Сергей Михайлович Соловьев

Полный курс русской истории: в одной книге

Спросим человека, с кем он знаком, и мы узнаем человека; спросим народ об его истории, и мы узнаем народ.

С. М. Соловьев

Читаю историю Соловьева. Все, по истории этой, было безобразно в допетровской России: жестокость, грабеж, правеж, грубость, глупость, неумение ничего сделать. Правительство стало исправлять. И правительство это такое же безобразное до нашего времени. Читаешь эту историю и невольно приходишь к заключению, что рядом безобразий совершилась история России. Но как же так ряд безобразий произвели великое единое государство? Уж это одно доказывает, что не правительство производило историю.

Л. Н. Толстой

Предисловие. Труженик науки

В середине XIX столетия, когда в научном мире появился Сергей Михайлович Соловьев, русская историческая наука пребывала в состоянии практически зачаточном. Да, до Соловьева на этой ниве потрудились уже лучшие исторические умы – Татищев и Карамзин. Но первый собирал по крупицам факты родимой древности столетие назад, создав замечательное для своего времени сочинение «История Российская», в котором охватил события от начальных, то есть мифических времен, до конца XVI века. Татищев рассматривал историю с точки зрения монархической, то есть считал, что русское государство утвердилось и обрело силу благодаря монархическому правлению. Он был, как мы теперь говорим, едва ли не первым историком-государственником, то есть историком, видевшим движение прогресса в усилении и упрочении государства. Бесспорно, Татищев сделал очень много для зарождающейся русской исторической науки, но едва ли не самое важное, что для своей работы он использовал утраченные позже источники. Соловьев уважал Татищева, ведь именно тот впервые ввел в русскую историю такие понятия, как этнография и этногеография. Недаром он сказал о Татищеве такие слова: своими трудами Василий Никитич дал «путь и средство своим соотечественникам заниматься русской историей». В устах Соловьева это была наивысшая оценка. Другой историк, несомненно серьезный и крупный хотя бы в силу охваченного им материала, – писатель Николай Михайлович Карамзин, который начал с романов и закончил многотомным трудом «История Государства Российского». В отличие от спокойного и не склонного к аффектации Татищева, Карамзин был совершенно другим человеком. Из него так и выпирал писатель. Карамзин то возвышал свой голос до патетики, то опускал его до зловещего шепота. Недаром карамзинскую историю с удовольствием читали люди весьма далекие от науки и очень хвалили: Николай Михайлович любил писать душевно. В глазах Соловьева эта «душевность» только снижала качество карамзинского труда. Ученый, считал Соловьев, должен быть строгим и уметь оперировать фактами, сопоставлять их, а не просто переписывать летописные сказания. Карамзин, заставший на своем веку царствование нескольких монархов, назначенный главным историком страны при Александре Первом, конечно, не мог не славить своего «кормильца» и ту систему, на вершине которой стоял государь. Любое ограничение власти императора казалось ему кощунственным и недостойным истинно русского ума: силу государства он видел в сочетании самодержавия и православия. Православие в карамзинской системе власти в России выполняло функцию той божественной гири, которая при необходимости уравновешивала состояние общества, увеличивая вес, если народ вдруг выказывал недовольство или случалась какая-то внешняя беда, то есть вера, по Карамзину, внушала государям правильные действия для блага народа и она же сплачивала людей, заставляя их еще лучше служить своим правителям. Вполне очевидно, что в эту двуглавую модель Карамзин верил совершенно искренне, клеймя конституцию и прочие западные мерзопакости как непонятные и ненужные русскому человеку. Он страшно боялся возвышения аристократии, которая может свести все достижения самодержавия к нулю, ограничив власть государя. Вероятно, декабрьское восстание, которое он пережил едва на год, было для него неожиданным и весьма неприятным сюрпризом. «Самодержавие есть палладиум России; целость его необходима для ее счастья», – считал он, так что посягнувшие на самое святое – самодержавную власть – ранили историка в самое сердце. Как можно посягать на палладиум, на лучшее, что есть и что создает страну? Все эти воззрения писателя-историка нашли отражение и в его научном труде. Соловьев, естественно, не мог не оценить подвиг Николая Михайловича, ушедшего в историю с 37 лет и до последнего вздоха, но он не мог воспринимать всерьез многое из сказанного Карамзиным, поскольку в голосе того преобладало более эмоций, чем трезвой оценки фактов. Правда, в юные годы карамзинская история была его любимым чтением. «Между книгами отцовскими я нашел всеобщую историю Басалаева, – рассказывал он, – и эта книга стала моею любимицею: я с нею не расставался, прочел ее от доски до доски бесконечное число раз; особенно прельстила меня римская история… Велико было мое наслаждение, когда после краткой истории Басалаева я достал довольно подробную историю аббата Милота, несколько раз перечел и эту, и теперь еще помню из нее целые выражения… Единовременно, кажется, с Милотом, попала мне в руки и история Карамзина: до тринадцати лет, то есть до поступления моего в гимназию, я прочел ее не менее двенадцати раз, разумеется, без примечаний, но некоторые томы любил я читать особенно, самые любимые томы были: шестой – княжение Иоанна III и восьмой – первая половина царствования Грозного; здесь действовал во мне отроческий патриотизм: любил я особенно времена счастливые, славные для России… Двенадцатый том мне не очень нравился, именно потому, что в нем описываются одни бедствия России…»

Сам Соловьев стремился счастливо соединить следование фактическому материалу и красоту изложения. Однако факты интересовали его куда как больше. Читавший много и на разных языках, он стремился вводить в свои сочинения как изложение русских летописных источников, так и иностранные тексты, чтобы картина получилась полной и объемной, наиболее объективной, как ему казалось. Поэтому он склонялся к разбору фактического материала и сдерживал собственные порывы что-либо заметить по ходу повествования. Это у него получалось далеко не всегда. Иногда, разъяренный нарисованной только что неприятной картиной, он не сдерживался и давал оценку. Но в его трудах таких оценочных восклицаний совсем немного. Ученый вовремя успевал наступить на горло собственной песне, дабы вся лирика осталась за бортом, а не как у Карамзина – в тексте. Счастливцы, слушавшие курс лекций Соловьева по русской истории, вспоминали впоследствии, как воздействовало на них это строгое следование фактам. «Начали мы слушать Соловьева, – рассказывал его великий ученик Ключевский, – обыкновенно мы уже смирно сидели по местам, когда торжественной, немного раскачивающейся походкой, с откинутым назад корпусом вступала в словесную внизу высокая и полная фигура в золотых очках, с необильными белокурыми волосами и крупными пухлыми чертами лица, без бороды и усов, которые выросли после. С закрытыми глазами, немного раскачиваясь на кафедре взад и вперед, не спеша, низким регистром своего немного жирного баритона начинал он говорить свою лекцию и в продолжение 40 минут редко поднимал тон. Он именно говорил, а не читал, и говорил отрывисто, точно резал свою мысль тонкими удобоприемлемыми ломтиками, и его было легко записывать… Чтение Соловьева не трогало и не пленяло, не било ни на чувства, ни на воображение, но оно заставляло размышлять. С кафедры слышался не профессор, читающий в аудитории, а ученый, размышляющий вслух в своем кабинете… Суть, основная идея курса как бы кристаллизировалась в излюбленных, часто повторяемых лектором словах – „естественно и необходимо“».

«Соловьев давал слушателю удивительно цельный, стройной нитью проведенный сквозь цепь обобщенных фактов взгляд на ход русской истории… Настойчиво говорил и повторял он, где нужно, о связи явлений, о последовательности исторического развития, об общих его законах, о том, что называл он необычным словом – историчностью».

Соловьев стал профессором в очень молодом возрасте – буквально со студенческой скамьи он перешел в преподаватели. И этой преподавательской деятельности он практически не оставил до смерти. Московский университет воистину стал его родимым домом. Читая курс истории своим студентам, Соловьев очень рано понял, что им нужна, прежде всего, хорошая и богатая фактами, требующими размышления, новая история. В «Записках», не предназначенных для чужого глаза, он о своем решении написать полную историю России говорил так:

«Давно, еще до получения кафедры, у меня возникла мысль написать историю России; после получения кафедры дело представлялось возможным и необходимым. Пособий не было; Карамзин устарел в глазах всех; надобно было, для составления хорошего курса, заниматься по источникам; но почему же этот самый курс, обработанный по источникам, не может быть передан публике, жаждущей иметь русскую историю полную и написанную, как писались истории государств в Западной Европе? Сначала мне казалось, что история России будет обработанный университетский курс; но когда я приступил к делу, то нашел, что хороший курс может быть только следствием подробной обработки, которой надобно посвятить всю жизнь».

Собственно говоря, на этот великий труд и ушла вся его жизнь. За 29 лет этой жизни он сумел издать 28 томов русской истории, последний, 29-й, вышел уже после его смерти. В год Соловьев писал по одному тому. Это была титаническая работа, поскольку приходилось не только переосмысливать факты, но и дополнять их, находить новые, устранять неточности, и, по сути, та история, которую он создал, для всех последующих историков стала лучшим сочинением такого рода.

По истории Соловьева учились и Ключевский, и Тихомиров, и Покровский. С Соловьевым можно было спорить, но даже на сегодняшний день – это наиболее полное фактическое изложение событий от древности до царствования Павла Первого. У Ключевского мы не найдем того обширного фактического материала, какие-то события он освещает мельком, какие-то и вовсе пропускает, но у Соловьева событие идет за событием, и каждое выписано детально, даже слишком детально. Именно эта детализация некогда происходящего обычно и «убивает» читателей, для которых история не профессия, а средство для любомудрия. Читатель при виде многотомной истории Соловьева делает глубокий вдох, ощущает мгновенное головокружение и ужас, что все эти тома придется прочесть. А когда начинает он чтение, то спотыкается о множество второстепенных фактов, скрупулезно выверенных и записанных Соловьевым. Поэтому читать его дилетанту сложно, за лесом он попросту не видит отдельно стоящих сосен. И дилетанту, конечно, не оценить, что сделал для русской истории Сергей Михайлович Соловьев. А сделал он немало, начиная с того, что сумел увести наиболее восприимчивого современного ему студента и читателя от карамзинской лирики к научному мировосприятию, причем ему удалось даже больше: он смог оттащить этого читателя от слюняво-патриотичного славянофильства, которое в его время набирало силы. И научная история пошла не вслед за Аксаковым, Погодиным, Хомяковым и Киреевским, а вслед за западником Соловьевым. И не было более среди историков ни единого славянофила, которому бы удалось оставить заметный след в науке. Соловьев очень просто и очень красиво показал, что история всех народов скроена по одинаковому образцу и движется по одинаковым законам, а если кому-то кажется, что для русской истории существуют особые законы и особый путь, – так это выдумка. И не столь важно, по какой причине ученый исповедует такой взгляд – от собственного недомыслия и заблуждения, или по заказу от вышестоящих инстанций, но все равно сути это не меняет – история как наука не понимает «особого пути» и «особых законов». Впрочем, несмотря на это отвращающее славянофилов отрицание особой русской дороги в будущее, Соловьев был человеком крайне лояльным к власти (пусть власть считала иначе, а – увы – она считала!) и верил, что в силу величины страны неограниченная власть является благом. Поэтому более радикальные современники искренне причисляли Соловьева тоже к славянофилам. И он находился всегда в странном положении: западник по образу мышления он часто бывал отвергнут западниками, а рассуждая – как он считал – объективно и с западнической точки зрения, вдруг оказывался для этих радикальных граждан в стане врагов – славянофилов. И ни те, ни другие не считали его своим. В этой парадоксальной позиции он и находился всю свою жизнь.

Подход Соловьева к науке истории станет более понятен, если вспомнить его основные ведущие идеи.

«Народы, – считал он, – живут, развиваются по известным законам, проходят известные возрасты, как отдельные лица, как все живое, все органическое». Мало того, народы еще и следуют по четко обозначенному пути – все они стремятся к одной и той же цели, проходят одни и те же этапы развития, на них воздействуют в сущности одинаковые факторы, вынуждающие к одинаковым действиям. По сути конечная цель прогрессивного поступательного движения во времени – достижение христианского идеала всеобщего благоденствия и добра. Историк считал, будто бы история каждого народа имеет два этапа развития: в первый, младенческий этап, во главе народов стоят семьи и роды, то есть родовые отношения; в этот период преобладают чувства, как у ребенка, начинающего познавать мир, но не владеющего его законами, и события этого этапа складываются под влиянием эмоций, но не разума; во второй этап, зрелый, возникает государство с его законами, поскольку теперь преобладают уже не чувства, а мысли или идеи, поэтому отдельные личности перестают уже играть такую важную роль, они лишь более-менее удачно исполняют требования времени, приходя к власти, они вынуждены выполнять некие необходимые для развития страны действия, и на самом деле ни у кого из них нет абсолютной власти, поскольку они уже не могут действовать, исходя из одних только чувств, все их действия определены необходимостью.

«Произвол одного лица, – писал он, – как бы сильно это лицо ни было, не может переменить течение народной жизни, выбить народ из его колеи».

Забавно, но даже существование государства, которое громили Герцен (как негодное) и Бакунин (как всегда негодное), он рассматривал как великое благо для зрелого народа, потому что только законы государства могут оградить народ от своеволия правителей и аристократов, то есть государство скорее воспринималось им как народовластие (чего, конечно, в русской истории не было). Именно государство, по Соловьеву, держит в узде амбиции сановников и царей, заставляя их действовать в интересах народа и решать задачи, необходимые для жизни народа. В истории каждого народа на том или ином этапе развития выступает как необходимая одна какая-то идея, и пока она не будет исполнена, не начнется новый период. Однако народ в истории всегда выдвигает своих лидеров, проводников одной ведущей идеи, сам он при этом кажется незаметным, следов не оставляет, но можно понять, какова была задача и каким способом решалась, если рассмотреть этот «народный заказ» через призму того или иного вождя – царя, государственного деятеля или даже мятежника. Поэтому-то он и говорил, что «нет возможности иметь дело с народными массами, она (история. – Автор) имеет дело только с представителями народа…»

Это одна из причин, почему Соловьев много внимания уделял личности исторических персонажей, пытаясь разглядеть в них тот самый «народный заказ». Народ у него, как в трагедии Пушкина «Борис Годунов», находится где-то в темноте, за задником сцены, он безмолвствует. Но царь, князь или мятежник говорят вместо этого молчаливого персонажа в потемках сцены. К тому же действия народа определяются борьбой между двумя силами: одна стремится вести вперед, к цели, другая, косная, желает остановить прогресс.

Соловьев считал, что ведущая прогрессивная цель – это идеалы христианского мировоззрения (они по сути и вправду неплохи, недаром автор двенадцатитомной биографии Христа назвал того первым социалистом), но достичь этой цели не дает то, что батюшки именуют грехами, а историки – ограниченностью человеческого материала. Вот и получается, что вместо победоносного шествия к всеобщему благоденствию народы воюют за балтийский берег или штурмуют Казань. Но даже решение такой вроде бы не совсем связанной с христианскими идеалами задачи все же продвигает народ еще на крохотный шажок вперед. Шажок за шажком наиболее длительная и важная задача оказывается решенной, тогда завершается один период в истории и начинается другой. В связи с этим Соловьев объяснял, что разделить русскую историю на периоды можно лишь условно, а не как Карамзин на Древнюю, Среднюю и Новую. Напротив, нужно «не делить, не дробить русскую историю на отдельные части, периоды, но соединять их, следить преимущественно за связью явлений, за непосредственным преемством форм не разделять начал, но рассматривать их во взаимодействии, стараться объяснить каждое явление из внутренних причин, прежде чем выделить его из общей связи событий и подчинить внешнему влиянию…»

Условно он разделил историю России на четыре эпохи: от Рюрика до Андрея Боголюбского, то есть самую раннюю эпоху, когда главенствовали родовые отношения и народ переживал время «эмоций»; от Андрея Боголюбского до Романовых, когда создавалось государство (в том числе эту эпоху можно еще разделить на три: от Андрея до Ивана Калиты, период борьбы родовых отношений с государственными и победы последних; от Калиты до Ивана Третьего, или период централизации вокруг Москвы; от Ивана Третьего до Романовых, период полной и безоговорочной победы государственности); от Михаила Романова до середины XVIII века, когда Россия достаточно «повзрослела», чтобы вступить в союз с западными странами; от середины XVIII века до отмены крепостного права в 1861 году, когда страна избавилась от многовекового наследия прошлого, то есть период новой истории. Предшествовавшие Соловьеву историки делили прошлое страны на гораздо более мелкие этапы, в целом – по княжениям и царствиям. Соловьев «укрупнил» эти периоды, перешел от частных задач и событий к более широкому и масштабному полотну, показывающему начало вопроса, ход решения, итог. И история сразу же перестала быть просто чередой княжений и царствований, а наполнилась смыслом. Сегодня мы к этому давно привыкли. Во времена Соловьева такой подход к периодизации истории был революционным. Впрочем, это слово Соловьев не любил. Он считал, что революции никуда не продвигают народы, а только отвлекают внимание от насущных проблем. Движение по пути прогресса должно быть постепенным, поступательным, а революционные события происходят рывками, что для плавного и полноценного течения истории неприемлемо. Точно так же, как к революции в материальном мире, он относился и к резкой смене научных взглядов.

«Жизнь имеет полное право предлагать вопросы жизни, – писал он, – но польза от этого решения для жизни будет только тогда, когда, во-первых, жизнь не будет торопить науку решить дело как можно скорее, ибо у науки сборы долгие, и беда, если она ускорит эти сборы, и, во-вторых, когда жизнь не будет навязывать науке решение вопроса, заранее уже составленное вследствие господства того или другого взгляда; жизнь своими достижениями и требованиями должна возбуждать науку, но не должна учить науку, а должна учиться у нее».

Грубо говоря, для науки, если иметь в виду сбор фактического материала, это хорошо, поскольку не позволяет подгонять факты под новую теорию, а заставляет выводить новую теорию или новое правило согласно имеющимся фактам. В жизни, конечно же, революции происходили без всякого спроса у Соловьева. Россия, которая тоже находилась уже в преддверии революционной ситуации, поступательным путем Соловьева не пошла. И понятно, что сторонники радикального решения наболевших вопросов к трудам Соловьева относились прохладно. Но при всей холодности из-за расхождения во взглядах на возможность изменить жизнь одним махом труды эти они читали. Сами подумайте, кого они могли бы еще читать? Не Карамзина же, с умильным выражением лица созерцавшего своих высокорожденных героев? И не Татищева же, языка которого не понимали? А Ключевскому в год смерти Соловьева было еще 38 лет, и он только-только начинал работу над своей «Историей».

Начиная свою «Историю», Соловьев сразу же обращал взгляд к разноплеменному составу будущей страны и особенностям рельефа Восточно-Европейской равнины. Он сетовал, что западным странам гораздо больше повезло с рельефом, где существовали естественные границы между районами, потому легче и быстрее создавались нации, ограниченные природными рамками. В России же таких разделов практически не было, племена могли легко перемещаться, и централизовать их и выкристаллизовать из родового строя государственность и нацию оказалось гораздо сложнее. Нация произошла в результате племенного смешения. Соловьев был убежденным сторонником арийской доктрины (тут не имеется в виду нацистская теория Третьего Рейха!), арийцами он считал славян. И его государственное объединение ариев – это объединение всех славянских племен. В его время, когда русско-турецкие войны анонсировались как войны за освобождение славян от турецкого ига, это была тема актуальная. Историк искренне верил, что славянам-ариям будет лучше жить в одном славянском государстве, чем под властью турок. Видимо, он верил, что, в конце концов, славяне выполнят свою историческую задачу, то есть сольются в единую братскую семью. Наши уже советские политики в этом плане действовали точно таким же способом, что и царские генералы, – они тоже стремились объединить всех славян и даже сумели их объединить почти на полвека, пусть и не в единое государство, но в страны СЭВ, подконтрольные Москве. Знал бы Соловьев, что за святое объединение ждет его братьев-славян, может быть, не высказал бы своей заветной мечты о добровольном единении славянских ариев!

Как бы то ни было, но в единении разрозненных славянских племен на Восточно-Европейской равнине он видел только благо. Именно здесь были основаны первые княжества, начался переход от родовых отношений к более прогрессивным, государственным. Все время Киевской Руси Соловьев вовсе не считал государственным. Для него это было время торжества родовой собственности и родовых отношений. Вся днепровская земля оказалась во владении одного рода – Рюриковичей, которые, тем не менее, никакого государства не создали. Напротив, с потомков Ярослава начались страшные междоусобные войны, которые разрушали землю и не могли ничего дать. Современные историки находят в Киевской Руси все признаки государственности, Соловьев их в упор не видел. Он скрупулезно изучил генеалогию князей и летописные события и пришел к выводу, что, хотя там существовали города, государства как такового не имелось. Неспособность к созданию государства он выводил из особенностей южного характера (осевшие на юге варяги-Рюриковичи быстро утратили свой северный потенциал) – мягкая природа, хорошие земли, удачные для торговли места выработали характер ленивый, вспыльчивый, незаконопослушный, то есть совершенно не приспособленный к образованию государства. Вот это существование общей родовой собственности и нежелание упорно трудиться и помешали киевлянам начать сбор земель и создание государства. Потому Киевская Русь и погибла. Пришел Чингисхан – и погибла. А северо-восточная новая земля – напротив.

Стимулом к ее объединению как раз и стало иноплеменное нашествие из Сибири войск Чингисхана. Пока страна находилась под вражеским игом, в ней вызревала необходимость стать сильной, родилась и упрочивалась государственность, Москва стала стягивать вокруг себя славянские земли, началась колонизация не заселенных славянами территорий. На протяжении всего этого периода рождения русского государства происходила борьба между «лесными», то есть славянскими, и «степными», то есть тюркоязычными народами. И если Лев Николаевич Гумилев видел наших предков детьми Великой Степи, то Сергей Михайлович Соловьев их видел детьми Великого Леса. По Соловьеву, Великий Лес, в конце концов, победил Великую Степь.

