Человек из грязи, нежности и света

роман

Игорь Павлович Соколов

© Игорь Павлович Соколов, 2015

© Игорь Павлович Соколов, дизайн обложки, 2015

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Грязь, пронизанная светом

Посреди огромной кучи мусора, какой видится в своем бессмысленном нагромождении современная эротическая литература, произведения Игоря Соколова выглядят менее тенденциозными и даже более оригинальными. Вслед за романами «Двоеженец», «Мое волшебное чудовище» появляется новый роман «Человек из грязи, нежности и света».

Метафора Василия Розанова, использованная в самом названии романа, как и посвящение романа великому русскому философу, писателю – В. В. Розанову, во многом определили эротическо-философское содержание романа, который также наполнен и изрядной долей гротеска, но несет в себе глубокое и осмысленное понимание жизни.

Два главных героя романа – недоучившийся студент Эскин и его отец – дядя Абрам воплощают собой апофеоз Розановской метафоры. Они в равной степени сплетены из грязи, нежности и света, а поэтому и мучаются, и одинаково страдают в этом постоянно изменчивом мире Любви, которая всегда растворяется в Сексе, как чистое в грязном.

Вместе с тем, этот роман никак нельзя назвать маргинальным, хотя бы потому что все запредельное в нем и выходящее за рамки нашего социума, соединяется с безумным юмором, юмором как светлым, так и черным. Постоянное противопоставление чистого грязному, Любви Сексу, Добра Злу, является одним из диалектических приемов автора, привыкшего созерцать своих героев, как в спектре сексуальных, так и духовным отношений.

Невидимая борьба, которую ведут герои за право любить и быть любимыми напоминает абсурд посреди абсурда, но даже сквозь нелепые и комические, а порою фантастические ситуации, неожиданно прорывается свет человеческого сознания, позволяющий разглядеть и в Эскине, и в дяде Абраме людей с большой буквы, людей умеющих бороться с самим Дьяволом.

Воплощением дьявольского начала в романе является таинственная личность Альфреда Тарговица, которого можно принять и за маньяка-маргинала, и за кинопродюсера, связанного с криминальным, теневым шоу-бизнесом. Добившись хитроумным способом заточения дяди Абрама и Риты в недостроенном небоскребе, Тарговиц затем пытается превратить их жизнь и любовь в маргинальное телешоу.

Производя постоянную видеосъемку их жизни, вступая с ними в неожиданный диалог даже во время их совокупления, Тарговиц беззастенчиво проводит опыт с людьми, как с животными в зоопарке. Только дядя Абрам и Рита не животные, а люди, а поэтому они своей добротой и любовью обезоруживают Тарговица, который постепенно духовно влюбляется в них, а физически влюбляется в Риту, из-за чего вопреки воле мафии оставляет дядю Абрама и Риту в живых, высаживая их на небитаемый остров в Тихом океане, уже заранее предчувствуя, что ему за это придется расплачиваться собственной жизнью.

Именно ожидание Смерти и толкает Тарговица на сексуальное насилие, которое он совершает над Ритой. Однако, в контексте романа, его насилие выглядит последней попыткой очистить свою душу перед смертью. Опять грязное и чистое переплетаются между собой, образуя парадоксальное восприятие даже в смерти Тарговица, когда он занимается онанизмом, вспоминая Риту, и ощущая приближение своей Смерти. Парадокс состоит в том, что ничего грязного в сексуальных действиях нет, если эти действия сопряжены с волей человека и с его необъятным страданием и любовью, в которых заключена вся его сущность. Фантастически сексуальным созданием выглядит Соня, сначала коварно соблазнившая Эскина, а потом сумевшая убедить и его, и своего мужа – Глеба Собакина – жить втроем, создав таким образом полиандрию (многомужество).

Автор с одинаковой долей юмора, иронии и жалости рисует портрет гиперсексуальной женщины, которая с необыкновенной легкостью превращает и мужа, и любовника в двух послушных самцов. Из-за нее Эскин бросает свою учебу, Глеб Собакин становится жителем туалета на Казанском вокзале, где продолжает малевать свои сюрреалистические полотна. Из-за нее дядя Абрам лишается быстро рассудка, оказавшись с ней в одной постели, правда, потом уже мучительно сознавая, какую боль он причинил собственному сыну.

Весь роман представляет собою какой-то запутанный лабиринт сумасшедшего мегаполиса, однако в отличие от Кафки, этот лабиринт не вызывает никакого ужаса, хотя бы потому что все бессмысленное, все грязное и ужасное в нем, переплетается с нежным, светлым и духовным началом. Так создание (пусть и архаичных по своей конструкции) магических обрядов, к примеру, создание холма, позволили дяде Абраму вместе с Ритой духовно перешагнуть замкнутое пространство, искусственно созданное Тарговицем и другими таинственными личностями, вложившими в этот маргинальный опыт свой капитал.

Вместе с тем, благодаря тому же Альфреду Тарговицу, дядя Абрам с Ритой выходят и за пределы обыденного существования, столкнувшись с тайной другого сакрального мира. Постоянно меняющееся на глазах пространство небоскреба неожиданно вмещает в себя и современную квартиру, и покои средневекового замка, создавая гармонию хаоса, в которой неизменной остается только любовь дяди Абрама и Риты. Временами их жизнь выглядит безупречной пародией на современные маргинальные телешоу «За стеклом», «Дом-1», «Дом-2». Не менее поразительным выглядит и Эскин, который проходит свой нелегкий путь от полиандрии до полигинии (от многомужества до многоженства), став в финале романа счастливым двоеженцем, мужем африканской принцессы и дочери министра иностранных дел. «Человека из грязи, нежности и света» можно считать одним из немногих произведений эротической литературы, которое достойно прочтения. Он, совершенно неожиданно, отпочковался от того легкомысленного жанра, в котором мелькали только одни интимные подробности. Без сомнения этот роман найдет свое место в бесконечной чреде человеческих летописей.

Аарон Грейндингер

От автора

Желание продать себя самому стало ярким свойством многих современных авторов. Впрочем, даже самая добропорядочная свинья внутренне сексуальна, хотя для того, чтобы любить надо обязательно иметь хоть какое-то сострадание, именно из этого чувства сострадания, а заодно и стыда, и возник мой роман.

Заглядывая в копилку своего недавнего разума, я не раз, и не два ловил себя на мысли, что пока мы живы, мы всегда будем врезаться в чью-то немыслимую красоту, которая на наших глазах очень быстро превратится в миф, ну, а миф, как всегда, в реальность. Когда-то Артур Шопенгауэр сравнил влюбленную человеческую пару с парочкой замерзших дикобразов: дикобразы жмутся от холода друг к другу, пытаются обнять друг дружку, но только больнее колят сами себя своими острыми иголками.

Возможно, Шопенгауэр хотел нам сказать: Любите друг друга, но на безопасном расстоянии! Однако, это совершенно невозможно! Любовь всегда таит в себе опасность, ну, а в наше безумно ускоряющееся время она легко может обернуться любой патологией, а поэтому люди любящие друг друга, люди совокупляющиеся, не только в моих мыслях, но и в реальной жизни вполне могут напоминать собою психопатов. Они часто режутся, вешаются, давятся, совершают любые преступления. Топят. Отравляют. Жгут в огне отчаянья отраву своих ложных чувств! В общем, они прекрасно справляются с ролью влюбленных героев. Они живут по типу «собачьей свадьбы» и весьма похотливо обнюхивают друг друга, и в то же время с оглядкой краснеют на весь мир. Человеку всегда было стыдно разглядывать в себе безумное и похотливое животное. Как заметил Аарон Грейндингер, Любовь в Сексе растворяется как чистое в грязном. Я от себя еще добавлю, что Любовь в своем гордом величии и блеске предстает перед Сексом покорной рабой, и падает перед ним на колени, и так всякий раз, когда мужчина овладевает женщиной, он словно срывает с нее покровы человеческой красоты и ее тайны, превращая ее в послушное животное, и сам становится таким же животным.

Человек стыдится своего животного начала, а поэтому все связанное с ним окружает строгим табу. Однако, складывается впечатление, что человечество и создает это табу, чтобы его нарушать!

Я часто задумываюсь над тем, как и откуда возникает Любовь?! Неужели, как инфузория туфелька, создающая сама себя, независимо от среды обитания?! А может как человек любящий другого на острие жалости, и в ощущении рождающейся смерти?!

Очень часто я вспоминаю дорогу в чистое и никем незапятнанное детство. Тогда отец брал меня за руку и вел за собой в светлый сад, там, где каждый мой день напоминал собою волшебную сказку.

Мне очень повезло, что у меня был отец, который сумел мне привить чувство любви и бесконечной жалости к людям, которое я попытался передать своим героям. Мне также повезло войти, всей душой в таинственный и мистический мир русского философа и писателя Василия Розанова.

При создании этого романа, у меня было ощущение, что я писал его вместе с Розановым. Во всяком случае, хотя бы только на подсознательном уровне. Глубоко эротичный, а вместе с тем и метафизичный Розанов позволил мне создать другой мир, который фантастически близок реальному по сути, но далек от него своей, доведенной до абсурда, открытостью.

Мои герои, они как дети, несут в себе мое прошлое, настоящее и будущее, а еще они несут в себе великую иллюзию быть самим собой. Почему я создаю любовные романы, из которых вылетают вожделенные крики и стоны, и которые сочатся слезами и кровью?!

Возможно, потому что я чувствую Любовь, которая не умрет никогда, ибо от нее одной произошел весь наш мир.

Игорь Соколов

Посвящаю моему далекому и невидимому другу и учителю – Василию Васильевичу Розанову

Автор

Глава 1. В тумане чудных побуждений

Дедушка Эскина ходил очень медленно, потому что все время хотел ссать. Мочился он, правда, чаще всего мимо унитаза, за что дядя Абрам (отец Эскина) всегда бил его головой об стенку, может, поэтому дедушка почти ничего не помнил из своей прошлой героической жизни.

Хотя врач, посещавший дедушку, говорил, что это склероз. Мол, старые люди вообще ничего не помнят, так им давно все надоело. Однако, больше всего Эскину нравилось в дедушке то, что он сильно любил поесть!

Как только вставит свою пластмассовую челюсть, и полхолодильника как не бывало!

За это дядя Абрам привязывал дедушку к койке и сняв с себя офицерский ремень с огромным удовольствием лупил его по заднице, пока на дедушкин крик не прибегали соседи. Когда же они узнавали от дяди Абрама, в чем дело, и быстро распознав в громко урчащем животе дедушки и свою копченую колбасу, сами вырывали из рук дяди Абрама ремень и с умопомрачительной яростью лупили деда по попе, пока он совсем не затихал.

Потом наступало удивительное молчание, которое неожиданно прерывалось пьяным воплем дяди Абрама:

– Убили, суки! Убили! Из-за своей колбасы убили!

И все же дедушка был жив, он просто по своей природе такой хитрющий был, а поэтому и любил иногда прикидываться покойником. Ведь недаром же в народе говорят, что с покойников спрос невелик. Однажды дядю Абрама за что-то посадили, а дедушку пришлось сдать в интернат. Эскин иногда туда приезжал с матерью, и кормил своего дедушку с ложечки. Дед часто жаловался, что у него украли вставную челюсть, чтобы он здесь никого не объедал!

– А я, – говорил дед, – пенсионер и ветеран, как труда, так и войны, и кровь проливал именно из-за этих гадов! А поэтому челюсть никто не имеет права у него отнимать! Потом он настойчиво просил мать Эскина выйти и оставить их наедине с внуком. Когда она уходила, дед тут же склонялся к уху Эскина и шептал ему, чтобы тот написал от его имени письмо президенту, чтобы президент знал о всех творящихся у них безобразиях.

Когда же Эскин робко отказывался, дед уже возмущенно обещал поджечь этой же ночью интернат, а директора интерната расстрелять из собственного маузера, который сейчас хранится в музее Великой Отечественной Войны.

Он говорил, что если он захочет, то ему обязательно вернут маузер, поскольку у ветеранов теперь льготы, а потом если письмо все-таки дойдет до президента, то он сам сюда приедет заступиться за дедушку! К тому же у него скоро выборы, а без дедушкиного голоса он ни за что не станет президентом! Дед так раскричался, что в палату вошла мать, а вслед за ней двое санитаров, которые тут же схватив его за руки, куда-то потащили.

Неожиданно Эскин представил себе, что рано или поздно он станет таким же, как его дедушка и громко расплакался. Через месяц дедушка умер, а года через три вернулся дядя Абрам – приемный отец Эскина.

У него откуда-то сразу нашлись деньги, и он организовал строительную фирму, а Эскина отправил учиться в Москву, в Академию Бизнеса.

На кого он стал учиться, Эскин и сам не знал, он только знал, что отец купил ему квартиру в Москве, обставил всю дорогой мебелью, а также заплатил за несколько лет вперед, за его учебу. Такие необычайные предложения не смогли не сказаться на психике одаренного мальчика.

Оставшись в большом городе один и в собственной квартире, он решил, во что бы то ни стало найти себе прекрасную женщину, лучше всего опытную, которая бы всему его научила, а потом за это бы женился на ней.

Мечта вносить свое семя в прекрасное женское лоно согласно законам природы полностью захватила Эскина. Он не столько учился, сколько проматывал деньги, которые ему высылал отец. Как полоумный, Эскин постоянно ходил в кино, в бары, в рестораны и на дискотеки, везде он искал свою драгоценную избранницу, но только девушки от него шарахались и смеялись.

То ли его очень застенчивый вид, то ли не слишком броская внешность отталкивали девушек? Эскин страдал и мучился, а еще он думал, где бы найти такую сволочь, которая бы спокойно, как актриса в кино, показала бы ему свою грудь и свой волосатый холмик?! И не просто показала бы, а отдала бы ему всю себя целиком?!

Конечно, другой на месте Эскина сходил бы на Тверской бульвар и купил бы хотя бы на одну ночь проститутку, но не таков был Эскин, Эскин был фанатик, а вместе с тем и мученик собственной плоти.

«Обреченный ютиться в тюрьме собственного тела, в этой же тюрьме и погибнет», – шептал каждое утро как молитву Эскин. Этими словами он начинал борьбу с собственной плотью, очень часто создающей эффект неожиданного сексуального возбуждения.

Стоило Эскину где-нибудь, на улице или в метро, заглядеться на какую-нибудь симпатичную девушку, как он потом весь день чувствовал себя совершенно разбитым. Правда, он все же как-то сумел познакомиться с одной девушкой. Ее звали Ульяна и она работала маляром на стройке. Желая подшутить над Эскиным, она сказала, что к ним в женское общежитие никого не впускают, но если он хочет к ней попасть, то может залезть по водосточной трубе до третьего этажа. Она ему даже окно показала.

Бедный Эскин, как же он ругал сам себя, когда лез по этой самой водосточной трубе. Как будто кто-то невидимый тянул его за шиворот когда он, рискуя жизнью, взбирался к своей Ульяне. А в комнате Эскина ждал сюрприз.

Более опытные женщины, среди которых была и сама Ульяна, решили разыграть Эскина, изобразив страстное влечение к нему. И действительно, как только Эскин забрался к ним в комнату и познакомился со всеми тремя девушками, как они тут же начали обстреливать его страстными взглядами.

Несчастный Эскин весь взмок от пота и вожделения, да и как тут не взмокнуть, если Мария, свернувшаяся на своей постели клубочком и держащая в руках «Поваренную книгу», так призывно взглянула на него и как будто ненароком обнажила свои стройные ножки.

Ульяна словно разглядев в своей подруге соперницу, издала звук, очень похожий на поросячье повизгивание, а когда Эскин обернулся к ней, сразу же, вроде ненароком открыла его возбужденному взору свою нежнейшую грудь, как бы нечаянно выскользнувшую из разреза халата. От возбуждения Эскин цитировал Ницше и Платона, он рассказывал анекдоты и смеялся как помешанный.

Однако вслед за смехом Марии и шаловливым повизгиванием Ульяны, Эскина привлекала к себе молчаливая Жанна. Жанна не просто молчала, она напряженно щурилась в Эскина сквозь толстые линзы очков, лежа в своей постели не просто в развратной позе, но еще умудряясь показать ему между распахнутыми как бы невзначай полами халата свою волосатую пещеру любви. Эскин зажмурился и задрожал всем телом. Теперь Эскину требовалось совсем немного, чтобы окончательно потерять свой рассудок.

«Боже, я как в тумане», – думал бедный Эскин. Все молодые, раскрасневшиеся и тоже возбужденные женщины веяли на Эскина теплотой своего бесстыдного дыхания.

Оно выплывало из самых соблазнительных недр их, готовых к соитию, тел… Эскин спятил, он вертелся, как юла, цитировал какого-то скучного Ганимеда, потом опять рассказывал анекдот, заходился весь неприличным смехом, а после впадал в безумный экстаз и лез целоваться с Ульяной, обниматься с Марией и даже валился на постель к Жанне. Молодые прекрасные женщины умело превращали все это в шутку, и с блещущими от похоти глазами Эскин сползал по водосточной трубе домой.

– Меня продрали как помойного кота, – жаловался сам себе Эскин, и пошатываясь как пьяный, шел домой. Дома он сразу валился с тяжелым вздохом на кровать и разговаривал сам с собою вслух.

– И почему я такой несчастный?! И почему ни с кем не могу удовлетворить свое желание, свою похоть?! Неужели я такой, урод, что надо мной можно только издеваться?!

В эту минуту Эскин впадал в забытье. Он имел вид скорбного мужа, никак не могущего сносить в себе собственное семя. Он вспоминал эти юные, но уже весьма искушенные создания, и в нем просыпался свирепый зверь.

Он кусал зубами подушку, а потом сваливался с кровати и катался с диким воем по полу. В это мгновение он успевал воссоздать и страстный взгляд Марии с ее стройными ногами, и безумное повизгивание Ульяны с ее обнаженной грудью и молчаливую улыбку Жанны с ее дико заросшей пещерой любви. Все вырывалось и тут же выпрыгивало из его памяти и будоражило его тело самым непозволительным образом. Эскин выл, Эскин плакал, Эскин поклонялся всем женщинам на свете, и что самое ужасное он захлебывался в собственных слезах от жалости к себе и своему отвердевшему уду.

Так постепенно, на протяжении нескольких месяцев Эскин страдал и выдумывал план, с помощью которого он бы, наконец, смог обладать своей, можно сказать, любой женщиной. В женском общежитии над Эскиным откровенно издевались, отчего Эскин впал в меланхолию и опять зачитывался Платоном и Ницше.

Временами его меланхолия в соединении с изрядным количеством невостребованного семени полностью отключала его мозг, и тогда Эскин бился головой в стену, и кажется, очень злил своих соседей, которые тут же ему кричали и сами чем-то тяжелым долбили в стенку.

Однажды Эскин решил сказаться больным и с этой целью пригласил из поликлиники врача на дом, втайне надеясь, что к нему придет молодая красивая женщина. Эскин заранее купил бутылку дорогого армянского коньяка и коробку шоколадных конфет, а также пачку таблеток сильнодействующего снотворного средства.

План Эскина был очень серьезен и поэтому продуман до мелочей. Врач действительно оказалась очень привлекательной, хотя и зрелой женщиной. Сама ее зрелость, как и опытность, еще сильнее притягивала Эскина к себе. Она водила рукой по груди, по животу Эскина, очень удивляясь отсутствию какой бы то ни было болезни.

А Эскин не уставая, жаловался на множество разнообразных недомоганий и болей, располагающихся почему-то в самых интимных местах. Поведение Эскина показалось врачу очень странным, тем более что он часто порывался раздеться донага.

– У меня вообще нет ни одного здорового места или органа, – оправдывался он за свое поведение.

– Тогда вам надо к психиатру, – усмехнулась Клавдия Ивановна.

– А вообще-то у меня день рождения, – соврал Эскин, и мне даже не с кем выпить! – и тут же поставил на стол бутылку коньяка и конфеты. – Я такой одинокий, мне даже не с кем пообщаться!

Клавдия Ивановна, движимая исключительно сочувствием, умудрилась уговорить себя сесть с Эскиным за стол и выпить за его здоровье.

– Вообще-то вы у меня последний больной, – улыбнулась она, как бы оправдываясь перед Эскиным за свое неосторожное согласие на столь сомнительное застолье.

– Конечно, конечно, – ликовал в душе Эскин. Эскин тут же предложил Клавдии Ивановне сходить в ванную и помыть руки, а сам в это время бросил в ее рюмку три таблетки, которые тут же растворились, сделавшись невидимыми, как и само желание Эскина утолить свою животную похоть.

– Недавно я развелась со своим мужем, – жаловалась Эскину за столом Клавдия Ивановна.

– Да, это очень печально, – картинно вздыхал Эскин, подливая Клавдии Ивановне еще рюмочку коньяка.

– Он нашел себе молоденькую, – расплакалась Клавдия Ивановна. Бедная, она пила коньяк без всякой заботы, заботясь исключительно о своем нынешнем, одиноком состоянии.

– Клавдия Ивановна, а можно я стану вашим мужем, – восторженно прошептал Эскин.

– Да, вы еще совсем ребенок, – рассмеялась Клавдия Ивановна. «Ну, ладно, я еще покажу тебе, какой я ребенок», – мрачно подумал про себя Эскин.

– Кажется, у меня голова кружится, и глаза почему-то закрываются, – вздохнула Клавдия Ивановна и попыталась встать из-за стола, – кажется надо домой идти! – но, встав на обе ноги, Клавдия Ивановна как-то жалобно всхлипнула и упала. Эскин только этого и ждал, как жадный зверь он накинулся на нее, кусая мягкие нежные губы.

– Вот она, моя жертва! – воскликнул он, безумно радуясь, сам за себя. Но его желание было настолько ослепительным и безудержным, что Эскин впопыхах сломал на ее юбке молнию, что сразу же изменило ход его мыслей.

– Если она обнаружит эту сломанную молнию, тогда мне несдобровать, – вслух подумал Эскин, и поэтому, раздев Клавдию Ивановну целиком и положив ее спящую к себе на кровать, он оторвал от юбки старую сломанную молнию и тут же кинулся на поиски новой.

Только часа через два, в одном случайно подвернувшемся магазинчике, он обнаружил точно такую же молнию. Тихо войдя в квартиру, и убедившись в том, что Клавдия Ивановна спит, Эскин стал осторожно пришивать к юбке новую молнию. Ему оставалось совсем немного, когда Клавдия Ивановна раскрыла свои глаза и издала ужасный крик.

Несчастный Эскин, от страха он выронил и нитку, и иголку, и эту самую злополучную юбку, и был таков. Он даже не помнил, как он убегал из квартиры, а потом до поздней ночи бродил по городу.

Только ночью он решился войти в свою квартиру. Клавдии Ивановны уже не было, но осталась ее записка на столе: «Какой же ты смешной дурачок!»

– Я, дурачок?! – в негодовании заплакал Эскин, – Я ей молнию зашил, а она – дурачок! Сама дура, напугала меня до смерти! До сих пор дрожу как цуцик! К черту этих баб! К черту! Одни только беды от них! Одни беды! Клянусь, больше не подойду ни к одной из них!

Глава 2. Колдунья

– Жизнь, она штука сложная, я бы даже сказал, непредсказуемая, и как ее не обдумывай, как не приспосабливайся к ней, она все равно оставит тебя в дураках! – говорил Эскину его друг – сокурсник Иван Иванович Секин.

Они сидели вместе на лавочке возле Чистых прудов и пили пиво.

– А я вот решил с бабами больше никаких дел не иметь, – неожиданно для самого себя высказался Эскин.

– Ну, это ты зря, – глубокомысленно вздохнул Секин, – без баб нам никак нельзя! Без баб ты или алкоголиком или голубым можешь сделаться.

– Да, ну, – стыдливо покраснел Секин.

– Да ну, не да ну, а Жора из третьей группы в «Голубую Луну» стал ходить, – усмехнулся Секин.

– Это в какую еще «Луну»? – удивился Эскин.

– Кабак такой ночной! Там одни только мальчики собираются. Одни как бабы одеваются и красятся, а другие с этими бабами шуры-муры заводят!

– Да, это мне не угрожает, – махнул рукой Эскин, расплескивая пиво из кружки.

– А я тебе все-таки советую найти бабу! – Секин солидным басом озвучил свою мысль.

– Да, где их найдешь, хорошеньких-то, – огорченно завздыхал Секин, – уже поди всех разобрали!

– Ну и дурачок же ты, – засмеялся Секин.

– Можно подумать, что ты умный, – обиделся Эскин.

– Ладно, ты уж не обижайся, – уже с пониманием взглянул на него Секин, – купи литературу какую-нибудь научную о сексе, почитай, поизучай, а потом сходи в какой-нибудь театр. Сейчас, знаешь, сколько одиноких баб по театрам шастает! Их хлебом не корми, мужика давай! Кешу знаешь из пятой группы?!

– Знаю, – боязливо поежился Эскин.

– Так вот, этот м*дак на одном из спектаклей «Ленкома» такую богатую бабу подцепил, что уже третий месяц подряд то в Грецию, то на Гавайи летает!

– Да, уж, – почесал затылок Эскин, – бывают случаи!

– А Гошу из первой группы знаешь?

– Знаю, – ответил Эскин, хотя никакого Гоши даже в глаза не видел.

– А этот раздолбай в «Современнике» с Кларой Новиковой познакомился и с ней в Объединенные Арабские Эмираты укатил!

– А кто такая Клара Новицкая?!

– Ну, ты и даешь, – чуть не поперхнулся пивом Иван Секин, – она ж с экранов телевизоров не слезает! Юмористка известная!

– Не люблю, когда женщины шутят, – нахмурился Эскин.

– Да, наверное, ты прав, – задумался Секин, – некоторые бабы с возрастом от смеха даже в трусы мочатся!

– Это как? – удивился Эскин.

– А так, как засмеются, так и обоссутся! – засмеялся Секин.

– Странно, – с недоверием поглядел ему в глаза Эскин.

– Да уж, в жизни странностей хватает, – согласился с ним Секин.

После разговора с Секиным Эскин всю ночь не мог уснуть, всю ночь ему снились какие-то кошмары, какие-то бабы, которые сначала над ним громко смеялись, а потом прямо из-под юбки пускали ему в лицо мощную струю. Эскин захлебывался и кричал о помощи, а его всегда спасал Секин, но потом Секин его журил и начинал увещевать, чтобы Эскин тут же шел с кем-нибудь знакомиться.

Тогда Эскин прятался от Секина в шкафу, но Секин его и оттуда вытаскивал за ухо и сразу подводил к какой-нибудь красавице. Красавица краснела, потом смеялась и тут же ссалась. Потом прибегал его дедушка с белым судном и просил у него его купить.

– Дед, ты же умер, откуда ты взялся-то?! – удивлялся Эскин.

– Не все ли равно, земля иль говно, – смеялся дед, размахивая пустым судном, пока какая-то беленькая дамочка не выхватывала у него из рук это судно.

– Караул, убивают! – заорал дед и Эскин тут же проснулся, а потом подбежал к зеркалу и долго, со злорадной ухмылкой вглядывался в свое отражение. Почему-то ему оно нравилось.

– Я красивый, – говорил сам себе Эскин, – а поэтому меня обязательно можно полюбить!

– А, следовательно, я должен в кого-нибудь влюбиться! Влюбиться и если хватит сил – жениться!

С этой целью Эскин этим же днем купил себе книгу «Техника секса». Однако, прочитав ее за неделю от корки до корки, Эскин никак не мог представить себе ни свою будущую возлюбленную, ни предстоящее с ней знакомство.

От безысходности Эскин даже купил у одного знакомого пистолет «ТТ», на всякий случай, если вдруг захочется застрелиться! И все же тоска Эскина вскоре прошла, особенно с того самого момента, когда ему посчастливилось купить с рук на рынке книгу Бюхнера «Как завоевать сердце настоящей женщины».

В книге рисовалась подробная картина знакомства, а в последствие и дружбы, быстро и гармонично перерастающей в любовь.

Куча необходимых советов, наглядно проиллюстрированных фотографиями, воодушевила Эскина. Особенно его заинтересовал случай, когда его знакомая вдруг окажется более интеллектуальной особой.

В этом случае Бюхнер советовал молчать и чаще улыбаться, соглашаясь со всем, о чем будет говорить твоя мудрая собеседница. В общем, Эскин был готов во всех смыслах влюбиться в более или менее подходящую женщину.

Так же он решил последовать совету Секина и сходить в какой-нибудь театр. С этой целью он около часа расспрашивал продавца театральных билетов, где идет самая приличная постановка и какой театр самый вместительный, то есть где больше всего народу.

Самым вместительным театром оказался Большой, но билетов в Большой не было, поэтому Эскин решил довольствоваться МХАТом.

Эскин неожиданно почувствовал, что в этом театре он обязательно сможет подцепить вполне приличную даму, недаром же он назывался художественным. Наконец долгожданный вечер настал, и Эскин попал во МХАТ.

Целый час до антракта он тупо глядел на сцену и с нетерпением ждал, когда же объявят антракт. Поглядывая на увлеченных спектаклем зрителей, Эскин видел слишком много семейных пар и впадал в меланхолию. По сцене бегали полуголые актеры и орали какие-то несусветные вещи.

– Бал сатаны, бал сатаны! – орала сильно обнаженная девица, укрытая специально дырявым балдахином.

«Все-таки грудь у нее совсем крошечная», – с сожалением отметил про себя Эскин. Какая-то Маргарита вставила промеж ног швабру и бегала с ней по сцене, изображая летающую ведьму. Спектакль, конечно, был скучный, но швабра между обнаженных стройных ног Маргариты заметно взволновала Эскина. «Это же фаллический символ», – осенило его. А когда начался антракт, Эскин как опытный охотник, одним из первых покинул зал, уже высматривая добычу. Женщин, конечно, было очень много, но все же одиноких разглядеть было сложно, поскольку многие мужья, воспользовавшись антрактом, вставали у буфета в очередь за пивом, в то время как некоторые их жены, также пользуясь случаем, искали явно сладких приключений. К тому же сам Эскин был так взволнован, что от волнения готов был кинуться к любой симпатичной женщине. «Прямо глаза разбегаются! Сколько же их много!» – думал бедный Эскин. Неожиданно на лестнице его внимание привлекла очень миленькая дамочка, игриво поглядывающая на него, и как бы манящая его помахиванием маленькой сумочки.

– А с вами можно, – едва прошептал Эскин, покрываясь потом, и краснея.

– Конечно, можно, – улыбнулась она, – меня зовут Сонечкой, только меня сейчас в буфете ждет подруга, и я очень-очень тороплюсь! – и, вырвав из рук ошеломленного Эскина заранее отпечатанную на компьютере визитку с его телефоном, быстро растворилась в толпе.

На визитке Эскин обозначил себя как специалиста по парапсихологии и аномальным явлениям, а также как психоаналитика по семейным проблемам. Как ему казалось, это придавало какую-то серьезную значимость его задумчивому виду.

Впрочем, знакомство с Соней вселило в Эскина такую уверенность в себе, что он был уже на седьмом небе от счастья. Их общение показалось ему уже таким близким и теплым на ощупь, что он даже не пытался выследить Соню в толпе зрителей. К тому же Соня обещала ему позвонить завтра же днем и договориться с ним о встрече. Теперь Эскин стал лихорадочно обдумывать свои действия на завтра.

С утра он решил не ходить ни на какую учебу и тут же купить бутылку шампанского, ананасы, конфеты и цветы. Потом он решил выучить на память два стихотворения А. С. Пушкина, чтобы уж совсем не показаться Сонечке флегматичным дебилом, и постараться еще несколько раз прочитать книгу Бюхнера «Как завоевать сердце настоящей женщины», и даже по возможности из трех глав: «Знакомство», «Общение по интересам» и «Моя первая интимная связь» сделать необходимые выписки, чтобы потом не забывать ни один из полезных советов Бюхнера во время общения с Соней.

– Как мимолетное виденье, как гений чистой красоты! – орал Эскин, дефилируя по комнате под равномерный стук соседей в стенку. Как думалось Эскину, и поэты и люди просто влюбленные в поэзию должны были очень бурно выражать свои чувства.

– Как мимолетное виденье! – опять заорал Эскин и тут же прозвенел звонок.

«Наверное, сволочи – соседи», – подумал он, когда взял телефон, и уже было хотел сказать, что сейчас день и плевать он хотел на них, но из трубки раздался нежный голосок Сони.

– Соня, Сонечка! – умилился от восторга Эскин. – Где вы и что с вами?! Я вас хочу встретить!

– Я лучше к вам приеду сама! – резко оборвала его Соня. – Диктуйте адрес!

– Да, да, да, – озадаченно вздохнул Эскин, и чуть-чуть заикаясь от волнения, продиктовал свой адрес.

– Жди через час! – сказала, как будто скомандовала Соня и мгновенно исчезла.

«Наверное, у нее в роду военные, – подумал Эскин, – военные, большие, здоровенные!» И все же сердце его громко забилось от предвкушаемой встречи. Он уже не учил никаких стихов, не заглядывал в книгу Бюхнера, а осторожно резал ананасы и выставлял на стол все свои закуски.

О, если бы только Эскин знал, во власти каких неведомых чар он оказался, и какой безумной и к тому же замужней женщины, женщины мало удовлетворяемой своим мужем, а поэтому ищущей острых ощущений всегда на стороне. Соня ехала к Эскину быстро, и не оглядываясь, она сама с восторгом предвкушала объятия наивного.

«Наверное, еще неопытный», – с улыбкой думала она, нисколько не подозревая, что за ней по пятам уже следует ее обманутый муж – Глеб Собакин.

«Будь ты проклята!» – думал про себя Глеб Собакин, судорожно сжимая под пальто заблаговременно наточенный топор. Когда же за Соней захлопнулась дверь квартиры Льва Абрамовича Эскина, Глеб остановился, с трудом сдерживая свое шумное дыхание, ведь он пробежал шесть этажей, пока его Соня ехала в лифте, и все же он успел разглядеть номер квартиры, в которую она попала.

«Сразу не надо, пусть сначала улягутся», – подумал Глеб Собакин, с удовлетворением разглядывая деревянную филенчатую дверь Льва Абрамовича Эскина.

Можно сказать, что предчувствие Глеба вполне оправдалось. Соня мгновенно окрутила Эскина и уже через десять минуты лежала с ним в кровати.

– Я еще никак и ни с кем, – стыдливо закрывая глазки, прошептал Эскин.

– Лиха беда начало, – засмеялась Соня и весьма проворно стащила брюки и трусы с Эскина.

Она приветливо раздвинула перед ним ноги, но тем не менее очень яростно вцепилась в его левое ухо зубами.

– Оторвись! – чуть было не закричал Эскин, но тут же осекся, испытав яркое наслаждение. Буквально через четверть часа Эскин находился уже на вершине земного блаженства, когда вдруг послышались ужасно громкие удары в дверь.

Уже по первым двум ударам можно было определить, что в дверь не стучали, а нахально и деловито ломали!

«Это мой муж!» – истошно завопила Соня, быстро вскакивая с кровати. Эскин сразу понял, что свершилось что-то непредвиденное.

Однако, имея в своей голове множество полезных советов Бюхнера, Эскин напрягся и мигом выскочил из кровати.

Догадавшись по последнему звуку, долетевшему из коридора, что входная дверь уже разбита, Эскин закрыл дверь, соединявшую зал и коридор на щеколду, и тут же кинулся перед дверью выстраивать произвольную баррикаду из чешской стенки и мягкой немецкой мебели, купленной ему дядей Абрамом. Соня ревела, как иерихонская труба.

Она лежала на полу в позе свернувшегося калачиком эмбриона.

– Да, сделай ты хоть что-нибудь! Позвони хотя бы в милицию, черт возьми! – заорал на нее еще более взволнованный Эскин, но Соня оставалась совершенно безучастной ко всему, со стороны казалось, что она решила уйти из этого мира и никого не трогать, лишь бы только хотя бы раз в новолуние испытывать какой-нибудь умопомрачительный оргазм.

Тогда Эскин сам набрал номер милиции, и дрожащим, очень часто захлебывающимся от волнения, голосом сообщил о разыгрывающейся в его доме драме.

– А вы, случайно, не шутите? – спросил его дежурный.

– Да, какие тут могут быть шуточки, когда моя жизнь уже висит на волоске! – завопил в трубку Эскин.

– Успокойтесь, сейчас приедем, – пообещал ему дежурный, и в этот момент верхняя часть двери, соединяющая коридор и зал, отлетела от удара топора, и тут же из-за груды наваленной мебели показалось ужасно искаженное злобой лицо Глеба Собакина.

– Ну что, гады?! Добились, своего?! – заорал Глеб Собакин, разрубая топором угол антресоли чешской стенки, лежащей у двери.

– Ну, сделайте хоть что-нибудь! – прижалась к Эскину надрывно плачущая Соня.

– Сейчас, дорогая, сейчас, – и Эскин нежно оттолкнув от себя Соню, тут же бросился в кухню. Там он очень быстро вытащил из шкафа банку с дихлофосом, и обернув ее полотенцем, обратно подбежал к куче уже разваливающейся мебели, которую продолжал крушить в безумии Глеб Собакин, и направил мощную струю ему в лицо.

– Ай, сука! – зарычал Собакин, падая на пол.

– Куда нас только не влечет окаянный вихрь случайных приключений, – глубоко вздохнул Эскин и снова принялся нагромождать в проходе оставшуюся мебель. Немного пришедшая в себя Соня тоже кинулась ему помогать.

– Странно, а почему ты мне сразу не сказала, что у тебя есть муж?! – удивился Эскин.

– Ты что, разве не говорила ему, что у тебя есть я?! – послышался за грудой мебели глухой бас Глеба Собакина.

– Да идите вы все на хрен! – заревела Соня и убежала в соседнюю комнату.

– Вот, дуреха, – сказал, поднимаясь с пола Собакин, – всех окрутила! Слушай, друг, ты уж меня извини за все, я же не знал, что ты не знал, что она замужем! Так что извини меня, а я уже, пожалуй, пойду домой!

– Подождите, подождите! Вы мне все тут размолотили, а теперь уходите?! – возмутился Эскин. – Уж подождали бы, сейчас милиция приедет?

– Вот только милиции еще мне и не хватало, – захохотал Глеб Собакин, и плутовато подмигнув Эскину, быстро выбежал из квартиры.

– Он что, уже ушел, – вышла из комнаты нервно озираясь по сторонам, Соня, – ну, тогда я тоже пошла!

Она принялась откидывать в проходе разрубленный пополам диван и кучу щепок, оставшихся от чешской стенки.

– Эй, эй, постой-ка, – опомнился Эскин, – вы мне все тут разбомбили к чертовой матери, а теперь бежать?! Не пущу!

– Тогда я скажу, мой дорогой, что ты меня изнасиловал! – неожиданно усмехнулась Соня.

– А, иди-ка ты к черту! – по-детски заревел Эскин, присаживаясь на, чудом уцелевшее, кресло.

– Ну, ладно, малыш, не сердись, – Соня поцеловала Эскина на прощанье и убежала.

Эскин сразу как-то немного успокоился и, выйдя на балкон, закурил. Уже через пару минут он видел, как из подъезда его дома выбегала Соня. Ее разбросанные во все стороны ярко-рыжие волосы напоминали ему сказочный образ коварной и злой колдуньи.

– А ведь и на самом деле колдунья, – прошептал Эскин и со страхом перекрестился.

Глава 3. Сошедшие с ума

Милиция к счастью, в этот день так и не приехала. Эскину не хотелось рассказывать глубоко лично-интимную историю совершенно посторонним людям, и тем более устраивать из всего этого какое-то уголовное разбирательство.

Всю разломанную мебель он выкинул на помойку, а отцу по телефону сообщил, что его обокрали.

– Ты хоть в милицию-то обращался?! – спрашивал дядя Абрам.

– Обращался, да что толку! – соврал Эскин, радуясь, что отец в эту минуту не видит его.

– Ну, ладно, – вздохнул дядя Абрам, – я вышлю тебе денег, ты уж сам купи себе мебель!

– Конечно, – обрадовался Эскин.

– А ты случайно никого к себе не водил?! – спросил дядя Абрам.

– Нет, никого, – опять соврал Эскин, и опять порадовался, что он его не видит.

– Ну, ладно, – вздохнул с каким-то пониманием дядя Абрам, – ты уж, Лева, будь осторожней.

Потом трубку взяла мать.

– Ну, как ты там сыночек?!

– Все нормально, хорошо, – бодро отозвался Эскин.

– Да, как хорошо, если тебя обокрали?! – заплакала мать.

– Ну, я-то ведь жив, здоров! – вздохнул, краснея, Эскин.

– Теперь тебе надо дверь железную ставить!

– Я уже поставил, – Эскин действительно в этот день поставил в свою квартиру железную дверь.

– Вот и молодец! – обрадовалась мать.

Она еще долго его увещевала, взяв с него не одно, а несколько обещаний быть хорошим и спокойным мальчиком.

Разговор с родителями оставил в душе у Эскина какой-то скверный отпечаток. Он чувствовал, что они не заслуживали с его стороны такого наглого вранья, но ничего не мог поделать с собой.

Не рассказывать же им эту глупую и дикую историю.

А спустя какое-то время он вдруг вспомнил, что когда ему звонила Соня, то в памяти его телефона остался ее номер.

Как ни странно, но он с необыкновенным вожделением подумал о новой встрече с ней.

Он позвонил ей днем, когда по его рассуждению, она должна была быть на своей работе.

– Кто это?! – отозвалась с беспокойством Соня, еще не узнавая голоса Эскина.

– Твой старый знакомый, – закашлялся от смеха Эскин.

– А, это ты, малыш, – уже с иронией отозвалась Соня, – думаю, нам незачем встречаться!

– А я тебе говорю, что ты приедешь ко мне, когда этого захочу я! – заговорил вдруг осмелевшим голосом Эскин.

– Думаешь, я испугалась тебя? – по ее голосу было видно, что она действительно взволнованна.

– Ты приедешь ко мне завтра, ровно в полдень, в 12 часов дня, а если не приедешь…

– Можешь не договаривать, – вздохнула Соня.

Ее глубокий вдох доставил Эскину истинное удовольствие.

Он даже не хотел так резко обрывать с ней беседу, но боялся, что слишком увлечется ее страхом.

«Страх женщины вообще очень притягательная вещь, – подумал Эскин, – а может это даже и не страх, а какая-то животная покорность, с которой тело в обладанье отдают?»

После этого разговора он еще долго бродил по квартире. Мебель пока можно было и не покупать, в комнате стояли кровать и шкаф с письменным столом и компьютером, а пустой зал был ему нужен при встрече с Соней, чтобы она еще раз увидела дело рук своего обманутого мужа, и за одно это продолжала обманывать его дальше.

В самом ощущении этой принудительно-любовной связи была какая-то мучительная сладость, какое-то хмельное упоение ее готовностью отдаваться ему за случайно причиненный ущерб. Как будто он был ее хозяин, а она его рабыней и наложницей.

«А почему бы, не похлестать ее, в конце концов, она это вполне заслужила, – подумал Эскин, но тут же отверг эту мысль. – Это извращенные идиоты хлещут себя или себе подобных, а я буду любить ее естественно, и постоянно внушать ей эту любовь, буду ласкать до тех пор ее тело, пока не почувствую взаимности. Что может быть краше взаимного притяжения двух тел. Она считала меня наивным неискушенным ребенком, что ж, пусть теперь как можно дольше чувствует меня как искушенного и зрелого мужчину».

Этого часа Эскин ждал с безумным нетерпением, он не спал всю ночь и думал, представляя себе, как все будет происходить. Она вошла в его квартиру как робкий зверек. Пустой зал на самом деле произвел на нее ошеломляющее впечатление.

Для эффектной наглядности Эскин даже оставил в углу груду осколков стекла от посуды и чешского шкафа.

– Милиция была?! – спросила дрогнувшим голосом Соня.

– Была, – усмехнулся Эскин.

– Ты что-нибудь сказал?!

– Сказал!

– Что?!

– Разве это так важно, – улыбнулся он и поцеловал ее.

Она пыталась отвести от поцелуя свои губы, но Эскин с силой притянул ее к себе и жадно поцеловал в губы, запустив свой язык в нее, в ее нежный ротик.

Она тревожно задышала, стыдливо прикрыв глаза. Эскин легко подтолкнул ее в комнату и там уже повалил на постель.

Он сам быстро срывал с нее одежду, а она плакала, ей было стыдно и унизительно, как он и предполагал, а ему было все равно хорошо, как зверь он лег на нее и с ослепительной вспышкой своего взгляда вошел в ее податливое лоно, лоно замужней женщины.

Еще он сделал засос на ее груди, предвкушая, как она потом будет прятать грудь от своего мужа. И тут же он излил в нее семя. Он вдруг захотел, чтобы Соня родила от него, это было бы самой прекрасной местью за весь ужас, который он недавно пережил по ее вине. Соня зарыдала, а вскоре забылась в его горячих объятьях.

Эскин не уставая, обладал ею уже несколько раз, и всякий раз испытывал от этого безумное наслаждение.

Это тело казалось ему сказкой, сказкой-Афродитой, созданной как в мифе из морской пены. Потом он гладил ее рыжие кудри и нашептывал запомнившееся ему стихотворение А. С. Пушкина.

– Как мимолетное виденье, как гений чистой красоты, – шептал он.

– Не чистой, а грязной, – всхлипнула она.

– Да хоть какой угодно, – сжал ее в своих объятиях Эскин и снова запустил свой уд в ее волшебную пещерку. Не ожидая с его стороны такого яркого взрыва чувств, она неожиданно простонала.

– Прекрасно, прекрасно, – восхищенно зашептал Эскин и слился с ее нежными губами.

– Ты не просто чудо, ты Иуда, – улыбнулась уже после пришедшая в себя Соня.

– Я же знал, что заставлю тебя почувствовать меня мужчиной, – самодовольно поглядел на нее Эскин, и почувствовать тебя – меня изнутри.

– Да уж, – вздохнула Соня, – теперь ты будешь пользоваться мной как вещью.

– А разве это так плохо?! – возразил Эскин. – Везде есть какие-то свои плюсы! Кстати, Глеб с тобой не разводится!

– Он простил меня, и я ему поклялась жизнью своей матери, что больше никогда не изменю ему, – заплакала Соня.

– Да, ну, прямо какой-то детский сад, – заулыбался Эскин, уже одеваясь.

– Может, ты больше не будешь мне звонить? – всхлипнула Соня.

– Нет, буду, – Эскин вдруг вытащил у нее из сумочки паспорт и внимательно просмотрел его.

– Неужели тебе не противно?! – удивилась Соня.

– Нет, – замотал головой Эскин, положив паспорт обратно в сумочку, – ты сама сделала меня таким. Ты лишила меня невинности, твой супруг сломал дверь в мою квартиру, мебель!

– И что же, теперь я всю жизнь буду за это расплачиваться?! – закричала Соня.

– Ты, знаешь, мои соседи стали почему-то очень тихими, – вдруг задумался Эскин, – даже в тот самый день они не стучали в мою стенку!

– Может, они куда-нибудь уехали, – предположила Соня.

– Вполне возможно, – согласился Эскин.

Они поглядели друг на друга и неожиданно рассмеялись. Было в этом смехе что-то объединяющее их запутавшиеся друг в друге души.

– Знаешь, – улыбнулась Соня с виноватым видом, – я, конечно, могу с тобой встречаться, но только два раза в неделю. Я просто не могу так часто отпрашиваться с работы!

– Это меня вполне устраивает, – Эскин подошел к ней и по хозяйски потрепал ее рыжие кудри.

– А еще что тебя устраивает?! – обиженно вздохнула Соня.

– Ты меня устраиваешь во всех смыслах и качествах! – засмеялся Эскин.

– Какой ты все-таки напыщенный и самодовольный, – возмутилась Соня.

– Не самодовольный, а самодостаточный, – еще больше развеселился Эскин.

Его очень умиляла ее растерянность и слабые вспышки гнева. Она огрызалась, но огрызалась как послушная кошка. Эскину нравилось ее гибкое и немного полное тело зрелой женщины, ему нравилась ее спина, густо усеянная родинками и веснушками, ее золотые почти невидимые усики над верхней губой, ее пухлые губы и небольшой животик, слегка покрытый золотистыми волосами, и ее огненный ярко-красный лобок, который возбуждал его больше всего.

Наверное, ее мужа тоже притягивал этот огненный лобок, и по этой странной метафизической причине он тоже не мог с ней расстаться. Что же, тем хуже для него.

– А ты не хочешь быть моей женой?! – спросил ее Эскин.

– Я, что, сумасшедшая?! – ее глаза посверкивали гневом. Она дышала как сердитая обиженная самка.

Ее гнев неожиданно пробудил в Эскине желание, и быстро сорвав с себя одежду, он снова бросился на нее.

На этот раз это был какой-то осмысленный акт. Каждое движение своего тела внутри нее он наполнял таким жарким вздохом и такой яркой истомой, что вскоре зрачки ее глаз скрылись под веками, украшенные длинными огненно-рыжими ресницами, открывая безумные белки ее глаз.

Этот стон, он вырвал из нее как признание в собственном поражении и в подчинении ее здорового молодого тела его мгновенно отвердевающему уду.

Уду, на который он нанизывал страстные монологи о своей любви, которую он так быстро и жадно обнаруживал во всех складках ее еще цветущей плоти.

Ее плоть засасывала и сжимала его как хищный цветок, цветок, питающийся и готовый всегда питаться его бурно изливающимся семенем.

– Ты читала Платона?! – спросил ее часом позже Эскин.

Она лежала уставшая и беззащитная. Ее тело как изваяние из нежного розового мрамора застыло в его крепких объятиях. Он тихо сжал ее, и она едва шевельнулась.

– Ты о чем-то меня спросил?! – прошептала она.

– Нет, – соврал Эскин. Теперь он не стыдился своей лжи.

Она была вся в воспоминаниях своих недавних ощущений.

Она лизала его, как собака своего щенка, вылизывая каждый сантиметр его шеи, щеки, живота, она как будто в наркотическом бреду глотала его уд, но он продолжал оставаться маленьким и сморщенным созданием.

В какое-то мгновение ему даже показалось, что земля уплывает у него из-под ног.

– Ты сошла с ума, – прошептал Эскин.

– Ты сам виноват, – прошептала в ответ Соня.

– Значит, мы оба сошли с ума, – уже обрадовался Эскин, – наверное, это от счастья?!

– Не знаю, – вздохнула Соня и мечтательно поглядела в окно. За окном накрапывал дождь, и его слезы медленно сползали по стеклу.

– Если хочешь, можешь ко мне не приходить, – грустно вздохнул Эскин.

– Я не знаю, я совсем ничего не знаю, – она глядела в окно и как будто ничего там не видела. Дождь шел, а они молчали, едва обнимая друг друга.

Эскин тоже глядел в окно, ему хотелось даже вылететь из него, навсегда, запомнив это обнаженное нежное тело, эти ярко-красные волосы на лобке и ее то ли синие, то ли зеленые от плача глаза.

Он глядел в ее глаза и видел небо, небо отражалось в них как в зеркале, это было так очевидно, что он расплакался.

Теперь они плакали вместе, с безумной жалостью обнимая друг друга, еще совсем не подозревая, что у железной двери стоит, хищно поблескивая злыми глазами, Глеб Собакин и держит у себя под пальто уже совершенно бесполезный топор.

– Надо бы болгарку, – тяжело вздохнул Собакин и медленно, с тихим плачем начал спускаться вниз, по лестнице.

Глава 4. Дважды сошедшие с ума

Звук болгарки, похожий больше всего на ужасный визг поросенка, которого режут, почти сразу же парализовал Соню.

Она уже не плакала и не кричала, а просто как сомнамбула глядела на Эскина остекленевшими глазами.

– Ты, что, испугалась?! – добродушно улыбнулся Эскин. – Ну, пусть разрезает дверь болгаркой, а мне все равно!

– Как все равно?! – прошептала с глубоким придыханием Соня. – Он же нас сейчас убьет!

– Пусть только попробует, – усмехнулся Эскин и, подойдя к письменному столу, достал пистолет «ТТ».

– Да, вы же убьете, друг друга?! – перепугалась Соня, уже одеваясь.

– Не думаю, – хмыкнул Эскин, тоже набрасывая на себя рубаху. Они уже почти оделись, когда Глеб Собакин со своим новым топором с цветной резиновой ручкой, вбежал в комнату.

– Ну, что, сволочи, попались! – со злорадной усмешкой заорал он, ног тут же замолчал, увидев в правой руке Эскина черный пистолет, чье дуло было направлено в него.

– Да, это, небось, игрушка, – усмехнулся Собакин, и тут же прогремел выстрел. Пуля выбила из его рук топор, а сам Глеб Собакин поморщился, дуя на свои ноющие от боли пальцы.

– Пожалуйста, не стреляй в него, – взмолилась Соня.

– А я не в него стрелял, я только в топор, – начал оправдываться перед ней Эскин.

– Ты, что, бандита, что ли себе нашла?! – с перепугу заорал Глеб Собакин.

Тут же в стену послушались глухие удары и истошные вопли соседей.

– Пожалуйста, тише, – взмолился Эскин.

– Вот, Хуэм-Моэм, тише, сам чуть яйца мне не отстрелил, – возмущенно зашептал Собакин.

– Ну, вы же сами обещали изрубить нас топором! – заспорил Эскин.

– Ни х*е-себе, да ничего я не обещал! – прошептал еще тише Собакин.

– Глеб, ну, почему ты материшься? Это же нехорошо, – огорченно вздохнула Соня.

– А изменять мужу хорошо? – Собакин неожиданно залился слезами и присел на пол, рядом с топором.

Эскин опять приподнял дуло пистолета, ожидая от Собакина очередного сюрприза.

– Слушай, опусти, пожалуйста, пистолет! Не видишь, ему плохо! – рассердилась Соня.

– Как же вы все мне надоели! – закричал Эскин. В стену опять прозвучали глухие удары.

– Они, что, ненормальные что ли?! – усмехнулся сквозь слезы Собакин.

– Что-то вроде этого, – засмеялся Эскин.

– Слушай, давай мириться, – Собакин вдруг протянул Эскину руку.

Удивленный Эскин быстро спрятал пистолет в карман и пожал Собакину руку.

Через четверть часа они втроем уже сидели за одним столом на кухне и пили водку, закусывая ее солеными огурцами.

– Я тебе, вот, что скажу, – заговорил уже вполне успокоившийся Собакин, – если хотите встречайтесь, когда угодно и где угодно, только вечер, ночь и все выходные – Сонька моя.

– А ты у меня спросил?! – обиделась Соня.

Эскин молчаливо пожал плечами. Он вообще не понимал, как можно втроем и в такой ситуации обсуждать такие интимные вещи.

– А ты чего молчишь, – обратилась к нему обиженная Соня.

– Вы супруги, вы и решайте, – вздохнул Эскин.

– Ни х*э, хэ-хэ, сам кашу заварил, а мы, значит, разбирайся! – обозлился Глеб Собакин.

– Опять ты материшься! – с укором взглянула на него Соня. – Чему тебя только в школе учили?!

– Ничему меня не учили, – Собакин был уже весь на нервах. Казалось, еще немного и он опят побежит хвататься за свой топор.

– Вообще-то я предлагал ей с вами развестись и жениться на мне, – быстро заговорил Эскин.

– Ну, уж, х*юшки! – Глеб Собакин отчаянно завращал глазами, будто ища что-то острое.

Эскин пугливо убрал со стола нож и швырнул его в ящик.

– Думаешь, я убивец, да, – усмехнулся Собакин, – нет, я просто несчастный рогоносец!

– Кстати, вы хотите мне заплатить за испорченную мебель?! – вспомнил вдруг Эскин о мебели. – И за дверь, кстати, тоже?!

– Н-да, – Глеб Собакин мрачно замолчал, и, выпив стакан, захрустел огурцом. Атмосфера за столом накалилась. Казалось, еще немного и двое мужчин сцепятся друг с другом.

– Что вы все молчите-то?! – боязливо поежилась Соня. – Поговорили бы о чем-нибудь!

– Чего ты все издеваешься-то, наставила рога мужу, а теперь издевается, – обиженно вздохнул Глеб Собакин.

– Послушайте, – вмешался Эскин, – надо прийти к какому-то общему знаменателю! Нельзя же все время собачиться!

– Вот и я говорю, – уже заулыбался Собакин, – пусть она к вам днем приходит, а вечером идет домой!

– Послушайте, но так же нельзя, – смущенно заулыбался Эскин, – я понимаю. Если бы никто из нас не знал про это, а так получается как-то странно очень.

– Так надо просто сделать вид, что никто ничего не знает! – засмеялся добродушно Собакин. – Что мы, не сможем этого, что ли?!

– В принципе сможем, – вздохнул Эскин, с жалостью глядя на Соню, – но пусть она сама скажет, выразит свое мнение!

– А зачем?! – сощурился хитро Собакин, – как мы решим, так и будет! Ну, что, по рукам! – он протянул свою руку Эскину.

Эскин с некоторой опаской пожал ее, хотя совсем не хотел этого делать.

– Ну, вы рехнулись что ли, – закричала Соня, – или может, мы в каменном веке живем?!

– Насчет века не знаю, а камней ты за пазухой немало таскаешь, – угрюмо взглянул на нее Собакин.

– Все-таки надо что-то решать?! – вслух задумался Эскин.

– А разве мы не решили, – приблизил к нему свое злое лицо Собакин, – или хересу бутылку, или х*эм по затылку?!

– Успокойся и прекрати ругаться матом! – нахмурилась Соня.

– Извини! Извини! – замахал руками Собакин. – Вообще-то я культурный человек, просто это у меня от волнения, – с виноватой улыбкой обратился он к Эскину.

«Все-таки, кажется, у него не все дома, – подумал Эскин, – и надо же было мне связаться с этой чертовой семейкой!»

– Я вижу, ты уже от нас устал, – засмеялся Собакин и налив всем в стаканы водку, поднял свой стакан, – ну, что, слабо нам всем выпить за всеобщую любовь и спокойствие?!

Эскин с Соней с заметной тенью беспокойства подняли стаканы и чокнулись.

– Пить всем до дна! – заорал Собакин, и Соня с Эскиным от страха выпили всю водку.

– Ну, что, – засмеялся Собакин, – а не хотели! А теперь целуйтесь, целуйтесь, ребята!

– А если мы не хотим?! – вежливо кашлянул в кулак Эскин.

Лицо его уже все покраснело, и он глядел теперь в глаза Глеба Собакина без всякого страха.

– Давай все-таки поцелуемся, чего его обижать, – испуганно прошептала Соня.

– Мы что, на свадьбе, что ли, – выразил свой протест Эскин.

– Конечно, на ней самой, – усмехнулся, подмигивая ему, Собакин, – на собачьей свадьбе! Знаешь, когда двое кобелей одну суку обхаживают, они ведь не дерутся друг с другом, а только ждут своей очереди!

Эскину неожиданно захотелось ударить в лицо Собакина, но все-таки что-то его остановило. Уж больно грустные были у Собакина глаза, сам смеется, улыбается, а глаза плачут. Огромные печальные глаза, почти как у коровы или лошади.

– Ну, что, молчишь, мой малыш? – вдруг погладила по голове Эскина Соня.

– Все-таки я здесь лишний, – встал со вздохом из-за стола Собакин.

– Подожди, не уходи, – кинулась к нему Соня и заключила его в свои объятья.

«Просто какой-то сумасшедший дом, – подумал Эскин, – еще немного и я свихнусь!»

– Ну, раз, ты так хочешь, – Собакин уже совсем успокоился и усадил Соню к себе на колени.

– Ну, что, молчишь, мой малыш? – громко засмеялся Собакин, целуя Соню в шею.

– Пожалуйста, не надо, а то он обидится, – немного отстранилась от него Соня.

– Ты, что, мне не жена, что ли?! – удивился Собакин.

– Ну, жена, жена, – зло поглядела на него Соня, покусывая губы.

– Знаете, я очень устал, – вздохнул Эскин, – к тому же уже поздно, а мне, кажется, еще надо ремонтировать дверь!

– Н-да, – с неожиданным сочувствием поглядел на него Собакин, – вообще-то я только петли срезал, так что ремонтик совсем малюсенький! – Собакин даже указательный и большой палец сложил вместе, чтобы наглядно показать Эскину, какой ему требовался ремонт.

– Действительно, тебе надо уходить, – сказала Соня, вдруг присаживаясь на колени к удивленному Эскину.

– А ты что?! – хмуро зевнул Собакин.

– Я должна с ним немного поговорить, – зевнула в ответ Соня.

– В общем, немного по*баться, – ухмыльнулся Собакин, засунув руки в карманы и забросив левую ногу на правое колено.

– Черт! Черт! Черт! – заорал Эскин, спихнув со своих колен Соню.

– Дурачок! – Соня заплакала, присев на свой стул.

– Ты жену мою не обижай, парень, – вздохнул Собакин, – я за свою жену могу хоть умереть, хоть в тюрьму сесть.

– А ты не пугай, – одернула его Соня, – видишь, он уже устал! Так что, пойдем домой!

Собакин тут же допил остаток водки прямо из горлышка бутылки и пожал уставшему Эскину руку, хотя тот ему ее и не подавал. Когда они ушли, Эскин вышел на балкон.

Он долго сопровождал их безумным взглядом и думал, что эта жизнь очень сложна и запутана, чтобы в ней хоть кто-то мог по настоящему разобраться.

Глава 5. Трижды сошедшие с ума

Первое время Эскин старался не думать про Соню.

Он, как и прежде, изредка посещал занятия в Академии Бизнеса, оплаченные его отцом, а чаще ходил в рестораны и на дискотеки. Он также безуспешно пытался познакомиться с какой-нибудь девушкой, но девушки почему-то издевательски подсмеивались над ним.

А еще он никак не мог забыть Соню и постоянно вспоминал ее молодое здоровое тело. Ее нежное лоно, ласково принимающее в себя его уд.

– Так больше нельзя! – сам себе сказал Эскин и позвонил Соне.

– Сейчас приеду! – обрадовалась Соня, уже не видевшая Эскина целую неделю.

– Ты одна приедешь?! – с тревогой спросил Эскин.

– Конечно, одна, – засмеялась она, и Эскин сразу почувствовал облегчение, как будто какая гора скатилась с плеч. Он с улыбкой стал готовиться к ее приходу.

Поставил на стол бутылку шампанского, ананасы с конфетами. Все почти как в первый раз. Соня приехала очень быстро и тут же жадно поцеловала Эскина в губы.

Они даже не садились за стол, а тут же легли в кровать.

В этот раз Эскин овладел ею сзади.

Сзади Соня почему-то напоминала ему красивую лошадь с гривой огненных волос. Она вздрагивала всем телом в такт его ловким движениям.

Они взорвались безумным восторгом одновременно, и как будто весь мир дал им почувствовать себя до корней волос, до самой глубины учащенного пульса.

Вскоре Эскин будто провалился в тумане внезапного блаженства, он поочередно целовал ее груди, иногда оставляя красные засосы возле сосков.

«Пусть этот гад помучается», – с некоторой долей удовлетворенности подумал про себя Эскин.

– Ты, знаешь, Глеб предлагает нам жить втроем, – неожиданно оборвала мысли Эскина Соня.

– Как втроем?! Он что с ума сошел? – занервничал Эскин.

– Но мы ведь и так живем втроем! – усмехнулась Соня, прижимаясь щекой к груди возбужденного собственным непониманием Эскина.

– Да, ну, чушь какая-то, – опешил Эскин, осторожно отодвигая от себя склонившуюся над ним голову Сони.

– Выходит, ты собственник, – криво усмехнулась Соня.

– Ну и что?! – Эскин смотрел на нее, как будто увидел ее только впервые.

Неожиданно зазвонил его телефон, и Эскин взял его в руку.

– Ну, что, малыш, – услышал он веселый голос Глеба Собакина, – ты согласен жить с нами втроем?!

– Я, что, больной, что ли?! – закричал в телефон Эскин, – или может, вы хотите меня в психушку упечь?!

– Эх, ты, дурачок, – засмеялся Собакин и отключился.

– Ну, почему бы нам действительно не пожить вместе, – пристала к нему Соня, – ведь можно только попробовать!

«Какой я все-таки осел, – с сожалением подумал Эскин, – ведь с самого начала было ясно, что они оба чокнутые!»

– Кстати, Глеб очень неплохо готовит мясо! – улыбнулась Соня, выжидающе поглядывая на него.

– А он сам из нас шашлык не сделает, – ехидно поглядел на нее Эскин.

– Да, он только с виду такой страшный, а на самом деле он совершенно безобидный ребенок, – засмеялась Соня, но Эскин угрюмо промолчал. Он уже пожалел, что он опять ей позвонил и теперь запросто позволяет обвести себя вокруг пальца.

– А потом он готов уступить тебе все выходные, – заговорила быстро Соня, словно боясь, что Эскин ее сейчас прервет своим тяжелым монологом, но Эскин молчал, он уже набрался от всех удивительного терпения, и думал только об одном, когда она, наконец, уйдет.

Он уже разочаровался во всем, даже любовь представлялась ему одной из самых примитивных формаций Вселенной, которая превращала его в самое жуткое и ущербное существо.

– А почему нельзя оставить все как есть?! – спросил ее наконец Эскин, собравшись с духом.

– Глеб на это не пойдет, – вздохнула Соня, – он будет думать, что я пошла не к тебе, а еще к кому-нибудь!

– Разве для него это имеет какое-нибудь значение? – засмеялся Эскин. Ему уже почудилось, что он сходит с ума, и его очень скоро куда-нибудь увезут.

– Для Глеба имеет, – заверила его Соня.

Все время, что она говорила, она не смотрела ему в глаза.

Возможно, она чувствовала, как он переживает.

– Глеб очень уважает тебя! Он видел, как ты его не испугался и стал заступаться за меня!

– Странно! – вздохнул Эскин. – У меня такое чувство, что вы все издеваетесь надо мной!

– Да, нет же, – обиделась Соня и с укором посмотрела ему в глаза.

Эскин молчал, он решил замолчать надолго, чтобы поймать истину в воздухе.

Пусть Соня будет говорить, а Эскин в это время, глядишь, и поймает свою истину. У каждого она своя! С каждой минутой Соня все больше злилась, разговаривая с Эскиным, разговаривая с Эскиным, как с приведением.

– Хочешь сделать мне больно? – презрительно улыбнулась Соня.

– Хочу, – вдруг отозвался Эскин, – хочу так заморочить тебе голову, чтобы ты больше никогда здесь не появлялась!

Соня заплакав, тут же набрала номер Глеба и сквозь слезы пожаловалась Глебу на Эскина.

– Он хочет с тобой поговорить, – протянула Соня телефон Эскину. Эскин взял телефон и тут же услышал плохо разборчивый мат:

– Ху-ху-хо-хо-бл*-ха-му-ха-х*эс-сэс!

– Слушай его сама! – Эскин отдал телефон Соне, а сам завалился на кровать.

– Ты, что, дурак, материшься-то? – немного послушав Глеба, заговорила Соня. – Я же просила тебя поговорить с ним по-человечески! А ты опять материшься! Что, хочешь приехать сюда? Он хочет приехать! – посмотрела Соня на Эскина.

– Что хотите, то и делайте, – Эскин демонстративно отвернулся к стене. Глеб вошел в квартиру через минуту. Возможно, все это время он стоял под дверью и ждал своего часа.

– Что ж ты, дорогой, жену-то нашу обижаешь?! – заговорил на удивление спокойным и ровным голосом Собакин.

– Послушайте! Оставьте меня в покое! – простонал Эскин.

– Бессовестный! Ты хотя бы лицом к нам развернулся! – закричала вдруг Соня.

Эскин повернулся к ним лицом и ахнул. Все лицо Глеба Собакина напоминало собой здоровенный красный волдырь.

– Что это с вами?! – приподнялся с постели взволнованный Эскин.

– Это я его, – всхлипнула Соня, – он о тебе всякие гадости говорил, а я обозлилась и ошпарила его кипятком!

– Видишь, как мне из-за тебя досталось? – Собакин глядел на него, будто вымаливая прощение.

– А ты еще не хочешь с нами жить!!! – обиженно вздохнула Соня.

«Придурки! Семья придурков!» О, если бы он только мог произнести эти слова вслух. Эскин улыбнулся.

Он почему-то решил им подыграть, а дальше посмотреть, что из этого получится.

– Я согласен жить с вами! – сказал он.

– А вот этого ты не хочешь?! – сказал Собакин, протянув ему под нос свой здоровенный кулак.

– Ты, что, хочешь, чтоб я опять тебя кипятком обварила, – зашумела Соня, отчего Собакин тут же притих, и даже заискивающе заулыбался. Эскину стало плохо.

Он еще тогда, в прошлый раз почувствовал, что они – психи, но как теперь отвязаться от них он не знал.

– Между прочим, я болен смертельно опасной болезнью, – заговорил Эскин, и неожиданно сам, поверив в свой обман, зарыдал.

– Значит, этот м*дозвон нас заразил! – подпрыгнул на месте Собакин, сжимая свои руки в кулаки.

– Эта болезнь не передается половым путем, – Эскин плакал, олицетворяя собой полную безнадежность.

Ему было легко заплакать от мысли, что с этими психами он еще помучается!

– Так тебя надо лечить! – всхлипнула Соня, присаживаясь к нему на кровать.

– Давай, его в больницу отвезем! – предложил Собакин.

– Пусть лучше дома лежит, – нахмурилась Соня, – я хоть за ним поухаживаю! – и немного поправила под Эскиным подушку.

– Ну, тогда надо врача на дом вызывать! – задумчиво поглядел на Эскина Собакин.

«А может это вполне нормальные люди, и я им зря морочаю голову, – подумал Эскин, – ну, хотят они жить втроем, но разве это такая уж ненормальность? При матриархате каждая женщина имела по несколько мужей, а среди некоторых народов, например в Полинезии до сих пор существует матриархат!»

– Не надо врача, у меня есть лекарство, – сдавленным голосом прошептал Эскин. В это время он краснел и потел одновременно, но происходило это от чрезмерного волнения.

– Ну, вот, я буду давать ему лекарство, – как будто немного обрадовалась Соня.

– И мы все вместе будем жить втроем, – радостно добавил свою мысль Собакин.

– Я отсюда никуда не уйду! – прошептал Эскин.

– Значит, будем жить здесь, – потер руки Собакин.

– А если отец приедет, что я ему тогда скажу?! – заволновался Эскин.

– Скажешь, что пустил на время двух студентов, сокурсников! – улыбнулась Соня.

– Но вы же намного старше меня, – вздохнул озабоченно Эскин.

– Есть и старые студенты, – успокоил его Собакин, чему-то про себя улыбаясь.

«Странно, – подумал Эскин, – я им сказал, что смертельно болен, а никто из них даже не заплакал?! Неужели они такие хитрые, что нисколько мне не верят?!»

– Раз ты так серьезно болен, то никуда не ходи, а лечись, а я себе отпуск возьму и посвящу его весь тебе, – с улыбкой прошептала Соня, и нисколько не стесняясь Глеба Собакина, прижалась к нему.

– Все-таки втроем жить хорошо! – хихикнул Собакин, подмигивая Эскину.

– Не знаю, не знаю, – смущенно отозвался Эскин.

– Эх, малыш, если б ты только знал, какая нас ждет жизнь, – мечтательно вздохнул Глеб Собакин.

– Но я же сказал, что я болен, – кусая губу, сказал Эскин.

– Ну, так, лечись! – с непониманием взглянула на него Соня.

– Но я же сказал, что смертельно болен, – Эскин с немым отчаянием глядел ей в глаза.

– А кто тебе сказал, что ты смертельно болен, – усмехнулась Соня, – может ты покажешь справку от врача с каким-нибудь диагнозом?!

«Она мне не верит», – подумал Эскин, краснея.

– А зачем тогда тебе брать отпуск?! – прошептал Эскин.

– Чтобы все время быть с тобой, – улыбнулась Соня и поцеловала его.

– Эх, как хорошо жить втроем, – опять добродушно рассмеялся Собакин.

– А в кровати мы тоже будем втроем?! – спросил Соню Эскин.

– А почему бы и нет, – ответил вместо нее Собакин.

– Дурдом, – уже вслух подумал Эскин.

– Можно и по очереди, одну ночь он, следующую ночь ты, – бодро отозвалась Соня.

Эскин покусывал губы и молчал, уже вся жизнь казалась ему каким-то безумным сном. Эти люди существовали, и значит, Богу было угодно, чтобы их сумасшедшие воззрения укладывались в одно место вместе с нравственной проповедью.

– Все больное нравственно, а все здоровое безнравственно! – вдруг озвучил мысль Эскина Глеб Собакин.

– Вы телепат?! – спросил его с ужасом Эскин.

– Нет, я амеба, – тихо рассмеялся Собакин, усаживаясь к ним третьим на кровать.

Его красное как большой волдырь лицо безумно раскачивалось из стороны в сторону. Соня в это время оставляла засосы на шее Эскина, а Эскин закрывал глаза, думая, что все это ему только снится.

Глава 6. Жизнь втроем

Эскин до сих пор никак не мог понять, как он мог дать им уговорить себя жить втроем. Ведь он изучал античную философию, христианство, эзотерические тайны древнего Востока, и вдруг его разум почему-то ослаб и он сделался совершенно безвольным человеком. Конечно, ему нравилась Соня как женщина, но присутствие ее мужа – Глеба Собакина постоянно раздражало его. Собакин часто безо всякой причины смеялся. Кроме всего прочего он редко мыл руки и почти никогда не смывал за собой в туалете.

– Не обращай внимания, все художники такие! – успокаивала его Соня.

Глеб Собакин действительно был художником. Только рисовал он почему-то одну голую Соню, то сидящую верхом на лошади, то верхом на страусе, то на голове самого Глеба Собакина.

Вместе с собой они привезли раскладушку, на которой теперь поочередно спали то Эскин, то Глеб Собакин, пока один из них удовлетворял в соседней комнате Соню. Самое ужасное, что поразило Эскина, что Соня кричала одинаково во время оргазма, что с ним, что со своим мужем!

Получалось, что она могла с одинаковым упорством любить двух мужчин сразу! Собакин вместе с собой приволок кучу мольбертов, холстов с рамками и красок, и теперь квартира сильно провоняла краской.

Эскин без конца открывал форточку, но это не помогало. Собакин писал свои картины масляными красками.

За один день он мог нарисовать три-четыре портрета своей жены Сони, которую уже давно рисовал по памяти.

Эскин был неприятно удивлен, когда на третий день их совместной жизни Собакин написал портрет Сони, которая сидела верхом на голове безумно ошарашенного Эскина. Особенно у Собакина удачно получились глаза и раскрытый рот Эскина, в который влетала толстая жирная муха.

Эта картина была явно духовно-сексуальным издевательством над Эскиным. Картины Собакина очень хорошо раскупались.

Собакин даже никуда не ходил, ему покупатели сами звонили по телефону и приходили за картинами.

После каждой продажи Глеб Собакин куда-то уходил из квартиры, а возвращался пьяным и невменяемым.

Эскин с Соней сразу запирались в комнате, а Собакин бродил по остальной части квартиры, громко матерился, курил, и обещал их убить, если они ему не откроют.

– Кажется, он сошел с ума, – шептал напуганный Эскин, уже сожалея о том, что продал свой единственный пистолет.

– Ничего страшного, – целовала его, успокаивая, Соня, – немного погорланит и уснет!

Но Собакин и не думал засыпать, он настойчиво стучал в дверь, требуя своего, поскольку был его день.

– Протрезвеешь, тогда и дам! – кричала в ответ Соня.

Их соседи давно уже не стучали в стенку. Им достаточно всего один раз услышать громкий мат Глеба Собакина, обещавшего всех укокошить, как они вообще навсегда затихли в своей квартире, как мыши в норе.

От такой жизни у Эскина на нервной почве появился запор, и теперь он мог часами заседать в туалете.

Глеба Собакина с Соней это очень возмущало, и они настойчиво предлагали Эскину сходить к врачу.

Наконец, Эскин сходил к врачу, но тот отправил его к психо-невропатологу.

Психоневропатолог посоветовал Эскину лечь в больницу, но Эскин отказался. Он почему-то боялся потерять свою Соню, за это время он так к ней привык, что до самой смерти готов был терпеть Глеба Собакина, который теперь не казался ему таким уж страшным.

– Художник есть художник, – объясняла ему Соня причудливые поступки Глеба Собакина, который и стены, и двери его квартиры тоже исписал портретами Сони.

Приемный отец Эскина – дядя Абрам – приехал совсем неожиданно, ночью когда пьяный и весь опухший от водки Глеб Собакин спал один в зале на раскладушке, а Соня с Эскиным спали в комнате, закрывшись от пьяного Собакина.

От какой-то странной любви и жалости друг к другу, они от вечера до полночи несколько раз соединялись в безумном порыве, и теперь спали как убитые, и даже не слышали звонка.

Но Глеб Собакин очень хорошо расслышал звонок и пошел открывать дверь дяде Абраму.

– Какого х*емыслия, ты так громко звонишь?! – заорал Собакин на дядю Абрама.

– Так поезд только ночью пришел, – дядя Абрам от удивления сел на свой чемодан.

– Какой на х*эй, Хуменгуэй, поезд?! Я спать хочу и нечего тут шастать! – проорал свою гневную тираду Собакин, и быстро захлопнул дверь перед изумленным взором дяди Абрама. Тогда дядя Абрам опять позвонил.

– Ну, что, х*еза, нацелил глаза?! – раскрыл дверь все еще никак не протрезвевший Собакин.

– Да, сын у меня тут, – обиженно вздохнул дядя Абрам.

– Н-да, – уже озабоченно завертелся на месте Собакин, – сын, сын?! А какой сын?!

– Мой сын! Куда вы его дели?! Отвечайте! – уже нахмурился дядя Абрам.

– Ах, Лева, что ли?! – радостно заморгал глазами Собакин.

– Он самый, – уже несколько облегченно вздохнул дядя Абрам.

– Ну, заходи-те, – добавил, смутившийся Собакин, – они с моей женой в комнате спят, так что вы их не будите! А то они устали! Я тут побуянил немного, вот они и заперлись от меня!

– Как это с вашей женой? – удивился дядя Абрам.

– Да, вы не волнуйтесь, я вам свою раскладушку уступлю, а сам себе пальтишко расстелю!!! – хохотнул Собакин, подталкивая в спину растерявшегося дядю Абрама.

– Мне бы вообще-то хотелось увидеться со своим сыном, – разволновался дядя Абрам.

– Но я же говорю, что они спят, устали, чего их будить-то?! – вздохнул Собакин. – Поспите до утра и увидитесь!

– Но я же не сплю, почему я не могу разбудить своего сына?! – рассердился дядя Абрам. – И почему вы и ваша жена находитесь здесь, в квартире моего сына?!

– Да, чего ты разбуянился-то, – огорченно поморщился Собакин, – ну, студент я, учусь с вашим сыном, и жена моя тоже студентка!

– Что-то вы не больно похожи на студента, – подозрительно взглянул на него дядя Абрам, – и в каком же вы учебном заведении учитесь?!

– В этой, как его, – задумался Собакин, – в Академии Бизнеса, мать ее *ти-то!

– Неужели там учатся такие студенты, – обеспокоено вздохнул дядя Абрам.

– Там всякие учатся, и такие, и сякие, – тихо засмеялся Собакин.

– А что это у вас все стены какими-то голыми бабами разрисованы, – изумился дядя Абрам, присаживаясь на стул в кухне.

– Это не бабы, это наша, то есть моя Сонька, – заулыбался пьяненький Собакин, – хотите я вам кофейку заварю?!

– Валяйте! – махнул рукой расстроенный дядя Абрам.

Неожиданно его взгляд остановился на разрисованном потолке, прямо по центру была изображена голая Соня, сидящая верхом на голове онемевшего от удивления Левы, в чей раскрытый рот залетела большая жирная муха.

– Это что еще такое?! – пробормотал совсем ничего не понимающий дядя Абрам.

– А это сынок ваш, – заулыбался Собакин, – а на нем Сонька сидит.

– Почему она сидит-то? Да, еще на голове?! – глухо пробормотал дядя Абрам.

– Да, хочется ей, вот и сидит, – доходчиво объяснил Глеб Собакин.

– А он, что, разрешает ей сидеть у себя на голове?! – столь аллегорический вопрос застал Собакина врасплох.

Постепенно трезвея, он почувствовал, что наговорил лишнего и теперь не знал, как отказаться от собственных слов.

– Между прочим, я психический больной! – угрожающе поглядел Собакин на дядю Абрама.

– И давно это с вами? – с сочувствием поглядел на него дядя Абрам.

– Даже не знаю, – растерялся Собакин, – кажется с прошлого века, – и подлил в остывающий кофе воды из-под крана.

– Что вы делаете?!

– Ну, я же говорю, что я больной! – и Собакин демонстративно насыпал вместо сахара соли в чашку дяде Абраму.

– Кажется, я расхотел пить кофе, – вздохнул дядя Абрам.

– Ну и зря, очень прекрасный напиток! – и Собакин сам выпил эту бурду.

– Вы сказали, что мой сын с вашей женой спят в соседней комнате, – напомнил Собакину его слова дядя Абрам.

– Да, когда у меня бывают припадки, они всегда прячутся, потому что во время припадка я могу убить, задушить, зарезать, располовинить, зажарить и даже съесть!

– Давайте вам вызовем доктора?! – уже с испугом прошептал дядя Абрам.

– Психбольницы в городе уже переполнены, так что меня не возьмут! А потом, если я еще никого пока не зарезал, то без моего согласия меня никто не заберет! – заулыбался Собакин.

– А если заплатить денег, то есть я хотел сказать заплатить за лечение, – спохватился дядя Абрам.

– У меня такое ощущение, что я сейчас кого-нибудь зарежу! – грустно поглядел на дядю Абрама Собакин.

– А вот этого делать я бы вам не советовал, – подпрыгнул на стуле дядя Абрам.

– Папа, это ты! – вбежал в кухню радостный Эскин, обнимая отца.

– Послушай, как ты с ним живешь, он же сумасшедший, – беспокойно поглядел сначала на сына, потом на Собакина дядя Абрам.

– Да, он просто стебается! – засмеялся Эскин. – Ну, значит, притворяется!

– А ты, значит, с его женой спишь! – поглядел в глаза Эскину дядя Абрам.

– Они просто спрятались, потому что я сильно буянил, – заговорил Собакин.

– Я попросил бы вас помолчать, – нахмурился дядя Абрам, – ну, что ты молчишь, Лева?!

– Да, мы живем втроем, а что, разве это запрещено?! – вошла на кухню Соня в халате, накинутом на голое тело.

Дядя Абрам от неожиданности присел на стул.

– Может, организуем застолье?! – поинтересовался Собакин.

– Давайте! – равнодушно ответил дядя Абрам, пристально глядя на краснеющего от стыда Эскина.

Соня и Собакин вытащили из холодильника продукты и стали готовить закуски, а отец с сыном сидели за столом и молча глядели друг на друга.

– Да, я полюбил эту женщину, а ее муж согласен, чтобы я любил ее тоже! – сказал Эскин, поднимая глаза на отца.

– Да уж, – тяжело вздохнул дядя Абрам.

– Эта жизнь мне нравится, она меня устраивает, – повысил голос Эскин, – и Соня тоже любит меня!

При этих словах Соня подошла и словно для наглядности поцеловала Эскина.

– А как учеба?! – спросил дядя Абрам.

– Учусь понемногу, – покраснел еще больше Эскин.

– А что мне матери сказать?!

– Не знаю, – вздохнул Эскин.

Остальное застолье прошло как в туманном бреду; отец с сыном машинально пили и ели, Соня с Собакиным безуспешно их пытались развеселить.

Эскин мучился из-за угрызений своей совести, и все еще пытался найти какое-то оправдание своей безумной жизни, чтобы это оправдание хоть как-то словами передать отцу.

– Ты ни о чем не жалеешь?! – спросил его перед отъездом дядя Абрам.

– Пока нет! – ответил Эскин.

– А мне показалось, что уже жалеешь! – вздохнул он и поцеловал сына на прощанье, и ушел весь какой-то жалкий, состарившийся и сгорбленный со своим чемоданом.

Эскин молча плакал, он продолжал стоять у раскрытой двери, когда к нему подошла Соня.

– Если хочешь, мы сегодня же съедем с квартиры?! – спросила она.

– Нет, не хочу, – прошептал сквозь слезы Эскин и поцеловал ее.

Так вот они и остались жить втроем.

Глава 7. Сумасшествие продолжается

После внезапного приезда своего отца Эскин стал более ревностно относиться к своей учебе. Он уже не пропускал занятий и даже стал посещать при Академии кружок кройки и шитья.

– Ты что, баба, что ли?! – смеялся Собакин.

– Не обижай его! – заступалась Соня.

Она тоже испытывала какой-то неподдельный стыд от встречи с отцом Эскина, и в то же время она, как и Эскин, никак не могла отказаться от этой жизни втроем. И Глеб, и Лева ей очень нравились, но каждый по-своему, к Глебу она уже привыкла, а в Эскина была влюблена.

В Глебе она находила какой-то пошлый, но весьма осязательный и земной примитивизм, в Эскине яркий и страстный флёр, окруженный романтическим ореолом.

Чаще всего ей приходил на память тот день, когда Эскин защищал ее от обманутого и рассвирепевшего мужа, как он отважно строил баррикаду из мебели, а потом пускал струю дихлофоса в его глаза.

Правда, после встречи с отцом Эскин заметно охладел к ней, а один раз даже избил разбуянившегося Глеба. Соне уже становилось страшно, что она может потерять Эскина, как и его квартиру, в которой он приютил их с Глебом.

Рассказывать же Эскину о том, что желание жить втроем пришло к ней и Глебу, когда их квартирная хозяйка стала их выгонять на улицу, она не хотела. Она тоже хорошо помнила этот день. После ссоры с хозяйкой Глеб неожиданно сам первый предложил ей уговорить Эскина жить втроем.

– Ведь ты все равно уже с ним переспала, так что ревновать я уже не буду, я это пережил!

– Зато у парня наверняка водятся денежки, и жить мы будем вполне припеваючи! – тогда улыбка Глеба показалась ей мерзкой и отвратительной, но это длилось всего лишь какую-то минуту.

Потом она задумалась о том, что иметь в своем распоряжении сразу двух мужчин, да еще в постели, и так свободно, и даже необычно, совсем неплохо!

Рассуждать же о какой-то морали – это дело интеллектуальных шизофреников!

Просто кому-то необходимо самоутвердиться, и он пытается это сделать с помощью бесполезной болтовни.

Даже старцы, считавшиеся святыми, как мужчины уже ничего не могли, хотя бы в силу своего возраста!

Еще ей казалось, что политики, как и религиозные люди, пытаются одурачить молодых, причем одни пытаются послать молодых на войну, другие в монастырь. И в том, и в другом случае, старые пытались уничтожить молодых, в одном случае физически, в другом – духовно.

Ведь человек лишенный радости секса становится похож на немощного старика, который прячет свою немощь за любым бесполезным занятием! Уподобить других себе вошло уже в привычку у любого мерзопакостного человека, обличенного хоть какой-то властью.

Она хорошо помнила, как работала до встречи с Глебом секретаршей у одного старика, который в силу своей старческой немощи заставлял ее раздеваться и засовывать себе в лоно бутылку из-под кока-колы, и как он вожделенно глядел на нее и кашлял от волнения, пока не захлебнулся собственной слюной. Это было ужасное время.

Однажды во время акта с бутылкой она порвала себе девственную плеву, и теперь Глеб до сих пор ее не может простить, про себя думая, что она трахалась со старым начальником.

Однако получалось, что это было на самом деле, только в умозрительном и немного осязательном плане!

Старый шеф похотливо разглядывающий ее, представлял коричневую тонкую бутылку входившую в ее лоно своим отвердевшим удом и поэтому мысленно испытывал оргазм вместе с ней.

Она так привыкла к этой бутылке, что до сих пор, когда одна закрывается в ванной, перед сном обязательно вводит ее во влагалище, испытывая при этом необыкновенное удовольствие.

Однажды Эскин услышал ее крик в ванной и подумал, что она ошпарилась, и ей потом пришлось перед ним целый час оправдываться, придумывая, что она случайно поскользнулась в ванной и чуть не задела головой о стеклянную полку, висевшую перед зеркалом.

После этого случая ей пришлось во время акта с бутылкой зажимать зубами полотенце, чтобы ее крик не вырвался наружу.

Потом бутылка из ванной исчезла, и она целых двое суток чувствовала себя неудовлетворенной, пока не додумалась вместо бутылки использовать хромированную головку душа. Удовлетворять себя с помощью глубокой мастурбации у нее вошло уже в привычку.

Она знала, что она больна и, по-своему неполноценна, что ее сексуальным желаниям нет конца и предела, но ничего не могла с собою поделать.

Даже своего Глеба, а впоследствии и Эскина она приучила к куннилингусу. Мужчины изо всех сил сопротивлялись поначалу, когда только впервые услышали из ее уст ее просьбу, но потом все же сдались.

Единственное гигиеническое их требование – принять душ она выполняла с великой охотой, используя его одновременно как предварительное совокупление с неодушевленным предметом.

Ее настойчивая требовательность в сексе не знала границ.

Эскин, поначалу, хотя и забрал несколько ночей у Глеба, впоследствии все же вынужден был перейти на обычный режим, то есть спать с Соней через ночь.

Временами ей казалось, что Глеб уговорил ее жить втроем вовсе не из-за денег и квартиры Эскина, а потому что она уже затрахала его.

– Столько раз, сколько я тебя удовлетворяю, не сможет ни один мужчина, – говорил ей не раз Глеб, хотя при этом так часто вздыхал, что у Сони не оставалось и тени сомнения, что силы Глеба уже на исходе.

Благодаря жизни втроем, у них у всех даже возник какой-то единый биоритм или биополе. Смысл этого биоритма или биополя сводился к тому, что они уже не могли обходиться друг без друга.

Они постоянно насыщали друг друга детородной влагой, и через нее делались ближе и роднее, и если раньше Глеб часто напивался и буянил, то после того как Эскин его побил, он начал пить одно только пиво, но от пива у него вырос большой живот, и появилась одышка во время акта.

Тогда втихомолку Соня стала подмешивать Глебу в чай слабительное, из-за чего Глеб часами теперь просиживал в туалете, хотя благодаря этому его живот заметно уменьшился и полностью исчезла одышка.

С Эскиным было несколько сложнее.

После отъезда отца он не просто значительно охладел к Соне, но вообще не хотел с ней заниматься сексом, ссылаясь на свою усталость и бессонницу, вызванную якобы нервным расстройством.

Однако предприимчивая Соня и в этом случае не сдалась.

Она Эскину в кофе тоже стала подмешивать лечебный настой «Виагры» и настойку элеутерококка! Результаты незамедлительно сказались почти сразу.

Теперь Эскин мог обладать Соней всю ночь без перерыва, причем он изливал в нее столько семени, что ей потом приходилось весь день ходить с прокладкой, как будто у нее была менструация. А тут еще Глеб стал на них обижаться, потому что никак не мог уснуть от их криков.

В общем, Соне пришлось уменьшить дозу лекарства, как Глебу, так и Эскину. Глебу – потому, что он большую часть ночи просиживал в туалете, Эскину – потому, что он трахал ее всю ночь и орал как сумасшедший.

Из-за этих криков соседи забросали жалобами милицию, и теперь два раза в неделю их посещал худощавый участковый инспектор по фамилии Селедочкин.

Он брал с них письменные объяснения, внимательно осматривал всю квартиру, а потом уходил. Кажется, им удалось убедить Селедочкина в том, что соседи просто из вредности пишут на них жалобы, чтобы насолить, поскольку в силу своего пенсионного возраста и болезней испытывают зависть к молодым.

В чем молодой Селедочкин и сам не раз убеждался, посещая крикливых соседей, хотя соседи кричали только из-за того, что он, Селедочкин, не предпринимает никаких мер для прекращения ночных оргий.

Они много раз давали Селедочкину прослушать диктофонную запись ночных криков, но молодой и уверенный в себе Селедочкин почему-то решил, что они сами орут в диктофон. Еще он никак не мог поверить, что через стенку может быть такая хорошая слышимость.

Тогда они предложили Селедочкину провести вместе с ними бессонную ночь, но Селедочкин окончательно убедившись в их преувеличенной неприязни к молодым соседям и вообще к молодым, совсем перестал к ним заходить.

Но очень скоро Эскин уже стал значительно меньше кричать по ночам, и соседи успокоились. Правда, Селедочкин все же выпросил пару картин у Глеба с изображением голой Сони, сидящей верхом на петухе и на крокодиле.

Глава 8. Наслаждение убийственной силы

После отъезда отца с Эскиным произошло что-то странное.

С одной стороны, он захотел разорвать все отношения с Соней и выгнать ее вместе с Глебом из квартиры.

Она уже даже не интересовала его как женщина, а с другой стороны, он вдруг неожиданно для самого себя воспылал к ней такой фантастической страстью, что каждую ночь, проведенную с Соней орал как резанный от наслаждения. Эскин даже и не подозревал, что наслаждение может иметь такую убийственную силу.

Вся его прилежность к занятиям куда-то испарилась, а сам он уже еле-еле волочил свои ноги. По улицам он ходил весьма дрожащей походкой, было ощущение, что кто-то невидимый измывается над ним.

