истинной Любви, Любви возвышенной слезами и всею кровью, замешанной ее святым Огнем…

Может, поэтому сейчас мы все стоим у могилы Филиппа Филипповича и плачем…

Один Филипп молчит – уже на небе, другой Филипп орет – еще на этой грешной земле…

И его крик предназначенный далеко уплывшему по небесной глади деду, прозвучал словно прощение всех грехов умершего Филиппа Филипповича… Крик благостный как сама молитва…

Крик как зов еще не умервщленной плоти… Вот он, агнец божий, светлый ангел… только что родившийся в свет божий человек…

И все плачут, улыбаются, а над кладбищем летают голуби, и ярко светит солнце, и очень хочется жить, и любить друг друга до самой смерти, любить и прощать всех до одного…

Прощать людей, про все позабывая, хотя бы потому что все умрут…

Аминь!

Content

Мнемозина, или Алиби троеженца
роман
Игорь Павлович Соколов

Апофеоз размножения

От автора

Глава 1. Черноокая богиня

Глава 2. Муж, окольцованный как птица

Глава 3. Блаженная радость садиста

Глава 4. Эманации рыдающей Вселенной

Глава 5. Музыка в сортире

Глава 6. Богатство как приманка

Глава 7. Любопытство из безумного верчения

Глава 8. Волшебная чудо-машинка

Глава 9. Мнемозина глазами судмедэксперта

Глава 10. Любовь как чувственная психопатия

Глава 11. Жизнь жизней, спрятаная в ней…

Глава 12. Брак как невыгодная сделка

Глава 13. Мы заражаемся грехами, как болезнью

Глава 14. В других местах рождаются проблемы

Глава 15. Люди перестают быть собою, когда воплощаются друг в друга

Глава 16. График интимных отношений, или В борьбе двух женщин гибнет лишь мужчина

Глава 17.Действие метафизики, или Обретение трех жен

Глава 18. Закон вечного тяготения друг к другу

Глава 19. Идея ночных посещений

Глава 20. Каждому подлецу его имя к лицу

Глава 21. Духовно-интимное содружество

Глава 22. Сознание похожее на муху, бьющуюся в паутине неведомых сил

Глава 23. Руский мат – источник вдохновения

Глава 24. Все во власти вечного огня

Глава 25. Деликатная нежность любящего существа

Глава 26. Волнение тела душе, как таинственное письмо

Глава 27. Каждый вправе познать другого По ощущению своего же ничтожества

Глава 28. Грустный символ нашей мучительной жизни

Глава 29. Крик как звуковой символ человеческой правоты

Глава 30. Идея Платона о продолжении своего рода как о воплощении своего бессмертия

Глава 31. Женщина – это безумная пустота, до краев заполненная Любовью

Глава 32. Все три жены объединились для меня в одну Вселенную

Глава 33. Каждый умирает в одиночку

Глава 34. Один Филипп на небе, другой на земле