Соловьев даже объяснял, почему жители глухого северо-восточного угла смогли объединить все земли и справиться с Великой Степью. Самой природой они были подготовлены к такому подвигу. Лес закалил их, научил выживать в самых трудных и гибельных условиях, он же помог им прятаться от врагов, наращивать капитал и силы, и в конце концов возмужавший северо-восток справился с поставленной задачей – то есть родил Московское царство.

«Народонаселение с таким характером в высшей степени способно положить среди себя крепкие основы государственного быта, подчинить своему влиянию племена с характером противоположным», – сделал вывод Соловьев.

Иными словами, северо-востоку было назначено свыше родить государство и начать расширяться, колонизуя земли на юге, севере и востоке. Даже в самой особенности восточно-европейской равнины он видел ее предназначение: стать землей единого государства, поскольку на этой равнине нет разделяющих ее гор, и лежит она, ровная и обширная, от Балтийского и Белого морей на севере до Черного и Каспийского на юге. Только на востоке, за Волгой, начинается Уральский хребет. Но освоение и присоединение Сибири – это уже более поздняя эпоха. Совершенно искренне Соловьев считал, что жители этой восточно-европейской равнины спасли Западную Европу от монгольского вторжения. Россия, говорил он, никогда не вела захватнических войн, только освободительные: «отстаивалось не материальное благосостояние… но независимость страны, свобода жителей…» Так было во время половецких набегов, так было во время набегов дикой Литвы, так было во время рыцарских рейдов, так было и во время монголов. Правда, наряду с вышеназванными врагами Соловьев указывал еще одного, очень вредного и очень неприятного – казаков. Только разумная политика, заставившая Хмельницкого «передаться» под руку Москве, положила конец этим южным войнам.

Соловьев не оправдывал крепостное право, но пояснял, что иного способа упрочить государственность и накормить народ просто не было. Он говорил, что на столь обширной территории возможна одна лишь организация рационального хозяйства – поместная. Поместья давались служилому дворянскому сословию, но без насельников эти земли ничего не значили, поскольку их требовалось обрабатывать. Был только один способ удержать людей на дворянской земле – закрепостить. Прикрепленные к земле и хозяину люди не могли теперь уйти куда глаза глядят. Они вынуждены были смириться. Так на несколько веков установилось крепостное землевладение. В том веке, когда со свободными крестьянами произошла такая неприятность, заключает он, иначе и быть не могло: государство, дав земли, должно было дать и работников, поскольку иначе дворянин не мог служить, то есть не мог выполнять своей государственной работы. И для средневековья это было явление прогрессивное, оно помогло укрепить силы государства. Эта участь не миновала и посадских горожан, которые «под смертной казнью должны были сидеть, работать и платить ратным людям на жалованье, кормить воеводу». Странно, но он не видел разницы между положением посадских людей и крепостных крестьян! И вовсе не считал крепостное право злом, во всяком случае в XV–XVII в. В родном XIX веке он был вполне нормальным либерально настроенным человеком и искренне желал, чтобы крепостной кошмар завершился. Объяснение этому он тоже видел простое: крепостное право мешает прогрессивному поступательному движению общества, но уничтожить этот порок развития нельзя снизу (то есть революционным путем), а можно только сверху, реформами. И когда таковая отмена случилась в 1861 году, он ее горячо приветствовал.

Русское государство успешно развивалось от единодержавия к самодержавию, становясь из Великого княжества Царством, а затем Империей. Этому государству удалось сломить самовластие князей, отменить удельную систему, изъять власть из рук бояр. В этом он видел прогрессивное значение царствования Ивана Грозного. Опричнину, в отличие от других историков, он считал не позором XVI века, не кошмаром, а слишком радикальным, но благим для упрочения государственности решением царя. Подводя итог своим размышлениям по поводу опричнины, он сказал, что таким способом при Иване Грозном происходила борьба старого с новым.

Новое победило.

Ивану удалось полностью разрушить родовые отношения и создать государственные, и теперь на очередь выходила задача сближения со странами Западной Европы. Эту задачу выполнил другой царь – Петр Великий.

«Бедный народ, – писал Соловьев, – осознал свою бедность и причины ее чрез сравнение себя с народами богатыми и устремился к приобретению тех средств, которым заморские народы были обязаны своим богатством». Народ выдвинул своего вождя – Петра Алексеевича, который провел необходимые реформы, выиграл Северную войну, закрепился на Балтийском море, возвел новую столицу – своего рода символ создания современного сильного государства. Реформы Петра он считал разумными, необходимыми и плодотворными. Благодаря этим реформам Россия заняла достойное место среди других стран и стала влиять на европейские события. В этом историк видел достоинства разумно построенного Петром государства. Время Петра, реформы, связь тогдашней русской жизни с западными событиями так его интересовали, что отрезок времени в полстолетия занял у Соловьева целых четыре тома! Он считал, что для благополучия государства необходимо было и далее следовать путем Петра, развивая и усовершенствуя его реформы, приближая русский быт к западному, но в то же время он обращал внимание, что при этом не стоило безоглядно приглашать на службу иностранных граждан, русские должны «дорасти» до уровня иностранцев, чтобы успешно с ними конкурировать. Однако после Петра произошел откат назад, и только через длительное время удалось вернуть страну в русло петровских реформ. В культурном отношении страна все равно отставала, поэтому главной задачей Екатерины Великой стало уничтожение культурного разрыва между Россией и западными странами. Именно поэтому императрица в основном делала упор не на усовершенствование материальной стороны жизни, а на развитие науки и искусства. Так примерно видел Соловьев поступательное движение русской истории с IX века до 1774 года, на котором его повествование оборвалось.

Если бы ученый прожил дольше, он бы, несомненно, довел свой труд до современности, однако «екатерининский» том оказался последним. Это ничуть не умаляет заслуг Соловьева. Он сделал все, что мог, даже более, чем мог. Работоспособность у него была удивительная. Мало того, что он издавал в год по тому, он еще и преподавал, и занимался административными делами Университета, находил время на общение с детьми (а их было много – восемь человек) и женой. Его современник, Безобразов, тоже историк, так описывал привычный распорядок дня Соловьева: он —

«…известен был как самый аккуратный профессор в университете. Он не только не позволял себе пропускать лекций даже при легком нездоровье или в дни каких-нибудь семейных праздников, но и никогда не опаздывал на лекции, всегда входил в аудиторию в четверть назначенного часа минута в минуту, так что студенты проверяли часы по началу соловьевских лекций… Он вставал в шесть часов и, выпив полбутылки сельтерской воды, принимался за работу; ровно в девять часов он пил утренний чай, в 10 часов выходил из дому и возвращался в половине четвертого; в это время он или читал лекции, или работал в архиве, или исправлял другие служебные обязанности. В четыре часа Соловьев обедал и после обеда опять работал до вечернего чая, т. е. до 9 часов. После обеда он позволял себе отдыхать; отдых заключался в том, что он занимался легким чтением, но романов не читал, а любил географические сочинения, преимущественно путешествия. В 11 часов он неизменно ложился спать и спал всего 7 часов в сутки».

А утром, пробудившись на рассвете, снова принимался за работу. Изо дня в день. Из года в год. Даже в последний год, когда он чувствовал себя очень плохо, историк держался своего расписания. В последнее десятилетие жизни он чувствовал себя обиженным и ущемленным: после того, как он поднял голос в защиту права самоуправления родимым Университетом, реакционные профессора выжили его из Университета, историк сам подал прошение об отставке с поста ректора. Кроме «Истории Государства Российского» не осталось у него тогда ничего. С мыслями об «Истории» он закрывал глаза, с мыслями о ней пробуждался. Так он совершил свой трудовой подвиг. Согласны мы с ним или не согласны, но он сделал воистину великое дело! Можно сказать, он всю свою жизнь отдал музе Клио и создал для русских людей одно из лучших произведений по родной истории.

Между прочим, тайна «Истории Государства Российского» озвучена в самом названии. Это действительно история Государства, показанная через события, тексты и факты. Главное действующее лицо этого сочинения – Государство. Нас проводят через события и показывают персонажей, чтобы мы получше присмотрелись и разглядели, что же такое это Государство, как оно возникло, как росло, как крепло, как в конце из него, зачаточного, крохотного, слабого, образовалась могучая держава, по размеру – воистину третий Рим. Поэтому, если Соловьев хвалит своего героя, Государство, не стоит ему за это пенять – это его герой. Он к этому герою и так старается относиться как можно более объективно. Он знает его успехи и его провалы, его национальные особенности и его заскоки, его силу и его слабость, и повествует он именно об этом растущем организме, которому для насыщения нужно много человеческого мяса, а для утоления жажды – много человеческой крови. В этом плане я вовсе не разделяю нежность к герою Государству, я его нередко попросту ненавижу, но если мне суждено свести

29 томов Сергея Михайловича Соловьева в один незначительный томик, то уж извините, мне придется говорить об этом монстре-Государстве словами ученого, и лишь изредка, в крайнем случае, я рискну высказать собственное мнение или мнение современных исследователей. Но вот что я вам гарантирую, так это включение в текст отрывков из средневековых книг и манускриптов, потому что нельзя просто читать историю по Соловьеву, лучше читать ее с Соловьевым по старинным летописям, хроникам и запискам. Именно так мы с вами и поступим: будем читать реальные тексты и внимать размышлениям историка Соловьева.

Часть первая: Киевская Русь (XI–XII века)

Концепция речных систем

Территория славян в IX веке

Первый вопрос, который всегда задает любой историк, начинающий описание событий в своем государстве, это вопрос происхождения самого народа. На вопрос «откуда есть пошла Русская земля» историк Соловьев отвечал просто: от обитавших на огромной восточно-европейской равнине многочисленных славянских племен. Со времен Геродота, впервые описавшего племена этой равнины, указывал историк, здесь многократно сменились народы, однако ход событий, тем не менее, всегда подчинялся природным условиям.

«Однообразие природных форм, – пояснял он, – исключает областные привязанности, ведет народонаселение к однообразным занятиям; однообразность занятий производит однообразие в обычаях, нравах, верованиях; одинаковость нравов, обычаев и верований исключает враждебные столкновения; одинакие потребности указывают одинакие средства к их удовлетворению; и равнина, как бы ни была обширна, как бы ни было вначале разноплеменно ее население, рано или поздно станет областью одного государства: отсюда понятна обширность Русской государственной области, однообразие частей и крепкая связь между ними».

Иными словами, сама природа диктовала, как должна сложиться судьба племен, оказавшихся на бескрайней лесистой равнине. Можно сказать, что эта природа требовала создания именно такого государства, которое в результате и получилось.

С юго-востока эта равнина граничила с неспокойными кочевыми племенами, приходившими постоянно из Азии и господствовавшими по берегам Волги, Дона и Днепра. Эти кочевники довольствовались набегами, не оседая на равнине. Но для того, чтобы совершать набеги, нужно иметь тех, на кого их совершать. Таковыми были пришедшие с запада славянские земледельческие племена, которые нашли себе новые богатые земли и осели на Днепре. Эти племена все время порывались расширить свои владения далее на восток, но там их встречали кочевники, поэтому очень долго славяне компактно жили в районе Днепра, понемногу отвоевывая земли на востоке. И это медленное завоевание востока тянулось веками, пока, в конце концов, славянам не удалось закрепиться в волго-вятском междуречье и создать там новый и очень сильный центр, способный противостоять кочевникам. Кроме азиатских кочевников славянским племенам на протяжении всей истории сильно мешали и собственные мятежники, уходившие в привольные южные степи, чтобы жить по собственному пониманию – то есть совершать дерзкие вылазки, грабить купцов, захватывать в плен и вести вполне разбойный образ жизни.

«Вследствие этого южные степные страны России по течению больших рек, – писал историк, – издавна населялись козацкими толпами, которые, с одной стороны, служили пограничною стражею для государства против кочевых хищников, а с другой, признавая только на словах зависимость от государства, нередко враждовали с ним, иногда были для него опаснее самих кочевых орд. Так Россия вследствие своего географического положения должна была вести борьбу с жителями степей, с кочевыми азиатскими народами и с козаками, пока не окрепла в своем государственном организме и не превратила степи в убежище для гражданственности».

Так что у будущего государства Российского было два врага: иноземные захватчики и казаки. Когда государство набрало силу, оно смогло обезопасить себя от врагов и в то же время приручило казаков, поставив их на государственную службу.

Но вернемся к началу времен. Славянские племена, расселяясь по восточно-европейской равнине, селились по берегам крупных рек. При движении с запада на восток и с юга на север они столкнулись с финскими племенами. Столкновение, как говорит Соловьев, было мирным. Он считает, что земля, куда пришли славяне, никому не принадлежала. Так что скоро финские и славянские племена стали соседями, а затем финские племена ославянились.

«В начале нашей истории, – пишет он, – мы видим, что славяне и финны действуют заодно; каким образом ославянились финские племена – меря, мурома, каким образом Двинская область получила русское народонаселение и стала владением Великого Новгорода? – все это произошло тихо, незаметно для истории, потому что здесь, собственно, было не завоевание одного народа другим, но мирное занятие земли, никому не принадлежащей».

Забегая вперед, ученый добавляет, что и заселение Сибири, огромной территории до Тихого океана, тоже было исключительно мирным, ознаменованным разве что незначительными стычками. Поэтому, по его мнению, нужно говорить не о завоевании новых земель, а о колонизации, то есть расселении народа и расширении государства:

«…В русской истории мы замечаем то главное явление, что государство при расширении своих владений занимает обширные пустынные пространства и населяет их; государственная область расширяется преимущественно посредством колонизации: господствующее племя – славянское – выводит поселения свои все далее и далее в глубь востока».

Далее историк добавляет сакраментальную фразу: «…Всем племенам Европы завещано историею высылать поселения в другие части света, распространять в них христианство и гражданственность; западным европейским племенам суждено завершать это дело морским, восточному племени, славянскому, – сухим путем».

Это уж воспринимайте согласно собственным воззрениям на бремя белого человека! Но для XIX столетия такая точка зрения была общепринятой. Сегодня от подобного восклицания мы отшатываемся, как от кошмара, но в мирном XIX веке, когда Англия была владычицей морей и владела Индией, российское государство вовсе не считало себя агрессором и узурпатором, владея всей Сибирью, Средней Азией, Прибалтикой, Польшей, Молдавией и Аляской. Для Соловьева такое расширение государства было вполне закономерным и естественным процессом. Да и что говорить о преданном самодержавию Соловьеве. Даже его лучший ученик Ключевский, перечисляя народных представителей на одном из собраний XIX века, именует туземных сибирских князьков не иначе как «зверьки». А уж не в пример Соловьеву Ключевский был полнейший демократ. Как видите, современное понимание колонизации как государственной гнуси весьма расходится с либеральным мнением середины XIX века! Так что и читать Соловьева нужно в этом плане с поправкой на время: иначе вы случайно решите, будто читаете труд черносотенца или расолога, хотя это было всеобщее имперское мнение, и тут Соловьев никоим образом не выделялся. Вот теперь и задумайтесь. Может быть, то, в чем большевики обвиняли царскую Россию (хотя сами оказались даже хуже), было правдой – я говорю об имперском шовинизме? Милый либеральный профессор Соловьев тоже разделял имперские амбиции. Смотреть на «мирную колонизацию» с точки зрения «зверьков» он даже и не пробовал!

Всю силу будущей русской нации и особенности ее сложения историк видел в реках. Еще Геродот ведь писал, что «в Скифии нет ничего удивительного, кроме рек, ее орошающих: они велики и многочисленны». Именно реки и дали основу будущей русской земле. Вся эта страна, по Соловьеву, представляла собой обширную речную сеть, идущую с юга на север и с запада на восток, по этим рекам и селились первые славянские племена. Границы рек определяли в сущности и границы будущих княжеств.

«По четырем главным речным системам, – пояснял Соловьев, – Русская земля разделялась в древности на четыре главные части: первую составляла озерная область Новгородская, вторую – область Западной Двины, то есть область Кривская, или Полоцкая, третью – область Днепра, то есть область древней собственной Руси, четвертую – область Верхней Волги, область Ростовская».

Новгородская земля

В этом плане особенное положение занимала Новгородская земля, которая граничила с Западом и не могла не принять в себя и некого западного элемента. И наиболее важным для русской истории элементом были балтийские варяги. Славянам удалось закрепиться в районе Новгорода, где позже возник и город, но на берегах Балтики осесть они не смогли, даже первоначально не сумели удержать местечко при слиянии Волхова с Ладожским озером.

«Если даже предположим, – развивал далее свою мысль Соловьев, – что Ладога существовала до прибытия Рюрика, то она находилась не при самом устье Волхова, и это положение ее показывает со стороны славян какую-то медленность, боязливость приблизиться к озеру Нево. Что касается реки Невы, то начальный летописец считает ее не рекою, а устьем озера в море;

Нева долго текла в дикой независимости, и короткий бег ее долго был свидетелем упорной борьбы между двумя народами – русскими и шведами. Русским удалось во время этой борьбы утвердиться на третьем важном пункте великого пути – при истоке Невы из Ладожского озера, где был построен Орешек; но потом эта крепость была уступлена шведам; Петр Великий взял ее снова и назвал Ключом-Городом (Шлиссельбургом); наконец, Петр успел овладеть течением Невы и укрепился на последнем, самом важном пункте озерной системы в начале великого водного пути, – именно при устье Невы в море, где основал Петербург».

Иными словами, славяне легко взяли под контроль и присоединили южные, юго-западные и северо-западные земли, но даже сильному Новгороду не удалось укрепиться на берегах Балтики, шведы оказались серьезным соперником, они и держали Балтику до эпохи Петра. Это удивительно, но и на самом деле все так и было: Новгород владел огромной территорией вокруг Балтики, но не на побережье. Для того, чтобы покорить районы вокруг Невы, где позже Петр возвел столицу Российской империи, потребовалось без малого 900 лет.

Граница новгородской земли с соседями тоже проходила по рекам: на юге граница со Смоленским и Полоцким княжеством лежала по волоку, то есть по сети рек, которые использовались для перехода из бассейна Ильменя в Западную Двину, на востоке такой границей с Владимирским и Суздальским княжествами был волок в верховья Волги, по речке Медведице, а поскольку восточная граница была обширная, то по всей ее длине существовало множество подобных волоков – Торжок, Волок-Ламский, Бежецк, за которыми начиналась уже Ростовская земля, новгородские фактории лежали и далеко на восток от других русских земель – на Онеге, Северной Двине и далее до самого Уральского хребта. И везде границы Новгорода обозначались волоками. На западе граница долго шла по границе псковских земель, союзной Новгороду республики, которая входила в состав новгородской практически до XIV века. Славяне-новгородцы поделили земли с финнами по такому принципу: низменные места достались финнам, возвышенности – славянам. Правда, земледелие на новгородских землях оказалось не слишком продуктивным, даже на возвышенностях, так что, в конце концов, они открыли для себя другой путь существования: стали торговать. Благодаря разветвленной системе рек и озер это оказалось куда как более доходным предприятием. О том, что с хлебопашеством в северной новгородской земле было плохо, говорит такой факт, что жителям республики приходилось закупать хлеб в низовских землях, то есть в южных к Новгороду районах, где образовывалось свободное зерно на продажу. В то же время Новгород быстро стал важным центром торговли всей северной Руси с Западом. Но торговые западные города лежали от Новгорода далеко, а низовские, московские земли – рядом. И, как говорит Соловьев, «сама природа не позволяла Новгороду быть долго независимым от Восточной Руси», откуда город получал свой хлеб.

Соловьев не считал, что описанный летописцами путь из варяг в греки когда-либо существовал и новгородцы ходили из своего города до Константинополя.

И в этом он был прав. Путь, ведущий от Новгорода на юг, кончался бассейном Ильменя. Известно, что был некий волок между Ловотью и Днепром, историк восстанавливал этот волочный путь таким образом: сначала по речке Сереже, «до тридцативерстного волока к Желну на реке Торопе, потом вниз Торопою до Двины, Двиною к устью Косопли (Каспли) и этою рекою вверх до озера Касплинского и волока при Гавринах в Порецком уезде с переездом по суше тридцати верст». Для груженых торговых судов – перемещение немыслимо тяжелое, если не безнадежное. Но вот князья-завоеватели из скандинавов могли пройти такой путь с войском, перетаскивая военные дракары. И они не могли миновать Полоцкой области, где благополучно осели, так же как и в Новгороде, поставили городки и закрепились в верхнем и среднем течении Западной Двины.