После каждой такой безумной ночи, Эскин чувствовал такую усталость, что опять стал пропускать занятия в Академии. Еще он очень сильно похудел, и сокурсники стали часто замечать в его глазах какой-то подозрительный блеск.

Иван Иванович Секин даже как-то раз поинтересовался, не принимает ли Эскин наркотики. Эскин чувствовал, что с ним происходит что-то неладное, но никак не мог себе этого объяснить.

Когда он выразил по-настоящему свое беспокойство Секину, тот посоветовал сходить в церковь и покаяться какому-нибудь попу, что Эскин и сделал после занятий. Батюшка очень внимательно выслушал Эскина и посоветовал во время греховных побуждений натирать свое исчадное место луком или чесноком.

Эскин тут же поспешил последовать совету батюшки, но боль, ощущаемая его удом, была настолько нестерпимой, что он разбил головой стеклянную полку перед зеркалом в ванной и около часа обливал свой уд прохладной водой, издавая при этом самые ужасные крики.

– Ну и батюшка, ну и сукин сын, – орал от ожога Эскин.

Почему-то в этот момент его посетила мысль отрезать свой уд, чтобы больше никогда не мучаться! Но все же разум взял верх над болезненной плотью.

Соня, услышав дикие крики Эскина, стала вслух возмущаться безнравственным поведением Эскина.

– Тебе что, меня мало? – кричала она за дверью.

Она почему-то подумала, что Эскин тоже занимается в ванной мастурбацией, а когда еще увидела разбитую полочку в ванной, еще больше уверилась в своей правоте.

Вместе с тем, чрезмерно сильное половое влечение Эскина действительно стало несколько снижаться после натирания уда луком, и бедный Эскин даже наполнился какой-то христианской благодарностью к батюшке, хотя на самом деле это натирание просто совпало по времени с уменьшением дозы лечебного настоя, подливаемого Соней в кофе Эскину.

Однако, снижение Соней дозы слабительного, даваемого Глебу, нисколько не помогло!

Она уж совсем перестала давать ему слабительное, но, по-видимому, желудок и кишечник Глеба были так расстроены, что несчастный Глеб продолжал свое долгое сидение в туалете. И утром, и вечером он вместо чая пил настой дубовой коры, но вся пища, употребляемая им, продолжала превращаться в понос.

Вскоре Соня, испытывая безумную неудовлетворенность от долгого нахождения Глеба в туалете, стала на время его сидений укладываться в кровать с Эскиным. Эскин пытался как-то воспротивиться, но собственное вожделение брало верх над его разумом. Однажды проскользнув в нее, он ее тело ощущал уже как прекрасный обед, полный невиданных сладостей.

Однажды Соня предложила ему избавиться от Глеба, то есть выгнать и остаться вдвоем. Свое желание она объяснила ему, прежде всего своей брезгливостью.

От Глеба неприятно пахло, а потом после своих сидений в туалете, он был весь такой измученный, что даже не мог принять душ. А потом как мужчина он все меньше и меньше уделял внимания Соне. И все же мысль избавиться от Глеба не очень обрадовала Эскина.

За это время он как-то успел к нему привыкнуть, а потом эти постоянные соития с Соней стали его утомлять.

Конечно, он был возбужден, конечно, конечно, он чувствовал себя мужчиной, но он стал уставать и чувствовать, как все это настойчиво отражается на его учебе. Когда он сказал об этом Соне, она только рассмеялась.

– Профессором что ли решил стать? – спросила она.

– Ну, почему профессором, просто пора уже задуматься о будущей карьере, – беспокойно вздохнул Эскин.

«Надо опять увеличить дозу», – вздохнула, подумав, Соня.

– Да и Глеб совсем неплохой парень, – вздохнул Эскин, с опаской поглядывая в сторону коридора. Глеб в эту минуту опять заседал в туалете, чтобы не чувствовать себя идиотом, он приделал полку для мольберта на двери туалета, и теперь рисовал свои картины, сидя на унитазе.

– А потом его не видно и не слышно, – стал защищать Глеба Эскин.

– Конечно, не видно и не слышно, если он большую часть суток проводит в туалете, – усмехнулась Соня.

– Но он же больной, что теперь поделаешь, – почесал затылок Эскин, – и мы когда-нибудь тоже заболеем.

– А лично мне кажется, что он просто свихнулся, – сердито отозвалась Соня, – и слабительные таблетки он уже давно не принимает! – случайно проговорилась она.

– А он, что, употреблял слабительные?! – удивился Эскин.

– Да, когда у него были запоры, но это было очень давно, – улыбнулась она и снова, ухватив Эскина за обнаженный уд, притянула к себе.

– Послушай, мы же только пять минут назад прекратили этим заниматься! – взглянул на нее с волнением Эскин.

– Ах, ты, слабенький мой, – засмеялась Соня и ушла в ванную, где находилась заветная хромированная головка душа.

Эскин задумался. Он все еще никак не мог распознать свои ощущения, ему то внезапно хотелось обладать Соней, то, наоборот, он испытывал острую необходимость куда-нибудь скрыться от нее. Несчастный Глеб, вышедший из туалета с мольбертом и красками походил уже на больного дистрофией.

Глаза его заметно ввалились, и кожа с лица свисала большими складками.

– Слушай, – неожиданно зашептал на ухо Эскину Глеб, – а тебе не кажется, что наша Сонька ведьма?!

– Да, ну, да что ты, – неуверенно засмеялся Эскин, все же с глубоко спрятанной тревогой, заглядывая ему в глаза.

– Я же вижу, что ты тоже похудел, – сильно нервничая, прошептал Глеб, – разве не так?!

– Ну и что из этого? – тяжело вздохнул Эскин.

– А то, что если мы не избавимся от нее, то нам, приятель, с тобой – крышка!

– Да, что, вы все с ума, что ли посходили?! – рассердился Эскин. – Жили, не тужили, и на тебе вдруг!

– Это ты сейчас так поешь, а будешь, как я, срать кровью, еще не то скажешь, – обиделся Глеб.

Ситуация внутри их дома действительно была уникальной: то Соня уговаривала Эскина избавиться от Глеба, то Глеб просил Эскина прогнать Соню!

«И эти люди когда-то просили меня жить втроем, они изо всех сил уговаривали меня, рисуя мне наше светлое будущее», – с досадой подумал Эскин.

– Ну, ладно, я пошел спать, – тяжело вздохнул Глеб, – а то я чего-то ослаб! Еле ноги таскаю!

Последняя фраза вдруг как-то странно заинтересовала Эскина, ему вдруг почудилось, что Соня на самом деле ведьма, которая постепенно вытягивает из них силы как из мужиков.

– Глеб, а когда ты был в последний раз с Соней? – с беспокойством спросил Эскин.

– Даже и не помню, – Глеб так печально поглядел на него, что Эскин почувствовал, что Глеб сейчас вот-вот расплачется. Глеб действительно расплакался и снова быстро закрылся в туалете.

– Фу-ты, – облегченно вздохнул Эскин, – да он просто больной! Вот так люди сходят с ума от своих болячек! И начинают вокруг себя искать всяких ведьм и колдуний!

Соня вышла из ванной очень повеселевшая. Эскин взглянул лишь раз, на ее раскрасневшееся лицо и ему опять ее захотелось.

– Хочешь? – шепнул он.

– Я всегда хочу! – бодро отозвалась она и обняла его. Вся усталость куда-то испарилась, и Эскин свободно и легко вошел в нее, слегка придерживая ее перед собой за ягодицы.

– Ты рыбка, ты киска, ты сказка, – шептал зачарованный страстным соитием Эскин. Даже шум часто смываемой воды в туалете их нисколько не беспокоил.

Как при взрыве двух вселенных вечный огонь их безумной любви затмил собою весь остальной мир.

Эскин еще долгое время оставался внутри нее, чувствуя, как учащенно бьются их сердца и вместе пульсирует их объединенная взаимным притяжением плоть. Они бы еще долго так лежали вдвоем, если бы не услышали из туалета дикий, просто страшный крик Глеба.

– Помогите! – орал Глеб, и они оба тут же спрыгнули с кровати и побежали к туалету. Дверь была закрыта изнутри, поэтому ее пришлось выбивать. Оказалось, несчастный Глеб случайно защемил себе яйца сиденьем унитаза и никак не мог встать от боли.

– Ты ведьма, не прикасайся ко мне! – заорал Глеб на Соню, когда она попыталась помочь донести Эскину Глеба до раскладушки. Эскин немного брезгливо и отстраненно нес грязное, давно уже немытое тело Глеба, и его душа вдруг наполнялась к нему чудовищным презрением.

«Разве это мужчина, – думал с сожалением Эскин, – скорее всего он, похож на больную обезьяну».

Внезапно Эскину показалось, что он, неся на руках больного Глеба, тоже может заразиться его болезнью, и он уронил его.

– Сволочь! Как ты меня несешь! – заорал Глеб, подползая сам на четвереньках к своей старой раскладушке.

– Прости, – прошептал Эскин и вышел на кухню.

Возле окна на кухне плакала Соня.

– Он назвал меня ведьмой, – всхлипнула она.

– Это у него из-за болезни крыша поехала! – сочувственно вздохнул Эскин.

«Еще немного, и я сам сойду с ума», – подумал он и внимательно поглядел на Соню, которая уже не плакала, а с каким-то безумным вожделением опять улыбалась ему.

Глава 9. Две дряни

В этот же день Глеба увезли в больницу.

Врач «скорой помощи» помимо травмы яичек поставил ему диагноз – дистрофия на фоне постоянного обезвоживания организма.

– Возможно, вы длительное время употребляли слабительное, – предположил врач.

– Да, не употреблял я никакого слабительного, – закричал в ответ Глеб, которого уносили уже на носилках.

Последние слова Глеба заставили Эскина серьезно задуматься, но ненадолго, потому что как только Глеба увезли, Соня предложила ему выпить чаю с тортом.

Эскин с удовольствием выпил чаю, а потом, как будто кровь ему ударила в голову, он воспылал такой невероятной страстью к Соне, что тут же на кухне, на полу овладел ею.

Это было какое-то безумие. Бедный Эскин овладевал ей несколько раз подряд.

«И откуда только силы берутся», – удивлялся он сам на себя. Соня между тем воспринимала его порывистую страстность без тени удивления.

«Вот ненасытная кошка, уже несколько часов терзаю ее тело, а ей все мало», – постепенно Эскин забывал, о чем только что думал, и опять с диким криком погружался в голодную Соню.

Лишь под утро Эскин уснул прямо на полу, продолжая ее сжимать в своих объятиях. «Интересно, что будет с ним в следующий раз, когда я опять увеличу дозу», – подумала с улыбкой быстро засыпающая Соня.

С этого дня Эскин вынужден был опять пропускать занятия. Чувственные до умопомрачения ночи, одна удивительнее другой, мелькали как в калейдоскопе. Днем же Эскин спал как убитый. Где-то в глубине души он осознавал, что это совершенно ненормальная жизнь не для него, но никак не мог отказаться от такой жизни.

– Вот завтра, – говорил сам себе Эскин, – я скажу ей, что все, так жить уже нельзя!

Однако стоило ему перед сном попить чаю с тортом, как он тут же погружался в Соню как в волшебную сказку.

Несчастный Глеб звонил им, и просил навестить его в больнице. Они обещали ему зайти и тут же забывали. Не менее несчастные родители Эскина увещевали его по телефону и просили порвать с этой безумной парой.

Эскин вежливо обещал исполнить ими задуманное, и опять душил в страстных объятиях Соню. Однажды Соня сказала ему, что ждет от него ребенка. Это прозвучало как гром среди ясного неба. Бедный Эскин, ему стоило больших трудов не заплакать. Однако, было ли для него это счастьем, он и сам бы никогда не ответил на этот вопрос.

– А может быть, ты не от меня ждешь ребенка?!

– Не знаю, – вздохнула Соня и расплакалась. От ее беспомощности Эскину стало не по себе, хотя и воспитывать ребенка Глеба – тоже не было никакого желания!

– А ты постарайся все-таки вспомнить, – попросил ее Эскин, – когда ты в последний раз была с Глебом!

– Я не помню! – еще громче заревела Соня.

«Возможно, она боится, что я ее брошу», – не без злорадства заметил Эскин. Впрочем, его злорадство выглядело убогой крошкой по сравнению с ужасным монстром пугающей неизвестности. Эскин желал во что бы то ни стало узнать, чей это будет ребенок, но Соня и сама не знала. Оставаясь в полном неведенье, Эскин чувствовал себя дураком.

– Я не хочу воспитывать чужого ребенка, – честно признался ей Эскин.

– А с чего ты взял, что он не твой?! – обозлилась Соня.

– Ну, ты же сама ничего не можешь мне сказать, – вздохнул Эскин.

– Разве это имеет какое-то значение?! Мы же решили жить втроем! – раскричалась Соня.

– Я уже раздумал жить втроем, – нахмурился Эскин, – к тому же ты сама меня просила выгнать Глеба!

– А вдруг это его ребенок, – всхлипнула Соня.

– Ну, не знаю, – пожал плечами Эскин. В эту минуту он ощутил себя подлецом.

– Значит, ты и меня выгонишь, если узнаешь, что ребенок от Глеба, – с ужасом прошептала Соня.

– Да, живи! Не гоню я тебя, – тяжело вздохнул Эскин. Тогда она легла возле его ног как кошка. Ее рыдания, казалось, никогда не утихнут, хотя именно от ее плача Эскин чувствовал какое-то немыслимое наслаждение.

– А почему бы тебе, не сделать аборт?! – прошептал Эскин.

И тут же она вздрогнула, и с такой ненавистью поглядела ему в глаза, что Эскину стало как-то не по себе.

– Я просто пошутил, – сказал он, как бы оправдываясь и стараясь уйти от ее злого взгляда.

– Ты сволочь, – прошептала она.

– Ну и что, – попытался усмехнуться Эскин, – все люди – сволочи! Я гораздо моложе тебя, а значит, и глупее! Однако, это не означает, что я буду давать тебе пользоваться собою как угодно! Я живое и независимое существо, и если я один раз дал уговорить себя жить втроем, то это не означает, что я всю жизнь хочу оставаться в дураках! И потом твоя любовь – это просто какая-то животная ненасытность!

Мне даже кажется, что ты и меня, и Глеба уговорила жить втроем, чтобы почаще самоудовлетворяться! Разве не так?! Соня молчала. Она была поражена умом и необычайной догадливостью Эскина. Еще у нее было такое ощущение, что ее раздели в присутствии большого количества людей и все ее разглядывают. – Да, я сучка, – прошептала Соня, – но я добрая и нежная сучка!

– А я в этом и нисколько не сомневался, – засмеялся Эскин и неожиданно поцеловал ее.

– Все-таки ты притягиваешь к себе как таинственный камень, – признался ей Эскин, – я уже много раз мысленно пытался расстаться с тобой, но у меня все равно ничего не выходило!

– Я знаю, что я – дрянь, и что меня нельзя любить, – плакала Соня, и присев на колени к Эскину и обняв его.

– Я тоже дрянь, – Эскин улыбнулся и еще крепче поцеловал ее.

– Ты меня не бросишь? – спросила Соня.

– Постараюсь, – ответил, вздыхая, Эскин. Он давно уже заметил в себе эту слабость, он никак не мог отказать плачущей женщине, и совершенно неважно, какой она была, злой или доброй.

– Единственное, что я хотел бы знать, чей это ребенок, – добавил Эскин.

– Узнаешь, вот рожу, и узнаешь, по одной мордочке уже увидишь от кого, – улыбнулась Соня.

– Нет, – вздохнул Эскин, – лучше провести экспертизу, взять кровь!

– Не позволю! – закричала Соня, вскакивая с колен Эскина. – Ты хочешь, чтоб у нашего ребенка брали кровь прямо из головки, из родничка?!

– Да, я не это имел в виду, – начал оправдываться Эскин.

Он вдруг почувствовал страшную усталость и от Сони, и от Глеба и вообще всей этой каши упорных конфликтов и противоречий. Еще его пугало будущее, его незнание о своей грядущей жизни, жизни как земной, так и загробной.

«Странная все-таки штука жизнь, – задумался Эскин, – люди родились и до сих пор не знают, кем они созданы. Ну, допустим, говорят, что Богом, но разве они знают, кто такой Бог. Глядя на бесконечный океан звезд, всех вселенных и галактик, на постоянно блуждающий огонь, на море разливающихся по космосу огней, разве скажешь, что это сотворил Бог похожий на человека?!

Или это человек подобен Богу?! Древние в это верили, но они также верили, но они также верили, что земля покоится на трех черепахах или китах!

А еще они думали, что Солнце кружится вокруг Земли, а не Земля вокруг Солнца. И поэтому если и верить в какого-то Бога, то всю нашу Землю можно назвать его испытательным полигоном».

– Я ухожу от тебя, Эскин, сказала Соня. Она уже стояла одетая, с сумкой у двери.

– Никуда я тебя не отпущу! – заорал Эскин, кидаясь к ней и заключив ее в объятья, покрыл все ее лицо множеством поцелуев. Соня задумчиво глядела на него и не сопротивлялась. Возможно, она хотела проверить, насколько она ему нужна.

– Ты мне нужна, – прошептал, наконец Эскин, раздевая ее, а потом на руках отнес в кровать, и опять до вечера они забылись в сладком и упоительном восторге взаимного проникновения друг в друга.

– Как же я хочу тебя, как же хочу! – шептала Соня и плакала в его объятьях.

Ее тело содрогалось, а матка пульсировала, ощущая его уд.

Эскин и в самом проникновении в нее постоянно чувствовал какую-то глубокую тайну, данную Богом раз и навсегда. Их разбудил поздно вечером звонок Глеба.

– Почему вы ко мне не приходите?! – кричал в трубку Глеб. Они стояли рядом, приложив оба своих уха к одной трубке, и молчали.

В этом странном молчании был заключен какой-то удивительный сговор двух влюбленных людей.

Соня вдруг почувствовала, что хочет жить с одним Эскиным. Неожиданно благодаря Эскину она почувствовала себя удовлетворенной.

Ей уже не хотелось бежать в ванную заниматься мастурбацией. Чудные наплывы нежности как будто целиком охватили ее тело.

Глеб звонил опять, но они не подходили к телефону, а молча целовали друг друга.

Мягкие нежные губы Сони напомнили Эскину лепестки майских роз, до которых он в детстве дотрагивался губами, а захватывая их полностью в свой плен, он их ощущал живыми вратами в райское наслаждение.

Он был поглощен Соней как крошечный беззащитный зверек, и его уд был тем самым зверьком, утопавшим в безумных наслаждениях.

Глеб еще долго им звонил, наверное, он хотел пробудить в них доброту и жалость, но в них сейчас ничего не существовало, кроме огромного желания жить вдвоем, существовать друг для друга, и ни для кого больше.

– Конечно, мы с тобой дряни, зато мы влюбленные дряни, – заулыбалась Эскину сквозь слезы Соня. И все же на следующий день они навестили Глеба в больнице.

Они принесли ему яблоки, груши, бананы, ветчину и множество соков, но главное, что они ему принесли, это уже обдуманное решение жить вдвоем.

К их облегчению, Глеб улыбнулся. Оказывается, он сам хотел уже от них уйти, но был очень и поэтому боялся, что не сможет жить один.

А еще он успел познакомиться здесь в больнице с одной медсестрой, которая обещает забрать его к себе. Все это он говорил как-то равнодушно, как будто это его совсем не касалось. Однако он искренне радовался за них. О своей беременности Соня решила умолчать, боясь, что Глеб опять захочет жить втроем.

– И все-таки ты, дрянь, не могла подождать, когда я выйду из больницы, – обиженно вздохнул Глеб.

Видно было, что он все же жалел, что расстается с ними. Из палаты Соня выходила, покусывая губы. Эскин молча взял ее за руку. Ему самому было неприятно на душе.

Они утешились вместе, как только пришли, так сразу легли в кровать. Соня сначала попросила сделать ей куннилингус. Эскин даже не предлагал ей сходить в ванную и принять душ.

За это время ее тело стало для него родным.

Он вошел в нее, но очень-очень медленно, как будто проникал в саму святыню, и Соня тут же задрожала как трепетная лань.

«Пусть он даже и не мой, – думал Эскин, – но он обязательно будет моим, когда я его омою своим семенем!»

И стоило ему только подумать об этом, как стремительный поток его семени заполнил все ее лоно.

– Ты знаешь, он все-таки сам порядочная дрянь, – говорила часом позже Соня, – помнишь, как он топором изрубил тебе всю мебель, и как болгаркой срезал дверь.

– Помню, – грустно улыбнулся Эскин, а сам подумал, почему все люди так часто оправдываются друг перед другом. Может потому что они и есть дряни, только дряни, чувствующие это?!

Глава 10. Как любовницы становятся женами

На следующее утро Эскин не пошел на занятия, а пошел с Соней в кино. Они сидели в полупустом зале на последнем ряду и целовались как влюбленные школьники.

– Ты знаешь, когда я был школьником, мне так хотелось поцеловаться с одной девушкой из нашего класса, но сделал я это только один раз в кинотеатре на последнем ряду, – прошептал Эскин.

– Да тише вы, – зашептала на них рядом сидящая старушка.

На большом экране какой-то мужчина тоже целовал какую-то женщину, но Эскин с Соней не смотрели фильма. Им просто было интересно целоваться и ни о чем не думать.

– Ну, вот, здесь и не поговоришь, – расстроено вздохнула Соня.

– Просто какие-то придурки! – довольно громко выразила свое возмущение старушка. Еще трое человек, сидящих в зале, обернулись на них и на старушку, но промолчали. На экране мужчина раздевал женщину.

– Бессовестная тварь! – крикнула старушка, оглядываясь на них.

– Да, потише, вы там! – крикнули старушке возмущенные зрители.

– Давай уйдем отсюда! – вздохнул Эскин. Соня кивнула ему головой и они вышли из кинотеатра. Солнце ярко светило им в глаза.

– Я хочу мороженого, – сказала Соня. Эскин купил ей в ближайшем ларьке мороженое, и они сели на лавочку в ближайшем сквере. Соня ела мороженое, а Эскин молчал. Он вроде бы ни о чем не думал, и в то же время беспокоился о своих частых прогулах в Академии.

– Ты знаешь, я очень боюсь, что меня выгонят из Академии и заберут в армию, – вздохнул Эскин.

– Дурачок, – усмехнулась Соня, – когда я рожу ребенка, тебя еще три года никто никуда не заберет! А потом я могу нарожать тебе столько детей, что ты вообще забудешь об армии!

Ее слова нисколько не обрадовали Эскина. Перспектива быть многодетным отцом, да еще в таком молодом возрасте его только пугала.

– Так что не бойся, – прижалась к нему Соня, – со мной ты не пропадешь!

– Ага, – грустно взглянул на нее Эскин.

«Черт, я еще не знаю, от кого будет этот ребенок, а она уже обещает мне нарожать кучу детей», – с тоской подумал Эскин. В забывчивости он произнес свою мысль вслух. Соня тут же вскочила со скамейки и побежала по скверу.

– Стой, куда ты?! – побежал догонять ее Эскин.

В порыве отчаяния Соня даже сбросила с себя туфли и бежала в чулках по грязному асфальту. Эскин подобрал ее туфли и опять побежал за нею следом.

Она вбежала во двор большого дома со множеством подъездов. Эскин входил во все подъезды и прислушивался. В одном из них ему послышался с верхних этажей ее громкий плач. Тогда Эскин поднялся вверх по лестнице.

Соня сидела между шестым и седьмым этажом, на лестнице и рыдала. Эскин присел рядом и обнял ее.

– Прости меня, – шепнул он, – я виноват! Я не хотел тебя обижать! Просто я еще молодой и думаю, что нам будет достаточно пока одного ребенка!

– Отойди от меня! – завыла Соня.

Эскин встал и спустился на пол-этажа вниз, но продолжал ждать, пока она успокоится.

– Я знаю, ты меня хочешь бросить, – заревела еще сильнее Соня. В этот момент на седьмом этаже раскрылась дверь, и оттуда сверху на Соню набросился стаффордширский терьер.

Собака была на длинном поводке, и хозяин успел оттащить ее от Сони, но все же эта сука успела порвать Соне плащ и поранить ей ухо.

Эскин порывался уничтожить собаку и набить хозяину собаки морду, но тот уже успел спрятаться в квартире со своей собакой.

– Выходи, сукин сын! – кричал Эскин.

– Я сейчас вызову милицию, если вы не уйдете отсюда, – с испугом отзывался хозяин собаки. Соня уже не плакала, а радовалась, что Эскин такой смелый и бросился на ее защиту, и даже смело бьет ногой в дверь квартиры собаки и выкрикивает всякие ругательства.

– Ты ведь меня любишь?! – обняла она его сзади.

– Да, – обернулся Эскин.

Они оба немного всплакнули и прижались друг к другу, и так стояли перед квартирой хозяина собаки.

– Долго вы еще будете стоять?! У меня сейчас собака обоссытся! – крикнул истошно из-за двери хозяин собаки, и Эскин с Соней тут же облегченно рассмеялись, и взявшись за руки выбежали из подъезда.

Вскоре они направились в городской парк и там целый час кружились на чертовом колесе, целуя друг друга на приличной высоте.

– У меня такое чувство, что ко мне возвращается детство, – улыбнулась Соня.

Эскин кивнул головой. Глядя на ее ухо, перевязанное бинтом и заклеенное пластырем и на рукав плаща, скрепленный множеством булавок, он вдруг подумал, что Соня со стороны выглядит очень странно, почти как сумасшедшая.

Впрочем, относительно секса такой она и была.

– Мне кажется, нам надо пореже заниматься сексом, – задумчиво поглядел на нее Эскин.

– С чего это вдруг?! – возмутилась Соня.

– Нам надо беречь тебя и будущего ребенка, – объяснил свои мысли Эскин.

– Ерунда! – усмехнулась Соня. – Я могу этим заниматься сколько угодно!

– Я это вижу, – вздохнул Эскин.

– Я, что, уже надоела тебе?! – крепко схватила его за руку Соня и даже привстала со своего сиденья, отчего их люлька закачалась. Они находились на самой большой высоте, по центру колеса.

– Пожалуйста, сядь, – попросил Эскин, у которого уже стала кружиться голова.

– А ты даешь мне слово, что никогда не бросишь меня, и будешь со мной столько, сколько я захочу?! – спросила его Соня, еще громче повысив свой голос.

– Даю! Даю! – простонал Эскин и она села с улыбкой на свое место.

«Боже, она как ребенок, – удивился про себя Эскин, – она на самом деле какая-то ненормальная!»

Когда они сошли с чертова колеса, у Эскина еще хуже испортилось настроение от встречи с Иваном Ивановичем Секиным, которого они встретили возле тира с двумя молодыми девицами.

– Здравствуй, дорогой, – пожал ему с улыбкой руку Секин, – ты, почему занятия пропускаешь?! Я слышал, тебя уже хотят завалить на экзаменах!

– А ты от кого это слышал?! – беспокойно взглянул на него Эскин.

– Кеша из третьей группы сказал, он же замдекана за свою хорошую успеваемость трахает, – ухмыльнулся Секин, обнимая сразу двух девиц, и с лукавой улыбкой поглядывая то на Эскина, то на Соню.

– И что же мне теперь делать?! – растерялся Эскин.

– Ходить на занятия, – простодушно засмеялся Секин, – может ты еще за две недели сумеешь выправить свое положение. А это твоя старшая сестра, – взглянул Секин на Соню.

– Нет, это моя подруга, – смутился Эскин.

Возмущенная Соня сразу же отпустила его руку и быстрым шагом направилась по дорожке парка к выходу.

– Извини! Я побежал, – пожал Эскин Секину руку и кинулся следом за Соней.

– Ты просто сволочь! – с ожесточением прошептала Соня, когда он ее догнал.

– Что такое случилось?! – удивился Эскин.

– Почему ты назвал меня своей подругой? – спросила в ответ Соня. – Тебе, что, стыдно было признаваться, что я твоя жена?!

– Да, нет, – огорченно вздохнул Эскин, – просто мы с тобой еще не расписались, да и с Глебом ты пока еще не развелась!

– А разве для этого обязательно надо быть расписанными, – усмехнулась сквозь слезы Соня.

– Пожалуйста, не плачь, на нас же люди смотрят, – взмолился Эскин.

– Иди ты на хрен вместе со своими людьми, – Соня шла гордо вскинув голову и не глядя на него.

– Тебе же нельзя нервничать!

– Ишь, ты, какой заботливый! – с сарказмом усмехнулась Соня. – Наверняка из-за таких заботливых, как ты, некоторые женщины и кидаются под поезд!

– Ты куда хоть идешь-то?! – с тревогой спросил Эскин.

– На железную дорогу! Бросаться под поезд!

– Мы с тобой еще не навестили Глеба, – напомнил Эскин.

– Вот ты и навестишь!

– Да ладно, прости меня, в самом-то деле, – Эскин печально взглянул ей в глаза, и она рассмеялась. Было в этом смехе какое-то безумие или нет, Эскин так и не понял, но после этого она поцеловала его.

Они быстро свернули в густой кустарник и легли на траву. Трава была еще теплой, и там укрывшись ее плащом, Эскин в каком-то страстном умопомрачении вошел в нее.

Когда он излил в ее лоно свое семя и приподнялся, то увидел над кустарником сразу несколько любопытных школьниц седьмого, а может восьмого класса, подглядывающих за ними.

– Так вот как все это происходит, – разочарованно вздохнула одна из них, причем она была такой же ярко рыжей, как и Соня.

– А ну, брысь, малявки! – прикрикнула на них Соня, и девочки с визгом разбежались. Они быстро оделись, со стыдливой улыбкой поглядывая друг на друга.

– А ведь признайся, если ребенок будет от Глеба, то ты меня бросишь?! – спросила его Соня, когда они уже вышли из кустов.

– Да, ну, – вздохнул Эскин, хотя где-то в глубине души он все еще сомневался, сохранится ли чувство к Соне, если она родит от Глеба.

– Да, что я, по твоей роже что ли не вижу?! – фыркнула Соня. – Наверное, спишь и видишь, как бы меня бросить?!

Эскин вместо слов поцеловал ее, и она успокоилась.

– Как все-таки хорошо, что ты есть у меня, – прошептала счастливая Соня.

Эскин молча кивнул головой, он больше не хотел ей говорить о своих сомнениях.

– Вот так любовницы и становятся женами, – торжествующе воскликнула Соня, повиснув на нем при выходе из парка.

– Конечно, – согласился с ней Эскин, чувствуя, как тяжелеет у него голова.

Глава 11. Полиандрия в интересах лживого эгоизма

Последнее время Соня очень нервничала. Она боялась, что Эскин узнает, что ждет она ребенка не от него, а от Глеба, и бросит ее. Она ощутила, как Эскин беспокойно и ревностно отнесся к ее сообщению о своей беременности.

Также она тревожилась и от отношения к своему положению Глеба. Соня чувствовала, что Глеб все еще продолжает ее любить и даже какая-то незнакомая медсестра из больницы, которая хочет забрать Глеба к себе, казалась ей очередной мистификацией.

Еще когда они жили вдвоем, Глеб любил ее часто разыгрывать, придумывая невероятные истории о своем знакомстве с несуществующими женщинами, или существующими, но отдельно от него. Как ему казалось, чем больше Соня узнает о его любовных победах, тем больше будет ревновать и любить.

Так оно и было, пока Соня не встретила Эскина, и пока не возникла эта безумная полиандрия!

Внезапно Соня почувствовала необходимость сохранить свое многомужество.

Уж больно странно, если не сказать паршиво вел себя Эскин, хотя она не знала или боялась, как сказать Эскину о том, что она желает сохранить свое многомужество, пусть даже до рождения своего ребенка.

Она долго ломала голову над этим, пока случай сам нее представился. По утрам Эскин уходил теперь на учебу.

После беседы с Иваном Ивановичем Секиным он резко изменился и готовился к семинарам и сдаче экзаменов даже по вечерам. А Соня, когда Эскин убегал на учебу, ходила в больницу проведать Глеба.

Глебу стало уже немного лучше, и он мог теперь спокойно прогуливаться по больничному корпусу.

Обычно они вдвоем спускались вниз, на первый этаж, в темный коридор со стороны черного входа, и там Глеб за пыльным шкафом, прячась под лестницей вместе с Соней, неожиданно овладевал ей стоя.

Соня чтобы не закричать, кусала до крови его руки.

Почти ни о чем они не говорили и также молча поднимались наверх, на третий этаж, где лежал Глеб.

Тогда он целовал ее на прощание и ни слова не говорил о своей медсестре, из чего Соня сделала окончательный вывод о том, что никакой медсестры у него нет, а просто это была красивая выдумка, которая, главным образом, предназначалась Эскину.

– Ты знаешь, мне очень тяжело лгать Эскину, – призналась как-то Соня под лестницей Глебу.

– А ты не лги! – улыбнулся Глеб.

– Нам тогда придется искать квартиру, – жалко улыбнулась Соня.

Вообще-то, она так запуталась в собственной лжи, что уже забывала, когда лжет, а когда говорит правду, а уж тем более, кого любит.

– Наверное, ты права, – лукаво поглядел на нее Глеб.

Ее воспоминание об Эскине вызвало в нем взрыв ревности и он, снова стоя и сзади, овладел ею. Почему-то Соня не почувствовала никакого удовольствия и расплакалась.

– Выходит, ты его любишь, – огорченно вздохнул Глеб.

– Я вас обоих люблю, – прошептала Соня, – просто мне было больно, может из-за беременности!

– Так ты беременна! – удивился Глеб. – И от кого?!

– Не скажу, – Соня все еще плакала, обиженная на Глеба.

– Ну, что ж, родишь, увидим! – самодовольно усмехнулся Глеб и прижался к ней своей небритой щекой.

От него необычно пахло лекарствами и больницей. Соне даже стало жалко его, и она поцеловала Глеба в губы.

Поцелуй был какой-то жалкий и неестественный. По-видимому, новость о ее беременности тоже явилась для Глеба непредвиденным испытанием.

– Как же у нас все запутано-то! – простонал Глеб. – А я еще как дурак, здесь в больнице лежу!

– Ну, а если бы ты вышел, то, что тогда?! – Соня с пронзительным любопытством глядела ему в глаза, будто ища в них собственного наказания.

– Тогда бы я послал всех вас к черту, а сам укатил на юг к морю!

– Так я тебе и поверила, – засмеялась Соня, и быстро чмокнув его в щеку и натянув юбку с плащом, побежала по лестнице, а затем по коридору из больницы.

Глеб хотел ее догнать, но почувствовал слабость в ногах и махнул ей рукой. Соня оглянулась и тоже помахала ему ручкой.

– Вот так и проходит вся жизнь, – вздохнула сзади Глеба медсестра Вера, вылезшая из шкафа, как только Соня убежала.

– Только давай обойдемся без комментариев! – поморщился Глеб.

– Так с кем ты теперь останешься, с ней или со мной?! – спросила его Вера.

– Не знаю, – вздохнул Глеб, – теперь я точно ничего не знаю!

– И охота тебе быть седьмым подползающим?! – усмехнулась Вера.

– Замолчи! – Глеб сдавил ей на мгновенье горло, а затем отпустил.

– Дурак! – обиделась Вера и попыталась уже уйти, но Глеб обхватил ее сзади, за живот, и быстро приподняв халат, вошел в нее.

Вскоре они ласково улыбались, как два помирившихся зверька.

Соня, окрыленная разговором с Глебом, решила сообщить Эскину о своей связи с Глебом, а также и о своем желании снова жить втроем, хотя бы до рождения ребенка или до того момента, когда можно будет узнать, от кого он рожден. Однако, по большому счету это была всего только уловка, прикрывающая истинное ее желание сохранить свое многомужество.

Эскин вечером как обычно сидел за письменным столом и писал на компьютере реферат о проблемах развитии гостиничного и туристического бизнеса в России. Соня обняла его сзади.

– Соня, сейчас не до секса, – вздохнул Эскин.

– А я и не собираюсь заниматься с тобой сексом, – улыбнулась Соня.

– Тогда в чем дело?! – Эскин перестал бить по клавиатуре и повернулся к ней.

– Дело в том, милый, что сегодня я была у Глеба, и он настаивает, чтобы мы жили втроем, хотя бы до рождения ребенка!

– Но ты же не хотела говорить ему о своей беременности, – удивился Эскин.

– Шила в мешке не утаишь, – покраснела Соня, – когда я была у него в палате, то меня стало неожиданно тошнить, и я еле добежала до умывальника!

– И чего ты к нему ходишь-то? – возмутился Эскин. – Мы же вроде и так ходим к нему по выходным?!

– Нехорошо больного человека бросать на произвол судьбы, – Соня едва сдерживалась, чтобы не закричать на Эскина.

– Признайся честно, что ты с ним была? – стал весь красным Эскин.

– Нет, не была, – тихо ответила Соня, опуская виновато глаза.

– А я говорю, что была! – выкрикнул с гневом Эскин.

– Я не хотела, он сам спустился в коридор, где черный вход и сзади обнял меня, – заплакала Соня.

– Я не собираюсь жить втроем, не собираюсь! – Эскин вскочил и опрокинул кресло, на котором сидел.

– Какого черта ты мучаешь меня? – он обхватил ее за плечи и теперь сотрясал все ее тело.

– Отпусти, дурак! – закричала она, и Эскин отпустил.

Они шумно дышали, с ненавистью глядя друг на друга.

– Не думала я, Эскин, что ты такая сволочь! – попыталась сквозь слезы улыбнуться Соня.

– Да, я сволочь, но я страдающая сволочь, – патетически вздымая над собой руки, воскликнул Эскин, – просто я много страдал, и поэтому стал сволочью! И скажи спасибо, что я еще не выгоняю тебя!

– Меня?! – возмутилась Соня. – Беременную, и от кого, от тебя беременную?!

– Это еще неизвестно, – смутился Эскин.

– Зато мне теперь все известно, – Соня с плачем опустилась на пол и легла возле его ног, закрывая лицо руками. В этот миг она была похожа на дикую лесную лань, попавшую охотнику в лапы. Эскин молча опустился к ней и погладил ее огненно-рыжие волосы.

От жалости к ней и к самому себе он тоже расплакался. Соня повернулась к нему, отнимая ладони от глаз, и увидев его тоже плачущим, обняла.

За одно мгновение они порвали на себе всю одежду, пока страстно и нежно не совокупились. Это было не совокупление, а какой-то волшебный сон. Как необъятно-нежная Вселенная, Соня приняла в себя Эскина всем своим существом.

– Ну, вот, мы и помирились, – обрадовано взглянула Соня на Эскина, и шутя укусила его за ухо.

– И все же мне очень нелегко будет жить втроем, – грустно вздохнул Эскин, ему было тяжело терять ощущение светлой влюбленности.

– Но пойми, что я не могу прогонять Глеба, пока не узнаю от кого ребенок, – Соня улыбалась измученной улыбкой, хотя вся ее измученность была лишь способом самозащиты.

Она уже ощутила в Эскине самое слабое место, его жалость, из-за которой он делался послушным как ребенок.

– Какая же ты у меня беззащитная! – с жалостью обнял ее Эскин и опять почувствовал, как во всем его теле стремительно и бурно зарождается новое желание, и как его уд снова безумной стрелой вторгается в ее упругое лоно, и как на ее грешных бедрах снова покоится мужская сила.

Мужская сила, женская власть, и земное могущество! Эскин любил заключать любые слова в красивые формы. Он ощущал от этого в себе какой-то волшебный прилив сил. Слова имели магическую силу. Даже клятвы и обещания могли круто изменить жизнь любого человека.

– А помнишь, как ты обещал мне, что мы будем жить втроем, – напомнила ему Соня его давно уже забытое им обещание.

– Помню, но с трудом, – прошептал Эскин, все еще продолжая обнимать Соню, – люди меняются, Соня, а их обещания быстро теряют свою силу!

– Но это обещание силу не потеряло, – Соня сжала пальцы его рук, и на какую-то минуту Эскин почувствовал себя пойманным зверьком.

– А ты мне обещала с ним развестись, – напомнил ей Эскин.

– А я и разведусь, и выйду замуж за тебя, но жить мы будем все же втроем, пока не родится ребенок, – в словах Сони чувствовалась такая несгибаемая воля, что Эскин сразу сник.

– Пусть будет так, – вздохнул он.

– Я знала, что ты меня любишь, – улыбнулась Соня, целуя его.

– А при чем здесь это, – грустно улыбнулся Эскин.

– Потому что только любящий человек может простить что угодно, – Соня в душе ликовала, а Эскин, видя это, еще больше опечалился. Он и не думал скрывать от Сони своей печали, но Соню его печаль нисколько не беспокоила, она была рада жить снова втроем, пусть даже с искривленным какой-то очередной ложью сознанием. Она с упрямым эгоизмом строила свое счастье только для себя.

Глава 12. Жизнь проходит как чувство

Ранним утром невыспавшийся Эскин уже сидел на занятиях в Академии. Семинар проводился на тему: «Проблемы инвестиционной деятельности в России».

Все студенты весело обсуждали эту тему, один Эскин угрюмо молчал.

Он думал о том, что добиться жизни с Соней вдвоем, можно только физически избавившись от Глеба.

Однако, и убивать Глеба из-за Сони Эскин не мог.

Было в Глебе что-то жалкое и тщедушно-покорное как в собаке. «У него и фамилия Собакин, – с удивлением подумал Эскин, – надо же, как иногда фамилии соответствуют человеческому облику».

Вот и профессор Кашкин, ведущий их семинар.

Достаточно минуты две послушать, чтобы понять какая у него каша в голове. Впрочем, Эскин утрировал, он и сам это прекрасно осознавал. Именно так он расправлялся с самой мыслью об убийстве Глеба. Глеб не заслуживал смерти, и это было очевидно.

Также очевидно было и то, что смерть Глеба нисколько бы не изменила саму Соню, и что вместо Глеба она бы нашла кого-то еще. Было в ней что-то магическое-необъяснимое, что притягивало к ней мужчин.

Иногда от одного прикосновения ее нежных губ, от самого простого невинного поцелуя, у Эскина случалась поллюция, а ведь Эскин никогда не был таким чувственным и темпераментным мужчиной.

Впрочем, до встречи с Соней Эскин вообще не чувствовал себя мужчиной. Это ей он обязан своим таинственным проникновением в мир секса, в глубь живой желанной плоти. И все же Эскин никак не мог понять, как он дал Соне уговорить себя вернуться к этому идиотскому матриархату, и как он вообще мог жить втроем и делить свою любимую Соню с таким идиотом, как Глеб.

Он вспомнил, как Глеб в ярости рубил его мебель топором, а потом со смехом убегал из квартиры, как он устраивал пьяные дебоши и разрисовывал стены и потолки обнаженной Соней, в том числе и Соней сидящей у него, у Эскина на голове, а самого Эскина изобразил с раскрытым ртом, куда залетает муха. И разве это не насмешка над Эскиным?!

А эти беспокойные поросячьи повизгивания за стенкой, когда он трахал Соню, а бедный Эскин мучился, не спал, зарывшись головой в подушку?!

О, как же в эти минуты он ненавидел Глеба, и как желал его смерти?!

И с каким содроганием после дотрагивался он до Сони, болезненно соображая, что внутри нее все еще продолжает оставаться семя Глеба, и пусть оно уже неживое, но на нем стоит печать его жизни, его ощущений!

А тут еще оказывается, что она беременна, да к тому же и сама не знает от кого?! И хочет, во что бы то ни стало, продолжить опять этот кошмар.

Углубленный самоанализ призывал Эскина кому-нибудь высказаться, именно по этой причине он попросил Ивана Ивановича Секина после занятий уделить ему несколько минут. Секин охотно согласился и предложил Эскину зайти в пивбар.

В пивбаре было полно народу и все были такие пьяные и так громко говорили, что Эскину даже расхотелось открываться Ивану Секину, но после двух кружек пива с четвертинкой водки он осмелел и рассказал Секину о своих проблемах.

– Ну, ты, парень и влип, – присвистнул от удивления Секин.

– Ничего, я не влип, – обиделся Эскин, – и вообще я могу их в любой момент выгнать из своей квартиры!

– Но ты же не выгоняешь, – возразил ему Секин, закуривая.

– Черт его знает! – вздохнул Эскин. – Есть в ней что-то такое необъяснимо-мистическое, что притягивает как магнит! Сколько уж раз говорил себе, – все завтра я с ней расстанусь навсегда, но как вечером попью с ней чаю с тортом, как только прикоснусь к ее телу, тут же про все позабываю!

– А может она тебе что-нибудь подмешивает в чай, – предположил Секин.

– Ага, значит, ты думаешь, что она колдунья, – усмехнулся Эскин.

– Да, причем здесь колдунья-то, – вспыхнул Секин, – просто кидает тебе в чай какое-то возбудительное средство.

– Да причем здесь какое-то средство, если я ее люблю, – рассердился Эскин.

– Ну и люби на здоровье, а я-то здесь причем?! – пожал плечами Секин.

– Ты ни причем, – вздохнул Эскин, – просто ума не приложу, как избавиться от ее мужа?!

– Ну, если она хочет иметь двух мужей сразу, то тут ничего уже не попишешь, – с сочувствием взглянул на Эскина Секин, – наверное, очень темпераментная тебе женщина попалась!

– Наверное, – с отчаянием прошептал Эскин и снова заказал пива себе и Секину.

Он уже сожалел о том, что обо всем рассказал Секину. Зная характер Ивана Ивановича Секина, можно было предположить, что скоро об этом будет знать весь факультет.

– А ты никому об этом не расскажешь? – спросил Эскин Секина.

– Да, ну, что ты?! – Секин даже изобразил на своем лице обиду.

– Все же она – женщина с большим характером, она – смелая, благородная и неравнодушная к тому, что происходит вокруг, – задумался Эскин, – просто она жалеет Глеба и не знает, от кого будет ребенок!

– А я тебе все-таки посоветовал бы с ней расстаться, когда она родит ребенка и приведет его тебе домой, ты уже не сможешь ее выгнать!

– Не знаю, не знаю, – опять вздохнул Эскин, и с нескрываемой завистью поглядел на Ивана Ивановича Секина как на беззаботного гуляку.

– А я недавно к себе на квартиру одно юное создание привел, – похвастался Секин, – такая красивая девочка, волосики золотистые, глаза голубые, и знаешь, так страшно робела передо мной и смущалась, особенно, когда я помогал ей снять платье. Зато в постели с ней я вел себя как настоящий джентльмен, опекал, заботился, прочитал ей целую лекцию о противозачаточных средствах!

– И ты в нее влюбился? – спросил Эскин.

– О Боже, нет! – вздохнул Секин. – Ни один страстный поцелуй, ни одна постельная баталия не сводит меня с ума, отчего моя голова остается абсолютно трезвой!

– Наверное, ты несчастный человек, – улыбнулся с жалостью Эскин.

– Наоборот! Счастливый! – усмехнулся в ответ Секин.

Неожиданно Эскин расплакался.

– Ты чего?! – удивился Секин.

– Девчонку ту жалко, – признался Эскин.

– Ты лучше себя пожалей! – презрительно улыбнулся Секин.

Эскин напряженно молчал и с тихой ненавистью вглядывался в зрачки Ивана Ивановича Секина.

– Ты хочешь сказать, что твоя Соня, живущая с тобой и с Глебом лучше меня?! – с жадным любопытством поглядел Секин на Эскина.

– Лучше! – вздохнул Эскин и выплеснул остатки пива из кружки в лицо изумленного Секина.

– Ну и дурак, же ты, – Секин поморщился, и быстро встав из-за стола, покинул пивбар.

«И за что я его так? – подумал Эскин. – Ну, встретился он с кем-то, трахнул какую-то девственницу, а мне-то что?! Ведь он даже и не сказал мне, что она девственница и никак не обозначил ее возраст, а мне все равно противно! И почему?! Неужели только потому, что я чувствую себя женатым человеком?!»

Уставший и захмелевший как от пива с водкой, так и от собственных мыслей, Эскин вышел из пивбара.

Еще никогда он не был таким пьяным и угрюмым! Он даже едва заметил Ивана Ивановича Секина, поджидающего его возле дерева в тенистом сквере.

– Эскин, можно я тебе набью морду?! – вежливо спросил Секин.

– Валяй! – махнул рукой Эскин.

– Нет, не могу, – вздохнул глубоко Секин.

– Почему?! – удивился Эскин.

– Да, потому что ты пьяный и может самый несчастный на земле человек, – объяснил ему доходчиво Секин.

– Это я-то несчастный?! – заорал Эскин, хватая Секина за лацканы серого пиджака.

– Дурак, сейчас пиджак порвешь, – быстро заломал ему руку Иван Иванович Секин.

– А ты осторожней с руками, а то их придется лечить! – пожаловался Эскин.

– И за что я тебя, дурака такого, люблю? – задал сам себе вопрос Секин, уже отпуская руки Эскина и приобняв его самого.

– Может за мою порядочность?! – пробормотал пьяный Эскин.

– За твою порядочность?! – со смехом переспросил его Секин. – Ну, ты и насмешил!

– Насмешил, накрошил, придушил, прошил, затушил, – забормотал Эскин.

– Эй, приятель, ты уже хорош, – прокомментировал состояние Эскина Секин, – так что я с тобой пойду до самого дома!

– Там у нас матриархат, полиандрия, тебе туда нельзя! – замахал руками Эскин.

– Рассказывай сказки! – усмехнулся Секин, и еще крепче обняв его, повел за собой.

Эскин не помнил, как Секин помог ему добраться до дома, однако утром он проснулся у себя в большой комнате на раскладушке, услышав в соседней комнате громкий смех Ивана Ивановича Секина и его драгоценной Сони.

– Суки! – заорал Эскин, и мигом вскочив с кровати, вбежал, как был в трусах, в соседнюю комнату.

– Что тебе надо?! – сразу же прекратив смеяться, нахмурилась Соня.

С ней в кровати, под одним одеялом лежал веселый и самодовольный Глеб.

– Ничего! – упавшим голосом ответил Эскин.

– Почему ты пришел вчера пьяный как скотина?! – Эскин в первый раз в жизни видел Соню такой злой.

– Я, что, должен еще отчитываться перед тобой, – обозлился Эскин, – или ты думаешь, что мной можно как угодно командовать?! Так я еще пока не в армии!

– Слушай, что ты так на него накинулась, – вдруг вступился за Эскина Глеб, – ну, перепил немного, ну, с кем не бывает!

«Лучше бы он промолчал», – с еще большей злобой подумал Эскин. Он уже ненавидел и Соню, и Глеба, и хотел только одного, как бы побыстрее избавиться от них.

– Я такая же ему жена, как и тебе, а поэтому должна о нем заботиться! – эта лживая и ужасно фальшивая реплика Сони повергла Эскина в еще больший шок.

– Это ты мне жена?! – изменился в лице Эскин. – Ты, которая живешь вместе со своим мужем-альфонсом за мой счет и в моей квартире?!

– Надо бы его проучить! – вылез из-под одеяла голый Глеб. Вид его обнаженного тела еще сильнее возмутил Эскина.

Он глядел на них с нескрываемой неприязнью и думал, что бы можно было сделать, чтобы прекратить этот дешевый спектакль.

За последнее время он как будто прозрел и был готов пойти на любые шаги, чтобы навсегда их вычеркнуть из своей жизни.

– Ну, что, щенок, проучить тебя?! – Глеб явно заводил сам себя с помощью примитивной фразеологии.

– Ну, проучи, пёс! – усмехнулся Эскин, он уже нащупал рукой на правой полке книжного стеллажа свой старый газовый пистолет.

– Побей его, только тихонечко, – попросила Глеба Соня.

– Не волнуйся, дорогая, все будет в ажуре, – обернулся к ней с улыбкой Глеб, и в эту самую минуту Эскин вытащил пистолет и выстрелил в лицо Глебу. Серое облачко дыма окутало его испуганное лицо, и он тут же упал на пол и задергался в конвульсиях, а Эскин выбежал из комнаты и закрыл их дверь на ключ.

– Открой, придурок, мне плохо, – закричала Соня.

Какое-то едва уловимое чувство жалости пошевельнулось в нем, и он открыл дверь. Соня выбежала к нему совершенно голая, только одно лицо прикрывая платком. Эскин опять закрыл за ней дверь и сам закашлялся.

– Ты меня не любишь?! – воскликнула Соня, опустившись возле его ног.

– Не просто не люблю, а ненавижу, – вполне трезво и осмысленно произнес Эскин.

– Так нам же было хорошо?! – с отчаянием воскликнула Соня.

– Уже поздно, – Эскин опустился к ней на пол и погладил правой ладонью ее огненно-рыжие волосы.

– Но ты же меня любишь, я ведь это чувствую, – Соня щекой прижалась к его обнаженным волосатым ногам.

Неожиданно в Эскине пробудилось желание, и он овладел Соней тут же, на полу. Она дрожала под ним как пробудившийся вулкан.

– Я так и знала, что ты меня захочешь! – обрадовано вздыхала Соня, когда Эскин уже излил в нее свое семя.

– Жизнь проходит, Соня, и мое чувство к тебе тоже, – грустно заплакал Эскин.

Она обняла его, прижала к себе и теперь укачивала как младенца, а Глеб в соседней комнате тихо стонал.

Глава 13. Рабы волшебно-сексуального тела

Уже вторую неделю каждый вечер и каждое утро Глеб поглаживал плачущую Соню по спине и ягодицам.

Он где-то читал, что именно такой вид массажа очень успокаивает нервную систему и одновременно понижает возбудимость дыхательного центра.

Эскин уже вторую неделю где-то скрывался от них и видно, даже и не собирался возвращаться к ним на квартиру.

– Он меня разлюбил! – ревела, словно в каком-то помешательстве, Соня.

– Ничего страшного, еще кого-нибудь найдешь! – успокаивал ее Глеб.

– Да, не собираюсь я никого искать, – кричала обезумевшая Соня.

Иногда в порыве какой-то необъяснимой ярости, когда он поглаживал в постели ее обнаженное тело, она оборачивалась к нему лицом и кусала до крови его руки, грудь, уши, в общем, все, что выделялось из его тела, образуя как бы совсем самостоятельные части.

Глеб так искренне пугался, что когда-нибудь она ему откусит член, что часто смешил ее до слез, и место необъяснимой ярости мгновенно занимала такая же малообъяснимая эйфория.

Временами она доставала из альбома Эскина его фотографии и целовала их, и даже молилась на них как на иконы.

«Дура! Нашла из-за кого сходить с ума», – злился про себя Глеб, у которого после действия нервно-паралитического газа на правом глазу обнаружился нервный тик.

Однако самым большим для них сюрпризом оказался приезд отца Эскина.

Дядя Абрам очень обрадовался, когда услышал от Эскина по телефону, что он окончательно порвал с этой безумной семейкой и выгнал их из своей квартиры.

Желая удостовериться лично, что Эскин не обманывает его, он тут же по совету жены собрался в дорогу.

Каково же было его удивление, когда он застал в квартире пьяных в стельку – Глеба и Соню. Ввиду долгого отсутствия Эскина Соня уговорила Глеба напиться, что они и сделали перед сном.

Дядя Абрам целый час звонил и стучал ногой в железную дверь, пока Глеб не проснулся.

Следуя своей давней привычке, дядя Абрам все время приезжал в Москву ночным поездом.

– Это хорошо, что вы опять пьяны! Каждому мужчине нужно какое-нибудь занятие! – усмехнулся дядя Абрам, заходя в квартиру.

– Простите, а вы кто?! – икнул Глеб Собакин, стыдливо прикрывая ладошкой свой член.

– Неужели не узнали, – вздохнул обиженно дядя Абрам.

– А-а, – обрадовался и тут же опечалился Глеб, – вы Лев Абрамович, т есть Абрам Львович, то есть отец Левы.

– Он самый! А где Лева?!

– Они с Соней сидят в соседней комнате, – соврал Глеб, умышленно громко разговаривая с дядей Абрамом, чтобы Соня все слышала.

– А почему вы тогда голый?! – выразил свое удивление дядя Абрам.

– Знаете, при крупных неприятностях я не отказываю себе в удовольствии побыть голым! Это как-то укрепляет мою нервную систему!

– А что это у вас с глазом?! – заметил дядя Абрам тик на правом глазу и Глеба. – И какие у вас неприятности?!

– Для меня уже сама жизнь – неприятность, – вздохнул Глеб, хитро поглядывая на дядю Абрама.

– И что, вы опять не разрешите мне увидеться с сыном?! – спросил дядя Абрам, пройдя вслед за Глебом на кухню.

– Но я же вам сказал, что он спит с моей, то есть с нашей общей женой, которую мы делим по братски! – последняя фраза очень огорчила дядю Абрама, и он даже захотел уйти, но желание поговорить с сыном было все же сильней.

– А может вы, все же вызовете его сюда, – попросил дядя Абрам.

– Хорошо, я постараюсь, вы пока посидите, я мигом, – и Глеб вышел из кухни и прошел через зал в спальню, где его ждала Соня.

– Что будем делать?! – шепотом спросила его Соня.

– Не знаю, – тихо вздохнул Глеб.

– Скажи ему, что Лева стесняется выйти, – посоветовала Соня.

– А, как же быть завтра?!

– А завтра что-нибудь придумаем.

– Хорошо, – согласился Глеб, и одев трусы, вышел на кухню к дяде Абраму.

– Знаете, он стесняется к вам выходить, а потом у них с Соней сейчас самая бурная ночь, – плутовато заулыбался Глеб.

– А вы, как я погляжу, уже и одеться успели, – усмехнулся дядя Абрам.

– Чего только не сделаешь для близких родственничков?!

– Н-да, – перестал улыбаться дядя Абрам, – а вы очень даже остроумны!

Его взгляд опять привлек к себе потолок, на котором обнаженная Соня восседала на голове его бедного сына.

«И почему он мне соврал?! – мучительно задумался дядя Абрам. – Я его воспитывал как прекрасного человека, заставлял читать хорошие книги, смотреть идеальное кино и друзья у него были из нормальных семей, но стоило ему попасть в эту чертову столицу, как он тут же вляпался в дерьмо, связался с этой чокнутой семейкой!»

– Мне его надо видеть! – хлопнул ладонью об стол дядя Абрам и решительно поднявшись со стула, пошел в спальню.

– Вам туда нельзя! – попытался его задержать Глеб, но дядя Абрам с силой оттолкнул от себя Глеба, и распахнул дверь спальни.

Затем нащупал выключатель и включил люстру. На кровати лежала под одеялом одна Соня! Она глядела на дядю Абрама и стыдливо улыбалась.

– Где мой сын?! – закричал дядя Абрам.

– Мы не знаем, – откликнулся сзади него Глеб, – у нас с ним недавно из-за Соньки конфликт вышел. Он в меня из газового пистолета выстрелил и убежал, а у меня из-за этого тик на правом глазу образовался.

«Значит, все-таки не соврал», – обрадовался дядя Абрам, но радость свою им показывать не стал.

– Думаю, вам лучше очистить эту квартиру, – сказал он, – она принадлежит моему сыну, а вас с ним больше ничего не связывает!

– Откуда вы знаете?! – возмутилась Соня.

– Он сам мне звонил, – ответил дядя Абрам, и Соня с Глебом замолчали.

– Так что лучше вам поскорее отсюда убраться!

– Но дайте нам хотя бы неделю, – попросил Глеб, – нам ведь надо еще найти себе жилье!

– Может вы из-за жилья и пристроились к моему сыну?! – с презрением усмехнулся дядя Абрам.

И Глеб, и Соня молчали. По их глазам невозможно было угадать, прав был дядя Абрам или нет. Молчаливая пауза, затянувшаяся минут на пять, проявила на лицах Глеба и Сони какое-то внутреннее ожесточение.

– Во-первых, – заговорил Глеб, – сюда нас пустил Лева, а не вы, и хозяин здесь он, во-вторых, мы не знаем, как сложатся в дальнейшем наши отношения, и поэтому не вам решать, быть нам здесь или нет!

– Н-да, – вздохнул дядя Абрам, в замешательстве он присел на кровать к Соне, и при этом его рука машинально коснулась ее обнаженной груди, и он тут же быстро отдернул руку, весь покраснев.

– А что это вы так засмущались?! – хихикнула Соня.

От ее смеха дяде Абраму стало не по себе, он вдруг почувствовал какое-то необъяснимое желание обнять эту женщину, и войти в нее как в вечную тайну.

«Вот, чертова шлюшка! Так и распространяет вокруг себя похотливые чары!»

– Напрасно вы меня пытаетесь соблазнить! – дядя Абрам сразу же пожалел о сказанных им словах.

– Я вас, соблазнить?! – вспыхнула Соня. – Сами вы меня за грудь лапаете, а потом еще смеете мне говорить всякие гадости!

– Да не лапал, я вас! – с отчаяньем выкрикнул дядя Абрам. – Вы сами ее открываете из-под одеяла, а я совершенно случайно до нее дотронулся и убрал свою руку!

– Послушай, старичок, мне твой юмор не нравится! – взглянул на него исподлобья Глеб, – если я и разрешил жить со своей женушкой вашему сыну, то это не означает, что я разрешаю всей вашей родне!

– Да, что вы такое говорите?! – задрожал всем телом дядя Абрам. – Может вы еще скажете, что я пытался ее изнасиловать?!

– Между прочим, это совсем неплохая мысль, – хитро улыбнулась Соня, и тут дядя Абрам совсем растерялся.

Молчаливое переглядывание между Соней и Глебом красноречиво свидетельствовало о каком-то начинающемся сговоре против него.

– Кажется, мне надо идти, – вздохнул дядя Абрам, притворно взглянув на часы, но Глеб тут же встал в дверях, преграждая ему выход.

– Помогите! – закричал, что есть мочи, дядя Абрам. – Убивают!

– Да, идите, идите, куда вам надо, – на нервной почве у Глеба опять задергался правый глаз, и он освободил для дяди Абрама дверной проем, но дядя Абрам и не думал уходить, он вдруг задумался о том, что отсутствие его сына в квартире очень подозрительно, особенно если учесть, что он сам сообщил ему с матерью, что он с ними окончательно порвал все отношения.

– Куда вы дели Леву?! – спросил прерывистым шепотом дядя Абрам.

– Никуда мы его не дели, он сам ушел, – ответила вместо Глеба Соня.

Дядя Абрам посмотрел ей в глаза и сразу успокоился.

«Все-таки в ней что-то есть, – отметил он про себя, – она как будто кошка ложится на больное место и исцеляет его своим теплом и дыханием. Ее чарующий нежный голос словно проникает через кожу прямо в сердце, а глаза проницают тебя насквозь!»

– Я не хочу жить, – прошептал, глядя ей в глаза, дядя Абрам.

– Сядьте и успокойтесь, – сказала Соня, и дядя Абрам послушно сел к ней на краешек кровати.

– А ты уходи! – скомандовала Соня удивленному Глебу, и тот нехотя вышел из комнаты и закрыл за собою дверь.

– Положите свою голову сюда! – и Соня показала ему свою обнаженную грудь. Дядя Абрам послушно положил ей голову на грудь и закрыл глаза.

Было ощущение, что время остановилось и слышались только удары ее живого сердца, а еще в его уши лилось ее тихое дыхание.

– Ты просто чудо, сказка, – прошептал дядя Абрам, не раскрывая своих глаз. Руки Сони уже настойчиво расстегивали молнию на его брюках.

– Наверное, это большой грех, – прошептал в последний момент дядя Абрам, и тут же обо всем позабыв, с радостным волнением погрузился в нее.

Глеб прижался ухом к ее двери и все слышал.

Он слышал ее стоны и шумное, часто булькающее и свистящее дыхание дяди Абрама, и скрип кроватных пружин матраца, и даже звонкий, очень смачный поцелуй.

«Она уже становится похожей на проститутку, – с грустью подумал Глеб, – неужели ради денег и квартиры легла с ним?! Ну, Лева-то понятно, молодой, но этот же старик! И что он ей даст, и даст ли вообще?!» Глеб уже запутался в собственных мыслях и с досады как ребенок начал грызть ногти.

– Ты чего?! – спросил его удивленный Эскин, только что вошедший в квартиру и сразу увидевший Глеба, грызущего ногти и приложившего ухо к двери.

– Там отец твой нашу Соньку е*аит, – прошептал весь покрасневший до ушей Глеб.

– Ты опять ругаешься матом! – послышался за дверью недовольный голосок Сони.

Эскин тут же вбежал в комнату и увидел своего приемного отца дядю Абрама, сжимающего в своих объятьях смеющуюся Соню. Лицо у дяди Абрама было такое глупое и неестественное, словно его ударило током.

Он глядел с ужасом на Эскина и пытался что-то сказать, но Эскин поднял руку, останавливая его, и быстро выбежал из комнаты, а потом из квартиры.

Угрюмый Глеб Собакин бежал следом. Больше всего ему хотелось узнать от Эскина, сколько еще времени он разрешит им проживать в его квартире.

– Да, сколько угодно! – крикнул на ходу убегающий Эскин.

– Да, постой ты, – Глеб Собакин схватил его за руку и еле остановил, – нам надо поговорить!

– Да, забирайте все, что угодно! – Эскин хотел вырваться и убежать.

– Да, не нужна нам твоя квартира! – неожиданно изменил свое мнение Глеб. – Ничего нам от тебя не надо! – и отпустил его руку.

– Как это, ничего?! – уже с обидой в голосе спросил Эскин, застыв возле Глеба с жалкой улыбкой.

– Ни-че-го! – по слогам повторил Глеб Собакин и залился слезами. Эскин сочувственно обнял его.

Тучи в небе словно ждали этой минуты, и тут же сверкнула молния, прогремел гром и полил дождь.

– Видишь, природа плачет вместе со мной, – прошептал Глеб Собакин.

Эскин молча кивнул головой. Ему самому было жалко себя, Глеба, дядю Абрама и даже Соню, хотя вместе с жалостью к Соне примешивалась какая-то ненависть, и такая безумная, что он с великою охотою мог бы ее придушить.

– Я бы ее придушил, – признался Глебу Эскин.

– Не надо, а то посадят, – всхлипнул по-бабьи Глеб.

– Может, ты и прав, – вздохнул Эскин, – мне ведь еще учиться надо!

– Да, ты еще найдешь себе подругу, ты ведь молодой, не то, что я, – Глеб глядел на Эскина, как на собственного брата.

– Нет, я не могу ее бросить! – в отчаянье крикнул Эскин.

Мимо них пробегали люди, многие уже с зонтами, а они стояли мокрые под дождем и с интересом разглядывали друг друга.

– А отца своего ты бы мог придушить?! – вдруг спросил Глеб.

– А за что?! Ты думаешь, он в чем-то виноват?! – усмехнулся Эскин. – Это она! Эта сука любого притягивает к себе как магнитом! Все ее тело это какая-то магнитная аномалия!

– Может ты и прав, – тяжело вздохнул Глеб, – но с твоим отцом я ее делить не хочу!

– И не будешь! – убежденно сказал Эскин. – Он сегодня же уедет, я в этом больше чем уверен!

– И что ж, мы опять будем жить втроем?!

– Придется! – покачал головой Эскин. – Все-таки Соня права, надо дождаться рождения ребенка!

– А я, между прочим, Соньке в больнице изменил с одной медсестрой, – признался Глеб.

– Я тоже вчера ей изменил с одной сокурсницей, – грустно улыбнулся Эскин.

– И все-таки Сонька лучше!

– Конечно, лучше, – согласился Эскин, – даже никакого сравнения нет!

– Я же тебе говорил, что она колдунья, а ты мне не верил!

– Нет, Глеб, она не колдунья, она волшебница, она из секса создает волшебство, и мы оба это прекрасно знаем, – задумался Эскин.

– Теперь еще она к себе твоего отца притянет, – вздохнул, сокрушаясь, Глеб.

– А я тебе говорю, что не притянет, – обозлился Эскин, он уже и сам боялся, что Соня может теперь разрушить семью его родителей, а самое главное, создать невыносимо-конфликтную ситуацию между ним и отцом.

– Поживем – увидим, – нервно засмеялся Глеб, и Эскин с удивлением подумал о том, что они давно уже стали рабами ее волшебно-сексуального тела.

Глава 14. Когда безумье добивается порядка!

Эскин был прав, его отец – дядя Абрам уехал домой. Полный самых нежных воспоминаний о Соне, дядя Абрам готов был разрыдаться.

Если бы только не его сын, связавшийся с этой безумной красавицей, то он бы обязательно расстался со своей женой, и с великой радостью стал бы для Сони рабом на всю жизнь.

И все же жизненные принципы, как и сама пробудившаяся совесть, остановили его на полпути к собственному счастью. Ему осталось в памяти всего лишь одно обладание Соней, одно мимолетное сказочное обладание.

Всю дорогу дядя Абрам пил водку, мрачно поглядывая на пожилую спутницу своих же лет, ехавшую с ним в одном купе. Полноватая блондинка пыталась с ним заговорить, но дядя Абрам угрюмо молчал.

Соня подарила ему удивительное воспоминание о давно прошедшей молодости и все, и больше ничего.

Конечно, он мог бы остаться, она сама этого желала, но быть врагом собственному сыну он не мог.

«Они и так живут втроем, у них и так не семья, а сумасшедший дом, – думал он, неумолимо выпивая стакан за стаканом, – а разве весь мир – это не сумасшедший дом?!»

Почему-то ему захотелось умереть, он понял, что все в его жизни уже прошло, и все, что мог, он уже взял о жизни, и даже упал в глазах своего сына, бросившись в греховные объятия то ли его жены, то ли любовницы. «И все же он меня поймет и простит», – подумал дядя Абрам.

Перед отъездом он оставил все свои деньги Соне, забрав только немного денег на обратную дорогу и водку, а еще он оставил ей письмо для своего сына. В письме он каялся и просил у него прощения.

«Мне трудно понять, как все это произошло, – писал в письме дядя Абрам, – но думаю, ты испытал что-то подобное, когда дал согласие на жизнь с ней и ее мужем, то есть добровольно пошел на собственное унижение!

Дорогой мой сын, я как и ты оказался в плену у страсти, я превратился в зверя, но нисколько не жалею об этом! После всего, что произошло, мне трудно возвращаться к твоей старой и уже порядком уставшей от меня матери.

Последнее время мы живем как два доживающих зверя, мы привыкли друг к другу и терпим друг друга, потому что знаем, что уже ничего в нашей жизни не будет!

Но когда я почувствовал Соню, я понял что это в моей жизни еще может быть, но одновременно я понял и другое, что никогда не буду тебе соперником и врагом!

Да, я оступился, но это случилось только раз, один-единственный раз, и он остался на всю жизнь в моей памяти как может быть последнее напоминание о моей юности, о тех светлых днях, которые я уже никогда не верну!

Мой мальчик, я понимаю теперь, что ты неспроста стал рабом этой безумной женщины! Ее нельзя назвать коварной, она такая, какая есть!

Она отдает себя как чудесный подарок всякому, кто ей понравиться. Она умеет и любит властвовать над мужчинами, и я очень боюсь, что ты сгоришь в огне ее страсти!

Есть люди, которые упрямо сгорают, даже не ощущая своих опаленных крыльев, не ощущая своего жизненного падения, они как несчастные ангелы, внезапно потерявшие крылья, летят вниз и разбиваются, и никто их после не жалеет!

Сынок, я был не прав, когда пытался удержать тебя от Сони, она вполне заслуживает внимания такого молодого и обаятельного человека, как ты.

Единственное, чего я боюсь, что твоя молодая душа может не выдержать всех этих пламенных восторгов и быстрых разочарований!

Ты нашел свою женщину, свой грех, и теперь пытаешься остаться в нем, сделать его символом своей жизни! И это похвально, но, увы, это еще и очень грустно!

Просто, ты еще не знаешь, что все это рано или поздно пройдет, но вернуть уже назад то время, когда ты мог найти себе и более молодую, и более подходящую женщину, будет нельзя! Женщин много, сынок!

Конечно, Соня это огонь, но это безумный и стремящийся все собою поглотить, огонь!

Очень опасный огонь! Что я тебе могу сказать, я не знаю!

Я даже не знаю, простил ли ты меня! Я всю жизнь учил тебя только добру, а оказался сам творителем зла!

Зло, оно бывает разным, сынок! Есть зло с очень доброй душой и весьма наивным взглядом, наверное, такое вот зло и у меня! Может где-то в подсознании я, таким образом пытался тебя вырвать из объятий Сони, дать почувствовать тебе, что она для тебя чересчур легкомысленна!

И вот, моя связь с ней полностью изменила меня.

Я вдруг понял, что и на земле можно почувствовать рай!

Впрочем, я когда-то ощущал его и вместе с твоей матерью, но тогда я был молод, я, как и ты верил во все и надеялся на всех людей без исключения. Это уже потом я был в полном дерьме, и даже сел в тюрьму!

Однако, и это ничто не изменило во мне, я до сих пор остался крошечным ребенком, и твоя Соня дала мне почувствовать это!

Я постоянно напоминаю тебе о своем грехе, чтобы ты почувствовал, как я сейчас переживаю, когда пишу тебе это письмо.

Я помню тебя еще маленьким, как мы ходили на лыжах в лес. Ты постоянно плакал, и твои маленькие лыжи проваливались в сырой снег, и тогда я взял тебя на плечи, а твои лыжи в руки и повез обратно из леса.

Было уже темно, и я узнавал дорогу только по ночным огням наших домов. Ты всю дорогу плакал и говорил, что я плохой!

Мне было тяжело тогда слышать твои слова, и сейчас мне также тяжело представлять себе твое переживание обо всем, что случилось с нами! Думаю, ты сумеешь простить меня, в противном случае мне проще умереть! Целую, твой отец – твой дядя Абрам.»

Когда Эскин прочитал это письмо, он заплакал и тут же позвонил отцу. Соня глядела на него с тревогой, она испугалась, что сможет потерять его.

Глеб молчаливо отсиживался в соседней комнате, как будто тоже ожидая их общей участи.

– А это, ты, сынок, – взял телефон в руку уже изрядно захмелевший дядя Абрам. – Я очень рад, что ты позвонил!

– Я прощаю тебя, – прошептал Эскин.

– Спасибо, сынок, – залился слезами дядя Абрам, – спасибо, мой мальчик! Родина тебя не забудет!

«Боже! И зачем я произнес эту глупую фразу», – подумал дядя Абрам.

– Сынок, я напился уже как свинья, в дороге все равно делать нечего! – стал он оправдываться перед сыном. – И потом мысли всякие нехорошие в голову лезут!

– Алкоголик! – фыркнула крашеная ровесница.

– Папа, ты не думай, я маме ничего не скажу, – попытался успокоить отца Эскин.

– Эх, сынок, и зачем я ее только ебал! – тяжело вздохнул дядя Абрам и налил себе новый стакан.

– Не переживай! – сказал Эскин в трубку, и глядя в глаза хитро улыбающейся Соне.

– Хам! – выкрикнула рассерженная дама.

– Она такая сука! – вслух подумал дядя Абрам.

– Кто, Соня?! – вздрогнул Эскин.

– Да, нет, сынок, это я не о Соне!

– Значит, о маме?!

– Да, не о маме, сынок, – дядя Абрам уже расплакался и отключил телефон. Блондинки на месте не было.

«Спокойней будет спать», – подумал дядя Абрам и лег на верхнюю полку, но в этот момент в купе зашла блондинка с капитаном милиции.

– Вот этот, – сказала она, повернув голову в сторону дяди Абрама.

– Эй, папаша, слезайте, – тряхнул его за плечо капитан.

– Не могу, сынок, я уже сплю, – тихо отозвался дядя Абрам, – сплю и никого не трогаю!

– А, ну, вставай, старый козел, – капитан уже больнее дернул за плечо дядю Абрама.

– Вы нарушаете порядок, – прошептал дядя Абрам, – я сплю на своей полке, в своем купе! И если какая-то гражданка, поспорившая со мной из-за какой-то ерунды и пожелавшая мне отомстить, вызвала вас как представителя соответствующих органов, то это не значит что вы, милейший, должны нарушать закон!

– Извините! – приложил руку к козырьку капитан, и сердито взглянув на даму, вышел из купе.

– Зря вы так, – вздохнул еще раз дядя Абрам и уснул.

Последняя фраза, сказанная капитану милиции, очень утомила его, поскольку стоила ему больших умственных усилий.

Эскин молча обнял Соню и поцеловал, но поцеловал так жадно, что укусил ее нижнюю губу.

– Черт! – ругнулась Соня. – Нельзя ли понежнее?!

– А мой отец был нежен?! – вдруг спросил Эскин.

– Не знаю! – ответила Соня, и вся с ног до головы залилась краской.

– Тебе стыдно?! – спросил Эскин.

– С чего ты взял?! – засмеялась Соня.

– Потому что ты вся красная!

– Наверное, это от давления, – вздохнула она и склонила перед ним голову. Эскин засмеялся и повалил ее на кровать, он уже снова почувствовал себя ее полновластным хозяином.

«Женщина рождена для того, чтобы подчиняться мужчине, – думал Эскин, – а не для того, чтобы владеть всеми его чувствами!»

– Еще немного и я сойду с ума! – откликнулась Соня, когда Эскин излил в нее свое семя.

Одинокий Глеб молча плакал, приложив свое ухо к двери.

Ему даже почудилось, что это не Соня, а он сходит с ума от своей запутанной жизни. А Эскину было легко, он вдруг додумался до того, что даже безумные люди могут добиваться какого-то идеального порядка и внутри, и снаружи!

Глава 15. Несчастье одного как счастье другого

Сам себе Глеб напоминал завистливого мышонка. Почему мышонка?! Наверное, потому что он скромно подслушивал за дверью весь разговор Сони и Эскина, а затем их последовавшее вслед за этим совокупление.

Глеб время от времени затыкал мизинцами уши, чтобы не слышать, как Соня мычит от удовольствия.

«Я несчастен, – говорил сам себе Глеб, – я попал в крайне неприятную ситуацию, когда мне приходится делить свою жену с любовником, и не просто с любовником, а с каким-то сопливым мальчишкой, с молокососом!

Хуже всего, что моя жена беременна! Конечно, она всячески успокаивает меня, утверждая, что этот ребенок мой! Но кто может поручиться, что она мне не лжет, если она лжет на каждом шагу!

Когда мы договорились с ней уговорить Эскина жить втроем, она обещала мне водить его за нос, и не допускать с ним никаких интимных связей, ссылаясь и на свое недомогание и на любую, даже венерическую болезнь! А вместо этого она делает все, чтобы как можно чаще совокупиться с ним!

Она уже плюнула на меня, и я вместо того, чтобы с ней расстаться, как дурак следую за ней тенью, выполняя любое ее желание. Следовательно, я уподобляюсь собаке и лишний раз подтверждаю, что моя фамилия Собакин!»

От обиды Глеб принялся опять грызть свои ногти. Это как-то успокаивало его и примиряло с реальностью.

«Ничего, пусть трахаются, все равно она будет моя», – подумал слегка успокоившийся Глеб. Эскин уже второй раз овладел Соней.

«Молодой! Сил-то много! – с завистью подумал Глеб. – Девать-то их, видно, некуда!» Когда Эскин овладел Соней в третий раз, Глеб уже на пальцах обкусывал до крови заусенцы.

– Черт! – тихо шептал он. – Ишь, какой жеребец! И ни стыда, и ни совести!

Потом Эскин с Соней беседовали, а Глеб внимательно прислушивался. Говорили они в основном о планах на будущее, но Глеба почему-то в этих планах не было.«Они что, офонарели, что ли?!» – думал с беспокойством Глеб.

И тут вдруг Соня пообещала быстро развестись с Глебом, чтобы расписаться с Эскиным. От неожиданности Глеб налил себе в штаны. Никогда еще с ним такого не случалось, разве что только в раннем детстве.

Подтерев своим пиджаком натекшую лужу, Глеб заперся в ванной. Он уже не плакал, а скрежетал зубами, когда стирал свою одежду.

Потом он лег в горячую ванную и стал думать, как бы сделать так, чтобы Соня разлюбила Эскина, чтобы он был ей противен до омерзения, или даже, чтобы они оба до омерзения были противны друг другу.

Глеб размышлял целый час. За это время вода в ванной остыла. И тут внимание Глеба привлек сохнущий на веревке его собственный презерватив. Из экономии Глеб уже на протяжении года пользовался им, каждый раз осторожно обмывая теплой водой.

– Черт! Эта стерва обманула меня, – разрыдался Глеб, – этот ребенок не может быть моим, потому что я всякий раз предохранялся!

Как раз в этот момент Соня наконец призналась Эскину, что ждет от него ребенка. Она даже со смехом рассказала ему, как Глеб уже более года пользуется одним и тем же презервативом.

– Да, но если он им так часто пользовался, то в нем могла образоваться незаметная дырочка, – с тревогой предположил Эскин.

– Это можно проверить. Он у него сохнет на веревке в ванной, – улыбнулась Соня.

Эскин действительно видел постоянно сохнущий на веревке презерватив.

После каждой ночи, проведенной с Соней, Глеб вывешивал этот презерватив на веревку, но Эскин думал, что Глеб таким образом издевается над ним, ему даже и в голову не могло прийти, что он на протяжении года может пользоваться одним и тем же презервативом.

– Надо же какой экономный, – удивился Эскин.

– Давай проверим, есть в нем дырка или нет, – решительно прошептала Соня.

– Давай, только завтра утром, а то вдруг он не спит, – ответил Эскин и они, обняв друг друга, быстро уснули. Однако на следующее утро презерватива висевшего на веревке в ванной они так и не обнаружили, из-за чего они сильно расстроились, а в это время Глеб уже усиленно размышлял о своем плане мести.

Он решил, что его месть будет великодушна как невинная детская шутка. Единственно, что она могла бы в них вызвать, это одно омерзение друг к другу, омерзение, смешанное с недоверием.

Когда вечером этого же дня Соня поставила Глеба в известность, что она опять будет спать с Эскиным, Глеб нисколько не расстроился.

Он только попросил и ее, и Эскина разрешить ему после ужина убрать всю квартиру. Они с улыбкой согласились, а сами ушли в кино, на последний сеанс.

Как только они ушли, он зашел в ванную комнату и над раковиной наполнил собственной мочой свой старый презерватив, который Соня с Эскиным утром искали.

Затем тонкой веревкой он перетянул презерватив, как шарик и положил его им в кровать, под простынь, по центру кровати. Все произошло так, как он и предполагал.

Из кино они пришли очень поздно уставшие и сразу вместе плюхнулись в кровать.

Каково же было их удивление, когда постепенно простынь под ними стала мокнуть, распространяя противный запах мочи.

– Эскин, это с тобой что?! – вскрикнула от неожиданности Соня.

– Нет, это с тобой что?! – крикнул недовольный Эскин.

– Ты, что, считаешь меня дурой?! – возмутилась Соня.

– Честно говорю, не знаю, кто из нас дурак, – засмеялся Эскин.

Соню его смех еще больше вывел из себя.

– Нет, я такого идиота в первый раз вижу! – обиженно вздохнула Соня.

– А я идиотку! – кусая губы, зашмыгал носом Эскин.

Они уже включили свет и с крайним негодованием разглядывали друг друга.

– Я бы тебе ничего не сказала, если бы ты сказал мне правду, – попыталась смягчиться Соня, – может, ты просто болен, и тебя надо лечить?!

– Еще неизвестно, кому надо лечиться? – Эскин не на шутку рассердился, еще никогда еще никогда он не чувствовал себя таким оскорбленным.

«Бедный мальчик, ему, наверное, стыдно!» – с жалостью подумала Соня.

Притаившийся за дверью Глеб облегченно вздыхал, потирая руки. Правда, забывшись от удовольствия, он так громко вздохнул и так шумно потер свои руки, что замолчавшие на некоторое время Соня с Эскиным одновременно услышали это и многозначительно поглядели друг на друга.

Потом осторожно встали с кровати и отогнув край простыни, увидели тот самый злополучный презерватив, который он так долго искали.

Эскин приподнял его двумя пальцами, и он вместе убедились, что дырки, о которой они говорили прошлой ночью, в презервативе не было.

Это еще больше их возбудило и обрадовало. Накрыв мокрую простынь одеялом, они с невероятным пылом совокупились.

Обмочившийся снова Глеб скрылся в ванной. Он вдруг почувствовал, что его злая шутка обернулась собственным позором, и разрыдался.

Ему уже не хотелось писать свои картины, не хотелось жить с Соней, и вообще он не знал, что делать дальше.

Жизнь завела его в тупик, и теперь он мысленно пытался выбраться из него.

«Если бы она меня любила как Эскина, то, наверное, я был бы самым счастливым человеком на земле», – думал Глеб.

Вообще с Соней он жить хотел, но совсем не так, как сейчас, когда она отвергает его и пытается вычеркнуть из своей жизни. Глеб согласен был бы уступать ее через ночь Эскину и даже нянчиться с их будущим ребенком, лишь бы существовало прежнее увственное равновесие, благодаря которому в их семье царил мир и порядок.

Скорее всего, это равновесие было нарушено отцом Эскина, дядей Абрамом, который сначала добился близости с Соней, а затем ей внушив жалость к Эскину, написав ему в ее присутствии покаянное письмо.

А уж, когда Соня догадалась, что ждет ребенка не от него, а от Эскина, она совсем приклеилась к Эскину, как навеки.

«С чего бы начать?! – задумался Глеб, уже сидя в ванной. – Отчего бабы дуреют, и любят нас как полоумные?! Когда любят даже тогда, когда и не любят?!

Наверно, лучше всего начать с жалости! Сначала заставить ее пожалеть себя, а потом уж она и сама будет любить до безумия, никого не замечая вокруг.

В женщине больше всего развит материнский инстинкт, а поэтому они так любят жалеть и опекать тех, кто особенно в этом нуждается! Взять, к примеру, хотя бы этого самого Эскина.

Ведь этот обалдуй, с самого начала, ревел как маленький ребенок и по любому поводу. Его хлебом не корми, а только дай немножечко поплакать!

Но в моей ситуации одни слезы меня не спасут!

Для Сони мои слезы будут уже избитым клише!

Тут нужна такая громадная жалость ко мне, чтобы ее всю наизнанку вывернуло!

Нужен стресс безумно-вечной силы! И тут его глаза остановились на бритвенном лезвии, лежащем на полке перед зеркалом.

Надо просто вскрыть себе вены, но не убивать себя, разумеется, а всего лишь сымитировать попытку самоубийства, а когда вода окраситься кровью, позвать их на помощь. Господи! Как все просто!» Глеб взял с полки бритвенное лезвие и осторожно вскрыл себе вены на запястье рук, и, погрузив их в горячую ванну, стал ждать, когда вода окраситься кровью. Когда вода вокруг него приобрела розовый оттенок,

Глеб завопил. Он вдруг испугался, что Соня с Эскиным не успеют выбить в ванной дверь и спасти его.

Он крикнул:

– Помогите! Умираю! – раз пятьдесят. Но никто и не думал его спасать.

Вода сделалась уже страшно темной, а сам он охрип и уже не мог кричать.

«Боже! Я же умираю, что я наделал!» – и тут Глеб почувствовав слабость во всем теле, еле выбрался из ванной и, открыв дверь, забежал к ним в спальню.

В этот момент Эскин уже в четвертый раз овладевал Соней, поэтому, когда Глеб включил в комнате свет, они возмущенно закричали, но тут же умолкли, увидев его сочившиеся кровью запястья.

– Суки! – прохрипел Глеб. – Я вас звал, звал, даже голос сорвал, а вы все не идете!

– А чего ж ты тогда звал, если надумал копыта откинуть, – усмехнулся Эскин.

– Пожалуйста, не надо! – сердито поглядела на Эскина Соня, и быстро накинув на себя халат, сначала перетянула своим поясом как жгутом предплечья Глеба, а потом увела его – плачущего за собой в ванну, чтобы обмыть порезы и перевязать бинтом.

– Я из-за любви к тебе, только из-за одной любви, – хныкал Глеб, испуганно оглядываясь на Эскина.

– Я тебе верю, дорогой! – сказала она, и нежно взяв за руку, увела.

«Вот, сукин сын, – подумал Эскин, – решил, видно, жалостью ее взять! А ведь и добьется своего! Вон, как за ним кинулась ухаживать! Как за ребенком! Черт бы его побрал! Уже вроде уговорил ее избавиться от него, и ребенок все-таки будет от меня, а не от этого идиота! И опять бардак!

Все же отец прав, и от этой женщины можно сойти с ума! И почему я такой несчастный?!.» Эскин еще долгое время лежал на кровати, поглощенный собственными раздумьями, пока не пришла Соня.

– Он хочет, чтобы остаток ночи я провела с ним, – шепнула она.

– А еще он больше ничего не хочет, – нервно засмеялся Эскин.

– Я боюсь, что он опять чего-нибудь с собою сделает, – вздохнула Соня.

– Да, ничего он с собой не сделает, это просто шантажист!

– Тише! – взмолилась Соня. – Все же я к нему пойду, я боюсь, как бы чего не случилось!

– Иди! – крикнул Эскин и отвернулся к стене. По его лицу беззвучно текли слезы.

– Только давай обойдемся без истерик! – сказала Соня и вышла.

– О, Господи, как же я ненавижу их всех, – глубоко вздохнул Эскин. Через минуту из соседней комнаты послышались истошные стенания Сони и характерное поросячье повизгивание Глеба Собакина.

Утром Эскин снова покинул квартиру. Он прошел мимо них с сумкой, когда они вдвоем лежали на матрасе, на полу.

Они спали, обнявшись, как два придурка, широко раскрыв свои рты, поскольку, видно, за ночь их просквозило, и носы их были заложены.

Перебинтованные руки Глеба даже во сне обнимали Соню как символические знаки успешного шантажа и гнусной победы над женским разумом, которого как будто бы и не было. Эскин хотел их разбудить, но раздумал.

Он знал, что Соня сразу же кинется его утешать, а этого он не хотел. Сейчас он только желал глотнуть свободы и вообще постараться избавиться от них навсегда, хотя уже боялся, и думать об этом, поскольку слишком часто давал себе такое обещание.

Глава 16. Любимая женщина как драгоценная собственность

В последнюю минуту своего ухода Эскин так возненавидел Соню, что забрал с собою все деньги, и даже те, которые ей оставил его отец. Может поэтому пробуждение Сони и Глеба ознаменовалось бурным скандалом.

– Сволочь! – кричала Соня, обнаружив исчезновение Эскина вместе с деньгами.

– Надеюсь, это не я, дорогуша, – вышел из ванной веселый и довольный собой Глеб, еще ничего не подозревающий о наступивших последствиях этой бурной ночи.

– Ты тоже сволочь, – заплакала Соня, – это он из-за тебя забрал все деньги!

– Ничего, пойду картины продавать, – бодро отозвался Глеб.

– По-моему, ты уже больше месяца не можешь продать ни одной своей картины, и совсем ничего не пишешь, – заметила Соня, – художник хренов!

– Миленькая, тебе ругаться вредно!

– А презерватив со своей мочой в кровать подбрасывать не вредно, а резать вены посреди ночи, а потом орать и звать на помощь, тоже не вредно?! – разгневалась Соня. Она уже и сама почувствовала, что Глеб легко обманул ее с помощью гнусного шантажа.

– Какая ты все-таки сволочь! – заплакала она. – У нас с Эскиным уже все получалось! Нет, тебе надо было обязательно влезть, вмешаться, ревнивая морда!

– Да, Сонечка, не кипятись! – сказал Глеб, вытирая полотенцем мокрые волосы.

В эту минуту над его головой пролетела сковородка. Когда он пугливо присел на пол, об его голову разбилась тарелка.

– Кровь! У меня из головы течет кровь! – завизжал он, хотя на самом деле с его головы стекали остатки томатного сока, оставшиеся от помидоров.

– Да, тебя убить мало, Собакин! – закричала Соня, выбегая из кухни с новой тарелкой.

– Дура! – крикнул Глеб и закрылся в соседней комнате.

– Придурок, иди, продавай свои картины! – через час окликнула его Соня.

– А ты драться не будешь?! – с опаской спросил ее Глеб.

– Не буду, – вздохнула она. Теперь ее охватила полная апатия. Она легла на раскладушку и закрыла глаза. Она слышала, как Глеб складывает в холщовый мешок свои картины и уходит из дому, и радовалась, что остается одна. Ей хотелось побыть наедине со своими мыслями.

Она впервые почувствовала острую необходимость поразмышлять о своей будущей жизни.

Самое ужасное, что ее беременность была ей в тягость, она не доверяла уже никому, ни Эскину, ни тем более примитивному Глебу.

Когда-то по своей наивности она думала, что, создав некое подобие матриархата, она заживет счастливо с двумя мужьями, и каждый ее будет по-своему ценить, но на поверку оказалось, что все мужчины – очень ужасные собственники, и что каждый из них готов пойти на любую гадость, лишь бы отвоевать ее тело у другого. И в этот самый момент, когда она почувствовала, что ее семья вот-вот прекратит свое существование, она решила целиком отдаться Эскину как отцу будущего ребенка. К тому же неожиданная близость с отцом Эскина поразила ее.

Она готова была остаться с ним, но поняла, что он никогда не пойдет против своего сына, и поэтому уже готова была развестись с Глебом, а жить только с Эскиным.