Полоцкая земля

Именно в этой земле и образовалось соседнее Пскову и Новгороду Полоцкое княжество – нередко союзник, нередко враг. Однако верховья Западной Двины Полоцкому княжеству не принадлежали: за эти верховья шли постоянные войны, начиная с потомков Изяслава Владимировича и его брата Ярослава, то есть между князьями полоцкими и южными. Почему? Да потому, что путь «из варяг в греки», то есть из Новгорода в Черное море, шел по речке Торопа, где далее появилось Торопецкое княжество. Этим торопецким путем владели Ярославичи. За речку Торопу и верховья Двины Ярослав отдал полоцкому князю Брячиславу Витебск и Усвяты. Торопецким княжеством владели потом Мстиславы торопецкие, которые служили посредниками между новгородской землей и южной Русью. На востоке граница Полоцкого княжества шла по Двине, на юге – по Днепру, на западе – по Неману. Чуть южнее Полоцкого княжества лежало Минское, сосредоточенное на берегу Днепра. Получив Новгород, покорив Полоцк, варяжские дружины следом взяли Минск – очередной рубеж при движении к югу. Рассматривая «Повесть временных лет», то есть «Начальную летопись», Соловьев указывал, что на берегах Днепра в районе Минска жило племя дреговичей, о покорении которых нет в ней ни слова, следовательно, племя было покорено еще во времена Рюрика, до похода Олега на Киев. И заняты эти земли были «полоцкими державцами», почему летопись о покорении дреговичей и молчит. И борьбой за Двину и беспрепятственный пропуск на юг, собственно, и объясняются войны киевских князей с Полоцком, а также известный факт захвата Владимиром Святым дочери Рогволода и уничтожения остального его семейства. В конце концов земли Полоцка и позднее Минска были возвращены прежним владельцам, но припятские земли так и остались во владении южных Ярославичей. Поскольку полоцкие и минские земли плодородны в той же степени, что и новгородские, это рано обратило их обитателей к более сподручному труду – то есть к торговле. Полоцк, как и Новгород, стал одним из центров торговли с Западом, благо что он лежал еще ближе к зарубежной Европе, чем Новгород. Так что Полоцк, Витебск и соседний Смоленск тоже развивались как торговые города. Торговали они с «заморскими», то есть западными странами. Западнее Полоцкого княжества за Неманом лежали литовские земли, которые служили буферной зоной между Русью и Польшей. Польша, лежавшая по Висле, в свою очередь служила буфером между Литвой и немцами. Ятвяги и литовцы, пишет историк, спаслись от немецкого завоевания в лесах и болотах, они «долее всех своих соседей сохраняли дикость первоначального быта, они набегали на окрестные страны, но сами были недосягаемы в своих неприступных природных укреплениях». Эти дикие леса приняли также и бежавших от немцев пруссов. Существование разветвленной речной системы в Литве и Польше историк считал очень важным фактором, определившим отношения между Русью и соседями: благодаря системе волоков из русских речек в литовские и затем в польские Русь не была изолированной, она поддерживала отношения с западом. Скажем – со славянским западом.

Днепровская земля

Зато на юго-западе располагалась собственно Древняя Русь. То есть Днепровская Русь, включающая княжества Киевское, Переяславское, Черниговское, Смоленское, Волынское, Туровское. Здесь уж точно находился путь из варяг в греки – великая река Днепр. Этот осевой путь историк считал необычайно важным, поскольку он связывал далекий северо-запад и юго-восточную Европу: первый дал правящих князей, Рюриковичей, вторая – правящую церковь, православное христианство. А кроме того, именно Днепру были обязаны славянские племена развитием городов и торговли. Однако, что характерно, устье Днепра Киеву не принадлежало, то есть как речь заходила о выходе к морю, Балтийскому или Черному, оказывалось, что у этого выхода есть иной хозяин. Так что задачей русского государства с первых же веков стало продвижение на берега морей, чтобы там укрепиться и сделать эти земли своей территорией. Так что по Соловьеву выходит, что русская государственность распространялась, грубо говоря, по рекам – от верховьев к устьям, то есть от центра к морям.

Однако Соловьев считал, что южные земли никак не могли стать центром русской государственности. Объяснял он это географическим положением южной Руси. Северо-восточные земли для государственного ядра подходили куда как лучше. Но вся древняя русская история творилась на южных землях, это была своего рода репетиция будущего величия лесного северо-востока. Оставим это мнение на совести историка. Киевскую Русь он государством не считал. В Киевской Руси вызревал северо-восток, уничтожались родовые отношения. Рассматривая географию и речные системы юго-запада, он писал:

«Древнюю Русь в самом тесном смысле этого слова составляла страна около Киева, на западном берегу Днепра, земля полян. Область Киевского княжества в первоначальном виде, как досталась она Изяславу I, заключала в себе земли полян, древлян и отчасти дреговичей; естественными и приблизительными историческими границами его были: к востоку – Днепр; к северу – водораздел между речными областями, собственно Днепровскою и областью Припяти, потом водораздел между областью Припяти и Немана; к западу – водораздел между Западным Бугом и Вислою; к югу – сначала водораздел между областью Припяти, Днестра и Буга, потом – река Рось, по которой начиная с XI века видим уже военные поселения, зерно козачества. Почему река Рось служила в древности южною границею и Киевского княжества, и всех русских областей, это объясняется также природою: к югу от этой реки, в южной части нынешней Киевской губернии, почва принимает уже степное свойство, луга здесь степные. Область княжества Владимиро-Волынского заключала в себе землю бужан (славянского племени, жившего по Западному Бугу) и принадлежала, с одной стороны, к системе вислинской, а с другой, чрез притоки Припяти, к днепровской, посредничала между Русью и Польшею. Это положение Владимиро-Волынской области на отдельной от Днепра речной системе объясняет отчасти, почему Волынь отделяется от собственной Руси и вместе с Галичем образует особую систему княжеств, отдельность речной системы объясняет также и раннюю особность Галицкого княжества, лежащего по вислинской и днестровской системам. На восточной стороне Днепра притоком последнего, Десною, привязывалась к Киевской области и область Черниговская, лежащая по Десне и ее притокам. Тщетно князья хотели делить Русь Днепром на две отдельные половины – Десна привязывала Чернигов к Киеву так же крепко, как и родовые отношения Святославичей и Мономаховичей; тщетно потом польское правительство хотело разделиться Днепром с Москвою, это деление было кратковременно. Река Сейм, приток Десны, привязывала к Чернигову область Курскую. На южной оконечности нынешней Черниговской губернии находится возвышенность, дающая начало рекам, изливающимся отсюда в Полтавскую губернию, Трубежу, Супою, Удаю и Ромну; этот водоспуск в древности отделял область Черниговского княжества от области Переяславского. На верхнем Днепре, и, следовательно, в тесной связи с Киевом находилась область Смоленского княжества. Смоленск находился в области кривичей, которые сели на верховьях рек Волги, Днепра и Двины, из этого положения легко видеть важное значение Смоленской области, находившейся между тремя главными частями Руси – между областью Волги, Днепра и Двины, то есть между Великою, Малою и Белою Россиею; держа ключи ко всем этим областям, смоленские князья держат Новгород в зависимости от Южной Руси, стерегут Днепровье от притязаний северных князей, принимают самое деятельное участие в распрях последних с южными, являются главными деятелями в истории Юго-Западной Руси (с тех пор, как волынские князья обращают все свое внимание на запад), борются с Волынью и Галичем за Киев и во время этой борьбы крепко держатся связи с севером, с Новгородом и Волжскою областию».

Как видите, вся будущность юго-запада была заключена в речных системах. Даже войны за Смоленск, который переходил как красное знамя от Московии к Литве и от Литвы к Московии в более позднем времени, историк тоже связывал с системой водных путей. Почва в Смоленском княжестве, говорил Соловьев, не самого лучшего качества, в северной части княжества она так и вовсе не плодородная, зато речная система очень способствует торговле – то есть Смоленск тоже был городом сугубо торговым.

Волго-Окская земля

Но главное внимание Соловьев обратил на северо-восток, на будущие земли Московии. Они в качестве ядра наилучшим образом подходили для государства. Важное место он отводит Ростовскому княжеству, которое имело тесные связи с Новгородом. По Соловьеву выходило так, что на этих землях издревле жили финские племена, которые вместе с новгородцами сбросили «иго» неких первоварягов и призвали на княжение варяжских князей, дабы положить предел грабительским набегам и грабительской дани. Поскольку «Начальная летопись» ни словом не упоминает о завоевании этих финских народов, он делал вывод, что племена эти не только не были покорены славянами, но совместно принимали решение о призвании князей. Тесную связь Ростова с новгородцами он объясняет все теми же речными системами:

«Белоозеро связано с Ростовом водною нитью, эта нить есть река Шексна, которая вытекает из Белоозера и впадает в Волгу у нынешнего Рыбинска; Ростов же находится при озере Неро, из которого течет Которость, впадающая в Волгу при Ярославле. Варяги, овладевшие Белоозером, необходимо должны были спуститься вниз по Шексне к Волге, отсюда вниз по Волге до Которости и ею вверх до Ростова». Лежащие по Волге области и становятся истоком будущей государственности. Соловьев замечает, что «историческое деление Русской государственной области на части условливается отдельными речными системами, ясно, что величина каждой части будет соответствовать величине своей речной области; чем область Волги больше области всех других рек, тем область Московского государства должна быть больше всех остальных частей России, а естественно меньшим частям примыкать к большей – отсюда понятно, почему и Новгородская озерная область, и Белая, и Малая Русь примкнули к Московскому государству».

Такое «географическое» объяснение русской истории, конечно, в наши дни выглядит наивным и забавным, тем более что действительности оно не соответствует. Но в середине XIX века мнение Соловьева было почти что революционным. Ведь до этого география как фактор развития страны никак не учитывалась, самое большее, что делалось, так рассматривались взаимоотношения между отдельными княжествами. И принятие тех или иных решений, политика, которую эти княжества вели, объяснялись личными качествами князей. Соловьев попытался подойти к вопросу объективно. Эта объективность завела его в соперничество речных систем и природных особенностей русских земель. Так что не удивительно, зная развитие событий в нашей истории, он нашел объяснение, почему именно Москве было суждено начать объединительный процесс и породить государство. По поводу Москвы и ее географического чуда он говорит следующее:

«Что касается природы московского центрального пространства, то оно представляет обширную открытую равнину с умеренным климатом, эта равнина не везде равно плодородна и в самых плодородных местах уступает южным пространствам империи, но зато она почти везде способна к обработанию, следовательно, везде поддерживает деятельность, энергию человека, побуждает к труду и вознаграждает за него, а известно, как подобные природные обстоятельства благоприятствуют основанию и развитию гражданских обществ».

Вот так, не больше и не меньше.

Прочтешь и подумаешь, что Москва – это не дикий медвежий угол, как позднее считал Ключевский, а тот благодатный Эдем, откуда вышло все человечество. Историк живописует события из истории московской Руси, особенно напирая на то, что именно этим северо-восточным князьям приходилось бороться с разного рода варварами, будь то кочевники или своя, родная, околомосковская мордва. И в итоге «ядро» выходит полным победителем, справившись и с монголами, и с западной Литвой, и это «ядро» постепенно стягивает вокруг себя земли, соединяет их, утверждает на них единообразие закона и единую московскую власть. Укрепившись на всех речных системах и связав их между собой, Москва начинает подчинять и восточные речные системы, а вместе с оными и «малочисленные, разбросанные на огромных пространствах дикие народцы».

«Природа в удобстве водных сообщений, – делает Соловьев вывод, – везде дала предприимчивым русским дружинам средство с необыкновенною быстротою отыскивать новые землицы для приведения их под высокую руку великого государя, и скоро русские грани касаются берегов Восточного океана».

Такая вот славная получается у нас история речных систем, сама собой порождающая государство.

Природа, порождающая государство

Ведь что получается?

Южные князья ничего хорошего создать не могли, поскольку жили они в замечательно плодородном районе, где природа является не врагом, а добрым товарищем.

«Природа роскошная, – пишет ученый, – с лихвою вознаграждающая и слабый труд человека, усыпляет деятельность последнего, как телесную, так и умственную. Пробужденный раз вспышкою страсти, он может оказать чудеса, особенно в подвигах силы физической, но такое напряжение сил не бывает продолжительно».

Учитывая природу Приднестровья, можно только горько вздохнуть: не повезло южным князьям. Это из-за природы у них слабо трудились крестьяне, мысли в головах были праздные, а сердца вспыхивали от страсти, но на непродолжительное время. Словом, зря они перебрались из северного Новгорода в южный Киев, потому что расслабились и про государство не думали – усыплена у них была мозговая деятельность. Зато северо-восточные собратья поступили разумно, они перебрались в край, где «природа, более скупая на свои дары, требующая постоянного и нелегкого труда со стороны человека, держит последнего всегда в возбужденном состоянии», то есть пришлось им много думать, и додумались они до создания государства. Суровая действительность заставила этих северо-восточных князей выбрать единственно верный путь, и создали они, конечно, не такое праздное и свободное общество, как на юге: «среди природы относительно небогатой, однообразной и потому невеселой, в климате, относительно суровом, среди народа, постоянно деятельного, занятого, практического, чувство изящного не может развиваться с успехом; при таких обстоятельствах характер народа является более суровым, склонным более к полезному, чем к приятному; стремление к искусству, к украшению жизни слабее, общественные удовольствия материальнее, а все это вместе, без других посторонних влияний, действует на исключение женщины из общества мужчин, что, разумеется, в свою очередь приводит еще к большей суровости нравов». Если перевести это на более понятный язык, так общество, созданное на северо-востоке, окажется ближе не к патриархальной пасторали, а к функциональной казарме. Для государства оно, конечно, хорошо. Для человека, естественно, гадко.

Но разве Соловьев говорит о человеке, о его благе?

Нет, он говорит о государстве.

А благо государства разительно отличается от блага человека.

По страницам древних книг

Дунайский исход

Славяне, которые пришли на днепровские земли, были некогда выходцами из Азии. Они утратили воспоминания и о пути, который проделали, и о вождях, которые их вели. В силу того, что письменностью они не обладали, то они и не оставили никаких записей об этом великом походе. В более близкое историческое время они оказались на Дунае – об этом имеются свидетельства античных историков. На Дунае обстоятельства сложились так, что у славян оказалось немало врагов: с севера их теснили германцы, с запада – кельты, с юга – римляне, с востока – новые азиатские переселенцы, двигавшиеся на запад. Соловьев пишет, что в силу этих причин, то есть постоянных военных конфликтов, славянам пришлось искать путь для отступления. Единственное направление, куда они могли уйти, был северо-восток. «Начальная летопись» сохранила предание об этом переселении.

«Спустя много времени сели славяне по Дунаю, где теперь земля Венгерская и Болгарская. От тех славян разошлись славяне по земле и прозвались именами своими от мест, на которых сели. Так одни, придя, сели на реке именем Морава и прозвались морава, а другие назвались чехи. А вот еще те же славяне: белые хорваты, и сербы, и хорутане. Когда волохи напали на славян дунайских, и поселились среди них, и притесняли их, то славяне эти пришли и сели на Висле и прозвались ляхами, а от тех ляхов пошли поляки, другие ляхи – лутичи, иные – мазовшане, иные – поморяне. Так же и эти славяне пришли и сели по Днепру и назвались полянами, а другие – древлянами, потому что сели в лесах, а другие сели между Припятью и Двиною и назвались дреговичами, иные сели по Двине и назвались полочанами, по речке, впадающей в Двину, именуемой Полота, от нее и назвались полочане. Те же славяне, которые сели около озера Ильменя, назывались своим именем – славянами, и построили город, и назвали его Новгородом. А другие сели по Десне, и по Сейму, и по Суле, и назвались северянами. И так разошелся славянский народ, а по его имени и грамота назвалась славянской. Когда же поляне жили отдельно по горам этим, тут был путь из Варяг в Греки и из Греков по Днепру, а в верховьях Днепра – волок до Ловоти, а по Ловоти можно войти в Ильмень, озеро великое; из этого же озера вытекает Волхов и впадает в озеро великое Нево, и устье того озера впадает в море Варяжское. И по тому морю можно плыть до Рима, а от Рима можно приплыть по тому же морю к Царьграду, а от Царьграда можно приплыть в Понт море, в которое впадает Днепр река. Днепр же вытекает из Оковского леса и течет на юг, а Двина из того же леса течет, и направляется на север, и впадает в море Варяжское. Из того же леса течет Волга на восток и впадает семьюдесятью устьями в море Хвалисское. Поэтому из Руси можно плыть по Волге в Болгары и в Хвалисы, и на восток пройти в удел Сима, а по Двине – в землю варягов, от варягов до Рима, от Рима же и до племени Хамова. А Днепр впадает устьем в Понтийское море; это море слывет Русским, – по берегам его учил, как говорят, святой Андрей, брат Петра».

Мы ничего не знаем о том, какой враг изгнал славян с их дунайской земли, как, впрочем, не знаем из западных источников и самого имени «славяне». Римский историк Тацит называет их венедами (или венетами). Описывая новый для него народ, Тацит даже сомневается, к какой группе племен его причислить: с одной стороны, эти венеды народ суровый и воинственный, нравами похожий на сарматов, но в то же время образом жизни они отличаются от известных ему сарматов – не ездят в кибитках или на конях, а сражаются пешими и со щитами, к тому же они явно не кочевники – венеды строят дома и живут оседло как германцы. Так что, поразмыслив, Тацит причислил венедов к европейским народам. Историк VI века Иорнанд уже знает, что племя венедов разделилось на два – славян и антов. Первые поселились от верховья Вислы на восток до Днепра, а вторые – от Днепра до Днестра. Другой его современник знает венедов под именем споров, которое Соловьев трактует как сербов, а наши днепровские земли, по Прокопию, заселены на севере антами, а вокруг Азовского моря утургурами. Наша летопись знает белых хорватов, сербов и хорутан, которые, переселившись на Днепр, поменяли и свое имя: теперь они стали называться по местам и рекам, на которых осели: днепровские славяне получили имя полян, осевшие в лесах по Днепру – древлян, припятские славяне стали называться дреговичами, двинские, осевшие на речке Полота, – полочанами, занявшие берега Сулы, Сейма, Десны – северянами, севшие на Буге – бужанами (позже волынянами), а ильменские сохранили общее наименование – просто славяне (или словене).

Основание Киева

Самое сильное племя называлось полянами. Эти поляне и основали город Киев. По летописи, «поляне же жили в те времена отдельно и управлялись своими родами; ибо и до той братии (о которой речь в дальнейшем) были уже поляне, и жили они все своими родами на своих местах, и каждый управлялся самостоятельно. И были три брата: один по имени Кий, другой – Щек и третий – Хорив, а сестра их – Лыбедь. Сидел Кий на горе, где ныне подъем Боричев, а Щек сидел на горе, которая ныне зовется Щековица, а Хорив на третьей горе, которая прозвалась по имени его Хоривицей. И построили город в честь старшего своего брата, и назвали его Киев. Был вокруг города лес и бор велик, и ловили там зверей, а были те мужи мудры и смыслены, и назывались они полянами, от них поляне и доныне в Киеве. Некоторые же, не зная, говорят, что Кий был перевозчиком; был-де тогда у Киева перевоз с той стороны Днепра, отчего и говорили: „На перевоз на Киев“. Если бы был Кий перевозчиком, то не ходил бы к Царьграду; а этот Кий княжил в роде своем, и когда ходил он к царю, то, говорят, что великих почестей удостоился от царя, к которому он приходил. Когда же возвращался, пришел он к Дунаю, и облюбовал место, и срубил городок невеликий, и хотел сесть в нем со своим родом, да не дали ему живущие окрест; так и доныне называют придунайские жители городище то – Киевец. Кий же, вернувшись в свой город Киев, тут и умер; и братья его Щек и Хорив и сестра их Лыбедь тут же скончались».

Соловьев не полагается на слова летописца о происхождении Киева от племенного вождя Кия (хотя словообразование позволяет допустить, что Киев – производное от имени Кий), он считает этот текст древним преданием. Однако он говорит следующее:

«Жители Дуная и Днепра были единоплеменны, судя по сходству названий Киева и Киевца (если только последнее не явилось на Дунае во времена Святослава), точно так, как можно видеть признак общеславянского родства между племенами в сходстве названий Киева и Куявы польской, не предполагая, впрочем, здесь связи более тесной».

Заметим, что в арабских источниках днепровский Киев также именуется Куявой. Этому городку полян впереди была славная судьба. Киев стал главным городом Днепровской Руси, хотя изначально он считался племенным центром полян.

Племена Днепровской Руси

Называет летопись и другие племена:

«И после этих братьев стал род их держать княжение у полян, а у древлян было свое княжение, а у дреговичей свое, а у славян в Новгороде свое, а другое на реке Полоте, где полочане. От этих последних произошли кривичи, сидящие в верховьях Волги, и в верховьях Двины, и в верховьях Днепра, их же город – Смоленск; именно там сидят кривичи. От них же происходят и северяне. А на Белоозере сидит весь, а на Ростовском озере меря, а на Клещине озере также меря. А ПО реке Оке – там, где она впадает в Волгу, – мурома, говорящая на своем языке, и черемисы, говорящие на своем языке, и мордва, говорящая на своем языке. Вот только кто говорит по-славянски на Руси: поляне, древляне, новгородцы, полочане, дреговичи, северяне, бужане, прозванные так потому, что сидели по Бугу, а затем ставшие называться волынянами. А вот другие народы, дающие дань Руси: чудь, меря, весь, мурома, черемисы, мордва, пермь, печера, ямь, литва, зимигола, корсь, нарова, ливы, – эти говорят на своих языках, они – от колена Иафета и живут в северных странах. Когда же славянский народ, как мы говорили, жил на Дунае, пришли от скифов, то есть от хазар, так называемые болгары, и сели по Дунаю, и были поселенцами на земле славян. Затем пришли белые угры и заселили землю Славянскую. Угры эти появились при царе Ираклии, и они воевали с Хосровом, персидским царем. В те времена существовали и обры, воевали они против царя Ираклия и чуть было его не захватили. Эти обры воевали и против славян и притесняли дулебов – также славян, и творили насилие женам дулебским: бывало, когда поедет обрин, то не позволял запрячь коня или вола, но приказывал впрячь в телегу трех, четырех или пять жен и везти его – обрина, – и так мучили дулебов. Были же эти обры велики телом, и умом горды, и Бог истребил их, умерли все, и не осталось ни одного обрина. И есть поговорка на Руси и доныне: „Погибли, как обры“, – их же нет ни племени, ни потомства. После обров пришли печенеги, а затем прошли черные угры мимо Киева, но было это после – уже при Олеге. Поляне же, жившие сами по себе, как мы уже говорили, были из славянского рода и только после назвались полянами, и древляне произошли от тех же славян и также не сразу назвались древляне; радимичи же и вятичи – от рода ляхов. Были ведь два брата у ляхов – Радим, а другой – Вятко; и пришли и сели: Радим на Соже, и от него прозвались радимичи, а Вятко сел с родом своим по Оке, от него получили свое название вятичи. И жили между собою в мире поляне, древляне, северяне, радимичи, вятичи и хорваты. Дулебы же жили по Бугу, где ныне волыняне, а уличи и тиверцы сидели по Днестру и возле Дуная. Было их множество: сидели они по Днестру до самого моря, и сохранились города их и доныне; и греки называли их „Великая Скифь“».

Славянские племена перечислены в нашей летописи в таком порядке: поляне, древляне, новгородцы, полочане, дреговичи, северяне, бужане (волыняне), радимичи, вятичи, хорваты, дулебы, угличи, тиверцы, кривичи, дулебы и «многочисленные племена, у которых были города, существовавшие до времен летописца». Соловьев реконструирует путь восточных славян так: они ушли из Галиции от хорватов на берега Днепра, а уже оттуда началось расселение славян далее на восток и север. Переселенцы селились не в пустых землях, а рядом с иноязычными (финскими и прибалтийскими) народами – весью, мерей, муромой, черемисами, чудью, мордвой, пермью, печерой, ямью, литвой, зимиголой, корсью, наровой, ливами. Главных славянских племен было пять – поляне, древляне, дреговичи, славяне новгородские и полочане, остальные, очевидно, ответвились от них. Путь славян выглядит так: вверх на север по западной стороне Днепра и снова на юг – по восточной. Дулебы, бужане, угличи, тиверцы, радимичи и вятичи появились в качестве второй волны переселения, их путь неизвестен. Ясно одно: они сели в местах, которые еще не были заняты первой волной переселенцев. Радимичам пришлось вообще занять свободную пока что речку Сожь, а вятичам – Оку, поскольку земли между Сожью и Окой по реке Десне уже были заселены северянами. Угличей и тиверцев летописец помещает по Днестру до моря и Дуная, однако Соловьев считал, что тут нужно заглянуть немного далее в наш источник:

«…угличи жили прежде в низовьях Днепра; когда Игорев воевода Свенельд после упорного трехлетнего сопротивления взял их город Пересечен, то они двинулись на запад, перешли Днестр и поселились на западном его берегу», – к тому же, следуя указаниям Прокопия и Иорнанда, он отождествляет их с антами.

Общественный строй восточных славян

У славянских переселенцев был родовой строй. Иными словами, каждый род в племени селился отдельно, и во главе каждого из них стоял родовой вождь, когда требовалось решать важные для племени вопросы, вожди родов собирались вместе на совет, известный как совет старейшин. Эти старейшины или родовые вожди носили разные имена – князья, жупаны, старцы, владыки. От названия родового вождя, считает Соловьев, и пошло русское слово «князь», которое со временем утратило всякий родовой смысл и стало титулом. Об этом начальном родовом периоде славянской жизни летопись сообщает так:

«Все эти племена имели свои обычаи, и законы своих отцов, и предания, и каждые – свой нрав. Поляне имеют обычай отцов своих кроткий и тихий, стыдливы перед снохами своими и сестрами, матерями и родителями; перед свекровями и деверями великую стыдливость имеют; имеют и брачный обычай: не идет зять за невестой, но приводит ее накануне, а на следующий день приносят за нее – что дают. А древляне жили звериным обычаем, жили по-скотски: убивали друг друга, ели все нечистое, и браков у них не бывало, поскольку умыкали девиц у воды. А радимичи, вятичи и северяне имели общий обычай: жили в лесу, как и все звери, ели все нечистое и срамословили при отцах и при снохах, и браков у них не бывало, но устраивались игрища между селами, и сходились на эти игрища, на пляски и на всякие бесовские песни, и здесь умыкали себе жен по сговору с ними; имели же по две и по три жены. И если кто умирал, то устраивали по нем тризну, а затем делали большую колоду, и возлагали на эту колоду мертвеца, и сжигали, а после, собрав кости, вкладывали их в небольшой сосуд и ставили на столбах по дорогам, как делают и теперь еще вятичи. Этого же обычая держались и кривичи, и прочие язычники, не знающие закона Божьего, но сами себе устанавливающие закон».

Иначе говоря, хотя родовые обычаи и быт у славян отличались, между ними было очень много сходных черт. Соловьев пояснял, что не стоит воспринимать эти обычаи как нечто умилительное и напрасно утраченное:

«Существуют различные взгляды на родовой быт: одни представляют его в идиллическом виде, предполагают в нем исключительное господство нежных, родственных отношений, другие, напротив, смотрят на него с противоположной стороны, предполагают суровость отношений между отцом и детьми, между родоначальником и родичами, подавление родственных отношений правительственными, причем приводят в пример семью римскую и германскую, где отец имел право осуждать своих детей на рабство и смерть. Мы заметим, что нельзя представлять себе родового быта идиллически, нельзя забывать о первобытном, младенческом состоянии народа, которого движения, страсти мало чем обуздываются; не надобно забывать, что и у просвещенных народов родственные отношения не исключают вражды, что вражда между родичами считается самою сильною, что родовой быт, по самому существу своему, условливает неопределенность, случайности. Но, с другой стороны, мы не можем вполне разделять и противоположного взгляда: правда, что в быте родовом отец семейства есть вместе и правитель, над которым нет высшей власти, но не знаем, в праве ли мы будем допустить совершенное подавление родственных отношений правительственными, особенно при отсутствии всяких определений; не имеем ли мы права предположить, что родственные отношения в свою очередь смягчали отношения правительственные? Каким образом осудить их на совершенное бездействие даже в быту самом грубом? Владимир имеет право казнить жену, замышлявшую преступление, и хочет воспользоваться своим правом, но входит малютка-сын, и меч выпадает из рук отцовских. Здесь главный вопрос не в том, подавлялись ли родственные отношения правительственными, но в том, как выражались самые родственные отношения? Мы не должны только по своим христианским понятиям судить о поступках языческих грубых народов; так, например, отец в семье германской и литовской осуждал на гибель новорожденных детей своих, если семья была уже многочисленна или если новорожденные были слабы, увечны; но такое поведение отцов, приводящее нас в ужас, проистекало у язычников из грубых понятий о родственном сострадании, а не из понятий о деспотической власти отца над детьми; язычники смотрели на жизнь человека с чисто материальной стороны: при господстве физической силы человек слабый был существом самым несчастным, и отнять жизнь у такого существа считалось подвигом сострадания; доказательством тому служит обязанность детей у германцев и литовцев убивать своих престарелых, лишенных сил родителей. Эти обычаи имели место преимущественно у племен воинственных, которые не терпели среди себя людей лишних, слабых и увечных, не могших оказывать помощи на войне, защищать родичей, мстить за их обиды; у племен, живших в стране скудной, стремление предохранить от голодной смерти взрослых заставляло жертвовать младенцами. Но у народа относительно более мирного, земледельческого, живущего в стране обильной, мы не встретим подобных обычаев; так, не встречаем их у наших восточных славян: летописец, говоря о черной стороне языческого быта последних, не упоминает об означенных обычаях; даже у славян померанских, которые по воинственному характеру своему и по соседству с племенами германскими и литовскими являются более похожими на последних, даже и у этих славян с престарелыми и слабыми родителями и родственниками обходились совершенно иначе, чем у германцев и литовцев. Вообще же должно остерегаться делать точные определения первоначальному родовому обществу в том или другом смысле».

Иными словами, не стоит впадать в крайности – видеть в родовом строе воплощение добра и справедливости или же видеть в нем одни лишь гнусности и безобразие. Жизнь наших предков в ту дальнюю эпоху была отнюдь не безоблачной, нравы были достаточно грубыми, но, тем не менее, родовое общество строилось по своим, пусть неписанным, но законам. И славяне этих законов придерживались. То есть это были вовсе не столь уж звериные обычаи, о которых повествует нам летопись.

Родовые старшинства

Известно, что должность главы рода, то есть вождя, не была наследной, то есть совсем не обязательно, что она переходила от отца-вождя к старшему из сыновей. Многое зависело и от личных качеств, и от выбора всех мужчин или старейшин рода. Из этого древнего обычая Соловьев выводил и более поздний – «посадить князя», то есть ввести князя через установленные нормы во власть. Не «посаженный» князь такой власти иметь не мог. Его должны были признать, принять. Вождь отвечал за всю жизнь рода, за его существование: он распоряжался всеми работами, хранил казну, вносил подати, выдавал одежду и еду, наказывал за проступки по справедливости, а также – как считал историк – был еще и жрецом. То есть в нем соединялась вся земная и небесная власть (хотя и не христианская). В более позднем обществе, которое ученый отождествлял с родовым (хотя таковым оно уже не являлось), при Рюриковичах, власть над родом стала наследной, ее принимал старший в роду. Эта особая черта передачи власти у Рюриковичей, действительно, существовала, она была причиной постоянных войн и стычек между князьями. Старший в роду Рюриковичей принимал функции отца, для всех младших братьев и родственников он считался «отцом». Скажем, это отношение к князю как к отцу (а также к любому барину как к отцу) было характерно и для крестьянства отнюдь не IX века нашей эры, а XIX. Но в среде знати такое отношение к старшему в роду благополучно исчезло вместе с родом царствующих Рюриковичей. Но в днепровской Руси родовое старшинство обязывало младших покоряться воле старших, так что не удивительно, что младшие мечтали достичь положения старшего в роду и получить право распоряжаться жизнями и имуществом других по собственному усмотрению. Русский порядок наследования в те времена, пожалуй, наиболее сложный и запутанный. Если при первых киевских князьях из варягов он был еще понятным и оправданным, то впоследствии при росте числа наследников разобраться в нем стало очень сложно. Но в начале истории днепровских славян все было предельно просто. Наследование власти было примитивным. Здесь нужно говорить о выделении из общего рода его частей, которые уходили, осваивали новые земли, расширялись, затем практически порывали со своим прежним родом (может, только помнили о своем происхождении) и становились новым племенем, часто враждебным к тому, из которого произошли. Аналогичным образом, говорит Соловьев, происходило и в разветвленном уже роду Рюриковичей, когда образовывались происходящие от одного корня, но враждебные княжеские кланы. В начальные века каждый род возводил свой город. Городом, конечно, в нашем понимании эти поселения назвать трудно. По виду это была довольно крупная деревня, но обнесенная частоколом, то есть изгородью, огороженное место – отсюда и пошло слово город. Первоначально городов было немного, на всем пространстве между Новгородом и Киевом летописный князь Олег упомянул всего два – Любеч и Смоленск. Скорее всего, их было больше, в каждом племени (кроме вятичей, радимичей и дреговичей), но Олегу они по сравнению с Новгородом и Киевом показались ничтожными. Такие «города» не спасли бы от полноценного врага вроде римлян или византийцев, но от соседних племен, стоявших на том же уровне развития, – спасали. Какая-никакая, но это была защита. Стычки были постоянными, а в силу схожести вооружения – безнадежные. Род вставал на род, кто-то побеждал, кто-то проигрывал, затем все повторялось, но победитель был другой, и так до бесконечности. Ничего, кроме разрушения и смертей, такие стычки не приносили. Конечно, существовали межплеменные и внутриплеменные собрания старейшин, которые должны были предотвратить войны и разрешить недоразумения мирным путем. Однако со временем все эти собрания или веча никакого эффекта не достигали. Вражда поднялась на тот уровень, когда потребовался третейский судья. Таким судьей и стали пришлые варяжские князья.

Быт древних славян

Но прежде чем заняться легендой о призвании варягов, стоит сказать несколько слов о быте славян. Соловьев считал славян, даже живших в те далекие времена, добрым, искренним и нравственным народом:

«Сличив известия современников-чужеземцев, мы находим, что вообще славяне своею нравственностию производили на них выгодное впечатление: простота нравов славянских находилась в противоположности с испорченными нравами тогдашних образованных или полуобразованных народов».

Упомянув вскользь, что некоторые современники писали о крайней жестокости славян с пленными и особенно с христианскими миссионерами, он все же склонялся к тому, что это преувеличение, и объяснял расхождение в оценке славян между иностранцами того времени тем, что между славянами попросту не было согласия, потому одним они казались верхом добродетели, а другим – верхом вероломства. Объяснение, конечно, чудесное. Славяне были не лучше и не хуже других первобытных народов, но не стоит верить Соловьеву, что рабство у славян было чем-то лучше рабства в других рабовладельческих странах, хотя бы в той же Византии. Как заслугу славян историк приводит факт, что славяне обращали пленных в рабство не навсегда, а только на время. Он объяснял этот казус тем, что в славянском обществе с крайне простым бытом раб был вещью довольно бесполезной, так что его стремились побыстрее освободить, чтобы он приносил хоть какую-то пользу. На самом деле славяне просто продавали своих рабов, этому они научились быстро, рынки были бескрайними, рабов очень охотно покупали и в юго-восточной Европе, и в юго-западной Азии. Торговля живым товаром была очень хорошей доходной статьей на протяжении нескольких веков. И это открытие сделали вовсе не варяжские князья, а те самые славяне, которые их пригласили на княжение. Правда, при князьях торговля рабами стала источником богатства города Киева. Это была такая прекрасная торговля, что в договорах с Константинополем пришлось специально оговаривать, кого можно продавать, а кого не стоит. Если учесть, что Византия была покупателем, факт заслуживает внимания.

Еще одна интересная деталь славянского быта – языческие черты, которые держались даже после принятия христианства. Одна такая черта – особенности погребального обряда. Другая – особенности брачных союзов. На самом деле обе они взаимосвязаны. Время днепровской Руси – это уже время уверенного патриархата. Славянское общество не знало моногамной семьи, все отцы-основатели славянского общества были многоженцами. Даже те самые поляне, о которых летописец высказывается наиболее лицеприятно. Если учесть, что многоженцем был крестивший Русь Владимир Святой, то вполне понятно, что все предыдущие князья просто обязаны были иметь по несколько жен. Таковое положение дел могло смутить христианского миссионера, но славян вовсе не смущало. Жены в раннем славянском обществе были вынуждены разделять и судьбу своих мужей. Соловьев пишет о необычайной женской верности как об особой славянской добродетельной черте. Но эта особая женская верность проистекала из языческих обычаев. По этой вере женщина должна была разделить судьбу своего умершего мужа. О том, как это происходило, лучше Соловьева сказал арабский автор раннего Средневековья Ибн Фадлан, описывая погребальный обряд одного знатного руса:

«Они положили его в могилу и накрыли ее крышкой, в продолжение десяти дней, пока не кончили кроения и шитья одежды его. Это делается так: бедному человеку делают у них небольшое судно, кладут его туда и сжигают его; у богатого же они собирают его имущество и разделяют его на три части: треть дают семье, на треть кроят ему одежду, и за треть покупают горячий напиток, который они пьют в тот день, когда девушка его убивает себя и сжигается вместе со своим хозяином. Они же преданы вину, пьют его днем и ночью, так что иногда умирает один из них с кружкой в руке. Когда же умирает у них глава, то семья его говорит девушкам и мальчикам: „Кто из вас умрет с ним?“ и кто-нибудь из них говорит: „я!“ Когда он так сказал, то это уже обязательно для него, ему никак не позволительно обратиться вспять, и если б он даже желал, это не допускается; большею частью делают это девушки.

Посему, когда умер вышеупомянутый человек, то сказали его девушкам: кто умрет с ним? и одна из них ответила: я! Посему назначили двух девушек, которые бы стерегли ее и были бы с ней; куда бы она ни пошла, иногда они даже моют ей ноги своими руками. Затем они взялись за него, за кройку его одежды и приготовление ему нужного. Девушка же пила каждый день и пела, веселясь и радуясь. Когда же наступил день, назначенный для сожжения его и девушки, я пошел к реке, где стояло его судно, и вот! оно уже было вытащено (на берег) и для него сделали четыре подпоры из дерева речного рукава и другого дерева, а вокруг поставили деревянные изображения, подобные великанам. Судно они потащили на эти дерева (столбы) и начали ходить взад и вперед и говорить слова, мне непонятные, а он (мертвец) еще был в своей могиле, они еще не вынули его. Затем принесли скамью, поставили ее на судно и покрыли ее вышитыми коврами, румским дибаджем и подушками из румского же дибаджа. Затем пришла старая женщина, которую называют ангелом смерти, и выстлала на скамью все вышеупомянутое; она же управляет шитьем и приготовлением его, она также принимает (убивает) девушку, и я видел ее черную (темно-красную), толстую, с лютым видом. После того, как они пришли к могиле его, они сняли землю с дерева, равно как само дерево, вынули мертвеца в покрывале, в коем он умер, и я видел его почерневшим от холода этой страны. Они прежде поставили с ним в могилу горячий напиток, плоды и лютню (или балалайку); теперь же они вынули все это. Он ни в чем, кроме цвета, не переменился. Ему надели шаровары, носки, сапоги, куртку и кафтан из дибаджа с золотыми пуговицами, надели ему на голову калансуву из дибаджа с соболем, понесли его в палатку, которая находилась на судне, посадили его на ковер и подперли его подушками; принесли горячий напиток, плоды и благовонные растения и положили к нему; принесли также хлеб, мясо и лук и бросили пред ним; принесли также собаку, рассекли ее на две части и бросили в судно. Затем принесли все его оружие и положили о-бок ему; затем взяли двух лошадей, гоняли их, пока они не вспотели, затем их разрубили мечами и мясо их бросили в судно; затем привели двух быков, также разрубили их и бросили в судно; затем принесли петуха и курицу, зарезали их и бросили туда же. Девушка же, долженствующая умереть, ходила взад и вперед, заходила в каждую из их палаток, где поодиночке сочетаются с нею, причем каждый говорит ей: „Скажи твоему господину, что я сделал это по любви к тебе“.

Когда настало среднее время между полуднем и закатом, в пятницу, повели они девушку к чему-то, сделанному ими наподобие карниза у дверей, она поставила ноги на руки мужчин, поднялась на этот карниз, сказала что-то на своем языке и была спущена. Затем подняли ее вторично, она сделала то же самое, что в первый раз, и ее спустили; подняли ее в третий раз, и она делала, как в первые два раза. Потом подали ей курицу, она отрубила ей головку и бросила ее, курицу же взяли и бросили в судно. Я же спросил толмача об ее действии, и он мне ответил: в первый раз она сказала: „Вот вижу отца моего и мать мою!“, во второй раз: „Вот вижу всех умерших родственников сидящими!“, в третий же раз сказала она: „Вот вижу моего господина сидящим в раю, а рай прекрасен, зелен; с ним находятся взрослые мужчины и мальчики, он зовет меня, посему ведите меня к нему“. Ее повели к судну, она сняла запястья, бывшие на ней, и подала их старой женщине, называемой ангелом смерти, эта же женщина убивает ее. Затем сняла она пряжки, бывшие на ее ногах, и отдала их двум девушкам, прислуживавшим ей; они же дочери известной под прозванием ангела смерти. Потом ее подняли на судно, но не ввели ее в палатку, и мужчины пришли со щитами и палками и подали ей кружку с горячим напитком, она пела над ней и выпила ее; толмач же сказал мне, что этим она прощается со своими подругами. Затем дали ей другую кружку, которую она взяла, и запела длинную песню; старуха же торопила ее выпить кружку и войти в палатку, где ее господин. Я видел ее в нерешимости, она желала войти в палатку и всунула голову между палаткой и судном; старуха же взяла ее за голову, ввела ее в палатку и сама вошла с ней. Мужчины начали стучать палками по щитам, для того, чтоб не слышны были звуки ее криков, и чтоб это не удержало других девушек, (так что) они не пожелают умереть со своими господами. Затем вошли в палатку шесть человек и все вместе сочетались с девушкой; затем ее простерли о-бок с ее господином-мертвецом, двое схватили ее за ноги и двое за руки, а старуха, называемая ангелом смерти, обвила ей вокруг шеи веревку, противоположные концы которой она дала двум, чтоб они тянули, подошла с большим ширококлинным кинжалом и начала вонзать его между ребер ее и вынимать его, а те двое мужчин душили ее веревкой, пока она не умерла. Затем подошел ближайший родственник этого мертвеца, взял кусок дерева и зажег его, пошел задом вспять к судну, держа в одной руке кусок дерева, а другую руку на открытом (голом) заде, пока не зажег того дерева, которое они расположили под судном, после того уже, как положили умерщвленную девушку подле ее господина. После того подошли (остальные) люди с деревом и дровами, каждый имел зажженный кусок дерева, который он бросил в эти дрова, и огонь охватил дрова, затем судно, потом палатку с мужчиной (мертвецом), девушкой и всем в ней находящимся, потом подул сильный, грозный ветер, пламя огня усилилось и все более разжигалось неукротимое воспламенение его. Подле меня стоял человек из Русов; и я слышал, как он разговаривал с толмачем, бывшим при нем. Я его спросил, о чем он вел с ним речь, и он ответил, что Рус сказал ему: „Вы, Арабы, глупый народ, ибо вы берете милейшего и почтеннейшего для вас из людей и бросаете его в землю, где его съедают пресмыкающиеся и черви; мы же сжигаем его в огне, в одно мгновение, и он в тот же час входит в рай“. Затем засмеялся он чрезмерным смехом и сказал: „По любви господина его (Бога) к нему, послал он ветер, так что (огонь) охватит его в час“. И подлинно, не прошло и часа, как судно, дрова, умерший мужчина и девушка совершенно превратились в пепел. Потом построили они на месте (стоянки) судна, когда его вытащили из реки, что-то подобное круглому холму, вставили в средину большое дерево халандж, написали на нем имя (умершего) человека и имя русского царя и удалились».