Тем более, что отец Эскина пообещал навещать их, а иногда удовлетворять ее, поскольку тоже почувствовал к ней необъяснимую симпатию.

Она даже взяла с него слово, что он будет не реже одного раза в два месяца приезжать и трахать ее, когда Эскин будет учиться в своей Академии. И вот этому удивительному счастью не суждено было сбыться.

От обиды она вскочила с раскладушки, и, взяв из сумки несколько собственных фотографий, где она была с Глебом, изрезала их ножницами.

Правда, это ей принесло совсем крошечное удовольствие. Надо было придумать для Глеба более существенную месть, такую, чтоб сразу защекотало всем нервы.

С этой целью она разрезала себе ножом платье и выпачкала его все рыбьей кровью, которую получила, отрезав голову карпу, который со вчерашнего дня лежал в холодильнике.

Немного оттаяв карпа, она отрезала ему голову и выпачкала кровью и себя и разрез в платье, и сам нож, а сама легла, на матрас, лежавший на раскладушке, на котором Глеб просовокуплялся с ней весь остаток ночи.

Нож она положила рядом с откинутой рукой, а перед этим еще успела провести под глазами синие тени.

«Пусть понервничает, гаденыш», – подумала она и легла, закрыв глаза, и в таком положении уснула. Эскин, забравший с собой все деньги, все же решил часть денег вернуть Соне с Глебом. Эта мысль пришла ему во время занятий.

Он уже договорился с Секиным пожить у него пару недель, пока не найдет себе квартиру. Он ушел пораньше с занятий, чтобы вернуть им деньги.

Когда он открыл дверь своим ключом, его поразила абсолютная тишина.

«Неужели уехали», – подумал он, но войдя в зал, он вскрикнул от испуга. Мертвая Соня лежала на матрасе с большой кровавой раной в области сердца, а рядом лежал окровавленный нож.

«Это Глеб ее из ревности», – подумал он, и услышав, что кто-то открывает дверь ключом, спрятался за занавеской.

– Соня, – издал истошный вопль Глеб и рухнул на нее вместе с пакетами продуктов и двумя непроданными картинами, лежавшими в его холщовом мешке.

– Дурак! – крикнула она онемевшему от испуга Глебу. – Чуть не придавил меня своей тушей!

– Ты чего, живая! – обрадовался он и тут же перекрестился. А затем сразу нахмурился. – Решила, значит, до инфаркта довести! – обиделся он, – все никак не сможешь забыть своего Эскина!

– Не могу, – заревела Соня, сев на матрас и по-восточному сложив свои ноги.

– И я тоже не могу, Сонечка! – вышел из-за занавески плачущий Эскин, простирая к ней руки. «Сейчас опять будут любовью заниматься», – с завистью подумал недовольный Глеб, и, оставив их наедине, вышел из квартиры.

– Ты меня ведь не бросишь, – обняла его плачущая Соня.

– Конечно, не брошу! – плакал Эскин, и тут же сам начинал верить своим собственным словам.

– Ты такой хороший, я всегда знала, что ты хороший, – залепетала Соня, еще крепче сжимая Эскина в своих нежных объятиях.

– И ты хорошая, просто очень хорошая, – залепетал Эскин, уже целуя ее.

И так на полу, посреди разбросанных пакетов с гороховым супом, связки молочных сосисок и маленьких сдобных булочек с маком, Эскин и овладел Соней.

Он проник в нее как вихрь, как ураган, он превратил ее в исходящее стонами волшебное приведение, он поставил ей и на сосках и на шее, и на щеках множество ревнивых засосов, чтобы Глеб никогда не дотрагивался до его любимой женщины, до его драгоценной собственности.

– Ты моя собственность, – шептал Эскин.

– Твоя! Твоя! – сладко отзывалась Соня.

– Драгоценная собственность, – шептал Эскин.

– Драгоценная, – нежно повторяла она.

И Эскин плакал от счастья и с трепетом целовал ее левую грудь, всю измазанную рыбьей кровью.

Глава 17. Как расправиться с мужем жены?

Неожиданно, еще несколько раз совокупившись и посовещавшись между собою, Эскин и Соня решили как-нибудь расправиться с Глебом, то есть избавиться от него.

Они уже и не раз и не два, почти одновременно убедились в его идиотизме.

Абсолютно все, начиная с порубленной топором мебели до презерватива, наполненного мочой и подброшенного им в кровать, и до порезанных вен и криков о помощи, абсолютно все в нем выдавало недалекого и очень ущербного человека.

– Только не убийство, – сразу же оговорил их общую цель Эскин.

– Конечно, не убийство, – зашептала Соня с улыбкой, – я даже представляю себе, что можно сделать!

– Ну и что?! – заинтересовался Эскин.

– Мы будем давать ему слабительное, пока он опять не ляжет в больницу!

Эскин насторожился, последняя ее фраза опять восстановила в его памяти давно забытую мысль.

– Скажи мне честно, ты раньше подмешивала ему в кофе слабительное?! – спросил он.

– Ну, да, – смущенно улыбнулась она.

– А мне чего-нибудь подмешивала в чай?!

– Ну, подмешивала, – более робко прошептала Соня.

– Наверное, какое-нибудь возбуждающее средство?! – засмеялся Эскин.

– А ты откуда догадался?! – покраснела Соня.

– Догадаешься, когда раз десять подряд тебя ублажишь, и язык уже на плече, а уд все равно как деревянный!

– Ах, ты, мой Буратинка, – обняла его Соня.

– Ладно, мне твой план нравится, будем давать ему слабительное, – согласился Эскин, – но только мне никаких возбудительных средств не подкладывай! Я и без них тебя уважу!

– Хорошо! Не буду! – улыбнулась Соня, а сама про себя подумала, что неплохо было бы увеличить дозу Эскину.

На следующий день Глеб почувствовал себя неважно и всю ночь просидел в туалете.

– Видно, опять болезнь на нервной почве возвращается, – испугался он и тут же побежал к врачу.

Врач его осмотрел, и попросил сдать кал на анализ. Обрадованный Глеб на следующий же день сдал кал, но у него ничего не обнаружили.

Единственно, что врач предположил, что у Глеба, возможно, есть какая-то кишечная болезнь вроде собачьего энтерита.

– Собачьего, говорите?! – усмехнулся Глеб, опять вспомнив про свою фамилию.

Между тем их прошлая жизнь как будто снова возвращалась на свои круги: Глеб теперь целыми сутками сидел в туалете, а Эскин с бешенством тигра бросался на знойное тело Сони.

«Чем больше он ее е*ет, тем мне становится все хуже и хуже!» – с беспокойством думал Глеб.

Он опять пристроил в туалете свой мольберт с красками, и приучил себя писать картины, не слезая с унитаза. Позывы были столь частые, что иногда он просто не успевал добежать до туалета.

Эскин про себя даже стал сочувствовать Глебу, хотя раскрыть ему всю тайну не поворачивался язык, а потом, он так самозабвенно и так бесподобно любил свою Соню, что вскоре опять забросил учебу в Академии.

Отец и мать в письме укоряли Эскина, а отец даже обещал приехать, чтобы серьезно поговорить с ним!

Эскин даже удивился со стороны отца такому пассажу, как будто он и не соблазнял его Соню, а затем не просил в письме у него прощения! Соня же очень обрадовалась, когда узнала, что отец Эскина пообещал скоро приехать.

– Что, опять хочешь соблазнить моего папашу?! – усмехнулся он, а Соня сразу же побледнела, и если бы она тут же бы не рассмеялась, Эскин точно бы подумал, что попал в точку. Между тем, Глебу удалось по телефону через посредников продать несколько своих картин с изображением обнаженной Сони в виде чайки, летящей над морем, причем из моря выглядывали три головы, головы Глеба,

Эскина и отца Эскина – дяди Абрама. Голова Эскина улыбалась, голова Глеба плакала, голова дяди Абрама хитро наблюдала за всеми со стороны.

На Эскина эта картина произвела ошеломляющее впечатление, он даже просил Соню больше не давать Глебу слабительного, но Соня была непреклонна.

Она явно стремилась отомстить Глебу за весь его идиотизм, и ее нисколько не пугали последствия.

Глеб же вел себя на удивление спокойно и невозмутимо, он свыкся со своим поносом как с обыкновенным насморком, и на деньги полученные от продажи своих картин, купил себе инвалидное креслице на колесиках и с мотором в 36 лошадиных сил, и устроил в нем что-то вроде биотуалета, а в своих брюках сделал специальный замок на молнии, который полностью или частично освобождал его задницу.

Теперь он брал мольберт и холст с красками с собой и надолго выезжал из квартиры на своем креслице, писать свои картины на улице, на чистом воздухе.

В их жизнь он не вмешивался и жил рядом с ними совсем как посторонний человек. Такие странности поведения Глеба подтолкнули Соню на милость, и она на время перестала давать ему слабительные лекарства.

Глеб тут же на радостях продал опостылевшее ему креслице вместе с биотуалетом, и тут же допился до поросячьего визга. И был он в тот вечер очень страшен с виду и мрачен.

Он как будто уже догадался, отчего так долго не слезал с унитаза, а потом со своего инвалидного креслица.

Будто зверский ураган он, пронесся по всей квартире, задевая и разбивая все, что попадалось при этом ему на глаза, успевая еще громко завывать.

Эскин с Соней быстро заперлись в своей комнате, как когда-то, и очень расстроились из-за того, что Соня прекратила давать Глебу слабительное.

Пока они сокрушались, Глеб взломал крошечный замок на двери и ворвался с диким воем к ним в комнату. Хорошо еще, что он был безоружен, и Эскин успел надавать ему тумаков, а потом отвести в ванную, где прямо в одежде облил его из душа холодной водой.

– Ты молодец! – благодарно шептал Глеб. – Ты настоящий друг! Обработал меня прямо как в вытрезвителе!

Соня тут же внесла Глебу на подносе чашку с горячим кофе и шоколадом, и Глеб расплакался.

– Спасибо, вы настоящие друзья, – стыдливо шептал он, снимая с себя сырую одежду.

А на следующий день он опять сидел в туалете и со слезами на глазах вспоминал про свое удобное инвалидное креслице.

– Кажется, мы поступили нехорошо, – шептал этой же ночью Эскин, обнимая смеющуюся Соню, – мне не нравится твой смех!

– А ты хочешь, чтобы он когда-нибудь нас обоих завалил по пьяной лавочке! – усмехнулась Соня.

– Да, пойми ты, что это не выход! – чуть не закричал на нее Эскин. – В конце концов, с ним можно просто расстаться и выгнать его из квартиры!

– Да, куда он пойдет, у него же нет жилья! – совсем неожиданно Соня наполнилась жалостью к Глебу.

– Можно я посмотрю, как он там? – спросила она у Эскина.

– А чего смотреть-то, сидит он, как и сидел на унитазе, – тихо засмеялся Эскин.

– А тебе, значит, охота над ним поиздеваться?! – насупилась Соня.

– Ну, знаешь, – рассердился Эскин, – это не я даю ему каждое утро и вечер лошадиную дозу слабительного!

– Ты меня не любишь! – заплакала Соня.

– Опять – двадцать пять! – огорчился Эскин. – Я уже не знаю, как тебе угодить?!

– Поцелуй меня! – потребовала Соня и Эскин поцеловал ее, а вскоре они уже совокуплялись, не думая ни о каком Глебе. Ее упругий круглый живот уже как мячик подпрыгивал от их страстных соприкосновений. «Боже, скоро я стану отцом», – думал радостный Эскин.

Потом они лежали умиротворенные, переплетя между собой чувствительные пальцы и вслушиваясь в ночную тишину, лишь иногда нарушаемую громким кряхтением Глеба и шумом смываемой воды.

– Слушай, ну, неужели нет другого средства? – тихо спросил Эскин.

– Ну, подскажи, если ты такой умный! – вздохнула Соня.

Она уже пожалела, что рассказала Эскину о своих уловках. «Уж лучше бы он не знал и жил себе спокойно, – думала она, – ах, поскорей бы приезжал его отец, какой же это мужественный и страстный мужчина!»

А Эскин в эту минуту обдумывал новый способ более гуманного избавления от Глеба.

Ведь избавиться это не значит убить, или, к примеру, довести до скелетообразного состояния. В этот момент Глеб очень громко закряхтел.

– Скотина! Он даже дверь в туалете не закрывает! – пожаловалась Эскину Соня.

– Но он же там пишет свои картины! И если он закроет дверь, то он там совсем задохнется! – возразил Эскин.

– Давай его сдадим в какой-нибудь приют для бездомных, – неожиданно предложила Соня.

– Даже и не знаю, – вздохнул Эскин.

– Тебе, что, хочется до конца жизни пользоваться вместо туалета ванной?! – возмутилась Соня. – А когда ребенок появится, что мы тогда будем делать?!

Вследствие долгого и упорного сидения Глеба в туалете, Соня с Эскиным уже давно были вынуждены использовать ванную вместо унитаза. Это было очень неудобно, к тому же они не могли употребить туалетную бумагу, так как боялись, что сливная труба под раковиной засорится.

– Наверное, ты права, – вздохнул еще раз Эскин.

– Надо дать объявление в газету, – предложила Соня, – «бездомный художник ищет приют!»

– Не проще ли заглянуть в телефонный справочник? – улыбнулся Эскин.

– Ты просто умница! – обрадовалась Соня. – Завтра же этим и займусь!

– А может его сдать в психушку?! – задумался Эскин.

– Это было бы вообще бесподобно, – восхищенно поглядела на Эскина Соня.

С удивлением для себя, они почувствовали, что их общая цель в понимании друг друга, связывает их еще крепче, чем прежде, когда они кроме секса и взаимной привязанности не могли ничего предложить друг другу.

– Конечно, наверняка придется раскошелиться какому-нибудь главному врачу! – задумался Эскин, обняв мурлыкающую Соню.

– Цель оправдывает средства, мой котик, – промурлыкала она ему на ушко.

Эскин в мгновение ока овладел ей тут же, на боку. На следующее утро они объездили с Соней несколько психиатрических заведений, больше всего им приглянулась больница №6, где главврач со странной фамилией Зэбка пообещал им за тысячу евро обеспечить Глебу спокойную старость.

Особенно им понравилось то, что Зэбка был приблизительно одного возраста с Глебом Собакиным, а еще их Зэбка обрадовал тем, что доходчиво объяснил, что если Глеба положат в его больницу, то он выдаст Соне справку, по которой она спокойно разведется с ним в ЗАГСе в его отсутствие.

Они уже заплатили Зэбке тысячу евро и отправились домой ждать его приезда со спецмашиной и санитарами, но дома их ждало маленькое разочарование: Глеб сбежал, оставив им на прощание записку, обращенную к Соне.

«Дорогая Соня. Если бы ты в школе хорошо изучала физику, то ты бы тогда знала, что ночью из-за отсутствия света слышимость увеличивается в несколько раз!

Я подслушал ваш разговор с Эскиным о том, как вы решили сдать меня в психушку, и поэтому решил сбежать!

Я решил, что лучше всю жизнь буду сидеть в каком-нибудь привокзальном туалете, на которые, уверен, смогу и прожить, и прокормиться. Я понял, что стал вам в тягость, жалко только, что вы сами мне об этом не сказали!

Ведь я мог бы уйти от вас и по доброй воле, а так мне приходится удирать от вас как беглому заключенному! Но я не в обиде! Прощайте!»

– О, Господи, какая же я дрянь! – заплакала Соня.

– Ну, так уж и дрянь, – попытался успокоить ее Эскин.

– Не утешай меня, я лучше тебя знаю, что я дрянь!

Через час к ним приехал Зэбка с двумя санитарами и прочитав записку Глеба вернул им тысячу евро без всякого сожаления. Эскин с Соней красные от стыда провожали Зэбку весьма одурманенным взглядом. Им показалось, что Зэбка осудил их, прочитав записку Глеба, и даже то, что он не взял себе хотя бы сто евро за беспокойство, Красноречиво говорило о его презрении.

– А ведь он сам хотел взять у нас деньги, – удивлялась потом Соня. Эскин тоскливо молчал, он лучше ее осознавал глубину их падения. Впрочем, чего только не сделаешь для любимой женщины и по ее подсказке.

Глава 18. Изнасилование дяди Абрама

Дядя Абрам никак не мог успокоиться. Сара целую неделю укоряла его за то, что он не желает ехать к сыну, который не учится и живет в непонятно каком Соддоме!

Слово Содом она произносила по слогам, отчего в ее устах оно звучало как Сад-дом! – Дом-сад!

Это странное произношение и превращение гнусного слова в красивое сочетание двух обаятельных слов производило в дяде Абраме удивительный эффект восприятия.

Как будто сама Соня выглядывала из уст его жены, с нетерпением ожидая от него снова безумных ласк.

Всю дорогу он опять пил, хотя водка его не только не успокаивала, но даже и не брала. Он был трезв, а вместе с этим и хмур.

Больше всего он боялся поглядеть в глаза Леве. Уже сам взгляд в него требовал какого-то объяснения, а объясняться с сыном о том, почему он вдруг соблазнился Соней, было для него мучительной пыткой.

С него достаточно было и того письма, большую часть которого он писал под диктовку искушенной во многих вещах Сони.

Еще он боялся встречи с Соней, потому что знал, что стоит ей только поманить его хотя бы одним пальчиком, как он пойдет за ней, хоть на край света, куда угодно, в любую огонь и воду!

«Прямо не баба, а ведьма какая-то, – думал с тревогой дядя Абрам, – неужели она погубит и меня, и Леву?! И неужели я не смогу противопоставить силу своего характера и родственных отношений ее любовным чарам?! Нет, не смогу, и погублю и себя, и сына!»

Дядя Абрам, наверное бы расплакался, но с ним в купе ехала одна молодая рыжеволосая уродливая девица, чей нос был сильно искривлен в правую сторону, отчего казалось, что она сама его повернула в сторону открытого окна, чтобы лучше вдыхать залетающий в купе воздух.

Она так жадно глядела на бутылку «Столичной», стоящей на столике, что дядя Абрам сжалился и налил ей полстакана.

Девица молча выпила и закурила.

На ее лице сразу же заиграла блудливая улыбка, а сама она расстегнула до живота блузку, обнажив два небольших сосочка, по виду более похожие на мужские, чем на женские.

Однако более всего дядю Абрама неприятно удивила синяя татуировка на левой груди, три цифры: 333.

– А это что за цифры такие? – поинтересовался дядя Абрам.

– Ты, что, батя, портвейн такой, что ли не пил?! – засмеялась она. – А вообще-то это мой лагерный номер!

– Вы сидели?! В тюрьме?! И где?! – сразу же оживился дядя Абрам.

– А не все ли равно, – махнула она беззаботно рукой.

– Думаю, что нет, – вздохнул дядя Абрам, – я, например, в Устьвымлаге под Воркутой семь лет парился!

– Так мы значит, сородичи, – улыбнулась она.

– Ага, – хохотнул дядя Абрам и налил ей и себе по полному стакану.

– Ну, что ж, выпьем за нас, за зеков и зечек! – девица, поднимая стакан, сделалась сразу такой серьезней, что даже немного застегнула блузку.

«И какого черта я так разоткровенничался?» – вздохнул дядя Абрам, но все-таки чокнулся с ней и выпил, а потом она закурила. Дядя Абрам угостил ее своим «Парламентом», но «Парламент» Рите (так звали девушку) не понравился и она опять закурила «Беломор».

– А я, как малолетка, пошла за кражу и за разбой, – призналась Рита.

По ее глазам дядя Абрам сразу понял, что она его зауважала как бывшего зэка.

– А вы за что?! – спросила Рита.

– За растрату и недостачу вверенного мне имущества, – кисло улыбнулся он.

– Ну, в общем, за то же, за что и я, – бодро заулыбалась Рита и опять расстегнула блузку, и тут дядя Абрам увидел у нее на правой груди татуировку в виде большой бабочки.

– Ну, что, маленькая разбойница, сексу захотелось?! – спросил ее дядя Абрам, когда Рита села к нему на колени.

– Угу, – буркнула Рита и так жадно вцепилась в его губы, что сразу же закусала их до крови.

– Черт! Ты что, целоваться не умеешь? – дядя Абрам вытащил из пиджака платок и приложил его к губам.

– Умею! Просто мне так больше нравится! – весело улыбнулась Рита, и закрыв дверь купе, стала быстро раздеваться. Дядя Абрам тоже не спеша раздевался, облизывая свои искусанные губы.

– Нельзя ли побыстрей! – вдруг поторопила его Рита.

– Тебе что, невтерпеж?! – удивился дядя Абрам.

– Да, невтерпеж, я из лагеря!

– Ну, тогда, понятно! – улыбнулся он, и быстро убрав все со стола, усадил ее на него, а сам вошел в нее стоя.

– Больно! – закричала Рита. – Да, больно же!

Но дядя Абрам только ускорил свои движения, он уже почувствовал нетронутость ее юного лона.

Тогда она вцепилась ему в шею и наставила множество багрово-красных засосов.

От обиды дядя Абрам излил в нее семя, хотя эта обида была сильно перемешана с умопомрачительным желанием, оставить в этой девочке хоть частичку своего «Я».

– Теперь ты мой муж, – улыбнулась сквозь слезы Рита.

– Ага, – шутливо отозвался дядя Абрам.

За окном мелькали деревушки, отчего весь мир казался маленьким и игрушечным.

– Я тебе серьезно говорю, – перестала плакать Рита и больно ущипнула его за плечо. На столике под ней растеклась лужа девственной крови.

– По-моему, мы так не договаривались, – вздохнул дядя Абрам.

Ему уже перестала нравиться вся эта история.

«И какого черта я так налакался?! Неужели нельзя было просто пошутить, поболтать? Эх, старый козел, и почему тебя все время на молоденьких тянет?!»

Его внутренний диалог с самим собою был неожиданно прерван Ритой.

Она молча кусала и царапала себя за все места, до которых могла достать зубами и ногтями. От такой жуткой картины дядя Абрам даже присвистнул.

– Ты чего, с ума сошла?! – испугался он.

– Нет! – улыбнулась Рита. – Просто посадить тебя хочу!

– Да, у нас же все по согласию было! – возмутился дядя Абрам. – К тому же я женат! И сын у меня растет, ему два годика всего! – соврал он.

– Так я тебе и поверила! – усмехнулась Рита, продолжая сидеть на столике, как будто лишний раз подтверждая свое намерение посадить дядю Абрама.

– Кстати, ты же сам знаешь, что на зоне не любят таких и сразу опускают!

– Ну, хочешь, я тебе денег дам?! – сглотнул от волнения слюну дядя Абрам.

– Да, на х*ра, мне твои деньги, я же на них ребенка своего не прокормлю и за хату платить тоже не смогу!

– Я дам столько тебе денег, что тебе хватит на всю жизнь! – глубоко-глубоко вздохнул дядя Абрам и присев рядом с ней на свое место, похлопал ее по коленке.

– Так все говорят, – недоверчиво поглядела на него Рита, – а потом кидают, кидалы хреновы!

– Ну, хочешь, я напишу тебе расписку на сто тысяч евро?!

– Ну, что ты мне все лапшу-то на уши вешаешь, – обиделась Рита, – думаешь, раз молодая, так значит, дурочка?!

– Да нет, я так не думаю! – нахмурился дядя Абрам, он уже про себя решил соглашаться со всем, что скажет эта сумасшедшая.

– Со мной шутки плохи! – сказала Рита и закурила свой «Беломор».

– Я уже это понял, – изобразил на лице понимающую улыбку дядя Абрам.

– Да, ни х*ра ты ничего не понял! Ты меня понял на понял не бери! Понял?! – крикнула Рита, пуская струйку дыма в лицо дяде Абраму.

– Понял, – вздохнул он и закашлялся, – я согласен развестись с женой и жениться на тебе!

– А вот на эту беду ты мне расписку и напишешь, и паспорт мне свой отдашь, чтоб никуда не удрал! Ну, чего уставился?! Пиши расписку!

– Может, сначала оденемся?

– Пиши расписку, на х*р, и зубы мне не заговаривай!

Дядя Абрам со вздохом достал из сумки блокнот с ручкой, вырвал из него лист бумаги и взглянул на Риту.

– Пиши! – скомандовала Рита, взяв в руки его паспорт. – Я, Абрам Львович Эскин изнасиловал Будашкину Маргариту!

– Да не насиловал я?! – схватился в отчаянье за голову дядя Абрам. – Не насиловал!

– Слушай, ты! Ты меня понял на понял, не бери! Понял?!

– Понял, – всплакнул дядя Абрам и начал писать расписку.

– Изнасиловал и обязуюсь на ней жениться, – Рита допила остатки водки прямо из бутылки и снова закурила.

Дядя Абрам обреченно протянул ей расписку.

– А подпись?! – сразу же сдвинула брови Рита.

Дядя Абрам тут же расписался, а Рита взяла его расписку и обмазала ее об край своей уже засыхающей девственной крови.

– Это вместо печати, – весело объяснила она.

– Понятно, – обреченно вздохнул дядя Абрам.

– Да, что ты все вздыхаешь-то, а ну-ка улыбнись!

Дядя Абрам машинально улыбнулся. Он был шокирован и подавлен. Никогда еще он себя так по-идиотски не чувствовал. Кого же ему напоминала эта девица?!

Ну, конечно, Глеба, того свихнувшегося художника, с чьей женой связался его сын, а затем и он сам.

«И почему в России так много сумасшедших? – с тоской подумал дядя Абрам. – Может это какое-то влияние всей солнечной системы?! А может американцы засунули в свои фильмы какие-нибудь психотронные средства?!»

– Ну, ни х*ра себе! – засмеялась Рита, помахивая голыми ногами перед его носом, и держа в руке паспорт.

– Что?! Что случилось?! Может тебе уже кажется, что и паспорт у меня поддельный? – с подавленным видом спросил ее дядя Абрам.

– Да, сынок-то твой мне ровесничек, – усмехнулась Рита, – а говорил два годика!

– У меня еще один есть, просто его забыли записать в паспорт!

– Рассказывай, рассказывай сказки, ты, видно, это умеешь, сказочник! – развеселилась Рита.

Дядя Абрам сник. В одной руке она держала его паспорт, подтверждающий его личность, в другой его расписку как уже свершившийся приговор.

– Ну, давай еще! – потянула к нему ручки Рита. – Я хочу от тебя наверняка залететь!

Дядя Абрам поморщился, но все же вытянул к ней свои дрожащие губы.

– Ням-ням-ням! Хочу есть! – сказала Рита и опять мертвой хваткой вцепилась своими зубами в его губы.

«И почему они все у нее в железных коронках, сейчас мода в зоне что ли такая?!» – подумал с тоской дядя Абрам и с неистовой яростью вошел в ее уже надорванное лоно.

Похотливый проводник двадцати пяти лет тихонечко подслушивал за дверью.

Временами он оглядывался по сторонам и совал одну руку в карман, кусая другую, чтобы не закричать.

– И-эха! – орал с безумным отчаянием и восторгом дядя Абрам. Поезд набирал скорость и вагон прыгал, уводя их в свой ошеломляющий ритм. Стук колес о рельсы каким-то волшебным образом воспроизводил трение их органов друг о друга…

Глава 19. Любить – так королеву, украсть – так миллион

– Куда ты идешь?! – крикнула Рита быстро семенящему по ночному вокзалу дяде Абраму.

– Ну, в туалет-то я имею право сходить? – обиженно вздохнул дядя Абрам. – Или мне в штаны наложить?!

– Иди, дурачок, иди, – и Рита тоже поспешила за ним.

«Все бесполезно! Черта с два от нее смоешься», – подумал дядя Абрам, но в туалет все же зашел, с опаской оглядываясь на стоящую возле турникета Риту.

Поскольку в туалете вроде никого не было, дядя Абрам начал вслух ругать сам себя: Вот олух Царя небесного! И приспичило же мне дураку старому дорогой роман завести?! – восклицания дяди Абрама медленно взлетали и таяли под высокими сводами вокзального туалета.

– Какие люди в Голливуде! – внезапно раздался чей-то знакомый голос из закрытой кабинки.

– Кто здесь?! – испуганно спросил дядя Абрам. – Немедленно отвечайте!

– Да, ладно, Абрам Львович, что вы так пугаетесь-то, это же я, Глеб, – дверь одной из кабинок открылась, и изумленному взору дяди Абрама предстал сидящий на унитазе Глеб и при этом держащий у себя на коленях небольшой мольберт с холстом и красками. На холсте была изображена пышногрудая Соня в виде чайки летающей над морем и чьи-то три головы, торчащие из него.

– Что вы здесь делаете?! – удивился дядя Абрам.

– Живу! – простодушно мигая глазами, ответил Глеб. – Соньке с Левой я уже надоел своими болячками, вот я сюда и перебрался! Здесь же пишу свои картины, за счет них и существую!

– Н-да, – проговорил в замешательстве дядя Абрам, – а Лева, значит, с Соней?

– Ага! – улыбнулся Глеб. – Сонька уже ребенка от него ждет!

– Как это, ребенка? – встревожился дядя Абрам. – Ему же еще учиться!

– А учебу он давно уже бросил, – хихикнул Глеб, подтирая задницу.

– Не пойму, что здесь смешного?! – обиделся дядя Абрам. – Он же себе хомут на всю жизнь повесит!

– Ты скоро?! – вдруг зашла в туалет Рита, обращаясь к дяде Абраму.

Дядя Абрам тут же онемел.

– А это кто? – поинтересовался у него Глеб.

– Так, одна знакомая, – шепотом ответил дядя Абрам.

– Ни х*ра себе, знакомая, – возмутилась Рита, – жена я его законная!

– Так вы, значит, мама Левы?! – развеселился Глеб, нисколько не смущаясь присутствия Риты.

– Какого еще Левы? – нахмурила свой узенький лобок Рита, – никакого Левы я не знаю! А ты, ни х*ра, не строй из себя умного, если картины малюешь в туалете?!

– Рита, я прошу тебя выйти из мужского туалета, – тяжело вздохнул дядя Абрам.

– Только, смотри, долго здесь не рассиживайся, а то я тоже ссать хочу! – и Рита взяв в руки сумки, с которыми зашла, вышла с недовольным видом из туалета.

– Да, дядя Абрам, я вам сочувствую, – тихо выразил свое отношение к Рите Глеб.

– Когда-нибудь любого из нас подводит собственное зрение, – тихо вздохнул дядя Абрам и вышел из кабинки.

– Уже уходите?! – пожалел Глеб.

– Да, – кивнул ему головой дядя Абрам. Ему не хотелось откровенничать с Глебом, который мог обратно вернуться к Соне с Левой, и который, как и Рита, был непредсказуем.

– Я, между прочим, Эскин, уже обоссалась! – снова заглянула в туалет с вещами Рита.

Дядя Абрам решил промолчать. Просто бывают такие ситуации, когда нормальным людям остается только молчать, невозмутимо разглядывая этот безумный мир. Боковым зрением он увидел самодовольную рожу Глеба и быстро вышел из туалета.

– Почему ты меня не познакомил со своим другом?! – спросила Рита.

– Он мне не друг, – сердито посмотрел на нее дядя Абрам.

– А кто же тогда?!

– А черт его знает! Пристал ко мне в туалете, мол, посмотри, какие я здесь картины пишу!

– Может он шизофреник?! – засмеялась Рита.

– Шизофреников у нас хватает, незаметно улыбнулся дядя Абрам, подумав о том, что Рита, возможно, тоже входит в их число. Чтобы как-то немного расслабиться в присутствии Риты, дядя Абрам снял комфортабельный номер-люкс вместе с сауной и бассейном в гостиничном комплексе «Лужники».

Как только они вселились в номер, Рита тут же прожгла своей папиросой дорогое шелковое покрывало на их кровати и персидский ковер на полу, а затем еще умудрилась сломать пульт дистанционного управления японского телевизора, висевшего в виде огромной картины на стене.

– Нельзя ли поосторожнее?! – огорчился дядя Абрам.

– Тебе, чего, деньжищ что ли жалко?! – ухмыльнулась презрительно Рита.

– Да, дело не в деньгах, хотя и деньги тоже имеют какое-то значение! – вздохнул дядя Абрам. Он уже почувствовал, что с этой Ритой он еще хлебнет горя!

– Ладно, мне надо постирать свою зассанную юбку с трусами! – фыркнула Рита и раздевшись догола, оставила его одного в комнате смотреть телевизор.

Некоторое время дядя Абрам переключал программы рукой, и смотрел то одну, то одну, то другую, но ничего его не занимало, в голову абсолютно ничего не лезло.

«Пойду приму сауну», – подумал он, и раздевшись, пошел в сауну, прихватив с собой простынку. Каково же было его удивление, когда он увидел в сауне Риту, стирающую в тазике свою юбку и трусы, отчего резкий неприятный запах, перемешанный с мылом, сразу резко ударил ему в нос.

– Ну, для этого же есть ванная, – занервничал дядя Абрам.

– Зато здесь теплее, – объяснила Рита, и дяде Абраму пришлось убраться несолоно хлебавши.

– Ну и дурак! – с гневом посмотрел на себя в зеркало дядя Абрам. – Вот дурак-то! Старый пентюх!

Тут же зазвонил гостиничный телефон. Дядя Абрам снял трубку и услышал приятный женский голос: Если у вас какие-то проблемы, то можете зайти к дежурному администратору или вызвать красной кнопкой горничную, а если нажмете черную, то приду я и решу все ваши проблемы!

– Они, что, подслушивают, что ли?! – удивился дядя Абрам, положив трубку.

– С кем это ты сейчас разговаривал? – спросила Рита, выйдя из сауны и накинув на себя его халат.

– Да, так просто, звонили, услуги свои предлагали, – вздохнул дядя Абрам.

– Это проститутку что ли?! – улыбнулась Рита.

– Да, нет, просто объяснили, что красной кнопкой можно вызвать коридорную, то есть горничную, чтобы она могла убрать наш номер!

– А на х*ра, его убирать, здесь вроде бы и так чисто, – Рита смачно сплюнула на персидский, уже прожженный ее папироской ковер, и закурила.

«Да уж, вляпался», – дядя Абрам внимательно разглядывал искривленный нос Риты, уже как-то странно полагая про себя, что вместе с ее носом было искривлено все ее сознание, а заодно и восприятие.

– Хоть мне еще и больно, но ты должен опять меня сделать, – Рита уже легла на кровать, затушив папиросу об портрет Федора Михайловича Достоевского. Слава Богу, что портрет был под стеклом, поэтому великий писатель нисколько не пострадал!

– Я же говорила, что хочу залететь от тебя?! Ну, чего, ты так глазенки-то вылупил, раздевайся! Я уж вся подмылась, и все постирала, и юбку, и трусы, так что давай!

«Что давай, чего давай?!» – подумал с тоской дядя Абрам, но покорно разделся и лег к Рите на кровать.

– Ну, он у тебя совсем как неживой! Ну, ничего, мы сейчас его развеселим! – и Рита мгновенно проглотила его член.

И минуты не прошло, как возбудившийся дядя Абрам уже с более ожесточенной яростью вторгался в дрожащее тело Риты. На каждое его углубление ее тело болезненно вздрагивало, напрягалось, а потом снова расслаблялось, когда он уже как будто выходил из нее.

– Ну, тебя как скипидаром смазали! – улыбнулась довольная Рита, прижимаясь к нему после соития.

– А, что, раньше ты это кому-то тоже делала?! – спросил дядя Абрам.

– Ну, сосу-то я с детства, – простодушно улыбнулась Рита, – зато невинность только для тебя одного сберегла!

– Да уж, – еще тоскливее вздохнул дядя Абрам.

Теперь он почувствовал себя как тигр, только что посаженный в клетку. Господи! Как объяснить жене, что сказать сыну?!

«Любить – так королеву, украсть – так миллион», – вспомнил дядя Абрам старую блатную пословицу, а ему придется жениться во второй раз на какой-то слабоумной дуре, на уголовнице, по своей дури отдавшей свою невинность, которая ему и на фиг была не нужна! Слабоумная-то она, слабоумная, но как же ловко его провела!

– Ну, чего куксишься, я же не виновата, что меня никто замуж не берет! Нос немного кривоватый, да еще в тюряге сидела! – и Рита уткнулась своим кривым носиком ему в плечо, и затихла, как будто ожидая ответа.

Дядя Абрам глубокомысленно промолчал.

Думать ему уже ни о чем не хотелось, а хотелось одного только – напиться, а поэтому он быстро нажал на кнопку, только вместо красной, он по ошибке нажал на черную.

– Ты что, полоумный что ли, убирать комнату надумал?!

Дядя Абрам задумался и не ответил, он даже не слышал ее вопроса. Неожиданно с той стороны кто-то открыл дверь своим ключом, и в комнату вошла миловидная блондинка в коротком красном халатике, который тут же распахнула, показывая свое обнаженное тело, и улыбнулась: Вы, видно, желаете групповушку устроить?!

– Ах, ты, сука македонская! – Рита с быстротой молнии вскочила с кровати и сжав в кулак короткие волосы блондинки, пригнула ее голову к уже испачканной простыне, на которой они только что лежали с дядей Абрамом.

– А ну, профура, проси сейчас же прощения! – сквозь зубы процедила Рита.

– Простите, я, наверное, ошиблась, – всхлипнула громко блондинка.

– Ладно, если сережки свои с розовым камушком снимешь, то прощу! – отпустила ее волосы Рита. Блондинка уже стала с себя снимать сережки, но тут вмешался дядя Абрам.

– Не слушайте ее и идите себе спокойно! – сердито поглядел на Риту дядя Абрам.

– Спасибо! – прошептала плачущая блондинка и с быстротой пули выскочила из номера.

– Ну, и дурачина же ты! – скривила губы в усмешку Рита, опять присаживаясь к нему на кровать. – Ты, представляешь, какой навар с нее можно было снять! У этих же гостиничных курв денег куры не клюют!

– Молчать! – крикнул дядя Абрам.

– Ты, что, опять меня, понял на понял, хочешь взять?!

– А ты, что, опять в тюрьму захотела?! – беспокойно вздохнул дядя Абрам.

В этот момент в комнату ворвались двое здоровенных парней, стриженных под бобрик и в черных футболках, вместе с блондинкой в красном халатике.

– Это она! – кивнула блондинка парням.

– Постойте! – загородил собою Риту дядя Абрам. – Я могу вам заплатить!

– Сколько! – спросили они почти хором.

– Это вы должны сами решить, – сощурился дядя Абрам.

Рита хмуро молчала, сжимая руки в кулаки.

Парни с блондинкой отошли от них на четыре шага и стали шептаться. Потом один из них подошел и сказал: Тысяча евро!

– Насилуют! – тут же заорала Рита, раздирая на себе халат дяди Абрама.

И парней, и блондинку тут же как ветром сдуло.

– Ну, и чего ты добилась, – опять вздохнул дядя Абрам.

– Не волнуйся, у них очень грязный бизнес! – улыбнулась Рита, оторвав последнюю пуговицу от халата.

– Можно подумать, что у тебя он очень чистый, – усмехнулся дядя Абрам и устало лег на кровать.

– А в ресторан ты меня разве не сведешь?! – обиделась Рита.

– Свожу, – сдавленным шепотом ответил дядя Абрам, – сейчас только немного в себя приду! И пойдем! Куда захочешь, туда и пойдем!

– Наверное, ты устал, бедненький, хочешь, я одна схожу?! – предложила Рита.

– Хочу! Очень хочу! – уже бодро отозвался обрадованный дядя Абрам.

– Ага! Я в ресторан пойду, а ты от меня в это время сбежишь! Нет уж! Фигушки!

– Фигушки, так фигушки, – тяжело вздохнул дядя Абрам.

Он уже ничего не соображал и очень боялся попасть в психиатрическую больницу. А еще в голове у него вертелась как насмешка все одна и та же идиотская пословица: «Любить – так королеву, украсть – так миллион!»

Глава 20. Детектив, попавший в плен безумной Сони

Эскин был встревожен. Мать уже целую неделю звонила ему и спрашивала, приехал ли к нему отец. По ее словам, он выехал к нему еще полторы недели назад, а следовательно уже восемь дней назад должен быть в Москве.

Тогда он вместе с Соней обратился в отдел розыска, но в отделе розыска им объяснили, что такое заявление надо подавать по месту жительства отца, а не по тому месту, куда он должен был приехать.

Вполне возможно, что отец переживал из-за своей мимолетной связи с Соней и поэтому стыдился увидеться с ним, и тем более с Соней, хотя с другой стороны, если бы он не захотел с ними увидеться, то он мог бы как-нибудь договориться с ними по телефону, чтобы не тревожились они, а тем более мать.

– Скорее всего, что-то случилось, – поделился своими мыслями с Соней Эскин.

– Наверное, ты прав, – она покусывала губы, чувствуя себя немного виноватой перед Эскиным.

Ведь если бы не было той безумной связи, с его отцом, то может быть, его отец никуда бы и не пропал.

А так, учитывая его противоречивые чувства, образующие конфликт с самим собой, и наличие немалых денег, можно было предполагать, что угодно.

– С ним могло случиться, что угодно, – сказала Эскину Соня и пожалела об этом ибо несчастный Эскин тут же залился слезами.

– Ты не думай, что я его соблазняла, – стала оправдываться перед ним Соня, – он сам на меня налетел как ураган!

– Этого можно было бы и не говорить, – поморщился Эскин.

– Да, я понимаю, прости, – Соня уже испугалась его потерять. Все же ради него она порвала и с Глебом, и даже впоследствии решила ничего не иметь с его отцом.

В последнее время она по настоящему осознала, как нужен ей Эскин. Он многим пожертвовал ради нее – и своей свободой, и учебой, он согласился жить ради нее втроем, и даже простил ей интимную связь со своим отцом.

А потом она очень привыкла к его телу, к страстному и нежному ощущению его неутомимого полового органа. К тембру его голоса, к его серым глазам и огромному носу, и к его очкам с толстыми линзами, в которых глаза расплывались как чудные звери.

Еще ей нравилась его способность не один, а несколько раз за день овладевать ее ненасытным телом. Именно поэтому она поддержала решение Эскина во что бы то ни стало найти своего отца и целиком отдаться его поискам.

С этой целью они решили объехать несколько частных детективных агентств, причем Эскин настоял, чтобы они этот объезд совершали раздельно, и чтобы каждый из них заключил отдельный контракт на розыск его отца с разными агентствами, увеличив таким образом саму вероятность шанса его найти.

Соня уже объездила за день шесть агентств, но нигде ей не понравилось, пока она не заехала в частное детективное агентство «Шанс». Уже само название подкупало своей дедуктивной точностью.

В реальности существовал шанс найти отца Эскина живым, или в крайнем случае разыскать его останки. Потом ей очень приглянулся сам детектив со странной фамилией Амулетов.

Амулетов оказался очень худым блондином с ярко-голубыми глазами, худощавого телосложения и с очень цепким взглядом. Когда он глядел на Соню, то у Сони создавалось впечатление, что он раздевает ее своим пронзительным взглядом.

Она сразу так испугалась этого взгляда, что в замешательстве даже рассказала Амулетову о своей интимной связи с отцом Эскина. Они сидели в кабинете Амулетова вдвоем.

За окном шел дождь, они пили кофе в маленьких чашках и курили.

– А у вас не было желания его убить? – вдруг задал свой вопрос Амулетов.

– Кого? – вздрогнула Соня.

– Разумеется, отца своего сожителя, – ухмыльнулся Амулетов.

– Даже не знаю, – растерялась Соня, – а разве это имеет какое-нибудь значение?!

– Думаю, имеет, если вы хотите, чтобы я вам помог, – Амулетов стал выпускать дым колечками и разглядывать их как загадочные мистические знаки.

– Знаете, сначала меня очень сильно тянуло к нему, но потом, когда я увидела, как мой Эскин страдает, – я действительно захотела его убить!

– Ага, вот вы и попались, – потер радостно руки Амулетов, – это вы убили отца своего сожителя, а чтобы замести следы, решили заключить со мной контракт на его розыск!

– Это неправда! – заплакала Соня. – У меня есть алиби, я всегда была с Эскиным.

– Даже когда он спал?! – усмехнулся Амулетов, пронзая ее своим суровым взглядом.

– Даже, когда он спал, – ответила шепотом Соня.

– Но разве спящий человек может подтвердить ваше алиби?! – еще злее и решительнее усмехнулся Амулетов, присаживаясь к ней на диван.

– Не сможет, – всхлипнула Соня и высморкалась в платок.

– Следовательно, это вы его убили! – Амулетов затушил свою сигарету о пепельницу, и элегантно вытащив сигарету из ее губ, тоже затушил.

– А ваши слезы только подтверждают логическую последовательность моей мысли!

– Вы, негодяй! – сказала Соня, пытаясь встать.

– Возможно, – улыбнулся Амулетов и повалил ее на диван, быстро срывая с нее кожаную юбку.

– Вы, подлец, – прошептала Соня.

– Я вас прощаю, – сказал Амулетов и сорвал с нее белоснежные трусы.

– Вы еще пожалеете об этом! – покраснела Соня.

– Я никогда и ни о чем не жалел! – прошептал Амулетов и мгновенным рывком вошел в нее.

Соня заплакала, она хотела принадлежать одному Эскину, но этот человек делал с ней все, что хотел, он вошел в ее лоно, и теперь разжигал в ней чувства, которые должны были принадлежать только Эскину, и он загадочным образом стал воплощаться в самого Эскина.

– Ненавижу и люблю! – неожиданно прошептала Соня, и в диком порыве поцеловала Амулетова.

Амулетов был небрит, и исколол ей всю кожу вокруг губ, на подбородке и на шее.

До поздней ночи он изливал в нее свое семя, пока Соня вдруг не почувствовала, что хочет принадлежать этому человеку. Как насытившийся зверь, Амулетов откинулся от нее, прижавшись колючей щекой к ее нежной груди.

– Теперь ты будешь принадлежать только мне, – мечтательно вздохнул он.

– И Эскину! – дополнила она его мечту.

– Кому?! – нахмурился Амулетов.

– Эскину еще, моему сожителю, ведь я беременна от него, – объяснила Соня.

– Нет, ребенка я удочерю или усыновлю, – сказал, полный решимости, Амулетов, – просто ты единственная женщина, с которой я испытал подлинный восторг бытия!

– Плевала я на твой восторг! – отодвинулась от него Соня. – и своего Эскина я бросать не собираюсь!

– Что же ты тогда предлагаешь? – удивился Амулетов.

– Я была б согласна жить втроем! – улыбнулась, лукаво прищурившись, Соня.

– И что же он даст тебе на это свое согласие? – заинтересовался Амулетов.

– Думаю, что даст! Раньше же мы жили втроем и с моим мужем, и с Эскиным! – похвасталась Соня.

– Просто фантастика! – Амулетов был поражен, он впервые видел женщину, притягивающую его к себе как магический кристалл.

– А ты случаем не ведьма?! – усмехнулся он.

– Муж считал меня ведьмой, пока не рехнулся!

Соня глядела на него как удав на кролика, и это быстрое превращение ее из плачущей женщины в волевое создание еще больше поразило Амулетова.

– Ведь мы друг друга совсем еще не знаем! – сказал он, будто наркоман, пытающийся освободиться от своей зависимости от наркотика.

– Узнаем, если захочешь, – уверенно заявила Соня, крепко обняв его и прижав к себе, отчего Амулетов испугался.

Он впервые почувствовал себя слабее женщины, и какой женщины, женщины легко отдавшейся и так же легко завладевшей всем его сознанием.

– Мне нужно время, чтобы подумать!

– Я не люблю мужчин, которые много думают!

– Я согласен, – неожиданно для самого себя выпалил Амулетов, – черт с ним, с твоим Эскиным, лишь бы быть с тобой!

– Я уверена, что он тебе понравится! – улыбнулась Соня. – Он такой непосредственный, ну, точно, ребенок!

– Я не думаю, что мне может понравиться мужчина, который трахает мою женщину, – вздохнул Амулетов.

– Вы все так говорите, а потом отказываетесь от своих слов!

– Не знаю! Не знаю! – задумался Амулетов. – кстати, ты не возражаешь, если я сейчас позвоню своей жене?!

– Нисколько! – усмехнулась Соня.

Амулетов поднялся с дивана и позвонил.

– Ариша, это ты?! Да, Ариша, я согласен, что слишком поздно и надо быть уже дома, но я хочу сказать тебе, что встретил женщину своей мечты! Да, ты, знаешь, я испытал с ней настоящий оргазм, бурю, в общем, полный восторг бытия! Но почему ты плачешь, Ариша?! Прекрати плакать, иначе я повешу трубку! У нас нет с тобой детей, а, значит, нет взаимных обязательств! И не надо меня шантажировать! Не надо пугать! Что?! Ты уже встаешь на подоконник и открываешь окно?! Что ж, не надо будет тогда делить имущество!

Ага, значит, я подлец?! Значит, ты думаешь, что я женился на тебе из-за денег! Но это не логично, Ариша, ведь я с тобой расстаюсь! И готов вернуть тебе все, кроме своей конторы!

Все! Повесила трубку! – улыбнулся довольный собой Амулетов, – Истеричка! Все бабы истерички! Извини, но я тебя не имел в виду!

– Мне тоже надо позвонить! – сказала Соня и взяла телефон из рук Амулетова.

– Алло, это ты Эскин?! Волнуешься, не спишь?! – засмеялась Соня.

– Знаешь, у меня есть для тебя сюрприз! Я нашла очень хорошего детектива, который поможет найти твоего отца! Это первая новость, а вторая новость, я сблизилась с этим человеком и хочу жить втроем! Можешь мне поверить, что в отличие от Глеба он вполне нормальный и порядочный человек, и к тому уже у него свое детективное агентство!

Ах, Эскин, ну что же сделаешь, если я такая! Ты уже должен давно смириться с этим, мой дорогой! Любви нет, Эскин, есть одно любование, в общем, жди нас сейчас! Мы приедем!

– И что он согласился?! – спросил Амулетов, пребывая в нервном возбуждении.

– А куда он денется?! И куда ты денешься?! – усмехнулась Соня, и было в ее усмешке столько ядовитого сарказма, что Амулетов невольно содрогнулся.

Глава 21. В заточении у королевы

Уже шестые сутки дядя Абрам жил в сауне, запертый Ритой, которая обиделась на него за то, что он не повел ее в ресторан.

Электропечку дядя Абрам включил на 120ْ С, перед тем, как зайти в сауну. И еще хорошо, что сауна соединялась с отдельным туалетом и небольшой комнатой с бассейном, а то бы он давно уже умер от теплового удара.

Вместе с тем и в туалете, и в комнате с бассейном было холодно, а в сауне жарко, а учитывая то, что дядя Абрам захватил в сауну только простынку, то понять его состояние было не сложно.

Переговоры с умственно отсталой Ритой через дверь ни к чему хорошему не привели. Она была не только глупа, но еще и упряма как двугорбый верблюд.

– А вдруг ты на меня разозлишься за то, что я тебя заперла, и мне попадет?! – отвечала она с шумным придыханием на его уговоры.

– Да, у тебя же есть моя расписка, – вдруг вспомнил дядя Абрам, – так что тебе беспокоиться нечего!

– Да, потеряла я расписку, – заревела за дверью Рита.

– Ну, открой дверь, я тебе новую напишу! – обещал дядя Абрам.

– А еще я потеряла немного твоих денег!

– И сколько? – полюбопытствовал дядя Абрам.

– Три тысячи евро и десять тысяч рублей! – прошептала Рита.

– Как ты могла их потерять?! – рассердился дядя Абрам.

– Ну, ты-то со мной в ресторан не пошел, а я как выпью немного, так меры совсем не знаю!

– Бог с ними, с деньгами! Открой! – потребовал дядя Абрам.

– Ага, ты уже сердишься! – заревела опять испуганная Рита.

– Да, не сержусь я, – сразу же понизил свой голос дядя Абрам, – просто за тебя волнуюсь!

– Рассказывай, рассказывай, я тебе все равно не верю!

– Послушай, но я же голоден и хочу жрать! – закричал он в ярости и стукнул кулаком в дверь.

Чтобы его крика не было слышно, Рита тут же включила телевизор.

«Дура! – уже подумал про себя дядя Абрам. – Надо же, какая дура! Что же мне делать?!»

Жизненный опыт приучил его быстро думать и так же быстро находить правильные решения.

Для начала он решил переполнить бассейн водой, чтобы залить сначала пол, а потом нижние этажи.

Однако, как оказалось, чтобы бассейн не переполнился водой, на одном уровне со всех сторон в стенах было сделано несколько отверстий, куда уходила вода.

Даже заткнув своей простыней несколько отверстий, дядя Абрам все равно не добился нужных результатов, вода уходила через оставшиеся отверстия.

На второй день эта дура умудрилась выпилить внизу, в углу двери небольшое окошко, через которое давала ему бутерброды с ветчиной и запечатанные бутылки с кока-колой.

Дядя Абрам оченнаучился их открывать зубами.

Иногда они переговаривались между собой. Теперь уже наученный горьким опытом, дядя Абрам удивительно нежным голосом признавался кривоносой Рите в любви. Обычно, Рита плакала, сморкалась, иногда от радости даже хлопала в ладоши, и просила иной раз повторить свое признание на бис. В ответ дядя Абрам мучительно стонал.

– Бедненький, тебе, наверное, очень хочется выйти оттуда, – жалела его Рита.

– Идиотка! – заскрежетал зубами дядя Абрам. – Ты еще пожалеешь об этом!

– Ну, я же говорила, что тебя опасно выпускать, – хныкала в ответ Рита.

На третий день, ближе к вечеру, дядю Абрама вдруг осенило, и когда Рита в очередной раз через окошко в двери передавала ему бутерброды с кока-колой, он сказал:

– Риточка! А если ты через это окошечко передашь мне ручку с бумагой и я напишу такую же расписку как в прошлый раз.

– Но я же потеряла твой бумажник! – заревела Рита.

– Ну и что?! – удивился дядя Абрам.

– А то, что там был твой паспорт, старый хрен! – Рита уже завывала как побитое животное.

– Но можно же и без паспорта написать расписку, – мягко убеждал ее дядя Абрам.

– Да, я твоей фамилии не помню! – перестала завывать Рита.

– А я тебе скажу свою фамилию, моя фамилия Эскин! – уже в нервном перевозбуждении крикнул дядя Абрам.

– Ага! Так я тебе и поверила! – захихикала Рита.

– Идиотка! Курва! Сука! – дядя Абрам опять замолотил в дверь кулаками, а Рита опять включила на полную громкость телевизор.

На четвертые сутки дядя Абрам в самой вежливой форме попросил Риту передать ему сотовый телефон, чтобы позвонить жене и сыну, и чтобы они не беспокоились о нем.

Самое удивительное, что Рита передала ему телефон, но он уже разрядился.

– Риточка, а ты не можешь его подзарядить! Там на столе лежит блок питания, так его надо подсоединить к телефончику, вилочку воткнуть в розеточку!

– Ну, вот еще! – возмутилась Рита. – А вдруг меня током убьет?

– Ну, ты же телевизор включила! – завопил дядя Абрам.

– Телевизор, я только на кнопку нажимала, а в розетку я его никогда не вставляла! – заорала в ответ Рита. – У нас одна дура на зоне кипятильник в розетку воткнула, так ее током сразу укокошило!

– Идиотка! – заплакал дядя Абрам, пока он с ней беседовал через дверь в сауну, с него уже сто потов сошло и он рванулся в бассейн, только так он мог с ней беседовать, когда во время передачи еды Рита открывала окошко.

Возможно, она боялась, что он сильно закричит и его кто-нибудь услышит.

«Интересно, а почему никто не убирает нашу комнату?» – подумал дядя Абрам, немного успокоившись благодаря прохладной воде в бассейне.

Погруженный в эту воду он чувствовал себя немного защищенным. На пятые сутки дядя Абрам перестал с ней разговаривать, а только забирал еду через окошко

– Если ты не будешь со мной говорить, то я тебя голодом заморю! – захныкала Рита.

– Да, да, я тебя слушаю, моя маленькая, – перепугался не на шутку дядя Абрам, – как твои дела, что ты там делаешь?!

– У меня уже кончаются деньги, – заревела Рита, – я у тебя из пиджака взяла еще тысячу баксов, но они уже кончаются! А твоими кредитками я пользоваться не умею, и горничная – тварюка, все время по тыще рублей у меня забирает, чтобы не убираться! Мне страшно, и я не знаю, что мне делать!

– А ты меня выпусти, и я сниму деньги с банковского счета по кредитной карточке, – предложил дядя Абрам.

– Ты меня обманешь! Я тебе не верю! – еще громче заревела Рита.

– Идиотка! – дядя Абрам с тревогой обкусывал ногти.

За несколько суток он уже научился обгрызать ногти собственными зубами, хотя и с этим как-то смирился. Хуже всего было спать на холодном кафельном полу, на одной простыне.

На этот пол как не ляжешь, все равно неудобно, и холодно, почти как на улице, и сопли текут.

Только на пятые сутки дядя Абрам догадался открывать на ночь дверь, соединявшую сауну с бассейном.

– Это ты все на нервной почве тупеешь, – сокрушалась за дверью Рита, – думаешь-то много, переживаешь страшно! О мелочах и задуматься, небось, некогда! И еще, Эскин! Если ты не будешь мне отвечать, то я тебя, подлюгу такую, заморю голодом! – от обиды Рита ударила в дверь ногой.

– Ну, вот, видишь, ты знаешь мою фамилию и без паспорта! – быстро вышел из задумчивого состояния дядя Абрам. Жара в сауне становилась нестерпимой, поэтому он открыл дверь в комнату с бассейном.

– А вдруг ты ее нарочно придумал, чтобы потом меня обмануть?! – после недолгого молчания заговорила Рита.

«Идиотка», – уже осторожно, про себя, подумал дядя Абрам. Он очень боялся в очередной раз проговориться.

В конце концов, деньги закончатся, ее попросят из номера, а его освободят! Все очень просто! На всякий случай дядя Абрам все же сделал припасы из двух бутылок кока-колы и четырех бутербродов с ветчиной.

Ветчину, конечно, пришлось съесть, так как она быстро портилась, а, вот, хлеб он оставил. Мало ли что могло еще случиться?!

– Я же сказала тебе, если будешь молчать, то заморю, сволочь! – Рита была настолько озлоблена, что несколько раз ударила ногой в дверь, а потом приоткрыла в ней окошко внизу и стала туда пускать струйки дыма от сигареты, присев на корточки.

– Что ты делаешь?! Идиотка! Я же задохнусь! – закашлялся дядя Абрам, и когда понял, что может задохнуться, учитывая температуру воздуха в сауне, убежал в бассейн, плотно закрыв за собой дверь.

В бассейне, чтоб не замерзнуть, он напустил горячей воды.

Вода успокаивала, и весь окружающий его мир казался ненастоящим. Горячая вода казалась живой как его собственная кровь.

Дядя Абрам плавал в ней как в крошечном море.

Он поднимал вокруг себя фонтаны брызг, имитировал шторм на море, поднимая вокруг себя волны, потом нырял, ощущая на дне приятную прохладу и снова выныривал, а чтобы не было скучно, насвистывал то Сороковую симфонию Моцарта, то «Шутку» Баха.

Музыка, создаваемая собственным свистом как на крыльях поднимала его над бассейном и заставляла плакать от красоты созданных до него звуков.

«Как все же мир совершенен, – удивлялся дядя Абрам, – и как он уродлив до безобразия!» На шестые сутки Рита неожиданно попросила его написать расписку, которую она потеряла вместе с его бумажником и паспортом.

С этой целью она просунула ему в окошко лист бумаги с ручкой, а чтобы его задобрить еще несколько бутербродов с черной и красной икрой и бутылку водки.

Дядя Абрам на радостях тут же написал расписку о том, что изнасиловал ее несколько раз и долгое время держал у себя в заложницах, и обещал не только на ней жениться, но и отдать ей все свое имущество.

Прочитав расписку, плачущая Рита от радости тут же открыла ему дверь, но дядя Абрам не смог выйти.

Из-за больших переживаний, выпавших на его долю, он выпил всю бутылку залпом, и теперь разлегся на полке в сауне, и захрапел.

– Разве так любят?! – била его ладонью по щекам обиженная Рита, но дядя Абрам оставался совершенно безучастным. В последнее время он так мало ел, что эта водка сразу же свалила его с ног.

– Ну, ладно, придурок, посиди еще немного! – и обозленная Рита опять закрыла его в сауне, а чтобы он не умер от жары, открыла дверь из сауны в бассейн.

– Ой, где это я?! – очнулся дядя Абрам.

Голова его страшно трещала, и он почти ничего не помнил, лишь запомнил, что писал Рите какую-то расписку о том, что на протяжении всего последнего года он насиловал ее три раза в день. А потом все вспомнил и заколотил кулаками в дверь, и заорал изо всех сил:

– Идиотка! Открой! Я написал тебе все, что нужно! Что тебе еще от меня надо?!

Глава 22. Прибор для измеренья наших чувств

– Вообще-то мой отец очень спокойный человек! Очень интеллигентный и деликатный, я бы сказал! – говоря это Амулетову, Эскин очень смутился и покраснел.

Уже по одному его лицу можно было понять, что он был намного старше Эскина, и приблизительно одного возраста с его преподавателями.

«И чего в нем нашла Соня?! – удивлялся он про себя. – И почему всех мужиков на нее так омерзительно тянет?!

И самое ужасное, что она и не собирается никому отказывать! Просто гетера какая-то вавилонская! И она еще собирается стать матерью моего ребенка!»

– Что-то ты сегодня такой хмурый, может, приболел, – улыбнулась Соня.

– Да, что-то зуб разболелся, – соврал Эскин.

Их приезд среди ночи совершенно сбил его с толку, даже, когда Соня разговаривала с ним по телефону, ему показалось, что она шутит.

Еще совсем недавно, когда они вдвоем пытались избавиться от Глеба и объезжали психбольницы, как она обнимала его дорогой и клялась ему в любви! Боже мой!

А вдруг она захочет с Амулетовым так же вот избавиться от него и завладеет его квартирой. Ах, Боже, какие порой грустные мысли лезут в голову. Когда они втроем сели за стол выпивать за знакомство, за будущую жизнь втроем и за быстрый розыск его отца, Эскин расплакался.

Ему стало обидно за Соню, а еще обидно за самого себя. «Неужели, я так и останусь вечным подростком, которым другие управляют по праву своего зрелого превосходства?!»

– У него болит зуб, а еще он очень переживает за отца! – объяснила с улыбкой Соня причину слез своего несчастного сожителя.

«Было бы неплохо их чем-нибудь отравить», – вдруг подумал Эскин и тут же вышел из-за стола и пошел на кухню, соврав, что там у него в шкафчике лежат лекарства от зуба.

На кухне, Эскин увидел в пластиковой коробке множество белых таблеток. Название этого лекарства отсутствовало, что нисколько не смутило Эскина.

– Как говориться, за дело с Богом или с чертом! – Эскин вытащил из холодильника непочатую бутылку водки, быстро раскрошил таблетки и побросал в бутылку.

Таблетки тут же растворились, и уже заметно повеселевший Эскин вернулся к ним в зал с бутылкой.

– Давайте продолжим наш праздник! – сказал он с улыбкой и сделал вид, что открывает уже открытую бутылку, прикрыв поврежденную пробку ладонью. Тут же разлил эту водку по бокалам и поднял свой бокал.

– Выпьем за нашу дружную семью! – провозгласил тост Эскин. Амулетов благостно моргал глазами и улыбался. Все, что он видел, ему казалось фантастической сказкой, и улыбающийся Эскин, и смеющаяся, и постоянно подмигивающая ему Соня. Они все выпили, хотя Эскин ловко вылил содержимое бокала себе за воротник.

– Ты облился! Дурачок! – засмеялась Соня и поцеловала сначала Эскина, а потом Амулетова. – Вы вполне достойны быть моими мужьями! Я просто не знаю, что бы без вас делала?!

– Может, аборты?! – ухмыльнулся Эскин.

– Ну, зачем уж так грубо, – заступился за Соню Амулетов.

– Не обращай внимания, он просто перепил, – успокоила его Соня.

– Я хочу выпить за Соню, – Эскин опять разлил по бокалам водку, – она так прекрасно управляет нами! Так нежно руководит!

– Ну, ты и дурачок! – шутливо помахала ему пальчиком Соня, но все же подняла свой бокал и даже сильно захмелевшего Амулетова заставила поднять свой бокал. Они снова выпили, а Эскин снова вылил содержимое бокала себе за воротник.

– Ему больше нельзя, – ткнула в Эскина пальцем Соня, – тем более, что ему завтра с утра в Академию!

– Но я же ее бросил! – напомнил ей Эскин.

– А не все ли равно?! – тряхнула своими огненными волосами Соня. Она снова чокнулась с Амулетовым.

Они выпили, а потом Соня ужасно вскрикнула.

От страха Эскин даже зажмурил глаза, он так и не понял, отчего она закричала, он только успел увидеть, как она с быстротой молнии бросилась в туалет.

Не прошло и минуты, как Амулетов тоже что-то проорал и схватился руками за живот, а затем вприпрыжку, опрокинув стул, тоже побежал к туалету, и попытался открыть дверь, но дверь была заперта Соней изнутри.

– Открой! Я тоже хочу! – завизжал он как резаный поросенок.

Эскин заржал, глядя на него, и свалился со стула.

Он уже понял, что подмешал им в водку слабительное, которым Соня так часто потчевала бедного Глеба.

В последнюю минуту Амулетов все же сумел сорвать с себя штаны и присесть на корточки прямо в коридоре.

Хмель почти сразу с него слетел, и теперь он глядел на Эскина ненавидящим взглядом.

Взгляд Амулетова был настолько жестоким и бескомпромиссным, что Эскину стало не по себе, как будто холодок пробежал по коже.

Он быстро взял свой телефон и вышел на балкон, и позвонил врачу Зэбке. Зэбка спросонья его обматерил, но когда услышал от Эскина, что муж его жены вернулся и уже гадит у них в коридоре, и что самого Зэбку ждет обещанная тысяча евро, радости Зэбки не было предела.

– Буду через полчаса! – пообещал Зэбка.

– Уж постарайтесь! – с волнением вздохнул Эскин.

Впрочем, его волнение было совершенно напрасным, Зэбка действительно приехал на спецмашине с санитарами очень быстро. Эскин окликнул его с балкона и бросил ему ключ от квартиры на тротуар.

Зэбка поднял ключ и весело помахал ему рукой.

Они взяли Амулетова с поличным, прямо на месте преступления.

Своим дерьмом он даже перепачкал санитаров, за что поплатился двумя золотыми коронками, которые они ловко сняли у него с зубов специальной вилочкой.

Эскин стыдливо протянул Зэбке пачку евро, а тот не моргнув глазом, одним мигом, точно проглотил, спрятал в карман, и очень крепко и долго жал на прощание его руку.

Амулетов пытался кричать, но ему накинули на голову специальный мешок, отчего казалось, он не кричит, а шепчет.

Эскину стало жалко Амулетова, но ненадолго, ибо лютая ревность захватила все его нутро.

– Что это был за шум?! – вышла из туалета стыдливо покрасневшая Соня. – О, Боже, кто это здесь наложил! – ненароком она попала ногой в дерьмо.

– Это сделал Амулетов, – усмехнулся Эскин, – ему стало так стыдно, что он тут же сбежал!

– И что, он больше не вернется?! – вздохнула Соня.

– Думаю, что нет!

– Какой же ты все-таки жестокий, Эскин!

– Это я жестокий, – грустно улыбнулся он, – я, отец твоего будущего ребенка! – и Эскин с размаху дал ей пощечину.

Соня упала ему в ноги и заревела.

Она вся пропахла дерьмом и в прямом, и в переносном смысле, но все равно она притягивала к себе Эскина, как будто чудо природы, доставшееся ему по праву рождения и смерти.

– И за что я тебя так люблю?! – спросил он.

– Наверное, за то, что и все, – всхлипнула она.

– Нет, я не хочу быть как все, – сказал Эскин. Он поднял ее с пола и донес на руках до кровати.

– Мало ли что ты не хочешь! Ты родился как все и умрешь как все! И трахать меня будешь как все! – Соня напрасно злилась на Эскина. Он и сам был не рад себе.

Все, чем он жил последнее время, для него как будто перестало иметь значение.

Он мог любить Соню, а мог и не любить, он мог учиться, а мог и не учиться, он также мог простить отца и кого угодно, кто обладал его Соней, а мог и не простить.

– Ты тварь! – прошептал Эскин, опускаясь перед ней на колени. – Но какая же ты прелестная тварь!

– Не надо, а то я сейчас расплачусь, – прошептала Соня, и Эскин тут же лег на нее, и их губы сомкнулись.

На следующий день, когда Соня ушла в магазин, Эскин позвонил Зэбке.

– Скажите, а он там у вас останется на всю жизнь?! – спросил Эскин.

– А не все ли равно! – сердито ответил Зэбка и отключил свой телефон.

Эскину стало неимоверно тяжело. На какую-то долю секунды он почувствовал себя убийцей.

«Неужели в Космосе у Бога есть прибор для измерения наших чувств», – подумал Эскин и тут же понял, что есть, он ощущал прикосновение этого прибора на собственной коже, и когда входил в лоно Сони, и когда недавно звонил Зэбке, испытывая угрызения совести из-за Амулетова.

Все в этом мире подлежало невидимому измерению, любой его проступок или грех, и любое страдание, связанное с ним. Все измерялось и тут же пряталось в глубину Вселенной!

И для чего?! Неужели только для того, чтобы он потом оказался в нормально отлаженной жизни Всемирного Ада?!

Когда Соня пришла из магазина, Эскин спросил ее, верит ли она в существование прибора для измерения чувств.

– Да, ты, видно, спятил?! – подозрительно взглянула на него Соня.

Глупая женщина, если бы ты только знала, сколько чувств ради тебя было в нем измерено и потрачено навсегда?!

Эскин грустно улыбался на нее и плакал, а Соня резала огурцы, отваривала картошку, делала все, что угодно, только почему-то когда Эскин чувствовал острую необходимость признаться ей в любви, она думала, что он малость свихнулся. Такова природа жалкой логики, она всегда противоречит законам мирозданья!

– А все-таки прибор есть, – с обидой прошептал Эскин, – если я тебя люблю и могу тебе признаться в этом!

– Ну, допустим, есть, – вздохнула Соня, – но разве нам от этого легче!

– Может и не легче, но зато я догадался о его существовании, – Эскин улыбался как ненормальный, а Соня с жалостью глядела на него, и уже в который раз обещала себе больше ему ни с кем не изменять.

А Эскин думал, что если бы этот прибор оказался в его руках, то он смог бы понять причину любовных измен Сони, и может быть даже помочь ей излечить свою любвеобильную натуру…

Глава 23. Жизнь как реалити-шоу

На седьмые сутки дяде Абраму стало ясно, что Рита нашла в его сумке еще три тысячи евро, которые он спрятал в пакете с салфетками.

Он уже испугался, что его заключение в гостиничной сауне может продлится еще на несколько месяцев.

Впрочем, его страх не был лишен основания.

Рита, как только нашла эти деньги, сразу же оплатила номер за весь будущий месяц и пожаловалась главному администратору гостиницы на горничную, которая у нее выманивает деньги лишь за то, что она не доверяет ей в уборке своего номера.

Горничную тут же уволили, а Риту оставили в покое.

Неожиданно ей понравилось слушать под дверью признания в любви дяди Абрама, которые она легко вытягивала из него посредством самых серьезных внушений о возможно предстоящем голоде.

Конечно, это была идиллия, и даже, несмотря на некоторое отсутствие ума, Рита это вполне осознавала, но ей все равно нравилось, когда такой серьезный и солидный мужчина, как дядя Абрам каждую минуту, как только она подходит к двери, весь изливается безумными руладами как майский соловей.

Бедный дядя Абрам, если бы он только знал о том, как любит его слушать Рита, и что все его признания уже давно превратились в скандальное телешоу.

На беду дяди Абрама она наткнулась в гостиничном киоске на книгу рекордов Гиннеса, и теперь решила, что дядя Абрам должен поставить мировой рекорд по количеству любовных признаний.

Она уже спала и видела, как множество людей по всему миру раскрывают эту необыкновенную книгу и читают о том, что дядя Абрам на протяжении нескольких месяцев, и днем, и ночью признавался ей в любви.

Еще она представляла себе, и не раз, как они с дядей Абрамом улыбаются на шикарной фотографии, и как внизу крупным шрифтом стоят их прославленные имена.

В своих видениях она была одета в той же красной блузке – нараспашку и все, кто читает книгу Гиннеса видят, у нее на левой груди татуировку цифры – 333, а на другой татуировку в виде большой бабочки.

Неожиданно на восьмые сутки дядя Абрам в виде подарка стал получать по бутылке водки и по целой запеченной курице, но теперь Соня будила его и среди ночи, чтобы он мог опять поклясться ей в вечной любви.

Бедный-бедный дядя Абрам, он даже не знал, что именно с восьми суток в его жизни началась новая эра, эра мирового рекорда, который уже снимало телевидение.

Просто внизу, от киоскера, Рита случайно узнала, что все рекорды Гиннеса, как правило, снимаются на пленку и что стоит ей только позвонить на наше телевидение, как к ней сразу же пришлют телевизионщиков.

Рита последовала совету киоскера, как к ней тут же приехало несколько режиссеров и кинооператоров с трех разных каналов, и между ними чуть было не завязалась драка, но Рита быстро смекнула в чем дело, и продала право киносъемки рекорда сразу трем каналам, но по весьма значительной цене.

На эти деньги она могла оплатить номер в «Лужниках» на полгода вперед, одеваться в самые шикарные наряды и еще три года ничего не делать.

Правда, кинорежиссеров очень смутило, что дядя Абрам находился за дверью, но Рита их успокоила, заявив, что таково было желание самого дяди Абрама, поскольку он стесняется, но чтобы подтвердить факт того, что ей признавался в любви один и тот же человек, видеосъемку решили вести непрерывно, а с самого начала съемки Рита попросила дядю Абрама вытянуть в маленькое окошко, проделанное в двери свою руку. Руку сняли крупным планом.

Она нежно погладила ее и сказала ему:

– Ну, что, котик, пора тебе во всем признаваться! – И дядя Абрам, как по написанному кем-то киносценарию, начал свое любовное излияние.

Чтобы дядя Абрам не уснул, телевизионщики научили ее добавлять в водку кофеин с настойкой женьшеня.

Один сердобольный кинооператор даже предложил привезти 100 упаковок «Виагры», уверяя всех, что чем больше дядя Абрам будет употреблять «Виагру», тем еще более громче и яростнее будут звучать его признания в любви, но Рита это предложение с гневом отвергла:

– Я, конечно, хочу стать знаменитой, но не такой же ценой! Или вы сомневаетесь в том, что он меня любит?! – гневно заявила она кинооператору.

– Риточка! Что это за шум?! С кем это ты разговариваешь?! – изумился дядя Абрам.

– Телевидение! – коротко объяснила Рита.

«Вот это да, эта дура уже с телевизором разговаривает. А ей тут песни про любовь пою! А впрочем, она помогает мне снять стресс», – и дядя Абрам, любовно погладив бутылку, опять продолжил свое признание.

На девятые сутки своего абсолютного бодрствования дядя Абрам вдруг почувствовал, что не может встать, задница за время долгого сидения как будто приросла к деревянной скамейке.

Он сделал еще одну попытку и завопил от боли.

Телевизионщики тут же прекратили съемку, а бедного дядю Абрама отвезли в больницу, где еще пять дней лечили его пролежни на заднем месте.

И все же Рита с дядей Абрамом все равно попали в книгу рекордов Гиннеса.

По этому случаю был даже сделан специальный репортаж из больницы, где он лежал, опекаемый своей Ритой.

Из его палаты даже вынесли всех больных и полдня украшали ее цветами. Главный продюсер какой-то кинокомпании предложил снять про них документальный фильм.

Другой продюсер уже привез им готовый проект сериала про их незабываемую любовь, который уже имел название «Рекордное признание в любви».

Обескураженный дядя Абрам на все вопросы только мычал и как-то странно улыбался.

Рита же с удовольствием рассказывала прямо в камеру о том, как дядя Абрам влюбился в нее с первого взгляда в поезде и лишил ее невинности, а затем быстро поставил в известность жену, позвонив ей по телефону, которая тут же покончила с собой.

Тут же среди приглашенной публики подвернулся какой-то издатель, который мигом подписал с Ритой контракт на написание автобиографического романа.

– А это ничего, что я буду все время делать грамматические ошибки?! – спросила его Рита.

– Да, сколько угодно! – улыбнулся издатель и тут же отсчитал ей полмиллиона рублей, которые он принес с собой в коробке из-под ксерокса.

– Риточка, я еще не сошел с ума?! – спросил ее офигевший от телевизионных прожекторов дядя Абрам.

– Да, улыбнись, ты, дурачок, нас щас снимают, – шепнула Рита и дядя Абрам улыбнулся.

Он плюнул на жизнь, он уже давным-давно не звонил ни жене, ни сыну, у него была какая-то необычная апатия, при которой он часто улыбался и гладил рукой свой живот.

Совсем неожиданно для себя он полюбил жрать.

Жрал он теперь все самое изысканное, иногда так набивал свой живот, что не мог уже пошевелиться.

Рита на самом деле от него забеременела. Один из центральных телеканалов сразу же поспешил с ней заключить контракт на создание фильма о рождении ее ребенка.

После телевизионщиков их замучили журналисты, за каждое интервью Рита требовала по тысяче евро, и ей, как ни странно, давали.

– Да, она же просто набитая дура! – хотел закричать дядя Абрам, но поймав выразительный взгляд Риты убегал от нее якобы в туалет, а сам спускался вниз на первый этаж в буфет и там часами поглощал бутерброды с икрой и осетриной.

Недавняя беседа с женой по телефону повергла дядю Абрама в шок.

Оказывается, все время, пока он объяснялся Рите в любви, его объяснение транслировали по телевизору как реалити – шоу, и хотя его самого не показывали, но жена сразу же узнала его голос, а когда на экране появились титры с его именем и фамилией, уже никаких сомнений у нее не осталось, что это был он.

От перенесенного ею нервного шока она без росписи в загсе вышла замуж за собственного ученика, которого выпускала в этом году, и который с самого первого класса был в нее по настоящему влюблен.

Его сын Лева вообще не захотел с ним разговаривать. Единственно, что он сказал дяде Абраму, это то, что они с матерью оба спятили, и что по видимому его ждет тоже самое, поскольку яблоко от яблони недалеко падает.

Он пытался еще несколько раз позвонить Леве, но всякий раз слышал хохот Сони, полный сарказма и презрения.

Может, поэтому бедный дядя Абрам стал находить удовольствие в еде. После того, как дядя Абрам очутился на экране, он вообще отказался от употребления спиртных напитков. Больше всего его поразило то, что когда он выбегал из сауны со своей поврежденной задницей, его засняли совершенно голым и крупным планом, и все это показали по телевидению.

Правда, самую интимную часть тела заретушировали небольшим черным квадратиком.

– Вот тебе и квадратный трехчлен! – смеялась Рита, когда его показывали по телевидению.

– Лучше повеситься, – шмыгнув носом, простонал дядя Абрам. «И зачем я только с ней связался», – думал он, хотя от мыслей только пухла голова.

Когда его выписывали из больницы, продюсер того самого телеканала, который снимал про них передачу, подарил им шестикомнатную квартиру в Москве, в одном из самых престижных районов.

Дядя Абрам въехал в нее с огромной радостью. Бедный, он еще совсем не подозревал, что вся квартира напичкана скрытыми видеокамерами, и что их жизнь как реалити-шоу все еще продолжается.

Продюсер подписал контракт с Ритой на продление съемки, за что собственно говоря, они и получили эту чудненькую квартирку.

Рита сама очень просила продюсера не посвящать дядю Абрама в их дела.

– Иначе он совсем свихнется, – говорила она.

– Да уж, надо думать, – согласился с нею продюсер.

Сам он в это время по монитору наблюдал недавно сделанные записи, как дядя Абрам объедается бутербродами в больничном буфете, а затем со скоростью метеора возвращается в больничную палату, и там целиком съедает весь обед, в потом зовет медсестру и требует добавки; а съев добавку, снова бежит в буфет.

Глава 24. Куча неприятностей, или Как провалиться сквозь землю

Последнее время с Эскиным творилось что-то невообразимое.

Сначала он увидел на одном из центральных каналов своего пропавшего отца, объясняющегося в любви какой-то намалеванной вульгарной девице с кривым носом.

Конечно, самого отца он не видел, но он прекрасно слышал его голос, видел его руку, высовывающуюся из-под двери с золотым перстнем, со змеей глотающей свой хвост на безымянном пальце, а потом он уже увидел титры с его именем и фамилией внизу – бегущей строкой.

Сидевшая рядом Соня то ли смеялась, то ли плакала. Девица, которой отец признавался в любви, постоянно двигала замок-молнию на своей блузке, открывая глазам зрителей свои обнаженные плоские груди с какими-то странными татуировками, с изображение цифры 333 на левой груди и бабочки на правой.

Из уст телеведущего Эскин узнал, что его отец пытается установить мировой рекорд по продолжительности объяснения в любви своей любимой девушке, на которой он собирается жениться, чтобы попасть в книгу рекордов Гиннеса, причем данное объяснение снимается в режиме реального времени, то есть его отец попал в реалити-шоу.

Потом Эскину позвонила мать и спросила, видел ли он, как отец опозорил их семью, а когда Эскин сказал, что видел, тут же заявила, что она завтра же выходит замуж за своего ученика, потому что она его выпустила в этом году, и потому, что он влюблен в нее, как она узнала, с первого класса.

Попытка Эскина уговорить мать не совершать такой глупости не удалась.

Как объяснила мать Эскину, родители ее ученика оказались очень прогрессивными людьми, а поэтому с пониманием отнеслись к их решению вступить в брак, а чтобы не терять время, свадьбу они решили сыграть пока без росписи.

Мать еще что-то долго говорила по телефону, но Эскин ее не слышал, он был просто оглушен творящимися безобразиями.

– Ну, у тебя и предки! – усмехнулась Соня, с жалостью поглядывая на Эскина.

В тот же самый вечер, когда Эскин пытался снять стресс путем распития с Соней бутылки французского коньяка, ему позвонили из детективного агентства, с которым он заключил контракт на розыск отца, и сообщили о том, что они нашли его в гостиничном комплексе «Лужники», и чтобы он, Эскин срочно к ним приехал и расплатился за работу, оговоренную контрактом.

Тогда Эскин заспорил с ними, утверждая, что они, как и он сам, видели отца в одно и то же время по телевизору, отчего сама необходимость его розыска отпала.

В ответ они назвали Эскина каким-то нехорошим словом и пообещали ему кучу неприятностей.

От таких пожеланий у Эскина пробежал мороз по коже, и поэтому они с Соней продолжили свое тоскливое празднество по случаю его увеличивающегося стресса.

Однако, через каких-то пять минут, после разговора с сотрудником детективного агентства, Эскину позвонил Зэбка и вкрадчивым шепотом сообщил, что мужу его жены каким-то неведомым для науки образом, удалось сбежать из их психиатрического заведения.

Когда Эскин случайно озвучил речь Зэбки, Соня немым укором припечатала Эскина к стенке.

– Да, это речь о Глебе, – попытался оправдаться он.

– Ты просто лживая скотина! – обиделась Соня и больше с ним не разговаривала, а сама убежала рыдать в соседнюю комнату. Эскин в отчаянье пил коньяк лошадиными дозами, пока ему не позвонил Иван Иванович Секин.

– Должен сообщить тебе неприятную новость, – сказал он.

– Валяй! – напряженно вглядываясь в мрачное небо, заполненное до отказа тучами, вздохнул Эскин.

– Тебя отчислили из Академии, дружище! Так что жди теперь повестки из военкомата! Призыв уже начался!

Эскин выронил телефон и расплакался. Ему показалось, что весь мир сговорился против него и теперь эта куча неприятностей будет расти как снежный ком.

– К черту! К черту все! – заговорил сам с собой Эскин. – К черту людей! К черту весь мир!

Он мгновенным рывком открыл дверь спальни и быстро раздел, все еще плачущую Соню, а затем с невероятным удовольствием погрузил в нее свой уд.

Соня вначале плакала, а потом вся затряслась и задышала, остервенело вгрызаясь в тело Эскина!

Она уже, как и сам Эскин, была вся во власти безумных ощущений.

– Милый, как же ты все это хорошо сделал, – обняла его Соня.

Прошел уже час, а уд Эскина продолжал оставаться в Соне.

Он нежно пульсировал, как и ее лоно, вызывая волну новых приятных ощущений. Эскин желал ее еще и еще.

Он как будто хотел полностью зарыться в нее, чтобы не чувствовать проклятий этого непредсказуемого мира.

– Эскин, я тебя люблю! – призналась Соня.

– Я тоже, дорогая, – расплакался Эскин, – если бы не ты, то я бы давно уже повесился!

– Ну, прям-таки и повесился, – усмехнулась Соня, – так я тебе и поверила!

– Да, повесился, – заорал Эскин и опять с той же безумной яростью стал шевелить своим удом ее притихшее лоно.

– Ты просто зверь, Эскин, – простонала Соня, кусая его за ухо.

– Угу! – Эскин весь излился в нее, а где-то за тучами в окошке выглянула луна.

«К добру это или не к добру», – подумал Эскин, и тут кто-то вдруг забарабанил к ним в дверь с такой частотой, как-будто отбивал чечетку на барабане.

– Это Амулетов, – прошептал Эскин.

– Я знаю, – прошептала Соня, прижимаясь своей мокрой щекой к его щеке.

– Я позвоню Зэбке, – прошептал Эскин.

– Звони, – неожиданно одобрила его решение Соня.

Эскин позвонил Зэбке, и Зэбка пообещал скоро приехать, но попросил как-нибудь задержать Амулетова.

– Хорошо, – согласился Эскин.

– Ничего хорошего в этом не вижу, – отозвался Зэбка и отключился.

– Так приедет он или не приедет?! – спросила его Соня.

– А черт его знает, – вздохнул Эскин, – вроде, просил как-нибудь задержать Амулетова.

– Ну и задерживай, у тебя же есть пистолет, – сказала Соня.

Настойчивые удары в дверь продолжались.

– И тебе его нисколько не жалко?! – удивился Эскин.

– Его нет, тебя – да! – она поцеловала его, и Эскин очень ободренный ею, стал одеваться. Пистолет он решил пока спрятать за поясом брюк, а сверху надеть пиджак.

– Что ж вы так не по-человечески-то?! – жалобно вскрикивал на пороге Амулетов, – можно ведь было как-то поговорить и разойтись! А вы меня сразу в психушку!

– Зайдите! – взволнованно прошептал Эскин. Про себя он решил, что если сам за эти сутки не сойдет с ума, то обязательно поставит сто свечей за здравие Господа Бога, даже если мыслить эсхатологически, у него и нет никакого здравия!

– Может выпить, – предложил Эскин, он даже не знал, что в такой ситуации можно предложить Амулетову.

– Ага! Чтобы я обосрался, а вы меня опять затолкали в психушку! – разрыдался Амулетов, обреченно опускаясь в кресло.

– Н-да, – глубокомысленно вздохнул Эскин, – даже и не знаю, что вам предложить!

Соня лежала в спальне, она решила не выходить, чтобы не смущать Амулетова.

– А мне от вас ничего и не надо, – высморкался несколько успокоившийся Амулетов.

– Что же вам тогда от меня надо?! – удивился Эскин.

– Не знаю, – судорожно всхлипнул Амулетов, – понимаете, я вдруг вспомнил, что я ничего не помню!

– Как это так?! – настороженно взглянул на него Эскин. – Не вы ли сами мне только что говорили, что вы у меня, извините за выражение, обгадились, а потом я вас запихнул в психушку!

– Это-то я все помню, – удрученно вздохнул Амулетов, – а вот что до этого было, ничего! Мне там давали какие-то таблетки, и еще по голове долбили каждый день электрическим током, и кажется, какую-то часть в ней совсем отдолбили!

– Н-да! – вздохнул Эскин. – тяжелый случай!

– Еще, какой тяжелый! – залился слезами Амулетов.

– И вы даже не помните, как работали частным детективом?! – спросил Эскин.

– Не помню, – закачал печально головой Амулетов.

– Вы как хотите, а я выпью, – Эскин налил себе полный бокал французского коньяка.

– Это «Наполеон?» – спросил Амулетов. – Тогда я тоже! Глядишь, и Наполеонами станем, – жалко улыбнулся он.

Они молча чокнулись, внимательно разглядывая друг друга, а потом очень осторожно выпили. Сначала выпил свой бокал Эскин, краем глаза посматривая на отчаянно вглядывающегося в него Амулетова, а потом выпил и сам Амулетов.

– Все-таки я удивляюсь, как это вы меня?!

– А?! – громко высморкался Амулетов.

В эту же минуту прозвенел дверной звонок.

– Что?! Опять в психушку?! – с ужасом спросил Эскина Амулетов, хватая его за руки.

– Да, оставьте вы меня в покое, – рассердился Эскин, вырвав свои руки, и пошел открывать дверь.

– Он здесь?! – сразу с порога спросил Зэбка.

Сзади него стояли как два сторожевых пса хмурые санитары.

– Да, нет, он уже удрал, – развел руками Эскин, – я же не ненормальный, чтобы ему дверь открывать!

– Ну, смотрите, – мрачно взглянул на него Зэбка, – в случае чего, я вас не знаю!

– Я вас тоже, – улыбнулся Эскин.

– А кто это у вас там плачет?! – с подозрением прислушался Зэбка.

– Жена, – вздохнул Эскин, – до сих пор жалеет своего полоумного мужа! Все забыть никак не может!

– Ну, у вас и семейка! – иронично с усмешкой поглядел на него Зэбка, и, не подав ему руки, ушел вместе со своими санитарами.

– Спасибо вам, – горячо затряс руку Эскина Амулетов, когда он вернулся в комнату.

– И что мы теперь будем с ним делать?! – вышла из спальни сердитая Соня.

– Хотите, я вам буду полы мыть, стирать, готовить, – предложил Амулетов от страха или от почтительного уважения к ним, он даже встал на колени.

– Соня, я уже не могу думать, – пожаловался Эскин, усаживаясь за стол.

– Ну и не думай, – хмыкнула Соня, усаживаясь к нему тоже за стол.

– Тут еще осталось, – Эскин с удовольствием разлил себе и Соне по полбокала конька.

– А мне как, вставать?! – спросил их Амулетов.

– Что хотите, то и делайте, – усмехнулся Эскин и чокнулся с Соней, – за этот распроклятый день!

– И эту распроклятую ночь, – добавила Соня.

– Мне как, вставать или не вставать?! – завопил, стоящий на коленях, Амулетов.

– Ну, вставай, только не шуми, – нехотя отозвался Эскин и выпил коньяк.

Соня тоже выпила и молча с улыбкой, наблюдала за Эскиным и за Амулетовым.

– А теперь мне что делать?! – спросил, поднявшийся с колен Амулетов.

– Снимать штаны и бегать! – пошутил Эскин.

Амулетов с быстрой готовностью сбросил с себя брюки с трусами и забегал вокруг стола.

– Может опять позвонить Зэбке?! – спросила Соня.

– Нет! Не надо никакого Зэбку! Только ни Зэбку! – заорал Амулетов.

Соседи следом застучали в стену, а Эскин тупо глядя перед собой, молча проследовал в ванную. Ему захотелось принять ванну и как следует успокоить свои нервы.

– Але, Зэбка, приезжай, мы его впустили! И сейчас он наполовину голый бегает по квартире!

– Я-то тут причем?! – вдруг заорал в трубку Зэбка и отключился.

Эскин со злобой открыл кран, набирая себе ванную.

Потом, не дожидаясь пока ванная наполнится водой, встал под душ. Теплая вода сладко успокаивала Эскина.

Временами ему казалось, что он и сам стал этой водой, а теперь вместе с ней стремительно уносился в океан.

– Уф! Уф! – отдувался он, едва слыша за дверью какой-то шум.

«Вот так бы стоять вечно под этой теплой водой и ничего не делать!», – подумал он.

– Эскин, он меня насилует! – истошно закричала Соня.

Эскин мигом выскочил из ванной, и как был голым, залетел в комнату.

На полу в комнате Амулетов уже вовсю трахал его Соню, а Соня уже не кричала, а лежала под Амулетовым, широко раскинув руки и блаженно улыбаясь, прикрыв ресницами бесстыжие глаза.

– Сволочь! Как же тебе легко превратиться в животное! – вслух подумал Эскин, и наспех одевшись, выбежал из квартиры.

Холодная ночь опутывала весь город, а он один бродил по улицам, засунув руки в карманы.

Лужи слез грустного дождя лежали повсюду как его собственная печаль, печаль в диком одиночестве и достающаяся в этот час одним только звездам.

«Солнце рано или поздно остынет и ничего не будет, – с видимым удовлетворением подумал Эскин, – а ничего и не должно существовать!

Возможно, что этот мир возник как какое-то недоразумение, вследствие самых непредвиденных сил?! Возможно, везде был какой-то промах со стороны Господа Бога! То есть Бог-то уже заранее думал о каком-то мире, но вовсе не о таком, в котором пребывал Эскин.

Единственное, что его сейчас утешало, что мир этот обязательно исчезнет. А раз исчезнет, то и его – Эскина страдание совершенно бессмысленная вещь.