Между прочим, это как раз тот обряд, который вскользь упомянут нашим отечественным летописцем:

«И если кто умирал, то устраивали по нем тризну, а затем делали большую колоду, и возлагали на эту колоду мертвеца, и сжигали, а после, собрав кости, вкладывали их в небольшой сосуд и ставили на столбах по дорогам, как делают и теперь еще вятичи».

Для монаха XII века, конечно, это был уже дикий обряд. Однако и в XII веке вятичи продолжали именно так хоронить своих умерших. Наверно, женщин вместе с телом покойника они уже не сжигали. Но славяне в VII–VIII–IX веках не видели ничего дурного в таком погребении! Соловьев по поводу этого сожжения живой женщины вместе с мертвым мужем отделывается замечанием, что «иностранные писатели удивляются привязанности славянских женщин к мужьям, за которыми они следовали даже в могилу», и тут же добавляет: «справедливо замечают, что этот обычай не был вкоренен».

Увы, он был хорошо «вкоренен», и потребовалось несколько веков христианства, чтобы его основательно «выкоренить»!

Столкновение с соседями

Жизнь наших древних славян легкой не была. Всегда и отовсюду они ожидали врагов. Этими врагами могли быть и соседние братья-славяне, и пришлые печенеги, и прочие кочевые народы. Так что, как пишет Соловьев, славянам приходилось всегда быть наготове. По замечанию Маврикия, «у них (славян. – Автор) недоступные жилища в лесах, при реках, болотах и озерах; в домах своих они устраивают многие выходы на всякий опасный случай; необходимые вещи скрывают под землею, не имея ничего лишнего наружи, но живя как разбойники». Такой стиль жизни, конечно, не содействовал никакому устройству приятного быта, вполне очевидно, что жители не обзаводились ненужными красивыми вещами, ничего не имели из обстановки, они жили в постоянной готовности сорваться с места и избежать смерти. Эта постоянная опасность рождала и особый стиль ведения войны: славяне не стремились сражаться, как в соседних западных странах, то есть на открытой местности и с правильным построением войска. Они предпочитали совершать вылазки, нападать на врага в узких и неудобных для развертывания войска местах, устраивали не сражения, а скорее – засады в непроходимых чащобах.

«Вот почему, – пояснял Соловьев, – император Маврикий советует нападать на славян зимою, когда им неудобно скрываться за обнаженными деревьями, снег препятствует движению бегущих, да и съестных припасов у них тогда мало. Особенно отличались славяне искусством плавать и скрываться в реках, где могли оставаться гораздо долее, чем люди другого племени, они держались под водою, лежа на спине и держа во рту выдолбленный тростник, которого верхушка выходила на поверхность реки и таким образом проводила воздух скрытому пловцу».

Если хотите, то славяне были отличными знатоками ведения партизанской войны! Да и одеты они были, скажем, не по правилам цивилизованного мира. Часто в одних портах, без плаща или даже рубахи, грязные и с дурным запахом, нападали они на врагов. Вооружение этих славянских партизан состояло из двух малых копий или лука, стрелы, между прочим, наши предки смазывали ядом, как и современные аборигены черного континента, и только немногие имели еще и тяжелые щиты. Такие же щиты выставляли они вдоль изгороди своих «городов». Но обороняли они только крупные города, из сел просто бежали в леса под защиту деревьев. Так что воевать со славянами на их земле было для врага делом хлопотным и мучительным. Неудивительно, что с ними воевали в основном кочевники, но те решались лишь на набеги. Завоевать партизан невозможно. Об этом говорит хотя бы опыт Второй мировой войны и белорусских лесов.

Восточных славян никто и не пробовал завоевывать. Они просто насмерть перессорились между собой. Первый конфликт случился на севере, в новгородской земле. Мало того, что жившие вокруг Ильменя народы устали от набегов варяжских дружин (а в IX веке это бедствие повсеместное, точно так же от норманнских разбойников страдала и Западная Европа), так еще и между самими этими народами тоже не было никакого согласия. В таких условиях и пришлось засылать послов в землю варягов, правильно рассудив, что приглашенный для управления князь, которому платится жалованье, как-никак лучше варяга-грабителя или собственного туземного князя, представляющего интересы не всего многонационального севера, а одного лишь племени. Так в нашей истории появляются три норманнских богатыря, то есть три приглашенных скандинавских правителя.

Первые князья

Легенда о призвании князей (862 год)

«В год 6360 (852), индикта 15,– сообщает «Начальная летопись», – когда начал царствовать Михаил, стала прозываться Русская земля. Узнали мы об этом потому, что при этом царе приходила Русь на Царьград, как пишется об этом в летописании греческом».

Итак, мы в 852 году имеем две русские области: одна находится на севере, куда спустя десятилетие призовут варяга Рюрика с родом его, Северная Русь находится в зависимости от варяжских находников, она им платит дань. Сколько это продолжается, неизвестно. Другая земля – на юге, на Днепре, с центром в городе Киеве. Эта вторая, южная земля тоже совсем не свободна: она платит дань не морским разбойникам – варягам, а Хазарскому каганату, сильному государству на востоке, на Волге, со столицей в городе Итиль.

«По прошествии времени, – пишет летописец, – после смерти братьев этих (Кия, Щека и Хорива), стали притеснять полян древляне и иные окрестные люди. И нашли их хазары сидящими на горах этих в лесах и сказали: „Платите нам дань“. Поляне, посовещавшись, дали от дыма по мечу, и отнесли их хазары к своему князю и к старейшинам, и сказали им: „Вот, новую дань нашли мы“. Те же спросили у них: „Откуда?“ Они же ответили: „В лесу на горах над рекою Днепром“. Опять спросили те: „А что дали? Они же показали меч. И сказали старцы хазарские: „Не добрая дань эта, княже: мы добыли ее оружием, острым только с одной стороны, – саблями, а у этих оружие обоюдоострое – мечи. Им суждено собирать дань и с нас, и с иных земель“. И сбылось все это, ибо не по своей воле говорили они, но по Божьему повелению».

Однако, до Божьего повеления пока что далеко. Южная Русь исправно поставляет по горностаю и белке от дыма. Хазарам платят поляне, северяне, радимичи и вятичи. О сути новгородской дани варягам, как говорит Соловьев, ничего не известно, из чего можно сделать точный вывод, что летописец с вопросом не был знаком, он просто не ведал, что за дань платили заморским разбойникам народы севера. Но в 862 году эти народы восстали.

«Изгнали варяг за море, и не дали им дани, и начали сами собой владеть, и не было среди них правды, и встал род на род, и была у них усобица, и стали воевать друг с другом».

Так вот подводит итог наш летописец. А Соловьев добавляет, что вряд ли прежде варяги просто брали дань у населения, скорее всего, именно они давно уже и владели новгородской землей, потому что иначе непонятно, зачем летописец указывает, что они «начали сами собой владеть»: если начали, так прежде – не владели? Эпизод и на самом деле смутный. Зная повадки варягов, можно предположить, что уже некоторое время владели этой землей как собственной территорией. Но, так сказать, варяжский контингент был слабым и малочисленным, поскольку северянам удалось изгнать этих хозяев за море, попробовать самостоятельное управление, понять, что ничего не получается, и найти идеальный выход из положения: добровольно пригласить одного из варяжских князей для «наряда», то есть управления землей:

«И сказали себе: «Поищем себе князя, который бы владел нами и судил по праву». И пошли за море к варягам, к руси. Те варяги назывались русью, как другие называются шведы, а иные норманны и англы, а еще иные готландцы, – вот так и эти. Сказали руси чудь, словене, кривичи и весь: „Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет. Приходите княжить и владеть нами“. И избрались трое братьев со своими родам, и взяли с собой всю русь, и пришли, и сел старший, Рюрик, в Новгороде, а другой, Синеус, – на Белоозере, а третий, Трувор, – в Изборске. И от тех варягов прозвалась Русская земля. Новгородцы же – те люди от варяжского рода, а прежде были словене. Через два же года умерли Синеус и брат его Трувор. И принял всю власть один Рюрик, и стал раздавать мужам своим города – тому Полоцк, этому Ростов, другому Белоозеро. Варяги в этих городах – находники, а коренное население в Новгороде – словене, в Полоцке – кривичи, в Ростове – меря, в Белоозере – весь, в Муроме – мурома, и над теми всеми властвовал Рюрик».

Соловьев считал, что Рюрику принадлежит заслуга в сплочении разрозненных финских и славянских племен. Правда, историк был убежден, что местом пребывания Рюрика вовсе не был Новгород. Куда как более удобный торговый городок – Ладога (ныне Старая Ладога). Во-первых, он хорошо защищен в силу особенностей ландшафта, во-вторых, находится гораздо ближе к устью Волхова, впадающего в Ладожское озеро, откуда легко добираться водным морским путем до Скандинавии. То, что Ладога старше Новгорода, ясно стало после археологических раскопок. Соловьев, конечно, ничего об этом знать не мог, но предположение сделал верное. Действительно, если искать ставку Рюрика, это будет Ладога. В Ладоге Рюрик строит крепость, первую из известных на Руси. Другой поименованный город, Изборск – позже пригород Пскова, тоже возник раньше самого Пскова. И недаром брата-Трувора летописец отправляет в Изборск, тогда имевший военное значение. В Изборске тоже строится крепость. Видите? Варяги принимаются укреплять новообретенную землю. Закрепившись в наиболее важных стратегически точках, Рюрик начинает посылать своих воинов и в другие славянские города, лежащие южнее: Полоцк на западе и Ростов на востоке. Причем, если Полоцк – город славянский, то Ростов – явно финский, основными жителями в нем указано племя финно-угорского происхождения – меря. Финские же городки Мурома (население – мурома) и Белоозеро (население – весь). Как ни хотите, но славянские жители в этих городках в меньшинстве. Иначе бы летописец никогда не упомянул финские племена как коренных жителей. Рюрик стянул все эти народы под своею властью, ему даже удалось усмирить самих новгородцев. Соловьев считал, что на новгородском примере очень хорошо видно, как велась позиционная война между племенами: дружно славяне ужиться не могли, каждый видел лишь свою выгоду. В поздней истории Новгорода эти родовые распри славян уступили место распрям между городскими концами – та же родовая распря, но выведенная в пространственный контекст. Усмирить северян Рюрик смог, только опираясь на свою военную силу, чего от него, скорее всего, и ждали.

«Установление наряда, нарушенного усобицами родов, – объясняет Соловьев, – было главною, единственною целию призвания князей, на нее летописец прямо и ясно указывает, не упоминая ни о каких других побуждениях, и это указание летописца совершенно согласно со всеми обстоятельствами, так что мы не имеем никакого права делать свои предположения. Но кроме прямого и ясного свидетельства летописца, призвание князей как нельзя лучше объясняется рядом подобных явлений в последующей истории Новгорода. Летописец начальный говорит, что варяги были изгнаны и потом снова призваны; летописцы позднейшие говорят, что как скоро один князь был изгоняем или сам удалялся из Новгорода, то граждане последнего немедленно посылали за другим: они не терпели жить без князя, по выражению летописца; есть известие, что один из великих князей хотел наказать новгородцев тем, что долго не посылал к ним князя. У внука Рюрикова новгородцы просят князя и в случае отказа грозят найти другого. Вот что сказали они однажды сыну великого князя Ростислава Мстиславича: „Не хотим тебя, мы призвали твоего отца для установления наряда, а он вместо того усилил беспокойства“. Сравним теперь это свидетельство с известием о призвании первых князей и увидим, что цель призвания одна и та же в обоих случаях: князь призывается для установления наряда внутреннего как судья миротворец».

То есть ничего обидного в призвании варягов не было. Да и учитывая вообще многонациональный состав новгородского общества толика варяжской крови ничего в нем изменить не могла. Если южная Русь более однородна по составу населения (кроме северо-востока), там – славяне, то новгородская земля – это настоящий расовый котел. Такой же расово неоднородный район – Полоцк, это славянский город среди массы неславянского населения. Так что обратите внимание: находники Рюрика посажены в города, где в силу многонационального состава они попросту не могут вызвать отторжения. Соловьев видел в призвании чужого скандинавского князя большую степень общественного развития или по крайней мере стремление к нему:

«Эта большая степень общественного развития у северных племен, – обещает он, – ясно окажется впоследствии, мы увидим, что северные племена будут постоянно торжествовать над южными… Призвание первых князей имеет великое значение в нашей истории, есть событие всероссийское, и с него справедливо начинают русскую историю. Главное, начальное явление в основании государства – это соединение разрозненных племен чрез появление среди них сосредоточивающего начала, власти. Северные племена, славянские и финские, соединились и призвали к себе это сосредоточивающее начало, эту власть. Здесь, в сосредоточении нескольких северных племен, положено начало сосредоточению и всех остальных племен, потому что призванное начало пользуется силою первых сосредоточившихся племен, чтоб посредством их сосредоточивать и другие, соединенные впервые силы начинают действовать».

Соловьев очень бы хотел сказать, что тут положено начало русскому государству, но поскольку он считал, что никакого государства не было в Приднепровье, то менее всего он мог его найти в Новгороде. Увы, Москва была ядром государственности, а вовсе не Новгород. Хотя целеустремленный северный народ Соловьеву нравился. Только вот… родовые отношения Рюриковичей не позволили историку увидеть в истории Новгорода историю государства, правда, иного, совсем не похожего на московское!

Но вернемся к Рюрику и его братьям, которые благополучно и очень вовремя умерли.

Рюрик (862–879 годы)

Теперь наш князь остался единоличным управителем русской новгородской земли. Дел у него было невпроворот. Так что, когда варяги подняли закономерный вопрос о грабеже Царьграда, он от решения устранился, но варягам разрешил попробовать. В летописи эта история выглядит так:

«И было у него два мужа, не родственники его, но бояре, и отпросились они в Царьград со своим родом. И отправились по Днепру, и когда плыли мимо, то увидели на горе небольшой город. И спросили: „Чей это городок?“, Те же ответили: „Были три брата, Кий, Щек и Хорив, которые построили городок этот и сгинули, а мы тут сидим, их потомки, и платим дань хазарам“. Аскольд же и Дир остались в этом городе, собрали у себя много варягов и стали владеть землею полян. Рюрик же княжил в Новгороде».

Так волей случая вместо Константинополя варяги оказались в Киеве, осели там, переманили новгородских товарищей и занялись тем же, чем и Рюрик на севере, – то есть приняли управление Киевом и стали воевать с хазарами, дабы отменить всяческую неправильную дань. Киев был таким же торговым городком, что и Новгород, самостоятельно, без военной силы, отбиться от хазар он не мог. Такова эта летописная подоплека. Рюрик тем временем подчинял многонациональный север, северо-запад и северо-восток.

Олег (879–912 годы)

После смерти Рюрика его преемником стал Олег, прозванный Вещим. Олег понял, что северные племена практически у него под рукой, так что дальнейший путь был ясен: надо идти на юг, что он и сделал. Планы у Олега были великие: он решил подчинить себе все южные славянские земли до самого моря.

«Выступил в поход Олег, – пишет летопись, – взяв с собою много воинов: варягов, чудь, словен, мерю, весь, кривичей, и пришел к Смоленску с кривичами, и принял власть в городе, и посадил в нем своего мужа. Оттуда отправился вниз, и взял Любеч, и также посадил мужа своего. И пришли к горам Киевским, и узнал Олег, что княжат тут Аскольд и Дир. Спрятал он одних воинов в ладьях, а других оставил позади, и сам приступил, неся младенца Игоря. И подплыл к Угорской горе, спрятав своих воинов, и послал к Аскольду и Диру, говоря им, что-де „мы купцы, идем в Греки от Олега и княжича Игоря. Придите к нам, к родичам своим“. Когда же Аскольд и Дир пришли, выскочили все остальные из ладей, и сказал Олег Аскольду и Диру: „Не князья вы и не княжеского рода, но я княжеского рода“, и показал Игоря: „А это сын Рюрика“. И убили Аскольда и Дира, отнесли на гору и погребли Аскольда на горе, которая называется ныне Угорской, где теперь Ольмин двор; на той могиле Ольма поставил церковь святого Николы; а Дирова могила – за церковью святой Ирины. И сел Олег, княжа, в Киеве, и сказал Олег: „Да будет это мать городам русским“. И были у него варяги, и славяне, и прочие, прозвавшиеся русью. Тот Олег начал ставить города и установил дани словенам, и кривичам, и мери, и установил варягам давать дань от Новгорода по 300 гривен ежегодно ради сохранения мира, что и давалось варягам до самой смерти Ярослава».

Вот так Олег променял северный Новгород на теплый Киев, а городу, в который варяги были изначально призваны, постановил платить по 300 гривен ежегодно! Олег прославился еще и тем, что, взяв «множество варягов, и славян, и чуди, и кривичей, и мерю, и древлян, и радимичей, и полян, и северян, и вятичей, и хорватов, и дулебов, и тиверцев, известных как толмачи», пошел на конях и в кораблях числом 2000 на Константинополь, пограбил окрестности города, захватил в плен жителей, напугал царей, пустив корабли на колесах с незащищенной стороны, и вынудил тех подписать мирный договор с Русью. В Киев он вернулся с почетом и константинопольской данью.

Игорь (912–945 годы)

После смерти Олега киевским князем стал сын Рюрика Игорь. Соловьев даже и не пытается разобраться, насколько тут летописная информация может быть верна. Он честно следует тексту «Начальной летописи». Игорь, по словам Соловьева, известен своими неудачными походами на тот же Константинополь и не менее нелепой смертью, то есть это был наиболее бездарный из первых князей. Отправившись за данью к племени древлян, Игорь ее взял, собирался возвращаться, но тут ему показалось, что дани взял он мало, так что князь развернул дружину и отправился за добавочной данью. Древлянский князь Мал этого не вытерпел, встретил врага, воины растянули его между двумя склоненными деревьями, отпустили, взмыл князь к небу и был разорван пополам. Около города Искоростеня, где он искал дани, его и похоронили.

Ольга (945–967 годы)

После Игоря княжеский стол заняла Ольга. В отличие от неинтересного Игоря историк уделил Ольге гораздо больше внимания. Поскольку Игорь был убит не в честном поединке, по законам кровной мести, бытовавшим и у славян, и у варягов, за его смерть должен был отомстить сын погибшего. Но сын Святослав был еще мал, и эту задачу исполнила вдова Игоря Ольга. Четыре мести Ольги – это весьма любопытная страница нашей истории.