Выходит, вся жизнь – это бессмысленное страдание одной или нескольких таких же беспомощных тварей.»

Он уже вернулся к дому и увидел, как под фонарем у подъезда Зэбка и двое санитаров запихивают в свой серый фургон с решетками на окнах, упирающегося и наполовину голого Амулетова.

Он быстро подбежал к Зэбке и попытался с улыбкой пожать ему руку, но Зэбка с грубой усмешкой оттолкнул его от машины и резко хлопнул дверью кабины, и они уехали, забрызгав его грязью.

Эскин старался ни о чем не думать и когда оттирал свое лицо от грязи, и когда поднимался в лифте к себе домой.

Он открыл дверь своим ключом, и вошел молча. Соня сначала робко вышла из кухни, а потом с громким плачем бросилась ему на шею.

– Я не виновата, не виноватая я, – шептала она.

А Эскин стоял, не шелохнувшись, как изваяние.

В эту минуту он хотел просто провалиться сквозь землю. А как можно вообще провалиться, если только убить самого себя?!

Глава 25. Смешные дети безумной любви

Эскин остался жить с Соней, но жил он с ней теперь как сомнамбула, в каком-то странном и липком дурмане, жил как по инерции.

По инерции пил, ел, по инерции говорил и даже совокуплялся по инерции. Как будто в его голове, как у Амулетова какая-то ее самая драгоценная часть перестала существовать. И было в его лице теперь что-то жалкое и скорбное, как у человека, приготовившегося всю жизнь просидеть в клетке.

Соня или не замечала или старалась не замечать такой подчеркнутой отстраненности Эскина.

Она, возможно, так радовалась, что Эскин остался с ней, что никак не могла разглядеть в нем несчастного человека.

Боясь его потерять, а может, стремясь таким образом заретушировать его память, она все последние дни и ночи пыталась закормить Эскина собой, своим волшебно-сексуальным телом.

Ее излюбленная поза – сверху, позволяла ей ощутить не только удовольствие, но и какую-то власть над Эскиным.

Порой она своим телом воспроизводила такой бешеный темп, что иной бы мужчина за это время испытал бы сотни оргазмов, но Эскин был чересчур напряжен.

Ему как будто что-то мешало излить свое семя в нее, и если бы Эскин не проводил с ней все дни и все ночи, Соня могла бы подумать, что у Эскина есть другая женщина.

Все эти дни по телевизору продолжали показывать реалити-шоу с участием его отца.

Отец продолжал, оставаясь за дверью сауны, объясняться в любви этой кривоносой, но в его голосе появилась какая-то монотонность. Временами отец громко ржал, булькал бутылкой и говорил, чтобы она перестала разговаривать с телевизором.

Тут же появлялась на экране какая-то заставка, и телеведущий мягким нежным голосом сообщал, что отец Эскина немного утомился и буквально через минуту придет в себя, и действительно через минуту отец Эскина опять монотонным голосом признавался своей кривоносой в любви.

Эскин часто ловил себя на мысли, что он каким-то невероятным образом повторяет судьбу своего отца и все его ошибки, будто в него с детства вместе с речью и любовью отца зашла злая ирония судьбы.

Порой он представлял себе ее невидимые контуры то в пространстве, а то на теле Сони, словно в узорах ее кожи пряталась злая неведомая стихия, уводящая его в ту потустороннюю даль, из которой уже ничто не возвращается назад. Через несколько дней ему пришла повестка из военкомата, но Эскин распечатал ее спокойно.

Соня, напротив, разволновалась.

Она тут же взяла с него клятвенное обещание, что он никуда не пойдет, и сама пообещала его прятать до тех пор, пока не родит.

– Вот рожу и пусть только кто-нибудь попробует тебя тронуть пальцем! – говорила она в запальчивости. Эскин улыбался.

Его веселила непревзойденная Сонина страстность.

Мягкая женственная округлость ее живота и груди постоянно напоминали ему о ее греховной сущности, а покрытая огненно-рыжими волосами голова, подмышки и лобок вообще превращали ее в горящую фурию.

Эта фурия всегда с необыкновенной охотой взбиралась на него и вытворяла на нем такие пассажи, что другой бы человек на его месте заорал бы нечеловеческим голосом, но Эскин оставался катастрофически напряженным, как будто ему что-то мешало излить в нее свое семя…

Соня чувствовала это и страдала.

Она пыталась водить Эскина в музеи и театры.

Эскин покорно шел за ней куда угодно, но везде где бы они не были, он смотрел не на картины и музейные экспонаты, а на Соню, причем смотрел не враждебно и не любовно, а со странным чувством стыда, он откровенно ее стыдился, как стыдятся собственных грехов, иными словами она была для него воплощением его же грехов, и по-видимому ему казалось, что все, кто на них глядит в эту минуту, уже представляют себе их порочную связь, уже порочную потому, что у нее в глазах горит и зовет к себе одно животное вожделение.

Еще через неделю к ним пожаловали работники военкомата вместе с сотрудниками милиции, но Соня уже успела спрятать своего Эскина в шкафу.

Они ее очень хмуро и дотошно расспрашивали, где можно найти Эскина. Она им объяснила, что снимает эту квартиру у Эскина вместе со своим мужем, а Эскин здесь уже более трех месяцев не появляется, с того момента, как получил от них плату за квартиру, за год вперед.

Эскин, сидя в шкафу между своим костюмом и Сониным платьем, изумлялся ее изворотливости.

«Наверное, зелен я для нее, – думал он, печалясь, – душа у нее опытная, зрелая, как само тело!» И всю эту жизнь она с полслова понимает, не то, что он, все еще витающий в облаках и постоянно ударяющийся о землю!

Когда они ушли, и Соня открыла шкаф, расстроенный Эскин продолжал мрачно сидеть, кусая нижнюю губу, из которой уже текла кровь.

– Да, ладно, что ты так боишься! – засмеялась Соня, – Со мной не пропадешь!

Лицо у Эскина было бледное, а взгляд устремлен куда-то вверх, – и Соня перестала смеяться.

Эскин скосил глаза на Соню. Она нервничала.

Эскин понимал, что поставил Соню в тупик, но ему нравилось это делать, хотя бы в отместку за свои переживания, ведь Соня всегда обманывала его и всех остальных ради собственного наслаждения.

Даже с его отцом она не постеснялась лечь в постель, можно сказать, в присутствии своего жалкого мужа.

Еще Эскину казалось, что Глеб потерял себя как личность благодаря Соне, и боялся, что его ждет то же самое.

А временами казалось, что и отец спятил исключительно от близости с Соней, даже его покаянное письмо было наполнено теми же самыми нелепыми восторгами, которыми всегда полнилась душа Сони.

– А ты знаешь, что ты идиот, – вдруг сказала Соня.

– Почему?! – удивился Эскин.

– Потому что только идиоты не умеют прощать и живут только своей обидой!

– Ты грязная шлюха! – немного подумав, сказал Эскин.

– Что же ты тогда меня не бросаешь? – усмехнулась Соня.

– Неохота в армию идти, – попытался улыбнуться Эскин и тут же получил пощечину. Соня быстро хлопнула дверью, выскочив из квартиры.

«Она это специально», – подумал Эскин, выбегая за ней.

Она просто привязывает его к себе, и с этим ничего не поделаешь! Вот, как маняще шевелятся во время бега ее ягодицы, обтянутые джинсами!

И между этими мелькающими полушариями и ногами такая манящая нежная вечная пустота!

Неужели весь смысл жизни и заключен в этом безмолвном притяжении?!

Он быстро догнал ее и поцеловал.

Она попыталась отвести от поцелуя свое лицо, но стоило только раз прикоснуться к ее губам, и она уже растаяла!

«Как быстро она тает от нежных прикосновений. Кругом ходят люди, а мы стоим, как в тумане и никого не видим кроме себя!»

Еще бы немного, и Эскин бы ее раздел, но его удержала чья-то тень, это была тень исхудавшего и покрытого густой шерстью с бородой Глеба.

– Как же я рад вас видеть, – прошептал он.

От него за версту пахло дерьмом, а грязная рваная одежда только подчеркивала это скотское ощущение.

– Вы, что, мне не рады?! – обиделся Глеб.

– Рады! – сказала безо всякой радости Соня.

– Понятно, – вздохнул Глеб и пошел обратно, повернувшись к ним спиной, но они его догнали и тут же заставили зайти домой. Дома Соня с порога затолкала Глеба в ванную, а всю его одежду выбросила в мусоропровод.

– До чего же я рад вас видеть, – опять повторил свою фразу Глеб, уже весь помытый и сидящий с ними за одним столом. С огромной косматой бородой он чем-то напоминал Карла Маркса. Спортивный костюм Эскина висел на нем мешком.

– И даже не думай, что я лягу с тобой в постель, – сердито поглядела на него Соня, разливая водку по стаканам.

– А я и не думаю, – смутился Глеб, мне просто радостно вас видеть, будто домой вернулся!

Эскин глядел на него с огромным интересом и любопытством. Ему почему-то казалось, что он встретил своего близкого друга, можно было сказать, друга по несчастью, хотя бы потому, что они были послушными рабами одной и той же женщины.

– Слушай, а разве тебе в твоем положении можно пить водку-то, – заметил Глеб.

– Не твоего собачьего ума дело, – огрызнулась Соня, и вдруг Эскину в ее удивительной раздраженности почудилась острая сексуальная привязанность к Глебу.

«Она так сильно злится на него, потому что очень хочет его», – подумал он. И действительно, как только прошло несколько минут, и она запьянела, она вдруг села к Глебу на колени и обняла его.

– Ведь все-таки муж мой, – покраснела она, оглядываясь на Эскина, – ведь так жалко мне его!

– А слабительное давать было не жалко?! – съязвил неожиданно Эскин.

– Ты мне давала слабительное?! – с изумлением взглянул на нее Глеб. Соня быстро вскочила с его колен и убежала в соседнюю комнату, успев обозвать Эскина м*даком. Эскин грустно улыбнулся Глебу, а Глеб Эскину. Они молча чокнулись и выпили водку.

– А мне она подбрасывала таблетки, сильно возбуждающие мою сексуальную деятельность, – чуть позднее рассказывал Глебу Эскин, – а я все думал, и почему меня к ней так тянет постоянно?

– А может, убьем ее и будем вдвоем ходить к ней на могилку, – вдруг предложил Глеб.

Ошарашенный Эскин с глубоким сомнением глядел на него и думал, шутит ли Глеб или на самом деле окончательно свихнулся?!

Его огромная косматая голова придавала его словам более страшную и впечатляющую силу.

Однако, эта борода только с виду впечатляла, ибо прошло еще несколько минут, и Глеб раскаялся, и уже просто обвинял Соню в том, что она разрушила его жизнь!

– И как у тебя хватает еще наглости так говорить? – вышла из соседней комнаты Соня.

– Прости, – перестал плакать и сразу же испуганно заморгал глазами Глеб.

– Знаешь, Эскин, я решила все-таки его пожалеть, пусть он сегодня поспит со мной, – неожиданно заявила Соня.

Эскин пожал плечами и глупо улыбнулся.

Он уже давно устал удивляться причудам этой по-своему больной женщины. Даже само упоминание о ее болезненной порочности было совершенно бессмысленно!

Ведь психам все-равно не объяснишь, что они психи! И все же удивительнее всего была реакция Глеба, он встал перед ней на колени и стал целовать ее ноги, стремительно поднимаясь губами кверху.

– Дурачок, я еще не подмылась, – засмеялась Соня.

Эскин был так уязвлен, что не знай, он ее так хорошо, он бы точно решил свести счеты с жизнью.

А тут еще позвонил его отец и стал ему как священнику исповедоваться в своих грехах – было ужасно глупо и нелепо.

Эскин сказал, что его, возможно, ждет то же самое, поскольку яблоко от яблони недалеко падает.

Отец напоследок так тяжело вздохнул на другом конце столицы, что Эскину стало стыдно! Как же все-таки трудно быть брошенным всеми! Голос отца уже пропал, а Эскину все казалось, что он слышит его как лишнее доказательство хоть какой-то доброй осмысленности любви.

В соседней комнате уже завывала голодной волчицей Соня, и по-поросячьи визжал Глеб, а Эскин все стоял и думал.

Огни в чужих окнах как будто звали его к себе, потому что в собственной квартире он чувствовал себя временным гостем. Он даже не понял, что на него нашло, и почему он зашел к ним в комнату и сказал, чтоб они вели себя потише.

Он хотел им сказать еще что-то обидное, но вовремя остановился. Злость уводила его всеми корнями в Вечность, но он знал и чувствовал, что злые люди долго не живут, и поэтому старался изо всех сил быть добрым.

Он хотел быть добрым, а у него все равно ничего не получалось! Соня пришла к нему сама среди ночи.

Она, будто самка учуявшая свое покинутое дитя, вся прижалась к нему и быстро захватила в плен его губы.

Он попытался было воспротивиться ей, но у нее были волшебные губы.

Как только она прикасалась к нему, как он мгновенно возбуждался, уже и таблетки ее он не пил, и она ему их не побрасывала, но рефлекс, как и сама привычка проникновения в ее лоно, был уже выработан у него как у подопытного кролика.

Он вошел в нее пламенно и нежно, и его семя тут же смешалось с семенем Глеба.

Он укусил ее за шею, он оставил на ней укус как самец-собственник, но все было бесполезно.

Жалкий никчемный Глеб был готов любить ее какой угодно, и он тоже не мог без нее, и Эскин тоже не мог без нее, а она видя все это, пользовалась ими и собиралась пользоваться дальше! – Эскин расплакался.

– Что с тобой?! – спросила Соня.

– Со мной никого, – вздохнул в плаче Эскин, – даже твоя тень как чужая!

– Поэт! – усмехнулась Соня и опять поцеловала его, и он опять вошел в нее.

Она словно захотела переполниться его семенем.

Ее тело, этот неистощимый сосуд дьявола, требовало себе еще добавки.

Лишь под утро тихий и полностью удовлетворенный Эскин быстро уснул у нее на груди. Засыпая, он с удивлением обнаружил, что нисколько не злится на Соню, и уже мысленно соглашался сосуществовать с ее Глебом.

Она как фея из сказки прочертила свой волшебный кружок и он сразу же оказался в нем. Он снова был заколдован, но это его уже нисколько не смущало.

Самое главное, принадлежность ее тела ему хотя бы раз в сутки, была тем, что все аскеты-философы называли пагубным зельем, а для него драгоценной панацеей, лекарством от бессмысленной жизни.

Он даже не слышал, как Соня встала и опять ушла к Глебу. Почти весь день она бегала от одного к другому. Как выяснилось, в Глебе тоже пробудился ревнивый зверь, и теперь она пыталась всеми силами избежать конфликта.

Она отдавалась со всей страстью то Глебу, то Эскину, а каждый, в свою очередь, слыша искренний восторг другого, тотчас же пытался перечеркнуть его своим. Из-за чего между ними шла настоящая любовная война.

Первой это словосочетание произнесла Соня, она уже выбилась из сил и не могла никак встать, когда Эскин уже в седьмой раз излил в нее свое семя.

Глеб пришел за своей добычей спустя полчаса, он устал прислушиваться к их необузданным стонам и уже сам хотел повторить это действо, но Эскин встал перед ним во весь рост, как был обнаженным, и они мгновенно сцепились…

Они выли и кусали друг друга как животные, а впрочем, они и были животными, которые просто не догадывались об этом. Уставшая Соня глядела на них, как на расшалившихся детей, и даже спрашивала в полузабытьи, когда же они угомонятся?!

Глеб от злобы выл, Эскин дрожал, но оба они были смешные.

«Смешные дети безумной любви», – подумала Соня и самозабвенно улыбнулась.

Глава 26. Курс выживания не для слабонервных

Дядя Абрам рвал и метал.

Дав согласие Рите на то, чтобы с нею вселиться в шестикомнатную квартиру, любезно подаренную им продюсером того самого телеканала, который превратил объяснение в любви дяди Абрама в реалити-шоу, он между тем, собирался все же съездить домой, чтобы решить вопрос с фирмой и с имуществом, окончательно избавив жену, как она выразилась по телефону, «от своего грязного присутствия».

«Ну, ладно бы, если бы она сама не вышла замуж за ученика, которого она же и выпустила, – рассуждал дядя Абрам, – да, еще не дожидаясь развода со мной!»

– Бедненький, – утешала его Рита, – давай с тобой проведем хотя бы одну ночку в этой квартире, а потом и поедем!

Дядя Абрам легко согласился, он был очень удивлен, как этой маленькой разбойнице, лишенной ума, а временами и простого разумения, удается водить за нос не только его, но и телевидение с их продюсерами, режиссерами, операторами и прочей сволочью?!

Впрочем, дядя Абрам не раз убеждался, что наше телевидение постоянно тяготеет к неряшливому и дурному примитивизму.

Одна только программа «Отверстие» с Хахиевым чего стоит?! Однажды дядя Абрам собственными глазами видел, как жена красавцу-мужу из ревности откусила кончик носа, и ей за это ничего не было.

Хахиев, правда, потом немного пожурил эту женщину.

Зато ее мужу позволил там же в студии встретиться и совокупиться со своей любовницей, на глазах изумленных телезрителей.

Причем любовница во время полового акта через микрофон, подвешенный ей за ухо, объясняла зрителям, чем привлек ее к себе этот мужик и как часто меняется ритм их телодвижений.

Приехав с Ритой ближе к вечеру, в их шестикомнатную квартиру, дядя Абрам был приятно удивлен, что вся квартира уже обставлена шикарной мебелью.

Единственно, что его очень смутило, так это шесть огромных холодильников, до отказа набитых фруктами и едой, которых по одному только взгляду, должно было хватить на несколько месяцев их совместного проживания.

– К чему бы это?! – удивился дядя Абрам.

– Глупенький! Это, чтобы нам было хорошо! – засмеялась Рита и дядя Абрам вроде бы успокоился.

Ночь прошла чудесно. Рита была настолько страстной в постели, что дядя Абрам впервые за долгое время почувствовал себя молодым.

Она очень долго мурлыкала что-то ему на ушко и только, когда он переполнил ее всю своим семенем, она опять до крови искусала его губы, и все-таки несмотря на это, дядя Абрам уснул счастливым.

Проснувшись на следующий день, он решил не будить Риту и оделся по-тихому, чтобы съездить домой одному, без нее, но на выходе из квартиры его ждал весьма неприятный сюрприз.

Дверь квартиры была закрыта на какой-то дополнительный замок, причем ключ в единственно видимом замке нормально проворачивался, убирая язык замка из углубления.

– Что за черт?! – спросил он, разбудив Риту. – Ты, что, опять решила меня закрыть и опять в каком-нибудь телешоу прославить!

– Надо же, какой ты догадливый, – засмеялась спросонья Рита, потирая щеку о мягкую розовую подушку и лукаво поглядывая на дядю Абрама.

– Господи! Да что же это такое?! – дядя Абрам возмущенно затопал ногами.

– Да, успокойся ты, – обиженно зевнула Рита, – нам, что, деньги что ли не нужны?! Вот я взяла и подписала контракт с этим самым продюсером на наше участие в новом реалити-шоу «Курс выживания».

– Прямо как курс молодого бойца, – усмехнулся дядя Абрам, – да, как ты могла его подписать без моего согласия?! И он как мог с тобой подписать, не думая обо мне и о моей подписи?! Он, что, законов что ли не знает?!

– Просто я показывала ему твою расписку! – огрызнулась Рита. – И если будешь много выступать, то я тебя с помощью этой расписки посажу за изнасилование!

– Слушай! Ты меня не пугай! – закричал, сильно нервничая, дядя Абрам.

– Впрочем, я уже, фиг, тебя напугаю! – вздохнула, погрустнев, Рита.

– Это почему?! – заинтересовался дядя Абрам.

– Потому что я отдала этому хрену – продюсеру, твою расписку! Потому что он очень у меня, ее очень просил! – пожаловалась Рита. – А потом обещал нам и эту квартиру отдать, и много денег, если мы вместе поживем хотя бы три месяца.

Дядя Абрам как стоял в плаще, так сразу и сел в нем на кровать после Ритиных слов.

– Три месяца! Три месяца! Мой бизнес прогорит! – заплакал он.

– Дурачина! Нам же дадут за это деньги! – попыталась его успокоить Рита.

– Ты думаешь, нам за эту х*рню дадут много денег?! – закричал он, бросая на пол шляпу.

– Но я же читала контракт, и там было очень много ноликов, – объяснила Рита.

– О, Боже, какая идиотка, – простонал дядя Абрам.

– Прекратите ругаться, вас снимают, – послышался из-за стены голос продюсера.

– А я буду ругаться! – пообещал дядя Абрам, показывая стене фигу и одновременно язык.

– Кажется, вы где-то что-то подписали?! – тонко намекнул продюсер.

– Можете этой бумажкой подтереть себе задницу, – усмехнулся дядя Абрам, – она уже ждет от меня ребенка и не захочет сажать меня в тюрьму!

– Может она и не захочет, зато другие люди захотят, – хохот продюсера привел дядю Абрама в полное замешательство.

– Да пошли ты на хер свой бизнес, давай сниматься, – поддержала идиотский смех продюсера Рита.

– И какого черта, я с тобой связался?! – задумчиво поглядел на нее дядя Абрам.

– Наверное, для того, чтобы прославиться, – простодушно улыбнулась ему Рита.

«Идиотка, – уже подумал про себя дядя Абрам, – идиотка в квадрате, в, кубическом квадрате!» Что-то вдруг открылось между его умом и сердцем, и на какую-то секунду-другую в нем пролетели с чудовищной скоростью картинки из прошлого, как он соблазнил в купе эту юную уголовницу, и как быстро, не взирая ни на какое будущее, порвал ей девственную плеву, и как писал ей эту глупую безумную расписку с признанием своей вины и обязательством жениться.

«О, Боже, если ты есть, спаси меня!», – прошептал дядя Абрам и неожиданно потерял сознание.

Обратно сознание очень медленно возвращалось к дяде Абраму, будто в каком-то густом белом тумане он открывал свой правый глаз и видел бодро шевелящуюся задницу Риты, потом открывал левый и видел ее хищный рот как у опасно смертельной акулы, жадно проглатывающий в себя весь его член.

На какую-то минуту дядя Абрам расслабился и чуть не закричал от наслаждения, но тут же вспомнил, что вся квартира напичкана скрытыми камерами и сразу встрепенулся и зашептал: Тупица! Нас же снимают! Что ты делаешь?! – но Рита не отрываясь, продолжала свое дело до тех пор, пока не проглотила последнюю капельку его вырвавшегося на волю семени.

– Боже, какой позор! Какой позор! – дядя Абрам обтер потное лицо краем подушки и, отвернувшись к стене, спрятался под одеялом.

Почему-то ему показалось, что это единственный способ если уж не избежать позора, то хотя бы уменьшить его размеры!

– Ну, ты и чудик, неужели ты думаешь, что это будут показывать по центральному каналу?! – захихикала Рита.

– Но нас увидят те, кто нас снимает, – возмущенно прошептал дядя Абрам, продолжая оставаться под одеялом.

– А что они, не люди что ли?! – хихикнула еще раз Рита и залезла к нему под одеяло.

– Ну, ладно чудик, давай под одеялом тогда!

– Они все слышат! – огорченно вздохнул дядя Абрам.

– Ну и пусть слышат!

– Они нас уже видели! – заорал он.

– Ну и х*р с ними! – Рита с силой перевернула его на спину и стала тереться своим курчавым лобком о его член.

– Ну, что ты делаешь со мной?! Ну, что ты делаешь, – истошно залепетал и заморгал глазами дядя Абрам.

– А вот нервишки-то надо лечить! – засмеялась Рита, и ловко засунула двумя пальцами его возбужденное детище в свое лоно.

Дядя Абрам против собственной воли возбудился и с диким криком излил в нее семя, и в это же время из Ритиных уст вырвался рев удовлетворенной тигрицы.

– Это магическое соединение, – раздался из стены довольный голос продюсера, – момент, когда ощущение наслаждения женщины совпадает с излиянием мужчины!

– Заткнитесь или я вас убью! – завопил дядя Абрам, вскакивая с кровати и отталкивая от себя Риту.

– Ну, ты совсем уже ох*ел! – расстроилась Рита. – Человек желает нам добра!

– А мне его, добра не надо, у меня своего добра хватает! – продолжал кричать дядя Абрам.

– Кажется, вам не хватает летучести! – усмехнулся продюсер.

– Чего, чего?! – не понял дядя Абрам.

– Ну, летучести, по Рендольфу это способность господствовать над любыми обстоятельствами и даже возвышаться над ними, – объяснил продюсер, – и быть при этом твердым и постоянным!

– Слушай, ты, – вдруг закричала Рита, – я дала согласие, чтоб здесь жить, но не давала согласия, чтоб ты засирал нам мозги!

– Это уже слишком, – обеспокоено вздохнул продюсер, – это совсем не смешно!

– А я тебе еще не то покажу! – повеселела Рита и повернувшись к стене голым задом, сильно пернула.

– Извините, а вы не можете повторить, – высморкался за стеной продюсер.

«Если время протекает сквозь пальцы, то, как же его можно тратить?» – задумался дядя Абрам. Обернувшись одеялом, он тихо вышел из комнаты и снова попытался открыть дверь ключом, хотя в душе знал, что это ни к чему не приведет.

– Вы хотите открыть дверь, а с какой целью?! – спросил его сзади продюсер, дядя Абрам по привычке обернулся, но никого не увидел.

– Зачем вы прячетесь? – машинально спросил дядя Абрам.

– Из осторожности! – хихикнул продюсер.

– Правды нет! – крикнул дядя Абрам.

– Полностью с вами согласен! – радостно отозвался продюсер.

– Я не пойму, у вас передача или что-то еще?! – задумался дядя Абрам.

– Что-то еще! – залился безумным смехом продюсер.

– Слушай, он никакой не продюсер, он просто сумасшедший, – зашел в комнату к Рите дядя Абрам.

– А ты откуда знаешь?! – испуганно спросила его Рита, натягивая на себя одеяло.

– Не слушай его! Он просто хочет испортить нам телешоу! – заорал из стены продюсер.

– Видишь, как он сразу занервничал? – усмехнулся дядя Абрам. – А потом ведь у всех телешоу есть какие-то задачи, цели! А нас с тобой тут просто заперли и все!

– Ни х*ра себе, – присвистнула от удивления Рита, – выходит я из одной тюряги в другую попала?!

– И еще как залетела, детка! – сердито поглядел на нее дядя Абрам.

– Да, он сам не знает, что говорит! – заорал продюсер.

– Ты хоть знаешь, как его зовут?! – спросил Риту дядя Абрам.

– Не-а, – замотала головой притихшая Рита.

– Но контракт же какой-то ты с ним подписывала?

– Да, подписывала!

– И там должно быть его имя!

– Да, не было никакого имени! – заревела Рита. – Просто написано было, что заключает со мной контракт продюсер Центрального канала «ТВК»!

– Такого канала нет, – тяжело вздохнул дядя Абрам, и они уже с неподдельной жалостью взглянули друг на друга.

– Да, но вы же, Риточка, сами пошли на это добровольно, – вмешался в диалог продюсер.

– Сволочь! – закричала Рита.

– Сволочь! – поддержал ее своим громким басом дядя Абрам.

Глава 27. Животные знают, что они не достойны называться людьми

– Я думаю, что люди возникли совершенно случайно, – говорил Эскин Соне, – просто Бог что-то напутал и сделал животных людьми, во всяком случае, только с виду!

– И теперь животные знают, что они недостойны, называться людьми.

– Ты попала в самую точку! – в тон ей усмехнулся Эскин.

– А теперь ты мне расскажи, куда ты девал Глеба? – с подозрением сощурилась она.

– Никуда! – пожал плечами Эскин. – Просто, когда ты ушла в магазин, ему позвонил кто-то из его покупателей и попросил его привезти свою самую последнюю картину.

– Поклянись здоровьем своей матери, – потребовала Соня.

– Да, что мы, в детском саду, что ли?! – обиделся Эскин.

– Ну, смотри, если ты мне наврал, – пригрозила ему Соня своим маленьким кулачком.

Эскин не хотел ей признаваться, что за время ее отсутствия снова обратился за помощью к Зэбке.

Единственно, чему удивился Зэбка, когда забирал в психушку Глеба, это тому, что у его жены чересчур много мужей!

– Может она сама, часом, больная?! – спросил его Зэбка.

– Да нет же, это просто ее бывший муж! – заверил его Эскин.

– Кто знает, сколько она от тебя еще утаила мужей?! – философски заметил Зэбка и еще раз внимательно, с ног до головы оглядев Эскина, ушел вслед за санитарами, выносящими все еще сопротивляющегося Глеба, с уже привычным мешком на голове.

– Смотри, Эскин, если он сегодня вечером домой не вернется, то я от тебя уйду, – пригрозила еще более сурово Соня.

«Ну и черт с тобой, – подумал Эскин, – уйдешь – не уйдешь, найдешь еще кого-нибудь или не найдешь! А мне все терпеть?!»

Весь вечер Соня пробродила по квартире в тревожном ожидании, а потом не захотела даже ложиться с Эскиным в одну кровать. И все же посреди ночи она к нему пришла.

– Не могу заснуть, – пожаловалась Соня.

– Я тоже, – глубоко вздохнул Эскин, и они тут же совокупились. Эскин целовал Соню, будто расставался с нею навсегда.

Она плакала, а он с вожделением пил ее слезы, быстро слизывая их со щек. Лишь под утро она успокоилась и уснула в его объятьях.

Биоритмы их существования настолько сблизились, что они проснулись одновременно ближе к обеду, в полдень.

– И почему его до сих пор нет?! – зевнула Соня.

– Наверное, он от нас устал, – осторожно предположил Эскин.

– Это уж точно, – неожиданно согласилась Соня, – уж как вы меня пронзали, с каким остервенением набрасывались на меня! Не всякий выдержит такой гонки!

– Ты это называла любовной войной, – с улыбкой вспомнил Эскин.

– Надо же, какая у тебя прекрасная память! – восхитилась Соня.

Эскину почудилось, что она издевается над ним. За окном ярко светило солнце.

Свет падал им в лицо, отчего их глаза сияли. Они уловили друг у друга в глазах это сияние и снова соединились.

Живот за последнее время у Сони заметно увеличился, и Эскин входил в нее осторожно, едва прикасаясь к ее животу.

Зато ее лоно было таким нежным и с таким трепетом отзывалось на его проникновение, что Эскин, не помня себя, в каком-то безумном порыве укусил ее за ухо.

Потом Сонино ухо долго болело и кровоточило.

– Прости, – шептал Эскин, – я не нарочно!

– Не нужно этого делать! – попросила она.

– Хорошо, больше не буду! – поклялся Эскин, но вечером, когда они совокупились, Эскин снова укусил ее за левое ухо.

– Ты просто какой-то дикий зверь, – пожаловалась она, протирая ухо перекисью водорода.

– Да хватит тебе! Я его что, откусил что ли?! – возмутился Эскин.

– Ну, ты же обещал, – всплакнула Соня.

– Ну, ладно, прости! – сказал Эскин.

Больше всего он злился на самого себя, он никак не мог себе простить того, что отдал Глеба Зэбке.

В отличие от Амулетова Глеб представал перед его мысленным взором совсем уж невинной жертвой.

Сначала в роли обманутого мужа, потом в роли рогоносца-мужа, согласившегося не просто терпеть его в качестве любовника, но даже на жизнь с ним втроем.

А какие интересные картины он писал?! А потом, несмотря на внешнюю суровость, низкий, слегка приплюснутый лоб, большую, слегка отвисшую челюсть и глаза, как бы навыкате, Глеб на самом деле был совершенно безобидным как ребенок.

– И почему он все же не идет? – грустно вздохнула Соня.

– Наверное, он устал от любовной войны, – повторил свою мысль Эскин.

Впрочем, это была не мысль, а всего лишь очередная лживая фраза, а поэтому Эскин произнес ее с таким негодованием в душе, что со стороны могло показаться, что он не говорит, а корчится в муках.

– Ты его так ненавидишь, что даже рожу корчишь, когда о нем говоришь! – вздохнула Соня, не понимая его гримасы.

– Я страдаю о нем, – признался Эскин.

– Так я тебе и поверила, – непонимание Сони опять выливалось в неприятную ссору, но Эскин смолчал.

Он вышел из квартиры, ссылаясь на головную боль, хотя на самом деле болела его душа.

«Наверное, это от нервов», – подумал Эскин. Отойдя от своего дома, на несколько шагов и углубившись в близлежащий парк, он опять позвонил Зэбке.

– Ну, что там у вас?! – вздохнул Зэбка.

По его голосу чувствовалось, что он уже жалел, что связался с Эскиным.

– Что, опять какой-то древний муж решил посетить свою женушку?! – со злой иронией спросил он.

– Нет, – тяжело вздохнул Эскин, – просто я хочу, чтобы вы его отпустили!

– А больше ты ничего не хочешь, сизый голубочек? – надрывный смех Зэбки чем-то напоминал звук расстроенного пианино.

– А если я опять заплачу и еще больше?! – сглотнув слюну, спросил Эскин.

– Засунь свои деньги себе в задницу, а меня больше не тревожь, если не хочешь оказаться в одной палате с мужьями своей гребанной жены! – огрызнулся Зэбка и отключился. Эскин молча сел у дерева на траву и заплакал. Неожиданно зазвонил телефон и он услышал голос матери.

– Лева, ты не знаешь, где отец?!

– Нет, – Эскин вяло откликнулся.

Он уже не хотел ни с кем говорить.

– Он обещал мне три дня назад приехать, чтобы оформить развод, но его почему-то нет!

– Ну, а я-то здесь причем?! – закричал Эскин. – Он с какой-то там дурой в телешоу в любви объясняется сутками, ты назло ему выходишь замуж за собственного ученика, а я вам что, нянька, что ли?!

– Какой же ты, хам, – заплакала мать и отключилась.

– Вот, если бы я мог так ото всех разом отключиться! – Эскин порылся у себя в карманах и нашел нож.

И все же, резать вены как Глебу ему не хотелось.

Он еще раз взглянул на сумрачное небо, с тоской сплюнул и пошел домой. Соня продолжала валяться на кровати голой. Неожиданно ему пришла в голову мысль, что для некоторых людей время останавливается или идет так медленно, что они даже не ощущают его таинственного хода.

– Эскин! – резко окликнула его Соня, повернувшись к нему злым лицом.

– Что?! – съежился Эскин.

– Мне только что звонил Глеб из психушки!

– И что?! – Эскин напряженно вглядывался в ее расширенные зрачки.

– О, Боже, какое же ты животное, Эскин! – заплакала она.

– А кто ему дал телефон?! – Эскин почувствовал, как вся его голова наливается кровью.

– Разве это имеет какое-то значение?!

– Ну, да! Конечно! – он переминался с ноги на ногу, он не знал, что делать и поэтому заплакал.

Соня плакала громче, и ее было жалко, но она была сумасшедшей, и это Эскин тоже понимал.

Во всех ее поступках отсутствовала логика, и только одной ей он благодарен за весь абсурд своего существования.

– Ты не забыла, что ты мать моего будущего ребенка?!

– Нет, не забыла, – она снова повернула к нему свое злое лицо.

– И ты никак не можешь понять моего поступка?!

– Нет, не могу! – она рыдала, как будто у нее кто-то умер.

– А тебе не жалко нашего ребенка?! – у Эскина скатилась из одного глаза слеза.

– Жалко, только что это меняет?!

– Ничего! – ответил Эскин. Он не знал, как объяснить Соне, что он ее любит и жертвует ради нее всем, даже своей честью.

– Я бы не хотела жить с тобой дальше, – она еле выговорила эту фразу.

– Что же мы будем делать?! – Эскин присел к ней на кровать и обхватил голову руками.

– У меня нет выбора, Эскин, ты мне совсем не оставил выбора! – ее лицо искаженное глупой злобой, как же оно было искренно и наивно, наверное, так дети обижаются на взрослых за непонимание их детского мирка.

– Я устал, Соня, я хочу спать! – Эскин лег на кровать в одежде.

– Неужели тебе ни капельки не стыдно? – изумилась Соня.

– Животные знают, что они недостойны называться людьми! – напомнил ей Эскин ее же фразу.

Она ошарашено замолчала, она забыла, что недавно сама говорила эту фразу, и теперь ей казалось, что Эскин залез к ней в самую глубину ее души, и теперь читает все ее чувства и мысли.

– Ты, ты, ты… – Соня попыталась найти подходящее слово и не смогла.

– Хватит спорить, – оборвал ее Эскин, – ты заблудилась в своих чувствах, но я в этом не виноват! Мне надоело ходить за твоим помешательством и все время пытаться излечить его!

Я не врач и не алхимик! И если я согласился ради тебя побыть денек-другой сумасшедшим, то только ради любви к тебе!

Ты первая моя женщина, ты лишила меня невинности и уговорила жить с твоим мужем, потом уговорила избавиться от него!

Потом нашла какого-то детектива и тоже уговорила избавиться, отправить в психушку.

Потом ты встретила мужа и решила его вернуть!

Я думаю, что у тебя не все в порядке с головой, если ты так часто меняешь свои чувства и настроения! Наконец, мне просто трудно с тобой жить!

– Животные знают, что они недостойны называться людьми! – Соня повторила свою фразу и поцеловала его, и Эскин сразу же все забыл.

Он опять любил до безумия эту женщину и готов был ради нее на все!

Глава 28. Бананы поднимают настроенье

Четвертые сутки дядя Абрам с Ритой играли в карты, которые совсем случайно оказались в ее сумочке.

Дядя Абрам предложил Рите этого психа-продюсера взять измором.

Ну, какому идиоту захочется несколько суток подряд смотреть их игру, хотя Рита своей блатной речью и ужимками все же вносила в их игру какой-то едва уловимый шарм.

– Рита, не улыбайся, – насупился дядя Абрам.

– Ни х*ра себе, мне что, плакать, что ли?! – возмутилась Рита.

Ее полная грудь с цифрами «333» опять обнажилась из-за расстегнувшейся пуговицы халата.

– И застегнись, – посоветовал ей дядя Абрам.

– Щас, разбежалась, – Рита закурила свой «Беломор», а дядя Абрам опять закашлялся. Он никак не мог выносить ее крепкие папиросы. Кстати, этот псих учел все их привычки и снабдил квартиру всем необходимым.

Первое время дядя Абрам с Ритой пытались орать, но поняли, что это бесполезно. Скорее всего, что и сверху, и снизу квартиры были тоже выкуплены, или в них никто не жил.

– Слушай, а почему у тебя такой кастратский голос? – спросила Рита.

– Как, кастратский?! – возмутился дядя Абрам. – Да это я голос сорвал! Мы же с тобой целые сутки орали!

– Играем в дурака, и сами дураки! – засмеялась Рита.

– А этот идиот, наверное, опять всю ночь будет мучиться?! —улыбнулся дядя Абрам.

– Ага! – согласилась Рита. Его идея заниматься сексом только ночью, при выключенном свете и под одеялом пришлась ей по вкусу.

Теперь они могли валять какого угодно дурака, лишь бы этот ненормальный киношник устал таращить на них свои глаза и на их бессмысленное существование.

То, что он уже больше двух дней с ними не разговаривал, вселяло какую-то надежду, хотя одновременно и вызывало разные подозрения, сомнения и страхи.

Вместе с тем, эта абсурдная жизнь вдвоем их очень сблизила. И если раньше дядя Абрам считал Риту слабоумной, то теперь относился к ней как к ребенку, он даже и разговаривал с ней как с ребенком.

Рите нравилось ощущать с его стороны и нежную опеку, и строгое внимание.

Ее пьющие родители лишили ее не только детства, но и своей родительской любви, может, именно поэтому она попыталась найти в дяде Абраме не только своего мужа, любовника, но и отца.

– Слушай, а почему ты все-таки меня заперла в сауне?! – заинтересовался дядя Абрам.

– Просто я боялась тебя потерять, – улыбнулась с любовью Рита, – я же сидела и вообще!

– Я тоже сидел!

– Ты сидел уже давно, и совсем не то, что я, – вздохнула Рита.

Было вполне очевидно, что постоянное общение с ним наполняет Риту разумом, но главное, в ней уже начал проклевываться его ребенок.

Ее живот округлился, а груди тоже заметно выросли, как два полушария, и все ее тело приобрело мягкую волшебную законченность.

Рита стала удивительно привлекательным созданием. Временами в голову дяде Абраму приходила ассоциация, навеянная сказкой о гадком утенке.

Казалось, что эта сказка происходит сейчас с ними, и пусть даже в наглухо закрытой ото всех квартире, где за ними в каждой комнате наблюдает всевидящее око какого-то маниакально-извращенного типа, возможно, онанирующего соглядатая. И все-равно, близость Риты, ее улыбка, ее зеленые глаза ослепляли дядю Абрама, и он видел только ее, и жил только ей одной.

Постепенно они устали прятаться от скрытых камер и изображать из себя чокнутых игроков, постепенно они себя стали чувствовать так, как будто бы они жили на необитаемом острове.

Они уже не заботились о своем внешнем виде, как и о самой возможности куда-нибудь спрятаться, они жили естественной жизнью, словно с ними ничего обычного не происходило.

Любимым их занятием помимо секса стало приготовление кулинарных блюд. Дядя Абрам в силу своего опыта и пристрастия к экзотической кухне народов Азии, Африки и Америки, стал учить Риту кулинарному искусству.

Например, салат «Цветок Нефертити» он готовил из отваренных в сахаре лепестков каркаде, кусочков ананаса, апельсина и бананов, политых молочным йогуртом.

Как ни странно, но в холодильниках продукты всегда были свежими, и всегда неизвестно как появлялись, из чего можно было сделать умозаключение, что их продюсер каким-то образом проникает в квартиру.

С этой целью они решили днем спать и постараться подкараулить его ночью, но все было напрасно, этот вездесущий гад слышал их каждое слово, и если раньше болтал с ними вполне откровенно, то теперь молчал как партизан.

– Интересно, чем он занимается?! – задумался дядя Абрам.

– Наверное, играет в карманный бильярд, – засмеялась Рита, прижавшись нежным личиком к уже заросшему бородой дяде Абраму.

– А что это такое?! – спросил он.

– Ну, это, когда мужчина, кладет в общественном месте руки в карманы и начинает свой корешок руками возбуждать!

– Это просто оскорбительно слышать?! – неожиданно вырвался из стены сердитый и тоненький голосок продюсера.

– А вы разве онанизмом не занимаетесь?! – лукаво улыбнулась Рита.

– Это не вашего ума дело! – прокричал продюсер и тут же замолчал.

– Ну, что же вы молчите?! – спросила Рита, но он уже не отзывался.

– Видно, здорово ты его задела, если он спустя неделю заговорил, – усмехнулся дядя Абрам.

– Да, он просто импотент, ничего не может, вот и наблюдает, – заплакала Рита.

– Ну, ну, не надо только плакать, – утер ей слезы ладонью дядя Абрам.

– Эх, была бы водка, я бы хоть душу отвела, – вздохнула Рита.

– Ну, тебе только водки и не хватает, – он любовно погладил ее живот и прижался к нему ухом, – кажется, уже что-то шевелится.

– Уже не просто шевелится, а долбится ногами, как бандит какой, – рассмеялась Рита.

– А может руками?!

– А не все ли равно?!

– Без спиртного, конечно, тяжеловато, – вздохнул дядя Абрам.

– Вот и я говорю, куришь, куришь этот «Беломор», а кайфа никакого.

– Вообще-то кое-чем я могу тебя угостить, – улыбнулся дядя Абрам.

– И чем же?! – у Риты загорелись глаза, как у дикой кошки.

– Сейчас, сейчас, – дядя Абрам накинул на себя халат и пошел на кухню, там он из холодильника вытащил несколько килограммов бананов, и стал их все подряд чистить, а потом все очищенные бананы протер на терке и перемешал их с медом в большой миске.

– Ну, вот, и готова кашка прекрасного самочувствия, – он с улыбкой взглянул на недоумевающую Риту.

– Может, ты все-таки объяснишь?!

– А что объяснять, бананы очень здорово поднимают настроение, – он потер руки и наложил ей в тарелку банановой каши с медом.

– Ты только поешь, и твое настроение сразу поднимется, – и он протянул ей свое изобретение.

Рита сделала несколько глотательных движений и неожиданно почувствовала легкий кайф.

– Что это такое?! – изумилась она.

– Это банановая каша, гораздо легче и безвреднее, чем алкоголь! Честно говоря, я про нее от одного профессора узнал! – дядя Абрам тоже закурил, обняв рукой Риту.

– Тебе хорошо со мной?! – спросила Рита.

– Да, очень!

– И мне тоже!

– Ты, знаешь, я уже стала привыкать и к тебе, и к этой квартирке, и даже к нашему свихнувшемуся продюсеру.

– Это, наверное, оттого, что мы любим друг друга, – мечтательно вздохнул дядя Абрам.

– Наверное, на свободе ты бы меня так не любил, – предположила Рита, – у тебя были бы разные дела, бизнес!

– Возможно, – если бы не этот легкий кайф от банановой каши, то, возможно, дядя Абрам бы с ней заспорил, хотя с такой крошкой разве можно о чем-нибудь спорить?!

Дядя Абрам опять любовно поглядел на ее живот и прижался ухом к нему. Невидимая крошка-дитя, чувствуя здоровый материнский кайф, лупило ножками изо всех сил.

«Возмущайся или наслаждайся, – подумал дядя Абрам, – любое растение просто загадка природы!»

– Какой ты все-таки умный, – вздохнула Рита.

– Я не умный, а безумный, – развеселился дядя Абрам.

Неожиданно он тоже почувствовал, что если бы этот свихнувшийся продюсер не закрыл их вдвоем в этой квартире, то он и не почувствовал бы такой лучезарной и теплой волшебной любви.

Глава 29. Теория избранного бессмертия

– Мы должны спасти Глеба, – сказала на следующее утро за завтраком Соня.

– Да, конечно, – согласился Эскин, хотя на душе у него скребли кошки, а еще очень хорошо вспоминалась угроза Зэбки упечь и его в психушку, если он еще раз попытается заговорить с ним об освобождении Амулетова и Глеба.

– И Амулетова тоже надо выпустить, – вспомнила о детективе Соня, – кстати, ты с Зэбкой поговори, предложи ему денег и все будет о’кей!

– Хорошо, поговорю, – пообещал машинально Эскин.

– Так, звони, что же ты ждешь?! – взгляд Сони давал ему команду, а внутренний голос запрещал ему ее выполнять, и все же он взял телефон и позвонил.

– Алло, Зэбка, это опять я! Я готов предоставить тебе приличную сумму денег за их освобождение! – голос у него дрожал, как у человека, пойманного на месте собственного преступления.

– Нелегко жить с дураками. Иногда надо от них избавляться, – засмеялся Зэбка.

– Это угроза?! – крикнул в трубку Эскин.

– Нет, это просто констатация факта, – ответил Зэбка и отключился.

– Что он сказал? – спросила перепуганная Соня.

– Черт, черт! – Эскин с размаху разбил свой телефон об стену. – Он хочет нас с тобой тоже отправить туда же!

– Так бежим! – вскочила со стула Соня и побежала одеваться. Эскин смотрел на осколки своего телефона и плакал. Еще никогда ему не было так стыдно и так страшно.

– Что такое хаос? – спросил он сам себя. – Наверное, это мир при начале своего сотворения!

– Эскин, блин, ты что, ох*ел?! – Соня впервые при нем сказала нецензурное слово и он покраснел, будто это слово он только что произнес сам.

– Зачем ты материшься?! – обиделся Эскин.

– Сейчас не время обижаться, быстрей одевайся и бежим! – дернула она его за руку.

– И куда?! – вяло спросил он.

– Не все ли равно! – с досадой выкрикнула Соня.

– Вот так люди и сходят с ума, – вздохнул Эскин и стал торопливо одеваться.

Вообще, как он успел уже заметить, было в этой спешке что-то позорное и унизительное.

Позорно было бояться Зэбки, и унизительно было скрываться от него, как впрочем и покидать свою квартиру. Эскин с какой-то сардонической улыбкой поглядел на потолок в кухне, где Соня сидела на его голове, а в его раскрытый рот влетала большая черная муха.

Было странное ощущение, что Глеб уже знал их судьбу и обозначал ее своей символической картиной. Когда Эскин рассказал про свою мысль Соне, она засмеялась.

Она давно привыкла, что все мужчины, избранные ею, приносят ей в жертву свою собственную жизнь, и ничего удивительного она в этом не находила.

«О, Боги! Какая порочная женщина мне досталась. Ради нее сходят с ума, из-за нее попадают в психушку, а ей все нипочем», – сокрушался в душе Эскин, когда садился с Соней в такси.

Они успели очень вовремя. Как только их такси стало отъезжать, к их дому подъехала спецмашина Зэбки. Эскин увидел через зеркало заднего вида Зэбку и двух санитаров, стремительно забегающих в подъезд их дома, и усмехнулся.

«Перспектива – замечательная штука, она позволяет увидеть врагов совсем крохотными».

Соня тоже усмехнулась, поглядев на него

.«Все же смысл построения этого мира заключен в хаосе, – задумался Эскин, – хотя и случайность, происходящая неоднократно, уже не случайность, а необходимость.»

Соня держала его руку в своей очень крепко, как будто боялась потерять. В его глазах она тоже уменьшилась.

Любовь, которая до этого так яростно ослепляла его разум, чуть-чуть померкла и дала ему хорошо разглядеть все ее изъяны.

Порочность и беременность, одновременно сходящиеся в Соне, являли картину беспощадного стыда, стыда, который показывал ему ее распущенность в самом гнусном виде. И все же любовь опять возвращалась в его сердце и требовала прощения Сони, и он ее тут же прощал, та же самая похоть – порочность, в которой он обвинял ее, пробуждалась и в нем, а когда он ее желал, она становилась самым прекрасным на свете существом.

– И куда мы все-таки едем? – нарушил их молчание водитель.

Они уже въехали на Садовое кольцо и были в самой гуще машин. Некоторое время они молчали. Водитель, заметив их замешательство, улыбнулся.

– Вообще-то я могу возить вас сколько угодно, лишь бы мне платили!

– А давай, действительно, прокатимся по Москве, – предложила Соня, – может эта прогулка нас освежит?!

– Может быть, – вздохнул Эскин.

И почему он с ней соглашается?! И всегда позволяет ей управлять собой?!

И тут Эскин пришел к совсем неожиданному выводу, что ему нравится, что Соня им управляет, то есть ему нравится подчиняться Соне, потому что он сам не привык или не научился управлять собой!

Но тут его мысли прервал водитель.

– А вы верите в бессмертие? – спросил он.

– Ну, вообще-то верю, – отозвался без всякой охоты Эскин.

Соня просто улыбнулась и промолчала.

– И что же вы верите, что какой-нибудь негодяй или подлец тоже будет бессмертен?! – усмехнулся водитель.

– Природа нас сделала равными по рождению и по смерти, а значит, и по бессмертию, – сказал Эскин.

– Ну, во-первых, не природа, а Бог, – сердито заметил водитель, – а во-вторых, мы здесь все временно, потому что именно здесь на земле он всех нас испытывает, а тот, кто показал себя с самой лучшей стороны, является избранным, то есть становится бессмертным!

– Честно говоря, я в первый раз сталкиваюсь с такой мыслью, – с удивлением признался Эскин, – это вы сами придумали?!

– Я не придумал, а догадался, – обиделся водитель.

– Извините, я не хотел вас обидеть, – заверил его Эскин.

– А вы что молчите?! – спросил Соню водитель.

– А я ни во что не верю, ни в Бога, ни в черта, – зевнула Соня.

– И даже в бессмертие?!

– И в него тоже! А потом, что вы к нам пристали?! Везете нас и везите спокойно, мы же к вам в душу не лезем, – недовольно поглядела на него Соня и снова замолчала.

– А вообще-то у вас очень интересная теория, – с уважением сказал Эскин.

– Она не моя, – вздохнул с тоской водитель, по его лицу уже было видно, что он пожалел, что заговорил с ними о своем взгляде на бессмертие.

– Знаете в чем, я не согласен с вами, – задумался Эскин, – в том, что зло противодействует добру, а, следовательно, оно необходимо, а поэтому, даже если мы бессмертны, мы все равно будем нуждаться в каком-то противодействии.

На противодействии построена вся Вселенная, любые, даже нечеловеческие стихии из Космоса несут на себе знак вечного противодействия. А поэтому ваша теория избранного бессмертия всего лишь теория!

– Да не моя она! – закричал водитель, едва не въехав в зад грузовику.

– Стойте! – скомандовала Соня. – Мы сейчас выйдем у этой гостинницы.

– А может, еще покатаетесь?! – жалко улыбнулся водитель, уже останавливаясь возле гостиничной автостоянки.

– Спасибо! Мы вас очень внимательно послушали и очень многое поняли, – злорадно улыбнулась Соня.

– Спасибо за содержательную беседу, – пожал ему руку Эскин и хотел уже выйти за Соней.

– А деньги?! – схватил его за рукав водитель, причем так резко, что оторвал ему весь рукав куртки. – Извините, – уже в замешательстве прошептал он, – вообще-то мне теперь от вас ничего не надо!

– Извините, но эта куртка стоит дороже нашего проезда! – закричал Эскин.

– Эскин, идем, черт с ней, с твоей курткой! – окликнула его Соня.

– И как тебе его теория? – спросил Эскин Соню, уже входя с ней в гостинницу.

– По-моему, сколько бы теорий не существовало, – все они ошибочны, – улыбнулась Соня.

– А мне его теория нравится, – признался Эскин.

– А что же ты тогда меня спорил? – удивилась Соня.

– Хотел тебе умным показаться, – честно поглядел в глаза Соне Эскин.

– Ну и дурачок же ты, – засмеялась Соня и поцеловала его. Дежурная администраторша гостиницы преклонных лет, в фиолетовом парике и с лицом густо покрытым тональным кремом, с дикой завистью глядела на целующихся молодых.

Глава 30. Дьявол похоти, или Стриптиз в обмен на телевизор

Возможно, продюсер решил существовать как их тень или двойник, во всяком случае, как думал дядя Абрам, он искал с их личностями зеркального тождества, а поэтому очень долго молчал.

Его уже трудно было вывести из себя каким-нибудь грубым словом или шуткой. Теперь из-за своей обиды на них он мог только громко повздыхать в микрофон или посопеть.

Иногда в знак протеста он свистел, вызывая оглушительное завывание динамиков. За что дядя Абрам дал ему кличку «Асмодей».

– А кто такой был Асмодей, – полюбопытствовала Рита.

– Асмодей это имя дьявола похоти, – объяснил ей дядя Абрам, – о нем написано в апокрифической книге Товия. Асмодей влюбленный в Сару, самую прекрасную дочь угодного Богу Рагуила, из ревности убивает в брачную ночь ее семерых женихов!

– Надо же, какой он был крутой! – восхитилась Асмодеем Рита.

– Да, нет, наш может только соплями дудеть!

Продюсер тут же обиженно засопел в микрофон.

– Можешь не обижаться, придурок! Лучше свой нос полечи! – крикнула Рита.

Тогда продюсер на полную громкость засвистел, и у них заболели уши!

– Наверное, он считает себя великим! – улыбнулся дядя Абрам, заткнув уши пальцами.

– Угу! – Рита тоже заткнула уши заранее приготовленной ватой.

Часа три над ними свистел злой дух Асмодея, а они сидели прижавшись друг к другу, и успешно заткнув свои уши!

– По-моему он уже деградирует, – шепнул чуть позже на ухо Рите дядя Абрам.

– А деградирует, это что?! – спросила Рита.

– Это, значит, превращаться в психа!

– Я не псих! – впервые громко заорал продюсер за время своего долгого молчания.

– Не всякий псих – глашатай собственной болезни! – заметил дядя Абрам.

– Да, это всего лишь тупой придурок, – презрительно сказала Рита и взобравшись на дядю без помощи пальцев опустилась своим нежным лоном на его возбужденного зверя.

Губки ее лона раскрылись как лепестки у цветка, пуская в себя мохнатого шмеля.

Рита невольно простонала и, опустив голову, поцеловала его, но, уже не кусая яростно как в прошлый раз, а едва прикасаясь зубами к его языку и губам.

Ее красные от любовного волнения щеки как бутоны роз подчеркивали неистребимую красоту ее желания.

«Все-таки любовь симулировать невозможно!», – подумал дядя Абрам и тут же выстрелил в нее как из пушки.

Они уже лежали молча и с блаженной усталостью, обнимали друг друга, когда раздался едва чуть слышный шепот продюсера: Не следует допускать того, чтобы вы годились только для секса!

Есть и другие способы приобщения к человеческой природе. К тому же секс порой выглядит как орудие пытки!

Самое точное и мудрое описание секса мы встречаем у античного поэта Тита Лукреция Кара, жившего в первом веке до нашей эры, в его поэме «О природе вещей». Вот, послушайте:

«Чище услада для тех, кто здоров и владеет собою,

Чем для сходящих с ума. Ведь и в самый миг обладанья

Страсть продолжает кипеть и безвыходно мучит влюбленных.

Сами не знают они, что насытить: глаза или руки?

Цель вожделений своих сжимают в объятьях и, телу

Боль причиняя порой, впиваются в губы зубами

Так, что немеют уста, ибо чистой здесь нету услады;

Жало таится внутри, побуждая любовников ранить

То, что внушает им страсть и откуда родится их ярость.

Но в упоенье любви утоляет страданье Венера,

Примесью нежных утех, ослабляя боль от укусов,

Ибо надежда живет, что способно то самое тело,

Что разжигает огонь, его пламя заставить угаснуть.

Опровергает всегда заблуждение это природа.

Здесь неизменно одно: чем полнее у нас обладанье,

Тем все сильнее в груди распаляется дикая страстность.

Пища ведь или питье проникают во внутренность тела,

И раз она занимать, способна известное место,

То и бывает легко утолить нам и голод, и жажду.

Но человека лицо и вся его яркая прелесть

Тело насытить ничем, кроме призраков тонких, не могут,

Тщетна надежда ни них и нередко уносится ветром.

Как постоянно во сне, когда жаждущий хочет напиться

И не находит воды, чтобы унять свою жгучую жажду,

Ловит он призрак ручья, но напрасны труды и старанья:

Даже и в волнах реки он пьет, но напиться не может, —

Так и Венера в любви только призраком дразнит влюбленных :

Не в состоянье они, созерцая, насытиться телом.

Выжать они ничего из нежного тела не могут,

Тщетно руками скользя по нему в безнадежных исканьях.

И, наконец, уже слившись с ним, посреди наслаждений

Юности свежей, когда предвещает им тело восторги,

И уж Венеры посев внедряется в женское лоно,

Жадно сжимают тела и, сливая слюну со слюною,

Дышат друг другу в лицо и сливают уста в поцелуе.

Тщетны усилия их: ничего они выжать не могут,

Как и пробиться вовнутрь и в тело всем телом проникнуть,

Хотя и стремятся порой они этого, видно, добиться:

Так вожделенно они застревают в тенетах Венеры;

Млеет их тело тогда, растворяясь в любовной усладе,

И, наконец, когда страсть, накопившись в жилах, прорвется,

То небольшой перерыв наступает в таинственном пыле.

Но возвращается вновь и безумье, и ярость все та же,

Лишь начинают опять устремляться к предмету желаний,

Средств не умея найти, чтобы справиться с этой напастью:

Так их и сводит вконец неизвестная скрытая рана,

Тратят и силы к тому ж влюбленные в тяжких страданьях,

И протекает их жизнь по капризу и воле другого…»

Как видите, великий древнеримский поэт Лукреций показал всю губительность половой страсти! Всю тщетность и бесплодность человеческих усилий найти в сексе какую-либо панацею!

– Послушайте, ты ведь такой добрый, умный и безобидный, может, все-таки выпустишь нас?! – взмолилась Рита.

– Нет, не могу! Вы же сами подписали со мной контракт и согласились с этим сроком нахождения здесь!

– А какой срок был указан в контракте?! – спросил дядя Абрам Риту.

– Не помню! – заплакала Рита. – Помню только, что там было много-много ноликов!

– Эх, Господи! Царица мать небесная! – вздохнул дядя Абрам и перекрестился.

Потом вдруг быстро вскочил с кровати, схватил с пола большую китайскую вазу с драконами и запустил в окно. Ваза разбилась, но на стекле не осталось даже и царапины.

– Вот это да! – присвистнула Рита. – И окна бронированные!

– Не окна, а стекла, – поправил ее дядя Абрам.

– Не одна ли х*рня! – Рита тоже встала с кровати и, подойдя к дяде Абраму, обняла его.

– Ты уж, прости меня, дуру такую, – прошептала она.

– Хорошо, – ответил он и поцеловал ее, а потом, поглядев в стену, откуда недавно раздавался голос продюсера, спросил: Может, вы нам подскажете, сколько нам здесь еще находиться?! Однако продюсер молчал.

– Как будто в воду канул, сволочь! – рассердился дядя Абрам.

– Почему в воду?! – хихикнул продюсер.

– Давай не обращать на него внимания, – шепнул дядя Абрам.

Рита согласно моргнула ресницами, и они улеглись вдвоем под одеяло.

– Честно говоря, он мне уже действует на нервы, – шепотом пожаловался дядя Абрам.

– Да, я сама уже как свихнутая, – вздохнула Рита. – Прямо какая-то Ж*паяма! Хиросима Нагасаки Хоцу Писи Хоцу Каки!

– И книг никаких нет! Почитать совсем нечего! – тяжело вздохнул дядя Абрам.

– А телек! Я без телека уже офигела! Скоро совсем стервозой буду!

– Ну, так уж и стервозой?! – усмехнулся дядя Абрам.

– А вообще-то с тобой мне все по фигу! Вот, если б тебя не было, тогда бы мне точно каюк был!

– Да, я тоже к тебе уже привык! Но неужели мы будем всю жизнь здесь только вдвоем?! – ужаснулся дядя Абрам.

– А что такого плохого ты в этом находишь? – удивилась Рита. – Ведь мы вдвоем и нам никто не мешает кроме этого придурка! Зато нам не нужно работать, у нас нет никаких проблем! И вообще это здорово!

– О, Боже! – всхлипнул дядя Абрам. – Да неужели ты не понимаешь, что мы здесь деградируем, и даже просто уподобимся животным. Мы же ни за что не будем бороться, мы совершено разучимся думать! Только одна жратва и секс, так ведь и с ума можно сойти!

– Ну, почему только жратва и секс?! А мой будущий ребенок! – напомнила ему Рита про свою беременность.

– Вот и я говорю про то, что мы будем только жрать и размножаться, – с ожесточением выговорил дядя Абрам.

– Надо выпросить у него телек, – предложила Рита.

– Так он тебе его и даст, – усмехнулся с грустью дядя Абрам, он обнимал Риту, но уже не ощущал былой прелести. Страх перед неизвестностью, само замкнутое пространство очень пугало его. Однако Рита не послушалась дяди Абрама и выскользнула из-под одеяла голой.

– Ну, что, продюсер, ты видишь меня?! – спросила она с лукавой улыбкой.

– Вижу, – сдавленным шепотом прошептал продюсер.

– Ты хочешь видеть меня такой каждый день?!

– Хочу! – хрюкнул от удовольствия продюсер.

– Тогда дай нам телевизор! И я буду для тебя специально раздеваться каждый день, только не нагоняй тоску и болтовней своей мозги не засоряй! Ну, что, идет?!

– Идет! – прошептал, громко засопев, продюсер.

– Вот, видишь, если хорошо попросить, всегда можно своего добиться! – легла обратно в постель к дяде Абраму Рита.

– Значит, за этот телевизор ты теперь каждый день будешь показывать ему стриптиз?!

– Ничего, от меня не убудет, не трахаться же в конце концов я с ним буду! – Рита уже боялась потерять в глазах дяди Абрама былое чувство, и теперь без устали прижималась к нему.

– А может, обойдемся без телевизора? – вздохнул дядя Абрам.

– Ну, ты же сам говорил, что мы здесь деградируем! —

– Как хочешь! – дядя Абрам уже устал и от себя, и от Риты, и от продюсера и даже от квартиры, в которой был заперт уже вторую неделю.

Где-то в самой высшей своей умозрительной области вся его последняя жизнь казалась каким-то странным и нелепым сном. Неужто, он когда-нибудь предполагал, что его будущая жена перед кем-то будет раздеваться лишь ради того, чтобы они смогли посмотреть телевизор.

Глава 31. В объятьях принцессы, идущей по следу отца

«Президент-отель», где остановился Эскин с Соней, представлял собой очень скучное и дорогое зрелище.

Полы светящиеся изнутри дурманящим блеском, мраморные стены с позолоченными канделябрами и лампами, олицетворяющими мерцающие свечи, швейцар и администраторы в старинных ливреях, абсолютно все являло дипломированный мирок лукавого стяжательства под призмой очарования собственной гордыней. «Лучше бы у Секина пожили», – с тоской подумал Эскин.

Соня, напротив, чувствовала себя как в своей родной стихии.

– Эскин, тут есть и сауна, и косметический кабинет, и массаж! Представляешь, какая прелесть!

– Кажется, беременным и сауна, и массаж противопоказаны, – поморщился Эскин.

Он уже боялся, как бы Соня здесь кого-нибудь не подцепила себе в очередные мужья или любовники, уж теперь-то к помощи Зэбки он никогда не обратится.

– Чушь! – сказала Соня и, взяв у него деньги, чуть ли не бегом ринулась во все кабинеты, как во все тяжкие! Эскин остался в номере один. Он попытался лечь, чтобы уснуть, но не мог. Было еще светло и до вечера было далеко.

«Даже вместе не пообедали, а она уже куда-то умотала», – подумал Эскин и неожиданно решил напиться.

Он спустился в ресторан отеля, поставив перед собой конкретную цель.

Одной бутылки можжевелового джина ему показалось мало, и он себе заказал еще двести грамм армянского коньяка. Когда он выпивал уже последнюю порцию, к нему неожиданно за столик подсела симпатичная мулатка с большими карими глазами и необычно пухлыми губами, но с весьма тонким европейским носиком.

Она не была похожа на гостиничную проститутку, и одета была весьма необычно: на белом платье висело множество колокольчиков, отчего любое движение ее тела, даже руки вызывало легкий мелодичный звон.

– Вы прямо как музыкальный инструмент, – заулыбался Эскин, но незнакомка серьезно поглядев ему в глаза, прошептала: Я хотел бы с вами знакомство!

– Вы хотите со мной познакомиться?! – переспросил Эскин.

– Да, да, мой имя Лулу, Лулу Мабуту, ваш имя?!

– Мой – Лева, – заговорил Эскин, из симпатии немного подражая ее акценту.

– Ваш муж, то ись ваш жена – она тигр – она бросаться мой муж, – и мулатка с жаром поцеловала Эскина, показывая ему, как его Соня набросилась на ее мужа.

– Потом они номер и там, там, там… – голос у Лулу задрожал.

– Я понял, – вздохнул Эскин. Рассказ Лулу его даже развеселил.

– А давайте мы тоже номер и там-там-там сделаем!

– Мой муж ругаться, Лулу плохо, – для наглядности она даже сильно ущипнула его под столом за ногу.

– Да, ладно, чего уж там! – Эскин решительно схватил Лулу за руку и потащил с собой в номер. В коридоре их остановил дежурный администратор.

– Она по своему согласию идет?! – спросил он, с подозрением поглядывая на Эскина.

– Конечно, – улыбнулся Эскин. Лулу молчала, опустив из робости свою кудрявую головку.

– Принц Мабуту будет недоволен, – нахмурился администратор.

– Я тоже недоволен, что он сейчас мою жену …, – усмехнулся Эскин и быстро направился с Лулу в свой номер, и, захлопнув дверь, одним рывком сорвал с нее платье. Лулу дрожала рядом с ним, дрожала всем телом, зубами, глазами, всей душой.

– Ты ведь хочешь этого, Лулу, – прошептал Эскин, прикасаясь к ней руками, к ее кремовым шарикам с двумя темно-коричневыми сосками.

– Ну, признайся себе в собственной жажде, в страсти, от которой сгораешь сама! Да, она хотела этого, он видел это по ее глазам, по ее робкому и нежному шевелению губ.

– Ты ведь просишь меня о соитии? – спросил Эскин, и Лулу молча кивнула ему головой. Эскин сорвал с себя одежду и, обняв Лулу, упал с ней на кровать.

Он вошел в нее, вырвав из ее груди глубокий стон, предвещающий грядущие оргазмы.

Эскин ощущал ее безумие изнутри и снаружи.

Ее бешено колотящееся сердце, ее черная любвеобильная вульва, трепетно сжимавшая его уд, – все в ней принадлежало ему. Эскин провел языком по ее ушной раковине и тут же вырвал из ее груди крик, одновременно излив свое семя.

Откинувшись, Эскин разглядывал ее с мучительным восторгом.

Лулу лежала с закрытыми глазами как волшебное изваяние, как заколдованная сказкой царевна.

Он чуть прикоснулся к ее шее губами, потом снова провел языком по ее ушной раковине и мгновенно последовал к ее раскрытым пухлым губам.

Его язык как жало запеленутого во снах ребенка, проник в нее глубоко-глубоко.

Потом его губы нежно обхватили ее соски, и она шумно задышала, извергая из себя будто Ниагарский водопад тысячи звуков.

Легкой тенью его язык пробежал от ее живота к бедрам, и уже там, между бедер, легко и плавно вошел в ее черную бездну. Лулу закричала и заплакала.

Еще никогда ей не было так хорошо! Эскин как будто заново открыл ей глаза на этот волшебный мир секса.

Она тут же вспомнила своего Мабуту, как он не церемонился с ней, и делал секс как грубую работу, а потом всякий раз с неприятным кряхтением откидывался от нее, как осел от своей тяжкой ноши.

– Лулу хотеть тебе ребенок, – плакала Лулу. Эскин и сам плакал от счастья, и глядел на нее влюбленными глазами. Блудливая и сумасшедшая Соня была уже навек отринута от его сердца.

Он понял, что вся его любовь к Соне была тяжелой и продолжительной болезнью, от которой он уже навсегда излечился, в то время как его любовь к Лулу была волшебной загадкой его разума и души.

– Лулу бояться Мабуту, Мабуту искать Лулу, – она вспомнила про реальный мир, про мир грозящий им опасностью и Эскин тоже пробудился.

Он быстро помог ей одеться, сложил все свои вещи и деньги в сумку, оставив Соне одну тысячу евро, и крепко взяв Лулу за руку вышел с ней не только из номера и из отеля, но и из своей неудачной жизни.

Тут же он взял такси и поехал с Лулу в гостиничный комплекс «Лужники».

Он еще не знал, что будет делать со своей темнокожей принцессой, но ему достаточно было знать, что она стала частью его души и всей его жизни.

По иронии судьбы Эскин остановился в том самом номере, где его приемный отец – дядя Абрам признавался в любви своей Рите, запертый ею в сауне.

Горничная очень хорошо запомнившая отца Эскина и сразу же признавшая в Эскине его сына, сказала ему об этом, и Эскин задумался.

В его жизни было много совпадений, причем некоторые из них каким-то загадочным образом вели его по следу, который был, как будто заранее приготовлен самим Богом.

Почти сразу же он лег с Лулу в постель и в ее сказочных объятьях, в объятьях принцессы, задумался о своем отце.

Дядя Абрам куда-то пропал, об этом говорила ему мать по телефону. Следовательно, он может выйти на его след, ведь наверняка киношники, которые здесь снимали, что-то знают.

– Лулу любить тебя, – шепнула Лулу и Эскин засмеялся, и заплакал.

Никогда еще он не чувствовал столько радости и тревоги в одной и той же области умопостигаемого мира.

В нем было два человека, но оба гармонично сходились в одном. И тут ему на память пришла мысль, произнесенная несколько веков тому назад Григорием Двоесловом: «Для Бога менее важно сотворение того, что было, нежели сотворение того, чего не было!»

Выходит, что об этом, догадывались люди и до него, и все ощущали в своем творце самих себя, и поэтому творили этот мир, размножались, и с мудрой величавостью уходили в Невидимое Царство.

Он обнял Лулу и сжал руками два шарика ее темных грудей, потом два шарика ее восхитительной задницы, как будто символы двух связанных противоположностей, они опять напомнили Эскину о вечном раздвоении Вселенной!

– Лулу любить тебя, – шепнула она.

Было ощущение, что он уже когда-то видел Лулу, все в ней было до боли знакомо, и ее темная кожа, и ее черные кудри, и миндалевидные большие глаза, и терпкий, захватывающий в глубокий плен все ее сознание, запах ее юного тела, тела волшебной прелестницы.

«О, как она мягка и податлива, как нежно и робко она впускает меня в себя, как лесная лань, как грациозно возносятся ее бедра! Все мысли обрываются при входе в ее темную мохнатую бездну!»

– Лулу любить тебя… тебя… тебя…, – она шептала уже неосознанно, она была вся во власти его стремительного уда, уловляющего, дразнящего и обнимающего ее всю изнутри…

Глава 32. Холм как олицетворение достигнутой цели

Продюсер не обманул их и на следующий день в одной из комнат Рита с дядей Абрамом действительно обнаружили уже работающий телевизор.

Сказать, что дядя Абрам испытал от этого огромную радость, было бы явным преувеличением. Однако появление телевизора несколько взбодрило его.

Хуже было потом, когда стало ясно, что Рита любит смотреть различные идиотские сериалы, в том числе и мексиканские, и программу «Отверстие» с Хахиевым, от которой дядю Абрама выворачивало всего наизнанку.

Почти сразу между ними разгорелся спор. Рита хотела смотреть свои «Отверстия», дядя Абрам желал послушать новости и поглядеть какой-нибудь старый фильм о любви.

В конце концов Рита сломила сопротивление своим истошным криком.

«Да, она совсем спятила, – подумал с огорчением дядя Абрам, – надо же так орать!», – дяде Абраму на мгновение показалось, что над ним пролетел реактивный самолет.

Впрочем, желание как-нибудь отвлечься от дурных мыслей подтолкнуло его тоже смотреть эти пошлые «Отверстия».

На экране Хахиев рассуждал о полезности орального секса. Сзади него какая-то толстая дама уже отсасывала член юному студенту, по-видимому, решив показать свой опыт на публике.

– Сколько же им за это платят?! – задумался вслух дядя Абрам.

– Им не платят, они сами хотят выступать, – негромко заспорила Рита, но дядя Абрам даже спорить не стал с ней.

И так было ясно, что этот идиотизм на экране никогда не кончится, а Рита, по своему влюбленная в этот идиотизм, будет его сутками разглядывать по телевизору.

Как дядя Абрам и предполагал, Рита не захотела ложиться спать и смотрела телевизор как ненормальная.

Лишь под утро она пришла к нему в постель и заснула как убитая. Дядя Абрам тихо встал и на цыпочках зашел в комнату, где стоял телевизор.

У него было огромное искушение посмотреть на то, что творится на ночных каналах, но он переборов его, взял нож и осторожно разломал им все антенное гнездо, а потом обратно засунул антенну в телевизор.

«Пусть теперь смотрит своего Хахиева», – со злорадством подумал он, укладываясь обратно в постель.

Следующее утро ознаменовалось безумным завыванием Риты.

Она выла, глядя на пустой шипящий экран телевизора. Дядя Абрам тут же изобразил на своем лице изрядную долю сочувствия.

– Не плачь, Риточка, может он еще нам подарит телевизор!

– Да, ни х*я он нам не подарит, я забыла вчера для него раздеться! – заревела Рита.

«Как же все-таки ужасно находиться в закрытом пространстве», – подумал дядя Абрам.

В своей Рите он видел убогую дикарку, явно вырождающуюся и забывающую про все на свете.

Продюсер молчал.

По всей видимости, он не всегда находился рядом и наблюдал за ними, как у живого – реального человека, у него были свои дела, возможно, даже своя семья, в то время как они были только пленниками его больного разума.

– Ты хочешь освободиться?! – спросил дядя Абрам.

– Да, хочу, – сразу же перестала реветь Рита, – а как?!

– Я и сам думаю, как?! – вздохнул дядя Абрам.

– А я-то думала, ты уже придумал, – разочарованно зевнула она.

«А она не такая уж и дикарка», – подумал дядя Абрам.

– Слушай, давай разобьем телевизор, – неожиданно предложил он.

– А для чего?! – удивилась Рита.

– Ну, он подумает, что мы его из вредности разбили, хотя он просто сломался.

– Что-то я никак не вклинюсь, – наморщила лоб Рита.

– Ну, ладно, я его разобью! – и дядя Абрам сбегал на кухню и взяв пустую бутылку из-под сока, разбил ею экран телевизора и снова вернулся к Рите, которая легла спать.

– Рита, давай сделаем холм, – предложил дядя Абрам.

– Какой холм, почему холм?! – привстала с постели удивленная Рита. – Ты что, офигел?!

– Потому что холм является олицетворением достигнутой человеком цели, – радостно объяснил дядя Абрам.

– Ну, давай делать холм, – согласилась Рита, хотя про себя решила, что дядя Абрам уже свихнулся из-за долгого нахождения взаперти.

– А из чего мы его будем делать?! – спросила Рита.

– Неважно из чего, – махнул рукой дядя Абрам, – холм можно делать из чего угодно, я бы за неимением ничегоболее подходящего, предложил его сделать из мебели, из кроватей, диванов и стульев, а потом можно будет покрыть его простынями, а чтобы он был более похож на реальный, мы простыни выкрасим зеленкой. Ее в аптечке на кухне полно! – казалось, что дядя Абрам спятил.

– А ты не можешь свой холмик поделать сам?! – спросила она. – А то ведь я не паханша, чтобы все знать!

– Ну, конечно сам, – засмеялся дядя Абрам и кинулся затаскивать всю мебель в большую комнату, где стоял диван и разбитый телевизор.

– Я надеюсь, что хоть одну кровать ты ломать не будешь?! – спросила его с опаской Рита.

– Как скажешь, кисонька, – развеселился дядя Абрам.

– Ну, точно, е*нулся, – Рита ушла в ванную и там заперлась.

Между тем, дядя Абрам сложил между собой диван, несколько кроватей и стульев, накрыв их простынями, которые успел быстро обмазать зеленкой.

Когда зеленка высохла на простынях, он позвал Риту.

– Пойдем на холмик приляжем, – позвал он ее.

– Никуда я не пойду, – отозвалась из закрытой ванной Рита.

– Ну, я же для нас с тобой его делал! – с отчаянием взмолился дядя Абрам и стал за ручку расшатывать закрытую на замок дверь ванной.

– Да, сейчас уже выхожу, – испуганно отозвалась Рита.

– Я сейчас сломаю дверь! – застучал через минуту дядя Абрам.

– Да, выхожу я! – заорала в ответ Рита и вошла, от страха помаргивая глазами.

Дядя Абрам с улыбкой взял ее за ручку и повел в большую комнату.

В комнате она увидела довольно шокирующее ее зрелище: посреди комнаты возвышалась гора наваленной мебели, укрытая простынями, обкапанными во всех местах зеленкой. Местами из этих простыней торчали ложки и вилки.

– Это все цветочки, – показал пальцем на ложки и вилки, дядя Абрам.

– А ягодки, б*я, впереди, видно, будут! – усмехнулась Рита.

– Ну, как ты не понимаешь, – разволновался дядя Абрам, – ведь это же холм, это олицетворение достигнутой нами цели.

– Да, да, конечно, цель, х*ель, – усмехнулась слегка встревоженная Рита.

– Тогда погляди на холм, – он подтолкнул ее к груде мебели, и они полезли наверх.

Там дядя Абрам обнял ее и поцеловал. Рита даже не успела ни о чем подумать, как уд дяди Абрама уже оказался в ней.

– Я орел, а ты орлиха, – шепнул ей с чувством дядя Абрам. Мебель под ними ужасно скрипела и шаталась. Казалось, еще совсем немного и они свалятся вместе с ней и рухнут вниз.

«А и х*й со всем!», – подумала Рита и с живой страстью отдалась обезумевшему дяде Абраму.

– Эй, вы, орлы и орлихи! Как вам живется – можется?! – раздался из стены голос продюсера, когда они уже блаженные лежали на своем самодельном холме.

Дядя Абрам тут же в ответ засвистел, Рита тоже поддалась соблазну и стала ему тихо подсвистывать.

– Кажется, орлы не свистят, – вздохнул продюсер.

По его голосу было понятно, что в него закралось сомнение относительно их взаимного психоза.

– Вдвоем вы не можете сразу сойти с ума, – захохотал продюсер, – меня не проведешь!

– А я и не сходила с ума! – сердито отозвалась Рита.

– Я тоже! – крикнул дядя Абрам.

– А я думаю, что ты все-таки свихнулся, – отползла от него с опаской Рита.

– Да, нет, я просто, – дядя Абрам махнул рукой и заплакал, и только в эту минуту Рита поняла, что он притворялся.

– А телевизор зачем разбомбили?! Я ведь вам новый больше не дам! – хохотнул довольный собою продюсер, но Рита с дядей Абрамом не отзывались, они молча глядели друг на друга влюбленными глазами.

Глава 33. Мы в ответе за прирученных нами

– За одну ночь проходит целое тысячелетие, – вздыхает Эскин, – но никому до этого нет дела!

Все заняты исключительно только собой, своей шкурой, в которой им порой не по себе!

Эскину тоже было не по себе, ведь еще вчера он не знал Лулу, и бегал за Соней как преданная собачонка, с невероятным наслаждением терзал Сонино тело и мучился, когда им обладали другие.

Мысль уйти от Сони так же быстро возникала, как пропадала, стоило только Соне затащить его в постель, как он тут же становился послушным как ручной зверек.

«А что, разве есть какая-то другая, более святая женщина чем Соня», – думал тогда Эскин, а сейчас с презрительной усмешкой вспоминал свои прошлые мысли.

Тогда ему казалось, что только такая опытная женщина, как Соня может его удовлетворить как мужчину.

Ведь это она лишила его невинности, а он за все и привязался так к ней, уподобившись подопытной крысе, готовой за кусок сыра пойти на любые лишения.

А еще тогда Эскин был более одинок и неуверен в себе, а Соня, как ему тогда казалось, позволила найти эту самую уверенность. С ней было интересно!

Всякий раз он ею обладал, как будто в первый раз! Это была волшебная женщина, но совершенно неожиданно он открыл для себя Лулу, и понял, что ошибался!

Просто он находился в таком возрасте, когда страсть и ее ощущения держатся на силе молодого организма, а поэтому само соитие обманчиво прекрасно, и тем прекрасно, что любого человека лишает всякого разума.

И ты уже видишь не столько самого человека в женщине, сколько объект бесконечно часто возникающего желания.

– Ах, Лулу и почему я тебя встретил, такую прекрасную и такую неповторимую, – вздыхал Эскин, теребя на ее головке маленькие черные кудряшки и уткнувшись к ним носом, опять жадно ловил этот чудный запах.

– Лулу любить тебя на лет, – прошептала Лулу.

– Не на лет, а навек, – засмеялся Эскин и поцеловал ее. Лулу жадно впилась ему в губы, одаривая новым проникновением вглубь.

Эскин уже исторг в нее свое семя, но Лулу опять страстно сжала его в своих объятьях и прошептала: Лулу любить… любить…

И Эскин снова устремился в нее…

Так было несколько раз… И всякий раз Эскин думал, что все, что это в последний раз, и у него больше нет сил, но силы откуда-то брались, и самым чудесным образом возвращалось то сказочное проникновение вглубь…

И только на восьмой раз, когда Эскин уже решил признаться ей в своем бессилии,

Лулу опередила его и прошептала, благодарно обняв его: Лулу спасибо! Лулу спасибо!

«Наивная девочка, ты вся в любви как в спорте, – с улыбкой подумал Эскин, – как будто твое лоно нуждается в изрядной порции соитий, еще, прежде чем ты сможешь ощутить волшебный результат!

Впрочем, и ложь порой становится истиной, – думал Эскин, – особенно когда ее искренне произносят!» Еще Эскин думал о том, что его соитие с Лулу есть не что иное, как сочетание необходимого с полезным.

Так же в жизни религия бывает необходима, а наука полезна, в то время как у некоторых пар соитие незаметно превращается в традицию, причем самую обыкновенную и простую, как испражнение кишечника.

Двое суток подряд Эскин не выходил из номера.

Лулу очень быстро приходила в себя и снова вся трепетала в предчувствии нового оргазма, а у самого Эскина было ощущение, как будто он сам находится в преддверии Космоса.

Вот он снова входит Лулу и чувствует, как в нем просыпается ненасытный зверь, как он рычит в предвкушении удовольствия, как извергает из себя пламя и кусает в порыве страсти нежную шею Лулу, ее нежные девичьи соски, и отдает себя ее засасывающему в себя Естеству.

Естеству всеобщего позора в вечной тайне, в нашей общей глубине!.. Эскин решил уже умереть в объятиях Лулу, когда зазвонил телефон. Злой голос Сони на какое-то время его обезоружил.

– Придурок, ты хоть знаешь, что тебя по всей Москве ищут органы безопасности и люди Мабуту?!

– Ну и что?! – сглотнул слюну Эскин.

– Если они тебя найдут, они тебе яйца-то отрежут!

– Ты разговариваешь как мужик! – смутился Эскин. Лулу понимала и слышала весь разговор, и глядела на него со страхом.

– Она с тобой?! – резко спросила Соня.

– Нет, – соврал Эскин. В такой ситуации он не доверял даже Соне, тем более, что она отдалась Мабуту.

– А ты с Мабуту?! – спросил он.

– Нет! – ответила Соня, но по ее дрогнувшему голосу Эскин почувствовал, что она врет.

– И что ты собираешься делать дальше?! – вздохнула Соня.

– Не знаю, – вздохнул Эскин, заражаясь напряжением, идущим от ее голоса.

«Как только найду отца, так сразу уеду из Москвы», – решил про себя Эскин.

– Эскин, может ты вернешься?! – жалобно спросила Соня.

– А зачем?! – улыбнулся глядя на испуганную Лулу Эскин, как бы пытаясь успокоить ее, – я тебя не люблю и никогда не любил, просто был во власти твоей похоти, а поэтому с тобой мой разум куда-то улетучивался, чтобы вернуться назад только при надлежащей сытости!

– Ну, ты и сволочь! – заругалась Соня.

– Ага! – радостно вздохнул Эскин и обнял Лулу. – Для одних я сволочь, для других я Бог?

– Так она все-таки с тобой?! – спросила Соня, но Эскин отключил телефон.

Этот странный разговор его уже утомил.

– Твой жена и Мабуту Африка! – сказала Лулу и помахала руками как крыльями самолета.

– Ну и черт с ней! – облегченно вздохнул Эскин и снова уткнулся носом в ее пахучие волосы.

– У меня нет доу мент, – прошептала Лулу.

– А, документ, – усмехнулся Эскин, – ничего, у меня зато он есть, а ты моя жена и зовут тебя Соня!

– Со-ня, – несколько раз по слогам произнесла Лулу и улыбнулась.

– Но так я тебя буду называть, если у нас будут спрашивать документы, а для меня ты останешься Лулу!

Неожиданно Эскин что-то вспомнил и позвонил Зэбке.

– Алле! Зэбка? – спросил Эскин.

– Что тебе еще?! – устало ответил Зэбка.

– Если ты сейчас же не выпустишь Глеба и Амулетова, я звоню сам знаешь куда! Молчание Зэбки длилось три минуты, он дышал тяжело, как будто ему не хватало воздуха.

– Ты сукин сын! – наконец сказал Зэбка и отключился.

«Теперь остается только разыскать отца», – подумал Эскин.

– Лулу любить тебя, – шепнула Лулу. И Эскин уже с большим сомнением взглянул на нее: «А может она такая же ненормальная как Соня?!»

– Прости, но я устал и больше не хочу, – вздохнул Эскин и стал одеваться.

– Лулу любить тебя, – расплакалась Лулу, протягивая к нему свои руки. «А может она просто объясняется мне в любви», – Эскин еще раз взглянул на Лулу и подойдя к ней, обнял ее.

– Лулу любить тебя, Лулу не бросать, – шептала она, крепко обнимая его.

«То ли животное, то ли ребенок», – определить ее как зрелого человека Эскин не мог. Он попытался ее одеть, но Лулу неожиданно стала его кусать и царапаться.

– Да, ты что?! – удивился он.

– Не давать Мабуту! – закричала она.

– Да, Бог с тобой, – обескуражено улыбнулся Эскин, – нам в ресторан надо сходить, ам-ам кушать! – и он рукой и ртом изобразил ей процесс поедания пищи.

– Прости, я ж*па! – улыбнулась сквозь слезы Лулу.

– Откуда ты знаешь это слово?! – удивился Эскин.

– Когда Мабуту ругать Лулу, он так называть, – объяснила она, – а это ж*па как?!

– Вот это ж*па! – и Эскин оголив свой зад, ткнул в него пальцем.

– Это ж*па?! – засмеялась Лулу. – Это ж*па! Я не ж*па!

Эскин только немного успокоился и повеселел, как тут же взглянув на себя в зеркало и расстроился. Вся его шея от уха до уха была здорово исцарапана острыми ногтями Лулу.

– Ну, ты и даешь! – вздохнул с укором Эскин.

– Прости, я не ж*па! – жалобно пискнула Лулу.

– Больше не говори этого слова! – сдвинул брови Эскин.

– Хорошо, Лулу не говорить, Лулу не ж*па, Лулу – ж*па! – разрыдалась Лулу.

Черт побери! Этот языковой барьер, как и само недоразвитое сознание Лулу стало уже ему действовать на нервы.

Он взглянул на нее с ожесточением, но тут же смягчился и присев к ней на кровать, обнял ее и стал ей усердно объяснять, что означали его последние слова.

Через пять минут она, наконец его поняла и улыбнулась, и всего исцеловала.

Счастливый и удовлетворенный Эскин с трогательной нежностью помогал ей одеваться.

Он очень осторожно застегивал ей сзади лифчик, а потом одевал через голову платье.

Она была так мила и послушна, что Эскин растрогался до слез.

Неожиданно ему на память пришла прекрасная мысль, сказанная когда-то Антуаном Сент-Экзюпери: «Мы в ответе за прирученных нами!» «И я в ответе за нее», – подумал Эскин.

Глава 34. Шалаш как первобытное жилище, или Как жить с бескультурной женщиной

Совершенно неожиданно дяде Абраму пришла в голову интересная мысль, а что если из всей этой мебели сделать своеобразный шалаш и накрыть его измазанными простынями.

Мысль дяди Абрама пришлась Рите по душе, и они сразу же принялись за работу. Продюсер, внимательно наблюдавший за ними, сразу же проявил признаки удивительного волнения.

– Вы чего это, с ума, что ли посходили?!

– Нет, мы только имитируем состояние безумия! – усмехнулся в ответ дядя Абрам.

Он уже понял, что продюсер лишившись возможности часто их видеть, может лишиться и всякого смысла содержать их здесь взаперти.

Чтобы пореже выходить из своего укрытия они перенесли в комнату один из холодильников и загрузили его полностью продуктами.

Первые три дня сложились очень хорошо, они из шалаша никуда не выходили кроме туалета.

Отгородившись от продюсера своим первобытным жилищем, они почувствовали какую-то необыкновенную радость как от встречи с чем-то родным.

Последнее время от постоянного ощущения его невидимого присутствия у дяди Абрама с Ритой стали развиваться какие-то навязчивые страхи, особенно у Риты, которой казалось, что продюсер их рано или поздно уничтожит как ненужных свидетелей своего порочного удовольствия.

Однако дядя Абрам думал несколько иначе, больше всего он доверял подсказкам интуиции.

По этим подсказкам он пришел к выводу, что продюсер относится к самому безобидному, хотя и опасному виду маньяков, то есть убить-то он их никогда не убьет, а иначе, может быть и пригрозил бы этим, чтобы они были сговорчивее с ним, но все же главной для них опасностью было то, что он мог оставить их здесь на всю жизнь, что в какой-то степени было равноценно самой смерти.

Тем не менее, и дядю Абрама, и Риту очень тревожило молчание продюсера.

Совсем немного покричав на них, он тут же замолчал, а значит, затаился, и что-то уже замышляет.

Только самые первые дни в шалаше привели их к состоянию легкой эйфории, но прошло немного времени, и они себя почувствовали плохо, что объяснялось отсутствием информации о самом продюсере.

– Если он больше думает, чем говорит, значит, он не совсем уверен в себе, – сделал предположение дядя Абрам.

– А по-моему, ему просто нравится нас мучить, – сказала Рита, и с такой тоской поглядела на дядю Абрама, что он сам чуть не разревелся.

В общем, они уже ждали от продюсера чего-то нехорошего, и предчувствие их не обмануло.

Невидимый конфликт начался в понедельник, когда они съели все запасы пищи в своем холодильнике и отправились на кухню за новой пищей, но все холодильники были пусты.

– Он хочет заморить нас голодом! – выразил первым свое негодование дядя Абрам.

– Ну и х*р с ним, будем голодать! – спокойно отреагировала Рита.

– А ты читала книгу Поля Брэгга «Чудо голодания»? – спросил дядя Абрам.

– А на х*ра, – улыбнулась Рита, – мне и одного Шизо достаточно!

– А кто такой Шизо?

– У меня такое чувство, что ты на зоне никогда не сидел, – с укором сказала Рита.

– Ах, да, штрафной изолятор, – вспомнил дядя Абрам, – и что же, ты там очень долго сидела?!

– Месяца три с перерывами, – похвасталась Рита, – за лесбиянство! Я там с одной подругой и скорешилась, и согрешила, я ей вместо мужа была!

А как только нас с ней застукают, так сразу в Шизо отправляют. И так несколько раз!

– Однако Шизо, это еще не совсем голодание, – заметил дядя Абрам.

– Ну, конечно, пайку черного хлеба дают, – согласилась Рита.

– Ну, что ж, давай, поголодаем, – согласился дядя Абрам.

Они набрали несколько пластиковых пакетов воды и опять скрылись в своем шалаше.

– Поль Брэгг советует во время голодания двигаться, а не отдыхать, – вспомнил дядя Абрам.

– Вот мы и будем заниматься сексом, – улыбнулась Рита, стаскивая с себя халат.

Чувство голода только усилило их взаимную притяженность и они быстро забылись в клубке своих чувственных тел.

– О, Господи, ведь ты же беременная, как же ты будешь голодать, – прошептал в отчаянье дядя Абрам, – тебе нельзя голодать!

– Да, я что-то об этом и не подумала, – кивнула головой Рита. Несмотря на свою легкомысленную натуру, она уже ощутила груз ответственности за своего будущего ребенка.

– Придется разобрать шалаш, – с сожалением вздохнул дядя Абрам.

– Делать нечего! – Рита стала унылой и безвольной, как впрочем, и он сам.

Они сдались очень быстро, и эта быстрота, с которой они сдались на милость невидимому маньяку – продюсеру, вызывала у них одинаковое чувство позора, как будто сдавшись на милость ему, они сразу сделались его рабами.

Продюсер до этого хищно наблюдавший за ними, не только развеселился, но и почувствовал себя их полновластным хозяином.

– Теперь вы мои рабы, – весьма самодовольно изрек он, – и будете делать все, что я захочу!

– И секс?! – истошно завопила Рита.

– И секс тоже!

– Вы не человек, – сказал дядя Абрам, прижимая к себе Риту. Они все еще оставались в шалаше, и продюсер мог пока только слышать их голоса.

– Не волнуйтесь! Завтра на вас снизойдет дух святой или очень прекрасное настроение! – захохотал продюсер, и тут же его хохот исчез.

– Наверное, опять что-то замышляет, – прошептала Рита.

– Ты права, – с сочувствием поглядел на нее дядя Абрам.

– Мне западло быть шестеркой, – повысила свой голос Рита.

– Но ты же загубишь ребенка! – заволновался дядя Абрам, но Рита тут же улыбнулась, приложив палец к губам и подмигнув ему.

– Ладно, я согласен, будем голодать, – улыбнулся дядя Абрам, – вода, в чистом виде тоже полезный продукт. Поль Брэгг ее назвал врачом природы.

– Молодец! – похвалила его Рита.

Дядя Абрам приложил свое ухо к ее животу и тихо заплакал, он уже слушал как их ребенок возится в ее утробе, а еще он думал, что их игра всего лишь жалкая уловка, которая ни к чему не приведет.

Весь следующий день они опять провели в шалаше.

Рита опять смеялась и чувствовала себя на удивление бодро.

Она так же, как и вчера, говорила, что ей западло быть шестеркой, а если ребенок погибнет, то это будет на совести продюсера.

Продюсер молчал, и это еще больше усугубляло общую картину их мучительного ожидания, и не менее мучительного голода.

– Эй, ты, тварь безмозглая! Если мой ребенок погибнет, то я подожгу всю твою блядскую квартиру! У меня зажигалка есть! – крикнула Рита, и тут же на них с потолка обрушились мощные потоки воды.

Они сорвали с их жалкого шалаша измазанные зеленкой простыни и даже порушили их мебель. Дядя Абрам с Ритой насквозь мокрые выскочили из шалаша.

– Я открываю вам дверь! – крикнул продюсер. Они кинулись к входной двери, но раскрыв ее, они очутились в большой зале, странно напоминающей интерьер средневекового замка.

Помимо мечей и рыцарских доспехов, висевших на стенах, и у камина, украшенного головой льва сверху, в котором горел огонь, их внимание привлек здоровенный дубовый стол, растянувшийся во всю длину залы, и заставленный множеством всевозможных яств.

Там стояло в хрустальных графинах какое-то легкое вино золотистого и ярко-красного цвета, на больших серебряных чашах разместились виноградные гроздья с плодами манго и авокадо, а на тарелках лежали запеченные в печке туши поросят и гусей.

Они увидели, что в этой зале есть и другая раскрытая дверь, но чувство голода настолько было велико, что они сели за стол на старинные дубовые кресла и стали с жадностью поедать все, что попадалось им под руку.

Когда дядя Абрам с Ритой наелись, они кинулись в другую комнату, которая представляла собой огромный бассейн, выложенный розовым мрамором, по другую сторону которого располагалась другая дверь.

– Я не умею плавать! – заплакала Рита.

– Ничего страшного! – улыбнулся дядя Абрам и раздевшись нырнул в бассейн.

Бассейн был настолько глубоким, что дядя Абрам с головой ушел на дно. Тогда он вылез из бассейна и снова оделся.

– Ничего страшного, – опять в задумчивости повторил он свою фразу. Когда они вернулись в средневековую залу, дядя Абрам очень внимательно рассмотрел всю мебель, но все было таким громоздким, что даже не проходило через дверь.

Тогда они с Ритой вернулись в старую квартиру и взяли оттуда диван, когда они донесли этот диван до бассейна, Рита заругалась матом.

У края бассейна с их стороны плавала надувная резиновая лодка голубого цвета с двумя сиденьями и веслами. Они сели в нее и переплыли бассейн.

Вхождение в новую комнату очень шокировало их. Абсолютно все, и стены, и потолок представляли из себя огромный коллаж из цветных фотографий их обнаженных и совокупляющихся друг с другом тел.

– Однако как ужасно выглядит все это со стороны, – вздохнул дядя Абрам.

– Ништяк! – улыбнулась Рита. – В смысле прекрасно! Х*ровато только то, что на тебя все время кто-то исподтишка пялится!

Больше всего их изумила фотография, где они в последний раз совокуплялись в шалаше.

Это фото произвело на них сильный парализующий эффект. Они, молча, несколько минут стояли возле этой фотографии, пока дядя Абрам не закашлялся от возмущения.

– Сучара! – цыкнула языком Рита.

– Кто?! – покраснел дядя Абрам.

– Да, этот маньяк!

– Конечно, сучара, – согласился он с Ритой. Неожиданно картинка их совокупления превратилась в живое голографическое изображение.

Голографический дядя Абрам над Ритой пыхтел как паровоз. Настоящий дядя Абрам имел даже возможность прикоснуться к его мокрой спине.

– Просто мистика какая-то! – с испугом воскликнул он.

– Не мистика, а просто х*истика на грани фантастики! – усмехнулась с пониманием Рита.

Учащенное дыхание голографической Риты уже нисколько не смущало ее, как и сам акт, воспроизведенный перед ними до мельчайших подробностей.

Вдруг живого дядю Абрама потянуло к живой Рите.

Свой пример был для них более чем заразителен.

Когда голографический дядя Абрам встал над ними во весь рост, дядя Абрам излил в Риту не просто свое семя, а свое безумие, ибо ему уже показалось, что он сходит с ума.

Однако самым неприятным было то, что его голографический двойник разглядывал их с Ритой с презрительной усмешкой, а еще у дяди Абрама было ощущение, что он видит сам себя в зеркале.

– Это все говно! – легко развеяла его страхи Рита. – Ты главное не смотри на него и не думай о нем! Ну, как обыкновенный телек!

«О, Боже, она такая дикая и бескультурная, но как же с ней легко!», – с облегчением подумал дядя Абрам.

Глава 35. Оккультизм как сексуальная наука

Эскин верил, что рано или поздно он найдет своего отца. Во всяком случае, из разговора с двумя дежурными администраторами и одной горничной, он уже выяснил имена и фамилии двух продюсеров с телевидения, которые и занимались съемкой этого злополучного реалити-шоу с дядей Абрамом, после которого он так ловко провалился сквозь землю.

Лулу везде следовала за ним, как тень, она очень боялась его потерять, а поэтому караулила Эскина даже возле туалета.

Ее детская непосредственность очень смешила обслуживающий персонал. Везде, где могла, она держалась за ручку Эскина, и не выпускала ее из своей, даже в то время, когда он с кем-нибудь разговаривал.

В ресторане она каждое блюдо ела, помогая себе и ложкой, и вилкой, и рукой.

Любые попытки Эскина объяснить ей, что в приличном обществе так делать не принято, встречались с ее стороны смехом. Почему-то ей казалось, что Эскин с ней шутит.

В своей наивности она была прекрасна! Эскин так поддался ее обаянию, что уже через день сам кормил ее с руки как дикую кошку, обстреливаемый удивленными взглядами постояльцев гостиницы.

Эскин знал, что присутствие Лулу деформирует в глазах людей его облик и делает смешным, но он также ощущал, что она принесла ему внутреннюю свободу.

Благодаря ей он сумел перебороть свои комплексы и теперь никого не стеснялся. Из двух продюсеров, чьи имена он узнал, его внимание почему-то привлек один Апельгольц. Может потому что он тоже был евреем, а может потому, что персоналу гостиницы он показался каким-то странным, слишком маленьким, шустрым и в то же время чересчур вежливым.

Резюме горничной было весьма коротким и потрясающим: «Этот без мыла в жопу влезет!» Поэтому какой-то Иванов Иван Петрович его нисколько не интересовал.

На московском канале «ЦТВ», чьим продюсером представлялся Апельгольц, ему сказали, что никакого Апельгольца не знают! Из чего следовало, что реалити-шоу, которое показали по телевидению, снимал только Иванов, а Апельгольц был какой-то вымышленной фигурой и снимал это шоу сам для себя!

Еще большее потрясение Эскин испытал от разговора с продюсером Ивановым Иваном Петровичем.

– Апельгольц?! – переспросил Иванов со смехом. – Я сразу понял, что он никакой не продюсер, но разоблачать его не стал, поскольку мне было важно заключить контракт с Маргаритой и отснять весь материал!

Если бы я его разоблачил, то мне бы пришлось прервать съемки! А так, ну снимает он те же картинки, так в этом же ничего преступного нет! Как он выглядит?!

Маленький, худенький, почти лысенький, то есть волосы растут по всей голове, но весьма редко. Совсем небольшой, носик похожий на тоненький клюв птицы!

Серые холодные глаза, очень тонкие губы! А так больше ничего сказать вам не могу! Ах, да, он еще обещал им за съемку этого шоу подарить квартиру в одном из престижных районов столицы.

В каком?! Он не говорил! Кстати он увез вашего отца и Маргариту на белом микроавтобусе марки «Мерседес». Номер я хорошо запомнил, потому что он состоял из трех троек, но вот буквы к сожалению не помню.

Он их повез в ту самую квартиру, которую обещал им подарить. Лулу во время разговора держала Эскина за руку, а на другой руке грызла ногти. Иванов поглядел на нее, улыбнулся, но ничего не сказал.

– Ты лицемер! Лулу не любить лицемер! – нахмурилась Лулу, поймав ироничный взгляд Иванова.

– Вы ее извините, она немножко не в себе! – сконфузился Эскин.

– Ничего, ничего, – Лулу явно развеселила Иванова. Ее феноменальная непосредственность не знала границ. Лулу потянула за руку Эскина к выходу, явно обидевшись на Иванова.

– Больше я к сожалению вам сказать ничего не могу! – улыбнулся уже снисходительно Иванов, пожимая Эскину на прощанье его свободную руку.

– Теперь Эскин окончательно убедился, что с его приемным отцом что-то случилось.

– Не удивлюсь, если это мошенник сыграл с ним в какую-нибудь злую шутку, – сказал вдогонку Иванов.

– А почему вы думаете, что он мошенник?! – обернулся к Иванову Эскин.

– Потому что он представился как продюсер нашего канала, хотя о нем сроду никто не слышал!

– А почему тогда вы его не вывели на чистую воду?!

– Я уже вам все объяснил! – Иванов спрятал улыбку, прощаясь с Эскиным равнодушным взглядом.

Потом они шли с Лулу по улице. Лулу что-то шептала ему на ухо, но Эскин ее не слушал, он думал.

Больше всего его волновало странное совпадение номера автомашины, на которой какой-то неизвестный, назвавшийся продюсером, увез его отца и Маргариту с татуировкой на ее груди.

Те же самые три тройки! Как будто между ними была какая-то связь. Причем связь необъяснимая, тайная! А самое главное, цифра «3»! Когда-то он занимался изучением оккультных наук. Оккультисты цифру «3» сделали своим символом, хотя до них эта цифра уже имела свое символическое значение в христианстве.

Оккультисты, следуя примеру древних, признавали три начала: материю, божественный принцип и, связующее их звено, душевное начало или принцип оживляющий.

Это деление на три представляет основной принцип оккультизма, который применяется к изучению Бога, Человека и Вселенной.

Таким образом, по мнению оккультистов, бытие разделяется на три мира: мир божественный – поддающийся исследованию с помощью аналогии, мир астральный – доступный наблюдению при особых специфических условиях, и мир физический, подлежащий контролю внешних чувств. И в самом человеке оккультисты видели три составных элемента: два противоположных начала – бессмертный дух и смертное тело, а также соединяющее их оживляющее начало – душа или астросом – астральное тело.

«Следовательно, этот человек серьезно увлечен оккультизмом, – пришел к выводу Эскин, – и не просто к оккультизму, а к самому новейшему, где существуют сочетания интуитивного гадания и гадания по внешним признакам с целью уловления астральных клише.

После своих раздумий Эскин решил обратиться не к частному детективу, и не в правоохранительные органы, а к Ивану Ивановичу Секину, который мог бы его свести с одним знакомым оккультистом, которого звали Максимом Марковичем Мартыновым, то, что все слова были связаны троекратным повторением трех букв, пусть даже в одном падеже, вселяло в Эскина уверенность, что в этом он тоже видел астральное клише, помогающее процессу гадания и поиску с привлечением других астральных вещей.

– Ты не слушать Лулу! Ты обидеть Лулу! – Лулу дернула его за руку, в тот самый момент, когда они стояли возле дома Ивана Ивановича Секина.

В этом Эскин усмотрел тоже хороший знак. Секин встретил их с неописуемым восторгом. Он с первого же взгляда влюбился в Лулу и завидовал Эскину, но самой приятной дружеской завистью.

Такое часто бывает в животном мире, когда один самец по дружбе или по родству восторгается другим! По случаю встречи они выпили пару бутылок «Пшеничной» водки, которую купил Эскин.

Лулу страшно запьянела и плакала, обнимая Эскина, боясь, что он ее бросит. Перед этим задумчивое состояние Эскина она воспринимала как начавшееся угасание его любовных чувств, в чем она спьяну и призналась Эскину.

– Да, разве я тебя брошу, – улыбнулся Эскин, – скорее ты меня бросишь!

– Ноу! Ноу! – закричала еще крепче стискивая Эскина в своих объятиях, Лулу. – Ю Бьютифул! Ю Бьютифул!

– Конечно, он прекрасный, – соглашался повеселевший Иван Иванович Секин.

До прихода Эскина он имел один неприятный разговор с забеременевшей от него сокурсницей – Тамарой, которой пообещал договориться о мини-аборте со знакомым гинекологом или, в крайнем случае, жениться на ней.

Но стоило ему только заговорить о крайнем случае, как Тамара тут же отказалась от мини-аборта, и теперь страдающий Секин с невероятной тоской задумывался о своем будущем.

Даже немного повеселев от общения с Эскиным и с Лулу, он все еще ворошил в своей памяти недавний разговор с Тамарой.

Поэтому обращение к нему Эскина с просьбой устроить встречу с Мартыновым, застала его несколько врасплох, поскольку именно Мартынову он был очень обязан за беременность Тамары, так как до этого Мартынов продал ему свою чудодейственную мазь, уверяя, что стоит ему до соития только натереть член этой самой мазью, как ни одна зараза к нему ни за что не прицепится, и ни одна женщина от него не залетит!

Секин был так уверен в этой мази, что сразу же решил проверить ее чудодейственную силу на своей подруге Тамаре. Теперь же он вынашивал только одну мысль, как бы отомстить этому козлу-оккультисту Мартынову.

Услышав же просьбу Эскина, он его стал всячески отговаривать от встречи с Мартыновым, убеждая, что все оккультисты – мошенники и негодяи, которых надо по возможности просто убивать!

– Так вы же вроде были друзьями! – удивился Эскин.

– Тамбовский волк ему товарищ! – сдвинул брови Секин.

– Я согласен, что все они мошенники, но мне все равно надо с ним встретиться! – с мольбой поглядел на него Эскин.

– Хорошо! Но только ради тебя, – удрученно кивнул головой Секин.

Оккультиста Мартынова они разбудили посреди ночи, когда он спал сразу с тремя женщинами, тоже страстными приверженницами оккультизма.

В последнее время Мартынов увлекся сексуальным магнетизмом, так называемой магией пола, поэтому приход своего пьяного приятеля с не менее пьяным другом, и с необыкновенно эмоциональной мулаткой воспринял без всякого энтузиазма.

– Опять мазь понадобилась, – полюбопытствовал с порога Мартынов.

– А ты что, хочешь повысить уровень рождаемости?! – хмуро поглядел на него Секин.

– Друзья! Не стоит огорчаться, у меня в сумке еще две бутылки «Пшеничной», с помощью которой мы познаем все тайны оккультизма, – вмешался Эскин.

– Ну, заходите, – подобрел Мартынов, – только на кухню, а то я в комнате опыты провожу!

– Понятно! – хмыкнул Секин, разглядывая на вешалке в коридоре женские плащи и сумочки и три пары разноцветных туфель.

– Лулу хотеть спать, – обмякла на плече у Эскина Лулу, и он ее еле-еле дотащил до табурета на кухне. Там они все вместе сели за стол.

Лулу сразу же уснула на плече Эскина, а он стал выпытывать у Мартынова все, что есть нового в современном оккультизме, особенно связанного с половой близостью. У Мартынова на миг появилось ощущение, что Эскин уже успел заглянуть к нему в спальню и поэтому нес всякую околесицу.

– Оккультизм и секс движутся по разным орбитам, но в одном и том же направлении, – заговорил он, выпив свой первый стакан.

– А если поподробнее! – попросил Эскин.

– Современная оккультная наука определяет секс как глубокое проникновение в сферу неведомого! В частности, в женщину недоступную рациональному познаванию!

– Особенно при помощи чудненьких мазей, – заржал Секин, но Эскин так жалобно поглядел на него, что Иван Иванович сразу принял серьезный вид, – это я так, к слову!

– А еще чего-нибудь расскажите, – попросил Эскин, опять разливая «Пшеничную» по стаканам.

– Настоящий оккультист в сексе руководствуется не внешними изменениями, а таинственным просветлением души! – провозгласил Мартынов и, чокнувшись со всеми, выпил, и замолчал. Ему очень хотелось, чтобы они ушли, но как это сделать культурно он не знал.

– А на чем для оккультиста основывается секс?! – не унимался Эскин.

Он уже обнял свою спящую Лулу и усадил ее к себе на колени.

– Секс?! – покраснел Мартынов. – Ах, да, секс, секс основывается на явлениях так называемой подсознательной сферы.

– Особенно с мазью! – опять прыснул смехом Секин, и опять состроил мудрую рожу. Мартынов от огорчения выпил еще и еще «Пшеничной» и заговорил как по писаному:

– «Оккультная наука отличает механический секс от интуитивного!»

– Чего? Чего? – не понял Эскин.

– Ибо только интуитивный секс может раскрыть органы астрального восприятия, и таким образом полностью совпадает с практическим оккультизмом!

– А поподробнее! – пробормотал засыпающий Эскин.

– В теории, как и в практике сексуального оккультизма прославился американец – Рэндольф. Первая аксиома Рэндольфа гласит: «секс суть тела», а из этой аксиомы следует первое и самое главное наставление: «имейте хорошее астральное тело и будете иметь хороший астральный секс».

– Какой секс?! – спросил покачивающийся на своем табурете Секин.

Эскин уже спал вместе с Лулу, привалившись спиной к стене.

– Астральный, – повторил Мартынов, и выпив еще полстакана «Пшеничной», продолжил, – Рэндольф так часто прибегал к практике сексуального оккультизма, что, в конце концов, сделал свой самый главный вывод: «Момент наслаждения женщины должен совпадать с излиянием мужчины, иначе магического соединения нет!»

– А вы Апельгольца знаете?! – на мгновенье очнулся Эскин.

– Не Апельгольц, а Аппель и Гольц, – улыбнулся Мартынов, – Аппель – имя, а Гольц – фамилия.

– Так вы его знаете?! – повторил свой вопрос Эскин.

– Нет, не знаю, – вздохнул Мартынов, – но я о нем слышал от Эрики – самой просвещенной в сексе бабы и чуть-чуть в оккультизме.

Она издает журнал «Секс и оккультизм», уже по названию самого журнала видно, что секс она ставит на первое место, а оккультизм на второе.

В одном из номеров она посвятила Аппелю Гольцу статью, назвав ее «Необычные опыты Аппеля Гольца». Что писалось в этой статье, я уже подробно не помню, хотя, нет, помню! – Мартынов с ироничной улыбкой поглядел на спящих Секина, Эскина и Лулу, и пошел в спальню продолжать свои сексуально-оккультные опыты.

Глава 36. Человеческое лицо, проглядывающее сквозь животное обличье

– Денег ему девать некуда, вот он с жиру и бесится! – сплюнула на рыцарские доспехи Рита.

В той самой комнате, где был создан коллаж из их фотографий, и где возникали как живые тени их голографические двойники,

Рите вдруг захотелось курить, и они попытались вернуться назад в старую квартиру, но дверь, ведущая в нее из средневековой залы была закрыта на замок.

Им стало понятно, что продюсер осознал свою оплошность и больше никогда не даст им ни сигарет с папиросами, ни огня.

Мокрый диван, который они вынесли из старой квартиры стоял в средневековой зале как уродливая гримаса свихнувшегося продюсера.

– Может, перейдем в следующую комнату, – предложил дядя Абрам.

– Он только этого и ждет, – зло сощурила свои заплаканные глаза Рита. – Мы ведь его подопытные кролики, вот он и будет нас манить своей морковкой!

– Наверное, ты права, – вздохнул дядя Абрам, надевая на себя шлем средневекового рыцаря.

– Жратвы здесь еще много, давай здесь и останемся! – предложила Рита и дядя Абрам в знак согласия мотнул головой и шлем слетел у него с головы на каменный пол, украшенный цветной мозаикой.

Шлем тут же раскололся на мелкие кусочки, и дядя Абрам с Ритой увидели, что он был сделан из пластика.

– Он с нами в игрушки решил поиграть! – усмехнулся дядя Абрам, хватаясь рукой за испеченного поросенка.

– А ты разве только сейчас догадался, что у него детство в жопе гуляет! – засмеялась Рита.

– Я протестую! – заорал сверху, с высокого потолка голос продюсера. – Это оскорбление!

– А ты, братец, в суд обращайся! Ей как бывшей зечке еще срок намотают! – пошутил сквозь зубы дядя Абрам, уже проглатывая в себя ухо поросенка.

Продюсер не ответил, видно, он опять находился в своих странных раздумьях.

– Молодец! Здорово ты его отшил! – похвалила дядю Абрама Рита.

– А с сумасшедшими, с любой точки зрения нельзя быть серьезными, – проглатывая поросячий хвостик, сказал дядя Абрам. Рита тоже взяла себе в руки запеченного гуся и стала жадно кушать.

– Когда нервы шалят, всегда хочется жрать! – пожаловалась она.

– Ты, знаешь, я понял, что мы для него не рабы, – задумался дядя Абрам, – мы для него просто домашние животные, причем самые холеные животные, которые рождены, чтоб скрашивать его досуг!

– Ну, ты, б*я, и напридумывал! – хихикнула Рита, выплевывая на каменный пол косточку.

– Честно говоря, мне уже хочется срать! – признался дядя Абрам.

– Мне тоже!

– А где мы это сделаем?! – зачесал свою бороду дядя Абрам.

– Прямо здесь! – засмеялась Рита.

– А почему бы и нет, – улыбнулся он, мы же для него животные, вот и будем вести себя по животному! – с этими словами дядя Абрам снял с себя штаны, и присел посреди средневековой залы, рядом с камином, Рита примостилась тоже.

– Вы с ума сошли! – истошно завопил продюсер.

– А вы к психиатру обратитесь, может он вам чем-нибудь поможет, – злорадно усмехнулся дядя Абрам.

– Эх, Ритка, а ж*пу-то вытереть и нечем! – посетовал дядя Абрам.

– А ты рукой! А потом вином ее обмоешь! – посоветовала она.

– Зачем вино изводить, у нас же бассейн есть!

– И то верно! Однако когда они с грязными руками подошли к бассейну, тот был пуст, образовав своей пустотой глубокую квадратную яму глубиной в три метра.

– Вот сучара! – заревела Рита.

– Не плачь! Побереги ребенка! – дядя Абрам сбегал за вином, и они над пустым бассейном обмыли грязные руки.

Запах собственного дерьма сильно угнетал их внутреннее сознание, а стоять возле бассейна они устали.

Совсем уже обессилевшие они прилегли на сырой диван, отчего их одежда сразу же сделалась влажной, и еще у них возникло ощущение, что они пропитались собственным дерьмом.

– У меня уже крыша едет! – жалобно всхлипнула Рита.

– Ничего! Она обратно заедет! Я это чувствую! – и дядя Абрам привлек к себе Риту.

Он обнажил ее полные соски и нежно принялся их сосать.

– Я твой теленочек, а ты моя мамка, – прошептал он.

– Спасибо! – ответила умиротворенным шепотом Рита.

Почему-то в эту минуту на ум дяде Абраму пришла «умозрительная Каббала».

Ведь она – Каббала исходила из идеи сокровенного, неизреченного Божества, которое будучи выше всякого определения, как ограничения, может быть названо только Ен-соф, то есть нечто Непостижимое.

Чтобы дать в себе место конечному существованию, Ен-соф должен сам себя ограничить.

Отсюда «тайна стягиваний», так называются в Каббале эти самоограничения и самоопределения Абсолютного, дающие в нем место всем мирам.

Эти самоограничения не изменяют Неизреченного в нем самом, но дают ему возможность проявляться. Первоначальное основание для этого проявления есть то пустое место, которое образуется внутри Абсолютного от его самоограничения или стягивания.

Благодаря этой пустоте, бесконечный свет Ен-софа получает возможность лучеиспускания – эманации, а сам свет не есть чувственный, а умопостигаемый, отчего его лучи приобретают – создают первоначальную форму бытия – это «тридцать два пути премудрости», именно 10 цифр или сфер и 22 буквы еврейского алфавита, из которой каждой соответствует свое имя Бога.

Продюсер, если знает Каббалу, захотел уподобиться если не Божеству, то вечному Абсолютному, чтобы найти внутри себя бесконечный свет Ен-софа.

Однако все его стягивания и ограничения направлены не на себя, а на них, отчего он блуждает во тьме как слепец, не имеющий собственной сущности и никак не могущий ее в себе найти.

Дед дяди Абрама – Иосиф был цадиком и мог любого еврея привести в чувство радостного волнения. Уж он бы, наверное, смог спасти грешную душу продюсера и стать посредником между ним и Богом!

Еще дяде Абраму подумалось, что он в отличие от деда Иосифа человек уже совсем другой эпохи, в которой любой смертный будет постоянно заблуждаться как относительно других, так и себя!

Это раньше для хасида брак был таинством, светом, дыханием и «любовью к семени своему», а сейчас даже из хасидов истинных не осталось.

Продюсер вызывал в нем сочувствие.

Дядя Абрам жалел его, хотя и чувствовал изуверскую попытку этого существа превратить их в послушных животных, а самому превратиться в Абсолютное, чтобы управлять их чувствами и проявляться в их сознании безумными страстями.

Они уже были лишены дневного света, ощущения хоть какого-то живого пространства за окном, а поэтому заснули по привычке, даже не осознавая что это, день или ночь.

Когда они проснулись, они неосознанно зашли в комнату с бассейном и увидели, что он опять заполнен водой, а у края опять плавает надувная резиновая лодка с веслами.

– Он хочет, чтобы мы шли дальше, – сказал дядя Абрам.

– А я говорю, что мы должны оставаться здесь! – крикнула Рита.

– Но было бы интересно увидеть, что там дальше, – вздохнул дядя Абрам.

– Замолчи! – попросила Рита, ее зубы стучали не от страха, а от холода.

В зале становилось все холоднее, как будто продюсер этим искусственным холодом подталкивал их идти дальше по этим комнатам как по лабиринтам своего больного сознания. Они молча выпили вино и поели фруктов.

Огонь горящий в камине был искусственным и поэтому не выделял никакого тепла. Возможно, он тоже был голографическим изображением.

Запах собственного дерьма, искусственный огонь, как и само освещение, нарастающий холод, абсолютно все звало их туда, в неведомый мир, созданный руками и воображением больного продюсера.

– Я бы все-таки пошел, – нарушил молчание дядя Абрам.

– Ну, что ж, поплыли, – согласилась Рита. Они выплыли на лодке на середину бассейна, когда вдруг погас свет, и они погрузились в полный мрак.

– Гаденыш, б*я! – жалобно всхлипнула Рита, пытаясь прижаться к дяде Абраму.

– Подожди! – остановил ее рыдания дядя Абрам. – Может эта тьма наступила и не по его воле. В любых городах бывают перебои с электричеством! Рита перестала плакать.

– Расскажи тогда что-нибудь! – попросила она.

И тогда дядя Абрам рассказал ей библейскую историю Лота, о том, как две дочери соблазнили своего отца Лота, чтобы восстановить племя, и как от них пошли две ветви еврейского народа – моавитяне – от сына Моава, которого родила старшая дочь и аммонитяне, от сына Бен-Амми, которого родила младшая дочь.

Рассказ дяди Абрама очень потряс Риту.

Даже не взирая на окружающую их темноту, она весьма громко проявляла свое удивление, перемешанное изрядной долей сомнения.

– Ну, как так можно напоить мужика вином, чтобы он не знал и не чувствовал, кого трахает!

– Это библейская история! – вздохнул дядя Абрам. – Она донесена до нас веками и тысячелетиями!

– Ну и хреновину же ты городишь! – засмеялась она. – Наверняка у них все было по согласию, просто, чтобы облагородить образ своего отца, они сделали вид, что сами его соблазнили!

– А вы что скажете?! – обратился к невидимому продюсеру дядя Абрам.

– Ничего я вам не скажу! – почему-то с обидой в голосе ответил продюсер.

– Эй, ты, бл*дь теле-шоу, включай свет! – крикнула Рита.

И тут же включился свет, хотя вслед за этим продюсер сердито сказал: А что нельзя было сказать, чтоб вышло как-нибудь поприличнее!

– С тобой по-другому нельзя, заштатная морда! – огрызнулась Рита, и вспыхнул свет.

– Гляди-ка, а у него тоже нервишки шалят! – рассмеялся дядя Абрам.

После его слов опять включился свет, и дядя Абрам с Ритой с молчаливой улыбкой поглядели друг другу в глаза.

Как бы не пытался продюсер обрядить их в животное обличие, сквозь него все равно проглядывало человеческое лицо.

Глава 37. Бог простит! Бог всех у нас прощает!

В каком-то странном полузабытьи Эскин обладает Лулу, и даже не чувствует рядом присутствия Ивана Ивановича Секина. Лулу крепко обнимает Эскина и упрямо вводит его туда, в свое лоно, к своей одинокой душе.

Неожиданно Эскин чувствует огромное возбуждение, как будто сатанинский огонь заполняет все его нутро и через чресла выходит наружу.

Легкой нежной рукой Лулу обвивает его шею, и ее губы волшебным цветком соединяются с губами Эскина, и он пьет их небесный сок, их волшебный нектар совокупляющегося бессмертия.

В это мгновенье Эскин как будто просто исчезает, превращаясь вместе с Лулу, в головокружительный сон…

Лулу стонет, и Секин просыпается.

Его голова, лежащая на столе, на тарелке между двух соленых огурцов, видит в сумраке на полу две шевелящиеся фигуры, и он понимает, что это Эскин и Лулу, что они соединяются, несмотря на его полусонное присутствие.

Потом он слышит чьи-то шаги и, повернув голову в другую сторону, видит одним глазом через наполовину раскрытую дверь как красивая голая женщина входит в ванную.

По телу Секина пробегает что-то похожее на ток.

Голая женщина удивительно красива, и в то же время она совершенно лысая и бородатая, отчего весь вид ее являет какой-то мучительный атавизм.

Он тихо встает и так же тихо входит в ванную. Лысая бородачка смотрит на него и хочет что-то сказать, но Секин прикладывает палец к губам и закрывает дверь ванной на щеколду, а потом молча раздевается.

Через мгновение она с улыбкой поворачивается к нему спиной и склоняется над ванной. Секин входит в нее и мгновенно как кролик изливает в нее свое семя.

Она оборачивается к нему злым лицом, и, открыв дверь ванной, молча убегает. Секин плачет.

Он чувствует себя униженным этой случайной связью.

Поддавшись голосу своей внутренней печали, он набирает ванну горячей воды, ложится в нее и уже собирается взять в руку бритву со стеклянной полочки, чтобы вскрыть себе вены, но в ванную входит другая обворожительная женщина, с золотисто-пшеничными волосами.

Она тоже в одежде Евы.

Поймав изумленный взгляд Секина, она прикладывает свой палец к губам, как недавно это делал он, и ему становится смешно, и он беззвучно смеется, но она не обращает на это внимания.

Она закрывает дверь и садится к нему в ванну, а потом ловко раскинув ноги вводит его в себя, и Секин мгновенно воспламеняется. Его безумный порыв вот-вот должен перерасти в мгновенное излияние, но она так сильно прикусывает ему нижнюю губу, что Секин мысленно приостанавливает движение своей плоти, и буквально через какое-то мгновение поддается медленному и осмысленному такту, ее сосредоточенному на глубоком придыхании движению.

И только когда она тихо-тихо вздыхает преувеличенно глубоко, Секин изливается в нее, и чтобы не закричать, сильно сжимает зубами ее нежную шею, оставляя багровый засос. Их уста символически сливаются, и вскоре Секин опять воспламеняется к ней неистовой страстью.

Между ними возникает какой-то волшебный контакт.

Они так ярко ощущают себя, что никак не могут остановиться. Кто-то стучит в дверь в ванной, но они продолжают свое неповторимое соединение, они чувствуют только друг друга, а весь остальной мир для них исчез – растаял, как розовая дымка.

Только излившись в нее раз пять, Секин приходит в себя.

– А с вами было не так уж и плохо, парниша! – засмеялась темпераментная незнакомка, и быстро чмокнув изумленного Секина в наморщенный лобик, тихо выскользнула из ванной, Секину почему-то сразу вспомнилась строчка из пушкинского стихотворения: «Ничтожество меня за гробом ожидает…»

Как ни странно, но этот мгновенный случайный секс то с одной, а то с другой обезумевшей женщиной, обнажил в нем чувство собственного ничтожества, облеченное в грубую форму животного удовлетворения, вызвавшую в нем непроходимую путаницу мыслей и ощущений, будто он,

Секин только что овладевал этими женщинами на какой-то театральной сцене, перед громадной массой людей, которые ему громко аплодировали, с удовольствием продлевая для себя иллюзию условно продолжающегося соития.

Ни с кем не попращавшись, Секин вышел из квартиры Мартынова и вскоре дошел до ночной набережной.

Темная Москва величественно шевелилась в граните. Спокойный и бесстрастный ритм ее дыхания подчеркивал торжественность часа, но главное, его молчания перед лицом небытия.

В какой-то миг он неожиданно почувствовал, что его самого не было, как и не было тех помешанных на астральном проникновении женщин, и все, что было, уже обратно превращалось в незыблемый хаос мироздания.

А в промежутке – чего только не было. Вспышки обманчивого счастья, полеты неумолимой фантазии и яркие, никогда не предсказуемые столкновения с прекрасной женской плотью, и вся другая жизнь, одетая в скучный быт и в постоянство ежедневных катастроф…

Эскин просыпается от крика оккультиста Мартынова. Они с Лулу уже успели одеться, но все еще продолжали дремать на полу в кухне, подстелив под себя его куртку.

– Так серьезные дела не делаются, – вздыхал над ними Мартынов.

– Извините! – встал Эскин, – я совсем не понимаю, о чем вы говорите?!

– Я говорю о том, что эта скотина ушла и даже не попрощалась со мною!

– Кого вы имеете в виду?! – переспросил еще не пришедший в себя Эскин.

– Конечно же, Секина, идиот! – взвыл Мартынов. Лулу неожиданно схватила Мартынова за ухо и пригнула его к полу: Не ругать мой муж! Не ругать!

– Мать твою так и разэдак! – заорал Мартынов.

– Не ругать мой мать! Мой мать не ругать! – кричала Лулу, еще ниже склоняя тело Мартынова, и еще круче выворачивая его ухо. Совершенно обнаженные брюнетка с блондинкой с любопытством выглядывали из-за двери.

– Извините, мы просто чуть-чуть перепили! – оправдываясь перед ними, вздохнул Эскин.

Они с улыбками стали кивать ему в сторону комнаты, делая знаки, чтобы он шел за ними, но Эскин тихо смеялся, а потом опомнившись подошел к Лулу, держащей за ухо Мартынова, и сказал: «Лулу, отпусти, это наш друг!»

– Ай! – удивлено вскрикнула Лулу, отпустив раскрасневшегося Мартынова, чье ухо горело ярко-красным цветком. – Вы простить Лулу! Простить!

– Ладно, прощаю! – Мартынов присел с Эскиным за стол и они, чокнувшись, допили остатки «Пшеничной» водки.

– Лулу любить тебя! – осмелевшая Лулу уже присела на колени к Эскину.

– Хотите, я проверю ваш астрал?! – спросил Мартынов.

– Да, нет уж, спасибо, башку ты засрал, – вздохнул Эскин, – но мне бы хотелось узнать, где находится Аппель Гольц!

– Ну, про это только Эрика может знать, она баба всеведущая! – усмехнулся Мартынов и тут же вытащил из кармана рубашки визитку с телефоном и протянул Эскину:

– Возьмите! Но лучше договоритесь с ней о встрече по телефону, а так сразу про Аппеля не спрашивайте! Сначала просто поговорите об оккультизме, ну и о сексе тоже, а потом и про Аппеля ввернете свой вопросик.

– А почему нельзя сразу спросить про Аппеля? – спросил Эскин.

– Потому что его ищут, – прошептал, склонив к нему голову, Мартынов.

– А кто?! – тоже шепотом спросил Эскин.

– Это не важно, важно, чтоб вы сошли за своего человека! Спросите ее про духов Венеры и какой ее любимый астрал мужчины! Она просто обожает такие вопросики!

– Спасибо! – улыбнулся в ответ Эскин, нежно спихнув с колен Лулу.

– Я вам очень благодарен! – пожал ему руку Эскин, уже вставая.

– А может, еще водочки принесешь?! – жалко улыбнулся Мартынов, оглядываясь на своих смеющихся полуобнаженных женщин.

– Да, нет, мне уже пора, – вздохнул Эскин.

– А не боишься, что порчу на тебя наведу, – хитро сощурился Мартынов.

– Нет, не боюсь, – уже презрительным взглядом окинул его Эскин.

– Ну, извини, если что не так?! —стыдливо усмехнулся Мартынов.

– Бог простит, Бог всех у нас прощает! – вздохнул Эскин и, взяв за руку Лулу, вышел из квартиры оккультиста Мартынова, оставив его с двумя сексуально-оккультными подругами, которые бесстыдно и жадно облизывались, глядя на уходящего Эскина.

Проходя мимо церкви, вместе с Лулу, Эскин вдруг замедлил свой шаг и перекрестился, а затем поцеловал удивленную Лулу.

Когда они уже зашли в редакцию журнала «Секс и оккультизм», Эскин занервничал.

Он вдруг позабыл все те вопросы, с которых советовал начать беседу с Эрикой Мартынов.

Лулу тоже передалось его волнение, и она беззастенчиво покусывала ногти на своих руках.

Эскин взял с нее слово, что она будет все время, пока они находятся в редакции молчать, чтобы не вышло какого-нибудь конфликта или непонимания.

В кабинет Эрики он решил зайти один, оставив Лулу сидеть в холле редакции.

Когда он зашел в кабинет, то сразу ахнул, на письменном столе, спиной к нему, сидела здоровенная лысая тетка в совершенно прозрачном сарафане, больше походящем на рыбачью сеть и громко с кем-то говорила по телефону:

«Я такая вредная, такая глупая и такая несчастная, что скоро как Анна Каренина буду бросаться под поезд!» – на последнем слове она сделала такое сильное ударение, что у Эскина даже зазвенело в ушах.

Однако он не издал ни одного звука и с интересом стал прислушиваться к разговору.

– Так ты говоришь, стал отключать им свет и проверять их реакцию! – громко, по лошадиному захохотала Эрика. – Ну, ты и садист! Ну, раз сильный, так чего же в ангела превращаться! Ну, молодец! А фотки будут?!

Только астрального сияния побольше, не вокруг головы, а вокруг гениталий, дурачина! У тебя что, слова уже в горле застревают?!

Поменьше подглядывай, а то превратишься в зайца! Ты, что, не знаешь, что у зайца глаза всегда открыты?! Ну, ты и даешь! Ну, и что этот Абрам Львович утешает свою подругу даже в темноте?! Забавно!

Эскин вздрогнул, осознав, что речь идет об его отце, и незаметно вышел из кабинета, но Лулу в холле не было.

– И куда она запропастилась?! – разволновался он. – Ни на минуту нельзя оставить!

Лулу же в этот момент беззастенчиво раздевали для фотосъемок женщины-ассистенты.

Когда Эскин зашел в кабинет, к Лулу подошел солидный пожилой мужчина в золотых очках и спросил, хочет ли она подзаработать?!

Помня наказ Эскина ни с кем не говорить, Лулу молча улыбнулась. Тогда этот тип спросил ее, хочет ли она сняться для обложки их журнала.

Лулу опять молча улыбнулась. Тогда журнальный фотограф думая, что она дала ему свое согласие, молча увел ее за собой, взяв за руку, в павильон.

Там не давая ей опомниться, ассистентки фотографа быстро ее раздели, усадили на макет древней гробницы с египетскими иероглифами, с силой раздвинули ноги, а в руки между ног дали большую медную курительную чашу, от которой золотой шланг вставили ей в рот и подожгли чашу и множество курительных благовонных палочек.

Лулу от страха молча улыбалась и делала все, что ей говорили. Через час ее быстро одели, и фотограф сунул ей в ладонь бумажку в сто евро, а потом вытолкал за дверь.

– Где ты была?! – закричал на нее Эскин, хватая ее за плечи и сотрясая все ее тело.

– Бог простит! Бог всех простит! – заплакала Лулу, и Эскин тут же ее при всех обнял, поцеловал и осторожно вывел из редакции.

Глава 38. Живая жизнь в искусственном раю

Дядя Абрам как будто заново появился весь из сна. Всего каких-то несколько мгновений отделявших их с Ритой от следующей комнаты, и они уже оказались в земном раю.

Постоянно горящее и греющее их искусственное солнце, прекрасное темное море, пусть даже с голографической полоской горизонта, исчезающий где-то вдали золотистый песок со множеством прекрасных круглых камней и морских раковин, множество фруктов, которые постоянно возникали под тенью одного и того дерева, похожего на пальму, и горные хребты сказочных исполинов, встающих над морем создавали искусственный рай, но из него все равно не хотелось уходить.

Питаясь одними сочными фруктами, они даже не ощущали жажды от воды.

Единственно, чего они не столько испугались, сколько застеснялись, так это своей похоти, возникающей постоянно от этой дурманящей жары и какого-то странного аромата, всегда еле уловимого, но необъяснимо прекрасного и сразу же пробуждающего в них желание.

– Вот это жизнь по кайфу, – улыбнулась Рита, и быстро оседлав дядю Абрама, стала изощренно доводить его до оргазма, вся, срываясь с него и снова впуская его в себя, постепенно, пока его семя безумным фонтаном не брызнуло в нее. Рита одарила его, в благодарность своей нежной улыбкой, и дядя Абрам расплакался.

– Что это ты, разнюнился? – удивилась Рита.

– Это я от счастья! – улыбнулся сквозь слезы дядя Абрам. – Мне еще никогда не было так хорошо!

– Конечно, все по кайфу, старичок, только не реви, – Рита встала как пьяная и нырнула в море. Оно было не очень глубоким, и в нем не плавала рыба, и не росли водоросли, но все равно им оно казалось великолепным.

– Эх, Ритка, а мы ведь с тобой деградируем, – жалобно прошептал дядя Абрам, – слушай, давай уйдем отсюда, я вижу за деревом дверь в скале.

– Да, успеем, х*й ли нам торопиться, – обиделась Рита.

Однако дядя Абрам все равно беспокоился, постоянно горящее сверху солнце уже понемногу стало сводить его с ума.

Трое суток они лежали под ним и чуть ли не каждый час совокуплялись. Он понял, что в этих фруктах что-то было, что мгновенно делало его половым гигантом, но он также и осознавал губительные последствия, которые могут быть после.

Когда он сказал о своем предположении Рите, она засмеялась, она была уже вся во власти чар этого искусственного Эдема.

И все же дядя Абрам явственно ощутил шаги приближающейся Смерти. У него уже заболела голова и он стал с трудом дышать.

Маленькое искусственное море на какой-то миг освежило его и снова в нем стало просыпаться желание.

Желание как жало вползало в его душу, и он уже с каким-то остервенением бросался на Риту и одним рывком загонял в нее своего зверя.

Еще он долго не мог излить свое семя и теперь часами терзал ее беременное тело. Рита уже плакала, испугавшись за ребенка, но дядя Абрам был неутомим.

Ее слезы только усиливали ее желание, его безумную похоть.

– Еще немного, – шептал он, – потерпи еще чуть-чуть!

Хотя стоило ей дотянуться до яблока, лежащего под деревом и съесть его, как она сама с волнующим остервенением кусала его губы и стискивала в своих объятиях его горячее тело.

Оргазм был настолько ярким и ослепительным, что они оба захлебнулись в слезах, как и в громких криках, объединившихся в одно великолепное звучание их насытившихся на какое-то мгновенье тел…

И именно в эту секунду дядя Абрам понял, что может сейчас увезти Риту за собой, дальше, через эту самую дверь в скале.

Он взял ее за руку, помог ей подняться и накинуть на себя мокрый халат, который до этого она успела постирать в искусственном море.

– Бог не фраер, шельма метит! – засмеялась Рита, уводимая за ручку дядей Абрамом в новое неведомое пространство.

– Если бы не ты, старичок, я бы давно уже, б*я, сошла с ума, – шепнула она ему в спину.

Дяде Абраму не понравилось, что она его назвала старичком, хотя сама фраза была ему по душе.

Он хотел сделать что-то приятное Рите и поэтому поднял один красивый голубовато-зеленоватый камень округлой формы и протянул Рите, прежде чем открыл дверь в скале.

Совсем неожиданно они вышли в искусственное поле, по сторонам которого стелились бледные иллюзорные горизонты.

Эти горизонты вздрагивали от их дыхания как испуганные животные.

Прохладный ветер слегка раскачивал одинокое дерево, на ветке которого висел маленький игрушечный домик.

Справа высилась в тумане какая-то башня, а на ее остроконечной крыше крутился скрипящий флюгер, немного подальше от башни виднелась маленькая деревня, прибившаяся к крохотной церквушке.

Дяде Абраму очень хотелось приблизиться к этой деревушке и зайти в каждый дом, хотя он и знал, что этого никогда не произойдет, ибо этот мир был всего лишь нарисован или создан искусным художником как макет собственных или чужих видений.

– Ни х*ра себе, – прошептала Рита, оглядываясь по сторонам, – теперь и выход х*р найдешь.

– Пожалуйста, не ругайся, – попросил ее дядя Абрам.

– А х*ли тут не ругаться, если мы с тобой уже конкретно попали!

Рита попыталась своей зажигалкой поджечь искусственный лист на таком же искусственном дереве, но он не загорелся.

– Пожара не будет, – грустно покачала головой Рита. Искусственное солнце стало уже медленно гаснуть.

Под их ногами стелилась тоже искусственная трава.

Совсем неожиданно над ними пролетела птица, но она пролетела, не отбрасывая собственной тени, из чего дядя Абрам сделал вывод, что это была голографическая птица, мертвый двойник живой птицы, холодный отпечаток бьющегося сердца.

– Даже напиться нельзя! – пожаловалась Рита.

– А тебе нельзя, – возразил дядя Абрам.

– Сейчас мне все можно, – философски вздохнула Рита.

Тут же откуда-то сверху к ней под ноги упала бутылка «Анисовой» водки.

– Ништяк! – повеселела Рита и тут же распечатав бутылку, глотнула.

– Отдай! – вырвал у нее из рук бутылку дядя Абрам. – Подумай, дура, что тебя ждет! – и чтоб ей не было обидно, вылил все содержимое бутылки в траву.

– А ты что знаешь, что нас ждет?! – обиженно вздохнула Рита.

– Не знаю, но хочу глядеть на этот мир с трезвой головой, – дядя Абрам опять зачесал бороду. Как он уже успел заметить, она всегда чесалась на нервной почве.

– Да, разве это мир?! Так, одна херовая декорация, – возмутилась Рита.

– Самое скверное, что по этим декорациям совершенно невозможно узнать ни характер, ни душевные качества нашего мучителя, – заметил дядя Абрам.

– Достаточно того, что этот разпи*дяй запер нас в клетку, – откликнулась Рита, присев спиной к дереву.

– Однако кого-то заперли по его собственной воле, – веско заметил дядя Абрам.

– Ну, виновата я, ну, черт попутал! Куш хотела сорвать! – Рита заревела, а дядя Абрам присев рядом с ней, стал поглаживать ее ладонью по головке.

– Он не один, – прошептал дядя Абрам.

– Что не один?! – переспросила шепотом Рита.

– Слишком большие средства вложены в наше с тобой заключение, – пояснил свою мысль дядя Абрам.

– Ну и что из этого?! – озадаченно прошептала Рита.

– А х*р его знает! – вздохнул глубоко дядя Абрам. – Он макает свой нож в нашу кровь как в чернила!

– Уж это точно, – поежилась Рита.

– А у тебя было когда-нибудь желание расстаться с жизнью? – спросил дядя Абрам.

– Было, еще в лагере, когда меня ни за что отпи*дили!

– А сейчас?!

– А сейчас я беременная и вся в ожидании ребятеночка! – улыбнулась простодушно Рита.

– Это хорошо! – дядя Абрам немного приободрился и прижал головку Риты к своей груди. Постепенно искусственное солнце гасло, и они засыпали.

– Знаешь, я очень счастлив, что встретил тебя, – прошептал дядя Абрам, – даже если бы я знал, чем для меня все это обернется, я бы и тогда хотел встретить тебя!

– Такое бывает, наверное, только раз, старичок! – зевнула Рита.

– Пожалуйста, не называй меня старичком, я еще не такой старый!

– А я не из-за старости, а из-за опытности тебя так окрестила!

– Ну, тогда ладно, – дядя Абрам улыбался в темноте, обнимая Риту, пока совсем не заснул. Рита уже давно спала, разговаривая, сама с собой во сне.

– Абрамчик! – шептала она. – Вынь скорее пальчик, а я тебе сделаю подарчик и открою ларчик!

Во сне она открывала свой животик как дверку, и оттуда выходил своими ножками здоровый краснощекий бутуз.

Потом откуда-то выныривал нахальный продюсер и уводил мальчика с собою за ручку. Рита громко закричала во сне и проснулась.

– Что с тобой?! – спросил в темноте дядя Абрам.

– Да, какая-то х*рня наснилась, спи! – попросила Рита и дядя Абрам опять уснул.

Ему снилась Рита, сидящая с ним в лодке. Они плыли по морю, оно было сначала очень спокойным и безмолвным, но потом разыгрался ужасный шторм. Дядя Абрам держал уже не весла, а Риту и очень боялся ее потерять.

– Он не может нас превзойти, а поэтому старается измучить! – засмеялась вдруг Рита, и схватив его за руку, поднялась с ним в небо. Их слепило солнце, временами мочил из туч дождь, но они поднимались все выше и выше.

– Это должно было случиться, – прошептал за их спиной продюсер.

И в его голосе дяде Абраму послышалось запоздалое раскаянье. Какие-то люди отовсюду смотрели на них и плакали, и чем больше они плакали, тем больше продюсер вытаскивал у них денег.

«А это все-таки живая жизнь, пусть даже и в искусственном раю», – подумал дядя Абрам и окончательно провалился в глубокий сон.

Глава 39. Мир полон мышиных восторгов

Эскин почти сразу же понял, что эта самая Эрика тоже замешана в пропаже его отца.

И ее необычный разговор с тем самым продюсером по телефону лишний раз подтверждал, что он имеет дело с хорошо организованной мафией, которая закрывает где-то людей, мучает их, снимает на видео, и потом наслаждается полученным результатом!

У него появилась мысль обратиться за помощью или за советом к Ивану Ивановичу Секину, тем более что он уже выяснил, что Секин ненавидит всех этих магов и оккультистов.

Разумеется, что он также решил исподтишка понаблюдать за этой самой Эрикой, которая может вывести его на продюсера, но организовывать слежку в одиночку он боялся.

Уже в кабинете у Эрики подслушивая их разговор, он осознал, что эти люди очень опасны, и что подвергают его отца различным пыткам-экспериментам.

Конечно, он не знал, как человека можно мучить темнотой, но уже сама постановка вопроса превращала дядю Абрама в жертву самого немыслимого масштаба.

О подруге своего отца он как-то особо не задумывался, поскольку питал к ней неприязнь из-за того, что именно по ее вине распалась семья его родителей.

У Эскина было так много мыслей, что он почти не слышал того, что говорила ему Лулу, когда они вдвоем шли к Ивану Ивановичу Секину.

– Лулу обижаться тебя! – дернула его за рукав Лулу. – Ты совсем не слышать Лулу!

– А? Что?! – пришел немного в себя Эскин.

– Лулу будет обложка журнала! – и она с хитрой улыбкой протянула ему сто евро.

– Черт! Только этого нам не хватало! – заругался в сердцах Эскин.

– Ты не любить Лулу! Ты не хотеть обложка! – обиделась Лулу.

– Твой Мабуту тебя искать! – заговорил, подражая ей, Эскин. – Твой голова не думать!

Лулу заметно растерялась. Упоминание о Мабуту превратило ее в робкого и послушного попугая, повторяющего вслед за Эскиным:

– Мабуту искать Лулу! Лулу не думать!

Только исцеловав ее всю в тени большого и раскидистого клена, Эскин немного успокоил Лулу.

Иван Иванович Секин находился в полном замешательстве. Совершенно неожиданно он вспомнил, что в самый последний раз, когда он овладевал у себя на квартире Тамарой, используя чудодейственную мазь оккультиста Мартынова, было буквально за день до ее «критических дней».

И уже после, когда он захотел продолжить использование этой мази, она отказалась, объяснив ему причину своего отказа, но только потом у него ничего с ней не было.

– Тамара, Тамара, как же это так?! – вздыхал Секин, выпивая в одиночестве водку.

В этот момент, к нему пришла Алла, девушка с огненно-рыжими волосами, пленившая Секина своим сексуальным волшебством, с которой он познакомился в читальном зале их библиотеки в Акдемии, и узнав, что она пишет курсовую по древне-римскому праву, пообещал дать ей дискету с уже готовой курсовой на эту же тему.

Он, конечно, схитрил, поскольку никакой курсовой у него не было, но желание завлечь и соблазнить эту девушку было настолько велико, что он пошел на эту беззастенчивую ложь.

«Вообще-то, ложь это такой уж большой грех, – мысленно оправдывал себя Секин, помогая Алле раздеться и пройти в комнату. В этот момент прозвенел звонок, и удрученный Секин пошел открывать дверь. Появление Эскина с Лулу очень его расстроило.

– Что это ты такой расстроенный, – засмеялся непринужденно Эскин, подталкивая Лулу в спину, чтобы она смелее заходила в квартиру.

– Да, так! – смутился Секин, проводя их на кухню. Секин из уважения открыл новую бутылку водки и быстро сварил пельменей. «Как же на него положиться, если он так часто пьет», – подумал, огорчаясь Эскин.

Вскоре из комнаты вышла к ним Алла. Но ней был легкое розовое платье, создававшее обманчивое впечатление, что под ним ничего не было, отчего Эскин испытал некоторое возбуждение.

– Лулу запрещает тебе глядеть женщина! – нахмурилась Лулу.

– Меня зовут не женщина, а Алла! – улыбнулась она и присела рядом с Эскиным.

– Вы уж извините, что я вас не познакомил, – начал оправдываться Секин.

Потом все выпили водки, закусили пельменями, и даже немного развеселились. Алла словно не замечая хмурого взгляда Лулу, глядела на Эскина влюбленными глазами. Ее жгучий и пронзительный взгляд обворожил Эскина, и даже на некоторое время лишил дара речи.

Вскоре Эскин все же решился рассказать Ивану Ивановичу Секину о мучавших его проблемах, делая особое ударение на своей личной неприязни к оккультистам, по-видимому надеясь, что Секин его обязательно поддержит.

Однако Секин проявил удивительное равнодушие и даже попытался защищать оккультизм как особую науку.

– Да при чем здесь наука, – вмешалась в разговор Алла, – он же тебе об этих извращенцах говорит, а не о науке!

Неожиданно Эскин влюбился в Аллу, и уже ни от кого не скрывал своих чувств.

Лулу жалобно дышала ему в затылок, чуть слышно постанывая от дикой ревности.

– Вы совершенно правы, – улыбнулся Эскин Алле, – я просто хотел, чтоб Иван Иваныч дал мне совет или помог спасти моего отца и вытащить из лап этих свихнувшихся астралопитеков!

– Да, без этих бы астралопитеков не было бы истинного понимания всех сокровенных тайн природы и человека! – возмутился Секин, он уже еле держался на стуле.

Прозанимавшись всю ночь сексом с астральными женщинами Мартынова, а потом употребив изрядное количество водки, он уже ничего не соображал, хотя машинально повторял общеизвестные фразы.

– Никакую науку и тем более ученых, этих, как его, оккультистов, ни за что нельзя ругать! – размахивал перед носом Эскина руками Секин.

– Не обращайте на него внимания, он просто пьян, – шепнула Алла Эскину на ухо.

– Я пьян?! – захихикал Секин. – Нет, сударыня, это вы пьяны!

Эскин захотел уйти, он уже понял, что Секин действительно сильно пьян, и от него ничего не добиться.

– Нам пора, – встал он из-за стола, но в этот момент раздался звонок в дверь.

– Подождите, я уйду вместе с вами, – сказала Алла и вышла в коридор.

Вскоре из коридора послышался шум, звон посуды и чьи-то крики:

– Сука! Тварь! Я сейчас тебя размажу по стенке!

Эскин тут же выглянул в коридор и сразу увидел Тамару, ловко вцепившуюся в огненно-рыжие волосы Аллы.

– Помогите! – всхлипнула Алла, жалобно бросая на Эскина томные взгляды. Эскин поддался искушению, и заломав Тамаре руку, помог Алле освободиться от ее злых пальцев, которыми она все-таки успела расцарапать Алле левую половину лба и правую щеку.

Вбежавший в коридор пьяный Секин ничего не понял, и поэтому сразу с кулаками набросился на Эскина. Следом, выбежавшая за ним Лулу не просто встала на защиту Эскина, а умудрилась в порыве отчаянной борьбы откусить Секину кусочек левого уха.

– Мамочки! – заорал бедный Секин, увидев на полу кусок своего уха, который со злобой выплюнула Лулу, и рухнул как подкошенный на пол, при этом еще ударившись затылком об стену и разбив висевшую на ней тарелку с надписью «Астрология – мать, Оккультизм – отец, Алхимия – дочь», украшенную цветами.

– Ё-пэ-рэ-сэ-тэ, – вздохнул Эскин.

– Ой, мамочки, да что же она наделала! – заревела Тамара. Одна Алла задумчиво улыбалась, глядя на Эскина влюбленными глазами.

– Да, он просто устал и спит! А это, – Эскин поднял оторванное ухо и рассмеялся, это оказался не съеденный Лулу пельмень, который в полумраке коридора всем показался оторванным ухом Секина.

– За это надо выпить! – сказала Тамара и вытащила у себя из-за пазухи новую бутылку водки.

– Нет, спасибо мы уже напились, – с иронией поглядел на нее Эскин.

– Ну, как хотите, – обиделась Тамара, оглядев по-хозяйски спящего Секина.

– А вы уже разобрались?! – спросил Эскин Тамару и Аллу.

– Простите, я совсем не то подумала, – поглядела на Аллу Тамара, густо краснея.

«Мир полон мышиных восторгов, – подумал про себя Эскин, – стоило нам только испугаться „оторванного уха“, как все тут же присмирели. А все благодаря Лулу, которая бросилась на его защиту, даже с недоеденным пельменем».

– Я не хотел пугать Иван, – пробормотала испуганная Лулу. Эскин в ответ рассмеялся и поцеловал ее.

– Вы счастливы?! – сразу поинтересовалась Алла.

– Мир полон мышиных восторгов, – шепнул ей Эскин, – а я полон и вами, и Лулу, и еще я очень счастлив!

Глава 40. От слов о бессмертии к звездам

Везде царил абсолютный мрак и гробовое молчание. Казалось, весь мир навсегда уснул.

Дядя Абрам с Ритой уже устали вглядываться со страхом в темноту и искать выход.

Двери как будто нигде не существовало.

Было ощущение, что продюсер разгневался на них за то, что он решили покинуть его искусственный рай, и теперь им мстил с помощью этой пугающей темноты.

Некоторое время они кричали, пытаясь вызвать продюсера на беседу, но тот молчал, а его молчание было красноречивее всяких слов. От безумного страха, нападающего на них, они все чаще и чаще совокуплялись, будто надеясь найти в теле свой дом, сулящий благотворную защиту.

Действительно, какое-то временное успокоение они находили в страстных объятиях, но проходил какой-то час, какая-то минута и ужас снова охватывал их сознание.

Влажная покатость округленных стен, до которых они дотрагивались руками, говорила о законченности окружающего их пространства.

– У меня такое ощущение, что эта сволочь, на х*й, нас с тобой опять замуровала, – чуть слышно шептала Рита.

– А ты плюнь на все, здесь все искусственное, и темнота, и смерть, – попытался успокоить Риту дядя Абрам.

Прижимаясь губами к ее щеке, он чувствовал прекрасную солоноватость ее стекающих слез. В темноте любые ощущения становятся ярче и безумнее.

– Смерть не может быть искусственной, – ответила Рита.

Она плакала беззвучно, чтобы не огорчать дядю Абрама, но дядя Абрам трогал губами ее мокрые щеки и проглатывал в себя так же беззвучно ее слезы. Ему казалось, что чем больше он проглотит ее слез, тем скорее они выйдут на свет.

– Ты не боишься?! – спросила Рита.

– Боюсь! – честно признался дядя Абрам. – Но ты со мной рядом и мои страхи куда-то улетают!

– Эх, сладкий ты мой, как же я счастлива, что ты у меня есть, – вздохнула Рита.

В эту минуту дядя Абрам положил свою руку на ее большой пульсирующий живот.

Ощущалось, что там внутри происходит что-то невероятное.

«Размножение, оно как взрыв Вселенной, из каждой клетки вырывается мое безумное «Я», – подумал дядя Абрам.

– Расскажи мне что-нибудь, – попросила Рита, – в прошлый раз ты мне что-то рассказывал о дочерях Лота, соблазнивших отца, и развеселил меня!

– Хорошо, – сказал дядя Абрам, – я тебе расскажу легенду – миф колумбийского племени улинкитов.

Фактически на этой легенде основывается вся их вера в бессмертие человека и в его божественное происхождение.

Их герой – это богочеловек Эльх, который часто принимает вид ворона. О его рождении рассказывается как о непорочном зачатии. Всех его братьев убил злой дядя – брат матери.

Тогда по совету мудрого старца женщина проглатывает разгоряченный огнем камень и родит героя.

Дядя пытается убить Эльха, бросает его в море, но тот спасается на челноке и поднимает такой страшный потоп, что от него гибнет и злой дядя и все живущие на земле люди, а сам Эльх и его мать превращаются в воронов и улетают ввысь и там прилепляются к небесному своду и дожидаются, пока не кончится потоп.

Однажды Эльх решил похитить небесные светила у хитрого и могущественного вождя, который держал все звезды в трех сундуках под хорошим запором, оберегая свою прекрасную дочь.

Для того, чтобы проникнуть в девушку, Эльх превращается в соломинку и прилипает к чаше, из которой она пьет. Проглотив соломинку, она родит сына.

То есть возвращает из себя проникнувшего в нее Эльха, который потом и похищает светила у своего деда. Вот такая история!

– И в чем же тогда проявляется их вера в бессмертие?! – спросила Рита.

– А разве сами превращения Эльха в ворона, в соломинку, само происхождение его от раскаленного огнем камня, который глотает его мать, это не намеки на само бессмертие?! – ответил вопросом на вопрос дядя Абрам.

– Да, это просто сказка, – усмехнулась Рита.

– Может, это и сказка, но она дает представление о том, что люди уже в далеком прошлом несли в себе знание о потустороннем мире, пусть они и не могли сказать, где кончается один мир и начинается другой, зато они видели, как зримый и невидимый мир переплелись между собой.

Так мужчина, посеяв свое семя в женщине, сам же из нее и рождается, то есть в самом акте они уже ощущали выходящее из него бессмертие!

В конце концов, они чувствовали свое бессмертие, а это уже многое значит!

– Но если человек бессмертен, то куда же делись все люди прошлых времен?! – спросила Рита.

– Древние люди считали, что их душа находится в вечном странствии, а поэтому и превращали своих героев то в зверей, то в птиц, – задумчиво прошептал дядя Абрам.

– А сам-то ты как думаешь?!

– Я думаю, что человек не раз и не два может даже при жизни побывать на том свете, находясь, то во сне, то в обмороке, – с улыбкой ответил дядя Абрам.

– Ой, а мне недавно такой кошмар приснился, – торопливо заговорила Рита, – будто мой живот как дверка открывается, а оттуда выходит наш прекрасный мальчик, а потом его за руку куда-то уводит продюсер! – на последнем слове Рита заплакала.

– Не плачь, дорогая, – дядя Абрам обнял ее. В этот миг он хотел ею обладать сколько угодно, утешая как угодно, лишь бы только никто не дотронулся до нее! И лишь бы она всегда оставалась его женщиной!

Окружающая их темнота уже не казалась дяде Абраму страшной реальностью, даже наоборот, эта темнота в какой-то степени защищала их, как чрево матери защищает живое дитя в форме зародыша, зарождающейся жизни.

Жажда, которой они мучились, как-то переборола сама себя, и их увлек взаимный разговор о бессмертии.

Они были интересны друг другу, а самое главное они уже чувствовали, что не могут друг без друга жить.

– А я думаю, что Любовь доказывает наше Бессмертие лучше всего, – прошептала Рита, и дядя Абрам с ней согласился.

– Между прочим, я сказал то же самое, – заметил дядя Абрам, – только я говорил не про Любовь, а про акт, хотя под актом и подразумевал Любовь, обращенную в действо!

– А я думала, что актом ты называл один только трах, – засмеялась Рита.

– Да, что это за смех такой?! – раздался из темноты сердитый голос продюсера.

– А вы, наверное, хотели, чтоб мы плакали?! – с иронией спросил его дядя Абрам. – Или отвешивали вам комплимент за высокое качество пытки!

– Я не желаю слушать вас! – взвизгнул продюсер. – Вы уже действуете мне не нервы!

– Можно подумать, ты на нас не действуешь, дерьмо вонючее! – усмехнулась Рита.

– Ну, ладно, вы еще пожалеете об этом, – пропыхтел продюсер и замолчал.

Одновременно с его молчанием зашумела вода. Она лилась сверху бурными потоками, как будто тропический дождь, вода прибывала с бешеной скоростью. Дядя Абрам с Ритой встали, обняв друг друга.

– Держись за меня, – сказал он и ухватив Риту за локоть, поплыл с ней в темноте.

Как ни странно, но стен вокруг не было, а вода сверху падала и падала.

Вскоре дядя Абрам уткнулся в стену, нащупав рукой, приделанную к ней лестницу, и подтолкнув к ней Риту, помог ей по ней подняться, и сам полез за ней следом. Тут же вода перестала течь.

– Ну и как вам водичка?! – раздался, совсем рядом, веселый голос продюсера, но они промолчали, продолжая подниматься все выше и выше.

– Молчите, значит, боитесь, а боитесь, значит, уважаете! – засмеялся продюсер.

– И когда он заткнется?! – прошептала Рита.

– Наверное, когда рак на горе свистнет, – вздохнул дядя Абрам. Они поднимались все выше и выше, хотя лестница не кончалась и казалась им бесконечной.

– Отзовитесь детки, я вам дам конфетки! – заржал по-лошадиному продюсер.

– Только молчи, – прошептал дядя Абрам.

– Я уже устала подниматься, – пожаловалась Рита.

– А ты представь себе, что мы уже совершаем побег.

– О, если бы?! – простонала Рита, но все же продолжала восхождение по лестнице.

– Ну, что придурки, все молчите?! – теперь голос продюсера звучал где-то в отдалении, как будто из другого пространства.

– Здесь какой-то люк, – прошептала Рита. Дядя Абрам подтянулся к ней и действительно обнаружил потолок с круглым отверстием люка.

Он попытался его открыть, но люк не поддавался.

Тогда он стал внимательно прощупывать края люка и вскоре обнаружил задвижку.

Он осторожно потянул задвижку на себя и открыл люк.

Огромное звездное небо и множество светящихся огнями зданий Москвы наполнили их души радостью.

Они закрыли люк и взглянули с крыши вниз. Земля оказалась такой далекой как несбыточная мечта и Рита заревела.

Дядя Абрам обнял ее. Он слышал, как громко бьется ее сердце, и как тихо шевелятся ее спутанные волосы, еще он почувствовал запах ее тела.

Этот запах был теплым и сладостным как само молоко, и, уткнувшись носом в ее шею, дядя Абрам до конца прочувствовал в себе прилив светлой нежности.

Глава 41. Разговор о Сизифе, или 1 процент абсолютного срыва

Только после того, как они вышли из квартиры Ивана Ивановича Секина, Эскин понял, что нужно надеяться только на самого себя.

Правда, это ощущение было приглушено чувством необъяснимой любви, возникшей у Эскина с Аллой, она решилась ему помочь, а может заодно и отбить Эскина у Лулу. Лулу будто угадывая заветное желание Аллы, сразу же поднесла к ее носу кулак и сказала: Алла блядовать! Лулу морде давать!

– Не бойся, поэтесса, я просто хочу вам помочь, – засмеялась Алла. Эскин покраснел, вообще он всегда краснел, когда кто-то не мог его поделить.

Неожиданно Алла предложила обратиться к одному знакомому из Службы Федеральной Безопасности.

Леонид Маркович Кон действительно оказался нужным Эскину человеком, хотя и отчитал Аллу за то, что она без предупреждения заявилась к нему со своими друзьями на Лубянку.

Особенно его поразила Лулу, глядя на нее, Леонид Маркович долгое время молча ее разглядывал, потом нажал у себя на клавиатуру компьютера, и на экране его монитора сразу же высветилось лицо Лулу, с надписью внизу: «Разыскивается Лулу – принцесса и жена принца Мабуту», далее более мелким почерком шла ее биография, год рождения, образование и другие менее интересные подробности из ее жизни.

– Вы знаете, что за вашу поимку принцем Мабуту обещано вознаграждение в полмиллиона долларов?! – спросил их Леонид Маркович.

Лулу тут же съежилась от его взгляда, но очень торопливо заговорила:

– Лулу не любить Мабуту! Лулу бояться Мабуту! Лулу любить его! – и плачущая Лулу обняла смущенного Эскина.

– Ладно, не беспокойтесь, – усмехнулся Леонид Маркович, – если так надо, дадим команду «Отбой!» Своих мы никогда не трогаем! Правда, Алла! – и Леонид Маркович довольно приветливо улыбнулся Алле.

– Конечно, – согласилась Алла.

– В общем, все, что в моих силах, я для вас сделаю! —Леонид Маркович достал из сейфа бутылку пятидесятилетнего армянского коньяка.

– Это откуда у вас?! – удивился Эскин.

– Друзья из Еревана привезли, – хитро сощурился Леонид Маркович, – ну, рассказывайте, что там у вас?! Какие проблемы ко мне привели?!

И Эскин, ободренный улыбчивыми взглядами Аллы и Леонида Марковича, довольно быстро изложил свою историю. Потом Леонид Маркович куда-то вышел на минуту и, вернувшись, нарезал тонкими ломтиками лимон, посыпав его порошком кофе.

– Ну, вот, готово! – сказал он и разлил коньяк по крохотным серебряным рюмкам.

– Ну, за знакомство, – провозгласил он свой тост и они выпили.

«Может, зря я сюда пришел, – подумал с тоской Эскин, – ведь он обещает помочь, даже не зная меня!»

После четвертой рюмки Леонид Маркович спросил его, как он относится к Сизифу.

– К какому Сизифу?! – не понял Эскин.

– К мифологическому герою древней Греции, – пояснил Леонид Маркович.

– Никак, – пожал равнодушно плечами Эскин.

«Мало того, что ничего не делает и не собирается делать, так он еще издевается», – вздохнул Эскин.

– А зря, Сизиф – это мой любимый герой, – улыбнулся Леонид Маркович.

– Дорогой, но он же занимается бесполезным трудом, таскает камень в одну и ту же гору, пока он у него не сорвется с той же самой горы, – весело засмеялась Алла.

Мимоходом она почувствовала или ей показалось, что Эскин приревновал ее к Леониду Марковичу, а это сильно обрадовало Аллу.

– А, на мой взгляд, Сизифу нет равных среди героев древней Греции, – обвел всех серьезным взглядом Леонид Маркович, – вспомните, из-за чего он был наказан и попал в Аид. Сизиф был зажиточным коринфянином, презиравшим богов и саму смерть.

Однажды Зевс увидел прекрасную Эгину, дочь речного бога Асопа, и похитил ее прямо на улице Коринфа. Тогда ее отец стал расспрашивать коринфян об этом происшествии, но никто не хотел ему говорить правду, опасаясь гнева Зевса, а мудрый Сизиф сразу же увидел в этом прекрасную возможность помочь своему городу.

В то время одной из самых мучительных проблем Коринфа было отсутствие источника воды внутри городских стен, отчего коринфянам приходилось носить воду издалека.

Тогда Сизиф обратился к речному богу Асопу и предложил сведения об Эгине в обмен на воду. «О, Боже, я же не предложил ему никаких денег в обмен на его помощь», – подумал Эскин.

– Мало того, Сизиф уже придумал, что может сделать этот Асоп, а именно изменить течение реки таким образом, чтобы река заструилась внутри городских стен, не причиняя вреда городским жилищам. Асоп согласился, у него не было выхода, – засмеялся Леонид Маркович и снова разлил коньяк по рюмкам.

– Асоп явился к Зевсу и забрал у него свою дочь. Зевс был в такой ярости, что тут же обратился к своему брату Аиду, владыке мертвых, чтобы тот послал за Сизифом Смерть – Танатоса.

– Короче заказал его киллеру, – усмехнулась Алла.

– До чего ж ты ушлая, – похвалил ее Леонид Маркович, – а дальше произошло вот что! Танатос явился в мир живых людей и развеселился, ведь под землей он видел одни только ужасные вещи, и поэтому весьма легкомысленно принял радушное приглашение Сизифа, позвавшего разделить с ним трапезу.

Они сидели вместе за одним столом, шутили и смеялись, – хитро поглядел на Эскина Леонид Маркович, – а потом Сизиф предложил взглянуть Танатосу на пару наручников его собственного изготовления.

Танатос пребывал в игривом настроении и в шутку надел их, но через некоторое время он понял, что попал в ловушку, и стал пленником Сизифа.

– Надо же какой легкомысленный киллер, – засмеялась Алла.

– А после этого изменился весь мир на Земле. Никто больше не умирал, – ни люди, ни звери, ни растения.

Узнав, что Танатос попал в плен, боги забеспокоились, ведь без Смерти Земля могла быть перенаселена.

Смерть являлась одним из рычагов, с помощью которых боги управляли людьми. Больше всех разгневался Арес – бог войны.

Он горько жаловался, что без Смерти война лишается всякого смысла, и солдаты павшие в бою тут же встают и продолжают сражаться дальше.

А люди радовались, они быстро заметили, что из них никто не умирает! И решив, что они будут жить вечно, они предались веселью. Жены побросали мужей. Мужья жен, все стали любить друг друга и пить вино.

– В общем, мир превратился в бардак, – с улыбкой прокомментировала речь Леонида Марковича Алла.

– Мир нельзя бардак, бардак плохо, – смущенно прошептала Лулу, и все сразу рассмеялись.

– Правда в этом была и печальная сторона, – перестал смеяться Леонид Маркович, – те, кто тяжело болел и страдал, продолжали болеть и мучиться! И тогда Зевс еще больше разгневался и послал Ареса освободить Смерть – Танатоса и схватить Сизифа. Арес так и сделал, он отвел душу Сизифа в Аид.

– Бедный Сизиф, – сочувственно вздохнула Алла.

– Но у Сизифа в запасе была еще одна хитрость, – улыбнулся Леонид Маркович и снова разлил коньяк по рюмкам, – за хитрость! – сказал он, и все чокнулись и выпили.

– И какая же это была хитрость?! – спросила Алла.

– Когда боги исторгали из него душу, Сизиф велел своей жене не хоронить свое тело.

Прибыв в царство мертвых, Сизиф пожаловался Аиду, что не может оставаться там, поскольку его тело не погребли должным образом и не совершили необходимых обрядов.

Услышав об этом, Аид даровал Сизифу три дня, чтобы он мог уладить все свои дела.

– Ну, до чего же хитрый мужик, – со смехом сказала Алла и неожиданно уткнулась головой в плечо Эскина и уснула.

– А что было потом?! – спросил Эскин, приобняв спящую Аллу.

– А потом Сизиф и не подумал возвращаться в царство мертвых. Он снова обманул богов, и после этого еще много лет прожил на земле, любуясь красотой земного мира.

Боги звали его, угрожали, совершали всякие грозные знамения, но Сизиф не обращал на них никакого внимания, и поэтому потребовалось особое распоряжение Зевса, чтобы Гермес схватил непокорного и препроводил в царство мертвых, что Гермес и сделал.

И вот за все это Сизифа приговорили к бесполезному труду, таскать тяжелый камень на гору, который все время срывается.

– И чем же он вам понравился?! – спросил Эскин, стараясь не замечать гневных взглядов Лулу.

– Тем, что Сизиф сознавая абсурдность своей жизни, не боялся противопоставить себя богам, – ответил Леонид Маркович.

– Извините, Леонид Маркович, я вам не предложил денег за вашу помощь, и поэтому…

– Мне не надо никаких денег, – нахмурился Леонид Маркович, – честно говоря, я не знаю, Эскин, что ты за человек, но если ты все меряешь одной монетой, то мне тебя жалко!

– Да, нет, просто так принято! – покраснел Эскин.

– Жизнь трагична, Эскин, особенно когда ты сознаешь это, – вздохнул Леонид Маркович и запил бутылкой минеральной воды две таблетки, – а когда жажда счастья становится слишком настойчивой, в душе возникает тоска, которая разрушает тело человека и таким образом освобождает душу от непомерной тяжести!

В кабинет Леонида Марковича зашел какой-то худой человек в сером костюме и передав ему аудиокассету, вышел. Леонид Маркович вставил ее в магнитофон и Эскин услышал записанный совсем недавно разговор Эрики и продюсера:

– Ты, что, козел, хочешь, чтобы нас всех засадили, – орала в трубку Эрика.

– Но я, действительно, не знаю, куда они сбежали, – дрогнувшим голосом отвечал продюсер.

– Говнюк, ты мне обещал полную безопасность своего проекта!

– Везде существует какой-то один процент абсолютного срыва, – кашлянул продюсер.

– Ты или их найдешь, или ответишь мне за этот процент всеми своими процентами! – крикнула Эрика, и дальше послышались гудки.

– По-видимому, ваш отец сбежал со своей подругой, – улыбнулся Леонид Маркович, – однако не исключена возможность, что они где-то там прячутся и поэтому надо спешить!

– Я вам очень благодарен, – прослезился Эскин, еще крепче прижав к себе спящую Аллу.

– Ну, ну, дорогой, все мы не без греха, – усмехнулся Леонид Маркович, – и самое грустное, что все мы это сознаем!

Глава 42. Любовь сильнее Смерти

Ближе к утру, дядя Абрам с Ритой обнаружили на крыше будку, куда и спрятались. В будке тоже был люк, ведущий назад в здание, но они боялись попасть в лапы безумного продюсера и поэтому его не открывали.

За ночь они сильно продрогли, и теперь крепко обнялись, согреваясь своими телами. Их мокрая одежда лежала тут же в будке, так как они боялись сушить ее на крыше.

Они не следили за временем и не знали, сколько прошло часов с того самого момента, когда они укрылись в этой будке. Рита часто плакала как ребенок, а дядя Абрам ее утешал.

Он говорил ей ласковые слова, сравнивал ее то с красивым цветком, то с бабочкой. Потом Рита встала и, отойдя от дяди Абрама на три шага, в противоположный угол будки, попросила его отвернуться.

– Что ты хочешь делать?! – спросил ее с беспокойством дядя Абрам.

– Я хочу ссать! – обиженно поглядела на него Рита.

– А почему нельзя сделать это на улице? Здесь же невозможно будет дышать, мы просто задохнемся!

– Ты хочешь, чтобы нас выследили?! – высморкалась в руку Рита. За ночь она сильно замерзла и простыла, отчего ее глаза слезились, а из носа постоянно текло.

– Ладно, делай здесь свое дело, – махнул удрученно рукой дядя Абрам, – черт с ним, с этим запахом!!!

Справившись с нуждой, Рита нежно обняла дядю Абрама, и даже дала пососать свою грудь. К удивлению дяди Абрама у нее было что-то похожее на молоко.

– Да, ты родишь скоро, – сказал он.

– Не рожу, еще долго, – вздохнула Рита, – а скажи мне пожалуйста, почему женщины испытывают боль при родах?! Неужели нас действительно Боженька наказал?!

– Ну, это не совсем так, – улыбнулся дядя Абрам, – насколько мне известно, деторождение вызывает боль из всех живых существ на земле, только у людей!

– А почему?! – заинтересовалась Рита.

– Судя по всему, это результат эволюции, то есть развития человека, – вздохнул дядя Абрам, – у современных людей объем черепной коробки в два раза больше, чем у Homo habilis. И деторождение еще очень мучительно еще потому, что эволюция человека, в том числе и его черепа, происходила очень быстро.

Например, американский врач Джадсон Херик сказал об этом так: «Взрывнообразный рост человека, начавшийся на более поздней стадии филогенеза – это один из наиболее драматичных случаев эволюционной трансформации, известных в сравнительной анатомии».

– Ой, ты так умно все говоришь, что я ничего не понимаю, – засмеялась Рита.

– Это хорошо, что ты смеешься, – обрадовался дядя Абрам, одна слеза все-таки прокатилась у него по правой щеке, – смех продлевает жизнь! Даже очень продлевает!

– Ясный фиг! – сплюнула на мокрую одежду Рита.

Глядя на ее обнаженное тело в полумраке будки, дядя Абрам задумался о том, что их физическая близость иногда рождает необъяснимые метафизические вещи.

Например, Рита смеется над его заумной речью, но смеется по-доброму, и выходит, что даже само издевательство может быть добрым, о чем дядя Абрам никогда не догадывался, хотя был уже достаточно мудрым и старым.

Бывшая молодая зэчка была прекрасна, и дядя Абрам был первым, кто уловил красоту ее души. Это только сначала он видел в ней глупую и непроходимо дремучую девочку-подростка, ощущая все ее недостатки, но потом замкнутое пространство безумной до чудовищности тюрьмы продюсера их сблизило и неожиданно сделало родными.

Они впитывали все друг от друга как губки, Рита от дяди Абрама его мудрость и опыт, дядя Абрам от нее жизнерадостный оптимизм и неуловимую веру в себя и Любовь, которая сделала их сильной и мужественной парой.

Они научились любить друг друга, не обращая внимания на всевидящее око продюсера, они сумели создать свой внутренний мир как надежную крепость…

Да, они постоянно занимались сексом из страха Смерти, а также из страха собственного безумия, из страха быть только животными или рабами свихнувшегося продюсера, в лапы которого они до сих пор боялись попасть.

– Скажи, а сколько человек может обходиться без еды? – спросила Рита.

– Наверное, месяц или несколько месяцев!

– А без воды?

– Без воды несколько дней, – вздохнул дядя Абрам.

– Давай в последний раз соединимся и вместе бросимся с крыши, – неожиданно предложила Рита.

– Да, ты что?! – опешил дядя Абрам. – Надо пройти этот путь до конца! Эти неудачи, испытания временные! После них обязательно будет светлая полоса!

– Ну, подумай, дурачок, если нет загробной жизни, другой жизни после этой гребанной, то зачем мы тогда живем?! – рассмеялась в отчаянье Рита.

Дядя Абрам не стал ей ничего говорить, он просто взял в губы ее сосок и втянул его в себя как неистребимое желание жизни. И Рита уже облегченно простонала.

Ее слезы высохли, сама она в этот момент показалась ему всемогущественной Богиней, способной повелевать судьбами всех смертных людей.

– Ты чудо, – прошептал он.

– А ты чудик, – засмеялась она, и ее звонкий смех как волшебная мелодия заставил дядю Абрама проникнуть в нее как в тайну Вселенной, как будто этот ее смех, продлевающий их общую жизнь был тем самым магическим заклинанием, с помощью которого люди побеждали и Смерть, и все свои напрасные страхи.

Ветер тихо шевелящий прикрытую дверь будки и создающий равномерное постукивание удивительным образом успокаивал их на какое-то мгновение, и чуть заглушал их невероятные стоны. Лоно Риты истекало безумной влагой.

Дядя Абрам ощущал ее изнутри как нежного и страстно дышащего зверька, а еще как тонкую и призрачную ткань бытия, за которой пряталось его наслаждение.

Это был миг осознания своей любви, а вместе с ним и проблеск наслаждения.

Рита первой уловила эту накатившую волну необъяснимого восторга и издала такой победный рев, что дядя Абрам тут же излился в нее и только, когда последняя капелька его семени оказалась в Рите, дядя Абрам пришел в себя.

– Я знаю, почему мы так часто занимаемся этим, – усмехнулась Рита.

– И почему?!

– Потому что мы боимся умереть, а еще мы боимся не успеть насладиться любовью!

– Может ты и права, – вздохнул дядя Абрам.

Дядя Абрам прилег на бетонный холодный пол, и положил Риту на себя, чтоб ей было мягко и тепло.

– А еще Любовь сильнее Смерти, – повторил библейскую фразу дядя Абрам, но Рита не отозвалась, она спала блаженным сном зрелой женщины, уже вкусившей радость бытия.

«А ведь она действительно сильнее, – уже задумался дядя Абрам, – если может так легко расправиться с нашим отчаянием!»

Глава 43. История об Орфее и Эвридике, или Почему нельзя полностью отдаваться своим чувствам

– К сожалению, их разговор был очень коротким, и поэтому мы так и не смогли установить местонахождение продюсера, – вздохнул Леонид Маркович, глядя Эскину в глаза, – а вот почему сбежала Эрика Львовна, я вам могу сказать!

Как доложил наш сотрудник, а ему об этом доложила секретарша Эрики, вчера к ним в редакцию заходил некий гражданин Секин.

О чем они беседовали с Эрикой Львовной, она не знает, но видела, что тот уходил от нее очень довольный с увесистой пачкой денег, а на Эрике Львовне, по ее словам, не было лица.

Она сразу же ни за что раскричалась на свою секретаршу, и уехала, вроде как домой, хотя после этого ее так никто и не видел! Кстати, а вам не знаком этот Секин?! – спросил Эскина Леонид Маркович.

– Нет, не знаком, – смущенно пожал плечами Эскин.

– Секин, Секин, – повторила, наморщив свой лоб Лулу, но Эскин наступил ей под столом на ногу, и она замолчала.

Алла хитро улыбалась, поглядывая то на Леонида Марковича, то на Эскина с Лулу.

– И ничего-то вы мужики не умеете, – сказала Алла и села к Эскину на колени.

Напрасно Лулу так сердито глядела на Аллу, которую так преобразила любовь, что мысленно она готова была возложить к ногам Эскина свою жизнь.

Леонид Маркович заметил это и повеселел, сказав: «За что я люблю женщин, так это за их самоотверженность!

Алла с безумной страстью разглядывавшая Эскина, как-будто не расслышала его слов.

Эскин с неменьшим вожделением пожирал Аллу глазами. Лулу напряженно молчала.

Нисколько не обидевшийся на них Леонид Маркович сказал: За что я обожаю молодых, так это за их прямоту, с какой они отдаются любовной страсти!

И тут все рассмеялись от ощущения необъснимой стыдливости, даже ничего не понимающая Лулу поддалась ощущению легкости бытия, как и самого очарования, которым веяло от Эскина с Аллой.

Впрочем, Эскина все еще продолжал думать об отце. Больше всего его беспокоило предположение Леонида Марковича, что дядя Абрам со своей подругой не сбежал от продюсера, а где-то спрятался поблизости, а следовательно, ждет от них помощи.

– А может мы все-таки постараемся разыскать логово этого продюсера?! – спросил он у Леонида Марковича.

– Искать его в Москве, все равно что искать иголку в стогу сена, – сочувственно улыбнулся Леонид Маркович, – мы сейчас ищем Эрику Львовну, и если найдем, тогда отыщем и продюсера.

– А нельзя ли как-нибудь побыстрее?! – лицо Эскина изображало мольбу.

– Как-нибудь не получится, – ответил Леонид Маркович, отпив из своего бокала пиво.

– А как вы можете что-то сделать, если вы здесь с нами сидите и пьете?!

По-детски наивный вопрос Эскина развеселил Леонида Марковича.

– Интересная мысль, – засмеялся он, – в связи с этим я вам расскажу очень поучительную историю об Орфее и Эвридике.

– Да, знаю я эту историю, мы еще в школе ее изучали, – разочарованно вздохнул Эскин.

– А я все равно вам напомню, чтобы легче было объяснить, о чем я веду речь. Орфей был великим музыкантом, сыном простого смертного и Каллиопы, покровительницы музыки.

Достигнув зрелости, Орфей влюбился в Эвридику и женился на ней.

Вскоре после свадьбы Эвридика гуляла по берегу реки. Какой-то мужчина заметил ее и попытался насильно ею овладеть.

Эвридика пустилась от него бежать и случайно наступила на ядовитую змею, укусившую ее, и умерла. Орфей был совершенно убит горем.

Он взмолился богам, чтобы они позволили ему спуститься за Эвридикой в Подземный мир и вернуть ее к жизни.

Боги растрогались, услышав его скорбные песни, и исполнили его просьбу.

Когда Орфей добрался до берегов Стикса, границы между миром живых и Подземным миром, солнечный свет померк, и небо покрылось густой тенью. Орфей заиграл на лире, и Харон был так очарован музыкой, что перевез его на другой берег, забыв о плате.

Злобный страж подземного мира, трехголовый пес Цербер прекратил лаять и стал прислушиваться к музыке.

Трое судей всех мертвых тоже так были околдованы музыкой Орфея, что прервали свою работу, и мучения всех грешников, и мучения Сизифа.

И, наконец Орфей встретился с Аидом, повелителем подземного мира, и музыка его смягчила сердце царя мертвых. Аид согласился исполнить просьбу Орфея при одном условии: Орфей не должен оборачиваться и смотреть на Эвридику до тех пор, пока они не выйдут из Подземного мира и не окажутся вновь в мире живых, а если Орфей хоть раз взглянет на нее, то Эвридика навсегда останется в подземном мире.

Помня об этом, Орфей отправился обратно в мир живых, а Эвридика шла за ним следом.

Он шел прямо и не оборачивался. Но в конце концов мысли о своей возлюбленной так переполнили его сердце, что Орфей не стерпел и обернулся и навсегда потерял свою Эвридику.

– И к чему ты нам это рассказал?! – усмехнулась Алла.

– А к тому, что никогда нельзя целиком отдаваться ни своей работе, ни своей личной жизни, в том числе друзьям и любимым, – улыбнулся Леонид Маркович, – человек, отдающийся чрезмерно чему-то одному становится фанатичным и слепнет от переизбытка собственных чувств!

– Ну, ты и загнул! – засмеялась Алла.

– Ничего я не загнул, – обиделся Леонид Маркович.