«Ольга же была в Киеве с сыном своим, ребенком Святославом, – пишет летопись, – и кормилец его был Асмуд, а воевода Свенельд – отец Мстиши. Сказали же древляне: „Вот убили мы князя русского; возьмем жену его Ольгу за князя нашего Мала и Святослава возьмем и сделаем ему, что захотим “. И послали древляне лучших мужей своих, числом двадцать, в ладье к Ольге, и пристали в ладье под Боричевым. Ведь вода тогда текла возле Киевской горы, а люди сидели не на Подоле, но на горе. Город же Киев был там, где ныне двор Гордяты и Никифора, а княжеский двор был в городе, где ныне двор Воротислава и Чудина, а место для ловли птиц было вне города; был вне города и другой двор, где стоит сейчас двор доместика, позади церкви святой Богородицы; над горою был теремной двор – был там каменный терем. И поведали Ольге, что пришли древляне, и призвала их Ольга к себе, и сказала им: „Гости добрые пришли “. И ответили древляне: „Пришли, княгиня“. И сказала им Ольга: „Так говорите же, зачем пришли сюда?“ Ответили же древляне: „Послала нас Деревская земля с такими словами: «Мужа твоего мы убили, так как муж твой, как волк, расхищал и грабил, а наши князья хорошие, потому что берегут Деревскую землю, – пойди замуж за князя нашего за Мала»“. Было ведь имя ему Мал, князю древлянскому. Сказала же им Ольга: „Любезна мне речь ваша, – мужа моего мне уже не воскресить; но хочу воздать вам завтра честь перед людьми своими; ныне же идите к своей ладье и ложитесь в ладью, величаясь, а утром я пошлю за вами, а вы говорите: «Не едем на конях, ни пеши не пойдем, но понесите нас в ладье», – и вознесут вас в ладье“, и отпустила их к ладье. Ольга же приказала выкопать яму великую и глубокую на теремном дворе, вне града. На следующее утро, сидя в тереме, послала Ольга за гостями, и пришли к ним, и сказали: „Зовет вас Ольга для чести великой“. Они же ответили: „Не едем ни на конях, ни на возах и пеши не идем, но понесите нас в ладье“. И ответили киевляне: „Нам неволя; князь наш убит, а княгиня наша хочет за вашего князя“, – и понесли их в ладье. Они же сидели, величаясь, избоченившись и в великих нагрудных бляхах. И принесли их на двор к Ольге, и как несли, так и сбросили их вместе с ладьей в яму. И, склонившись к яме, спросила их Ольга: „Хороша ли вам честь?“ Они же ответили: „Горше нам Игоревой смерти“. И повелела засыпать их живыми; и засыпали их. И послала Ольга к древлянам, и сказала им: „Если вправду меня просите, то пришлите лучших мужей, чтобы с великой честью пойти за вашего князя, иначе не пустят меня киевские люди“. Услышав об этом, древляне избрали лучших мужей, управлявших Деревскою землею, и прислали за ней. Когда же древляне пришли, Ольга приказала приготовить баню, говоря им так: „Вымывшись, придите ко мне“. И натопили баню, и вошли в нее древляне, и стали мыться; и заперли за ними баню, и повелела Ольга зажечь ее от дверей, и тут сгорели все. И послала к древлянам со словами: „Вот уже иду к вам, приготовьте меды многие в городе, где убили мужа моего, да поплачусь на могиле его и сотворю тризну по своем муже“. Они же, услышав об этом, свезли множество меда и заварили его. Ольга же, взяв с собою небольшую дружину, отправилась налегке, пришла к могиле своего мужа и оплакала его. И повелела людям своим насыпать высокий холм могильный, и, когда насыпали, приказала совершать тризну. После того сели древляне пить, и приказала Ольга отрокам своим прислуживать им. И сказали древляне Ольге: „Где дружина наша, которую послали за тобой?“ Она же ответила: „Идут за мною с дружиною мужа моего“. И когда опьянели древляне, велела отрокам своим пить в их честь, а сама отошла недалеко и приказала дружине рубить древлян, и иссекли их 5000. А Ольга вернулась в Киев и собрала войско на оставшихся. В год 946 Ольга с сыном своим Святославом собрала много храбрых воинов и пошла на Деревскую землю. И вышли древляне против нее. И когда сошлись оба войска для схватки, Святослав бросил копьем в древлян, и копье пролетело между ушей коня и ударило коня по ногам, ибо был Святослав еще ребенок. И сказали Свенельд и Асмуд: „Князь уже начал; последуем, дружина, за князем“. И победили древлян. Древляне же побежали и затворились в своих городах. Ольга же устремилась с сыном своим к городу Искоростеню, так как те убили ее мужа, и стала с сыном своим около города, а древляне затворились в городе и стойко оборонялись из города, ибо знали, что, убив князя, не на что им надеяться. И стояла Ольга все лето и не могла взять города, и замыслила так: послала она к городу со словами: „До чего хотите досидеться? Ведь все ваши города уже сдались мне и согласились на дань и уже возделывают свои нивы и земли; а вы, отказываясь платить дань, собираетесь умереть с голода“. Древляне же ответили: „Мы бы рады платить дань, но ведь ты хочешь мстить за мужа своего“. Сказала же им Ольга, что-де „я уже мстила за обиду своего мужа, когда приходили вы к Киеву, и во второй раз, а в третий – когда устроила тризну по своем муже. Больше уже не хочу мстить, – хочу только взять с вас небольшую дань и, заключив с вами мир, уйду прочь“. Древляне же спросили: „Что хочешь от нас? Мы рады дать тебе мед и меха“. Она же сказала: „Нет у вас теперь ни меду, ни мехов, поэтому прошу у вас немного: дайте мне от каждого двора по три голубя да по три воробья. Я ведь не хочу возложить на вас тяжкой дани, как муж мой, поэтому-то и прошу у вас мало. Вы же изнемогли в осаде, оттого и прошу у вас этой малости“. Древляне же, обрадовавшись, собрали от двора по три голубя и по три воробья и послали к Ольге с поклоном. Ольга же сказала им: „Вот вы и покорились уже мне и моему дитяти, – идите в город, а я завтра отступлю от него и пойду в свой город“. Древляне же с радостью вошли в город и поведали обо всем людям, и обрадовались люди в городе. Ольга же, раздав воинам – кому по голубю, кому по воробью, приказала привязывать каждому голубю и воробью трут, завертывая его в небольшие платочки и прикрепляя ниткой к каждому. И, когда стало смеркаться, приказала Ольга своим воинам пустить голубей и воробьев. Голуби же и воробьи полетели в свои гнезда: голуби в голубятни, а воробьи под стрехи, и так загорелись – где голубятни, где клети, где сараи и сеновалы, и не было двора, где бы не горело, и нельзя было гасить, так как сразу загорелись все дворы. И побежали люди из города, и приказала Ольга воинам своим хватать их. А как взяла город и сожгла его, городских же старейшин забрала в плен, а прочих людей убила, а иных отдала в рабство мужам своим, а остальных оставила платить дань. И возложила на них тяжкую дань: две части дани шли в Киев, а третья в Вышгород Ольге, ибо был Вышгород городом Ольгиным. И пошла Ольга с сыном своим и с дружиной по Древлянской земле, устанавливая дани и налоги; и сохранились места ее стоянок и места для охоты. И пришла в город свой Киев с сыном своим Святославом, и пробыла здесь год».

Так вот княгиня жестоко отплатила за убийство князя. Соловьев поясняет, что это предание «драгоценно для историка, потому что отражает в себе господствующие понятия времени, поставлявшие месть за убийство близкого человека священною обязанностию». В этом предании он видит отражение того самого родового образа мыслей, которое недопустимо в правовом государстве, но вполне одобряется в эпоху господства родственных связей. Что характерно, и в XII веке, когда летопись была подвергнута переписке, тема не потеряла своей актуальности – уж слишком живо она запечатлена.

«В нашем древнем обществе в описываемую эпоху его развития, – говорит историк, – обычай мести был именно этим охранительным обычаем, заменявшим правосудие; и тот, кто свято исполнял обязанность мести, являлся необходимо героем правды, и чем жесточе была месть, тем больше удовлетворения находило себе тогдашнее общество, тем больше прославляло мстителя, как достойного родича, а быть достойным родичем значило тогда, в переводе на наши понятия, быть образцовым гражданином. Вот почему в предании показывается, что месть Ольги была достойною местию. Ольга, мудрейшая из людей, прославляется именно за то, что умела изобрести достойную месть: она, говорит предание, подошла к яме, где лежали древлянские послы, и спросила их: «Нравится ли вам честь?» Те отвечали: «Ох, пуще нам Игоревой смерти!» Предание, согласно с понятиями времени, заставляет древлян оценивать поступок Ольги: «Ты хорошо умеешь мстить, наша смерть лютее Игоревой смерти». Ольга не первая женщина, которая в средневековых преданиях прославляется неумолимою мстительностию; это явление объясняется из характера женщины, равно как из значения мести в тогдашнем обществе: женщина отличается благочестием в религиозном и семейном смысле; обязанность же мести за родного человека была тогда обязанностию религиозною, обязанностию благочестия».

Современные исследователи находят аналоги Ольгиной мести только в германских преданиях. Ничего более кровавого и изощренного наша история тоже не ведает. Самое, однако, любопытное, что Ольга не была язычницей. Это первая известная по имени христианка на Руси. По преданию, она была крещена в Константинополе при императорах Константине Багрянородном и Романе и патриархе Полиевкте в 957 году.

«Просветившись же, – рассказывает летописец с умилением монаха, – она радовалась душой и телом; и наставил ее патриарх в вере, и сказал ей: „Благословенна ты в женах русских, так как возлюбила свет и оставила тьму. Благословят тебя сыны русские до последних поколений внуков твоих“. И дал ей заповеди о церковном уставе, и о молитве, и о посте, и о милостыне, и о соблюдении чистоты телесной. Она же, склонив голову, стояла, внимая учению, как губка напояемая; и поклонилась патриарху со словами: „Молитвами твоими, владыка, пусть буду сохранена от сетей дьявольских“. И было наречено ей в крещении имя Елена, как и древней царице – матери Константина Великого. И благословил ее патриарх, и отпустил. После крещения призвал ее царь и сказал ей: „Хочу взять тебя в жены“. Она же ответила: „Как ты хочешь взять меня, когда сам крестил меня и назвал дочерью? А у христиан не разрешается это – ты сам знаешь“. И сказал ей царь: „Перехитрила ты меня, Ольга“. И дал ей многочисленные дары – золото, и серебро, и паволоки, и сосуды различные; и отпустил ее, назвав своею дочерью. Она же, собравшись домой, пришла к патриарху, и попросила у него благословения дому, и сказала ему: „Люди мои и сын мой язычники, – да сохранит меня Бог от всякого зла“. И сказал патриарх: „Чадо верное! В Христа ты крестилась и в Христа облеклась, и Христос сохранит тебя, как сохранил Еноха во времена праотцев, а затем Ноя в ковчеге, Авраама от Авимелеха, Лота от содомлян, Моисея от фараона, Давида от Саула, трех отроков от печи, Даниила от зверей, – так и тебя избавит он от козней дьявола и от сетей его“. И благословил ее патриарх, и отправилась она с миром в свою землю, и пришла в Киев. Произошло это, как при Соломоне: пришла царица эфиопская к Соломону, стремясь услышать премудрость Соломона, и увидела великую мудрость и чудеса: так же и эта блаженная Ольга искала настоящей божественной мудрости, но та (царица эфиопская) – человеческой, а эта – Божьей».

Соловьев не оспаривает текста летописи, не сводит с западными источниками. Но, по новым розысканиям, ничего подобного не было. Ольга, действительно, посетила Константинополь, но со своим духовником, то есть она уже была крещена. Так вот приходится развенчивать очень красивую легенду. В нее свято верили в середине XIX столетия, и не только Соловьев. Впрочем, если внимательно вчитаться даже в текст самой летописи, то неувязки выступают, точно родимые пятна. Обещав императору деньги и военную помощь, Ольга очень удивилась, когда тот послал за обещанным. На «домогательства» монарха она ответила с истинно женским возмущением: «Если ты так же постоишь у меня в Почайне, как я в Суду, то тогда дам тебе». Не было ни богатых даров, ни торжественного приема, а означенной встречи с императором княгиня ожидала как и все смертные, то есть – очень долго. Но разве мог Соловьев усомниться в торжественном, воистину царском приеме равноапостольной Ольги? Нет, конечно. Что же тогда весь этот рассказ? Историка он интересует постольку, поскольку доказывает факт, что христианство было в Киеве довольно распространенным явлением.

«Есть известие, что Ольга еще в Киеве была расположена к христианству, видя добродетельную жизнь исповедников этой религии, – поясняет Соловьев, – даже вошла с ними в тесную связь и хотела креститься в Киеве, но не исполнила своего намерения, боясь язычников. Принимая первую половину известия, мы не можем допустить второй: опасность от язычников не уменьшалась для Ольги и в том случае, когда она принимала крещение в Константинополе; утаить обращение по приезде в Киев было очень трудно, и при том Ольга, как видно, вовсе не хотела таиться – это было несовместно ни с ревностию новообращенной, ни с характером Ольги; не хотела она таиться и равнодушно смотреть, как сын ее, вся семья и весь народ остаются в язычестве, следовательно, лишаются вечного спасения. Так, по возвращении в Киев Ольга начала уговаривать сына Святослава к принятию христианства, но он и слышать не хотел об этом; впрочем, кто хотел креститься, тому не запрещали, а только смеялись над ним. В этом известии мы находим прямое указание, что христианство распространялось в Киеве, тогда как прежние христиане из варягов могли принимать греческую веру в Константинополе. Над принимавшими христианство начали смеяться в Киеве, но на прежних христиан при Игоре, как видно, не обращали внимания; следовательно, хотя не было явного преследования, однако насмешки были уже началом преследования и знаком усиления христианства, чего обращение Ольги могло быть и причиною, и следствием; можно заметить, что новая религия начала принимать видное положение, обратила на себя внимание древней религии, и это враждебное внимание выразилось насмешками. Борьба начиналась: славянское язычество, принятое и руссами, могло противопоставить христианству мало положительного и потому должно было скоро преклониться пред ним, но христианство само по себе без отношения к славянскому язычеству встретило сильное сопротивление в характере сына Ольгина, который не мог принять христианства по своим наклонностям, а не по привязанности к древней религии».

Как я уже говорила, Соловьев заблуждался: княгиня уже была христианкой, и гонений на христиан, между прочим, до ее сына Святослава никаких и не было. Язычество славянского и варяжского типа благополучно уживалось с христианской верой. А Святослав, к слову, ссылался на непонимание дружиной разве лишь для того, чтобы только не креститься. Противно было крещение его образу жизни. Святослав, наследовавший княжеский стол после матери, был воином. Уж менее всего он думал о спасении души, когда следовало спасать тело.

Святослав (967–972 годы)

Он прожил не долгую, но очень бурную и насыщенную событиями жизнь. Киев князя не интересовал. С молодости он ходил в походы. Первый из них провел на земли вятичей, которые продолжали еще платить дань хазарам. Практически каждый год князь вел свою отборную дружину в поход. В 965 году взял Белую Вежу (хазарский город на Дону), разбил хазар, ясов и касогов, в 966 году разбил вятичей и обложил их данью, в 967 году взял 80 болгарских городов по Дунаю, сел в Переяславце и стал брать дань с греков, в 968 году после набега на Киев разбил печенегов, а через год умерла Ольга. Теперь Святослав волен был сесть, как мечтал, в болгарском Переяславце, в середине своей земли. Своей землей он считал отнюдь не Киев, а Болгарию. Он так и поступил: посадил Ярополка в Киеве, а Олега у древлян, а сам вернулся в Болгарию, воевать, воевать, воевать. Воином он был превосходным. Это лучшее, что он умел делать.

«В походах же, – говорит летописец, – не возил за собою ни возов, ни котлов, не варил мяса, но, тонко нарезав конину, или зверину, или говядину и зажарив на углях, так ел; не имел он шатра, но спал, постилая потник с седлом в головах, – такими же были и все остальные его воины, И посылал в иные земли со словами: „Хочу на вас идти“».

Современники описывали наружность Святослава так:

«Он был среднего роста, имел плоский нос, глаза голубые, густые брови, мало волос на бороде и длинные, косматые усы. Все волосы на голове были у него выстрижены, кроме одного клока, висевшего по обеим сторонам, что означало его знатное происхождение. Шея у него была плотная, грудь широкая, и все прочие члены очень стройные. Вся наружность представляла что-то мрачное и свирепое. В одном ухе висела серьга, украшенная карбункулом и двумя жемчужинами. Белая одежда его только чистотою отличалась от одежды прочих русских».

Последняя война Святослава в любимой им Болгарии по рассказу русской летописи выглядела так:

«Пришел Святослав в Переяславец, и затворились болгары в городе. И вышли болгары на битву со Святославом, и была сеча велика, и стали одолевать болгары. И сказал Святослав своим воинам: „Здесь нам и умереть; постоим же мужественно, братья и дружина! “ И к вечеру одолел Святослав, и взял город приступом, и послал к грекам со словами: „Хочу идти на вас и взять столицу вашу, как и этот город“. И сказали греки: „Невмоготу нам сопротивляться вам, так возьми с нас дань и на всю свою дружину и скажи, сколько вас, и дадим мы по числу дружинников твоих“. Так говорили греки, обманывая русских, ибо греки лживы и до наших дней. И сказал им Святослав: „Нас двадцать тысяч“, и прибавил десять тысяч: ибо было русских всего десять тысяч. И выставили греки против Святослава сто тысяч, и не дали дани. И пошел Святослав на греков, и вышли те против русских. Когда же русские увидели их – сильно испугались такого великого множества воинов, но сказал Святослав: „Нам некуда уже деться, хотим мы или не хотим – должны сражаться. Так не посрамим земли Русской, но ляжем здесь костьми, ибо мертвым не ведом позор. Если же побежим – позор нам будет. Так не побежим же, но станем крепко, а я пойду впереди вас: если моя голова ляжет, то о своих сами позаботьтесь“. И ответили воины: „Где твоя голова ляжет, там и свои головы сложим“. И исполчились русские, и была жестокая сеча, и одолел Святослав, а греки бежали. И пошел Святослав к столице, воюя и разбивая города, что стоят и доныне пусты. И созвал царь бояр своих в палату, и сказал им: „Что нам делать: не можем ведь ему сопротивляться?“ И сказали ему бояре: „Пошли к нему дары; испытаем его: любит ли он золото или паволоки?“ И послал к нему золото и паволоки с мудрым мужем, наказав ему: „Следи за его видом, и лицом, и мыслями“. Он же, взяв дары, пришел к Святославу. И поведали Святославу, что пришли греки с поклоном, и сказал он: „Введите их сюда' ‘.Те ВОШЛИ, и поклонились ему, и положили перед ним золото и паволоки. И сказал Святослав своим отрокам, смотря в сторону: „Спрячьте“. Греки же вернулись к царю, и созвал царь бояр. Посланные же сказали: „Пришли – де мы к нему и поднесли дары, а он и не взглянул на них – приказал спрятать“. И сказал один: „Испытай его еще раз: пошли ему оружие“. Они же послушали его, и послали ему меч и другое оружие, и принесли ему. Он же взял и стал царя хвалить, выражая ему любовь и благодарность. Снова вернулись посланные к царю и поведали ему все, как было. И сказали бояре: „Лют будет муж этот, ибо богатством пренебрегает, а оружие берет. Соглашайся на дань“. И послал к нему царь, говоря так: „Не ходи к столице, возьми дань, сколько хочешь“, ибо немного не дошел он до Царьграда. И дали ему дань; он же брал и на убитых, говоря: „Возьмет-де за убитого род его“. Взял же и даров много и возвратился в Переяславец со славою великою. Увидев же, что мало у него дружины, сказал себе: „Как бы не убили какой-нибудь хитростью и дружину мою, и меня“, так как многие погибли в боях. И сказал: „Пойду на Русь, приведу еще дружины“. И отправил послов к царю в Доростол, ибо там находился царь, говоря так: „Хочу иметь с тобою прочный мир и любовь“. Царь же, услышав это, обрадовался и послал к нему даров больше прежнего. Святослав же принял дары и стал думать с дружиною своею, говоря так: „Если не заключим мир с царем и узнает царь, что нас мало, то придут и осадят нас в городе. А Русская земля далеко, а печенеги нам враждебны, и кто нам поможет? Заключим же с царем мир: ведь они уже обязались платить нам дань, – того с нас и хватит. Если же перестанут нам платить дань, то снова из Руси, собрав множество воинов, пойдем на Царьград“. И была люба речь эта дружине, и послали лучших мужей к царю, и пришли в Доростол, и сказали о том царю. Царь же на следующее утро призвал их к себе и сказал: „Пусть говорят послы русские“. Они же начали: „Так говорит князь наш: «Хочу иметь истинную любовь с греческим царем на все будущие времена»“. Царь же обрадовался и повелел писцу записывать все речи Святослава на хартию… Заключив мир с греками, Святослав в ладьях отправился к порогам. И сказал ему воевода отца его Свенельд: «Обойди, князь, пороги на конях, ибо стоят у порогов печенеги». И не послушал его, и пошел в ладьях. А переяславцы послали к печенегам сказать: „Вот идет мимо вас на Русь Святослав с небольшой дружиной, забрав у греков много богатства и пленных без числа“. Услышав об этом, печенеги заступили пороги. И пришел Святослав к порогам, и нельзя было их пройти. И остановился зимовать в Белобережье, и не стало у них еды, и был у них великий голод, так что по полугривне платили за конскую голову, и тут перезимовал Святослав. Когда наступила весна, отправился Святослав к порогам. И напал на него Куря, князь печенежский, и убили Святослава, и взяли голову его, и сделали чашу из черепа, оковав его, и пили из него. Свенельд же пришел в Киев к Ярополку. А всех лет княжения Святослава было 28».

Византийские источники рассказывают точно противоположную историю. Он точно сказал свои любимые слова: «Хочу на вас идти, и взять ваш город, как взял этот», только в ответ… на мирные предложения византийцев. Вот тогда-то и началась беда: Цимисхию пришлось отправить войско Варда Склира, которое и разбило отряд Святослава. Между прочим, Святославово войско состояло не только из русов, но и из венгров и болгар, такой объединенный интернациональный легион. Разбитый Святослав, тем не менее, вовсе не унывал. Его воины шлялись по окраинам империи и брали город за городом, чиня разрушения и досаждая императору, так что тот снова послал войско, еще больше прежнего, можно сказать, собрал все силы против этого Святослава. Тут-то и началась настоящая война, а не пограничная стычка, император вполне оценил храбрость и талант Святослава, своего врага он уважал и боялся.

«Но эта храбрость, – пишет Соловьев, – не помогла против безмерно большего числа врагов, предводимых полководцем искусным и храбрым, среди враждебных болгар, против которых Святослав, по словам византийцев, употреблял крайне насильственные меры. Русский князь принужден был просить мира у императора с условием очистить Болгарию».

Византийские источники приоткрывают еще одну тайну – тайну смерти Святослава. Дело не в том, что византийцы оказались плохими и сообщили о планах князя зимовать в Белобережье с малой дружиной печенегам. Дело в том – и это предположение современных исследователей – что между печенегами и Святославом был договор, по которому князь обещал не просить мира и не сдавать таким образом печенегов ромеям, но князь заключил мир помимо печенегов и без их согласия.

А за такое – убивают.

Соловьев дает иную интерпретацию его смерти: будто бы Святослав отправил дружину Свенельда, чтобы набрать войско на Руси и вернуться к весне, потому как хотел снова идти на болгар. Свенельд замешкался и опоздал. Святослав погиб.

Увы, правда всегда, наверно, бывает куда как некрасивее легенды.

Удивительно, но такое насыщенное войнами правление Святослава принесло очень немного пользы. Хазарский каганат развалился и без его участия. Ясы и касоги были далеко и в целом не стремились совершать набеги на Русь. Болгария так и осталась под властью Византии, и власть эта там только лишь укрепилась. Зато печенеги, лишив князя головы, осмелели окончательно. И теперь их взгляды обратились к матери городов, то есть к Киеву.

Владимир Святой (980—1014 годы)

Дальнейшую братоубийственную войну, случившуюся между детьми Святослава, Соловьев объясняет их крайней юностью, если не малолетством: старшему в роду Ярополку было всего одиннадцать лет. Олег и Владимир были и того меньше. Последний, особенно нас интересующий князь, в будущем креститель Руси, был по тогдашним законам не вполне законнорожденным – его мать Малуша была рабыней, а сын рабыни автоматически становился рабом. Поэтому Святослав и не хотел выделять ему самостоятельного княжения и только после многочисленных просьб новгородцев согласился мальчика Володю дать в новгородские князья, то есть признал сына и вывел его из рабского состояния.