– А я понял, – сказал Эскин и, перегнувшись через стол, пожал Леониду Марковичу руку. Тут же зазвонил телефон и Леонид Маркович для всех приложив палец к губам, взял трубку: Алло! Что ты говоришь Михалыч?! Значит, Эрику Львовну поймали. Пыталась улететь во Францию! Интересно! Интересно!

Обрадованный Эскин прижал к себе Аллу.

Он бы обязательно разревелся, если бы не поймал ревнивый и по-детски смешной взгляд Лулу.

И тут же его мысль об отце уступила другой, более философской и отвлеченной мысли о том, что никогда и никому нельзя полностью отдаваться.

«Может поэтому я и совершаю так много ошибок в своей жизни, что ослеплен чувствами и не вижу недостатков своих возлюбленных».

И он уже критическим взглядом окинул и Аллу, и Лулу.

Алла еще больше разгорелась яркими красками словно ярко рыжая осень на картине великого художника.

Лулу, напротив, поймала его внимательный взгляд и сразу вся съежилась.

«То ли животное, то ли ребенок, а скорее всего и то, и другое, но все же как невероятна красива Алла, и как она близка мне, словно я знаю ее уже целую Вечность!

И почему она мне раньше не встретилась?! – он поцеловал Аллу, а потом Лулу, и разглядев у нее под носом засохшую сопельку, заботливо вытер ее платком, и она ему как послушное дитя улыбнулась.

– А вы, как я погляжу, очень любвеобильный человек, – добродушно усмехнулся Леонид Маркович и Эскин взглянул ему в глаза, и долго не отрываясь, как-будто защищая сам себя, глядел, пока Алла снова не притянула его к себе нежным-магическим поцелуем.

Глава 44. Идеальное соответствие размерам чужого безумия

Дяде Абраму показалось, что все их существование внутри будки рождено надеждой, страхом и слезами, а еще трепетной улыбкой Риты.

Солнце, вставшее утром следующего дня расцветило их своими лучами, быстро прорвавшимися сквозь широкую щель приоткрытой двери, которая теперь уже не билась от ветра, и не вызывала в душе непонятного беспокойства.

День был безветренный и своим теплом, и светом сулил радость и благополучие.

– День по кайфу, – сразу заметила Рита.

– Может спустимся вниз, – предложил дядя Абрам, уже притрагиваясь к люку руками.

– Ты, что, ох*ел?! – испуганно поглядела на него Рита.

– Ну, ты же сама сказала, что день по кайфу, – добродушно улыбнулся дядя Абрам, – а значит, наши предчувствия могут нас не обмануть.

– Ты, что, хочешь опять быть под копытом этого козла?! – Рита смотрела на него как на ненормального.

– Упасть с крыши мы всегда успеем, – засмеялся бодро дядя Абрам, – а вот проверить свою судьбу, погрузиться в ее таинство, думаю, необходимо!

– Ладно, проверяй, – дрогнула Рита, было видно, что она уже устала от долгого ожидания, как и от усталости с голодом.

– Хотя бы ради нашего будущего ребенка, – прошептал дядя Абрам и открыл люк.

Слабый электрический свет абсолютно пустой комнаты тут же создал в них очевидное напряжение.

Они глядели на нее и думали, что их ждет за белой дверью белой комнаты, лишенной всякого цвета, как будто с таинственным намеком того самого существа, которое посылает им едва уловимые знаки.

– Я спускаюсь, – прошептал дядя Абрам, поглядывая на белую лестницу, примкнувшую к краю люка.

– А может не надо? – жалобно сделала вдох Рита.

– Страх съедает душу, а мужество выделяет ее, – ответил без шепота дядя Абрам и начал спускаться.

– Только осторожнее, – прошептала с отчаянием Рита.

– Спасибо, – спокойно отозвался дядя Абрам, и спрыгнув с лестницы в комнату, быстро исчез за белой дверью.

– Где ты?! – позвала его Рита, но дядя Абрам уже не отзывался.

Несколько минут она сидела над раскрытым люком и звала дядю Абрама, но тот ничем не выдавал своей жизни.

– Ну и черт со всем! – сплюнула Рита, и сама спустилась по лестнице.

Открыв дверь, она увидела черную комнату, по которой стремительно отовсюду пробегали светящиеся молнии. Было ощущение, что мир уже прекратил свое существование или только начал активно создавать.

Чтобы проверить это ощущение она сделала несколько шагов по этой комнате и почувствовала всем телом легкое покалывание, особенно в области гениталий.

– Что это?! – машинально спросила она себя.

– Это ток созданный при помощи нуклеотидов, органических компонентов аминокислот, которые при соединении образуют ДНК, основной строительный элемент жизни, – отозвался дядя Абрам, стоящий посреди комнаты как чье-то окаменевшее изваяние.

– Ты что, рехнулся?! – удрученно прошептала Рита.

– И не думал, – засмеялся он, и подойдя к ней, поцеловал ее, и тут же их поцелуй выдал слабый электрический разряд, который мгновенно разбежался по голове и гениталиям.

– Откуда ты все это знаешь?! – спросила она.

– Да я и сам не знаю, – уже более задумчиво ответил дядя Абрам, – просто у меня в роду дедушка был ясновидцем.

Кстати, он как-то предсказал, что вся жизнь на земле возникла в результате действия какой-то энергии.

– Не какой-то, а сексуальной, – заговорила бойко, осмелев, Рита.

– Это все ерунда, главное, чтобы мы с тобой любили друг друга неискусственным способом.

– Ну, ты точно рехнулся, – нервно засмеялась Рита. Она уже чувствовала себя на пороге отчаянья. Она хотела идти дальше, чтобы увидеть, что делается в следующей комнате, но обезумевший непонятно отчего дядя Абрам притягивал ее к себе и не давал ей никакого выхода.

– На фига ты все это выдумываешь?! – не выдержала она наконец.

– Это меня чем-то по голове долбануло, – честно признался дядя Абрам, – сначала ничего, а потом какие-то слова стали возникать!

– Слушай, но это совсем не смешно, – расплакалась Рита, обнимая дядю Абрама.

– Я знаю, – вздохнул он и неожиданно схватил рукой летящую молнию и запустил ее в другой конец комнаты, и раздался оглушительный грохот.

– Аэродинамика подвела, – прокомментировал этот грохот дядя Абрам.

– У тебя не все в порядке с головой, – продолжила свой плач Рита.

– Это все от науки, – усмехнулся дядя Абрам, – чем умнее человек, тем ненормальнее!

– Сволочь! – закричала Рита, но не дядю Абрама, а на продюсера. – Что ты с нами наделал?!

– Ничего, – чуть слышно отозвался продюсер, – просто это моя робкая попытка объяснить взаимодействие самых простых вещей!

Рита перестала плакать и задумалась. Если продюсер и был негодяем, то весьма умным и талантливым негодяем.

– А может ты еще нам расскажешь, кто мы такие и как нам следует жить?! – спросила со злорадством Рита.

– Человек проявляется на множестве уровней, – нехотя откликнулся продюсер, – и на каждом он означает ложную концепцию самого себя!

– Ни х*ра себе, – изобразила удивление Рита, – а чем ты еще нас очаруешь?

– Не знаю, – пробормотал продюсер, – может соблазнительными формами восприятия, – и тут же Рита увидела искаженную морду дяди Абрама, чем-то напоминающую собой безобразного инопланетянина. И увидев испуг в его глазах, она догадалась, что, и ее изображение тоже изменилось на 1200 градусов.

– Это не страшно, – сказала она и дяде Абраму, и скрывающемуся от них продюсеру, – иногда даже не херово избавиться от ошибочного мнения о себе!

– Ну, это вы зря, – хихикнул продюсер, – ошибка закодирована уже в самом продолжении рода!

– Заткнись, идиот! – закричала Рита.

– Пожалуйста, потише, – попросил ее дядя Абрам, – а то я думаю!

– Черта с два, ты думаешь! – возмутилась Рита, и стала раскачивать неподвижное тело дяди Абрама в разные стороны.

– Осторожнее, – прошептал он, – я уже начинаю работать там, где оканчиваются наши пять чувств, – но тут еще одна молния коснулась головы дяди Абрама, и он, схватив Риту за руку, выбежал в другую комнату.

– Ты уверен, что ты это ты?! – с недоверием спросила его Рита.

– А ты подумала, прежде чем подумать?! – спросил ее обычным тоном дядя Абрам, и они вместе облегченно рассмеялись.

Эта комната была точной копией их гостиничного номера-люкса, вместе с телевизором, висевшим на стене в виде картины. Дядя Абрам лег на диван и включил телевизор.

На экране был наш русский детектив, сериал о ментах, Рита достала из холодильника две бутылки пива открыла их зубами и легла к дяде Абраму, протянув ему бутылку пива.

– Интересно, чем мы это заслужили?! – спросил Риту дядя Абрам.

– Наверное, испугом, – предположила Рита.

– Нет, – вздохнул из стены голос продюсера, – просто вы идеально соответствуете размеру моего безумия.

Глава 45. Теория абсолютного бессмертия

Желание во что бы то ни стало найти своего отца, заставило Эскина отправиться к Ивану Ивановичу Секину. Алла, как упрямое наваждение, ни на шаг не отставала от Эскина с Лулу.

– Алла тебя любить, – шептала на ухо Лулу, – Лулу ревновать!

– Да уж, – озабоченно вздыхал Эскин, поглядывая на хмурую Лулу и призывно улыбающуюся ему Аллу.

Как избавиться от Аллы, он не знал, в силу своего мягкого интеллигентского характера, а еще какой-то магической притягательности к этой отчаянно-рыжей женщине, которая как нарочно, очень часто повторяла одну и ту же фразу: «Чем ближе к природе, тем лучше!»

Ее сексапильное тело с полупрозрачным платьем и халатом, и с намеком на возможную близость, как нельзя лучше оправдывало этот довод. Эскин временами очень сильно прижимал к себе Лулу, чтобы избавиться от чересчур навязчивого соблазна.

Алла словно угадывая животную слабость Эскина, усилила свои магнетические атаки, улавливая всем безумным существом взволнованные взгляды Эскина.

Однако, когда они уже шли от метро к дому Ивана Ивановича Секина, Лулу взорвалась, схватив Аллу за талию, она швырнула ее в цветочную клумбу.

– Лулу предупреждать Алла! Алла не смотреть мой муж!

«Интересно, когда это я успел стать ее мужем», – подумал Эскин.

Алла хохотала до слез, даже не пытаясь подняться с цветочной клумбы. А когда Эскин протянул ей свою руку, Лулу ударила его по руке.

– Это совсем не смешно, Лулу! – рассердился Эскин.

– Она увлекать тебя! Мне плохо делать! – заревела как ребенок Лулу. Алла с улыбкой продолжала протягивать руку Эскину, в то время как Лулу еще громче извлекала из себя дикие звуки.

Эскин стоял между двух женщин, как между двух огней, и не знал, к какому из них дотронуться. Прогуливающиеся по скверу люди с любопытством поглядывали на них.

– Хватит! – заорал Эскин. – Я сейчас все решу!

Лулу перестала реветь, а Алла поднялась с клумбы сама, с интересом глядя на Эскина.

– Ты не моя жена, Лулу, а Алла не моя любовница, – сказал Эскин. Он сам еще не знал, что скажет.

– И все же ты Лулу мне нравишься, и Алла тоже мне нравится!

– Лулу плохо! – всхлипнула Лулу, и Эскин ее сочувственно обнял.

– Алла тоже плохо! – Алла весьма артистично изобразила Лулу.

– И Лева плохо! Очень плохо, – поддержал ее злую шутку Эскин.

Лулу уже с лукавой улыбкой взглянула на них.

– Я решить кое-что, – заговорила Лулу, – я не знать ваш страна, но наш страна, можно один жена, и два жена, и три жена, много жена! – Лулу с улыбкой загибала свои темно-кремовые пальчики.

– Интересно, интересно, – вздохнул Эскин, сразу же припомнив, как он жил с Соней и Глебом Собакиным.

– А почему бы нам действительно не пожить втроем! – поддержала идею Лулу Алла.

– А как к этому отнесется Секин или оккультист Мартынов?! – шутливо спросил Эскин.

– Мне абсолютно наплевать на них! – усмехнулась Алла. – Что было, то сплыло!

– Да, ты меня совсем еще не знаешь! – слабо запротестовал Эскин.

– Ну и что? Зато как интересно будет узнать друг друга! – Алла вежливо отстранила Лулу правой рукой и жадно впилась Эскину в губы.

Лулу за неимением губ, поцеловала его в шею, и так они стояли посреди сквера и целовались на виду у всех прохожих.

– Вы нарушаете общественный порядок! – к ним подошел какой-то милиционер в темных очках.

– А что, разве на улице нельзя целоваться? – засмеялась Алла, оторвавшись от губ Эскина.

– Это когда мужчина с женщиной целуются, – сердито ответил милиционер, а не когда две бабы на одного мужика бросаются как изголодавшиеся кошки!

– Вы завидовать мы! – хихикнула Лулу, продолжая сжимать Эскина в объятьях.

– Я вас просто предупредил, – процедил милиционер сквозь зубы, и грубо сплюнув себе под ноги, пошел дальше.

– Да уж, – вздохнул Эскин, – хорошо еще, что не забрал в отделение!

– А какое он имеет на это право! – возмутилась Алла. – Просто его зависть грызет, вот и все!

– Все равно надо соблюдать какую-то осторожность, – заметил Эскин, и, поглядев на Лулу с Аллой, улыбнулся, подумав, что судьба подносит ему новые сюрпризы.

Ивана Ивановича Секина они дома не застали, но поскольку Эскин желал его очень встретить, они все втроем сели на скамейку возле его дома, и Алла с Лулу почти сразу же затеяли очень странную игру в поцелуи.

Сначала Эскина жадно целовала Лулу, потом как по эстафете Алла, причем каждая из них пыталась вложить в свой поцелуй побольше чувства: Лулу часто кусала его губы, Алла часто проникала в него своим на удивление длинным языком, иногда она им умудрялась дотрагиваться до его гланд, отчего Эскин задыхался и кашлял до слез, и жаловался, что не понимает, почему это Алла делает.

Тогда Алла говорила, что это магические прикосновения, через которые она пытается сосредоточить свое внимание, и чтобы он, дурачок, не отвлекался. Через полчаса, когда у Эскина были не губы, а два синих плода, свисающих с его одурманенного лица, наконец-то показался Секин.

Изобразив вначале на лице испуг, Секин затем очень долго улыбался и молча жал руку Эскину.

– Отвечай, скотина, что ты делал в редакции у Эрики Львовны, – сразу же пошел на него в атаку Эскин.

– Да, совсем ничего, просто интересовался оккультизмом, то есть сексом и оккультизмом, – начал врать Секин, поглядывая с осторожностью на Аллу.

– А кто деньги у нее взял в кругленькой сумме, – Эскин взял Секина за лацканы пиджака и немного потряс.

– Да, что ты, Лева, ты же мне друг, хочешь, я тебе половину денег отдам?!

– Да, катись ты в жопу, – Эскин отпустил Секина, сплюнул и, взяв под руку Аллу и Лулу, ушел от него с гордо поднятой головой.

– Самое ужасное, что я с этим кретином еще трахалась, – стала сопереживать Эскину Алла.

– А об этом-то ты могла бы, и помолчать, – Эскин был злой как черт, он отпустил локти своих женщин и сконцентрировал все свое внимание на дороге: по ней мчались машины, а в них ехали люди, и все ехали туда, в абсолютную и пугающую их неизвестность. А может они и не думали об этом, а просто неслись как заведенные механические куклы.

– Как найти отца?! – спросил сам себя Эскин вслух. – Ну, что молчите?! Не знаете?!

– Человек не может все знать, – вздохнула Алла.

– А если может, – улыбнулся Эскин.

– Это как?! – спросила Алла.

– Был один такой философ у нас, Николай Федорович Федоров, жил он в девятнадцатом веке, в конце, и в начале двадцатого века. Его другом был даже Лев Толстой.

Так вот этот Федоров еще задолго до Циолковского предсказал освоение человеком Космоса, всей Вселенной и ее тайн, ну, а потом по его мнению можно быть не только бессмертным, но и воскрешать умерших, благодаря, возможно, генетическому коду.

– А что Лев Толстой, он с ним спорил или соглашался?! – спросила Алла.

– Спорил и не соглашался, – вздохнул Эскин, – Лев Толстой даже не верил, что человек попадет в открытый Космос.

– И поэтому он ходил босиком и собирал цветочки! – засмеялась Алла.

– Живи ты в то время, ты бы тоже не поверила, – осуждающе поглядел Эскин.

– Жена слушать свой муж! – дернула Лулу за рукав платья Аллу.

– Да, ладно тебе, Лулу, – Алла даже приобняла Лулу, – ты в России, а не в Африке, где женщины моют ноги мужчинам!

– Не надо так! Муж обижаться! – закричала на нее Лулу.

– Ну, ты и дикарку себе нашел, и где ты ее только откопал?! Случайно не в джунглях?! – Алла едва сдерживала смех.

– Ты – ж*па! – сказала уже спокойно Лулу и демонстративно отвернулась от Аллы.

– Это ты ее научил?! – поинтересовалась Алла.

– Нет, это принц Мабуту постарался, – шепотом ответил Эскин, засунув себе руки в карманы брюк.

– Мабуту плохой! – не расслышав, что шептал Эскин Алле, сказала Лулу.

Они уже входили в метро и поэтому сразу замолчали.

– Ну, а ты все-таки веришь в теорию абсолютного бессмертия?! – спросил Эскин Аллу.

– Верю! – быстро отозвалась Алла, боясь, что Лулу опять услышит ее голос и будет ругаться.

– Да, конечно, если он сказал «А» и оно сбылось, то же самое будет и с «Б»! – уже бодро отозвался Эскин.

– И ты ж*па! – осудила Лулу Эскина. – Она ругать тебя, ты разговаривать!

– Послушайте, что вы себе позволяете, – вмешался в их разговор солидный мужчина, съезжающий вместе с ними по эскалатору.

– А вы уши ватой заткните, может лучше будет, – с усмешкой прошептала Алла.

– Я в силах сделать вам больно, – поглядел на нее с гневом мужчина.

– Ну, попробуй, ж*па! – шепнула Алла, оглядываясь на него. И тут мужчина резко толкнул Аллу на Эскина.

Эскин упал на Лулу, Лулу на старушку, старушка на толстяка в очках, и уже дальше попадали все друг на друга, на эскалаторе раздался то ли визг людей, то ли визг тормозов автоматической лестницы.

Окровавленный Эскин, разбивший голову о край эскалатора, судорожно глотал в себя воздух, обнимая двух своих женщин.

Злого мужчину тут же скрутили и увели подоспевшие милиционеры. А Эскин с Лулу, Аллой и остальными людьми еще долго сидел на лестнице эскалатора, с удивлением вглядываясь в непроницаемые черные зрачки Аллы, словно пытаясь отгадать ее сокровенную тайну, пока не прибудут врачи.

– Ты веришь в бессмертие?! – опять спросил ее Эскин.

– Да, мой дорогой, – засмеялась сквозь слезы Алла, а Лулу довольная, что отделалась только легким испугом, доверчиво прижалась к Эскину как домашняя кошка.

– Самое главное, до головы не прикасайся, – посоветовала ему Алла, – кровь уже запеклась и ее совсем немного.

– А о чем ты беседовала с этим мужчиной?! – спросил ее Эскин.

– Он пообещал мне сделать больно, – ответила Алла.

– И что, прямо так совсем ни с чего?! – удивился Эскин.

– Угу, – кивнула она головой.

– Странно, – задумался Эскин, – как же много среди нас психов!

– Ты прав, дорогой! – театрально всхлипнула Алла.

Сказать Эскину, что она кандидат психологических наук, и что в целях научных изысканий проверяет людей на любую агрессию, она побоялась. Просто она решила прекратить свои эксперименты!

– Лулу слышать, Алла ругать он!

– Ну, хватит, Лулу! – не поверил ей Эскин. – Хватит! Не будем больше об этом!

Несколько врачей и санитаров с носилками уже подходили к стонущему и плачущему эскалатору.

Часто думающий о своем отце, Эскин действительно многого не слышал. И теорию абсолютного бессмертия он вспомнил только из-за того, что боялся, что с его отцом уже что-то случилось.

Глава 46. Телепсихия, или Как темнота становится доказательством света

С дядей Абрамом действительно случилось что-то невероятное. Он стал заговариваться, называя свою Риту мамой.

– Да, я даже по возрасту в матери тебе не гожусь, – пыталась его переубедить наивная Рита, – ты чего, от молнии, что ли ох*ел?!

– Какая молния?! – удивился дядя Абрам.

Перепуганная Рита взяла у него из рук пустую бутылку пива и принюхалась.

– Вроде, пахнет пивом! – сказала она. – Ничем другим и не пахнет.

– Ой, мамка, дай-ка, пососу молочка! – развеселился дядя Абрам.

– Соси, ирод! – тяжело вздохнула Рита и оголила для него левую грудь.

Дядя Абрам жадно к ней присосался, а Рита про себя еще подумала: А может он, шутя, называет меня своей мамой?! Просто нравится человеку сосать мою грудь, а почему бы и не дать, и молоко не надо сцеживать.

Правда, когда на экране телевизора начался футбол, дядя Абрам перестал ее сосать. Глядя на экран, он сильно сжимал зубами ее левый сосок.

– Бл*дь, да что же это такое-то! – закричала Рита. – Мне же больно!

– Прости! – прошептал, краснея, дядя Абрам.

– И не х*ра тебе смотреть футбол, сейчас сериал по второй будет! – и Рита решительно оттолкнула дядю Абрама от экрана и переключила телевизор на второй канал.

– Ну и х*р с тобой, – обиделся дядя Абрам и ушел в сауну.

В сауне было очень жарко, поэтому, надышавшись аромата эвкалипта, которого здесь стояла целая литровая банка масла, дядя Абрам сбегал в бассейн.

Теплые волны, которые он сам поднял взмахом своих рук, очень быстро его успокоили, и он заговорил с невидимым продюсером честно и открыто, как будто это был его товарищ.

– И сколько мы здесь еще будем?! – спросил его дядя Абрам. – Ну, неохота отвечать, что ж, бывает! Я тоже порой устаю и делаюсь таким безмолвником.

– Это монахом, что ли?! – переспросил его продюсер.

– Ну, что-то вроде этого! – уже радостно пояснил дядя Абрам.

– Что-то, вроде! Как вы вообще разговариваете с умным человеком? – рассердился продюсер.

– Виноват, – быстро извинился дядя Абрам и больше с продюсером уже ни о чем не разговаривал.

Было понятно, что эти разговоры все равно ни к чему не приведут, а только обозлят продюсера, который давно уже привык вмешиваться сам в их разговоры с Ритой, когда ему только хотелось.

«Хозяин, конечно, барин, – удручено подумал дядя Абрам, – но куда вообще ведет выход из этой жизни!»

Рита уже хотела сброситься вместе с ним с крыши, но он ее отговорил, а может зря, и эта жизнь взаперти не сулит им ничего хорошего?!

Гостиничный номер с телевизором, кухней, туалетом, сауной и бассейном воспринимался дядей Абрамом, как только временное пристанище, данное продюсером для такой же передышки, а дальше, он чувствовал, наступают суровые испытания для их несчастного рассудка. Вскоре к нему в бассейн нырнула Рита.

– Уф, как хорошо, – вынырнула она.

– Надолго ли? – вздохнул дядя Абрам.

– А ты не думай, – улыбнулась она, – пусть снимает нас как угодно! Главное, что мы вместе и нам хорошо, а на остальное наплевать!

– Не думаю, что он просто так оставит нас в покое!

– А ты его не провоцируй! И может он проявит к нам свою благосклонность!

«Господи, какая она наивная, – подумал дядя Абрам, – впрочем, благодаря ее простодушию и оптимизму я еще могу оставаться человеком!»

– Ты не можешь оставаться человеком, – вдруг послышался голос продюсера, от которого сильно вздрогнул дядя Абрам.

– Не бойся, это просто телепатический сеанс, – промурлыкал довольный собою продюсер.

И вдруг в своей голове дядя Абрам явственно услышал мысль продюсера: «Как бы им еще насолить?!», и вслух ее произнес.

– Да, ты тоже телепат, – удивился продюсер.

– Не ты, а вы, – поправил его обиженный дядя Абрам, – и вообще нам не о чем с вами говорить!

– Пожалуйста! Не зли его! – прошептала с испугом, подплывая к нему, Рита.

– Да, пошел он к черту! – махнул рукой дядя Абрам, уже вылезая из бассейна.

– А вы ничего не слышали про «телепсихию»? – спросил его продюсер.

– Вы имеете в виду внушение или гипноз на расстоянии?! – с усмешкой переспросил его дядя Абрам.

– Да, именно так! – зааплодировал в микрофон продюсер.

– И вы хотите мне сказать, что это вы внушили мне мысль о Рите?! – спросил дядя Абрам, уже испытывая в душе непонятную тревогу.

– Совершенно верно! Я подверг вас собственной магнетизации, и кажется, сумел вас сделать орудием своих идей! – захохотал продюсер.

– Значит, вы нас хотите сделать не просто рабами, а еще и психическими рабами? – догадался дядя Абрам.

– Вы прекрасно угадываете мысли, – похвалил его продюсер.

– Молодец! – порадовалась за дядю Абрама наивная Рита.

– Ну, допустим, вы ставите над нами всякие опыты и проводите свою «телепсихию», но зачем тогда устраивать для нас какой-то экстрим?! – дядя Абрам очень долго вынашивал в себе этот вопрос, прежде чем его задать.

– Видите ли, – стыдливо пробормотал продюсер, – благодаря созданию демонической обстановки, я очень легко вами управляю, в том числе и внушаю вам свои мысли на расстоянии!

– А у вас все в порядке с головой?! – неожиданно дядя Абрам почувствовал догадку.

– Не совсем, – честно признался продюсер, – одно время я лежал в «Кащенко», но хорошие люди помогли освободиться оттуда! И потом вы совершенно зря называете себя рабами, вы герои, благодаря которым, я, находясь вместе с вами вне времени и пространства, смогу угадывать будущее, или знать, что происходит на далеком расстоянии.

– Так значит, секс вас не интересует?! – спросила Рита.

– Ну, почему же, очень даже интересует, – хихикнул продюсер, – благодаря сексу я изучаю ваше восприятие сферою деятельности внешних чувств: зрения, слуха, осязания, обоняния, вкуса и еще одного чувства, которое мною пока не раскрыто!

– И когда он заткнется, – прошептала дяде Абраму Рита на ухо.

– Разумеется, что при конкретных обстоятельствах я не смогу испытать, что испытываете вы, хотя речь идет не столько о познании сексуальных ощущений, сколько… – и тут его голос исчез.

– Придурок, – шепнула Рита, – и наверняка, импотент!

– А ты откуда знаешь?! – спросил дядя Абрам, чувствуя, что Рита права.

– А то я не знаю этих моральных онанистов, – усмехнулась Рита, – только и делают, что подглядывают за всеми!

– Я протестую! – завопил продюсер.

Рита весело поглядела на дядю Абрама и улыбнулась, приложив палец к губам.

Продюсер еще долго вопил, требуя от них принести ему свои извинения, но они молчали как рыбы. В конце концов он уже совсем охрип и плакал, как ребенок.

– Все-таки хорошо, что ты есть у меня, – обнял дядя Абрам Риту, душевно улыбаясь. Он уже не верил ни в какую «телепсихию, а прочтение одной его мысли продюсером посчитал чистым совпадением, какие часто бывают у людей, очень долго наблюдающих за другими.

– Скажите, что я сейчас думаю?! – неожиданно спросил дядя Абрам продюсера.

– Вы сейчас жалеете меня, – всхлипнул продюсер.

– А вот и нет! – обрадовано шепнул дядя Абрам, – вы для меня совсем не существуете, вы слишком малочеловечны, чтобы для меня существовать!

– Ну, что ж, – вздохнул продюсер, – темнота иногда бывает хорошим доказательством света!

После его слов дядя Абрам с Ритой погрузились в темноту. Они уже на ощупь вылезли из бассейна и также на ощупь добрались до кровати.

– Будем спать! – сказал дядя Абрам Рите, залезая с ней под одеяло.

– Кажется, мы его сегодня здорово обозлили! – шепнула Рита.

– А он хотел, чтоб мы его по головке гладили!

– Да х*р его знает, чего он от нас хотел, – зевнула Рита и быстро уснула, уткнувшись в плечо дяди Абрама.

Глава 47. Когда два человека в одинаковом дерьме

«Жизнь – очень нездоровая штука, если почти всякий, кто рождается – умирает», – думал Эскин.

Все-таки одного из всех живущих на земле, Иисуса Христа, он не мог причислить к умершим, поскольку тот воскрес, хотя и в его воскресении для Эскина существовала одна нерешенная проблема.

Если Иисус Христос воскрес, то почему тогда он не остался на земле как живое доказательство своего воскрешения?

Возможно, какой-нибудь мудрый теолог и смог бы ответить на этот вопрос, но только не Эскин.

Впрочем, сейчас его мучила только одна загадка: что случилось с отцом.

Уже третьи сутки они жили втроем: он, Лулу и Алла.

Символичность цифры «3» весьма радовала Эскина, хотя сами женщины не очень. Около двух часов они сражались между собой за обладание его телом, пока не победила Алла.

Теперь всю ночь Алла не слезала с него, а бедной Лулу оставалось совсем немного предрассветного времени, чтобы жадно приникнуть к уже измученному Аллой Эскину.

Конечно, Лулу очень умело возбуждала Эскина, но не всегда он проникал в нее, отдавая все свои силы Алле, и теперь, в силу уязвимости своей души, Эскин чувствовал себя виноватым перед Лулу.

Ведь они обе, и Алла, и Лулу предлагали ему вначале самому решить, в какой последовательности они будут напслаждаться любовью.

Однако Эскин решил, что они сами должны принять какое-то решение, боясь обидеть как Аллу, так и Лулу, после чего разгорелось самое настоящее сражение, которое происходило в квартире Эскина, куда он решил вернуться в надежде, что отец сюда вернется или даст о себе знать.

Конечно, Эскин втайне надеялся, что победит Лулу, поскольку он знал ее необузданный дикий нрав, а потом он к ней все же привык, и не раз ощущал с ней необыкновеннейший оргазм, но все же победила Алла, которая, как оказалось, в совершенстве владела всеми приемами самбо и каратэ; хотя это не помешало ей получить от Лулу синяк под глазом и несколько ссадин и царапин на подбородке, и на шее.

О, Боже, с каким безумнейшим порывом она впервые легла вместе с Эскиным в постель.

И сразу же приняв сидячее положение амазонки-наездницы, весьма ловко довела Эскина до первого оргазма, хотя для нее это было первое в жизни совокупление, и немного ее крови осталось как символ утраченного ею девства на белоснежной простыне.

Вслед за этим последовал второй, третий и четвертый оргазм. Казалось, своей ненасытностью она пыталась исчерпать Эскина до самого дна, поэтому в первое утро с Лулу, после ночи с Аллой, у Эскина ничего не получилось.

– Ты ее любить, меня нет, – плакала Лулу, в то время как умиротворенная Эскиным Алла спала сном невинного младенца.

«Жизнь – штука несправедливая, – думал Эскин, – никто в ней никогда никого не побеждает и не остается до конца удовлетворенным!» Между тем, они часто звонили на Лубянку Леониду Марковичу, пытаясь узнать, как обстоят дела с Эрикой Львовной.

Неожиданно у Эрики Львовны в правительстве оказался очень могущественный покровитель, из-за которого Эрику Львовну пришлось не только отпустить, но даже возместить моральный вред за незаконный арест.

Правда, Леонид Маркович приложил все усилия, чтобы держать Эрику Львовну под постоянным наблюдением, хотя с этого самого момента она как будто набрала в рот воды и ничем не занималась кроме своей редакторской работы, а свой сотовый телефон, возвращенный ей, она вообще уничтожила.

Хотя перед возвращением телефона его хозяйке, Леонид Маркович все же успел списать весь его справочник, в котором фигурировали очень странные имена, например, Вольф, Амадей, Анубиас, Коко, Зэта, Бином, Аррава, Эда и другие.

Все эти телефоны проверялись, но номера на звонки не отвечали, так как были все время заблокированы, а все договора на приобретение этих телефонов были заключены с неким Иваном Сидоровым, который уже более десяти лет числился в розыске, как особо опасный рецидивист.

Казалось бы, вот они доказательства причастности Эрики Львовны к криминальному миру, но не тут-то было.

Кто-то из подчиненных самого Леонида Марковича доложил наверх о готовящейся операции против Эрики Львовны и ее неизвестных подельников, как тут же Леонида Марковича вызвал к себе сам министр и потребовал, чтобы он не лез не в свои дела.

Из чего Леонид Маркович сразу понял, что не Эрика Львовна в его ловушке, а он у нее, отчего он себя чувствовал ничуть не лучше, чем Джордано Бруно на костре средневековой инквизиции. Своих же друзей, Аллу, Эскина и Лулу он «кормил» теперь исключительно «завтраками».

– Завтра узнаю, – говорил им Леонид Маркович, и при этом так тяжко вздыхал, что у Эскина с Аллой вообще пропала всякая охота ему звонить.

– А говорил как оратор, – вспоминал Эскин, – все про Орфея с Эвридикой сказки рассказывал.

– Был бы ты на его месте, ты бы не так спекся! – заступалась за Леонида Марковича Алла.

– А у тебя с ним что-то было, раз ты его так защищаешь?! – злился Эскин.

– Да, ты, что, дурачок! – обижалась Алла, – я же твоя на всю жизнь!

Леонид Маркович вскоре снял всякое наблюдение за Эрикой Львовной, так как на этот раз от руководства страны поступил серьезный заказ на изобличение финансовых махинаций самой крупной нефтяной компании и все силы, разумеется, были брошены на это.

Эскин уже и сам догадался, что его игра для них не стоит свеч, во всяком случае, любой орган государства, если захочет заступиться за любое физическое лицо, сделает его абсолютно неприкосновенным.

Это была какая-то незнакомая доселе структура тайной организации, в которой существовало что-то вроде невидимой иерархии, где один человек цеплялся за другого, другой за третьего, и так до бесконечности, пока не образовывалась та самая пресловутая цепочка.

Эта цепочка могла любого человека зажать в свои железные тиски и превратить в бессмысленное и по-рабски послушное создание.

И все же Эскин ничего не боялся, он решил неожиданно обратиться к Амулетову, которого Зэбка все же освободил, и освободил благодаря именно Эскину, о том же, что Амулетов и попал к Зэбке благодаря ему, Эскин вспоминать не хотел, да это было и не в его интересах.

Алла всячески отговаривала его от встречи с Амулетовым, все еще наивно полагая, что Леонид Маркович им поможет. Лулу вообще не вмешивалась в их разговоры.

Неожиданно она стала тосковать по своей Африке, и если бы не ее беременность, она бы совсем впала в меланхолию, а так она с интересом изучала русский язык по книгам о беременности, родах и выкармливании младенца.

На встречу с Амулетовым Эскин пошел один.

Как он и предполагал, встреча получилась очень сложной и неоднозначной.

Правда, ему легко удалось убедить Амулетова, что Зэбка – особый случай должностного злоупотребления в нашей психиатрии, и что он сам чуть не стал его жертвой, и только лишь сбежав из своей квартиры, впоследствии сумел догадаться о том, как вызволить из лап Зэбки Глеба Собакина и его – Амулетова.

– А признайся честно, что если бы Зэбка не стал тебя ловить и угрожать тебе, то ты никогда бы и не догадался мне помочь?! – спросил Амулетов.

Они сидели вдвоем в конторе Амулетова за бутылкой коньяка, которую принес с собой Эскин.

– Но вы ведь тоже сделали мою жену – вашу клиентку своей любовницей и даже согласились на жизнь втроем?! – ответил незамысловатым вопросом Эскин.

– Н-да, это тяжелый случай, – согласился с Эскиным Амулетов, – с какой стороны ни взгляни, мы оба с тобой в дерьме! Так что выпьем за то, чтоб нам с тобой побыстрее вылезти из этого дерьма!

– А как там Соня?! – спросил Эскина чуть позже Амулетов.

– А я с ней уже не живу! – ответил Эскин.

– Ну, и правильно, – вздохнул Амулетов, – она любого мужика с ума сведет, но ни одному из них не будет женой!

– И любой, кто с ней свяжется, окажется в полном дерьме, – добавил от себя Эскин.

– Значит, мы с тобой в одинаковом дерьме, – усмехнулся Амулетов, – а это значит, что я тебе обязательно помогу!

– Было бы неплохо, – улыбнулся Эскин.

– Но только за деньги! – тут же добавил Амулетов.

– Разумеется, – согласился Эскин и протянул Амулетову пачку евро.

– Вообще-то не надо! – поморщился Амулетов. – Я уже брал у Сони деньги на розыск твоего отца!

– Но ты же вернул их ей назад, – вспомнил Эскин.

– Это сейчас не имеет никакого значения, – печально вздохнул Амулетов, – контракт был уже заключен!

– Ну, возьми хотя бы половину!

– Ладно! Будь по-твоему! – стыдливо согласился Амулетов.

Глава 48. Лекция о сексе и о любви, которая закончилась мрачным потопом и песнопением влюбленных

Следующий день, если его можно было так назвать, встретил дядю Абрама с Ритой ярким электрическим светом.

– Кажется, он нас простил, – подумала вслух Рита.

– Надолго ли? – вздохнул дядя Абрам.

– Слушай, ты так часто вздыхаешь, что у меня от твоих вздохов уже уши закладывает, – рассмеялась Рита.

«Молодец! Так держать!» – подумал дядя Абрам.

– Молодец! Так держать! – повторил как попугай продюсер.

– Неужто этот гад научился читать мои мысли? – испуганно пробормотал дядя Абрам.

– Да, нет, просто есть такие часики, когда все по кайфу и тогда сама мысля у тебя на роже написана, – улыбнулась Рита.

– Рита, вы знаете, что такое «телепсихия»? – обиженно спросил продюсер.

– А на х*ра?!

– Что, на х*ра?! – не понял продюсер.

– А на х*ра мне знать?!

– Не знаю! – глупо ответил продюсер, отчего дядя Абрам с Ритой рассмеялись.

– Хотите опять без света оказаться?! – рассердился продюсер.

– А что ты все угрожаешь-то?! – закричал дядя Абрам. – Или думаешь, раз держишь взаперти, так можешь издеваться!

– Ну, а почему бы и не поиздеваться, – ласково прошептал продюсер.

– Извращенец, – сплюнула на стену Рита.

– Котяра кастрированный! – поддержал ее дядя Абрам.

– Еще слово, и я вас всех замочу! – огрызнулся продюсер.

– Ну, давай, только как ты потом свою телепсих*йню испытывать будешь, – Рита никак не могла сдержаться от смеха и каталась по полу.

Дядя Абрам чесал затылок, потом бороду, к которой он никак не мог привыкнуть и все ждал, когда же продюсер обрушит на них свой гнев в виде голода, потопа, молний, отключения света или еще каких-нибудь непредвиденных бедствий.

И тут обиженный продюсер замолчал, приведя и дядю Абрама и Риту в полное замешательство.

– Что это с ним?! – удивилась Рита. – Неужто этот х*р – великий человечек?!

– Да, великие люди нам очень нужны! – позлорадствовал дядя Абрам и тут же сбегал на кухню за пивом.

– На, держи, – протянул он бутылку пива Рите.

– А думаешь мне можно, – с любопытством поглядела она на него.

– А черт его знает! Вчера ведь пила! А потом ведь пиво не водка, много не выпьешь!

– Ну, давай, – Рита отхлебнула из бутылки и включила телевизор.

По музыкальному каналу передавали клип Мадонны.

– Давай потанцуем, – предложила она дяде Абраму.

– Я не умею!

– А ты учись!

– Ну, ладно, – дядя Абрам встал рядом с Ритой и стал смешно покачиваться всем телом.

– Ой, не могу! – смеялась Рита и тоже слегка покачивалась в такт мелодии.

Неожиданно экран телевизора погас.

– Ну, началось, – фыркнула Рита, – стоит лишь раз похвалить какого-то х*ра, так он тут же свою хренотень начинает показывать!

– Какой у вас ужасный язык, Рита, – недовольно заметил продюсер.

– А на х*ра тогда связываться?!

– Человек всегда растет в цене, когда ему платят, – усмехнулся продюсер.

– Интересно, и чем же ты нам платишь?! – отхлебнул из бутылки пива дядя Абрам.

Продюсер не ответил, его голос исчез, но вместо него вновь вспыхнул экран телевизора. Дядя Абрам с Ритой увидели огромную гориллу рожающую своего младенца прямо в клетке.

Больше всего дядю Абрама поразило то, что горилла была очень похожа на человека, то есть на женщину, на ту самую Риту, которая рядом с ним сидела уже на кровати и умывалась слезами.

– Тебе ее жалко?! – тихо спросил дядя Абрам.

– Ага! – Рита тихо выдохнула из себя это слово.

«А может он хочет, чтобы она как горилла родила здесь в неволе нашего ребенка?!

– О, Господи, сколько существует человек?! – задумался дядя Абрам.

– Ну, допустим, уже несколько миллионов лет, и все равно он мало чем отличается от животного! В нем такая же ненасытная страсть в любви, и такая же жадность в поедании пищи, – Рита выключила телевизор, но он опять заработал, как будто продюсер за ее спиной включил его с помощью дистанционного пульта, и опять огромное тело гориллы, ее мохнатая щель, из которой выглядывала головка ребенка.

– Сукин ты сын! – сказал дядя Абрам продюсеру и увел плачущую Риту на кухню.

Там тоже из стены вылез небольшой экран телевизора, на котором горилла в клетке рожала своего детеныша.

– А ты не обращай внимания, – шепнул Рите дядя Абрам, пожав при этом ее руку, – думай только о хорошем, и это хорошее сбудется!

– Спасибо! – шепнула в ответ Рита и поцеловала его.

Потом они легли на кровать и накрылись одеялом.

– Цените секс! Он может стать для вас последним! – ехидно засмеялся продюсер, но дядя Абрам с Ритой уже не слушали его, они имели две приятные жизни в одной единственной области земных соприкосновений.

Продюсер прислушивался к их нежным стонам и уже разговаривал сам с собой:

Разве можно сказать что-нибудь о сексе, не затрагивая общеизвестных гениталий, и не обращаясь конкретно к человеческому инстинкту?!

Иной раз обращаясь к инстинкту, ты повисаешь на собственных гениталиях!

Даже самый глупый и ничтожный человек оставляет в тебе неистребимое желание совокупиться, если ты чувствуешь его красоту. Можно ли поддаваться этому чувству?

Да, если ты слаб! За каждым чувством нас поджидает несколько новых проникновений в человека.

Секс имеет удивительное свойство освобождать человека… освобождать от мышления, от всяческих комплексов, от страха, даже от самого себя…

В последнее время значительно вырос процент смертности в момент коитуса, особенно при эякуляции.

Чем объяснить этот феномен? Наверное, тем, что Смерть пленяет музыка Любви.

Ощущение бывает настолько глубоким, что обязательно наступает взрыв. Чем удобен взрыв человеческих эмоций?! Или взрыв ощущений?!

Тем, что он извлекает правду твоего тела!

Ее сияние сродни стеклянной слепоте, ты видишь сквозь, но ничего не видишь!

Может поэтому эта правда называется по-разному, и то, что на Востоке называют Любовью, на Западе именуют Сексом.

Можно сказать, что в начале был Секс, а в конце Любовь, а можно наоборот, ведь от перемены слагаемых сумма не изменяется.

Глядя на сумму двух человеческих тел, ты и сам превращаешься в слагаемое, ибо любовь сродни зажженной спичке. Только к тебе ее поднесли, как ты тут же вспыхнул!

И попробуй не загореть, если ты как все создан из того же самого теста, замешанного на одной и той же крови и семени. И что лучше, упражняться в сексе или учиться любить?! Секс – это проникновение без обязательств, вызванное исключительно животным любопытством, в то время как любовь – это все, это всепоглощающая страсть, забирающая человека целиком, и физически, и духовно!

– И когда он заткнется?! – прошептала Рита дяде Абраму. После совокупления им было как-то неприятно слушать монотонную болтовню продюсера о Любви и сексе.

– Человек ничем не отличается от животного, – продолжал свою речь продюсер, – возьмем к примеру самку и самца дикого кабана… Во время ее течки самец…

– Заткнись! – закричала Рита.

– Замолчи, идиот! – поддержал ее дядя Абрам.

– Вы не хотите знать, как совокупляются дикие кабаны?! – обиженно вздохнул продюсер.

– Мало того, что ты нас здесь запер и лишаешь то пищи, то света, так ты еще пытаешься заставить нас слушать твою телех*йню, – возмущенно ответил дядя Абрам, гладя рукой по головке плачущую Риту.

– Так вы не хотите меня слушать?! – еще раз переспросил режиссер.

– И когда этот кабан заткнется?! – Рита крепко обняла дядю Абрама и зарылась в его теплой шерсти на груди.

– Не обращай внимания, – прошептал дядя Абрам, – самое главное, что мы с тобой вместе!

– Секс освобождает человека от духовных потребностей, – упрямо твердил свои мысли продюсер, – кто мало занимается сексом, тот вынужден что-то придумывать взамен.

Например, любовь тоже можно выдумать и поверить в нее, особенно если ты находишься в каком-нибудь замкнутом закрытом пространстве… с человеком противоположного пола.

Долгое нахождение самца и самки в любом закрытом помещении неминуемо ведет их к сексу, а если они еще и люди, то вполне возможна и любовь.

Однако, эта любовь скорее всего носит иллюзорный характер, она вызвана тем, что…

– Та-ти-ра, ти-ра-ра, – запел хорошо знакомую мелодию дядя Абрам.

– Та-ти-ра-ра-ра-ра! – стала ему громко подпевать Рита.

– Но это же не хорошо, вы же обижаете меня, – расплакался продюсер, но дядя Абрам с Ритой напевали эту мелодию все громче и громче.

– Прекратите! – заорал обезумевший продюсер, но они и не думали прекращать своего пения, и даже, когда отключился свет и сверху на них полилась бурными потоками вода, они все еще продолжали петь…

– Ну, ладно, сукины дети, – прошептал продюсер, нажимая на какие-то кнопки.

Они пели и тогда, когда почувствовали, что уже плывут и их куда-то уносит течением. Окружающие их мрак и вода не могли разрушить маленького счастья быть вместе и наплаву.

Глава 49. Как легко обмануть мужчину!

Амулетов и не думал помогать Эскину в розыске его отца.

Напротив, в нем появилось неукротимое желание ему отомстить. Амулетов слишком хорошо запомнил и свое унижение в их квартире, и помещение его в психиатрическую больницу, которое организовал Эскин.

И что бы он не говорил ему о том, как его самого преследовал Зэбка, все было надуманной ложью и притворством.

«Скорее всего, – думал Амулетов, – я ему понадобился в качестве детектива, вот он меня и освободил! И может даже временно!»

Амулетов пытался бегать по инстанциям и жаловаться на незаконное помещение его в психбольницу, но везде встречал абсолютное непонимание и равнодушие!

Ведь его освободили как психически больного человека и теперь поставили на учет, а подавать жалобу в суд он боялся.

Он и сам немного разбирался в психиатрии и знал, что даже у шизофреников бывают длительные стадии ремиссии, когда они ничем не отличаются от нормальных людей, а, учитывая, что он прошел длительный курс лечения в психбольнице, можно было не сомневаться, что у него началась ремиссия.

Во всяком случае, такое заключение вынесет любая экспертная комиссия.

Желание отомстить Эскину постепенно меркло на фоне развивающихся страхов.

«Наверное, ему все-таки лучше помочь, – вслух размышлял Амулетов, – ведь если я ему найду отца, то он от меня навсегда отвяжется и даже будет благодарен!»

– Конечно, дорогой, – соглашалась его жена Ариша.

«Слава Богу, хоть она меня не бросила, – думал Амулетов, – а ведь вполне могла, учитывая какой страстью я воспылал тогда к Соне».

С этого дня он окунулся в книги по оккультизму, решив явиться к Эрике Львовне в редакцию как знаток сексуального оккультизма с какой-нибудь статьей на эту тему, чтобы, воспользовавшись беседой, поставить прослушку.

Прочитав несколько книг по оккультизму, Амулетов пребывал в некоторой рассеянности.

Согласно теории классического оккультизма центральным его местом являлось целомудрие (брахмачарие), как необходимое условие динамизации воли, которую необходимо проявлять в оккультных опытах.

Теория сексуального оккультизма возникла уже в наше время как пережиток древнего языческого отношения к полу, когда поклонялись и фаллосу, и богиням плодородия, олицетворяющим собой священный секс.

Всякие сексуально-оккультные опыты были связаны с различной магией, заклинаниями, космическими позами и афродизиаками – средствами, имеющими свойство возбуждать или усиливать половое чувство.

Именно на тему афродизиаков Амулетов и решил написать статью, по сути дела остроумную выдумку, из которой следовало, например, что Козерогам в качестве афродизиака более всего подходит спаржа и шоколад, Рыбам – лягушачьи бедра и яйца черепахи, Овнам – гвоздика и корица, Тельцам – бычья кровь и бобровая струя, Близнецам – шпанские мушки и майские жуки, и так далее.

За два дня статья была готова, и Амулетов уже собирался к Эрике Львовне, но к нему в агентство совсем неожиданно нагрянула Соня.

– Что, не ждал?! – усмехнулась она, смело усаживаясь на кресло без приглашения.

– В общем-то, нет, – смущенно пробормотал Амулетов.

– А ты не знаешь, где сейчас Эскин? – от ее вопроса Амулетов тут же заулыбался.

– Так ты знаешь, где он?

– Нет, не знаю, – вздохнул Амулетов.

– Ну, я же по глазам вижу, что знаешь, – засмеялась она, – ты совершенно не умеешь врать! – и присев к нему на колени, она обняла и поцеловала его.

«Неужели эта ненормальная женщина опять увлечет меня», – подумал Амулетов, чувствуя, как ее рука залезла к нему в брюки.

– Отпусти, меня, пожалуйста, – жалобно взмолился Амулетов.

– А какой ты смелый и решительный был в самом начале, дорогой, – с сожалением сощурилась Соня.

«Это просто какое-то наваждение!» – подумал Амулетов, чувствуя, как рука Сони уже теребит его член.

– Бесполезно! – прошептал он.

– Почему бесполезно? – удивилась Соня.

– Потому что меня залечили! – расплакался Амулетов. Соня не поверила Амулетову и еще несколько минут совершенно напрасно шевелила, сжимала его безжизненный отросток.

– Так ты тем более должен мне сказать, где Эскин! – убрала с обидой свою руку Соня. – Ведь это ты по его милости лежал в этой самой психушке.

– А зачем он тебе?! – спросил Амулетов.

– Ну, а тебе-то не все ли равно, – на ее лице заиграла злая и коварная улыбка.

– Мне не все равно, потому что он мой клиент, а без согласия своего клиента я не могу тебе давать никакой информации, – ответил Амулетов.

– Ишь, как ты заговорил, – покраснела Соня, – а помнишь, как ты меня здесь насиловал?!

– Я не виноват, что ты действуешь на меня как наркотик, – начал оправдываться Амулетов, – а потом я честно хотел стать твоим мужем.

– Спасибо! Уже не надо! – шутливо замахала руками Соня.

– Какая ты все же жестокая! – заметил с обидой Амулетов.

– Слушай, я тебя уже начинаю жалеть! – удивилась сама себе Соня.

Она еще несколько минут то лаской, то угрозами пыталась добиться от Амулетова нужного ей признания, но Амулетов был неумолим, он быстро перестал плакать и уже его глаза стали пугать Соню.

На какой-то миг ей показалось, что они настолько холодные и неживые, что она разговаривает не с человеком, а с машиной.

Неожиданно она сама разревелась, и рассказала Амулетову свою грустную историю.

Эта история очень шокировала Амулетова. Он никак не мог поверить, что здесь у нас в России, какой-то чернокожий принц Мабуту мог силой затащить к себе в гостиничный номер Соню, и целый месяц держать ее у себя и насиловать.

– А ты разве не замечаешь, что я беременна?! – спросила его Соня.

– Да, – глубоко вздохнул Амулетов, чувствуя от этого еще большее влечение к ней.

– У меня нет денег, я беременна, я потеряла ключи от квартиры, целый месяц меня трахал африканский принц, меня бросил Эскин, – дрожащим голосом произнесла Соня.

– От кого ты беременна, от африканского принца? – спросил удрученно Амулетов.

– От тебя, дурачок, – соврала Соня.

Она знала, как превратить Амулетова в послушное дитя.

– У меня будет ребенок?! – вскричал в волнении Амулетов.

– Конечно, – улыбнулась Соня.

– А как ты докажешь, что это мой ребенок?! – озабоченно нахмурился он.

– Да, я до тебя с Эскиным все время пользовалась резинкой, а ты на меня набросился как зверь, как весь излился в меня. Так меня сразу на следующий день и затошнило!

– О, Боже, я отец, – прошептал Амулетов, все еще боясь поверить в собственное счастье.

– А как же я буду твоим мужем, я же не смогу тебя удовлетворить, – простонал он.

– Ничего, я тебя вылечу, – усмехнулась Соня.

– Постой, а почему ты разыскиваешь Эскина?!

– Но жить нам где-то надо, – убедила его Соня, – не с твоей же Аришей дрязги разводить!

– И то верно, – согласился Амулетов и тут же стал названивать жене.

– Ариша, – сказал Амулетов в трубку, – ты знаешь, я снова ее нашел! Это мой идеал!

– Эта женщина когда-нибудь доконает тебя, – жалобно всхлипнула Ариша, – ты и так уже как мужчина – ноль, а с ней от тебя вообще ничего не останется!

– Она ждет от меня ребенка, – возмущенно пробормотал Амулетов.

– Она ждет ребенка ото всех сразу, – с сарказмом ответила Ариша.

– Ты не права, ото всех сразу нельзя! – хихикнул Амулетов.

– Господи, до чего же глуп, – вздохнула Ариша и отключила телефон.

– Эскин живет на вашей старой квартире, но мы его оттуда выгоним, – улыбнулся Амулетов Соне, – мы скажем ему, что ты ждешь от меня ребенка, и он сам освободит нам квартиру, тем более что я ему помогаю сейчас следить за одной бабой, которая, вполне возможно, похитила его отца.

– Какой – такой бабы?! – спросила с удивлением Соня, и Амулетов рассказал ей все, что знал об Эскине и его проблемах.

– Так он, значит, живет с этой гребанной негритянкой и с нашей русской проституткой?! Ну, ладно, я ему покажу! – выбежала из его кабинета Соня.

– Ты куда?! – кинулся за ней следом Амулетов.

– Успокойся, это не твой ребенок, – со злой усмешкой обернулась к нему Соня, и решительным шагом вышла из агентства. Амулетов тут же кинулся звонить своей жене: Ариша, милая, я раздумал, я понял, что только ты можешь быть моей половинкой, – быстро заговорил он, боясь, что Ариша повесит трубку, – ты знаешь, она мне наврала, что беременна от меня, но я ее раскусил, я сразу понял ее обман!

– Какой ты, Амулетов, все-таки ребенок, и как тебя легко обмануть, – вздохнула плачущая Ариша, – и как легко вообще обмануть любого мужчину!

Глава 50. Дождь как проникновение неба в землю

Лулу совсем ничего не понимала, когда открыла дверь на случайный звонок.

Какая-то молодая женщина, чем-то похожая на Аллу, возможно, своими ярко рыжими волосами, сразу же без слов набросилась на нее с кулаками.

Лулу была настолько шокирована, как нападением на нее этой рыжей женщины, так и отсутствием Эскина с Аллой, которые ушли за продуктами в магазин, что даже не пыталась себя защитить.

Единственное, что она ей успела сказать: «Руками не трогать!» – показывая руками на голову, но та, как машина-автомат, продолжала наносить свои удары с холодным расчетом.

Потом у Лулу в голове все зашумело, в глазах потемнело, и она рухнула на пол как подкошенная, а когда уже раскрыла глаза, то увидела, как сумасшедшая незнакомка, стоя к ней спиной, потирает от удовольствия руки, и тут до Лулу дошло, что ее собственные руки пока еще свободны, и она мигом вскочила на ноги и слегка придушила ее руками.

Та повернулась, сделала один шаг, Лулу отступила на три шага в глубь комнаты, а незнакомка протянула к ней обе руки и упала, и так, и лежала с закрытыми глазами, пока не пришел Эскин с Аллой.

– Соня! – удивился Эскин, увидев лежащую на полу без памяти Соню.

– Я говорить ей руками не трогать! Она трогать, – стала оправдываться перед Эскиным Лулу, показывая руками на свою окровавленную голову.

– Да уж! – тяжело вздохнул Эскин.

– Это и есть та самая Соня?! – поинтересовалась Алла.

– Она самая, – прошептал Эскин.

– Почему она трогать мой голова? – пожаловалась Лулу.

– Этого я пока еще не знаю, – с таким неожиданным появлением Сони у него самого в голове сразу все перемешалось.

– А, по-моему, она пытается приковать к себе твое внимание, – улыбнулась Алла.

– Возможно, – согласился Эскин, – хотя, черт его знает, что хочет эта женщина?!

– Может, она умерла, – предположила Алла.

– Только этого еще не хватало, – Эскин с беспокойством опустился на пол и приложил свое ухо к груди Сони. – Слава Богу! Дышит! Живая! – обрадовался Эскин. От его слов Соня мгновенно раскрыла глаза и, заключив Эскина в свои объятия, жадно поцеловала взасос.

– Кажется, она покушается на нашего мужа, – подмигнула Алла Лулу.

– Вот ж*па! – сказала Лулу и Алла рассмеялась, а немного пришедшая в себя Соня, уже оторвалась от губ Эскина и теперь с любопытством взглядывала то на Лулу, то на Аллу, больше ее взглядов, конечно, предназначались Алле, поскольку она сразу же почувствовала в ней очень серьезную противницу.

– Ну, знакомь, Эскин, со своими дамами, – уже миролюбиво сказала Соня. Эскин молчал, он не знал, как лучше выставить Соню за дверь, к тому же она была беременна, и у нее заметно выделялся живот, а если учесть ее признание в том, что этот будущий ребенок его, он и совсем не знал, что делать.

– Чувствую, Эскин, что я к тебе не вовремя, – грустно улыбнулась Соня, – но мне совсем деваться некуда!

– Хотите, я вам уступлю свою трехкомнатную квартиру?! – неожиданно предложила Алла.

– Вообще-то я здесь жила, – обиженно вздохнула Соня, – а еще я жду от него ребенка!

– А как ты докажешь, что это его ребенок?! – спросила Алла.

– Эскин, ты сам не можешь им сказать, что это твой ребенок, – решительно обратилась к нему Соня.

– Я ничего не знаю, – покраснел Эскин, – но не гоню тебя!

– Спасибо, Эскин, ты настоящий друг, – Соня с такой презрительной усмешкой поглядела Эскину в глаза, что ему стало не по себе.

– Ну, на самом деле я ничего не знаю! Ты же в то время жила не только со мной, но и с Глебом, и откуда ты сама можешь знать, что это мой ребенок, а не его!

– До того, как эта тварь – Мабуту изнасиловал меня в номере и продержал у себя целый месяц, тебя все устраивало! – всхлипнула Соня.

– Так он тебя изнасиловал?! – удивился Эскин.

– Мабуту плохой, Мабуту очень плохо делать, – прошептала Лулу, боязливо поводя плечами.

– Вот, видишь, Эскин, нашего полку прибыло, – засмеялась Алла, хотя в ее смехе явственно прозвучала обида.

– Я ничего не знаю! – сказал громко Эскин. – Я ничего еще не решил!

– Ага! Значит, ты хочешь, чтобы я рожала где-нибудь на улице, под забором! – завопила Соня.

– Но я же сказал, что я ничего не сказал! – испуганно откликнулся Эскин.

– Слушай, Эскин, а почему бы ей, не стать твоей третьей женой, – загорелась Алла, про себя она уже решила заняться докторской диссертацией на тему «Проблема взаимоотношений между женами в полигамном браке».

– Ну, мой маленький, мой пупсеныш, – жалобно улыбнулась Соня, из-за ее спины на нее хмуро глядела Лулу.

– Ни за что! – осмелев, сказал Эскин.

– Но, вспомни, Лева, я же отдавала себя тебе всю, целиком, – всхлипнула Соня.

– Ничего ты не отдавала, – проворчал Эскин, – тебе просто хотелось трахаться, а с кем все равно, со мной или с Глебом, или с Амулетовым, или с Мабуту. Лулу мне рассказала, как ты сама соблазнила Мабуту! И никто тебя не насиловал!

– О, Господи! И ты ей поверил! – истошно завопила Соня.

– Лулу не врать! Лулу сама видеть ты целовать Мабуту! – вмешалась в их разговор сердитая Лулу.

– Ты еще пожалеешь, Эскин, ты очень об этом пожалеешь, – сказала уже спокойным тоном Соня, и гордо вскинув свою головку, быстро вышла из квартиры.

– Надо же какая она актриса! – изумилась Алла.

– Еще какая актриса! – улыбнулся со вздохом Эскин. – Хотя, я ее и не выгонял!

– Но все равно ты с ней не хотел оставаться, – заметила мудро Алла.

– Да, – вздохнул Эскин.

– А для женщины нет более страшного унижения, чем просить своего мужчину остаться с ней, – Алла глядела на Эскина с таким вниманием, что Эскину показалось, что она изучает его как подопытного кролика.

– Слушай, а что ты на меня так смотришь? – занервничал Эскин.

– Боюсь, что со мной ты поступишь точно так же, – Алла обняла Эскина и поцеловала.

Лулу тоже обняла Эскина сзади и прижалась к нему, целуя мочку уха.

– Эх, дорогие мои, до чего же я вас всех люблю! – расчувствовался Эскин и даже смахнул рукавом слезу, – неужели такое счастье может быть?! И с кем, со мной!

– Подожди еще, может найдешь себе других баб, а нас выгонишь, – усмехнулась Алла.

– Типун тебе на язык! – рассердился Эскин.

– А почему именно типун, а не какое-нибудь сладкое блюдо?! – засмеялась Алла.

В этот момент Эскин почувствовал, что Алла радуется уходу Сони, хотя все еще как-то сомневается в Эскине.

Тогда он снова поцеловал Аллу, он почувствовал, как прикосновение ее губ превращает ее в трепетного зверька, как немой восторг переполняет ее душу, а все сомнения и страхи быстро растворяются как тучи в небе, когда идет дождь, а что такое дождь, как не проникновение неба в землю.

Земля и небо совокупляются во время дождя, иногда они так глубоко чувствуют друг друга, что гремит гром, сверкает молния и все дрожит в их природном экстазе.

Вот и он быстро срывает с Аллы платье и мгновенно проникает в нее, а она стонет, кричит, она достигает оргазма, самого глубокого проникновенного чувства проникновения в него.

Но вдруг, Эскин оборачивается, и видит рядом лежащую на полу обнаженную и плачущую Лулу, и тоже страстно ждущую его проникновения – проникновения в себя, его семени, и он как птица перелетает с Аллы на Лулу, и снова происходит чудо.

Вопль Лулу пронзает пространство многоэтажного дома, когда Эскин пронзает ее, и чувство щемящего восторга сливается с внутренним экстазом всей Вселенной.

А за окном идет дождь как ощущаемое повсюду проникновение неба в землю.

Все небо все грохочет в экстазе, а земля под ним все дрожит, озаряемая накалом его чувств. И везде происходит одна Любовь…

Глава 51. Ассиметричность как проявление божественной влюбленности человека

В бурлящем потоке воды как будто протекающего сознания, дядя Абрам держащий, свою Риту за руку, как за путеводную нить, почти ни о чем не думал, кроме того, куда их несет эта вода.

Было ощущение, что кто-то их водит по одному и тому же кругу, ибо нельзя себе было представить, что столько воды можно было заключить в этом странном небосклоне, в противном случае вода бы просто разрушила его.

Правда, уже, когда их силы были на исходе, они увидели слабый свет и край какой-то лестницы, ведущей из воды снова наверх.

Они подплыли к ней и стали выбираться из воды.

Они ничего уже не говорили друг другу, они так сильно устали, что у них не было никаких эмоций, только желание лечь на любую земную поверхность и отключиться.

Когда дядя Абрам нащупал хорошо знакомый ему люк с задвижкой, он подумал, что они опять окажутся на крыше, но вместо этого они с Ритой очутились в зеркальной комнате отовсюду, и сверху, и снизу, и со всех сторон на них глядело очень яркое озарение светом собственного отражения.

Дядя Абрам тут же догадался, что продюсер видит их сквозь зеркало, а поэтому может наслаждаться их жалким видом отовсюду.

– Давай трахнемся! – сказала Рита, обнимая его, уже лежащего на зеркальном полу.

– Я устал, – прошептал он, ему не хотелось говорить о своей догадке, но Рита и не думала соглашаться с его отказом.

Она решительно сорвала с него мокрые штаны и обхватила его член нежными губами.

Всего какое-то мгновение, и дядя Абрам забыл о продюсере, он уже был в ней, в своей Рите, блаженно вздымающей над ним свое волшебное создание.

Смысл такой, что смысла просто не было.

Он ощущал ее всю глубоко изнутри как собственное тело, тянущееся куда-то в бесконечность.

А из этой бесконечности к нему обратно возвращалось уже не тело, а душа, как ощущение невесомости во время безумного полета над дремлющей темнотой, из которой тысячи бесстыдных и нахальных глаз пожирали их любовную связь… как самих себя во время ненасытного голода.

Дядя Абрам все сильнее чувствовал трепещущее в нем тело Риты. Их бескорыстная любовь играла роль вечного проводника, ведущего их сквозь серое вещество, находящееся в мозгу сумасшедшего продюсера.

Он чувствовал, как ударяет ему кровь в голову, когда они соединяются. Внутренне дядя Абрам смеялся над продюсером, ощущая его мимолетную слабость.

Как многие созерцатели, продюсер был поглощен своим зрением. Он касался их своим зрением как пинцетом, но ничего не мог ни ощутить, ни понять.

Единственное, на что он был способен, это на какое-то мгновенье представить себя во время их акта дядей Абрамом. Однако его никогда не разглашаемая попытка превратить их в живой порнофильм, ему явно не удалась, отчего он все время и злился на них и придумывал для них всякие козни.

Вместе с этим, продюсер превратился для них в какое-то наваждение, с которым все время приходилось бороться, хотя эта борьба все яснее доказывала свою бессмысленность.

Зверь никогда не выходящий из клетки постепенно становится покорным, и вот эта самая покорность, которую дядя иногда видел и в себе, и в Рите, и бесила его больше, чем внезапный поток с отключением света.

Вскоре они встали, стыдливо одели на себя мокрые тряпки, уже едва прикрывающие их тела и попытались обнаружить выход из зеркальной комнаты, но его нигде не было, даже люк, из которого они выбирались, куда-то исчез, отовсюду на них глядело их собственное отражение.

Это отражение их смущало, так как у них был глупый, одновременно усталый и измученный вид.

Свет, изливающийся из четырех углов комнаты, становился порой таким ярким, что у них начинали слезиться глаза. Кубическая форма комнаты, казалось, желала их поглотить своей правильной симметричностью.

– Ты, знаешь, почему у людей ассиметричные лица?! – спросил дядя Абрам Риту.

– Это как?! – спросила Рита.

– Ну, когда одна половинка лица больше другой, – объяснил он.

– Не-а, не знаю, – вздохнула Рита и присела на зеркальный пол.

– А я, кажется, догадываюсь, – присел рядом с ней дядя Абрам, – и думаю, это сделано для того, чтобы люди могли влюбляться друг в друга! Только в ассиметричное лицо можно влюбиться! Оно притягивает своими неправильными формами.

На нем глаз отдыхает, даже забывая про эту самую ассиметричность!

– А к чему ты это?! – не поняла Рита.

– Просто пришла мысль в голову!

– А я уж думала, что ты чокнулся! – засмеялась Рита.

– Конечно, чокнешься, когда рядом с тобой такая красивая девочка, – улыбнулся дядя Абрам.

– И у которой такое уродливое ассиметричное лицо, – еще громче засмеялась Рита.

– Почему вы смеетесь?! – раздался недовольный голос продюсера. Как у человека долго сидящего вместе с ними взаперти, у него, вполне возможно, развился комплекс «секретности», то есть он говорил с ними так, как бы секретничал сам с собой.

– А почему вы говорите шепотом?! – шутливо усмехнулся дядя Абрам.

– Это не ваше дело! – сразу же заорал продюсер.

– Слушай, он с каждым разом становится все хуже и хуже, – заметила Рита.

– А вы что хотели, чтобы я радовался каждый день, глядя на вас?! – возмущенно прошептал продюсер.

– Так почему вы тогда не выпустите нас?! – спросил дядя Абрам.

– Не могу! – простонал продюсер. – И даже не задавайте таких глупых вопросов!

– А если б мы не были глупыми, разве бы мы выжили! – засмеялся дядя Абрам.

Рита отлично почувствовав мысль дяди Абрама, тоже захохотала.

– И охота вам хохотать?! – недовольно пробормотал продюсер. Но они его уже не слушали, они наслаждались взаимным смехом как притяжением друг друга, их глаза блестели, губы растягивались в блаженной улыбке, а души взмывали вверх невидимыми птицами.

Хохот стоял просто невообразимый. Они словно заражали друг друга этим жизнерадостным смехом, и чем больше, и громче они смеялись, тем недовольнее звучал шепот безумного продюсера.

– Знаешь, Рит, а я догадался, что такое асимметричность, – сквозь смех и слезы выговорил, наконец дядя Абрам.

– Ну, и что она такое?! – все еще хохотала Рита.

– Асимметричность это проявление божественной влюбленности в человека, – сказал, уже не смеясь, дядя Абрам. Рита тоже перестала смеяться.

– Какой ты умный! – восхищенно поглядела она на него и обняла.

– А я еще и не то могу выдумать! – похвастался дядя Абрам и он снова громко захохотали.

– Идиоты! Олигофрены! Болваны! – простонал продюсер. У него уже явно начиналась истерика.

– Вас двое, а я один, – всхлипывал он.

– А кто вам мешает завести себе друга или подругу?! – спросил с улыбкой дядя Абрам.

– А вы и есть мои друзья! – ошарашил их продюсер.

– Ну, ни х*ра себе, удивленно присвистнула Рита.

– Вот это фрукт, – согласился с ней не менее шокированный признанием продюсера дядя Абрам.

– За что вы обзываетесь?! – плакал безумный. – Я же вас могу убить! Неужели вы не понимаете, как я вас сильно люблю?!

– И меня тоже?! – смущенно спросил дядя Абрам.

– И тебя, – всхлипнул продюсер.

– А на х*ра тебе нас любить-то, найти что ль никого не могёшь?! – хихикнула Рита.

– Не могу! – разрыдался продюсер.

Его плач еще долго разливался на них из углов комнаты вместе с лучами яркого света, а они ошеломленные, с яростной тоской соединили дрожащие пальцы рук, переплели их между собой и молча, почти с ангельским терпением вслушивались в его незатихающий гул.

Разумеется, что никакого сочувствия они к нему не испытывали, но странное чувство какой-то всепоглощающей близости от общения с этим человеком постоянно витало в воздухе зеркальной и невидимой ни для кого комнаты, и в их чудных, неизвестно откуда берущихся, и появляющихся на свет, мыслях.

Дядя Абрам чуть касался поцелуями опечаленной Риты и думал о том, что любой плач живого существа имеет свойство проникать в тебя как твой собственный!

И во всем он опять видел одну лишь асимметричность как свойство проявления самых божественных чувств, чувства влюбленности во всякого, даже в самого уродливого человека.

Глава 52. Нежное лоно на лоне прекрасной природы

Соня почти ни о чем не думала, когда направлялась к Эрике Львовне. Ею руководило одно только чувство мести.

Эскин не оправдал ее надежд, и теперь должен был за это поплатиться! Как?! Как угодно!

Лишь бы ему только было больнее! В эту минуту она даже была согласна на физическое уничтожение Эскина.

О том, что в редакции журнала «Секс и оккультизм» она встретится нос к носу с Амулетовым, она даже и не подозревала. Амулетов уже выходил из кабинета Эрики Львовны, когда вдруг увидел испуганное и удивленное лицо Сони.

Он быстро воспользовавшись Сониным замешательством, схватил ее за руку и вывел из редакции, хотя у выхода она и попыталась вырвать свою руку, но хватка у Амулетова была железной.

Он тут же понял, зачем пришла сюда Соня, и теперь его душа переполнилась и презрением к ней, и неожиданной влюбленносью, вспыхнувшей с новой силой.

Что делать, если твой идеал разбивается множество раз, а тебе такое же множество раз приходится его склеивать?!

– Отпусти меня, придурок, – прошипела Соня, когда они вышли из редакции.

– Нам надо куда-нибудь поехать, – сказал Амулетов. Сейчас он решил говорить, что угодно, лишь бы только она от него никуда не исчезла.

– Что тебе от меня надо? – подозрительно взглянула ему в глаза Соня.

– Мне? Ничего. Но все равно я предлагаю съездить на лоно природы! – встрепенулся Амулетов.

– Захотелось моего лона на лоне природы? – ядовито усмехнулась Соня, но Амулетов даже и не почувствовал никаких угрызений совести.

– Я не прошу, а требую! – сказал он и потащил ее к своему старому «Пежо».

– Только не сжимай мою руку так больно, – попросила Соня.

Она уже словно вся смирилась со своей участью. К тому же помня о том, что Амулетова залечили в психушке, отчего он стал импотентом, ей вдруг стало интересно, как теперь проявится его сила! Амулетов ни на минуту не забывал о своей слабости, но он также чувствовал и предвидел – найди он прекрасное лоно природы и он легко и просто войдет в прекрасное лоно Сони.

Как будто исполняя команду невидимого Творца, он выехал с Соней из города на своем стареньком «Пежо».

– И зачем я тебе, беременная и с чужим ребенком? – прошептала с неожиданным сочувствием Соня.

– А мне наплевать, – произнес с чувством Амулетов, – лишь бы ты была моей!

– Так ты меня все еще любишь?! – удивилась Соня, засмеявшись.

– Да, а почему ты смеешься?! – обиделся Амулетов. – Разве тебя нельзя любить или не за что?!

– Наверное, не за что?! – грустно вздохнула Соня. Через час их старенький «Пежо» въехал на лесную поляну.

Амулетов вытащил за руку Соню на поляну и упал вместе с ней на траву. Она попыталась снова засмеяться, но Амулетов оборвал ее смех поцелуем.

Еще никогда он так не любил и одновременно не ненавидел ни одну женщину.

У Сони даже перехватило дыхание, когда его член оказался внутри ее лона.

– А говорил, импотент, – прошептала она и мгновенно забилась в сладких конвульсиях.

Она содрогалась под ним тысячу раз, с каждым вздохом и выдохом, с каждым входом и выходом его могучего члена, в ее, из ее нежного лона, волшебным образом соединявшим в себе и ее тело, и прекрасное лоно природы.

– Нежное лоно на лоне прекрасной природы, – прошептал, дышащий блаженством Амулетов. Солнце ярко слепило им глаза, а под ними примятая их телами трава-душица издавала чудесный аромат.

– Ты на самом деле хочешь, чтоб я стала твоей женой?! – тихо спросила Соня.

– Конечно, хочу, – улыбнулся Амулетов, и в его улыбке Соня сразу же прочла неумолимое желание.

– И почему я раньше тебя не разглядела?! – с сожалением вздохнула она.

– Наверное, ты была очень увлечена Эскиным, ведь он намного моложе тебя! – теперь улыбка Амулетова тоже была полна грусти и сочувствия.

– Так давай ему отомстим, – предложила Соня.

– Не надо, – сделался серьезным Амулетов, – сейчас речь не только о нем, но об его отце, которого кто-то из друзей Эрики превратил в своего узника вместе с его подругой.

– Когда-то я была и с отцом Эскина, с дядей Абрамом, – глубоко вздохнула Соня.

– Боже ты мой, какая же ты ненасытная, – изумился Амулетов.

– Я не виновата, что мужчины только здороваясь со мной, сразу же теряют свою голову! – хитро улыбнулась Соня.

– Н-да! – Амулетов замолчал. По левой обнаженной груди Сони полз крохотный муравей, и Амулетову почему-то представилось, что этот муравей такой же несчастный самец как и он сам, заблудившийся как в теле, так и в душе лукавой и все забирающей в себя Сони.

– Только не грусти, – шепнула, прижимаясь к нему Соня, – если я стану твоей женой, то я тебе изменять не буду.

– Свежо предание да верится с трудом, – усмехнулся Амулетов.

– Нет, ну, на самом деле, – Соня сжала больно его руки, и Амулетову стало стыдно.

Он вспомнил их первую встречу, когда он поступил совсем недостойно, сначала шантажировал, а потом уже и яро овладел ею, и именно тогда в первый раз, а не сейчас, она ему рассказала о своей близости с отцом Эскина.

Просто сейчас она была так сильно взволнована, что забыла об этом. Амулетов, почувствовав себя виноватым перед Соней, и опять проник в ее нежное лоно.

Очень скоро пошел дождь, но они продолжали свое безумное проникновение друг в друга.

Порою, он слизывал дождевые капли с ее лица, глотая их как святую принадлежность ее прекрасного тела, и радовался как ребенок.

– Нежное лоно на лоне прекрасной природы, – опять повторил он и прислушался к собственному голосу, и подумал о том, что если бы он был женщиной, то обязательно влюбился бы в этот голос, а Соня прочла эту мысль у него на лице и громко рассмеялась.

– Хочешь, послушаем, о чем беседует Эрика Львовна? – предложил Амулетов.

– Давай! – согласилась Соня. Они оделись и сели в машину, и Амулетов включил подслушивающее устройство, магнитофон, на который уже была сделана запись за два последних часа.

– Ты, что, с ума сошел, потопы устраиваешь?! Или хочешь, чтоб все здание рухнуло?!

– Все в порядке, Эрик, все этажи имеют водонепроницаемый слой во всех стенах!

– А что раньше не предупредил! – все никак не успокаивалась Эрика Львовна.

– Так, выходит, Эрика Львовна – это мужик, – удивился Амулетов.

Соня прижала палец к губам, и они продолжили слушать запись.

– А тебе не кажется, что ты ими чересчур увлекся?! – спросила Эрика Львовна. – Не проще ли было их убрать и найти другую пару?!

– Нет, Эрик, ты не прав, – ответил продюсер, – смерть для них была бы слишком большой наградой!

– Что же ты хочешь с ними сделать!

– Пусть, Эрик, для тебя это будет сюрпризом!

– Слушай, я ради тебя давно стала женщиной, и неужели мы никогда не совокупимся!

– Обязательно совокупимся, Эрик! Только дай разобраться с этой парой!

– Тебе еще одну неделю хватит? – спросила Эрика Львовна.

– Да, Эрик!

– Ну и прекрасно! – и разговор прервался.

– Надо спешить! – вздохнул Амулетов.

– А ты знаешь, где они их прячут?!

– Пока нет, но думаю, очень скоро узнаю! – Амулетов обнял Соню и на некоторое время забылся от избытка собственных чувств.

Глава 53. Почему инстинкт сильнее разума, а женщина сильнее мужчины

По комнате стелился то ли белый туман, то ли дым. Из стен отовсюду торчали окаменевшие морды динозавров.

Было ощущение, что они докопались до самого глубокого археологического слоя.

Дядя Абрам совершенно случайно потрогал зеркальную поверхность одной из стен, и она открылась как дверь, дав им возможность оказаться в новой комнате.

– Жаль динозавриков, мы их видим, а они нас нет, – сказала Рита, дотрагиваясь до одной из морд.

– Мы видим не их, а их останки, а может даже только муляжи, – возразил дядя Абрам.

– Хватит говорить о муляжах, – рассердилась Рита, – я знаю, что здесь все искусственное и ничего настоящего нет, кроме нас с тобой, но я так хочу иногда хоть что-то представить живым, что просто сил нет! – морда динозавра, до которой она только что дотрагивалась, в знак согласия кивнула ей, а один глаз даже моргнул.

– Ты видел?! – спросила она.

– Ну и видел, – вздохнул дядя Абрам, – обыкновенная мультипликация или заводная игрушка.

– Какой ты умный, – засмеялась Рита и дотронулась до следующей морды динозавра. Неожиданно его пасть раскрылась и тут же до локтя проглотила её руку.

– Ой, мне больно, сейчас он откусит мне руку! – заплакала Рита.

– Эй, сукин сын, заканчивай свои фокусы! – закричал дядя Абрам, подбегая к Рите.

– Скоро закончим! – хихикнул продюсер, и почти сразу рука Риты освободилась от зубастой пасти динозавра.

– Ты больше до них не дотрагивайся! – посоветовал дядя Абрам.

– И не буду! – воскликнула от боли Рита, хватая его за руку. Они все шли и шли, а комната, напоминающая коридор, все никак не кончалась. Полумрак царящий здесь вместе с туманом, вызывал не столько страх, сколько задумчивое и тягостное настроение.

– Это здание не может быть бесконечным, – пожаловалась Рита.

– Значит, мы ходим с тобой по замкнутому кругу, – вздохнул дядя Абрам.

Тогда они пошли назад, но все продолжало оставаться бесконечным, как будто протянутым в саму Вечность.

– Мне страшно, – прошептала Рита.

– Эх, ты мой маленький подопытный кролик, – дядя Абрам обнял ее и проник языком в ее ротик.

Она плакала, сладко постанывая в его руках, почти как ребенок. Любая другая женщина, наверное, давно бы сошла с ума, но только не она, его маленькая, зато удаленькая Рита.

Его единственная путеводная звезда, звездочка, звездунчик.

Однако Рита боялась продюсера и его чудовищных сюрпризов, и чем больше она боялась, тем все чаще совокуплялась с дядей Абрамом.

Дядя Абрам и сам ощущал прямую зависимость их страха от сексуальной энергии, которая возникала от него как от батарейки.

Как ни странно, но страх концентрировал и одновременно сгущал, увеличивал силу их Любви, их взаимного притяжения друг к другу.

В свою очередь, и Любовь, и страх, объединенные в одном экстазе, выделяли из них волшебную эманацию, заглушая всякий голод и всякую неуверенность в себе.

Около часа они совокуплялись на мокром полу, в белом тумане между окаменевших морд динозавров, чьи стеклянные глаза запечатляли каждое мгновенье их безумного восторга. Уже потом, когда они поднялись с мокрого пола, они увидели вдали какой-то странный мерцающий огонек.

– Вы видите этот огонек? – раздался голос продюсера. – Это исходная точка вашего ощущения видимого мира.

Если вы сможете ее достигнуть, то вам повезет и вы достигнете Абсолюта, если нет, то вся ваша жизнь превратится в непрерывную цепь переходов из одной пустоты в другую!

– Моральный онанист, он думает нас испугать своим словоблудием, – фыркнул дядя Абрам.

– Давай все-таки пойдем на его огонек, – попросила Рита.

– Нет, дорогая мы пойдем наоборот, мы будем путать ему все карты, – засмеялся дядя Абрам, и, взяв Риту за руку, зашагал с ней в обратную сторону.

– Вы куда?! – испуганно прошептал продюсер.

– В мир красоты и очень доброго порядка, – съязвил дядя Абрам.

– Ну, дело ваше, только если вы не будете меня слушаться, то я вас буду наказывать, – недовольно проворчал продюсер.

– Не умеешь быть собой, не пытайся стать кем-то, – хохотнул дядя Абрам.

– Ну, ты и даешь, – восхитилась им Рита и поцеловала в губы.

– А вы, жрать хотите?! – прервал их восторженное состояние продюсер.

– Ну, хотим, а что дальше?! —сделался тут же скучным дядя Абрам.

– Тогда разобьете эту тусклую лампочку, до которой дойдете, и вам откроется дверь комнаты, в которой будет очень много жратвы и выпивки, – неожиданно раскрыл свою тайну продюсер.

– Ты что, решил с нами в сказки играть, что ли?! – развеселилась Рита.

– Да, просто вас, дураков жалко! – хихикнул по-доброму продюсер.

– Ты бы нас, дураков выпустил с Богом! – предложил дядя Абрам.

– А вот этого вы никогда не дождетесь, – огрызнулся продюсер и замолчал.

– Ну, что ж, пойдем бить лампочку к едрене фене! – вздохнула Рита.

– Пойдем! – вздохнул дядя Абрам и они пошли. Продюсер действительно сказал им правду, и когда дядя Абрам разбил лампочку, сразу же в стене раскрылась огромная бетонная дверь.

Они зашли в хорошо освещенную хрустальным люстрами большую залу, где на столе стояло множество еще горячих, дымящихся блюд: запеченные куры, индоутки, бутылки чешского и немецкого пива.

Дядя Абрам с Ритой тут же сели за стол и стали пить, и есть все подряд.

– Сейчас опять обсеремся! Туалета-то здесь нет! – засмеялась Рита.

Дядя Абрам поймал ее лучезарный взгляд, и его сердце громко забилось, будто он созерцал не Риту, а какое-то сказочное Божество.

Даже самые грязные слова с ее губ слетали как майские бабочки. Они порхали над ним, вызывая в нем силу трех христианских добродетелей – веры, надежды и любви.

– Вот вы и пришли к цели великого странствия, – прошептал продюсер, увидев, как они целуются за столом.

– Иногда он бывает даже мил, – прошептала Рита дяде Абраму, запивая их нежный поцелуй чешским пивом.

– А что нам делать, если мы и вправду достигли своей цели? – спросил ее тихо дядя Абрам.

– Я уже давно заметила, что тебе нравится говорить, что угодно, лишь бы не думать, – улыбнулась Рита, пожимая его правую ладонь.

«Ах, Боже, – подумал дядя Абрам, – ты вложил в природу женщины не разум, а инстинкт, но сейчас я вижу, что инстинкт, оказывается, сильнее всякого разума! И может поэтому она, женщина намного сильнее и терпеливее любого мужчины!»

Эта мысль нечаянно произнесенная вслух дядей Абрамом вызвала целый град страстных поцелуев со стороны Риты. От усталости они уснули прямо за столом, положив свои головы рядом, щека к щеке.

– И что мне с ними делать? – жалобно простонал над спящими продюсер. Он уже так привык к общению с ними, что ни за что не хотел их убивать.

И в то же время это здание надо было срочно освобождать для строительной компании, с которой он договорился о временной аренде.

«Надо спросить совета у Риты, – подумал продюсер, – раз дядя Абрам сказал, что она сильнее его своим инстинктом, то пусть и думает этим самым инстинктом, как спасти их общие шкуры».

– Ну, надо же, женщина сильнее мужчины, – все еще удивлялся словам дяди Абрама продюсер. Потом не выдержал и позвонил Эрике Львовне.

– Эрик, ты не знаешь, почему женщина сильнее мужчины?! – спросил он.

– Ты с ума сошел, Альфред, ты специально позвонил среди ночи, чтобы задать мне этот идиотский вопрос?!

«Ну, конечно, он же мужчина, пусть даже и в женском обличье», – усмехнулся про себя продюсер.

– Ты почему молчишь?! – рассердилась Эрика Львовна.

– Ты не женщина, Эрик, – хихикнул продюсер, – если бы ты был ею, то был бы рад такой постановке вопроса и уж, конечно, что-нибудь ответил!

– Идиот! – закричала в трубку Эрика Львовна и отключилась.

«Обижается! – усмехнулся еще больше продюсер. – Ну, и пусть обижается! Я не просил его кастрировать себя и глотать женские гормоны! А то он, видите ли, соблазнить меня захотел! Нет, все-таки женщина действительно сильнее мужчины!

И почему их назвали слабым полом. Наверное, чтоб мужчины оставались в полном неведенье! Впрочем, надо позвонить Кулундову, этот хоть и слепой, зато все знает», – подумал продюсер и позвонил.

– Кулундов, а ты не знаешь, почему женщина сильнее мужчины, или чем она сильна?

– Сейчас! Дай сосредоточиться, – попросил Кулундов.

Через минуту молчания Кулундов заговорил: Женщина сильнее мужчины обладанием! Когда она отдает мужчине свое тело в обладание, она сразу лишает его и воли и разума! Мужчина, обладая женщиной, постепенно деградирует, а все его саморазвитие обращается на обладание ее богатствами.

И таким образом, мужчина лишает сам себя возможности понять истоки своего бытия.

Женщина превращается для него в такую предметную реальность, которая ведет его к инертному, пассивному существованию, сосредоточенному только на созерцании и обладании женских прелестей! Она заслоняет собою весь мир для него, а в этом как раз и заключается ее высшая сила!

– Эка, ты загнул, Кулундов! – рассмеялся продюсер. – Хотя про обладание ты очень хорошо выразился! Однако я думаю несколько иначе, Кулундов, я думаю, что женщина сильна своим инстинктом, особенно материнским, например, ради своего ребенка она готова пожертвовать всем, чем угодно, даже своей жизнью!

– И ради своего любимого?! – захохотал Кулундов.

– И ради своего любимого! – обижено рявкнул продюсер.

– И любимый ради нее?!

– И любимый ради нее! – ответил уже обозлившийся продюсер.

– Тогда никто никого не сильнее?! – еще громче захохотал Кулундов.

– Женщина все равно сильнее! – не согласился с ним продюсер. – Гораздо сильнее, я это чувствую, но объяснить не могу! Хотя один человек мне объяснил, приблизительно так: «Поскольку инстинкт сильнее разума, постольку и женщина сильнее мужчины! Ибо женщина живет больше инстинктом, а мужчина – разумом».

– Интересненько! Интересненько! Ты еще раз повтори, а я запишу, – попросил Кулундов, и продюсер еще раз повторил ему мысль дяди Абрама, очень хорошо слыша, как Кулундов записывает эту мысль, протыкая иголкой через железную таблицу твердую бумагу для слепых.

Глава 54. В некоторых источниках вдохновения можно мыть ноги

На этот раз Эскин встретился с Амулетовым без особой радости. Его больше всего насторожило, что Амулетов сблизился с Соней.

Он боялся, что Соня захочет ему отомстить и уговорит на какую-нибудь гадость самого Амулетова, тем более учитывая, как он виноват перед ним, но Амулетов являл собой истинное дружелюбие и прямодушие.

Нисколько не стесняясь присутствия Аллы с Лулу, он рассказал, как Соня излечила его от импотенции и мало того, показала ему пару новых поз, которые он до этого еще не знал.

Весьма замысловатая откровенность повергла Эскина сначала в полное смущение, а затем в шок. На нервной почве он беспрестанно расчесывал себе то ноги, то места в паху и под лопаткой.

– Вы больны? – спросил его с сочувствием Амулетов.

– Нисколько! – ответила за Эскина Алла и сказала, чтобы он прекратил чесаться.

– Только стала моей женой, а уже командует! – пожаловался Эскин.

– А нами и следует командовать, а то мы скоро совсем от рук отобьемся! – вежливо улыбнулся Амулетов. «Боже, что делает с людьми психбольница!» – с жалостью взглянул на него Эскин.

– А ты меня не жалей, – прошептал Амулетов, поймав его красноречивый взгляд, – а то я могу и тебя пожалеть!

– Ну и как там, поиски отца?! – спросил Эскин.

Он уже давно хотел задать этот вопрос, но словоохотливый Амулетов совершенно запутал его мыслительный процесс, особенно часто и с детальными подробностями описав несколько актов с его Соней.

«Неужели я до сих пор ее люблю, если так мучительно думаю об этом», – покраснел Эскин.

– Пожалуйста, не надо нам рассказывать, как вам с Соней было хорошо, – попросила Алла, заметив, как Эскин очень сильно покраснел, – мы все люди разные, и поэтому по-разному относимся к таким разговорам!

– Хорошо не буду! – покраснел в свою очередь Амулетов.

Он был так рад, что Соня дала ему свое согласие на их брак, что готов был поделиться своей радостью со всеми, в том числе и радостями своей новой сексуальной жизни.

– Ну, так, как там идут поиски моего отца?! – повторил свой вопрос Эскин.

– Даже не знаю, – случайно вырвалось у Амулетова, от радости он даже забыл, зачем пришел к Эскину.

– Вот это да?! – от удивления Эскин снова сильно зачесался, на этот раз у него здорово чесались уши.

– Ой, простите, я все выполнил, – пришел в себя Амулетов, – я наконец-таки знаю, кто именно прячет вашего отца.

– И кто же?! – беспокойно вздохнул Эскин.

– Альфред Тарговиц, бывший продюсер со Второго телеканала!

– И вы знаете, где он прячет отца?! – спросил, судорожно глотая воздух, Эскин.

– Пока еще нет, но думаю, что очень скоро узнаю!

– Может вам нужна доплата за работу?!

– Да, ну, что вы?! – замахал руками довольный всем Амулетов. – Я наоборот, я хотел вам сказать спасибо за Соню, ведь если бы вы ее не выгнали, то вряд ли бы она ко мне пришла!

– А вы знаете, что она ждет ребенка?! – спросила Алла.

– Я тоже ждать ребенка! – вмешалась Лулу.

– Тебя не спрашивают! Помолчи! – попросила ее Алла.

– Да, я знаю, что у нее будет от Эскина ребенок, – радостно засмеялся Амулетов, – но я готов его освободить от отцовских обязанностей!

– Ну, допустим, что этот ребенок не от Эскина, – нахмурилась Алла, – поскольку с ней в то время жил еще Глеб Собакин!

– А мне все равно, от кого этот ребенок, – улыбнулся взволнованный Амулетов. – я только прошу вас не вмешиваться в мою личную жизнь!

– А я и не вмешиваюсь, – закричала Алла, – я только хотела вас предупредить, что она очень опасная женщина.

– Ну, зачем же так, Алла, – обиженно вздохнул Эскин, а вслед за ним Амулетов.

– Да, что, я не вижу, что вы оба от нее с ума посходили?! – с ядовитой усмешкой поглядела на них Алла.

– Я просто не знаю, от кого этот ребенок, – попытался оправдаться перед ней Эскин.

– Да, хоть от самого черта! – съязвила Алла.

– Так у вас чего, все еще ничего не окончено?! – испуганно спросил Эскин Амулетова.

– Да, закончено все, давным-давно, просто это она что-то все мутит! – пожаловался на Аллу Эскин. – Видно, ревнует до сих пор!

– Да уж, к такой женщине можно ревновать! – посочувствовал Алле Амулетов.

– К какой такой женщине?! – спросила она, желая как-нибудь поиздеваться над Амулетовым.

– К необыкновенной женщине, – вздохнул Амулетов, с радостью вспоминая Соню.

– В постели она, конечно, хороша! – подумав, вспомнил Эскин. Он еще что-то хотел сказать о Соне, но в это время Алла с грохотом ударила его противнем по голове и у него из глаз сразу посыпались искры.

– Ты что, ж*па?! – стала заступаться за Эскина Лулу, хватая Аллу за горло.

Эскин лежал в это время на полу, и с тихой завистью наблюдал как худосочный Амулетов разнимает его обезумевших женщин.

– Все-таки с женщинами лучше не шутить, – говорил через полчаса сидящий на кухне Амулетов.

– Совершенно верно, – шепнул в ответ Эскин, осторожно забинтовывая пробитую голову Амулетова.

– Ты уж на них особенно не серчай, – попросил Эскин, – видишь, как им стало стыдно, даже из дома ушли.

– А мне показалось, что они просто испугались, что я вызову полицию, – вздохнул Амулетов.

– Ты, пожалуйста, не крутись, а то бинт плохо заматывается!

– Скажи мне все же, Эскин, почему все женщины сходят от тебя с ума? Чем ты их так привлекаешь?!

Эскину показалось, что Амулетов просто шутит, задавая этот вопрос, но, взглянув в его грустные глаза, он засмеялся, и с улыбкой в душе, сказал: «В некоторых источниках вдохновения можно мыть ноги!»

– Ты это о чем?! – не понял Амулетов.

– Да все о том же, о своем. Человек не становится глубже, даже если лежит на поверхности не одной, а нескольких женщин!

– Ну, допустим, что не становится, – согласился с ним Амулетов, – но почему тогда ты-то лежишь сразу на нескольких женщинах?!

– Соня просилась стать моей третьей женой, но я ей отказал! – вздохнул глубоко Эскин. Разговор с Амулетовым стал уже ему действовать на нервы.

– А вот это ты зря, – прошептал с обидой Амулетов.

– Да ты сам ко мне пристал, почему да почему! – возмутился Эскин. – Да еще про Соню начал всякие интимные подробности рассказывать!

– Но я же не виноват, что она меня на самом деле излечила от импотенции, – тихо засмеялся Амулетов.

– Вся сложность для меня в том, что ты слишком простой! – пожаловался Эскин. – А у таких простых людей как ты, я всегда иду на поводу!

– А потом, пользуясь их простотой, сдаешь их в психушку! – съязвил Амулетов.

– За это я уже извинялся! Мне стыдно!

– Ну, ладно, я тебя простил, – Амулетов встал, пожал Эскину руку, и, пообещав разыскать его отца, торопливо вышел из его квартиры.

«Иногда жизнь кажется безвыходной ситуацией, мы любим и готовы любить всех, но жизнь не позволяет нам любить всех, мы не можем переступить ту грань, за которой от нас ничего не останется. И вообще, любовь – это болезнь, которая не поддается никакому лечению», – грустно вздохнул Эскин.

Он не хотел обижать Амулетова, тем более, что от него зависел результат поисков его отца, но он все равно его обидел, обидевшись за Соню, которую он сам же изгнал из своего сердца.

– Да уж, поистине, в некоторых источниках вдохновения можно мыть ноги! – Эскин взглянул в окно и увидел, как его жены извиняются перед Амулетовым, и как он, Амулетов, машинально улыбается им, даже кланяется своей забинтованной головой как китайский болванчик.

Эскин засмеялся, но ему было совсем не хорошо, оттого что Амулетову плохо, просто он не знал, как иначе поступить с этой жизнью, если она так безжалостно расправляется с его чувствами.

Глава 55. Вздох как осмысление жизни

– Тело осталось, а душа?! – спросила Рита.

– А душа улетела в заоблачную высь, – вздохнул дядя Абрам.

– Слушай, ты так часто вздыхаешь, как будто ты очень болен или тебе тяжело жить, – усмехнулась Рита.

– Нет, это у меня по природе, – снова вздохнул дядя Абрам, – у меня в роду привычка такая, часто вздыхать, но только это не от болезни и не от того, что мне тяжело, просто я думаю, что вздох это осмысление жизни! Я вздыхаю, потому что постоянно осмысливаю ее! У меня даже у сына такая же привычка – часто вздыхать.

– Значит ты из рода вздыхальщиков, – засмеялась она.

– Что-то вроде того, – кивнул головой дядя Абрам.

«Надо же какой у нас странный разговор», – подумал дядя Абрам, подтирая бумагой задницу.

Разговор у них действительно происходил в очень странной обстановке, они сидели на унитазах, друг напротив друга, в туалетной комнате, выложенной зеленой мраморной плиткой, куда попали по подсказке продюсера, который в последнее время стал к ним на удивление добр.

Однако самая большая странность всего происходящего заключалась в том, что продюсер распознал их привычку быть вместе, а вместе с тем и страх потерять друг друга, отчего они с большим удовольствием и безо всякого стеснения опорожняли свой кишечник одновременно, ведя философскую беседу на тему Смерти, под мелодию частых вздохов дяди Абрама.

Вскоре им беседа наскучила, и дядя Абрам сделал из туалетной бумаги что-то вроде мячика, которым они с Ритой стали перекидываться. Когда мячик весь изорвался, они сделали новый. Эта смешная и примитивная игра их так увлекла, что, даже освободив свой кишечник, они все еще сидели на унитазах, продолжая играть.

Временами из динамиков раздавался глуховатый хохот продюсера, который наблюдал за ними, но его хохот их нисколько не обескураживал.

Продюсер даже обиделся и грозился наслать на них всякие напасти, но потом он неожиданно успокоился и сказал, шелестя страницами:

– Уж если вы так увлеклись этим дурацким мячиком, то играйте себе на здоровье, а чтоб время не терять даром, почитаю вам одну интересную книгу! – и начал читать: У многих первобытных народов смерть считалась самым большим несчастьем, которое только может постичь человека! И многие первобытные люди думали, что покойники очень недовольны своей судьбой.

Подобная Мысль встречается и у Гомера.

Когда его Одиссей спускается в подземное царство Аида, то жалуется Ахиллесу и говорит ему следующую фразу: «Уж лучше быть поденщиком на земле, чем царем в царстве теней!»

Та же самая мысль о ценности земной жизни живет и в библейских писаниях о Царстве Израиля, которое будет земным раем.

Древние евреи не находили ничего удивительного в том, что Мессия должен быть бессмертным или, в противном случае может обладать способностью возрождения в старом теле, которое в силу своей божественной святости всегда таинственно обновляется.

Однако, с мистической точки зрения важно не столько воскресение, сколько сохранение непрерывности человеческого сознания, которое вместе с душой должно перетекать как беспокойная река из одной жизни в другую.

Бог ведет человека за руку как ребенка, и постоянно воспитывает его, исподволь внушая ему мысли о бессмертии.

В книге Иова говорится о том, что каждому человеку иногда в ночь является тайный голос.

Возможно, что это упоминание – намек на весть с того света, которая летит к нам, пронзая собою все пространство Вселенной, чтобы добравшись до нас, известить о новом загробном существовании!

– Я уже устала его слушать, – пожаловалась Рита.

– А ты из туалетной бумаги сделай себе затычки! – посоветовал ей дядя Абрам.

– Уроды! – завопил продюсер. – Я все для вас делаю! И кормлю вас, и читаю вам мудрые книги, а вы все равно неблагодарные твари!

– Наверное, вам надо ребенка завести, – задумалась Рита, – вот тогда бы вы его полностью подчинили и своей воле, и даже части своего сознания!

– Молодец! – похвалил ее дядя Абрам. – Умные мысли говоришь!

– Вот ты мне и родишь, а я его сразу усыновлю! – хихикнул продюсер.

– Сволочь! – заплакала Рита.

– Не обращай внимания! – шепнул дядя Абрам, он уже поднялся с унитаза и кое-как, натянув на себя рваные штаны, подошел к Рите. – Пойдем отсюда куда-нибудь!

– Опять жрать, потом спать и срать?! – горько усмехнулась сквозь слезы Рита.

– А хоть бы и так! – раскраснелся дядя Абрам. – Человек такая тварь, что за любую соломинку ухватится! И будет плыть по всем неведомым морям.

– Зря вы на меня обиделись, – прошептал продюсер, – я же просто пошутил!

– Как у тебя все просто, – вздохнул дядя Абрам, – захотел – пошутил, захотел – оскорбил. Конечно, мы ведь для вас не люди, а всего лишь подопытные кролики!

– Все это уже было, – вздохнул ему в тон продюсер, – и ваша угнетенная тоска и моих шуток странных осуждение. Но вы должны понять одну лишь вещь – Святых людей в природе не бывает!

– Ишь, ты, как заговорил, философ хренов, – Рита тоже встала с унитаза и оделась.

– Куда нам теперь идти?! – спросил продюсера дядя Абрам.

– Куда хотите, хоть на все четыре стороны! – громко захохотал продюсер и опять замолчал.

– С ним бесполезно говорить, это псих, – сказала Рита, обнимая дядю Абрама.

– Зато как он верен себе, когда занимается онанизмом! – улыбнулся дядя Абрам.

– Черт! Ты за мной, что, подглядывал?! – истошно завопил продюсер, но дядя Абрам не ответил, и поэтому почти сразу отключился свет.

– Наверное, сейчас польется вода, – вздохнул дядя Абрам.

– Наверное, – согласилась Рита. И все же вода не полилась. Они стояли в темноте, обнимая друг друга и ощущая вокруг одно гробовое молчание.

Все их попытки разговорить продюсера ни к чему не привели.

Продюсер был нем как рыба. Через некоторое время они на ощупь вышли в другую комнату и сев за стол, принялись на ощупь, есть все подряд.

Когда они насытились, они нащупали в темноте свои истомленные тела, легли на пол и совокупились.

Их соединение было настолько простым и животным, что это поразило их.

– Неужели вот так пройдет вся наша жизнь? – вздохнул дядя Абрам.

– И почему ты так часто вздыхаешь?

– Но я же сказал тебе, что вздох это осмысление жизни! – ответил дядя Абрам.

– Кстати, ты веришь в конец света?! – спросила Рита.

– Я верю и в начало света, и в его конец, – вздохнул дядя Абрам, – они обязательно соединятся, и тогда произойдет взрыв всей Вселенной!

– А что будет потом?!

– А потом все заново будет, и земля, и люди, и политика, – вздохнул дядя Абрам.

– Только нас не будет, – вздохнула Рита.

– А почему так грустно?!

– Наверное, потому что вздох это – осмысление жизни, – снова вздохнула Рита.

Глава 56. Удовольствие толкает, а польза удерживает

Постепенно тоска и разочарование во всем переросли в неожиданную депрессию.

Эскин вдруг очень глубоко задумался о том, что ему в основном доставались женщины, уже «бывшие в употреблении».

Даже юная Лулу была уже использована принцем Мабуту, а что уж говорить о Соне, у которой до него было астрономическое количество мужчин.

Это было заметно по тем сексуальным приемам, к которым прибегала Соня во время их полового акта. Конечно, Алла досталась ему невинной, и это его утешало, но сама мысль о том, что кто-то до него уже побывал в этом месте у Лулу, которое для Эскина было – Святая Святых, вызывала в нем внутреннее содрогание.

Он старался не думать об этом и все равно думал. Особенно ночью, во время акта с Лулу, он представлял себя грубым и циничным принцем Мабутой, и овладевал ею так, как будто это было тогда, в прошлый раз и не с ним.

Сам он в эту минуту мучительно прислушивался к их стонам и вздохам, и думал, что вот они какие, все развратные, то с другим, а то с ним.

Какая-то бесстыдная похоть, разожженная жаждой соития, снова втягивала Эскина в их нутро, но как чужого неведомого зверя, который и сам не верил в возможность безнаказанного обладания их грешной плотью.

Он плыл в пугающую бездну их тел, как на плоту, его уд как твердый багор опирался об их илистое дно, и там на самом дне он искал своим багром чужую грязь.

Он поднимал ее со дна, как останки давно вымерших и окаменевших животных, он рылся в их теле как в земле археолог, и с жадным любопытством слагал вместе их стоны, как редчайшие экспонаты, а уже потом, выбравшись из них наружу, он страшно ненавидел их и презирал.

Хотя проходило какое-то время и они снова запутывали его своим редчайшим психологизмом, своей невидимой войною в словах и в жестах за его всегда ненасытное тело.

Дни шли, а Эскин со своими женщинами проваливался в глухое забвение. Амулетов, ставший вдруг невинной жертвой бабьего раздора, куда-то пропал, а Эскин даже не пытался его выловить или найти.

Он слепо верил, что Амулетов с Соней ищут его отца, пусть даже не из любви к дяде Абраму, но хотя бы из магической тяги ко всякой существующей тайне.

Сам же Эскин устал от этого мира и никого не желал к себе впускать, кроме двух прилепившихся к нему женщин.

Лулу с Аллой как-то быстро почувствовали его депрессивное состояние и пытались вначале перебороть его своими страстными телами, готовыми в любую секунду его удовлетворить, и Эскин даже поддался их любвеобильным чарам, но постепенно его тоскливое уныние передалось и его женам.

Они уже никуда не выходили на улицу, только один раз в неделю Алла покупала продукты, которых им хватало как раз на неделю. Мусор совсем не убирался, и вскоре весь пол был усеян пустыми стеклянными и пластиковыми бутылками, обрывками бумаги и всякими засохшими объедками.

Чтобы как-то духовно оправдать и себя, и доверившихся ему женщин, Эскин провозгласил свою семью братством духовных аскетов и потребовал от всех, чтобы никто и никогда не убирал мусор.

Потом Эскин запретил им смотреть телевизор, он решил, что просмотр современных телепрограмм очень скверно сказывается как на душевном здоровье, так и на его собственной потенции.

Еще он подумал, что лучи исходящие от экрана очень вредны для здоровья. Лулу с Аллой хотели воспротивиться, но страх потерять Эскина был намного сильнее.

Внезапный приход Амулетова значительно отрезвил мало думающего Эскина.

Теперь Амулетов выглядел лучше и увереннее самого Эскина. Часто пьющий и опухший с лица Эскин с некоторой робостью глядел на широко улыбающегося Амулетова.

– Амулетов, ты счастлив? – удивился Эскин.

– А почему бы и нет, – похлопал его по плечу Амулетов. – Сонька скоро родит, и я стану отцом! Наконец-то у меня появится свой ребенок!

– Н-да, – пробормотал Эскин, – а у меня Лулу тоже ждет ребенка, только Алла почему-то все никак не беременеет!

– Ничего страшного, когда-нибудь обязательно забеременеет! – с улыбкой взглянул на Аллу Амулетов. – Как травка по весне зацветет!

– Чтобы затем воспрянуть для новой жизни?! – усмехнулась по-недоброму Алла.

– А разве времена года не являют собой полный цикл жизни и смерти?! – ответил вопросом на вопрос Амулетов.

– Только не философствуй! – взмолился Эскин. – А то, чем я больше думаю, тем у меня еще больше голова болит!

– А что это у тебя за грязь такая! – обратил внимание на пол заваленный мусором, Амулетов.

– Мы братство! Мы аскеты! – торопливо заговорила Лулу, весело разбрасывая вокруг себя мусор ногами. Необычность ее поведения тут же смутила Амулетова, хотя он и раньше предполагал, что у Эскина «не все дома», что, однако, не мешает ему быть очень хитрым и жить с особенной выгодой для себя, взять, хотя бы, его сожительство с Соней, а затем с Лулу и с Аллой.

– Что так разстеснялся-то? – засмеялся Эскин. – Если уж мыслить философскими категориями, то нам мусор приносит такое же удовольствие, как и секс. Мы специально не убираемся, чтобы лучше почувствовать бессмысленность этого мира! А еще чтобы оставалось больше времени на вдумчивое созерцание всей Вселенной!

– Извини, я тебя перебью! Я нашел здание, в котором продюсер Альфред Тарговиц прячет твоего отца с Маргаритой!

– И где же?! – встрепенулся Эскин.

– На юго-востоке столицы. Есть там недалеко от МКАДа в зеленой зоне один строящийся небоскреб, который Тарговиц арендовал у строительной компании. Разумеется, что договор совершенно незаконный, но самое главное, что через неделю его срок истекает.

– И что это означает?! – испуганно спросил Эскин.

– Это означает, что вашего отца и Маргариту куда-нибудь вывезут из здания, а вот мертвыми или живыми – это другой вопрос!

– И что же делать?! – прошептал Эскин.

– Надо постараться как-нибудь туда пробраться, но будет необходимо достать альпинистское снаряжение!

– Я сейчас заплачу, – прошептал Эскин. Он замер истуканом и не мог сдвинуться с места.

– Да, причем здесь какая-то плата! Разве даже имея это снаряжение, ты сможешь подняться на крышу небоскреба?! – усмехнулся добродушно Амулетов.

– Подожди, – перебил его Эскин, – можно же найти вертолет и опуститься с него на крышу!

– Это неплохая идея! – обрадовался Амулетов.

– Однако радоваться вам еще рановато, – заметила Алла.

– Ладно, дорогая, принеси, пожалуйста, из холодильника компот, – попросил Аллу Эскин. Компотом он называл напиток из смеси водки и ананасового сока.

Через три часа Амулетов уже с пьяными слезами обнимал Эскина и уговаривал его жить втроем, – с ним и с Соней. За что Алла била Амулетова алюминиевым половником по голове, а он все время загадочно улыбался.

– А я, видишь ли, как впал в депрессию, так сразу же решил заделаться аскетом, – говорил заплетающимся языком Эскин, – ведь мусор отождествляет собой все современные понятия!

– Будешь еще пить водка?! – хмуро спросила Эскина Лулу и сунула ему под нос свой крошечный кулачок.

– Так он у тебя еще совсем маленький! – засмеялся Эскин и тут же растянулся на полу с разбитым носом.

– Удовольствие толкает, а польза удерживает, – прошептал Эскин и заснул.

В последнее мгновенье, когда он уже засыпал, он подумал о том, что ко всем женщинам его толкает удовольствие, а удерживает польза, но вот какая польза, этого Эскин понять уже не мог, она для него в памяти навсегда осталась каким-то смутным пятном…

Глава 57. Жизнь дороже всякой усталости, но Смерть в облике возлюбленной дороже всякой жизни

– У людей есть сотни – тысячи способов, чтобы узнать друг друга, – говорил взволнованным голосом продюсер.

Дядя Абрам с Ритой почти сразу поняли, что он сильно пьян.

– Я к вам так привык, – засморкался продюсер, – что уже не хочу с вами расставаться! Но, увы, есть одна большущая проблема, через несколько дней мы должны, мы просто обязаны, – всхлипнул продюсер, – уйти отсюда! Но вот, как и куда, пусть решает Маргарита!

Я даю вам три дня, потому что у нее на груди есть замечательная символическая наколка: 333!

Эти три тройки так прекрасно сочетаются друг с другом, что я решил, а что я решил?!

Нет, я выбрал, именно вас, дорогие мои, я выбирал для самого всестороннего исследования и написания научно-сексуальной, философско-мистической работы, которую я назвал «Он и Она».

Правда, очень простое название?!

Так в самом многомасштабном и многообещающем названии, я пришел к выводу, что даже одной единственной парой – он и она, наше человечество выживет в любых страшных и мучительных условиях своего существования!

– Заткнись! – крикнула Рита, но дядя Абрам ее остановил, приложив к ее губам ладошку.

– Я понимаю, что никак не могу быть любим вами! Однако думаю, что если бы вы были согласны продолжить где-нибудь в другом месте наши исследования, то вы бы очень от этого выиграли! Конкретно, что, я вам пока сказать не могу!

Просто я хочу, чтобы вы сами добровольно, без какого-либо предупреждения и давления с моей стороны, решили продолжить наше шоу, то есть исследование, которое я, кстати, так и не успел закончить к моему великому огорчению!

То Эрик меня замучил, чтобы я побольше о вас отснял видеоматериалов, то мой дружок Кулундов названивает каждый день и занимает меня своими бредовыми разговорами, смогу я кого-нибудь во что-нибудь трансформировать, или не смогу?! Хе-хе!

– Он ненормальный, – произнесла Рита.

– А я в этом нисколько не сомневался, – шепнул в ответ дядя Абрам.

– Только не надо меня перебивать, – обиженно вздохнул продюсер, – я, конечно, понимаю, что могу вас рассмешить своим смехом, но вопрос сейчас не в этом, а в том, сможете ли вы дальше участвовать в моем шоу.

Если да, то вы должны будете зайти в специальную комнату, которая по сути своей будет для вас временной клеточкой, и которую, я увезу с собой в нужном мне направлении! Хе-хе!

Однако, время очень спешит, друзья мои, так что поторопитесь! Думаю, раз у Риты на груди выколоты три тройки, то ей и решать, и решать три дня!

– А почему не девять?! – спросила Рита.

– Не понял, почему девять?! – переспросил продюсер.

– Потому что в сумме три тройки образуют девятку, – объяснил за Риту дядя Абрам.

– Нет, друзья мои, – усмехнулся с иронией продюсер, – вы неправильно считаете, каждая тройка означает один день, а поскольку этих троек три, то в сумме и будет ровно три!

– У него еще с арифметикой плохо! – шепнула Рита.

– Да уж, с этими психами лучше не связываться, – прошептал дядя Абрам.

– Вы, конечно, можете меня как угодно оскорблять, но я все равно останусь очень мудрым человеком, – откашлялся продюсер, – и мало того, готовым забыть всякие обиды и пойти вам навстречу!

– На какую еще встречу?! – не расслышала Рита.

– Ни на какую, – буркнул сердито продюсер, – слушать-то надо ухом, а не брюхом, Маргарита Ивановна!

– Слушаюсь и повинуюсь! – шутливо воздела кверху руки Рита. Чем дольше дядя Абрам слышал голос продюсера, тем все сильнее его охватывала тоска и страх, что этот ненормальный тип доведет их до безумия или уничтожит!

Однако, как пробить эти стены и выйти на свободу, он не знал, хотя какая-то далекая мысль постоянно возникала у него в голове, она звала его приурочить попытку освобождения именно на тот день, когда продюсер захочет их заключить во временную клетку-контейнер, с помощью которого он желает их перепрятать в более надежное место.

– И, пожалуйста, без фокусов! – сказал продюсер, будто угадывая мысль дяди Абрама о возможном побеге, а в более неудачном варианте, о его хоть каком противлении злу насилием.

– А чем вы вообще можете быть не довольны?! – усмехнулся самодовольно продюсер. – Я вас общества друг друга не лишаю! Мало того, делаю все, чтоб вы только были вместе как два голубочка! Чтоб ворковали у меня на одной веточке!

– И чтоб ты нас через свой бинокль разглядывал, х*р моржовый! – крикнула со злой ухмылкой Рита.

– Я могу обидеться! – закричал в ответ продюсер. – И тогда я за себя не отвечаю!

– Ты уж помолчи, – шепнул ей дядя Абрам, трогая ее за руку, – разве не понятно, что с ним лучше не связываться!

– А если я устала?! – шепнула Рита.

– Жизнь дороже всякой усталости, – сжал ее руку дядя Абрам.

– Поворкуйте, поворкуйте, голубочки, а уж дня через три мы с вами новую клеточку обновим! – засмеялся продюсер, и по телу дяди Абрама, как и Риты, пробежала холодная дрожь, но она мгновенно исчезла, как только их губы соприкоснулись.

Дядя Абрам осторожно дотронулся до ее зубов, а затем и до неба языком.

От всего ее тела пахло тихим и нежным забвением, как будто уже сама Смерть ласкала его, а он плакал в ее безумных объятиях.

Изо дня в день повторялась одна и та же картина, он падал в нее и весь мгновенно вспыхивал как спичка, и сгорал у нее внутри, согревая ее своей кровью и семенем, семенем рода Эскиных, чей пронзительный взгляд тянулся откуда-то из глубины веков.

Смерть в облике Риты была куда чудесней самой жизни и ее бесконечной усталости. Как два спелых плода он сжимал ее теплые груди и пил из них горьковатое молоко.

Его родной ребенок будто чувствовал это и обиженно стучался ножкой в ее живот, возмущая вокруг себя околоплодные воды.

Одни воды уносят покойников, другие приносят младенцев, а между ними один грех, одно грязное и одновременно святое соитие, а в нем его испуганное, уплывающее в далекие сны лицо, лицо, взбудораженное опять идиотским смехом продюсера, вживляющим в его тело невыносимую печаль…

«Да уж, – подумал дядя Абрам, излив под дикий хохот продюсера свое семя в Риту, – жизнь дороже всякой усталости, но смерть в облике возлюбленной дороже всякой жизни на земле…»

Глава 58. Чем сильнее любовь, тем внушительнее засос

Приход Амулетова как будто весенняя оттепель быстро разбудил Эскина от его весенней спячки.

Уже на следующий день под его бдительным присмотром Алла с Лулу убрали и вымыли всю квартиру, и с аскетизмом навсегда было покончено.

– Аскетизм ничем не отличается от грязи – кроме того, что ею не является! – говорил Эскин, гордо вышагивая по квартире.

– Как ты поумнел, Эскин, просто не верится! – восторгалась им Алла.

– Лева хороший! Лева грязь убирать! – радовалась Лулу, упражняясь с пылесосом. За два часа они успели наполнить до краев все мусорные баки, стоящие во дворе их дома.

– Аскетизм, конечно, по-своему интересен, но уж больно от него неприятно попахивает, – поморщился Эскин, слегка наклонившись и принюхиваясь к собственным ногам.

– Надо мыться, Эскин, а то травой зарастешь! – засмеялась Алла, уже в третий раз, протирая пол в коридоре шваброй.

– А почему ты тогда соглашалась со мною не мыться?! – удивился Эскин.

– Я тоже хотеть мыться, – вмешалась в их разговор Лулу.

– И ты тоже ничего мне не говорила, – еще сильнее удивился Эскин.

– Просто я и она, мой дорогой, боялись тебя потерять, а поэтому изо всех сил старались понравиться тебе, – улыбнулась Алла.

– Значит, если бы я вам сказал, спрыгнуть с седьмого этажа, то вы бы спрыгнули? – лукаво усмехнулся Эскин.

– Я идти прыгать! – крикнула Лулу и бросилась к балкону. Алла с Эскиным едва успели удержать ее у железных перил.

– Ах, Боже, Лулу! – заохал Эскин. – Бедная девочка, неужели ты не понимаешь шуток?!

– Лулу нельзя шутить, – поглядела на него немигающим взглядом дикой кошки Лулу, – Лулу очен плохо шутить!

– Да, конечно, прости, – Эскин обнял ее, а сзади него стоящая Алла как-то умудрилась поставить ему на шее засос.

«Чем сильнее любовь, тем внушительнее засос», – задумался Эскин, чувствуя, как зубы Аллы вцепились в его шею мертвой хваткой, в то время как полные сладострастия губы Лулу облепили его в обворожительном экстазе.

Лулу мяукала как кошка, Алла рычала как тигрица, один Эскин стонал как несчастный человечек.

Длинный звонок в дверь несколько остудил их пыл, и они, с большой неохотой отцепившись друг от друга, побрели к двери.

Эскин открыл дверь и сразу же резким шагом в его квартиру зашел полноватый и лысый, в очках, майор.

– Что же это вы, гражданин призывник, бегаете от нас?! – хмуро поглядел он на Эскина.

– А у меня вот, жена беременная, – Эскин быстро выставил перед собой беременную Лулу.

– Елки-палки, негритянка, – удивился майор.

– Я не есть негритянка, я эфиопка! – сказала обиженная Лулу.

– У них действительно другой цвет кожи, – заметил Эскин, – они не считают себя неграми! И еще они христиане, как и мы!

– Прошу прощения! – майор от смущения даже приподнял с головы фуражку. – Эфиопка, говоришь, – засмеялся он, – ну ладно, Эскин, плодись и размножайся, но документ насчет брака и родов завтра обязательно занеси в военкомат!

– До завтра не успею! – вздохнул Эскин.

– Ну, тогда в течение недели, – потребовал майор, – а то мы бумаги на тебя в прокуратуру отдадим! – и вразвалочку, словно беременная гусыня, вышел из квартиры, помахивая папкой. «Вот это приплыли», – от огорчения Эскин сел на пол и по—турецки сложил ноги.

– Ты со своей бывшей Сонькой-то еще женат?! – спросила Алла.

– Да черт его знает, я уже и забыл! – вздохнул Эскин.

– Тогда в паспорт свой погляди! – посоветовала она.

– Да, нет там никаких отметок, – сбегал за паспортом Эскин.

– Так ты, выходит, женат на ней никогда не был, – удивилась Алла.

– Да, не помню я ничего, – удручено покачал головой Эскин.

– Ну, ты и даешь! – нервно засмеялась Алла.

– А у тебя паспорт-то есть? – спросила она у Лулу.

– У меня нет доу мент, – испуганно прошептала Лулу.

– Вот что, значит, приплыли, – подвела итог Алла.

– Подожди, но может твой Леонид Маркович поможет сделать документ для Лулу, – обратился к Алле Эскин, – ведь он занимает солидную должность!

– Ах, Эскин, Эскин, на что ты меня толкаешь?! – вздохнула без улыбки Лулу.

– Ну, тогда ничего не надо! – вздохнул грустно Эскин. – Тогда я лучше пойду служить Родине!

– Слушай, а когда мы к нему обращались насчет моего отца, ты занималась с ним сексом? – спросил Эскин.

– Нет, тогда он просто не успел затащить меня в постель, – усмехнулась с лукавой улыбкой Алла.

– Ну, что ж, я пойду служить, – удрученно покачал головой Эскин.

– Тебе нельзя служить, Лулу рожать, – всхлипнула Лулу, обнимая Эскина.

– Ладно, – хлопнула ладонью по стене Алла, – обратимся к моему отцу!

– Странно, а почему ты раньше о нем ничего не рассказывала, – удивился Эскин.

– Потому что ты и не спрашивал, – покраснела Алла, – а потом люди, чтимые как божества, со временем теряют свой человеческий облик!

– Он, что, у тебя, большая шишка?! – с интересом взглянул на нее Эскин.

– Человек – шишка! – с непониманием наморщила лоб Лулу.

– Да, он очень большой начальник, – засмеялась Алла.

– И кто же он?! – спросил Эскин.

– Заместитель министра иностранных дел!

– Ну, ни фига, себе! – Эскин сразу же превратился в маленького ребенка, он готов был кричать, шуметь, и вообще делать все, что угодно, лишь бы не чувствовать себя игрушкой в руках непредсказуемой судьбы, – и что же, он может нам помочь? —глупо переспросил Эскин.

– Конечно, поможет, – Алла тоже глядела на него с интересом, словно проверяя, как отразиться на нем эта новость.

– Выходит, я являюсь мужем африканской принцессы и дочери министра иностранных дел, – усмехнулся сам на себя Эскин. Он как-то сразу раскис и сник, и принял вопросительную позу.

– Я так и знала, что ты сдрейфишь!

– Ничего я не сдрейфил, – сразу выпрямился Эскин, – просто я перевариваю информацию!

– И долго ты ее будешь переваривать? – спросила Алла.

– Сейчас мысли в голове побродят и успокоятся! – Эскин улыбался, но как-то неестественно.

«А с другой стороны, – думал он, – не все ли равно, кто ее отец, самое главное, что он нам поможет! И потом любая иерархия с большой охотой превращается в анархию! Да, и люди стоящие на вершине – часто падают в пропасть!»

– А ты, выходит, с ним совсем и не общаешься?! – задумался Эскин. Он уже подошел к ней и обнял ее, как зверь принюхиваясь с жадностью к ее телу.

– А меня?! – жалобно поглядела на него Лулу.

– В порядке живой очереди, – пошутил Эскин и поцеловал Аллу как будто в первый раз, как совершенно незнакомую ему, но необыкновенно прелестную женщину.

– Я так и знала, что ты меня захочешь, – прошептала Алла, когда Эскин унес ее на руках в спальню. – А я?! – шла за ними следом как преданная собачонка Лулу.

– Всему свое время, – сказал Эскин и закрыл перед ее носом дверь, а потом с безумным порывом бросился на Аллу, уже лежащую в постели. Красивая и желанная, она воспламеняла его кровь с каждым разом все ярче и горячее, и Любовь становилась нестерпимой как боль, оглушая и ослепляя собой все его сознание.

Правда, один единственный кусочек сознания все же оставался, чтобы запечатлеть невидимый полет Души, отлетающей от тела, но не от Смерти, а от наслаждения…

Сама она была чистая и свежая, как и ее лоно спокойно и ласково впускающее его в себя…

«Господи, до чего ничтожен человек, и как ему мало надо», – подумал Эскин, излившись семенем в Аллу.

– Ты, знаешь, милый, я, кажется, тоже беременна, – шепнула ему с улыбкой Алла.

– Ах, Боже, я действительно размножаюсь! – вздохнул счастливый Эскин.

Лулу рыдала за дверью, она сидела перед дверью на коленях, и с грустью, и с нежностью целовала фотографию Эскина, которую держала в руках.

– Тебе не жалко ее, – шепнула Алла.

– Конечно, жалко, но совершенно глупо не понимать юмора, – ответил Эскин.

– Тогда впусти ее к нам, – шепнула громко, прижавшись к его уху Алла.

– Хорошо! Лулу входи! – крикнул Эскин.

Лулу тут же с необыкновенной легкостью распахнула дверь, скинула с себя платье, и с удивительной проворностью нырнула к ним под одеяло.

Ее движения были пронизаны такой чувственностью и таким немым удовольствием, что Эскин чуть не задохнулся от восторга. Алла скинула с них одеяло, чтобы лучше рассмотреть их безумное соитие.

«Наверное, мои жизненные правила покажутся кому-то слишком циничными и аморальными, – размышлял спустя час Эскин.

Он как шах Марук лежал между двух удовлетворенных им жен. Он был способен улыбаться им бесконечное количество раз. Ему так же нравилось их попеременно целовать, и самое интересное то, что их было две, а двойственность по его размышлению лежала в природной основе всякого человека.

«Благодаря этому я не буду им изменять, – думал с юмором Эскин, – любовь в любом случае окупается, она питает наши чувства вселенской радостью и заставляет смириться с любой человеческой слабостью или ничтожеством! И пусть окунаясь в нее с головой, люди думают только об удовольствиях, и даже каким-то образом превращаются в диких животных, все-таки она окрыляет.

Она дает тебе возможность перевоспитать любую, даже самую порочную женщину, сделав ее податливой и мягкой, как сама глина, она позволяет изменить сам дух времени, делает людей добрыми и черпает вдохновение авторов самых нашумевших романов.

Именно Любовь привлекает толпы зрителей в театры и душные кинозалы. Любовь питает газетную хронику и доводит до оргазма миллионы зрителей, читателей и просто созерцателей. Любовь приводит к добровольному безумству!»

– Ты о чем думаешь? – спросила его Алла.

– Я думаю о том, что еще день, а мы уже завалились в кровать! – засмеялся Эскин.

И тут Лулу, разглядевшая на его шее внушительный засос Аллы, тоже вцепилась в него кровожадным поцелуем и поставила более масштабный по своим размерам засос.

Эскин уже по одному болевому ощущению догадался, что Лулу сделала с его шеей. «И даже садизм окупается любовью», – подумал Эскин и тоже поставил и Алле, и Лулу на их тоненьких шейках знаки своего особого внимания, только на темной шее Лулу засос был почти не заметен.

Глава 59. Ожидание Смерти увеличивает силу чувств

– Наше общество обречено, – говорил печальным голосом продюсер, – люди думают только о деньгах и об удовольствиях, мало того, ради этого они допускают любое насилие и несправедливость!

Все государство давным-давно прогнило и превратилось в общество хапуг и мошенников! Разве можно в таком обществе сохранить верность светлым идеалам или соблюдать хотя бы одну из десяти христианских заповедей?!

Кругом одно невежество и педантизм!

– Слушай, у меня ощущение, что мы собрались на какой-то офигенный митинг! – шепнула Рита.

– Да уж, – вздохнул дядя Абрам.

Удовлетворенный уже в седьмой раз своей Ритой, он ни о чем не думал, и поэтому был готов согласиться со всем, что скажет она. И все же с невидимым психом – продюсером он готов был спорить по любому поводу до хрипоты.

– Заткнись! – неожиданно крикнул он продюсеру. – Наше общество состоит из достойных людей, а если в него и залезет такая сволочь, как ты, то это не означает, что оно обречено!

– Ишь, ты, – хихикнул продюсер, – как будто мне закон физики открыл!

– Я люблю тебя, – шепнул дядя Абрам Рите, – если бы не ты, то давно бы уже чокнулся!

Они продолжали оставаться в темноте, но могли на ощупь находить пищу, на ощупь пробираться в туалет и ложиться на диван, который неожиданно появлялся в правом углу большой комнаты, где стоял длинный стол, и на котором для них постоянно обновлялась пища.

В основном, это были закусочные салаты «Оливье» и «Свекольный», а также мясо по-французски с картофелем фри.

Из напитков была минеральная вода и сухое вино «Мальбек», которое дядя Абрам мог легко определить по вкусу.

Мысль о побеге, так часто посещавшая его в темноте казалась бессмысленным абсурдом.

Дядя Абрам не раз и не два ощупывал стены всех комнат, но прямые и гладкие поверхности стен свидетельствовали об отсутствии какого-либо выхода.

– Надо же, какой гад! – ругался он и порой колотил в стены кулаками, пока не разбивал их до крови.

– И охота тебе дурака валять! – жалела дядю Абрама Рита и опять давала ему как младенцу свою грудь.

Дядя Абрам пил молоко с наслаждением, все больше привыкая к нему как к основной пище.

Очень часто он чувствовал себя младенцем, сидящим глубоко в утробе своей матери.

Ему было очень спокойно и хорошо, а потом на него сходила в этой темноте такая лучезарная благодать, что он плакал от удовольствия, иногда повизгивая как маленький поросенок, и вот в этот самый жгучий момент упоительной радости, когда дядя Абрам сосал ее грудь, а продюсер говорил не уставая о разлагающемся обществе,

Рита вдруг завыла, царапая плечи дяди Абрама длинными, наполовину обломанными ногтями.

И дядя Абрам все понял, и мгновенно отпустил ее сосок, и заорал:

– Ублюдок! Она рожает!

– Что?! Что здесь такое?! – уже запищал беспокойно продюсер, его голос почему-то сразу превратился в бабий.

– Эй, недоносок, если с ней что-то случиться, то тебе не жить! – прокричал дядя Абрам под незатихающий вой Риты.

– Я ничего не знаю! Я ничего не могу! – взвизгнул продюсер.

– Скотина! Врубай свет! – крик дяди Абрама оглушил продюсера, у него даже перед глазами поплыли все экраны мониторов, и он как в каком-то странном бреду нажал на кнопку.

В ярко вспыхнувшем свете дядя Абрам увидел вздрагивающее тело Риты уже лежащее на полу. Он бережно поднял ее и перенес на диван.

Отовсюду из стен доносилось увеличенное в несколько раз шумное дыхание и жалобное причитание продюсера: Господи! Помоги! Я не виноват! Господи!

А здесь в большой комнате на диване лежала его Рита, как подбитая окровавленной стрелой птичка и жалобно стонала. Боль внизу живота давно уже стихла, но Рита все равно продолжала стонать, почему-то ей захотелось узнать, что в такой ситуации сделает продюсер, и что сможет сделать дядя Абрам.

Конечно, она была очень довольна его громкими и раскатистыми криками, но она также хорошо понимала, что дядя Абрам бессилен, но вот продюсер с его жалкими причитаниями и поминанием Божьего имени вполне мог проявить к ней истинную жалость и сочувствие, хотя прошла какая-то минута, и продюсер неожиданно успокоился.

– Это не моя вина, что вы так сильно друг друга возбуждаете! Могли бы проявить и некоторую разумность!

– Сука! – сплюнул дядя Абрам. – Какая ты все-таки сука!

– Сука женского рода, а я мужского! – по-идиотски хохотнул продюсер. Он уже пришел в себя и даже спокойно мог встретить смерть Риты или ее недоношенного ребенка.

Рита не выдержала этого раздражающего хохота и, встав с дивана, обняла немного ошеломленного дядю Абрама.

– Ха-ха-ха! – громко захохотал продюсер. – Надо же какая притворщица!

– Я не притворщица, ублюдок! – крикнула она и тут же шепнула дяде Абраму: Мне на самом деле было больно, но это уже прошло, и тебе больше не надо сосать мою грудь! Когда ты ее сосешь, то вызываешь сокращение моей матки.

– Милая, как я тебя люблю, – прошептал, целуя ее, дядя Абрам. Из глаз у них обоих лились слезы, а яркие огни в их глазах разливались всеми цветами радуги.

– Ну, признавайся, Маргарита Ивановна, что ты просто пошутила! – не отставал от них продюсер.

– Что ему сказать?! – шепнула Рита.

– Скажи, что думаешь, – ответил шепотом дядя Абрам.

– Ваша мечта получить от меня похвалу как от вашей жертвы, ибо вы – мой палач, – заговорила Рита, – но мне все по х*ю, а вас жаль, хотя бы потому, что вы не видите звезд, и не мечтаете ни о какой красоте! Наверное, вы самый жалкий и никому не нужный человечек на земле!

– Ну, Маргарита, ну, молодец! – издал свой протяжный голос продюсер. – Можно сказать, впервые услышал от тебя умную речь, почти лишенную мата!

– Заткнись, падла! – звонко крикнула Рита.

– А грудь у тебя прелестная! А эти три тройки совсем меня сводят с ума! – хихикнул продюсер. – Интересно, что они означают?

– Не скажу! – Рита уткнулась в плечо молчащему дяде Абраму.

– Молчи и ничего не говори, – шепнул он.

– А если я отключу свет, если ты мне не скажешь, что тогда?! – злорадно усмехнулся продюсер. – Даю на размышление минуту!

– Что делать?! – прошептала Рита.

– Соври что-нибудь, – вздохнул дядя Абрам.

– Ну, так, что, Маргарита, твоя минута истекла!

– Это мой символ, – быстро заговорила Рита, – первая тройка означает: Рождение, Жизнь и Смерть! Вторая тройка: Веру, Надежду и Любовь! Третья тройка: я, мой возлюбленный и мой ребенок!

– Да, ты я погляжу, стала здесь философкой! – продюсер чем-то защелкал в микрофон, возможно, своими толстыми пальцами. – Ну, что же этот день почти прошел, у вас в запасе еще два дня! Все зависит только от меня!

Пойдете в клеточку или на тот свет! Да, да, не удивляйтесь, я уже играю по-крупному, и ничего от вас скрывать не собираюсь. Вы мои пленники, а может рабы, ну, в общем, подневольные артисты! Так что жизнь у вас будет длинная только в том случае, если вы будете играть под мою дудочку!

– А как же ребенок?! – заплакала Рита.

– Ну, родишь в моих апартаментах, и ничего с тобою не случится! Ведь рожают же звери в клетках, а почему вдруг человеку нельзя? Ведь он такой же зверь, только немного самодовольный и влюбленный в себя!

Продюсер еще что-то долго говорил им, но они его уже не слушали, они обнимали друг друга как в последний раз – ожидание Смерти только увеличило силу их необыкновенных чувств…

Глава 60.

Муки Тантала, или Почему красота может быть грязной

Разговор с Иваном Ивановичем – отцом Аллы, произвел на Эскина громадное впечатление.

Этот человек, достигший самой вершины своей политической карьеры, успешно пользовался всего одним аргументом: «Справедливость всегда на стороне сильных, а сильные те, кто пользуется слабостью других!»

И все же его нельзя было назвать человеком алчным или карьеристом, скорее всего это был очень деловой и в то же время любвеобильный человек.

У него уже был седьмой по счету брак, причем от каждого брака было по двое, по трое детей, что все-таки не мешало ему любить всех своих детей и заботиться о них.

Алла, рожденная от первого его брака, была самой любимой дочерью.

Во всяком случае, так показалось Эскину. Они сидели вместе с Аллой и Иваном Ивановичем в беседке, увитой вьющейся по ней актинидией, за загородным домом.

Молодая, года на два моложе Аллы, можно сказать, последняя жена Ивана Ивановича – Дарья, в это время катала по гравийным дорожкам коляску с двумя годовалыми близнецами, его самыми младшими дочками – Ксюшей и Варей.

– Бог не дал мне сыновей, – пожаловался Эскину Иван Иваныч, – зато у меня очень красивые дочери! Взять хотя бы Аллу.

– Ну, папа, ладно тебе, – покраснела Алла. Они уже все решили за одну минуту, как только Алла рассказала отцу об их общей проблеме с Эскиным, как Иван Иванович тут же куда-то позвонил, и дело было сделано.

Чтобы не расстраивать своего будущего тестя, так быстро освободившего его от служения своей Родине, Эскин решил ничего ему не рассказывать о Лулу, и тем более о своем отце. К тому же Амулетов обещал в течение трех дней найти вертолет. Чувствуя благодарность, а вместе с тем и родственность уже наметившуюся в их отношениях, Эскин решил все же подольше с ним пообщаться. Иван Иванович чем-то напоминал Эскину Леонида Марковича, такая же деловитая бесцеремонность в разговоре, такая поспешность в жестах и в словах, и удивительное пристрастие к древнегреческой мифологии.

– Вы слышали миф о Тантале? – спросил Иван Иванович у Эскина, разливая по бокалам свое любимое саке – японское сливовое вино.

– Вообще-то я помню, что он за что-то там мучился, – смутился, покраснев, Эскин, как будто Иван Иванович у него принимал экзамен.

– Хорошо, я вам расскажу, кстати, очень поучительная история для всяких нечистых на руку людей и карьеристов.

Тантал был царем и пользовался одинаковой любовью как простых смертных, так и богов.

По одной из версий, дошедших до нашего времени, он был сыном Зевса, родившимся от одной из его многочисленных любовниц! – при этих словах Иван Иванович очень хитро улыбнулся. – Боги позволяли Танталу пировать с ними за одним столом во дворце на Олимпе, а также питаться амброзией и нектаром, то есть пищей богов.

Со временем от этого царь Тантал возгордился.

Он думал, что раз он сидит, ест и пьет с богами за одним столом, то он им равный. Из-за этого он также решил поразить своих соседей, а для этого пригласил всех богов к себе на пир во дворец в Коринфе. Но, когда он осмотрел все свои хранилища, он понял, что он просчитался и на всех гостей пищи не хватит. Однако боги уже были приглашены, а перенести праздник было невозможно, и тогда Тантал убил собственного сына и приготовил из него кушанье.

По чрезмерной беспечности и глупости Тантал надеялся, что боги поверят, будто это кушанье сделано из молодого козленка. Но боги есть боги, они сразу все поняли!

И их наказание соответствовало преступлению.

Царь Тантал потерял свое царство и погиб от руки самого Зевса, тоже своего отца.

А теперь в подземном мире Тантал мучается страшным голодом, привязанный к дереву, увешенному плодами: как только плод наклоняется и Тантал протягивает к нему руку, ветка немедленно распрямляется.

У его ног плещется самая прозрачная и чистая вода в мире, она то дело поднимается ему до подбородка, но, как только он склоняет голову, чтобы напиться, вода опускается.

Так Тантал страдает до сих пор от вечного голода и жажды, окруженный изобилием! Чему учит эта история?!

Отец пожертвовал своим сыном ради карьеры, а в результате он потерял и карьеру, и сына, и свою жизнь.

Многовековая мудрость учит быть добрым и правдивым, учит признавать свои ошибки и не стремиться любой ценой занять место на Олимпе! Так выпьем за доброту и правдивость, помогающие нам строить свою карьеру с чистым сердцем! – Иван Иванович быстро чокнулся с Эскиным и с Аллой, и выпил.

– А почему бы не пригласить сюда Дарью, – предложил Эскин.

– Она не хочет! – серьезно поглядел на Эскина Иван Иванович. – Она стесняется Аллы!

Алла промолчала, по ее глазам можно было прочитать жгучую ревность. Она явно ревновала своего отца к Дарье, хотя и не хотела в этом признаваться.

Про себя Эскин подумал о том, что все же стоит обратиться к отцу Аллы, если Амулетов за два дня не сможет найти вертолет.

Он очень хотел помочь своему отцу и миф о Тантале, рассказанный Иваном Ивановичем, каким-то странным образом соприкасался с некоторым родственным предательством, которое Эскин запомнил на всю жизнь, это тот день, когда дядя Абрам оказался в кровати с Соней, но даже несмотря на все это, и на развод своих родителей, Эскин хотел помочь отцу.

Он чувствовал, даже на глубоко подсознательном уровне, что отец его просит помочь. Эскин видел во сне, как его отец с Маргаритой стоят вдвоем на безлюдном острове, и криком зовут на помощь, а с пальм и деревьев, и даже из травы, отовсюду на них смотрят кинокамеры.

Еще он видел какого-то маленького человечка в сером костюме с черной бабочкой, но его лицо было белым пятном, которое расплывалось почти за каждым деревом на острове, и Эскин никак не мог его разглядеть, оно мелькало как солнечный зайчик.

– Вы о чем-то сильно задумались?! – спросил его Иван Иванович.

– У него пропал отец, – сказала Алла.

– Пожалуйста, не надо, – молящими глазами посмотрел на нее Эскин.

– Ладно, не буду, – вздохнула Алла.

– Ну, хорошо, – кивнул головой Иван Иванович, – сейчас вам пока моя помощь не нужна! И вы, может, стесняетесь, но потом вы ко мне обратитесь! Я это чувствую! – он усмехнулся как человек видящий всех людей насквозь, вместе с их бренными телами и проблемами.

– Пап, а ты знаешь, что я беременна?! – с улыбкой спросила Алла.

– Так вы еще не поженились, – беспокойно вздохнул он.

– Не бойся, это мы успеем! – успокоила его Алла.

– Черт, а мне завтра в Испанию лететь! Ну, ладно, как только прилечу, решаю все ваши проблемы и организую свадьбу! Я очень в вас верю! – Иван Иванович пожал Эскину руку, глядя ему прямо в глаза. – Думаю, вам повезло с моей дочерью!

– Пап, ну что ты говоришь?!

– Аллочка! По регламенту у меня еще осталось двадцать минут, и я думаю, за это время успею просветить твоего избранника о том, какая у меня прекрасная дочь! А самое главное, какая она у меня целомудренная женщина!

– Ну, пап, ну, хватит! – Алла по детски дергала его за руку, прося замолчать, но Иван Иванович еще полчаса рассказывал Эскину о том, как ему повезло.

В чем-то свои муки Эскин сравнивал с Танталовыми, и даже пришел к парадоксальному выводу том, что Тантал не так уж страшно наказан, ведь красота дерева, на котором он висел, как и красота воды, протекавшей под ним во многом искупали и голод, и жажду несчастного.

Только почему-то об этом никто никогда не думал.

Когда Эскин об этом сказал Ивану Ивановичу, тот громко рассмеялся, а потом шепнул Эскину на ухо: Если вода дойдет до твоего рта, то не огорчайся, если она окажется очень грязной! Эскин был в недоумении.

Он так и не понял, что ему хотел сказать этим его будущий тесть. Может то, что красота тоже может быть очень грязной, но если так, то неужели, это намек на собственную дочь?!

Нет, Эскин ошибся в своих мыслях, потому что в эту минуту, он как раз думал об Алле, хотя Иван Иванович хотел его предостеречь от увлечения другими женщинами, отчего Эскин ушел от него немного оглушенный и покоренный его удивительным красноречием.

Глава 61. Кинокадр как элемент, идеально воплощающий переход из одного мира в другой

Последние два дня, за которые дядя Абрам и Маргарита должны были решить, оставаться им здесь или как ручным зверькам прыгать в комнату-клетку, продюсер был к ним бесконечно добр.

На столе у них появились горячие закуски и прекрасные вина, а кроме этого он открыл им еще две дополнительные комнаты с сауной и бассейном.

В этот же предпоследний день, рано утром они обнаружили рядом с диваном, где они спали, два комплекта модной одежды и обуви, бритвенный набор, также зеркало, мыло, полотенце, зубную пасту вместе с щетками, и набор косметики для Риты.

Все эти подарки их очень обрадовали.

Они радовались и смеялись как дети, позабыв обо всем на свете. А когда Рита увидела на столе пачку «Беломора» и закурила, а дядя Абрам закурил свой любимый «Парламент», радости их совсем уже не было предела.

– Как все же мало надо человеку, – улыбалась Рита.

– И не говори, – выдыхал из себя струйку сизого дыма дядя Абрам, – иной раз, чтобы почувствовать себя человеком достаточно вкусить маленьких радостей.

– Я и сам, очень рад за вас, – послышался голос продюсера, – теперь я вижу, как я был прав, лишая вас всех этих радостей! Если же вы согласитесь со мной, то вас ждет великое будущее, вы будете жить в прекрасном доме, в котором всегда будет тепло, вас будет окружать прекрасная тропическая природа, вы будете постоянно купаться в море, загорать, наслаждаться жизнью, и у вас будет все необходимое, чтобы нормально существовать!

– А если мы не согласимся? – спросила Рита.

– Тогда мне придется вас уничтожить!

– Выходит, вы нам не оставляете никакого выбора, – вздохнул дядя Абрам.

– А на х*ра нас убивать-то! – сразу возмутилась Рита. – разве не проще нас на время усыпить и перевезти, куда вам нужно!

– Я, Рита, никогда в вас не сомневался, – обрадовано прошептал продюсер, – вы просто прелесть! А ваши три тройки на груди только лишний раз подтверждают это! Ну, ладно, не буду вам мешать, отдыхайте!

– Он сказал нам «отдыхайте», как будто сказал «подыхайте»! – усмехнулась обреченно Рита.

– Давай не будем сокрушаться, – обнял ее за плечи дядя Абрам, уткнувшись носом в ее шею, – главное, что мы с тобой вдвоем!

– А тебя не беспокоит, что он нас постоянно снимает?! – спросила Рита.

– Ну, к этому-то я уже давно привык.

– Я тоже вроде как бы попривыкла, а душа все равно не на месте! Почему-то мне кажется, что кино убивает!

– Но это не совсем так, просто кино останавливает и одновременно отражает нашу жизнь.

Оно делает ее книгой для других, а с другой стороны я всегда задумывался над тем, что отдельно взятый кинокадр, это ни что иное как, элемент идеально воплощающий переход из одного мира в другой!

– Ты можешь объяснить, получше? – попросила Рита.

– Ну, к примеру, если пленку обрезать по кадрам, то мы получим множество разных картинок, на одной картинке я протягиваю к тебе руку, на другой прикасаюсь к твоему телу, на третьей я соединяюсь с тобой.

Каждая картинка это отдельно взятый мир. Мир в самом себе, со своей замкнутой системой, являющейся одним из звеньев в цепочке бесконечных перевоплощений.

И благодаря этой своей волшебной замкнутости, мир вечен и выглядит как совсем законченное творение!

– Я все равно ничего не понимаю! – пожаловалась Рита. Слушая дядю Абрама, она умудрилась искурить полпачки «Беломора».

– Слушай, не много ли тебе будет?! – дядя Абрам вытащил из ее губ папиросу и затушил в пепельнице.

– Какой ты заботливый, – Рита положила свою голову ему на колени, а дядя Абрам гладил ее по спутанным волосам.

За время, что у нее не было расчески, все волосы уже спутались между собой, и теперь их можно было только остричь.

– Давай я тебя обстригу! – предложил он. – У тебя в косметическом наборе есть ножницы!

– Но они очень маленькие, а потом я стану такой уродкой! – расстроено вздохнула Рита.

– Ничего страшного! Я ведь себя постриг! – похвалился он. Дядя Абрам действительно обстриг себя сам, у него тоже были сильно спутаны волосы и на голове, и на бороде, и теперь он выглядел весьма безобразно, поскольку состригал он их без всякой системы, клочками.

– Ну, ладно, валяй! – согласилась обреченно Рита, и дядя Абрам с радостью принялся за дело.

– Послушай, ты там что-то про кино говорил, – вспомнила Рита.

– Ах, да, про кадр, который позволяет заключить мир в себе, чтобы затем перейти из этого мира в другой, – воодушевленный стрижкой, дядя Абрам снова заговорил о том, что благодаря кино, люди намного улучшили свое представление о бессмертии.

Они воочию убедились, что существующий мир можно отразить умозрительно и записать для будущих поколений на что угодно!

Ведь сначала писали только на кинопленку, причем на черно-белую, потом на цветную, затем на лазерные диски, и уже добились трехмерного изображения!

Потом человек постепенно научится отражать сам себя и духовно, и физически! Каким образом?!

Еще пока неизвестно, но предпосылки к этому уже есть.

Если от человека остается голос, его изображение, то, почему бы, не остаться и самой душе.

Если человек научился оставлять после себя следы, то со временем он научится оставлять себя всего!

– Ой, больно! – вскрикнула Рита. Дядя Абрам случайно порезал ножницами кожу на ее шее.

– Прости милая, – прошептал он, заплакав от сочувствия к ней, – просто заговорился, болван!

– Ты не болван, ты умный, – прошептала Рита и безмятежно прижалась к нему.

– Надо тебе чем-нибудь остановить кровь, – сказал дядя Абрам.

– Не волнуйся, она сама остановится! Ты меня уже постриг и спасибо тебе за это! – теперь и сама Рита выглядела чересчур безобразно.

Во-всяком случае, их мучитель – продюсер временами издавал какие-то нечленораздельные звуки, по которым легко можно было угадать издевательский смех.

– А ты думаешь, почему он плачет?! – спросила Рита.

– Наверное, потому что себе замену найти очень трудно, как и понять других людей, – вздохнул дядя Абрам.

– А ты согласен войти в его клетку? – спросила она.

– Увы, нам ничего другого не остается, – вздохнул дядя Абрам.

– А если он просто пугает нас убийством, шантажирует, тогда что?!

– Думаю, что при всей своей шизофренической активности, это очень правдивый человек, – вздохнул глубоко дядя Абрам.

– Значит, завтра мы с тобой исчезнем, – прошептала Рита.

– Отсюда возможно, – но из жизни вряд ли, – прошептал дядя Абрам, нежно раздевая Риту.

– Ням-ням-ням, – облизнулся в предвкушении продюсер, но его голос для них уже не существовал.

Глава 62. Это и есть переход из тебя в меня

– Вы готовы? – спросил их продюсер.

– Да, мы готовы, – ответили одновременно дядя Абрам с Ритой.

– И что же вы решили?! – спросил их продюсер.

– Мы решили остаться здесь, ублюдок! – ответила одна Рита.

– Ах, Рита, Рита, и на что ты меня толкаешь?! – усмехнулся продюсер. – Я же вас усыплю! Ты же сама мне подсказала, что я должен сделать, чтобы вас не убивать! Следовательно, ты боялась!

– Ну, так и усыпляйте, – улыбнулась Рита.

– Хорошо, – улыбнулся продюсер, – только поскольку вы противоречите моей воле, я буду вынужден вас наказать!

– И в чем же будет заключаться наше наказание?! – спросил дядя Абрам.

– Потом узнаете, – ответил хмуро продюсер, – если, конечно, все задуманное мною сбудется!

– И чем интересно, мы вас так обидели?! – гордо вскинула свою остриженную головку Рита.

– Да ничем, – быстро ответил продюсер, – вы, очень прекрасная пара, но мир перенаселен! Вам мало в нем места, а из-за этого бы вы вполне могли рано или поздно расстаться! Я же сделал все, чтобы вы всегда были вместе. Если хотите, то вы моя живая мечта!

– И поэтому свою живую мечту вы держите в клетке?! – зло усмехнулся дядя Абрам.

– Ты интересный человек, Абрам, я даже горжусь твоей многосторонностью! Но иногда мне кажется, что ты пытаешься вывернуть весь мир наизнанку!

– Ну, а если я вам расскажу, что сделаю с вами, разве вам от этого станет легче?! А так вы ничего не знаете и бредете по этому пути в полном неведении, а самое главное, я все время заставляю вас думать! Можно сказать, что я давно уже превратил вас в мыслительные аппараты!

– В комп что ли? – засмеялась Рита, подбадривая сама себя смехом.

– Стыдно сказать, Рита! Но я не могу теперь представить свое существование без вас, без тебя и без Абрама!

Вы превратились для меня не просто в живую мечту, а в живое кино! Я слежу за вами день и ночь! Иногда я даже прислушиваюсь к вашему дыханию во сне, настолько вы мне дороги!

– Да, вы, оказывается, вуаер! – едко заметил дядя Абрам.

– А кто такой вуаер?! – спросила его Рита.

– Человек подглядывающий, в основном любящий созерцать обнаженные и совокупляющиеся тела, – ответил дядя Абрам. Продюсер замолчал Он что-то, возможно, обдумывал у себя в голове и теперь затаился.

– Секс открывает любые глаза! – заговорил наконец продюсер. – И что в этом плохого, если я позволяю себе глядеть на ваш секс! Если мне, в конце концов, это приятно!

Жизнь заставляет человека решать великое множество неблаговидных поступков, но созерцание, наверное, самое безобидное занятие.

– А отключение света, всякие потопы, лишение нас пищи, сна, б*ядь, нормального жилища, это что?! – резко спросила Рита.

– Ах, милые мои, да если бы я не создавал для вас трудностей, то вы бы давно уже умерли от скуки! Я же все, абсолютно все делаю только для вас!

– Страшнее всего кляп, смазанный медом, – прошептал дядя Абрам Рите.

– Да уж, – вздохнула соглашаясь с ним Рита.

– А чего это вы замолчали?! Ах, да, вы же ждете, когда свершится переход из одного мира в другой! Ну, что ж, прежде чем осуществить его, дорогие мои, я хотел бы зачитать вам свою речь. Только, пожалуйста, выслушайте ее всю до конца, я не спал целую ночь, когда писал ее! – и продюсер зашелестел бумагами. – Где же начало-то?! Ах, вот оно!

Дорогие Маргарита и Абрам! В этот особо знаменательный для вас день, когда вы наконец прошли первый этап наших серьезных испытаний, когда вы себя не раз и не два проверили на прочность, закалили свой разум и дух, а заодно и тело, когда вы неоднократно сумели убедиться во взаимной любви и привязанности, расширить свой кругозор, а заодно понять, что каждый из нас с вами путешествует за пределами собственных горизонтов.

То есть я хотел сказать за пределами виртуальных горизонтов, которые создавал для вас. Черт! О чем же я только что говорил?! Ах, да о переходе! Совсем немного осталось, когда вы, наконец перейдете из этого мира в другой!

– Очень часто говорит слово «наконец», наверное, у него это слово-паразит, – шепнул дядя Абрам Рите.

– А может фаллический символ?! – засмеялась Рита.

– Я говорю не о смерти, – задумался продюсер, – хотя в какой-то степени, расставаясь с этим домом, даже ставшим для вас на некоторое время тюрьмой, вы все равно испытываете грусть, как при расставании с чем-то родным!

Ведь помимо всего плохого, у вас здесь было и хорошее!

Вы здесь любили друг друга и пытались изо всех сил бороться за свою свободу, идти против моей воли! Искать какую-то одну объединяющую вас истину!

А потом вы страдали, и через страдание еще больше объединялись и любили друг друга!

Думаете, я вас совсем напрасно заливал мифическим потопом, морил голодом и держал в темноте?!

И вел по комнатам как по лабиринтам своего запутанного сознания?! Честно говоря, за это время я очень страшно привык к вам, а теперь не могу допустить и мысли, что когда-нибудь расстанусь с вами!

И мне стоило больших трудов, чтобы найти для вас совершенно другой мир, расположенный в очень отдаленной точке земного шара! Что вас там ждет, дорогие мои?!

Пусть это будет для вас сюрпризом!

Я не люблю говорить людям правду, сразу же превращая их в глупых созданий.

Думаю, для вас главным останется возможность все время встречать какие-то непредвиденные обстоятельства, благодаря чему вы будете постоянно ощущать невидимую войну, которую, вы ведете не только со мной, но и с собой!

Такова уж участь человека, что он никогда не останется доволен собой, и наконец никогда не найдет покоя и мира в своей душе.

– Он опять сказал слово «наконец», – шепнула весело Рита.

– Да, я слышал, – грустно отозвался дядя Абрам.

– Что с тобой?! – спросила Рита.

– Ничего, – вздохнул он, отворачиваясь от нее.

– Но я же чувствую, что что-то не так!

– Да, дорогие мои, – вздохнул глубоко продюсер, – вы уже устали меня слушать! Я вам, конечно, чуть-чуть надоел! Однако есть в моей речи кое-что полезное для вас!

– Когда вы нас усыпите?! – перебил его дядя Абрам.

– Всему свое время, – усмехнулся продюсер.

– Ваш ответ не удовлетворяет меня, и я отказываюсь с вами беседовать, – дядя Абрам уже отвернулся и от Риты, и от стены, откуда раздавался голос продюсера.

Он стоял один как изваяние в темном углу.

– Что это с ним?! – спросил продюсер Риту.

– Я думаю, это депрессия, – тихо ответила Рита.

– Ты умная, – заметил продюсер.

– Все благодаря ему, – вздохнула Рита.

– Да, хватит вам болтать, – обернулся к ним сердитый дядя Абрам, – неужели не понятно, что все, о чем вы сейчас говорите, не имеет никакой цены, то есть смысла!

– У меня такое тоже было, – обрадовано прошептал продюсер.

– Да, чего было-то?! – уже разозлилась Рита.

– Я тоже устал от вас! – вздохнул продюсер и замолчал.

– Вы что, все с ума что ли посходили?! – закричала Рита, но дядя Абрам смотрел куда-то вдаль, не замечая ее.

Рита еще долго кричала, пока не увидела, как со всех сторон поднимаются клубы белого дыма, отчего ей сразу захотелось спать. Последнее, что она успела еще запомнить, это лицо плачущего дяди Абрама, нежно обнимающего ее и говорящего ей: Это и есть переход из тебя в меня!

Глава 63. Астральный анализ

Эскин с Амулетовым уже больше часа ходили по пустому зданию, переходя из одной квартиры в другую.

Рядом с ними вышагивали сотрудники госбезопасности, которых привлек к расследованию Иван Иванович, будущий тесть Эскина.

– Слишком поздно, – качал головой Амулетов, отчего Эскину казалось, что все, что он видит, напоминает ему какой-то кошмарный сон.

– Вы сколько живете на свете? – вдруг спросил Эскин Амулетова.

– Разве это имеет к делу какое-то значение, – обиделся из-за вопроса Амулетов.

– В наше время все имеет, – как-то непонятно отозвался Эскин. Везде все было чисто и незыблемо, как будто весь пустой дом готовился к самому неожиданному празднику.

– Неужели мой отец мог быть здесь?! – задумался вслух Эскин.

– Да, он был здесь, – подумав, сказал Амулетов, – но сейчас он вообще в абсолютной неизвестности!

– А вам от этого легче?! – с сарказмом спросил Эскин.

– Допустим, нет, – вздохнул Амулетов.

– Тогда зачем же мы здесь ходим, если и так понятно, что его здесь нет?! – спросил Эскин.

– А вдруг здесь остались какие-нибудь следы, – предположил Амулетов.

– Да, бросьте! Вы же и так хорошо видите, что везде все чисто, – поглядел на него исподлобья Эскин.

– Я просто хочу убедиться! – объяснил свою позицию Амулетов.

– Ну, убеждайтесь, убеждайтесь, – Эскин хлопнул дверью квартиры, в которой они находились, и стал спускаться вниз по лестнице.

– Постойте! Куда вы! – догнал его Амулетов.

– Разве не понятно, что вы их упустили?! – крикнул ему в лицо Эскин.

– Да, но я не нарочно!

– А вдруг нарочно, – сощурился Амулетов.

– Тогда не надо было мне доверять поиски вашего отца! – ссутулился Амулетов.

– Ладно, прости! – хлопнул его по плечу Эскин. – Просто мне хреново!

– Мне тоже было хреново, когда ты меня в психушку! – засмеялся Амулетов.

– Значит, ты нарочно, – ахнул от своей догадки Эскин.

– Можно я дам тебе в морду, – вздохнул Амулетов.

– Да, ладно, прости, – Эскин готов был разреветься, дядя Абрам как будто провалился сквозь землю.

– И почему я такой несчастный, – спросил сам себя Эскин.

– Это ты-то несчастный?! – удивился Амулетов. – С двумя бабами живешь, а мне еще твоего ребенка растить!

– Это еще неизвестно, чей он будет, мой или Глеба.

Эскин очень устал от разговора с Амулетовым, его больше всего беспокоила судьба его отца, а временами ему казалось, что кто-то над ним постоянно зло шутит, начиная еще с того дня, когда он только познакомился с Соней.

Чтобы как-то немного развлечь себя, он задал Амулетову не самый приятный вопрос:

– А Соня часто меня вспоминает?! – спросил Эскин.

– Очень часто, – не моргнув глазом, ответил Амулетов.

– А в чем это выражается?! – полюбопытствовал Эскин.

– Говорит, что была дурой, что с таким молокососом связалась!

– Прямо, так и говорит?! – удивился еще больше Эскин.

– Так и говорит!

– Везде все чисто, – сказал начальник группы безопасности, спустившийся к ним с верхних этажей.

– Ну, что ж, будем спускаться, – вздохнул Амулетов. Эскин молча пошел за ним. Когда он спускался по лестнице, то про себя считал свои шаги. Странная мысль, что с этим миром случилось что-то невероятное и все люди посходили с ума, никак не покидала его. Самое главное, что никто не был свободен, и все были подчинены как течению времени, так и велению судьбы.

– Мне кажется, что Лулу с Аллой тоже могут измениться?! – вдруг признался Эскин Амулетову.

– Многие из нас живут не своей жизнью, – сказал осторожно Амулетов. Он уже почувствовал болезненное состояние Эскина, которым он приковал к себе его внимание.

– Что-то хреново мне! Может выпьем! – предложил Эскин.

– Так мы же недавно в четверг пили! И потом у меня Соня! – Амулетов явно был не настроен на выпивку с Эскиным.

– Ты равнодушный и жестокий человек! Неужели не понимаешь, что я устал и хочу с тобой выпить! – жалобно поглядел на Амулетова Эскин.

– Я, наверное, устал не меньше тебя! Вон, сколько этажей обошли! Ну, ладно, давай выпьем, – сказал примирительно Амулетов.

Они зашли в ближайший ресторан и сели за дальний столик, поджидая официантку.

Из кухни доносились безумные ароматы, от которых и у Амулетова, и у Эскина сразу же заработали слюнные железы. Они так долго ждали официантку, что от усталости задремали вдвоем за столом.

Официантка их разбудила и они очень смутились.

Как ни странно, она была очень похожа на Соню, такие же выразительные глаза и очень пухлые губы.

– Будьте добры, сделайте нам жаркое, – учтиво попросил Эскин, – и водочки «Столичной» поллитра на двоих!

– Пожалуйста, выбирайте! – официантка бесцеремонно кинула им на стол меню и куда-то ушла.

– Какого черта! – крикнул Амулетов, но она уже скрылась за стойкой.

– Черт! Как все здесь дорого! – воскликнул Эскин, раскрывая меню.

– Что, уже раздумал меня угощать?! – усмехнулся Амулетов.

– Нет, пожалуй, останемся, – вздохнул Эскин. Неожиданно он расхотел выпивать с Амулетовым и стал жалеть, что пригласил его в ресторан.

Особенно жалко ему было времени.

«Мы ведь с ним совершенно чужие люди», – думал Эскин.

– Ну что, уже и нечего сказать, – заулыбался Амулетов, будто угадывая мысли Эскина. Эскин хотел ему что-то сказать, но официантка, быстро прибежавшая с подносом уже поставила им на стол картофель – фри с жареным мясом и графин с водкой и бокалами.

– А можно я с вами посижу, – вдруг предложила она, и не дожидаясь их согласия, села рядом с Эскиным.

– Если вы мне немного нальете, я расскажу вам, как сделать астральный самоанализ! – предложила она и так же быстро, не дожидаясь, что они скажут, разлила им водку по бокалам, а сама сделала очень большой глоток из графина.

– Да уж, – только и смог сказать Эскин. Амулетов, наоборот, весело улыбался.

– Допустим, – улыбнулась официантка, – вам захотелось, что называется, потрепаться, развлечься, расслабиться!

Как эта ситуация раскладывается на языке планет?!

Не знаете? Так слушайте, сама потребность расслабиться, выйти, как говориться, из повседневной рутины относится к постоянной составляющей линии жизни, которая зависит от активности Луны.

Потребность же разнообразить свои половые связи или просто активно посношаться, относится к другой постоянной составляющей, которая заключена в активности Меркурия.

Есть и другие схемы, например, Луна – это эмоции, это женщина и Солнце – это сердце, это мужчина.

Нам же необходимо для анализа, извините, – официантка сделала еще один глоток из графина и закусила его мясом, лежащим на тарелке Эскина, – итак, нам надо найти такие средства, которые бы усиливали благоприятствование Луны и Меркурия.

Для этого надо избежать неблагоприятных дней, когда пути Луны или Меркурия пересекаются с путями Юпитера и Сатурна!

Амулетов подмигнул Эскину, и они молча чокнулись, и выпили из своих бокалов водку, заметив это, официантка сделала еще глоток из графина, на этот раз схватив мясо с тарелки Амулетова.

– Надо иметь ввиду, что в течение дня у каждого человека имеется несколько подходящих моментов для расслабления.

Дело в том, что смена планетных влияний происходит регулярно в двухчасовом цикле, через каждые двадцать четыре минуты и кроме этого существуют еще планетные часы.

Однако давайте лучше займемся подсчетом благоприятной сменой влияний.

За двадцатичетырехминутный цикл чередования активности планет происходит в самой безумной последовательности – Сатурн, Луна плюс Меркурий, Солнце плюс Марс.

Кстати, на астральном языке это называется таттва вайю, то есть период совместного влияния Луны и Меркурия.

И еще, мальчики, может, еще водочки выпьете, а то уже кончилась, – поглядела она на пустой графин, – а что, я еще бы с вами вместе посидела, выпила и расслабилась! Давайте врежем еще за взаимодействие Солнца и Луны как мужского и женского начала?! И вообще за астральный анализ!

– Кочегарова, ты опять за старое?! – окликнул ее метрдотель и она тут же убежала, скрывшись за стойкой.

– Она с вами пила?! О планетах рассказывала?! – спросил их метрдотель.

– Да, вроде бы нет, – пожалел ее Эскин.

– Такая чертовка, – улыбнулся метрдотель, – пока про свои планеты кому-нибудь не расскажет, не посидит, не выпьет – ни за что не успокоится!

– А почему же вы ее держите?! – удивился Амулетов.

– Так она готовит очень хорошо!

– Так она, выходит, не официантка, – удивился Эскин.

– Нет, она повар, это я официант, – сказал метрдотель, который им не был, и Амулетов с Эскиным громко рассмеялись.

– А ты хоть слышал когда-нибудь про астральный анализ?! – спросил Эскина Амулетов.

– Нет, – вздохнул Эскин.

– И я нет! Как же нам здорово повезло, – улыбнулся Амулетов. Когда они выходили из ресторана, из-за стойки неожиданно выбежала повар Кочегарова и молча, сунув в руку Эскина клочок бумаги, исписанный мелким почерком, обратно убежала.

– Ну и что там написано?! Признание в любви?! – засмеялся Амулетов, когда они вышли на улицу.

– Нет, – удивленно поглядел на него Эскин, читая записку.

Там было написано следующее: «У вас благоприятное смещение линий жизни – Меркурий и Луна пребывают в пересечении с Венерой, которая ими идеально разделена пополам, отчего получается, что у вас не одна, а две Венеры.

Однако сзади вас Солнце пересекается с путями Юпитера и Сатурна.

Солнце это мужское начало и то, что оно сзади вас, а не с вами указывает на отдаленность близкого вам.

Неблагоприятное расположение Юпитера и Сатурна около Солнца образуют странное очертание острова. Однако для Вашего Солнца – вашего удаленного мужского начала есть и благоприятное сочетание с Венерой».

– Это она про меня и про моего отца написала, – задумчиво прошептал Эскин.

– Да, ну, бред какой-то, – не поверил Амулетов.

– А я тебе говорю, что это правда и что мой отец на острове, – обиделся Эскин.

– И на каком острове?! – с иронией задал вопрос Амулетов.

– Не знаю, – вздохнул Эскин, уже глядя на Амулетова плачущими глазами.

Глава 64. Отчего Жизнь – это Счастье плюс Печаль?

Когда-то Демиург Колхидский сказал: «Правда прячется в центре Вселенной, но человеку ее не достать».

Эта мысль странным образом сочеталась с мыслью Эскина о том, что он больше никогда не увидит дяди Абрама.

Алла с Лулу успокаивали его, как могли, но чаще всего Эскин успокаивался сексом. Порой он чувствовал себя каким-то необузданным зайцем, столько сил и энергии тратилось им на секс с Лулу и с Аллой.

– Искусство секса требует свободы, – очень часто шептала Алла, точно, вступительное слово перед их яростным боем. Их безумные схватки она называла боями, а сама так часто кусала и царапала Эскина, что ему было стыдно выходить на улицу. Не отставала от нее и Лулу.

У Эскина часто возникало ощущение, что его тело становится полем боя для женщин, которые пытаются как можно чаще пометить это тело зубами и когтями, как свою собственность.

Даже на свадьбе с Аллой, которую им его тесть – Иван Иванович организовал в «Метрополе», Эскин выглядел как скалолаз-альпинист, сорвавшийся с горной вершины.

Впрочем, он так и объяснял Ивану Ивановичу и остальным гостям наличие на своем лице множества царапин и ссадин, беззастенчиво соврав, что совсем недавно пытался покорить на Кавказе вершину Эльбруса. Лулу, присутствовавшая на свадьбе как подруга Аллы, так сильно напилась, что даже несколько забылась и неоднократно в присутствии гостей целовала Эскина взасос вместо Аллы, когда гости кричали: Горько!

Бедный его тесть, на нем совсем не было лица, хотя лицо было, только глядело оно как-то странно и неестественно.

Однако самое жуткое впечатление на Ивана Ивановича произвела мать Эскина, прибывшая на свадьбу со своим новоявленным мужем-учеником, который так упрямо целовал ее и тискал за столом, что ни у кого не оставалось сомнения, что он сексуальный маньяк.

В довершение всего Соня, приглашенная на свадьбу вместе с Амулетовым, неожиданно разродилась ребенком, которого расчувствовавшийся от французского коньяка Амулетов, и может совсем нечаянно, как это часто бывает у пьяных, назвал сыном Эскина.

Гости охали, гости ахали, гости трепыхались как сельди, попавшиеся в сети. Эскин, конечно, пытался изо всех сил сохранить невозмутимый вид, но то ли у него сдали нервы, то ли еще чего, но только он разрыдался самым необыкновеннейшим образом, опрокинув фужер с шампанским на белое платье уже давно рыдающей Аллы.

Иван Иванович пытался как-то прекратить «веселье», то есть неудачно начатое застолье, но многие гости, в особенности мать Эскина, ее юный супруг, который ее чуть не изнасиловал за столом, Лулу в своей пьяной забывчивости все еще продолжающая целовать плачущего жениха, американский посол и еще целый ряд значительных персон требовали продолжения банкета по случаю свадьбы.

Когда Соню с ребенком все же увезли из «Метрополя» в больницу, многие стали восторгаться Эскиным, который и принимал у Сони роды, соединив между собой несколько стульев.

В особенности очень многих восхитило, с каким мужеством Эскин зубами отгрыз у ребенка пуповину, а затем обернул его кричащее тельце в несколько салфеток, передав в руки изумленному Амулетову, который неожиданно назвал Эскина отцом ребенка.

Многие стали придавать фразе Амулетова чисто символическое значение, а рыдания невесты, а затем и жениха разъясняли за столом шепотом как особый эмоциональный взрыв радости, вызванный неожиданным рождением ребенка.

Так или иначе, все успокоилось, и свадьба продолжалась.

Правда, к изрядно опьяневшей от счастья Лулу подошли двое человек в штатском и аккуратно пересадили ее на другой конец стола, где она безрезультатно пыталась составить компанию матери Эскина с ее «любимым учеником», который все же оставался верен своей «любимой учительнице».

О чем думал в эту минуту Эскин сказать трудно, однако он был абсолютно уверен, что его серое вещество ничего общего не имеет с мозгом.

Давно пришедшая в себя Алла безумно вцепилась в его губы, и так долго их слюнявила и кусала, что гости были вынуждены на протяжении часа орать «горько!», чтобы не показаться неучтивыми. Чтобы сгладить сей конфуз, Иван Иванович быстро объявил танцы, однако и танцующие гости еще долго орали «горько!», пока Алла как насытившаяся пиявка не отпала от Эскина.

Только теперь гости, внимательно изучавшие до этого исцарапанное горным Кавказским хребтом лицо Эскина, стали лукавым шепотом высказывать совсем другие предположения. «И что им от нас надо, – думал измученный свадебным застольем Эскин, – ведь разойдутся кто, куда и все! Никакой памяти!»

Неожиданно Эскин открыл в людях умение быстро забывать старое, погружаясь в совершенно новое.

Благодаря этому умению наука превзошла себя, каким-то непонятным образом соединившись с религией, с душой человека, которая до этого играла роль немого и глухого зрителя.

– Вы уж извините мою дочь, – шепнул Эскину Иван Иванович, отозвав его в сторону, – честно говоря, я и не подозревал, что она такая садомазохистка!

«И почему он лезет не в свои дела, – подумал с неприязнью Эскин, – привык командовать людьми?! И плодить вокруг себя одни усмешки! Ах, эта правильная… чудненькая власть!»

– Все же я хотел бы услышать ваше мнение, – не отставал от него Иван Иванович.

– О чем?! – удивился Эскин.

– О моей дочери?!

– Ваша дочь – само совершенство!

– Н-да, – загадочно пробормотал Иван Иванович и отошел от него как от неизлечимого больного…

«Пусть думает, что угодно», – подумал Эскин, возвращаясь к улыбающейся Алле, которая успела сходить на другой конец стола и вернуть на прежнее место Лулу.

– Я хочу, чтоб эту ночь Лулу была с нами, – шепнула Алла.

– Конечно, – согласился Эскин.

Он уже привык подчиняться этим двум ужасно непохожим друг на друга женщинам, которых объединяла вместе только одна ненасытная страсть к его молодому телу.

Почему-то в глазах Эскина мир утратил свою былую устойчивость. Или потому что он слишком рано окунулся в зрелую жизнь, или потому что еще в его жизни произошло слишком много непредвиденных обстоятельств, даже спокойная и по-своему архаичная семья его родителей очень быстро растворилась в безумной гонке за своей свободой, но нужна ли она, эта свобода каждому смертному человеку?!

И почему множество преступлений в нашем обществе остается безнаказанным?!

Может потому что человек слишком ясно осознает свое собственное несовершенство, а поэтому уже заранее чувствует предательскую греховность любого суда и любого наказания над собой?! Человек – животное, человек – скотина!

И кто может по-настоящему вылепить из него нечто прекрасное и стоящее всего мира и всей Вселенной?!

В эту ночь Эскин был с двумя любимыми женщинами, он был по-своему счастлив забываться с ними в волшебных телодвижениях.

Он чувствовал себя в самой лучшей поре жизни, когда его чувственная зрелость прорывалась сквозь тело и бросалась в темноту другой вожделенной плоти.

Когда он хоть на миг мог забыть, что какой-то таинственный незнакомый ему человек где-то прячет его отца как непостижимую цель своего больного и измученного рассудка. Вот, отчего – жизнь это счастье плюс несчастье.

Глава 65. Выбор между цивилизацией и Любовью

Яркое южное солнце слепило глаза пробудившемуся дяде Абраму.

От изумления он даже не будил спящую рядом Риту. Над ними о чем-то ласково звенели причудливыми голосами разноцветные попугаи и нежно шептались пальмы.

Ласковое море плескалось совсем близко от их ног.

Плавающая в семи шагах от них гигантская черепаха чем-то напоминала дяде Абраму доисторические времена.

– Маргарита, дорогая, проснись, – прошептал взволнованно дядя Абрам, – мы, кажется, на необитаемом острове!

Действительно, видимые очертания берегов с невысокой горой, заросшей тропическим лесом говорили о том, что они были на каком-то заброшенном острове.

– Клево! – довольно кратко охарактеризовала свое состояние проснувшаяся Рита.

– Жалко только нет людей, – вздохнул дядя Абрам.

– А нужны ли они нам, – улыбнулась Маргарита, – мне, кажется, мы и без них не пропадем!

– Пропасть-то не пропадем, но одичаем, – опять вздохнул дядя Абрам.

– Ладно, иди ко мне, мой воробышек, – и Рита поцеловала дядю Абрама.

Они быстро легли в тени пальм на песок и соединились.

Мощная энергия, подобная органному созвучию, извлекла из дяди Абрама мириады крохотных частиц, и ее нежное лоно тут же жадно проглотило их.

В тот самый момент, когда Рита вскрикнула, дядя Абрам увидел холодные серые маленькие глазки незнакомого человечка, одетого в серый костюм с белой рубашкой и черной бабочкой. Он жадно вглядывался в них из-за пальмы и тяжело дышал.

Как догадался дядя Абрам, это и был тот самый таинственный продюсер, который на протяжении нескольких месяцев издевался над ними и подглядывал с помощью видеокамер.

Теперь он, видно, решил сам без помощи всякого телевидения подглядывать за ними.

Дядя Абрам резко вскочил с Риты и, натянув штаны, побежал за человечком, но тот, хотя и был маленьким, но бежал очень быстро, постепенно поднимаясь на гору.

По-видимому, он очень хорошо знал этот остров, поскольку очень ловко перескакивал через ручьи, прыгая с камня на камень, а иногда пролезая через густые заросли лиан.

У дяди Абрама был только одно желание поймать и задушить этого человечка, каким бы он не был, но он все же был их мучителем!

Однако человечек проворно нырнул в заросли лианы, и пропал из глаз дяди Абрама.

На этот раз дядя Абрам глубоко задумался, разглядывая буйну поросль неведомых джунглей. Интуиция подсказывала ему, что надо было взбираться наверх, на самую вершину горы, как будто что-то страшное и давно знакомое тянуло его туда, наверх. Рита оставалась внизу и наверняка будет его ждать, а потом этот остров не такой уж и большой.

Дядя Абрам стал решительно подниматься, держась руками за лианы, как за крепкие канаты.

Через минуту мимо него пробежала по верхушкам деревьев стайка лемуров.

Еще через несколько минут он остановился как вкопанный, увидев большую, с узорчатым рисунком на спине, змею, чья голова с раскрытой пастью страшно шипела, приближаясь к его лицу.

Что-то шевельнулось в нем, то ли страх, то ли какое-то мучительное воспоминание детства, и он двумя руками схватил змею за шею, и невероятным усилием воли оторвал ее голову от скользкого туловища, уже успевшего обвить его тело несколько раз, и отбросил вниз.

Голова с гулким шумом покатилась по каменистым выступам между деревьев, а он продолжал свой подъем.

Жара становилась нестерпимой, и он несколько раз обтирал свое лицо рубашкой, которую снял с себя и теперь пользовался ей как полотенцем. Этой же рубашкой он вытер свои руки и плечи от змеиной крови.

Еще через каких-то полчаса он увидел бурный ручей, льющийся с вершины горы, и сначала умыл себя, а потом попил воды.

Тут же у ручья на большом розовом камне он увидел черную бабочку продюсера и, подняв ее с брезгливой гримасой, бросил в траву.

Он чувствовал, что идет по верному следу, что еще больше удивляло его.

Повторялась одна и та же мысль, что все это уже было.

Мысль хотя и была оптимистичной, но все же обескураживала своим странным мировосприятием.

Дядя Абрам бросил у ручья свою рубашку, чтобы было легче подниматься наверх.

В этом месте склон горы был более крут, и иногда ему приходилось подтягиваться на руках, все так же держась руками за надежные лианы.

Подъем становился все тяжелее, а он уже задыхался, вытирая лицо потными, грязными руками.

Иногда он не выдерживал и громко матерился, тем самым, облегчая свою душу.

С берега гора казалась совсем маленькой, но на самом деле этот вид был обманчивым.

Ноги уже наливались свинцом и еле отрывались от земли. К тому же, за время долгого сиденья взаперти вместе с Ритой, он совсем мало двигался, отчего теперь чувствовал себя совершенно не приспособленным к такому тяжелому подъему.

– Ах, мать твою так! – ругался он, и в нем сразу же появлялось седьмое дыхание, и он с новым порывом устремлялся ввысь, туда, где вершина горы будто срасталась с небом. Вскоре его облепила стайка кровожадных москитов и все его тело стало ужасно зудеть

.Дядя Абрам даже немного всплакнул, пытаясь отбиться от ненасытных насекомых, а потом, скрежеща зубами, все же продолжил свой изнурительный подъем.

Жара, москиты, постоянное напряжение и пот, застилающий глаза, абсолютно все, выводило его из себя, и дядя Абрам матерился, матерился громко, иногда нежно-акапельно нараспев.

Временами ему казалось, что он первобытный человек затерявшийся в чаще девственного леса, и тогда он вместо обыкновенного мата издавал протяжный рев, более всего похожий на звериный, и с удивлением прислушивался к нему как к незнакомой и причудливой песне дикарей, на какой-то миг ставшей для него родной и знакомой.

– У-У-А! – ревел дядя Абрам и поднимался все выше, уже с оплывшими от укусов насекомых глазами.

Его зрительное восприятие как будто отказывалось ему подчиняться, очертания деревьев, лиан и корней с камнями расплывались в какую-то разноцветную мозаику, в которой бедное сознание дяди Абрама едва угадывало свой путь.

Иногда он спотыкался о корни деревьев или камни, которые не успевал разглядеть, и падал, больно ранясь об острые выступы скал.

Когда до вершины оставалось совсем немного, он ощутил сзади в спине ужасную боль, а когда оглянулся, то увидел быстро уползающую в чащу леса серую змею с черными точками на спине, и, упав на колени, стал с плачем молиться Богу.

– Не оставь меня, Всемогущий и Премудрый, – рыдал он до тех пор, пока боль в спине не утихла, но теперь после укуса его торс и руки стали как ватными, а тело стала бить ужасная лихорадка.

Дядя Абрам стучал зубами как волк от мороза. От такого сильного стука у него совсем раскрошился один задний зуб сверху. Однако потом он очень сильно сжал свое лицо, руками, и несколько раз ударившись лбом о дерево, продолжил свой подъем на вершину.

Как только он ее достиг, он сразу увидел небольшую ровную лужайку с белым миниатюрным вертолетом, в котором сидел улыбающийся и махающий ему руками продюсер.

Дядя Абрам кинулся к вертолету, но его мотор тут же заревел и вертолет поднялся на несколько метров над ним, причем и продюсер, и дядя Абрам очень хорошо видели друг друга.

– Ну, что, смотришь, сука, получаешь удовольствие от наших мучений?! – спросил его дядя Абрам пересохшими от нестерпимого зноя губами.

– Абрам! Я тебе даю шанс, – неожиданно крикнул продюсер, – я тебе спущу лестницу и верну тебя твоему сыну, твоей жене, вообще в цивилизацию, если только ты согласишься оставить здесь свою Риту?!

– Что?! – обезумел от гнева дядя Абрам.

За одно мгновенье перед ним пробежало множество лиц родных, друзей и знакомых, он даже видел не только своего сына и жену, но и своих умерших родителей, он увидел себя еще ребенком бегущего за гусями по лугу, увидел яркую осень в багряных деревьях, церковь на холме и заплакал, уже навсегда расставаясь со своей прошлой жизнью.

– Нет, – заорал он сквозь слезы, – ни за что!

Его любовь к Маргарите, ждущей от него ребенка, оказалась сильнее всех родных, и даже всей цивилизации! Да, ему было больно навсегда прощаться со своим сыном, хотя бы, потому что дороже для него была одна Рита, Рита – Маргарита, а еще его другое «я», его будущее дитя.

– Как хочешь?! – вздохнул продюсер. – Я уже улетаю навсегда!