Братья, которые были вполне законнорожденными, этого принять не могли. Само собой, у юных князей были наставники и воспитатели, которые управляли землями от их лица. Вероятно, воеводы князей боролись за власть, стремясь сделать ее единой. После смерти Святослава киевским князем стал Ярополк (он княжил с 972 по 980 год), но на самом деле землями Киева управлял воевода Свенельд, тот самый, которому удалось избежать смерти в Белобережье. Первой в княжеском противостоянии пролилась кровь сына Свенельда – Люта. Как пишет историк, главной страстью средневековых варваров после войны была охота. С охотой и связан следующий эпизод, сохраненный «Начальной летописью»:

«Однажды Свенельдич, именем Лют, вышел из Киева на охоту и гнал зверя в лесу. И увидел его Олег, и спросил своих: „Кто это?“ И ответили ему: „Свенельдич“. И, напав, убил его Олег, так как и сам охотился там же, и поднялась оттого ненависть между Ярополком и Олегом, и постоянно подговаривал Свенельд Ярополка, стремясь отомстить за сына своего: „Пойди на своего брата и захвати волость его“».

Интересно, заметил по этому поводу Соловьев, что Олег убил нарушившего охотничьи границы только после того, как его узнал.

«Зачем предание связывает части действия так, что Олег убивает Люта тогда, когда узнает в нем сына Свенельдова? – восклицает историк. – Если бы Олег простил Люту его дерзость, узнав, что он сын Свенельда – знаменитого боярина старшего брата, боярина отцовского и дедовского, тогда дело было бы ясно; но летописец говорит, что Олег убил Люта именно узнавши, что он сын Свенельда; при этом вспомним, что древлянскому князю было не более 13 лет! Следовательно, воля его была подчинена влиянию других, влиянию какого-нибудь сильного боярина, вроде Свенельда».

Это намеренное убийство сына воеводы своего брата и стало причиной всего дальнейшего.

«Пошел Ярополк на брата своего Олега в Деревскую землю, – сообщает летопись. – И вышел против него Олег, и исполчились обе стороны. И в начавшейся битве победил Ярополк Олега. Олег же со своими воинами побежал в город, называемый Овруч, а через ров к городским воротам был перекинут мост, и люди, теснясь на нем, сталкивали друг друга вниз. И столкнули Олега с моста в ров. Много людей падало, и кони давили людей, Ярополк, войдя в город Олегов, захватил власть и послал искать своего брата, и искали его, но не нашли. И сказал один древлянин: «Видел я, как вчера спихнули его с моста». И послал Ярополк найти брата, и вытаскивали трупы изо рва с утра и до полдня, и нашли Олега под трупами; вынесли его и положили на ковре. И пришел Ярополк, плакал над ним и сказал Свенельду: «Смотри, этого ты и хотел!» И похоронили Олега в поле у города Овруча, и есть могила его у Овруча и до сего времени. И наследовал власть его Ярополк. У Ярополка же была жена гречанка, а перед тем была она монахиней, в свое время привел ее отец его Святослав и выдал ее за Ярополка, красоты ради лица ее. Когда Владимир в Новгороде услышал, что Ярополк убил Олега, то испугался и бежал за море. А Ярополк посадил своих посадников в Новгороде и владел один Русскою землею».

Вроде бы все по средневековым правилам: старший в роду владеет Киевом. По тем законам старший князь мог решать, кого лишить права на княжение. После смерти Олега только Владимир мог представлять для него угрозу, но Владимира как сына рабыни, хотя и отданного князем к новгородцам, Ярополк не мог воспринимать адекватно. Но Владимир, считавший себя точно таким же полноценным сыном, не мог в то же время считать решение Ярополка справедливым. Так что, проведя за морем три года, Владимир вернулся в город, который считал своим по праву, выгнал оттуда ярополковых наместников и объявил брату войну.

«Владимир вернулся в Новгород, – пишет далее летопись, – с варягами и сказал посадникам Ярополка: „Идите к брату моему и скажите ему: «Владимир идет на тебя, готовься с ним биться» И сел в Новгороде».

Но потом, замечает Соловьев, случилась еще одна история, углубившая раздор между братьями: Владимир отнял у Ярополка его невесту – дочь какого-то полоцкого князя Рогнеду.

Владимир и Рогнеда

«И послал к Рогволоду в Полоцк сказать: „Хочу дочь твою взять себе в жены“, – сообщает летопись. – Тот же спросил у дочери своей: „Хочешь ли за Владимира?“ Она ответила: „Не хочу разуть сына рабыни, но хочу за Ярополка“. Этот Рогволод пришел из-за моря и держал власть свою в Полоцке, а Туры держал власть в Турове, по нему и прозвались туровцы. И пришли отроки Владимира и поведали ему всю речь Рогнеды – дочери полоцкого князя Рогволода. Владимир же собрал много воинов – варягов, словен, чуди и кривичей – и пошел на Рогволода. А в это время собирались уже вести Рогнеду за Ярополка». Очень любопытно, по Соловьеву, что «Владимир, чтоб склонить полоцкого державца на свою сторону, чтобы показать, что последний ничего не потеряет, если киевский князь будет низложен, послал и от себя свататься также за дочь Рогволодову. Летописец говорит, что Рогволод в таких затруднительных обстоятельствах отдал дело на решение дочери, и Рогнеда отвечала, что она не хочет выйти замуж за сына рабы, то есть Владимира, но хочет за Ярополка. Когда отроки Владимира пересказали ему Рогнедин ответ, то он собрал большое войско из варягов, новгородцев, чуди и кривичей и пошел на Полоцк».

То есть притязания на Рогнеду были всего лишь поводом для войны с братом, и войну Владимира с Ярополком можно рассматривать как войну севера с югом. «И напал Владимир на Полоцк, и убил Рогволода и двух его сыновей, а дочь его взял в жены. И пошел на Ярополка», – говорит летописец.

«При этом случае в некоторых списках летописи находим известие, – добавляет Соловьев, – что виновником всех предприятий был Добрыня, дядя Владимиров, что он посылал сватать Рогнеду за Владимира; он после гордого отказа полоцкой княжны повел племянника и войско против Рогволода, позором отомстил Рогнеде за ее презрительный отзыв о матери Владимира, убил ее отца и братьев. В самом деле, странно было бы предположить, чтоб Владимир, будучи очень молод, по прямому указанию предания, мог действовать во всем самостоятельно при жизни Добрыни, своего воспитателя и благодетеля, потому что, как мы видели, он ему преимущественно был обязан новгородским княжением. Итак, говоря о действиях Владимира, историк должен предполагать Добрыню. О характере Добрыни мы имеем право заключать по некоторым указаниям летописи: видно, что это был старик умный, ловкий, решительный, но жесткий; на его жесткость указывает приведенное свидетельство о поступке с Рогнедою и отцом ее; сохранилось также известие об его жестоких, насильственных поступках с новгородцами при обращении их в христианство, следовательно, если замечается жестокость и насильственность в поступках молодого Владимира, то мы никак не можем приписывать это одному его характеру, не обращая внимания на влияние Добрыни. Что же касается до поступка Добрыни с Рогволодом и его дочерью, то он очень понятен: Рогнеда, отказывая Владимиру, как сыну рабы, оскорбила этим сколько его, столько же и Добрыню, которого сестра была именно эта раба, через нее он был дядя князю; словами Рогнеды была преимущественно опозорена связь, родство Владимира с Добрынею, и вот последний мстит за этот позор жестоким позором». В некоторых списках, добавим от себя, рассказывается вообще жуткая история, что юный княжич перед тем, как убить родню своей будущей жены, взял ее насилием на глазах отца – интересно, это ему тоже посоветовал Добрыня или, так сказать, это был жест доброй воли самого княжича? Впрочем, дальнейшая судьба Рогнеды, послужившей разменной монетой во властных взаимоотношениях, была печальна. Когда Владимир утвердился в Киеве окончательно, на свою Рогнеду внимания он не обращал, он ее, вернее всего, ненавидел и боялся. У Владимира было множество других, более приятных жен, не отягчающих память князя дурными воспоминаниями. Предание, восхваляя Владимира, сравнивает его с библейским царем Соломоном как по мудрости, так и по количеству жен: кроме пяти законных жен, было у него 300 наложниц в Вышгороде, 300 в Белгороде, 200 в селе Берестове, а также «он был несыт блуда, по выражению летописца: приводил к себе замужних женщин и девиц на растление». Рогнеда сразу же была отставлена за дурную память, чего, понятно, вынести не могла. И так опозоренная, она страдала и от пренебрежительного отношения мужа. «Однажды, – пересказывает Соловьев народное предание, – когда Владимир пришел к ней и заснул, она хотела зарезать его ножом, но он вдруг проснулся и схватил ее за руку; тут она начала ему говорить:

„Уж мне горько стало: отца моего ты убил и землю его полонил для меня, а теперь не любишь меня и младенца моего “.

В ответ Владимир велел ей одеться во все княжеское платье, как была она одета в день свадьбы своей, сесть на богатой постели и дожидаться его – он хотел прийти и убить жену. Рогнеда исполнила его волю, но дала обнаженный меч в руки сыну своему Изяславу и наказала ему: „Смотри, когда войдет отец, то ты выступи и скажи ему: разве ты думаешь, что ты здесь один?“ Владимир, увидав сына и услышав его слова, сказал: „А кто ж тебя знал, что ты здесь?“, бросил меч, велел позвать бояр и рассказал им все как было. Бояре отвечали ему: „Уж не убивай ее ради этого ребенка, но восстанови ее отчину и дай ей с сыном“. Владимир построил город и дал им, назвав город Изяславлем. С тех пор, заключает предание, внуки Рогволодовы враждуют со внуками Ярославовыми».

Смерть Ярополка

Да, полоцкие князья всегда смотрели в сторону от Киева. Имела ли место эта история с Рогнедой – бог весть. Ясно одно: Полоцкие земли первыми выделились из Киевских и таковыми оставались и впредь – особое княжество. Из половчан не получилось союзников и при юном Владимире, не были они союзниками киевским князьям и в дальнейшем. Вполне вероятно, что Полоцк изначально вел особую политику, противную Рюриковичам. Так что понятно, почему в год похода на брата Ярополка Владимир по совету старших использовал Рогнеду как повод для войны. Ход войны летопись излагает так:

«И пришел Владимир к Киеву с большим войском, а Ярополк не смог выйти ему навстречу и затворился в Киеве со своими людьми и с Блудом, и стоял Владимир, окопавшись, на Дорогожиче – между Дорогожичем и Капичем, и существует ров тот и поныне. Владимир же послал к Блуду – воеводе Ярополка, – с хитростью говоря: „Будь мне другом! Если убью брата моего, то буду почитать тебя как отца, и честь большую получишь от меня; не я ведь начал убивать братьев, но он. Я же, убоявшись этого, выступил против него“. И сказал Блуд послам Владимировым: „Буду с тобой в любви и дружбе“. О злое коварство человеческое! Как говорит Давид: „Человек, который ел хлеб мой, возвел на меня клевету“. Этот же обманом задумал измену своему князю. И еще: „Языком своим льстили. Осуди их, Боже, да откажутся они от замыслов своих; по множеству нечестия их отвергни их, ибо прогневали они тебя, Господи“. И еще сказал тот же Давид: „Муж скорый на кровопролитие и коварный не проживет и половины дней своих“. Зол совет тех, кто толкает на кровопролитие; безумцы те, кто, приняв от князя или господина своего почести или дары, замышляют погубить жизнь своего князя; хуже они бесов.

Так вот и Блуд предал князя своего, приняв от него многую честь: потому и виновен он в крови той. Затворился Блуд (в городе) вместе с Ярополком, а сам, обманывая его, часто посылал к Владимиру с призывами идти приступом на город, замышляя в это время убить Ярополка, но из-за горожан нельзя было убить его. Не смог Блуд никак погубить его и придумал хитрость, подговаривая Ярополка не выходить из города на битву. Сказал Блуд Ярополку: „Киевляне посылают к Владимиру, говоря ему: «Приступай к городу, предадим-де тебе Ярополка». Беги же из города“. И послушался его Ярополк, выбежал из Киева и затворился в городе Родне в устье реки Роси, а Владимир вошел в Киев и осадил Ярополка в Родне. И был там жестокий голод, так что осталась поговорка и до наших дней: „Беда как в Родне“. И сказал Блуд Ярополку: „Видишь, сколько воинов у брата твоего? Нам их не победить. Заключай мир с братом своим“, – так говорил он, обманывая его. И сказал Ярополк: „Пусть так!“ И послал Блуд к Владимиру со словами: „Сбылась-де мысль твоя, и, как приведу к тебе Ярополка, будь готов убить его“. Владимир же, услышав это, вошел в отчий двор теремной, о котором мы уже упоминали, и сел там с воинами и с дружиною своею. И сказал Блуд Ярополку: „Пойди к брату своему и скажи ему: «Что ты мне ни дашь, то я и приму»“. Ярополк пошел, а Варяжко сказал ему: „Не ходи, князь, убьют тебя; беги к печенегам и приведешь воинов“, и не послушал его Ярополк. И пришел Ярополк ко Владимиру; когда же входил в двери, два варяга подняли его мечами под пазухи. Блуд же затворил двери и не дал войти за ним своим. И так убит был Ярополк. Варяжко же, увидев, что Ярополк убит, бежал со двора того теремного к печенегам и долго воевал с печенегами против Владимира, с трудом привлек его Владимир на свою сторону, дав ему клятвенное обещание, Владимир же стал жить с женою своего брата – гречанкой, и была она беременна, и родился от нее Святополк. От греховного же корня зол плод бывает: во-первых, была его мать монахиней, а во-вторых, Владимир жил с ней не в браке, а как прелюбодей. Потому-то и не любил Святополка отец его, что был он от двух отцов: от Ярополка и от Владимира».

Таким образом, делает вывод Соловьев, своей победе над братом Владимир был обязан двум обстоятельствам: малочисленности войска самого Ярополка и измене воеводы Ярополка Блуда, пугавшего своего князя вероломством киевлян. Ярополк поверил льстивым речам Блуда, пошел к брату на переговоры и был предательски убит. Так некрасиво началась история правления киевского князя Владимира Святого. Первое, что он сделал, разобрался со своими наемными варягами – своим буйством они сильно мешали налаживать мирную жизнь в Киеве. С горожанами они вели себя ровно так же, как с завоеванными народами: требовали выкупа.

«„Это наш город, мы его захватили, – хотим взять выкуп с горожан по две гривны с человека“, – свидетельствует летопись. – И сказал им Владимир: „Подождите с месяц, пока соберут вам куны“. И ждали они месяц, и не дал им Владимир выкупа, и сказали варяги: „Обманул нас, так отпусти в Греческую землю“. Он же ответил им: „Идите“. И выбрал из них мужей добрых, умных и храбрых и роздал им города; остальные же отправились в Царьград к грекам».

Однако, отсылая своих варягов на греческую чужбину, он прежде них отправил послов к византийскому императору: «Вот идут к тебе варяги, не вздумай держать их в столице, иначе наделают тебе такого же зла, как и здесь, но рассели их по разным местам, а сюда не пускай ни одного».

Языческое нововведение Владимира

В русскую историю князь вошел как основатель христианства. Однако прежде, чем крестить Русь, Владимир ввел в достаточно цивилизованном Киеве языческие обряды с кровавым жертвоприношением. Главным богом он поставил в Киеве Перуна – голова у того была серебряная, ус золотой, а также на киевском холме появились и все остальные языческие божества – Хоре, Дажбог, Стрибог, Симаргл (Сим и Регл) и Мокошь – в виде деревянных идолов.

«И приносили им жертвы, называя их богами, и приводили своих сыновей и дочерей, и приносили жертвы бесам, и оскверняли землю жертвоприношениями своими. И осквернилась кровью земля Русская и холм тот».

Соловьев писал, что начало правления Владимира ознаменовалось торжеством язычества над христианством, но торжество это не могло быть долгим, потому как – считал он – русское язычество было бесцветным и бедным по сравнению с другими, монотеистическими религиями.

«У нас на Руси, в Киеве, – пояснял он, – произошло то же самое, что в более обширных размерах произошло в Империи при Юлиане: ревность этого императора к язычеству всего более способствовала к окончательному падению последнего, потому что Юлиан истощил все средства язычества, извлек из него все, что оно могло дать для умственной и нравственной жизни человека, и тем всего резче выказалась его несостоятельность, его бедность пред христианством. Так обыкновенно бывает и в жизни отдельных людей, и в жизни целых обществ, вот почему и неудивительно видеть, как иногда самые страстные ревнители вдруг, неожиданно, покидают предмет своего поклонения и переходят на враждебную сторону, которую защищают с удвоенною ревностию; это происходит именно оттого, что в их сознании истощились все средства прежнего предмета поклонения».

Прежде чем перейти от язычества к христианству, Владимир попробовал сделать всенародной религией язычество с кровавыми жертвами. После похода на ятвягов в 983 году Владимир «пошел к Киеву, принося жертвы кумирам с людьми своими. И сказали старцы и бояре: „Бросим жребий на отрока и девицу, на кого падет он, того и зарежем в жертву богам“. Был тогда варяг один, а двор его стоял там, где сейчас церковь святой Богородицы, которую построил Владимир. Пришел тот варяг из Греческой земли и исповедовал христианскую веру. И был у него сын, прекрасный лицом и душою, на него-то и пал жребий, по зависти дьявола. Ибо не терпел его дьявол, имеющий власть над всеми, а этот был ему как терние в сердце, и пытался сгубить его окаянный и натравил людей. И посланные к нему, придя, сказали: „На сына-де твоего пал жребий, избрали его себе боги, так принесем же жертву богам“. И сказал варяг: „Не боги это, а дерево: нынче есть, а завтра сгниет; не едят они, не пьют, не говорят, но сделаны руками из дерева. Бог же один, ему служат греки и поклоняются; сотворил он небо, и землю, и звезды, и луну, и солнце, и человека и предназначил его жить на земле. А эти боги что сделали? Сами они сделаны. Не дам сына своего бесам“. Посланные ушли и поведали обо всем людям. Те же, взяв оружие, пошли на него и разнесли его двор. Варяг же стоял на сенях с сыном своим. Сказали ему: „Дай сына своего, да принесем его богам“. Он же ответил: „Если боги они, то пусть пошлют одного из богов и возьмут моего сына. А вы-то зачем совершаете им требы?“ И кликнули, и подсекли под ними сени, и так их убили. И не ведает никто, где их положили».

«Несмотря на то, что смелый варяг пал жертвою торжествующего, по-видимому, язычества, – восклицал Соловьев, – событие это не могло не произвести сильного впечатления: язычеству, кумирам сделан был торжественный вызов, над ними торжественно наругались; проповедь была произнесена громко; народ в пылу ярости убил проповедника, но ярость прошла, а страшные слова остались: ваши боги – дерево; Бог – один, которому кланяются греки, который сотворил все, – и безответны стояли кумиры Владимира перед этими словами, и что могла в самом деле славянская религия сказать в свою пользу, что могла отвечать на высокие запросы, заданные ей проповедниками других религий?»

Выбор веры

Владимир подыскивал религию, которая могла бы объединить людей и держать их в достаточном повиновении. Язычество не соединяло, а скорее разобщало (в Киеве было достаточно христиан). Так что начался нелегкий выбор, какую религию принять и от кого ее принять. Последнее было даже важнее самой религии. Соловьев замечал, что ни одному другому народу не приходилось выбирать, в какого бога верить. Обычно язычество плавно переходило в монотеистическую веру, единственно возможную для данного региона. С Русью было иначе, у нее существовал выбор в силу того, что она граничила с народами, принадлежащими разным монотеистическим религиям – православию, магометанству и иудаизму. Христианство представляли Византия и Рим, магометанство – азиатские страны, иудаизм – умирающий Хазарский каганат. От последнего веру принимать было бессмысленно, и так недавно избавились от хазарской дани. Против магометан Владимира настраивала сама религия: «Владимиру, по преданию, нравился чувственный рай магометов, но он никак не соглашался допустить обрезание, отказаться от свиного мяса и от вина: „Руси есть веселье пить, говорил он, не можем быть без того“».

К тому же исламские страны лежали далеко, то есть не могли быть союзниками во время войн, общих интересов тоже не было. А болгары, исповедовавшие ислам, вряд ли могли представлять значительную политическую силу. Римская церковь Владимиру не понравилась: «Пришли иноземцы из Рима и сказали: „Пришли мы, посланные папой“, и обратились к Владимиру: «Так говорит тебе папа: „Земля твоя такая же, как и наша, а вера ваша не похожа на веру нашу, так как наша вера – свет; кланяемся мы Богу, сотворившему небо и землю, звезды и месяц и все, что дышит, а ваши боги – просто дерево“». Владимир же спросил их: „В чем заповедь ваша?“. И ответили они: „Пост по силе: «если кто пьет или ест, то все это во славу Божию», – как сказал учитель наш Павел“. Сказал же Владимир немцам: „Идите, откуда пришли, ибо отцы наши не приняли этого“. Греческие проповедники понравились куда как больше. Может, потому, что они сильно хулили все остальные религии. Против магометан сказали они так: „Вера же их оскверняет небо и землю, и прокляты они сверх всех людей, уподобились жителям Содома и Гоморры, на которых напустил Господь горящий камень и затопил их, и потонули, так вот и этих ожидает день погибели их, когда придет Бог судить народы и погубит всех, творящих беззакония и скверное делающих. Ибо, подмывшись, вливают эту воду в рот, мажут ею по бороде и поминают Магомета. Так же и жены их творят ту же скверну, и еще даже большую“. Владимир от гадливости только сплюнул. Про римлян сказали следующее: „Вера же их немного от нашей отличается: служат на опресноках, то есть на облатках, о которых Бог не заповедал, повелев служить на хлебе, и поучал апостолов, взяв хлеб: «Сие есть тело мое, ломимое за вас…» Так же и чашу взял и сказал: «Сия есть кровь моя нового завета». Те же, которые не творят этого, неправильно веруют“».