– За что ты нас так?! – спросил дядя Абрам, но продюсер не ответил. Рев мотора вертолета заглушил их слова и поэтому весь их разговор состоял из одних криков.

– Что ты хочешь?! – спросил его продюсер.

– Чтоб ты нас вернул назад! – крикнул дядя Абрам.

– Это уже не получится! – усмехнулся продюсер. – Ты уже сделал свой выбор между цивилизацией и любовью!

– А я и не отказываюсь от него! – вздохнул со слезами на глазах дядя Абрам. – Если можешь, передай хотя бы сыну, что я жив и живу на необитаемом острове!

– Хорошо! – согласился продюсер, и дружелюбно взмахнув ему на прощанье рукой, быстро взлетел на своем вертолете высоко в небо.

Дядя Абрам еще долго вглядывался в исчезающую из его глаз точку и уже ни о чем не думал.

Почему-то в этот миг он почувствовал странное облегчение, словно кто-то его навек освободил от тяжкой ноши нести на себе весь крест за человечество которое все равно никогда не будет ему за это благодарно.

Единственно, о чем он больше всего жалел, это о том, что больше никогда не увидит своего сына – Леву, хоть и приемного, а все равно своего – родного.

Глава 66. Число зверя – 6 6 6!

Весь сон Эскина был перенасыщен многочисленными злодеями, которые с одинаковым злым, а порой отсутствующим взглядом оттаскивали от него упирающегося и сопротивляющегося изо всех сил дядю Абрама.

Дядя Абрам что-то кричал, размахивая руками, но расстояние между ними продолжало неумолимо расти, пока его отец совсем не превратился в крохотную точку.

Больше всего Эскина удивляло, откуда сразу возникло столько злодеев, неужели их всегда было так много, и они тихо и незаметно жили среди нас?!

– Да, конечно, они всегда жили среди нас, а используя наши ошибки, почти всегда добивались своего! Какой-то злой рок или какая-то неумолимая стихия двигала их больным рассудком в одном и том же безумном направлении.

Эскин понимал, что злодеи из его сна это никакие не сказки и не суеверия, и хотя они все вместе одинаково волнуют, злодеи – это реальные существа, и сколько бы их не было, один или множество, они похитили его отца и где-то спрятали.

Повар Кочегарова вроде дала подсказку своим астральным прогнозом, что на каком-то острове, но Амулетов убедил его не верить в этот бред, ведь даже если бы этот бред был правдой, то он все равно ничего не узнал из этой правды.

Весь день после этой ночи Эскин пролежал в постели глубоко задумавшись о природе зла, злодейства, в то время как Алла и Лулу пытались разбудить и разогреть его тело страстными поцелуями, но Эскин проявлял к ним равное равнодушие, отчего его женщины тут же расплакались и побежали заливать свое маленькое горе в ближайший ресторан.

После их ухода Эскин немного очнулся, встал, подошел к книжной полке и схватил с нее первую попавшуюся книгу – это была Библия, а потом раскрыл наугад несколько страниц и читал интуитивно, пытаясь осмыслить и запомнить прочитанное.

«Ибо восстанут лжехристы и лжепророки, и дадут знамения и чудеса, чтобы прельстить, если возможно, и избранных. Вы же берегитесь: вот, Я наперед сказал вам все. Но в те дни, после скорби той, солнце померкнет, и луна не даст света своего. Звезды спадут с неба, и силы небесные поколеблются. Тогда увидят Сына Человеческого, грядущего на облаках с силою многою и славою. И тогда Он пошлет Ангелов Своих и соберет Избранных своих от четырех ветров и от края земли и до края неба.

От смоковницы возьмите подобие: когда ветви ее становятся уже мягки и пускают листья, то знаете, что близко лето; Так и когда увидите то сбывающимся, знайте что близко при дверях. Истинно говорю вам: не прейдет род сей, как все это будет».

Эскин захлопнул Библию, лишь мельком взглянув на оглавление, чтобы узнать, что он читал. Это было Евангелием от Марка. Тут же зазвонил его телефон.

– Лев Абрамович, это вы?! – спросил голос.

– Да, а что вам нужно?

– Меня ваш отец просил передать, что он жив и живет на необитаемом острове! Если вас, конечно, удовлетворяет такая информация, – незнакомец хихикнул, словно говорил о пустяках.

«Так и когда увидите то сбывающимся, знайте, что близко при дверях», – вспомнил Эскин тут же фразу из Библии.

– Это вы, Альфред Тарговиц?! – спросил Эскин.

– Надо же, какой вы проницательный, – засмеялся продюсер. Эскин в этот момент быстро набрал по домашнему телефону номер Амулетова и приложил трубку ближе к сотовому телефону, чтобы Амулетов услышал их разговор.

– Знаете, Альфред, я очень восхищен вашими умственными способностями, – глубоко вздохнул Эскин.

– А я в этом и не сомневался, – засмеялся продюсер.

Эскин услышав первый гудок из трубки, извещающей Амулетова о его звонке, успел зажать отверстие динамика ладонью, оставив только отверстие в трубке, из которого Амулетов мог слышать весь их разговор.

– Скажите, а почему вы все-таки похитили моего отца, да еще бросили его на необитаемом острове? Если можно, ответьте только на этот вопрос?!

– Вопрос, конечно, интересный, – усмехнулся продюсер, – почему человеку вообще дано право судить другого человека?! Лично я исхожу из того, что человеку все позволено, и что все, что человек подумает, все будет!

– Так говорил Рене Декарт, – заметил Эскин.

– Да, совершенно верно, – рассмеялся еще громче продюсер, – сразу видно, что вы очень начитанный молодой человек.

– А вы не можете назвать хоть бы широту и долготу местонахождения этого острова?! Ведь найду я отца или нет, вам от этого ничего не прибудет и не убудет.

– Кто имеет ум, тот сочти число зверя, ибо это число человеческое; число его шестьсот шестьдесят шесть, – засмеялся еще громче продюсер, цитируя Откровение Иоанна Богослова.

Эскин раскрыл Библию и сразу же нашел это место, и увидел другое мудрое изречение, чуть повыше, в этой же тринадцатой главе и прочел его:

«И дано ему было вложить дух в образ зверя, и говорил и действовал так, чтоб убиваем был всякий, кто не будет поклоняться образу зверя!»

– Да, ты совершенно прав, молодой человек, твой отец с Маргаритой не захотели поклоняться образу зверя, то есть мне, и поэтому остались одни на острове! Но только у них там хватит пищи на всю жизнь! Конечно, они одичают, и возможно будут жить как первобытные люди! Это и станет их пожизненным наказанием!

Эскин машинально перевернул несколько страниц Откровения и прочитал: «И схвачен был зверь и с ним лжепророк, производивший чудеса пред ним, которыми он обольстил принявших начертание зверя и поклоняющихся его изображению: оба живые брошены в озеро огненное, горящее серою».

– Наивный мальчик, – перебил его продюсер, – думаешь, раз я оставил твоего отца с любимой девушкой на необитаемом острове, то я сотворил зло?!

Может для тебя, да, но не для них! Я защитил их от людей, и быть может этим сохранил им и жизнь, и любовь на всю жизнь! А здесь посреди цивилизации царят одни соблазны и смертельно опасные эпидемии! Разве не так?

А то, что я говорил тебе про поклонение мне как зверю, так я просто шутил! Если хочешь, издевался над тобой, чтобы ты не пудрил мне мозги!

– Вы просто сумасшедший! – дрогнул Эскин.

– Мы ни разу не посмотрели друг другу в глаза, а вы уже сделали вывод, – грустно усмехнулся продюсер.

– Почему вы меня зовете то на вы, то на ты?!

– Вечность мне дает право называть вас как угодно, – ответил, вздыхая, продюсер.

– Вы в Москве?! – спросил быстро Эскин.

– Зачем тебе это?! Ты хочешь меня выследить? Ну, выслеживай! Только знай, что даже если меня кто-то и поймает, то я все равно ничего не скажу и тем более, где сейчас твой отец и Маргарита.

– Но я же его сын, имею же я право… – зарыдал Эскин.

– А если бы он умер, тебе бы от этого было легче?! – спросил продюсер.

– Почему умер?! – испуганно вскричал Эскин.

– К сожалению Лев Абрамович, не я один решал судьбу вашего отца, были и другие люди, которые мечтали его просто уничтожить вместе с его Маргаритой!!

– Так вы еще к тому же и спаситель?! – горько усмехнулся Эскин.

– Нет, я не спаситель, – задумчиво ответил продюсер, – я просто актер, я сыграл свою роль и теперь уже схожу со сцены. Вся жизнь – театр, а мы – актеры!

– Вы знаете Шекспира?!

– А не все ли равно, кто кого знает, я, например, знаю, что скоро меня убьют из-за того, что я сохранил жизнь вашему отцу и Маргарите, но это меня даже как-то радует! Надоело, знаете ли, уродовать эту землю своим дыханием. И вообще мне кажется, что я родился не в этой жизни, что Бог перепутал меня с кем-то местами, и поэтому я здесь всегда лишний!

– Вы хотите, чтобы я вас пожалел?!

– Упаси Боже! Что вы?! Что вы, Лев Абрамович?! Я просто привык констатировать факты, какими бы они горькими не были. Мне не страшно умирать, потому что я понял, что я как божье создание гожусь для любого другого мира. Попробуйте сами перетасовать всех живых существ и найти в них то, что устоит перед любой Смертью, и может вы тогда тоже чего нибудь откапраете для себя и перестанете бояться, что у Вас отнимут всю Вселенную.

– Вы думаете, что я боюсь Смерти? – вздохнул Эскин.

– Что-то я заболтался с вами, пора уже и честь знать, – и в телефоне неожиданно раздался его смех, который может даже был и плачем, а потом Эскин услышал его приглушенный, и как ему показалось, зловещий шепот: «Число зверя – 666!»

Глава 67. Недоразумение, которое помогло раскрыть убийство

Труп Альфреда Тарговица был обнаружен в одном из номеров гостиницы «Метрополь». То, что в ресторане этой же гостиницы Эскин отмечал свою свадьбу с Аллой, несколько его обескураживало.

Было ощущение, что какой-то хитроумный злодей решил всерьез поиздеваться над Эскиным.

Вся надежда на то, что вместе с поимкой Тарговица будет найден и его отец, рухнула.

У Амулетова была аппаратура с помощью которой он мог бы вычислить местонахождение Альфреда Тарговица, подслушивая их разговор, но по его же утверждению он никакого звонка от Эскина не слышал.

И потом Эскин хотя и разговаривал с продюсером около часа, но за этот час вряд ли бы Амулетов смог обнаружить, где скрывается Альфред Тарговиц, а затем и убить его.

К тому же Альфред в разговоре с ним намекнул, что судьбу его отца решали и другие люди, а не только он один, и что они хотели убить его отца. А уже последняя фраза Альфреда Тарговица о том, что он актер и сыграл свою роль, и теперь уже сходит со сцены, вообще была полна какого-то рокового предчувствия, будто он знал, что его убьют.

Алла с Лулу неоднократно пытались растормошить Эскина и увести в плен сексуального восторга, но Эскин был к ним временно равнодушен.

Он несколько раз встречался с Амулетовым и с Иваном Ивановичем – отцом Аллы, излагая им свои мысли об убийстве Альфреда Тарговица, но все эти мысли сводились к одному, надо во что бы то ни стало раскрыть это преступление, и тогда, возможно, будет найден его отец.

– Да, плюнь ты на все! Все равно ты ничего не добьешься! – говорил ему Амулетов.

– Не стоит драматизировать жизнь, – говорил Иван Иванович, – но надеяться, конечно, надо!

По звонку Ивана Ивановича к расследованию этого дела были привлечены лучшие криминалисты и оперативники столичного гувд.

Эскина несколько раз вызывали на допрос, а потом долгое время не беспокоили. В глазах Эскина уже стала складываться какая-то виртуальная картина этого мира, в которой царил один беспорядочный хаос.

Про себя он решил забыть эту запутанную и грязную историю, а по возможности не думать и об отце.

Самое скверное, что на почве внутренней борьбы с собой и с этим миром, а также после разговора с Альфредом Тарговицем, у Эскина развилась посттравматическая невротическая реакция, которая выражалась не только в одной бессоннице, в отсутствии аппетита и потенции, но и в особом нервном тике правого глаза, а также и в недержании мочи. Несколько раз обмочившись в постели с Аллой и Лулу, бедный Эскин был вынужден использовать детские подгузники.

В глазах своих драгоценных женщин он, безусловно, упал.

Сексом с ними он уже не занимался больше двух недель, то есть с того самого дня, когда ему позвонил этот злополучный продюсер.

Однажды Алла с Лулу посовещались между собой, и силой заставили его сходить на консультацию к психоневропатологу, который и поставил ему диагноз: «посттравматическая невротическая реакция» и назначил лечение.

Однако лекарства на Эскина почему-то никак не действовали. По шесть раз за ночь он вынужден был менять себе подгузники.

Вся их спальня провоняла мочой и дезодорантами, которыми Алла с Лулу нещадно обливали и постель, и стены спальни. От всяких парфюмерных запахов Эскина сильно мутило, а вскоре стала развиваться и какая-то аллергическая реакция. Стоило Алле с Лулу попшикать каким-то баллончиком с дезодорантом, как Эскин тут же сильно задыхался и кашлял. На глазах у него тут же появлялись слезы.

Он кричал на них, чтобы они не пользовались дезодорантами, они кричали на него, чтобы он прекратил мочиться в постель. Постепенно жизнь Эскина превратилась в сущий ад. Он пытался все еще храбриться, говорил, что это все временно и рано или поздно пройдет, но ни Алла, ни Лулу ему уже не верили, и вся их любовь к нему свелась теперь к одной только жалости, а еще к ожиданию от него детей, которыми они уже были беременны.

Амулетов, которому он абсолютно во всем доверял, неожиданно по-своему проявил к нему сочувствие, подарив ему на день рождения десять упаковок французских подгузников.

Больше всего Эскина взбесило, что этот «подарок» был вручен в присутствии многочисленных гостей, включая его тестя – Ивана Ивановича.

Конечно, хитроумный Амулетов сразу обратил все в шутку, говоря о том, что этот подарок предназначен для будущих детей Эскина.

Но намек был понят, и мало того, гости хотя и смеялись, но весьма принужденно. У Эскина было чувство, что весь мир решил отомстить ему за его существование в нем.

«Ну, подумаешь, я засадил его в психушку, – думал обиженный Эскин, – но я же его и освободил! А потом от Соньки-то я в конце концов отказался! А если ему не нравиться кормить и воспитывать моего ребенка то какого, спрашивается, черта, он вообще женился на моей беременной Соньке?!»

Это раздумье придало совсем неожиданный поворот его мыслям. Он вдруг вспомнил, что на своем допросе он скрыл от следователя, что в тот день, когда ему позвонил Альфред Тарговиц, он успел еще позвонить Амулетову и приложил трубку своего домашнего телефона к сотовому телефону, из-за чего Амулетов мог слышать их разговор, и таким образом, мог вычислить местонахождение Тарговица, а потом взять и убить его!

Ужасная дрожь пробежала по всему телу Эскина и он почувствовал, что опять обмочился, и чувствуя, что подгузник мало ему поможет, опрометью выбежал из-за стола в туалет. В туалете он совсем неожиданно подслушал разговор Аллы и Амулетова, которая признавалась Амулетову шепотом в том, что у Эскина недержание мочи.

– Да, ну, что вы, – воскликнул удивленно Амулетов.

«Надо же какой артист, – подумал Эскин, – и почему я раньше его не раскусил?! Надо же какая скотина!!!» Теперь Эскин желал только одного, рассказать следователю о том, как Амулетов мог слышать их разговор с Альфредом Тарговицем.

Ну, а если будет доказано, что он слышал их разговор, то он и есть убийца Альфреда!

На следующий день, в понедельник, Эскин уже сидел в кабинете следователя и торопливо, часто нервничая и моргая правым глазом, рассказывал, как он позвонил во время разговора с Тарговицем Амулетову и как прикладывал трубку одного телефона к другому.

– Ну, почему вы мне раньше-то об этом не сказали?! – удивился следователь.

– Просто я ему верил! – вздохнул Эскин.

– Ну, это вы зря, верить в наше время вообще никому нельзя! – усмехнулся следователь, а потом он так громко засмеялся, что Эскин опять обмочился и сразу же попросился в туалет. Чувствуя постоянное недержание, а вслед за этим и унижение, Эскин страдал.

Иногда ему хотелось наложить на себя руки.

Хуже всего, что он так и не смог добежать до туалета и сделав в коридоре Главного следственного управления приличную лужу, с позором убежал домой, а дома его опять ждал скандал.

Как только Алла с Лулу почувствовали зловоние, исходящее от его тела, как тут же забрызгали всю квартиру импортными дезодорантами, от которых Эскину стало так худо, что пришлось вызывать «скорую помощь».

Пролежав больше недели под капельницей в больнице, Эскин ожил.

К нему невероятно быстро вернулось приятное расположение духа, а самое главное окончательно исчезло недержание мочи, а вместе с исчезновением позорного недержания вдруг раскрылось и убийство Альфреда Тарговица, о котором ему рассказал в больнице сам Амулетов.

Как оказалось, Амулетов действительно услышал по телефону их разговор, но говорить об этом Эскину не стал, так как не смог узнать местонахождение Тарговица.

Но в этот момент в его конторе случайно находилась его бывшая супруга Ариша, которая все еще пыталась возвратить Амулетова в лоно семьи, и была в курсе очень многих его дел, в том числе его предыдущей слежки за Эрикой Львовной.

Узнав, при громко включенной Амулетовым прослушке о разговоре Эскина с Тарговицем, и о признании самого Тарговица, что он забросил отца Эскина на необитаемый остров,

Ариша тут же покинула Амулетова и из чувства мести сообщила всю информацию Эрике Львовне, то есть Эрику.

После чего Эрик быстро позвонил своему наемному киллеру, который уже и убил Альфреда Тарговица.

Разумеется, что Арише ничего за это не будет, поскольку вроде ничего преступного она не совершила и доказать, что у нее с самого начала был какой-то преступный замысел, тоже было невозможно. Эрику Львовну все же арестовали и даже ее могущественный покровитель не смог ей помочь.

И все же узнать от нее, где Тарговиц спрятал отца Эскина с Маргаритой, так и не удалось. А что касается детских подгузников, которые он, Амулетов подарил ему, Эскину на день рождения, так он действительно не знал о том, что у Эскина было недержание мочи, а иначе он бы подарил ему не детские, а взрослые подгузники!

– Неужели есть взрослые подгузники?! – удивился Эскин, и они оба с Амулетовым рассмеялись, осознав все недоразумение, из-за которого они чуть не сделались врагами, но которое все же помогло следователю раскрыть убийство Альфреда Тарговица.

Глава 68. Любовь во сне и наяву

После того, как дядя Абрам убежал за продюсером, Рита еще долгое время пролежала на песке, трогая руками причудливые морские раковины уже вымерших моллюсков.

Через несколько часов она перевернулась на живот, но, почувствовав возмущение своего нерожденного ребенка, села на корточки, и сорвав несколько бананов, жадно их съела, потом сходила и несколько раз искупалась в море.

Она хотела о чем-нибудь таком подумать, но тревожная мысль о дяде Абраме не давала ей покоя.

И какого черта он за ним побежал?!

Разве с самого начала не было понятно, что продюсер сделает все, чтобы они остались здесь навсегда.

Зачем это было нужно продюсеру, Рита не знала, но само его желание ощутила по одному только привкусу морской волны. Когда солнце обожгло ей кожу на теле, она уползла в тень пальмы и там уснула.

Почему-то сразу ей явился во сне дядя Абрам, но почему-то в образе большого мохнатого зверя.

Он ласкал ее тело языком от пяток до головы, и любое его прикосновение вызывало в ней сладкую дрожь.

Она во сне раздвинула бедра, и он вошел в нее так нежно, что она закричала, кусая собственные губы, а когда он излил в нее свое семя, и она раскрыла глаза, то увидела перед собой того самого человечка с маленькими серыми глазками, за которым побежал дядя Абрам.

Это был тот самый продюсер Альфред Тарговиц, который сначала издевался над ними, закрыв их в недостроенном небоскребе, а теперь бросил их на этот остров, где умудрился заманить дядю Абрама, чтобы добиться ее, что он и сделал.

Рита попыталась схватить руками его за шею, но Тарговиц мгновенно вскочил с нее и побежал к своему белому вертолету, который стоял тут же рядом на песке.

«И почему я не услышала рев его мотора», – расстроено вздохнула Рита, когда продюсер уже взлетал на вертолете, и, улыбаясь, помахивал ей рукой.

– Чтоб тебя убили! – подумала вслух Рита.

Слез в ее глазах не было, в них царила одна только ненависть.

«И почему такие скоты живут на свете? – думала она. – Неужели вся земля эта одна сплошная грязная клоака?!»

Дядя Абрам вернулся только под вечер, весь измученный, искусанный москитами и израненный при падении камнями, он представлял собой очень жалкое зрелище.

– Ты почему плачешь?! – спросил он, хмуро оглядывая ее поникшую фигуру.

– За тебя боялась! Тебя ждала! – прошептала Рита.

– Это хорошо, – вздохнул он и лег рядом с ней на песок.

– Да, ты вся дрожишь, – удивился он, притрагиваясь к ее телу.

– Наверное, я обгорела! – шепнула Рита.

– Да разве тебе можно так долго находиться на солнце! – покачал он головой.

Потом он сорвал несколько веток с больших пальмовых листьев, и сделал из них шалаш. Рита залезла вслед за дядей Абрамом в шалаш, и ей сделалось тепло.

– Вот так бы лежала с тобой всю жизнь и никуда бы не выходила, – сказала она.

– У нас с тобой еще будет много времени так вот лежать вдвоем и чувствовать только друг друга, – шепнул он.

– Можно я тебя поцелую? – спросил дядя Абрам, склоняясь между ее ног.

– Не надо! – Рита брезгливо перевернулась на бок, она вспомнила, что сейчас она вся переполнена семенем продюсера и ей стало тошно, и она печально завыла.

– Да, что это с тобой?! – спросил ее дядя Абрам.

– Ничего, это я так, – шепнула она и тихо, совсем осторожно всхлипывая, уснула в его объятьях.

Дядя Абрам обнимал Риту как божественное создание.

Вся его философия в этот момент представляла собой сексуалистический монизм.

Все окружающее его, а тем более свою драгоценную Риту он уподоблял себе. Еще он часто вспоминал и словно заново переживал ощущения испытанные им в оргазме.

Глубоко, в своем подсознании, он понимал, что уже не различает реальный мир и мир иллюзорный, только кажущийся ему. Может поэтому, все виденное им во сне, он воспринимал как наяву.

А снилось ему, что продюсер силой овладевал его Ритой, прямо здесь, на песке, а его самого в это время нигде не было, его как будто уже не существовало, и от этого дядя Абрам во сне заскрежетал зубами.

– Ты чего?! – спросила его проснувшаяся от этого странного шума Рита.

– Ничего, – ответил он и снова заснул.

Потом ему приснилось, что продюсер взлетает с острова на вертолете, а еще позднее он вдруг летит с вертолетом в море и исчезает в его пучине, на самой глубине, а дядя Абрам видит его испуганные глаза и смеется, а продюсер слышит его смех и плачет, а дядя Абрам ему говорит:

– Это тебе за то, что ты свою мамку никогда не слушался!

– А откуда ты знаешь? – спросил, плача, продюсер.

– Я все знаю, – вздохнул дядя Абрам и поднялся со дна моря на его поверхность и подплыл к Рите, лежащей голой на песке.

– Он не смог осквернить моего тела, – шептала она.

– Я знаю, – шепнул в ответ он и поцеловал ее, и Рита только после этого проснулась.

Яркое солнце, радостные глаза дяди Абрама заполнили необыкновенным счастьем всю ее душу и они вдвоем с довольным криком бросились купаться в море.

Высокие волны омывали их тела как сладострастные звери.

Они всякий раз бросались на них и тут же убегали назад, для нового броска.

Эротичные движения волн возбуждали дядю Абрама с Ритой снова и снова. А вскоре, когда дядя Абрам овладел ею на песке, и его семя перемешалось с семенем продюсера, и Рита испытала оргазм, она подумала о том, что раз все это было во сне, то никакой ее вины в этом нет, просто теперь надо быть им с дядей Абрамом все время вместе, и тогда она ему не изменит, ни наяву, ни во сне.

– Чему ты так улыбаешься?! – спросил дядя Абрам.

– Тебе, мое солнышко, – ответила Рита и провела языком по его мохнатой груди.

Дядя Абрам лежал с ней рядом, блаженно вздыхая и думая, что это самый прекрасный день в его жизни, а что будет потом, разве это имеет какое-нибудь значение для смертного, который никогда не узнает своей судьбы.

Лежащая рядом Рита с удивлением думала о том, что Любовь во сне и наяву ничем не отличается друг от друга, что истинные свойства ее души и тела могут раскрываться как во сне, так и наяву, ибо Любовь настолько могущественное чувство, что собой пронизывает абсолютно все, даже всю Вселенную, отчего на планетах рождается жизнь и все живое постоянно размножается.

– О чем ты думаешь? – спросил ее дядя Абрам.

– О тебе! – ответила Рита, она действительно думала о том счастливом дне, когда родит для дяди Абрама ребенка, и еще она подумала о том, что его рождение смоет с них все прошлые грехи и уже навсегда очистит их души…

Глава 69. Онанизм как оружие против Смерти

Альфред Тарговиц никогда не считал себя злодеем, наоборот, покидая дядю Абрама и Риту на острове, он считал себя их благодетелем.

Ведь Эрик просил их убрать, а он оставил их в живых, а что касается Риты, то он ее так сильно желал, что мог бы овладеть ей и силой, ну, а то, что это случилось во сне, так это было замечательно и божественно.

Она во сне так улыбалась, что у Тарговица никакого сомнения не оставалось, что она представляла себе дядю Абрама. И потом, если всемогущие духи домогаются любви смертных и готовы им за это оказывать всевозможные услуги, то почему он не имел права добиться от нее сексуальной любви, пусть и во сне, подарив ей за это жизнь.

Он был очень доволен своим осуществившимся замыслом.

На побережье, где он оставил дядю Абрама с Ритой, он разместил несколько видеокамер, которые помогали ему наблюдать за ними, под каждой пальмой в песке он спрятал по баллону со снотворным газом, только потом, когда дядя Абрам совокупился с Ритой и соответственно обессилел, он завлек его на гору острова, откуда улетел на вертолете, заранее выпустив немного снотворного газа под пальмой, где легла Рита.

Ему достаточно было одного часа, именно столько времени он овладевал беспомощным и сонным телом Риты.

Он десять раз излился в нее, прежде чем она очнулась.

Ему очень важно было дождаться ее пробуждения, потому что он хотел, чтобы она увидела и его лицо, и их чудное совокупление. Это было какое-то безумие, всякий раз, когда он овладевал ее сонным телом, ему хотелось ее еще сильнее.

Она так сладко стонала во сне, неосознанно призывая его еще и еще раз овладеть ее нежным, готовым к рождению телом. Разве он мог забыть этот сладкий стон, и разве с его неприглядной внешностью и маленьким ростом он мог обладать такой прекрасной женщиной как Рита?!

Обладание ее телом стало для него высшей целью всей его жизни, которая проглотила его душу целиком.

Именно ради этой цели он оставил их в живых и забросил на необитаемый остров.

Ему достаточно было всего одного мига обладания ее телом. Он думал, что его семя все равно каким-то мистическим образом соединится с душою ребенка Риты и дяди Абрама, и часть его атомов, молекул, так или иначе, изменят ход времени этого будущего человечка, а его личность и память так или иначе запомнят и воплотят в себе частичку его таинственной души. Альфред Тарговиц был так уверен в этом, что даже тихо засмеялся.

Именно в этот момент вертолет, на котором он летел, дал опасный крен и попал в турбулентный поток воздушных масс, поднимающихся с Тихого океана, отчего потерял управление и полетел вниз.

Тарговица спасло только то, что в последний момент он смог выпрыгнуть из вертолета и, рухнув ногами вниз, он тут же всплыл из морской пучины.

Именно в этот момент ему показалось, что он видит дядю Абрама, со злой усмешкой глядящего ему в глаза из морской пучины.

Альфред Тарговиц даже перекрестился несколько раз, что позволил ему сделать спасательный жилет, когда он упал в море.

Через два часа его подобрал австралийский корабль, который доставил его через половину суток до Гонконга, где он смог от нашего посла получить необходимые документы, чтобы в скором времени вернуться на родину.

Обещание, данное дяде Абраму, звало Тарговица срочно позвонить Льву Абрамовичу Эскину, известив его о том, что отец его жив и в добром здравии живет со своей новоприобретенной женой на необитаемом острове.

Он может быть никогда бы и не стал выполнять своего обещания, данного им дяде Абраму, но его семя, зароненное в чрево беременной Маргариты, призывало его к тем самым необходимым услугам, которые он смог бы оказать дяде Абраму с Ритой в обмен на его внезапное овладение ее телом.

Воспоминание этой сексуальной связи изобиловало в его мозгу очень острыми ощущениями, быстро восстанавливающими ее нежный и обманутый им образ.

Где-то на подсознательном уровне он думал, что раз обманул Риту, то теперь вся она будет в его власти, на самом деле он столкнулся с серьезной проблемой, которая при любом раскладе жизненных обстоятельств облекала его собственный образ в весьма непрезентабельный вид.

Чтобы поменьше думать о всякой мерзости и грязи, дарованной его животными наклонностями ее образу, Альфред Тарговиц придумал, а вслед за этим и продумал хитроумное действо несчастного и никому ненужного человечка.

Он решил, что раз Рита не любит его, то ему достаточно просто овладеть ее телом, чтобы навсегда соединить ее образ с собой. Однако, даже добившись этого, он все равно ощущал свою собственную неполноценность, и всячески пытался перевернуть этот мир, чтобы вернуться к Рите чистым и незапятнанным.

Хотя на самом деле, он не мог к ней вернуться, и, ощущая это, страдал… Его звонок к Эскину стал своеобразным вызовом всем злодеям, окружающим его.

Будучи с ними в постоянной опосредованной связи, он был частью их всемогущественного коллектива, их разума, но восстав против него, и против Эрика, он стал мишенью для них, как и для их отравленных стрел.

Он предчувствовал, что его убьют, но подсознательно он желал этого, как собственного наказания за незаконное обладание телом Риты.

Кто мог его понять?! И кому в эту минуту он мог покаяться?! Его ждала Смерть и он это чувствовал, и именно поэтому в последнюю минуту ее ожидания, как и разговора с Эскиным, он вдруг стал заниматься онанизмом, вспоминая тело нежной и сладострастной Риты, он стал отчаянно вспоминать свой последний оргазм, отчего его онанизм стал своеобразным оружием против Смерти.

И даже в тот миг, когда пуля насквозь прошила его чувственный орган, Альфред Тарговиц сладко застонал, уже ощущая свою божественную Риту, и даже осознавая, что она уже никогда не была и не будет его возлюбленной.

Он знал, что его единственное на свете обладание ее телом и есть та оправданная цель жизни, ради которой он жил все это время.

Даже глядя в холодное дуло автомата, Альфред отчаянно шевелил свой обнаженный член, чувствуя тело своей любимой и невероятно отдаленной Риты не только расстоянием, но и всей своей несостоявшейся жизнью.

От удивления киллер даже не сразу произвел контрольный выстрел в голову…

Воспользовавшись этим, Альфред Тарговиц все же довел себя до оргазма и сладостно вскрикнул, уже навсегда покидая свое ненужное и жалкое тело.

В последнюю минуту жизни он успел подумать, что онанизм прекрасное оружие против Смерти.

При всей извращенности своей жертвы убийца был полон странного благоговения перед ней.

И дело заключалось даже не в том, что убийца Альфреда Тарговица тоже когда-то мастурбировал, просто за последнее мгновенье жизни своей жертвы он успел почувствовать нечто большее, чем могла ему сказать сама жертва.

Иными словами, действо жертвы оказалось более многомасштабным явлением в душе его раскаявшегося убийцы.

Даже в самый последний миг, когда он нажимал на курок и производил контрольный выстрел в голову, все еще думая о деньгах, которые отрабатывал, он чувствовал какой-то непонятный подвох не только в сознании, но и во всей своей запутанной жизни.

Глава 70. Любовь засасывает, как пылесос

Читая деяния Фомы, Эскин натолкнулся на любопытную историю: Прекрасный молодой юноша был послан в дальние странствия на поиски жемчужины, которая представлялась Эскину премудростью, гносисом.

Пройдя через множество искусов, юноша находит драгоценную жемчужину, но в той далекой стране, куда он прибыл, его засасывает чужая среда, и он быстро погрязает в омуте страстей.

И тут к нему приходит помощь свыше в виде письма отца, увещевающего его в самых добрых и прекрасных выражениях вернуться на родину, и отрок возвращается в светлый дворец своего отца, захватив с собой и добытую им жемчужину.

А перевернув еще две-три страницы, Эскин в деяниях Иоанна прочитал такое место. Он, Христос, сказал им: «Хочу быть спасенным и спасти хочу! Аминь! Хочу быть освобожденным и освободить хочу!

Аминь! Хочу быть уязвленным и уязвить хочу! Аминь!

Пожрать хочу и быть пожранным! Аминь! Услышать хочу и быть услышанным! Аминь! Будучи сам весь разумом, хочу, чтобы меня уразумели! Аминь!

Омытым быть хочу и омыть хочу! Аминь! Благодать руководить хором, я хочу играть на флейте, прыгайте все. Аминь. Плакать хочу, плачьте все! Аминь!»

В этом куске божественного откровения Эскин ощутил близкое освобождение своего отца.

Он еще не знал, как это произойдет, но он был весь в предчувствии. Уже не раз и не два книги выручали его, они как Боги не говорили с ним, но все же подавали ему знаки. Когда он сказал об этом Алле с Лулу, женщины только улыбнулись. Они уже привыкли к «чудаковатости» своего супруга.

– Вы, что, не верите мне, – обиделся Эскин.

– Берегись мыслей, от которых нельзя отвязаться, – сочувственно улыбнулась Алла.

– Ну, ну, – вздохнул Эскин.

– Ты слишком много думать, – обняла его Лулу, нежно уткнувшись в него своим большим животом, – лучше думать о маленьком! – и она погладила рукой свой живот.

Тогда Алла чувствуя ревность, прижалась к Эскину сзади своим еще маленьким животиком.

– Я думаю об этом, дорогие мои жены, но и отца своего забывать не хочу!

– Пойдем в постельку?! – шепнула Алла.

– Обязано пойдем, – поддержала ее Лулу.

– Не обязано, а обязательно, – рассмеялся Эскин и пошел, ведомый ими за ручки ложиться в постель.

За то время, что он без конца мочился в свои подгузники, они очень наскучились без него, и теперь по нескольку раз в день затаскивали его в постель.

Другой бы мужик, наверное, уже устал, но только не Эскин. После своего выздоровления, у него вдруг, как у бегуна на длинной дистанции, появилось седьмое дыхание.

Он даже и сам удивлялся той невероятной легкости и силе, с какой достигался каждый их оргазм. Их тела так идеально подходили друг другу, как будто в божественной сфере с них кто-то снимал мерку.

Само же чередование белого и черного тела олицетворяло философскую расцветку шахматной игры.

У Лулу уже появилось молоко, и Эскин с трогательной нежностью всасывал в себя ее сосочки.

Соски Аллы Эскину напоминали озаренные светом колосья пшеницы, которые тоже набухли, но еще до конца не созрели.

Он целовал их с не меньшим сладострастием, как будто совершая священный ритуал, знаменующий собой грядущее прикосновение к этим сосцам младенческих губ и десен, и себя в это мгновенье Эскин представлял их крошечным ребенком.

Его уд, проникающий в их нежное лоно, как в родное жилище, никак не хотел расставаться с этим полноценно-чувственным ощущением.

Заполнив до отказа сосуды этих нежных тел своим семенем, Эскин блаженствовал, он лежал между ними, обнимая и прижимая их к себе, вслушиваясь в их дыхание, как в удивительную и неповторимую музыку.

Он довел свою интимную жизнь до совершенства, и овладевал своими женами только по одному разу, но с перерывом в один – полтора часа.

За это время его силы быстро восстанавливались, и он опять с безумной яростью вгрызался в их нежные тела.

Крики, стоны, шумные вздыхания и переливчатые трели, выходящие уже не из губ, а из носа как из органа удивительно легко заменяющего губы, все это вместе взятое обволакивало сознание Эскина радостным флером.

Когда он отдыхал с ними, то вспоминал каждое мгновенье, пережитое ими в оргазме.

Всею душою он утопал в этих мгновениях, как и они, постоянно влекущие его, манящие к себе, как два божественных магнита.

Как улитка в раковине, закрылись они в своем доме и уже не откликались ни на звонки, ни на телефонные, ни на дверные, их как будто не стало, они жили друг другом, находя в этом незабываемое наслаждение, и уже боялись его потерять, и поэтому с безумным нахальством они прекратили существование для всех остальных, даже в промежутках между соитиями они вслушивались в частые звонки и пиликанье как в голоса другой неведомой Вселенной.

Из опыта Эскина – большая любовь засасывает как пылесос! Чувствуя в себе признаки сумасшедшего величия, Эскин решил что-то сделать.

Нельзя было так долго и безнаказанно любить друг друга, получая одно только наслаждение! Эскин начал бояться своего счастья. Оно было настолько неправдоподобным, что он все чаще немел от восторга.

Так в повседневной жизни он захлебывался восторгом, в интимной – оргазмом, а другой жизни для него попросту не существовало.

«И почему любовь засасывает как пылесос, – задумался Эскин, – ведь я даже не думаю о своем потерявшемся отце. Выходит, я – не сын, а свин!»

Эскину в этот момент стало так грустно, что он решил ограничить себя в любовных наслаждениях, а заодно и остановить своих женщин, и вообще кинуться на поиски отца, его дорогого дяди Абрама.

Даже священные книги намекали на возможность их будущей встречи.

– А Любовь?! – спросил мысленно Эскин.

– Любовь засасывает как пылесос, – ответил он сам себе.

В это время Лулу предложила убрать их квартиру пылесосом.

И тогда Эскин спросил Аллу и Лулу: Почему любовь засасывает как пылесос?!

На это вопрос ответила Алла. Она сказала, что любое человеческое существо сродни мусору, а поэтому его все время куда-то засасывает!

Ответ Аллы вызвал улыбку и у Лулу, и у Эскина, хотя где-то в глубине души он давал себе клятвенное обещание – завтра же опять начать поиски своего отца.

Глава 71. Любовь – это божественное ощущение всей Вселенной!

Совсем неожиданно дядя Абрам сроднился с полицейской дубинкой, когда убил ею выбежавшего из норы кролика. Эту солидную полицейскую дубинку он обнаружил, когда они с Ритой бродили по берегу моря в поисках добычи.

Совсем недавно им удалось наловить крабов и быстро зажарить их на костре.

К счастью, у Риты осталась в одном из карманов зажигалка, которой они теперь и пользовались для разжигания костра.

Шкурку с кролика дядя Абрам снимал с помощью заостренных краев раковины моллюска очень похожего на мидию, но только с более массивной раковиной, которая была размером с голову самого дяди Абрама.

Кролик, которого они зажарили на костре, казался им просто райским кушаньем. Это был очень здоровый и толстый самец. Из его шкурки дядя Абрам даже соорудил себе что-то вроде набедренной повязки, потому что его штаны уже окончательно изорвались, когда он преследовал продюсера.

Про себя Рита решила никогда не рассказывать о своем изнасиловании продюсером.

Причем, с одной стороны она очень боялась потерять дядю Абрама, с другой – очень любила и жалела его.

Поскольку здесь росло множество бананов, они опять из них сделали себе кашу, поднимающую душевное настроение, и вместе с удовольствием ели ее, нежно поглаживая друг друга.

Перед тем как съесть очередную порцию каши, которую они ели руками, дядя Абрам, взяв в руку горсть каши, говорил речь, что-то вроде тоста. Причем каждый раз он открывал для Риты что-то новое.

На этот раз его речь была необыкновенно осмысленной и грустной: «Лет через двадцать меня не будет, может позже, может раньше. Имеет ли для нас с тобой значение наша любовь, если мы ощущаем временный и преходящий характер всего земного?!

Думаю, что имеет! Я всегда думал, что жизнь имеет смысл, только это зависит от нас, сколько мы в нее вложим силы и смысла! Чем больше я люблю тебя, дорогая Рита, тем больше смысла я нахожу в своей жизни.

Просто на вопрос жизни и смерти любовь отвечает сама собой! Ее ценность в том, что мы с тобой можем соединиться в единое целое, и мы уже соединились, и как живой результат этого соединения будет наш ребенок, который пока еще гостит в твоем драгоценном животике!» – дядя Абрам приложил свое ухо к ее животу и услышал характерные удары.

Ребенок как будто услышал его речь и сильно разволновался. От счастья на глазах у дяди Абрама появились слезы.

– Вопреки всему, Любовь – самое божественное ощущение Вселенной, – прошептал он, целуя Риту.

Он уже боялся овладевать Ритой, чувствуя, как быстро вырос ее живот, и как стремительно приближаются роды. Рита, наоборот, уговаривала его совокупиться, но дядя Абрам был неумолим.

– Да, как я могу, – говорил он, – ребенок уже все чувствует и слышит! Видишь, как он разволновался, когда услышал мои слова о Любви, и о нем!

– Ты просто мой глупенький мальчик, – засмеялась Рита и уткнулась носиком в его грудь.

Дядя Абрам очень страстно желал Риту, а когда она проглотила его мгновенно выросшее удилище, он вообще готов был выть волком, но ребенок, его крошечный, еще невидимый, но уже изо всех сил колотящийся в околоплодных водах ребенок уже не давал ему возможности войти в свою божественную Риту.

А Рита уже улыбалась, наглотавшись его семени, она светилась как луна, задумчиво и таинственно, вся в ожидании невидимого ребенка, и у дяди Абрама тут же возникло параллельное видение этого мира, в котором он и видит, и осязает их нерожденного малыша, а поэтому так и противится совокуплению.

– Ты очень жестокий, – всхлипнула Рита сквозь прекрасную улыбку.

– Может быть, – вздохнул дядя Абрам.

– Но я все равно тебя люблю!

– И я тебя тоже люблю! – встрепенулся дядя Абрам.

– Какой же ты смешной! – ее слезы уже высохли.

– Для меня стала главным простота и нежность наших отношений, – задумался дядя Абрам, – ведь, подумай сама, нам с тобой ничего абсолютно не мешает! Ни цивилизация, никакие имущественные отношения, никакие люди, которые дотрагиваются до нас своими грязными руками! – На этих словах дяди Абрама Рита вздрогнула.

– Наверно, ты вспомнила нашего продюсера?! – улыбнулся с жалостью он.

– Да, – шепнула Рита, сжавшись вся в комочек.

– Не бойся, он больше не прилетит, – сказал дядя Абрам.

– А ты откуда знаешь?! – поглядела на него с недоверием Рита.

– А мне приснилось, что он овладел тобой силой, прямо здесь на берегу, а потом он взлетел на своем вертолете и упал вместе с ним в море! – ответил дядя Абрам, стараясь не глядеть в глаза испуганной Риты.

– И ты, что, веришь в эту ерунду?! – попыталась усмехнуться Рита.

– Не совсем, – взглянул он на нее, – но кое-что чувствую!

– И что же ты чувствуешь, – прошептала еще тише Рита.

– Чувствую, что никакая грязь не запачкает нашу с тобой Любовь, – улыбнулся дядя Абрам и осторожно прижал к себе Риту.

Он лежал с ней на мокром песке возле углей потухшего костра.

Море ласково касалось их ног, а они глядели далеко в небо. Там из-за крошечных туч, словно подглядывая за ними, светило солнце.

Еще дальше могучий ветер разгонял эти тучи, чтобы влюбленным чаще доставались солнечные дни. И чайки кружили над ними как блаженные сестры, будто молящие об их маленьком счастье в таинственные небеса.

– Да, – тихо прошептал дядя Абрам, – Любовь – самое божественное ощущение Вселенной!

– А ты мне дай эту любовь, – попросила Рита.

– Не могу, – вздохнул он, – то есть я тебе и так ее даю!

– А если еще, – молящими глазами на него поглядела она.

– Нам еще уже нельзя, тебе пора уже рожать! – он уже устал объяснять Рите, почему им нельзя совокупляться. Рита опять проглотила удилище дяди Абрама, и вскоре закрыв глаза, он застонал.

Тогда она ловко ввела его в себя и добилась своего. Через несколько минут она закричала, это был многозначительный крик, в нем соединился и крик от оргазма, и крик от начинающихся родовых схваток. Дядя Абрам быстро оттащил Риту с мокрого песка на подстилку из пальмовых листьев.

– Говорил же я тебе, – опечаленно вздыхал дядя Абрам.

Такая неожиданная смена обстоятельств очень поразила его.

– Пожалуйста, только не нервничай, а помогай мне, – закричала Рита.

– Тише, милая, тише, – уже спокойно прошептал дядя Абрам, раздвигая ей пошире ноги. По ее ногам уже потекли околоплодные воды.

– Тужься, тужься сильнее, – взволнованно прошептал он, – уже воды отходят!

– А что это значит?! – жалобно пискнула она.

– Это значит, что уже пора рожать!

– Ой, мамочки! – заорала Рита.

– А ты заматерись, – посоветовал дядя Абрам, вспоминая свое давнишнее облегчение, когда он заматерился из-за мучительных экспериментов их сумасшедшего продюсера.

– Е* твою мать, – заорала Рита и из ее уже окровавленного лона показалась головка ребенка.

– Ну, давай, малыш, – подбодрил он и Риту и рождающегося ребенка, – давай, дорогой, давай! И постепенно головка стала вылезать.

Через несколько минут дядя Абрам отгрыз пуповину зубами. Возможно, некоторые наши действия уже заранее закодированы в нашей телесной оболочке, и поэтому душа, попав в нее, делает то же самое, что до нее делал наш предок.

Дядю Абрама тоже удивляло, с каким хладнокровием он тащил ребенка из ее лона, нежно держась за головку, и как он потом отгрыз ему пуповину.

Все его действия были словно заранее продуманы, только сам он не думал, а осуществлял их так, как будто кто-то руководил им.

Он обмыл тело дочки в теплой морской воде, а затем укутал пальмовыми листьями и спрятал ее от палящих лучей солнца в шалаше.

Затем он бережно взял на руки Риту и тоже обмыл ее в морской воде. Она тихо плакала, но все же улыбалась, это странное сочетание любви, счастья и боли было и раньше знакомо дяде Абраму, но сейчас оно было, как никогда, ярко и сильно.

Это смешанное чувство как будто ослепляло его вместе с тропическим солнцем, и дядя Абрам тоже плакал, унося на руках Риту в шалаш к ребенку.

Только сейчас он понял, что такое Любовь, это божественное ощущение всей Вселенной.

Глава 72. Истинная Любовь побеждает соблазны и ревность

Иван Иванович не столько брился, сколько злился, он стоял в ванной комнате перед зеркалом и слушал истошные крики своей молодой жены Дарьи.

– Завтра опять в Америку! – орала она. – Вчера поздно вечером из Греции прилетел, завтра в Америку, а я все одна! Почему президент может поехать со своей женой куда угодно, а ты нет?!

– Но у нас очень маленькие дочки, – поспешил перед ней оправдаться Иван Иванович.

– Но почему мы не можем их оставить с няньками, тем более у нас их четыре? – не отставала от него Дарья.

– Но, дорогая моя, ты все же кормишь их грудью, – резонно заметил Иван Иванович.

– А ты бы хотел, чтоб я кормила их задницей?! – съязвила Дарья.

«О, Господи, – вздохнул про себя Иван Иванович, – и почему этим молоденьким бабам стоит только выйти замуж и нарожать детей, как они тут же превращаются в сварливых и глупых старух?!»

Причина, по всей видимости, кроется в их семейной жизни, а не в его занятости по работе, но Ивану Ивановичу было от этого не легче.

В некотором роде, являясь совестью своего времени, он ужасно стеснялся показываться с очень молоденькой женой на людях, которая уже успела вцепиться в него мертвой хваткой хищной пантеры.

К сожалению, не всем людям нравится, что публичные люди, к категории которых относился Иван Иванович, находят себе молоденьких жен.

Конечно, в плане секса Дарья была прекрасна, но вот в плане своего характера она была сущий дьявол.

«А ведь совсем недавно она была робкой, молчаливой, стеснительной и очень худенькой девушкой, – с грустью подумал Иван Иванович, – как портит людей время!»

Будто железо, побывавшее в воде, Дарья разъедалась на глазах. Теперь она каждый день ела шоколадные торты, пирожные, мороженое, и все это сладкое, липкое и жирное очень быстро скапливалось у нее под кожей.

Правда, был в этом и некоторый плюс, чем больше Дарья съедала сладкого, тем меньше нервничала и орала, хотя орала она каждый божий день. Даже в постели во время оргазма она орала как дикий зверь!

Будучи опять беременной от него, она поклялась себе на будущее применять любые противозачаточные средства, хотя Иван Иванович был ярым противником противозачаточных средств.

«Может, поэтому у него было так много жен и детей», – с тоской думала Дарья.

Впрочем, она готова была рожать для него сколько угодно, лишь бы только он брал ее в зарубежные поездки, и лишь бы ее везде снимали и показывали по телевидению.

В душе она тоже хотела стать публичным человеком, но пока ей приходилось только отдаваться ему и рожать.

В сексуальном плане Иван Иванович для Дарьи был троглодитом. Пусть он дома бывал и редко, но за каждую редкую ночь овладевал ею по нескольку раз. Его акты длились по часу, а то и по два, с небольшими перерывами в пять – десять минут, они продолжались всю ночь.

За это время Дарья бессчетное количество раз своим криком возвещала о вновь испытанном оргазме. Уже под утро она не орала, а хрипела осипшим, сорванным голосом.

– У тебя столько энергии, что тебя надо кастрировать, – говорила она ему шепотом. В это утро она орала, поскольку Иван Иванович всего часа два назад прилетел из Греции. Обычно, когда он прилетал уже под утро, он не овладевал ею, боясь опоздать на работу.

– Слушай, ты не могла бы доехать до Аллы с Эскиным, – неожиданно попросил ее Иван Иванович, – а то я что-то никак не могу до них дозвониться!

– Но я же кормлю грудью твоих детей! – несколько тише прокричала Дарья.

– Ты можешь сцедить молоко в бутылочку и отдать нянькам, – ответил Иван Иванович.

– А что тебе вообще нужно от этого Эскина?! – заинтересовалась Дарья.

– Надо передать ему один документ, то есть выдержку из письма нашего посла в Гонконге. В нем говорится о том, что тот самый продюсер Тарговиц, который был замешан в похищении отца Эскина, был выловлен одним австралийским судном недалеко от Гонконга, и как раз наш посол помогал ему оформить документы для перелета в Россию.

– Надо же, как интересно, – вздохнула Дарья. Как-то подсознательно она стремилась подружиться с Аллой как с дочерью Ивана Ивановича от первого брака. Ей казалось, что Алла сумеет ей помочь повлиять на отца, чтобы он смог ее забирать в международные поездки.

– Я с удовольствием передам ему этот документ, – согласилась с радостью Дарья.

– Что ж, замечательно, – улыбнулся Иван Иванович, довольный ее ответом.

Эскин встретил Дарью с умопомрачительной улыбкой. Весь покрытый с головы до пят страстными засосами, он едва запахнул перед ней свое тело в женский махровый, розовый с красными цветочками халат. От него так сильно пахло любовными гормонами, что у Дарьи закружилась голова.

– Мои жены, то есть я хотел сказать, жена, на прогулке, – покраснел Эскин.

– Войти можно?! – спросила Дарья.

– Конечно, конечно, – Эскин пустил ее в квартиру, но как только захлопнулась дверь, она как-то странно провела своей ладонью по его спине.

– Я хотела сказать, – шепнула она и коснулась ладонью его щеки.

– У меня прекрасная семейная жизнь, – испуганно шепнул Эскин, но Дарья вдруг громко захохотала невероятно безумным смехом, потом одной ногой зацепилась за ножку кровати и упала на нее, и даже на мгновенье замерла перед Эскиным. Эскин вздыхал как ребенок.

– Дурачок, неужели ты и вправду подумал, что я захотела тебя соблазнить, – усмехнулась она, поднимаясь с кровати.

«И почему многие женщины ведут себя как ненормальные?! – задумался Эскин. – Неужели им всем так нравиться издеваться над нашим братом?!»

– Ладно, давай все забудем, – сказала она уже другим, бесстрастным тоном.

– Хорошо, – улыбнулся Эскин, удивляясь такой внезапной перемене в ее настроении.

Он перестал вздыхать сразу, как только Дарья перестала смеяться, но это внезапно развеселило ее.

– Ты похож на клоуна, – сказала она.

«Клоун, шут, комик, паяц, фигляр, – стал перебирать в уме синонимы этого слова Эскин, – и почему она назвала меня клоуном?! Наверное, потому что ей просто хочется меня уколоть, хотя бы из-за того, что я ее совсем не так понял».

В общем, он решил промолчать. Вместо слов он весьма красноречиво поправил измятую постель и накинул на нее обратно сброшенное покрывало.

– Ты хоть знаешь, из-за чего я сюда пришла?! – спросила его Дарья с улыбкой, полной иронии.

– Иногда незнание освобождает от ответственности, – слабо улыбнулся Эскин.

Он все еще не знал, что она от него хочет, и немного побаивался ее.

– Вот, – и она протянула ему запечатанный конверт.

Эскин с интересом раскрыл конверт и быстро пробежал глазами по лежащей в нем бумаге.

Эта была та самая выдержка из письма российского посла в Гонконге. В письме, также сообщалось, что Тарговиц не скрыл от австралийских моряков, что он упал в море при крушении своего вертолета.

Следовательно, необитаемый остров, на котором он оставил его отца с Маргаритой мог находиться от Гонконга в радиусе тысячи километров, примерно, на столько хватает горючего в баке этого вертолета.

Эскин был весь в раздумьях. Что-то явно мешало ему думать, ах, да, насмешливый взгляд Дарьи.

– Тебе весело?! – удивился он.

– А ты бы, наверное, хотел, чтоб я плакала, – Дарья явно хотела его укусить.

Как совершенно непонятая им молодая красивая, пусть даже замужняя женщина, она чувствовала себя слишком весело, и с большой охотой свои эмоции изливала на Эскина.

– Что она здесь делает и почему она тебя называет на ты, – зашла в спальню возмущенная Алла, а вслед за ней и настороженная Лулу.

– Она принесла от твоего отца весточку о моем отце, – улыбнулся Эскин, протягивая ей перепечатанную выдержку из посольского письма. Алла быстро прочла, а затем отдала бумагу с конвертом Лулу. Лулу сделала вид, что читает, хотя исподтишка подглядывала за всеми.

– А почему вы вдруг оказались в спальне? – не отставала от Эскина Алла.

– Совершенно случайно! Просто зашли и все! – покраснел Эскин.

– Ну-ну, – хмуро поглядела на Дарью с Эскиным Алла, и с явным подозрением сорвала с кровати покрывало.

– А это еще что?! – с гневом спросила она, протягивая ошарашенной Дарье ее же шпильку с золотой бабочкой, которая выпала у нее с левой стороны, по-видимому, когда она боролась с Эскиным. Золотая бабочка, выглядывшая у Дарьи с правой стороны заколотых волос, красноречиво свидетельствовала о том, что это ее шпилька.

– Ну, что, умолкла, животное?! – злобно прошептала Алла, разрывая на Дарье голубое, из тонкого шифона, платье.

– Лев Абрамович, заступитесь! – возмущенно прокричала Дарья, падая на кровать от резкого толчка Аллы.

– А при чем здесь я, – вздохнул Эскин, – сама кашу заварила, сама и расхлебывай!

Правда, когда к Алле присоединилась еще и Лулу, явно пытающаяся выдрать все волосы на голове Дарьи, Эскин все же вмешался.

– Да это просто недоразумение! – закричал он. – Она совсем случайно обронила ее, когда разглядывала покрывало на кровати!

Крик Эскина немного утихомирил дерущихся женщин.

– Между прочим, между нами ничего не было, – сказал Эскин.

– Так я тебе и поверила, – усмехнулась Алла, а вслед за ней и Лулу.

– Так вы, выходит, обе – его жены, – ошеломленно прошептала Дарья, все еще беспомощно лежащая на кровати.

– А тебе, что, завидно?! – спросила Алла. Она никак не хотела, чтобы эта вертихвостка, окрутившая его отца, еще бросалась и на ее мужа.

– Отец-то мой, наверное, староват для тебя?!

Дарья обиженно вздохнула, но боялась заговорить.

«И почему люди не могут научиться забывать свои обиды?! – задумался Эскин. – Неужели они настолько несовершенные создания?! И чувство собственности, насколько оно отвратительно и мелко?!»

Хотя в то же время он восторгался и Аллой, и Лулу, их отчаянной борьбе за него, их любовью, которой они метили вокруг себя все пространство.

«Все же жизнь удивительная штука, – задумался Эскин, – ведь по сути своей мы никогда не бываем свободны! Мы постоянно ограничиваем себя друг другом! А с другой стороны, мы с поразительным упорством добиваемся этого ограничения!»

Их совпадающие друг с другом, одинаково жалостливые взгляды, кидаемые на Дарью, неожиданно вызвали ее слезы.

Мало того, они все вместе втроем крепко обнялись у нее на глазах и облегченно рассмеялись, и тут впервые в своей жизни плачущая Дарья увидела воочию настоящую любовь, и еще сильнее разревелась от жалости к себе и ко всему человечеству.

– Так ты, значит, действительно с ней не был, – зачарованно прошептала Алла, глядя Эскину в глаза.

– А ты сомневалась?! – вздохнул Эскин.

– Совсем немного, – призналась она.

– Лулу тоже думать, – прошептала Лулу.

И у Эскина от счастья из глаз вытекли слезы. Он плакал, нисколько не стесняясь своих слез, ибо истинная любовь побеждает и соблазн, и ревность…

Глава 73. Когда любимая сходит с ума

Ловить кроликов с помощью дубинки дяде Абраму становилось все сложнее.

Эти шельмы, будто сговорились между собой не покидать своих норок, а может, они просто решили перебраться на другой конец острова, очень возмутившись такому хищному истреблению своих сородичей?! И все же за неделю ему удалось набить столько кроликов, что из их шкурок он смог сделать набедренную повязку для Риты и подвесную колыбельку для маленькой Анечки.

Сначала дядя Абрам связал из прутьев каркас в виде короба, а потом и изнутри и снаружи обделал его кроличьими шкурками. Вместо подгузников они с Ритой стали использовать сухую траву. Пока дядя Абрам охотился на кроликов,

Рита неожиданно обнаружила росший здесь в большом количестве земляной орех – арахис, а еще, через несколько дней, она научилась ловить и жарить мидий, которые сплошным покровом облегали розовые скалы, выступающие из моря.

Казалось, все было хорошо, и была любовь, была прекрасная дочка, Анечка, о которой они заботились, и все же в этом благодатном месте, так странно похожем на рай, их души внезапно поймала в свои коварные силки ужасная депрессия.

То ли какая-то необъяснимая тоска по цивилизации, то ли ностальгия, по родным, омрачила их мысли и поступки.

Первой сорвалась Рита. Когда дядя Абрам неосторожно жарил на палке над костром освежеванную тушку кролика, и горячая капля жира попала ей на кожу, Рита обматерила дядю Абрама, а когда он промолчал, накинулась на него с кулаками.

– Да, что с тобой?! – удивился дядя Абрам.

– Сволочь, ты думаешь только о себе, – заплакала Рита.

– Совсем ничего не понимаю, – развел он руками, как будто наглядно демонстрируя перед ней свое непонимание.

– Вот, гад, сам обжег меня и ничего не чувствуешь! – всхлипнула Рита.

– Ну, прости меня, – прошептал дядя Абрам, все еще удивляясь ее необычной реакции. Большая досада с неприятным раздражением продолжали вспыхивать на ее лице.

«Может, она сошла с ума, – подумал дядя Абрам, переворачивая на палке тушку кролика, – хотя это солнце с островом одинаково действует всем на психику!»

– Мне тоже все здесь надоело! – признался дядя Абрам, присаживаясь на бревно к Рите, которая уже грудью кормила Анечку.

– Так, давай уплывем отсюда! – поглядела на него с упреком Рита.

– Да, на чем мы отсюда уплывем?! – взорвался дядя Абрам. – Может на этом бревне, на котором сидим?!

– Ты меня совсем не понимаешь, – заплакала, еще больше обидевшись на него Рита.

– А что тут понимать, – вздохнул дядя Абрам, – птичка захотела домой, но у нее обрезали крылышки! Только у другой птички они тоже обрезаны!

– Но ты же умный! Может, ты чего-нибудь придумаешь?! – поглядела на него с мольбой Рита, крепче прижимая к себе Анечку, отрыгивающую назад молоко.

Дядя Абрам уже нисколько не сомневался, что у Риты начался самый настоящий психоз, но только как с ним бороться, он не знал.

– Завтра начну строить плот, – наконец сказал он.

– А почему не сейчас?! – рявкнула по-мужицки Рита.

Дядя Абрам осторожно взял у нее из рук дочку и положил обратно в колыбельку, и стал раскачивать ее, за привязанные к ней лианы.

– Я, кажется, не со стенкой говорю! – заревела она, и тогда дядя Абрам не выдержал и ударил ее наотмашь по лицу несколько раз ладонью.

– А ты ведь любил меня, – заплакала Рита.

– Я и сейчас люблю, – вздохнул он.

– Эх, ты, мой вздыхальщик! – она прижалась к нему и обняла его за плечи. – Прости меня, я и сама не знаю, что на меня нашло!

– Бывает! – сказал с сочувствием дядя Абрам. – И чего только не бывает на этой земле!

– Ведь ты меня не бросишь?! – спросила она.

– Даже если бы и захотел бросить, то не бросил бы, – усмехнулся он.

– Зачем ты так сказал?!

– Наверное, чтоб ты поняла, где мы находимся и для чего существуем!

– Ну, конечно, ты же умный! – глупо улыбнулась она и захлопала от радости в ладони. Только дядя Абрам, глядя на эту искусственную радость, не улыбнулся.

Он знал или предчувствовал, что впереди их ждут нелегкие дни. И действительно, на следующий день Риту как подменили, она перестала делать абсолютно все.

Весь день она сидела в тени пальмы и ничего не делала. Целое утро их малышка орала как резаная, пока дядя Абрам не догадался приложить ее головку к груди матери, которая равнодушно зевала как сонная и никому не нужная муха.

Она даже не собиралась держать на руках ребенка, она просто сидела и тихо смеялась, глядя на свои опущенные вниз руки.

– Да, что с тобой, в самом деле?! – кричал дядя Абрам, но Рита не откликалась.

Она уже существовала в своем идеально созданном мире. Когда же она помочилась под себя, все так же уныло сидя на одном и том же бревне под пальмой, дядя Абрам заплакал, обхватив руками голову.

Его возлюбленная сошла с ума, и он остался, совсем одинок, хотя и с их крошечной малышкой, да еще с таким несладким дитем, каким сделалась Рита.

Теперь каждый день он насильно кормил Риту, заталкивая ей пищу в рот, а когда она отказывалась эту пищу жевать, он сжимал и разжимал ее челюсти и плакал, и все равно кормил, только чтобы она не умерла, и у нее было молоко для прекрасной девочки Анютки.

Иногда ее рвало, иногда пища попадала не в то горло, и тогда Рита долго кашляла до слез, но дядя Абрам все равно продолжал ее кормить таким варварским способом.

Однако более постыдным событием вышло их совокупление. Привыкнув к нормальной половой жизни, дядя Абрам никак не мог обойтись без женщины, а уж тем более не мог обойтись без Риты, которую любил.

Конечно, она превратилась, в, своего рода, неодушевленный предмет, и практически никак не реагировала на его ласки, но все же жажда, похоть, как это ни назови, взяли свое.

Правда, когда он вошел в нее, ее лицо исказила такая злобная гримаса, и при этом она издала такой пронзительный крик, что дядя Абрам и думать забыл о каком-нибудь сексе. Но прошел день, два и дядя Абрам снова овладел бесчувственной Ритой. На этот раз она не произнесла ни звука, хотя в тот момент, когда он овладевал ею, она грызла свои ногти и с большим интересом разглядывала их.

В конце концов, дядя Абрам приучился овладевать ею сонной, ночью, в темноте. В это время она напоминала ему беззащитного ребенка, и хотя ему было стыдно, он все равно умудрялся получать свою маленькую долю наслаждения.

Дни шли, а дядя Абрам был совершенно один. Временами, он разговаривал с Ритой, но она только бессмысленно качала в ответ головой.

«И не животное, и не растение, не пойми что», – с грустью думал дядя Абрам и сам обгрызал себе ногти, но когда он брал на руки их махонькую девочку, похожую больше на куколку, и видел, как она ему улыбается, уже узнавая его, сердце дяди Абрама наполнялось таким волшебным светом, что он плакал от счастья с несчастьем, прижимая ее к себе.

Глава 74. Когда сын повторяет путь отца

Летчик допил четвертую бутылку пива и опять бросил ее в океан, а затем с беззаботной улыбкой поглядев на Эскина, сказал:

– Ты уж штурвал немного подержи, а я поссать сбегаю!

Эскин мертвой хваткой вцепился в штурвал вертолета. Весь вертолет качало и трясло как корабль во время морской качки.

– А его всегда так качает?! – спросил Эскин, когда летчик опять сел за штурвал.

– Да, ты не ссы! – засмеялся летчик. – Если упадем, так в океан!

– Да я и не ссу! – обиделся Эскин.

– А я, между прочим, в океан поссал! – похвастался летчик.

– То-то я гляжу, у вас все брюки мокрые, – заметил Эскин.

– Во, блин! И на самом деле! – смутился летчик.

– А как вы думаете, мы найдем их?! – спросил Эскин.

– А х*ли тут думать, в океане островок как шапка в стоге сена, – сплюнул в открытое окно летчик и закурил.

– А мне кажется, что я его найду! – вздохнул Эскин.

– Да найдем, х*ли, расстраиваться-то, – глупо улыбнулся захмелевший летчик.

– Я бы хотел, чтоб вы не ругались матом!

– Ладно, не буду, дай еще бутылочку! – попросил летчик пива.

– Но вам же нельзя, вы же за рулем! – возмутился Эскин.

– Не за рулем, а за штурвалом, – гаркнул летчик, и тут же пригрозил Эскину, что если тот не схватится за штурвал вертолета, то он просто бросит его, смело отправился за пивом. Эскин ухватился за штурвал как утопающий за соломинку.

Он никогда еще не ощущал такую безнадежность, казалось, в такой продуманной до мелочей ситуации.

Иван Иванович не раз и не два предлагал Эскину воспользоваться помощью воздушных сил МЧС России, которые по его просьбе смогли выделить для поисков отца Эскина, как минимум десять вертолетов, но Эскин почему-то послушался Амулетова, предлагавшего ему воспользоваться услугами старого морского волка, какой на самом деле был хроническим алкоголиком, уже давно по этой причине оказавшимся на пенсии.

И вертолет у него был старый и давно отлетавший свой срок, и принадлежавший какой-то частной компании.

«И какого черта я послушался Амулетова?!» – думал про себя Эскин.

– Пиво не водка, много не выпьешь! – весело отозвался летчик, уже разлегшийся на полу, рядом с ящиком пива.

– Слушай, я ведь этой машиной управлять не умею! – от страха крикнул Эскин.

– Эх, коротыш, я тоже раз в год по обещанию взлетаю, – засмеялся летчик, открывая новую бутылку пива.

– Но я же на самом деле ничего не умею, – застучал зубами Эскин.

– А вот корчить из себя малолетку не надо! – летчик взял бутылку пива и с недовольным видом снова сел за штурвал, прогнав Эскина.

Теперь он одной рукой держался за штурвал, а другой за бутылку, из которой делал маленькие глотки.

– Вроде и не лезет, а все равно пью, – похвастался летчик, – вот что значит пить на дармовщинку!

– Мы что над Бл*довитым океаном пролетаем?! – поглядел вниз летчик.

– Над Индийским! – крикнул в отчаянье Эскин.

– Эвона нас куда занесло! – удивился летчик. – Слушай, а чё это мы здесь делаем-то?!

– Мы ищем моего отца, – дрогнувшим голосом ответил Эскин.

– Вот, твою мать! А он чё, утонул что ли?! Его же фиг, разглядишь, в волнах-то! Но море прям как океан Лядовитый. А может, ты мне набрехал, про отца-то, сын бл*довитый?!

Эскин в отчаянье махнул рукой, ожидание неминуемой катастрофы сменилось приступом безумного веселья.

– Ти-ра-ра! – запел он, открывая и себе бутылку пива.

– Еще бутылочку! – попросил летчик.

– А вы не лопнете?! – усмехнулся Эскин, протягивая ему бутылку.

– Во, какой скупердяй, – обиделся летчик, и открыв зубами пробку, жадно присосался к бутылке.

– А вы хоть знаете, где мы летим?!

– Над Балтикой, что ли?! – недоверчиво поглядел на него летчик.

– Вам совсем нельзя пить!

– Слушай, ты мне тут мозги не заговаривай! – крикнул на него летчик. – У нас топлива уже с гулькин нос осталось, а ты мне все мораль читаешь!

– Как с гулькин нос, – опешил Эскин.

– А так вот! Тут вообще топливный датчик не работает, – глупо заржал летчик.

– Как не работает?! – Эскин задрожал всем телом, привалившись всем телом к ящику с пивом.

– А так вот! В уме надо все держать, – доходчиво объяснил, посмеиваясь, летчик, – но ты не ссы, со мной не пропадешь! Дядя Яша – помощь наша!

Эскин помнил, что летчика звали Яков Юшкин, хотя это его нисколько не успокоило.

– Я, вообще-то не пойму, вы шутите или издеваетесь?! – спросил с возмущением он.

– Или издеваюсь?! – ответил с улыбкой летчик. – Кстати, там вон островок какой-то слева показался.

– Где, – кинулся к окошку Эскин.

И действительно, на горизонте был виден какой-то небольшой остров с высокой горой и пальмами, росшими по песчаному берегу.

– Надо садиться! – закричал летчику Эскин.

– В тюрьму, что ли, – захохотал летчик.

– В нее самую, – устало ответил Эскин.

Он так в эту минуту ненавидел летчика, что если бы тот не сидел за штурвалом, то он бы точно его задушил.

– Ну, ладно, зема, ты уж не сердись, – заметил злой взгляд Эскина летчик.

– У всех людей есть слабости, только иногда из-за этих слабостей погибают, – хмуро ответил Эскин.

– Так ты поверил, что у нас топливо кончается, – еще громче захохотал летчик.

– Идиот! – обиженно вздохнул Эскин.

– Дай еще бутылочку! – попросил летчик.

– Вот посадишь наш вертолет на остров, тогда и дам!

– Ну, тогда я и сам возьму, – летчик продолжал смеяться, оставаясь в добром расположении духа.

Его вертолет уже медленно шел на посадку. Эскин с молчаливым любопытством разглядывал незнакомую землю. «Неужели дядя Абрам где-то здесь, – подумал он, – и его подруга тоже?! Как будто вчера еще расставались!

Время летит как конь без узды! Еще вчера я был ребенком, и дядя Абрам водил меня за ручку в детский сад!» Воспоминания вызвали у Эскина слезы, и он поклялся себе, что рано или поздно встретится с дядей Абрамом.

Вертолет приземлился на песчаном пляже, и Эскин тут же выбежал из него на поиски своего отца.

Летчик же выпил еще пару бутылок пива, окунулся прямо в одежде в море и разлегся под сенью пальмы.

Однако спать ему долго не пришлось, его быстро разбудили каких-то два аборигена – огромный и весь обросший мужик с косматой бородой, и совсем юная женщина с грудным ребенком.

Мужик с бородой очень умело связал ему руки, пока он спал, а теперь о чем-то шептался со своей подругой.

Потом он ткнул летчика заостренным деревянным копьем, чей наконечник был весь в крови, и поскольку летчик не знал, что это была кроличья кровь, то он от страха лишился дара речи.

А тут еще как назло он вдруг вспомнил, как его друзья, тоже бывалые летчики, в шутку его уверяли, что на этих необитаемых островах очень часто селятся племена людоедов.

К тому же за долгое пребывание на острове дядя Абрам с Ритой и дочкой так сильно загорели и обросли, что и на самом деле походили на дикарей.

В свою очередь, дядя Абрам с Ритой приняли летчика Юшкина за китайца, поскольку на вертолете были нарисованы китайские иероглифы, а мать у Якова Юшкина была чукчей.

Поэтому свою операцию по захвату вертолета дядя Абрам с Ритой решили провести молча.

Про себя они подумали, что летчик все равно их не поймет, а так они своим молчанием больше нагонят на него страха.

Подойдя к вертолету, дядя Абрам развязал Якову Юшкину руки, но тут же набросил ему на шею удавку из лианы, отчего летчик был теперь весь в его власти.

Ужаснувшись наброшенной на него удавке, Юшкин и думать забыл про Эскина, и как только дядя Абрам усадил его за штурвал, сев рядом с ним и взмахнул ему рукой, показывая на приборную доску, и когда Рита с ребенком захлопнула дверь, он тут же поднял вертолет в воздух и полетел, дико вращая глазами.

«Главное, до своих добраться, – подумал Юшкин, – а там уже не они, а мы их сами слопаем!»

– Сволочь! – заорал Эскин, задирая кверху голову, думая, что пьяный летчик специально бросил его одного на необитаемом острове, а когда вертолет исчез из его глаз, Эскин упал в заросли густой тропической травы и зарыдал.

– Неужели я повторю путь своего отца? – прошептал он сам себе сквозь слезы.

Его слова были пророческими, ибо на этом острове он, как и его приемный отец дядя Абрам, провел тоже четыре тоскливых месяца.

Глава 75. Иногда человек светится изнутри как драгоценный камень

– Египетская сила! – заорал Яков Юшкин. – Что же вы раньше-то со мной не заговорили?!

– А мы побоялись, что вы нас не испугаетесь, – смущенно пробормотал дядя Абрам.

– А потом вы так здорово на китайца похожи! – нахально засмеялась Рита, укачивая плачущую малышку, хотя вертолет и без того так качало и трясло, что она могла бы этого не делать.

– Ну и дела, – вздохнул дядя Абрам, открывая себе и летчику по бутылке пива, – выходит, я собственного сына, который прилетел спасать меня, кинул на этом злополучном острове.

– Не такой уж он и злополучный, если у нас там Анютка родилась, – улыбнулась Рита.

– Да уж, это точно, – кивнул головой дядя Абрам.

– Нет бы, вам пораньше заматериться! – посетовал Юшкин.

– А вам бы пораньше на штурвал сблевануть, – усмехнулся дядя Абрам.

– Жизнь такая штука, что как ни мудри, мудрым не станешь, – хихикнул Юшкин.

– Или как ни крути, крутым не станешь, – пошутил дядя Абрам, поглядывая на штурвал, за которым держался Юшкин.

– А может, назад за Левой вернемся?! – спросила Рита.

– Но я же сказал, что нам не хватит топлива! Прилетим, заправимся, тогда уж и вернемся! А эти повязки на бедрах, из какого зверя сделаны?! – полюбопытствовал Юшкин.

– Из кролика, – с неохотой ответил дядя Абрам.

– Надо же, – удивился Юшкин, – а я думал из какого-нибудь экзотического зверя!

– Какой-нибудь экзотический зверь нас и сам бы съел, – пошутила Рита.

– И как же вы одни жили на этом острове, там же, наверное, с ума сойти можно?! – неожиданно спросил их Юшкин.

Дядя Абрам с Ритой смущенно переглянулись и промолчали, им явно не хотелось рассказывать этому малознакомому летчику, как Рита впала в депрессию, и, наверное, до сих пор бы пребывала в ней, если бы однажды ее не укусила за ногу какая-то ядовитая змея.

От ее укуса Рита даже чуть не умерла, она билась в лихорадке, у нее был сильный жар, и разумеется, что ее молоком было опасно кормить дочку. Тогда дядя Абрам в скорлупе из кокоса истолок земляной орех арахис, добавил туда мякоть банана, замешал, превратил все это в кашу, залил кашу водой и получил питательную смесь для ребенка.

Три дня Рита находилась между жизнью и смертью. Дядя Абрам сразу же отсосал из ее ранки яд, но видно какая-то часть яда уже попала в кровь.

Дядя Абрам как в каком-то помешательстве бегал между плачущей малышкой и умирающей женой, но через три дня Боги сжалились над ними, и Рита исцелилась сама, а может благодаря отвару змееголовника, которым дядя Абрам отпаивал ее каждый день.

Еще он в этот отвар добавлял уголь пальмового дерева, конечно, он не был таким пористым, как березовый, но все равно освобождал зараженное тело Риты от ядов.

Однако больше всего дядю Абрама обрадовало то, что не исчезло молоко.

– Вы так молчите, будто там целую Вечность уже прожили, – хитро заметил Юшкин.

– Что ж, иногда действительно человеку за жизнь отпущено так много, что он становится равным самому Господу Богу, – призадумался, вздыхая, дядя Абрам.

– Богу?! – со смехом переспросил Юшкин.

– Ему самому, – серьезно ответил дядя Абрам.

– Не спорьте с моим мужем, он очень умный! – улыбнулась Рита.

– А я и не спорю, – стушевался Юшкин. Он до сих пор побаивался дядю Абрама, особенно его копья с окровавленным наконечником, и поэтому за все время их разговора не произнес ни одного матерного слова.

– А еще я думаю, – сказал дядя Абрам, – а впрочем, чего тут думать о жизни наших детей! – и с улыбкой поглядел на улыбающуюся Риту и на спящую дочку.

– А вы верите в Бога?! – спросил его Юшкин.

– Верить надо во все! Это поможет прочувствовать всю Вселенную до ее мельчайших подробностей! Ибо о чем помыслит человек, все будет, – дядя Абрам сначала выпил пива, а затем уже и вздохнул.

Рита смеялась как звонкий колокольчик, она не была такой умной, как дядя Абрам, она просто радовалась звучанию его слегка приглушенного шумом вертолета голоса, а еще она думала о том, что все в их жизни будет хорошо.

Так, когда после черной полосы жизни наступает белая, человек весь светится изнутри как драгоценный камень и порою этот свет ослепляет других, и помогает другим выжить в самый нелегкий час…

Глава 76. Разговор с Богом, Или Спасение и оно же прощение

Сезон тропических ливней и высокая облачность на целый месяц отрезали Эскина от остальной цивилизации.

По своему незнанию он так и думал, что эту злую шутку сыграл с ним летчик.

За время своего вынужденного одиночества Эскин страшно исхудал. В отличие от дяди Абрама с Ритой он оказался гораздо менее приспособленным к условиям дикого существования на острове, и питался исключительно одними бананами.

Из-за большой влажности Эскин сильно простыл, заболел, и теперь все его тело было покрыто ужасно нарывающими чирьями. В склоне горы он нашел пещеру, дно которой застелил травой и пальмовыми листьями, и теперь чаще всего скрывался в ней.

Сюда он принес большое количество бананов, чтобы реже мокнуть под дождем. Однако чирьи вылезали из его тела отовсюду, а поэтому все его тело ныло и горело как в огне. Эскин даже начал подумывать о смерти.

Лишь иногда, когда он проваливался в забытье, и видел своих улыбающихся жен – Аллу и Лулу, он мог ощущать в себе какое-то неистовство и нестерпимую жажду существования

«О, Боже, чем я Тебе не угодил, неужели своим двоеженством, – стонал от боли Эскин, – в каждом из нас есть свой порок, только одни почему-то живут и размножаются, а другие погибают в самом расцвете лет?! А сколько несчастий испытывает человек до самого последнего дня своей жизни?! Причем все они появляются без видимых причин, будто кто-то заранее распределяет эти адские подарки меж людьми?!»

– Чем же я прогневил тебя, Бог?! – спросил потрескавшимися сухими губами Эскин.

– Ничем! – ответил Бог, входя к нему в пещеру.

– Как ничем?! – удивился Эскин, – выходит, ты меня мучил просто так?!

– Ну, не совсем просто так, – усмехнулся Бог.

– Что-то ты темнишь, – призадумался Эскин.

– Я вынужден темнить, иначе вы все ослепнете, – вздохнул Бог.

– Эх, Бог, да ты все загадками говоришь, – засмеялся Эскин, радуясь чистосердечно, что наконец-то увидел самого Бога.

– Скажи, а что со мной будет после Смерти?! – спросил Эскин.

– Ничего такого, чего бы стоило так бояться, – вздохнул Бог.

– Опять ты темнишь, – засмеялся Эскин, – видно тайну выдавать не хочешь!

– Каждый из нас, Лев Абрамович, имеет право на тайну, – веско заметив, глубоко вздохнул Бог.

– И что же я сейчас умру?! – спросил Эскин.

– Нет, ты будешь жить долго и счастливо! И скоро за тобой прилетят твои жены, твой отец и твои друзья!

– Это как в сказке что ли?! – не поверил, улыбаясь, Эскин.

– Как в сказке! – вздохнул Бог.

– А что ты за мной все время повторяешь, как попка-дурак?!

– Не богохульствуй! – насупился Бог.

– Извини, я не нарочно, – вздохнул в свою очередь Эскин. – А что вы здесь делаете, гражданин Бог?!

– Во-первых, я не гражданин, а просто Бог, а во-вторых, я хотел бы, чтобы на будущее ты умолчал о моем существовании!!!

– Чего? Чего?! – не понял Эскин.

– Чавочка с хвостиком, – по-детски пошутил Бог. – Короче, чем больше ты будешь знать, тем мы быстрее с тобой встретимся!

– Это как? – опять Его не понял Эскин.

– Ну, у тебя так бывает, когда ты вынужден лгать, чтобы сказать правду?! – спросил Бог.

– Бывало и не раз, – вздохнул Эскин.

– Ну и я приблизительно в таком же положении, причем в отличие от тебя постоянно!

– Так это не жизнь, а каторга какая-то! – вздохнул Эскин.

– Я так и знал, что ты это скажешь, – засмеялся Бог, – многие так говорят, когда не знают, что сказать.

– Почему, я знаю, я очень много знаю, и вас я сразу узнал, гражданин Бог!

– Не гражданин, а просто Бог! – опять вздохнул Бог.

– Ну, ладно, не обижайся, а ответь, почему я буду жить долго и счастливо, если я уже сейчас чувствую, что моя жизнь проходит быстро и незаметно?!

– А разве счастье бывает заметно?! – улыбнулся в ответ Бог. – Или, к примеру, быстро и долго, это разве не одно и то же?!

– Ладно, – вздохнул Эскин, – ответь мне тогда, почему я болею, и почему я оказался здесь один, на необитаемом острове?!

– Чтобы уйти в себя, но тебя все равно найдут!

– Выходит, судьба уже заранее предопределена?! – вздохнул Эскин.

– Это как игра в мячик, ты кинул его и он покатился!

– И все равно ты мне не ответил!

– Иногда, отсутствие ответа и есть сам ответ, – вздохнул Бог и грустно поглядел на Эскина, – порою отдаленность от людей становится мерой наказания и мерой величия одновременно!

– И на фиг, мне такое величие нужно?! – рассердился Эскин.

– Ты говори, да не заговаривайся! Если ты так будешь со мной разговаривать, то я тебя выселю из твоего тела, – нахмурился Бог.

– Ну и выселяй, – усмехнулся Эскин, – раз ты есть, значит, я бессмертен!

– Ишь, ты, как заговорил, – удивился Бог.

– А ты не можешь заговорить мою болезнь, – неожиданно предложил Эскин.

– Ладно, – вздохнул Бог, – тут рядом с твоей пещерой есть святой источник с ручьем, ты в него три раза окунешься, молитву мне прошепчешь и исцелишься! Только как будешь выходить из пещеры, иди все время сразу налево и никуда не сворачивай! – сказал Бог и исчез.

– А какую молитву-то шептать?! – крикнул Эскин и проснулся.

Все тело продолжало ужасно болеть и биться в лихорадке. Он еле-еле поднялся с травяной подстилки, и от слабости его даже закачало, и так покачиваясь из стороны в сторону, он вышел из пещеры и побрел в левую сторону.

Тропический ливень уже кончился и с больших листьев падали капли. Эскин шел, упрямо продираясь сквозь заросли густого леса, ничему не веря, что он видел во сне, но словно исполняя чью-то высшую волю.

Он очень быстро увидел небольшое озерцо, окруженное разноцветными камнями и золотистым песком, из которого вниз к морю стекал полноводный ручей. Эскин прямо в одежде окунулся в озерцо три раза и машинально прошептал: Прости меня, Боже!

Он вышел из воды уже здоровым и исцелившимся, но даже не удивился этому. Потом он зачерпнул горсть воды и выпил, а когда потрогал рукой золотистый песок на берегу, то убедился, что это самое настоящее золото.

Эскин грустно усмехнулся, это золото здесь не имело никакой цены. Яркое солнце позвало его вниз, к морю. Он очень долго загорал и купался в море, пока не увидел вертолет. Вертолет очень быстро снижался к нему.

Эскин радостно замахал рукой и заорал: Я здесь! Я здесь!

Вертолет сел рядом с ним на песчаный берег и оттуда к нему выбежали его улыбающиеся жены – Алла и Лулу, следом за ними – оробевший дядя Абрам, крепко держащая его за руку Рита, потом робко поглядывающий на всех Амулетов, и все такой же пьяный, неунывающий Яков Юшкин.

– Вот мы и встретились! – обнялся со своими женами Эскин, заплакав от счастья.

Он только сейчас заметил отсутствие живота у Лулу.

– И кто родился?! – спросил он, задетый за живое.

– Девочка, совсем беленькая, – улыбнулась Лулу, – она там в вертолете.

– И как же вам разрешили лететь?!

– Это все мой отец, – радостно шепнула Алла.

– Я думал, что здесь умру, я так сильно болел, – признался Эскин.

– А по тебе видно, ты такой худой, – пожалела его Алла.

– Ну, здравствуй, сынок, – подошел к ним дядя Абрам, и, дождавшись, когда женщины отпустят его, обнял Эскина.

– Выходит, теперь ты мой спаситель, – прошептал Эскин.

– И спаситель, и погубитель, – усмехнулся дядя Абрам, и рассказал ему историю о том, как они с Ритой напугали Якова Юшкина, и как улетели с этого острова, и как потом вместо Гонконга по ошибке приземлились в Китае, где их продержали около месяца, пока им не помог Иван Иваныч, тесть Эскина.

– Ну, и история, – рассмеялся Эскин.

– Ага, – согласился дядя Абрам, – для самого узкого круга из самых последних дураков!

– Ну, здравствуй, – протянул ему руку Амулетов.

– А как у тебя дела?! – спросил его Эскин.

– Соня уговорила пустить к нам Глеба Собакина, и теперь мы живем втроем, – шепнул, покраснев Амулетов.

– О Боже, как же все это знакомо, – улыбнулся сочувственно Эскин, – тому, кто единожды побывал в женском лоне, уже из него никогда не выбраться!

– А ты философ, мать твою! – восхитился Яков Юшкин, протягивая ему свою руку.

– Ну, а ты как?! – спросил его Эскин.

– Все летаю по вашей божьей милости, – прослезился от счастья Яков Юшкин, которому его профессия заменяла и женщину, и мать родную.

– Что вам сказать, мои дорогие, – расплакался Эскин, опять обнимая Лулу с Аллой и обращаясь ко всем сразу, – я, между прочим, разговаривал во сне с Богом, и он мне сказал, что вы за мной прилетите, и я буду жить долго и счастливо! Так что, друзья, можно сказать, что жизнь наша – это божественная программа, в которой все люди – это бегущие навстречу друг другу цели, которые поражают друг друга любовью, и оставляют после себя еще великое множество бегущих в Вечность целей!

Все так удивленно взглянули на него, что Эскин громко рассмеялся сквозь слезы:

– Не бойтесь! Я не сошел с ума, а если и сошел, то только от любви к вам, мои дорогие! Спасители мои!

– Да, ладно, чего уж там, – дядя Абрам смущенно улыбаясь, опять обнял Эскина, а глаза у всех добрые-добрые, и такой свет излучают…

А вокруг них их жены, их друзья, и все любят друг друга, и просят друг у друга прощения, а в белой дымке над островом летают разноцветные попугаи, и кажется, что в этот миг вся земля сошла с ума, и что весь мир на глазах неожиданно превратился в сказку, из которой никто не хотел возвращаться обратно, в реальный и жестокий мир…

– Спасение, оно же и прощение, – прошептал Эскин и заплакал…

Content

Человек из грязи, нежности и света
роман
Игорь Павлович Соколов

Грязь, пронизанная светом

От автора

Глава 1. В тумане чудных побуждений

Глава 2. Колдунья

Глава 3. Сошедшие с ума

Глава 4. Дважды сошедшие с ума

Глава 5. Трижды сошедшие с ума

Глава 6. Жизнь втроем

Глава 7. Сумасшествие продолжается

Глава 8. Наслаждение убийственной силы

Глава 9. Две дряни

Глава 10. Как любовницы становятся женами

Глава 11. Полиандрия в интересах лживого эгоизма

Глава 12. Жизнь проходит как чувство

Глава 13. Рабы волшебно-сексуального тела

Глава 14. Когда безумье добивается порядка!

Глава 15. Несчастье одного как счастье другого

Глава 16. Любимая женщина как драгоценная собственность

Глава 17. Как расправиться с мужем жены?

Глава 18. Изнасилование дяди Абрама

Глава 19. Любить – так королеву, украсть – так миллион

Глава 20. Детектив, попавший в плен безумной Сони

Глава 21. В заточении у королевы

Глава 22. Прибор для измеренья наших чувств

Глава 23. Жизнь как реалити-шоу

Глава 24. Куча неприятностей, или Как провалиться сквозь землю

Глава 25. Смешные дети безумной любви

Глава 26. Курс выживания не для слабонервных

Глава 27. Животные знают, что они не достойны называться людьми

Глава 28. Бананы поднимают настроенье

Глава 29. Теория избранного бессмертия

Глава 30. Дьявол похоти, или Стриптиз в обмен на телевизор

Глава 31. В объятьях принцессы, идущей по следу отца

Глава 32. Холм как олицетворение достигнутой цели

Глава 33. Мы в ответе за прирученных нами

Глава 34. Шалаш как первобытное жилище, или Как жить с бескультурной женщиной

Глава 35. Оккультизм как сексуальная наука

Глава 36. Человеческое лицо, проглядывающее сквозь животное обличье

Глава 37. Бог простит! Бог всех у нас прощает!

Глава 38. Живая жизнь в искусственном раю

Глава 39. Мир полон мышиных восторгов

Глава 40. От слов о бессмертии к звездам

Глава 41. Разговор о Сизифе, или 1 процент абсолютного срыва

Глава 42. Любовь сильнее Смерти

Глава 43. История об Орфее и Эвридике, или Почему нельзя полностью отдаваться своим чувствам

Глава 44. Идеальное соответствие размерам чужого безумия

Глава 45. Теория абсолютного бессмертия

Глава 46. Телепсихия, или Как темнота становится доказательством света

Глава 47. Когда два человека в одинаковом дерьме

Глава 48. Лекция о сексе и о любви, которая закончилась мрачным потопом и песнопением влюбленных

Глава 49. Как легко обмануть мужчину!

Глава 50. Дождь как проникновение неба в землю

Глава 51. Ассиметричность как проявление божественной влюбленности человека

Глава 52. Нежное лоно на лоне прекрасной природы

Глава 53. Почему инстинкт сильнее разума, а женщина сильнее мужчины

Глава 54. В некоторых источниках вдохновения можно мыть ноги

Глава 55. Вздох как осмысление жизни

Глава 56. Удовольствие толкает, а польза удерживает

Глава 57. Жизнь дороже всякой усталости, но Смерть в облике возлюбленной дороже всякой жизни

Глава 58. Чем сильнее любовь, тем внушительнее засос

Глава 59. Ожидание Смерти увеличивает силу чувств

Глава 60. Муки Тантала, или Почему красота может быть грязной

Глава 61. Кинокадр как элемент, идеально воплощающий переход из одного мира в другой

Глава 62. Это и есть переход из тебя в меня

Глава 63. Астральный анализ

Глава 64. Отчего Жизнь – это Счастье плюс Печаль?

Глава 65. Выбор между цивилизацией и Любовью

Глава 66. Число зверя – 6 6 6!

Глава 67. Недоразумение, которое помогло раскрыть убийство

Глава 68. Любовь во сне и наяву

Глава 69. Онанизм как оружие против Смерти

Глава 70. Любовь засасывает, как пылесос

Глава 71. Любовь – это божественное ощущение всей Вселенной!

Глава 72. Истинная Любовь побеждает соблазны и ревность

Глава 73. Когда любимая сходит с ума

Глава 74. Когда сын повторяет путь отца

Глава 75. Иногда человек светится изнутри как драгоценный камень

Глава 76. Разговор с Богом, Или Спасение и оно же прощение