Поскольку римская вера была верой немцев, Владимир бы ее принять и так не захотел. Но верой, немного отличавшейся от римской, заинтересовался и прослушал весь курс по введению в христианство. Новая вера пришлась ему по душе, тем более что Русь соседствовала с Византией и решался важный политический вопрос – к христианской стране в Византии было бы и другое отношение.

«Бывальцы в Константинополе, – писал Соловьев, – после тамошних чудес с презрением должны были смотреть на бедное русское язычество и превозносить веру греческую. Речи их имели большую силу, потому что это были обыкновенно многоопытные странствователи, бывшие во многих различных странах, и на востоке, и на западе, видевшие много разных вер и обычаев, и, разумеется, им нигде не могло так нравиться, как в Константинополе; Владимиру не нужно было посылать бояр изведывать веры разных народов: не один варяг мог удостоверить его о преимуществах веры греческой перед всеми другими».

Самый главный аргумент советников князя был, однако, очень прост: «Если бы плох был закон греческий, то не приняла бы его бабка твоя Ольга, а была она мудрейшей из всех людей». И спросил Владимир: «Где примем крещение?» Они же сказали: «Где тебе любо».

Но что делает Владимир?

Он решает добыть христианство войной.

Корсунское крещение Владимира (988 год)

«И когда прошел год, – пишет летопись, – в 988 году пошел Владимир с войском на Корсунь, город греческий, и затворились корсуняне в городе. И стал Владимир на той стороне города у пристани, в расстоянии полета стрелы от города, и сражались крепко из города. Владимир же осадил город. Люди в городе стали изнемогать, и сказал Владимир горожанам: „Если не сдадитесь, то простою и три года“. Они же не послушались его, Владимир же, изготовив войско свое, приказал присыпать насыпь к городским стенам. И когда насыпали, они, корсунцы, подкопав стену городскую, выкрадывали подсыпанную землю, и носили ее себе в город, и ссыпали посреди города. Воины же присыпали еще больше, и Владимир стоял. И вот некий муж корсунянин, именем Анастас, пустил стрелу, написав на ней: «Перекопай и перейми воду, идет она по трубам из колодцев, которые за тобою с востока». Владимир же, услышав об этом, посмотрел на небо и сказал: „Если сбудется это – сам крещусь!“ И тотчас же повелел копать наперерез трубам и перенял воду. Люди изнемогли от жажды и сдались. Владимир вошел в город с дружиною своей и послал к царям Василию и Константину сказать: „Вот взял уже ваш город славный; слышал же, что имеете сестру девицу; если не отдадите ее за меня, то сделаю столице вашей то же, что и этому городу“. И, услышав это, опечалились цари, и послали ему весть такую: „Не пристало христианам выдавать жен за язычников. Если крестишься, то и ее получишь, и царство небесное восприимешь, и с нами единоверен будешь. Если же не сделаешь этого, то не сможем выдать сестру за тебя“. Услышав это, сказал Владимир посланным к нему от царей: „Скажите царям вашим так: я крещусь, ибо еще прежде испытал закон ваш и люба мне вера ваша и богослужение, о котором рассказали мне посланные нами мужи“. И рады были цари, услышав это, и упросили сестру свою, именем Анну, и послали к Владимиру, говоря: „Крестись, и тогда пошлем сестру свою к тебе“. Ответил же Владимир: „Пусть пришедшие с сестрою вашею и крестят меня“. И послушались цари, и послали сестру свою, сановников и пресвитеров. Она же не хотела идти, говоря: „Иду, как в полон, лучше бы мне здесь умереть“. И сказали ей братья: „Может быть, обратит тобою Бог Русскую землю к покаянию, а Греческую землю избавишь от ужасной войны. Видишь ли, сколько зла наделала грекам Русь? Теперь же, если не пойдешь, то сделают и нам то же“. И едва принудили ее. Она же села в корабль, попрощалась с ближними своими с плачем и отправилась через море. И пришла в Корсунь, и вышли корсунцы навстречу ей с поклоном, и ввели ее в город, и посадили ее в палате. По божественному промыслу разболелся в то время Владимир глазами, и не видел ничего, и скорбел сильно, и не знал, что сделать. И послала к нему царица сказать: „Если хочешь избавиться от болезни этой, то крестись поскорей; если же не крестишься, то не сможешь избавиться от недуга своего“. Услышав это, Владимир сказал: „Если вправду исполнится это, то поистине велик Бог христианский“. И повелел крестить себя. Епископ же корсунский с царицыными попами, огласив, крестил Владимира. И когда возложил руку на него, тот тотчас же прозрел. Владимир же, ощутив свое внезапное исцеление, прославил Бога: „Теперь узнал я истинного Бога“. Многие из дружинников, увидев это, крестились. Крестился же он в церкви святого Василия, а стоит церковь та в городе Корсуни посреди града, где собираются корсунцы на торг; палата же Владимира стоит с края церкви и до наших дней, а царицына палата – за алтарем. После крещения привели царицу для совершения брака. Не знающие же истины говорят, что крестился Владимир в Киеве, иные же говорят – в Василеве, а другие и по-иному скажут… После всего этого Владимир взял царицу, и Анастаса, и священников корсунских с мощами святого Климента, и Фива, ученика его, взял и сосуды церковные и иконы на благословение себе. Поставил и церковь в Корсуни на горе, которую насыпали посреди города, выкрадывая землю из насыпи: стоит церковь та и доныне. Отправляясь, захватил он и двух медных идолов и четырех медных коней, что и сейчас стоят за церковью святой Богородицы и про которых невежды думают, что они мраморные. Корсунь же отдал грекам как вено за царицу, а сам вернулся в Киев.

Истребление киевского язычества

И когда пришел, повелел опрокинуть идолы – одних изрубить, а других сжечь. Перуна же приказал привязать к хвосту коня и волочить его с горы по Боричеву взвозу к Ручью и приставил 12 мужей колотить его палками. Делалось это не потому, что дерево что-нибудь чувствует, но для поругания беса, который обманывал людей в этом образе, – чтобы принял он возмездие от людей. „Велик ты, Господи, и чудны дела твои!“ Вчера еще был чтим людьми, а сегодня поругаем. Когда влекли Перуна по Ручью к Днепру, оплакивали его неверные, так как не приняли еще они святого крещения. И, притащив, кинули его в Днепр. И приставил Владимир к нему людей, сказав им: „Если пристанет где к берегу, отпихивайте его. А когда пройдет пороги, тогда только оставьте его“. Они же исполнили, что им было приказано. И когда пустили Перуна и прошел он пороги, выбросило его ветром на отмель, и оттого прослыло место то Перунья отмель, как зовется она и до сих пор. Затем послал Владимир по всему городу сказать: „Если не придет кто завтра на реку – будь то богатый, или бедный, или нищий, или раб, – будет мне врагом“. Услышав это, с радостью пошли люди, ликуя и говоря: „Если бы не было это хорошим, не приняли бы этого князь наш и бояре“. На следующий же день вышел Владимир с попами царицыными и корсунскими на Днепр, и сошлось там людей без числа. Вошли в воду и стояли там одни до шеи, другие по грудь, молодые же у берега по грудь, некоторые держали младенцев, а уже взрослые бродили, попы же, стоя, совершали молитвы. И была видна радость на небе и на земле по поводу стольких спасаемых душ; а дьявол говорил, стеная: „Увы мне! Прогнан я отсюда! Здесь думал я обрести себе жилище, ибо здесь не было учения апостольского, не знали здесь Бога, но радовался я служению тех, кто служил мне. И вот уже побежден я невеждой, а не апостолами и не мучениками; не смогу уже царствовать более в этих странах“. Люди же, крестившись, разошлись по домам. Владимир же был рад, что познал Бога сам и люди его, воззрел на небо и сказал: „Христос Бог, сотворивший небо и землю! Взгляни на новых людей этих и дай им, Господи, познать тебя, истинного Бога, как познали тебя христианские страны. Утверди в них правильную и неуклонную веру, и мне помоги, Господи, против дьявола, да одолею козни его, надеясь на тебя и на твою силу“. И сказав это, приказал рубить церкви и ставить их по тем местам, где прежде стояли кумиры. И поставил церковь во имя святого Василия на холме, где стоял идол Перуна и другие и где творили им требы князь и люди. И по другим городам стали ставить церкви и определять в них попов и приводить людей на крещение по всем городам и селам. Посылал он собирать у лучших людей детей и отдавать их в обучение книжное. Матери же детей этих плакали о них; ибо не утвердились еще они в вере и плакали о них как о мертвых».

Крещение русских земель

После принятия христианства Владимир повелел ставить церкви. Ставили их на тех местах, где прежде стояли кумиры. А потом началось крещение всей русской земли. Процесс, по мнению Соловьева, был длительный, поскольку земля была обширной, а священников мало. Первый митрополит Михаил, умерший в 991 году, успел крестить тех, кто жил выше по Днепру и Ловоти. Пришедший ему на смену митрополит Леон поставил в Новгороде Иоакима Корсунянина, совершившего такое жестокое и кровавое крещение, что оно прочно вошло в Иоакимовскую летопись в виде такого рассказа:

«Когда в Новгороде узнали, что Добрыня идет крестить, то собрали вече и поклялись все не пускать его в город, не давать идолов на ниспровержение; и точно, когда Добрыня пришел, то новгородцы разметали большой мост и вышли против него с оружием; Добрыня стал было уговаривать их ласковыми словами, но они и слышать не хотели, вывезли две камнестрельные машины (пороки) и поставили их на мосту; особенно уговаривал их не покоряться главный между жрецами, то есть волхвами их, какой-то Богомил, прозванный за красноречие Соловьем. Епископ Иоаким с священниками стояли на торговой стороне; они ходили по торгам, улицам, учили людей, сколько могли, и в два дня успели окрестить несколько сот. Между тем на другой стороне новгородский тысяцкий Угоняй, ездя всюду, кричал: „Лучше нам помереть, чем дать богов наших на поругание “; народ на той стороне Волхова рассвирепел, разорил дом Добрыни, разграбил имение, убил жену и еще некоторых из родни. Тогда тысяцкий Владимиров, Путята, приготовив лодки и выбрав из ростовцев пятьсот человек, ночью перевезся выше крепости на ту сторону реки и вошел в город беспрепятственно, ибо все думали, что это свои ратники. Путята дошел до двора Угоняева, схватил его и других лучших людей и отослал их к Добрыне за реку. Когда весть об этом разнеслась, то народ собрался до 5000, обступили Путяту и начали с ним злую сечу, а некоторые пошли, разметали церковь Преображения Господня и начали грабить домы христиан. На рассвете приспел Добрыня со всеми своими людьми и велел зажечь некоторые дома на берегу; новгородцы испугались, побежали тушить пожар, и сеча перестала. Тогда самые знатные люди пришли к Добрыне просить мира. Добрыня собрал войско, запретил грабеж; но тотчас велел сокрушить идолов, деревянных сжечь, а каменных, изломав, побросать в реку. Мужчины и женщины, видя это, с воплем и слезами просили за них, как за своих богов. Добрыня с насмешкою отвечал им: „Нечего вам жалеть о тех, которые себя оборонить не могут; какой пользы вам от них ждать? “ и послал всюду с объявлением, чтоб шли креститься. Посадник Воробей, сын Стоянов, воспитанный при Владимире, человек красноречивый, пошел на торг и сильнее всех уговаривал народ; многие пошли к реке сами собою, а кто не хотел, тех воины тащили, и крестились: мужчины выше моста, а женщины ниже. Тогда многие язычники, чтоб отбыть от крещения, объявляли, что крещены; для этого Иоаким велел всем крещенным надеть на шею кресты, а кто не будет иметь на себе креста, тому не верить, что крещен, и крестить. Разметанную церковь Преображения построили снова. Окончив это дело, Путята пошел в Киев; вот почему есть бранная для новгородцев пословица: „Путята крестил мечом, а Добрыня – огнем“».

Частичная христианизация Руси

Соловьев считает, что нельзя говорить о полной христианизации Руси: новая вера была утверждена только о очень узком коридоре, идущем по Днепру на север до Новгорода, то есть по известному пути из «варяг в греки». В восточном направлении по Оке и Волге христианизация шла плохо. Ростов был город языческий. Там христианство придется вводить инокам Печерского монастыря, которые станут мучениками, зато сам Владимир пошел с епископами в Червенские земли и там вводил новую веру. В этих западных землях он построил город Владимир и возвел церковь Богородицы. Первоначальное священничество на Руси было малочисленным, так что требовалось срочно найти способ укомплектовать каждую новую церковь своим клиром. Именно этому и было посвящено мероприятие по изыманию детей из лучших семей в книжное обучение, почему матери и плакали о них «как по мертвым».

«Когда отданы были в учение книжное, то тем самым сбылось на Руси пророчество, гласившее: „В те дни услышат глухие слова книжные, и ясен будет язык косноязычных“. Не слышали они раньше учения книжного, но по Божьему устроению и по милости своей помиловал их Бог; как сказал пророк: „Помилую, кого хочу“. Ибо помиловал нас святым крещением и обновлением духа, по Божьему изволению, а не по нашим делам», – говорит летописец.

Новая вера не только привела к книжному обучению, но и стала воздействовать на правовую систему русского общества. Очевидно, буквально понявший заповедь «не убий», Владимир стал опасаться казнить даже разбойников, которые в его правление сильно умножились, так что пришлось тут вмешаться новому духовенству и объяснить князю, что

«Ты поставлен от Бога на казнь злым, а добрым на милование; тебе должно казнить разбойника, только разобрав дело».

Когда наступил покой в княжестве, те же священники сказали Владимиру, что он может вернуться к старым дедовским порядкам, то есть не казнить за преступления, а брать виру, то есть плату, как было прежде. Очевидно, после принятия христианства земли Владимира переживали смутное время, и порядок был утвержден и восстановлен не за один год. За годы правления Владимиру удалось снова подчинить окрестные восточные племена – радимичей и вятичей, которые перестали платить дань, он ходил также на хорватов, ятвягов, собирался завоевать дунайских болгар, но тут случился казус: взяв пленных, князь увидел, что они обуты в сапоги. Добрыня, осмотрев пленников, сказал Владимиру:

«Такие не будут нам давать дани: они все в сапогах; пойдем искать лапотников».

«В этих словах предания, – говорит Соловьев, – выразился столетний опыт. Русские князья успели наложить дань, привести в зависимость только те племена славянские и финские, которые жили в простоте первоначального быта, разрозненные, бедные, что выражается названием лапотников; из народов же более образованных, составлявших более крепкие общественные тела, богатых промышленностию, не удалось покорить ни одного: в свежей памяти был неудачный поход Святослава в Болгарию».

Иными словами, русские князья еще не могли завоевывать народы, стоящие на другом, более высоком уровне развития. Любопытно, но, как и во времена Святослава, русские были отвратительными всадниками. Еще византийские хронисты с удивлением отмечали, что воины Святослава не умеют сидеть в седле. Ничего не изменилось. Владимир, идя по соглашению с Византией на земли болгар, плыл со своим войском в лодках, а берегом шли союзные конные торки. То есть русские умели сражаться только в пешем строю. Это, кстати, объясняет, почему так опасны были для них набеги печенегов – прекрасных всадников. Нормальной конной дружине прогнать и уничтожить конницу печенегов не составляло бы большого труда, но русские предпочитали лодки и пеший строй. Им еще долго пришлось учиться, прежде чем появились конные воины, способные противостоять всадникам.

При Владимире случилась и первая попытка наладить взаимоотношения с западными странами. Своего сына Святополка Владимир женил на польской принцессе, дочери короля Болеслава. Никакого союза из этого предприятия не вышло, напротив, между Киевом и Польшей возник конфликт: туровский князь Святополк решил принять веру жены и восстать против отца, Владимир, предполагая измену, посадил сына с женой и колобжегским епископом Рейнберном в поруб – то есть в тюрьму.

«Необходимым следствием должна была быть война с Болеславом, – пишет Соловьев, – который в 1013 году поспешил заключить мир с немцами и, нанявши отряд войска у последних, равно как и у печенегов, двинулся на Русь. Кроме опустошения страны, мы не имеем никаких других известий о следствиях Болеславова похода, во время которого возникла распря между поляками и печенегами, и Болеслав велел истребить своих степных союзников. Вероятно, это обстоятельство и воспрепятствовало продолжению войны, тем более что все внимание Болеслава было постоянно обращено на запад, и он мог удовольствоваться освобождением Святополка».

Освобождение, скажем, было странным: Святополку уже после смерти Владимира удалось бежать из тюрьмы, упросить короля выделить войско, чтобы вызволить жену и епископа. Но страдания Святополка уже приходятся на другую эпоху – эпоху Ярослава.

Смерть Владимира (1015 год)

Владимир умер в 1015 году. За год до того его сын Ярослав, сидевший в Новгороде, отказался платить дань Киеву, отец на него сильно осерчал, стал собирать войско против ослушника, но разболелся. Летописец так сообщает об этом:

«Умер он на Берестове, и утаили смерть его, так как Святополк был в Киеве. Ночью же разобрали помост между двумя клетями, завернули его в ковер и спустили веревками на землю; затем, возложив его на сани, отвезли и поставили в церкви святой Богородицы, которую сам когда-то построил. Узнав об этом, сошлись люди без числа и плакали по нем: бояре – как по заступнике страны, бедные же – как о своем заступнике и кормителе. И положили его в гроб мраморный, похоронили тело его, блаженного князя, с плачем».

За то же так любил народ своего киевского князя? Соловьев видит причину вот в чем:

«Главная черта деятельности Владимира состоит в защите Русской земли, в постоянной борьбе с степными варварами. Святослав заслужил упрек, что для чужой земли покинул свою, которою едва было не овладели варвары; Владимир, наоборот, стоял всегда сам настороже против этих варваров и устроил сторожевую линию из ряда городков или укреплений по близким к степи рекам. Понятно, какое впечатление на народ должна была произвести такая разница между поведением отца и сына. Но, кроме того, личный характер Владимира был способен также возбудить сильную народную привязанность. Владимир вовсе не был князем воинственным, не отличался удалью, подобно отцу своему, в крайности решался на бегство перед врагом, спешил укрыться в безопасном месте; предание, сохранившееся в песнях, также не приписывает ему личной отваги, выставляет его вовсе не охотником до проявлений дикой силы. Но Владимир имел широкую душу, которая в молодости могла повести его к излишествам, освященным, впрочем, языческими понятиями, и которая в летах зрелых, особенно под влиянием христианским, сделала его красным солнцем для народа».

Не буду оспаривать этого утверждения историка, хотя в нем самом заложена масса противоречий – князь вовсе не удалой, часто трусливый, похотливый, но, тем не менее, ставший «красным солнышком», в русскую историю попавший как Владимир Святой…

Ярослав Мудрый (1019–1054)

Братья Ярослава

У князя Владимира было двенадцать сыновей, порядок старшинства весьма смутен, потому как в летописи указаны имена жен князя и их дети, но неведомо, кто из детей какого возраста. Самым старшим Соловьев считал Вышеслава от варяжской жены Оловы, посланного отцом владеть Новгородом (туда отправлялся старший из сыновей, Новгород был трамплином перед Киевом). Второй по старшинству сын от Рогнеды – Изяслав, который отправился в земли матери – Полоцк. Сын от несчастной вдовы Ярополка – Святополк – получил Туров. Оба старших сына Владимира умерли еще при его жизни, так что старшим становился Святополк, после смерти отца именно он должен был наследовать Киев. Остальные девять сыновей были младше Святополка и на Киев права не имели. Четвертый сын, тоже ребенок от Рогнеды, именовался Ярославом. Этот сын после смерти Вышеслава был отправлен на его место в Новгород. Святополк из-за гнева отца находился в тюрьме. Так что Ярослав счел, что именно он в обход старшего брата должен стать киевским князем. Впрочем, утверждение Ярослава в этом качестве сопровождалось несчастными для Владимировичей событиями.

Младшие дети получили каждый по своей земле:

«Всеволод, также сын Рогнеды, получил Владимир-Волынский; Святослав и Мстислав, которых мать в начальной Киевской летописи названа чехинею другою в отличие от мнимой матери Вышеслава, получили: первый – землю Древлянскую; второй – Тмутаракань. Мать Святослава Иоакимовская летопись называет Малфридою; что это имя одной из жен Владимировых не вымышлено, доказательством служит известие начальной Киевской летописи под 1002 годом о смерти Малфриды, которая здесь соединена с Рогнедою; мать же Мстислава Иоаким называет Аделью, или Адилью. Второго сына Адели, Станислава, этот же летописец, равно как и некоторые другие, отсылает в Смоленск, а Судислава – во Псков».

Впрочем, распределение детей по землям Соловьева ставит в тупик: он пришел к выводу, что, вероятно, если летописи не называют ни этих детей, ни вверенных им земель, то дети были либо слишком малы, либо при первом разделе земель даже еще и не родились. Особенно его занимает вопрос о происхождении двух князей-мученников – Борисе и Глебе.

«Любопытно, – пишет историк, – что в летописи Иоакима матерью Бориса и Глеба названа Анна – царевна, причем Татищев соглашает свидетельство киевского летописца о болгарском происхождении матери Борисовой тем, что эта Анна могла быть двоюродною сестрою императоров Василия и Константина, которых тетка, дочь Романа, была в супружестве за царем болгарским. Если б так было, то для нас уяснилось бы предпочтение, которое оказывал Владимир Борису, как сыну царевны и рожденному в христианском супружестве, на которое он должен был смотреть как на единственное законное. Отсюда уяснилось бы и поведение Ярослава, который, считая себя при невзгоде Святополка старшим и видя предпочтение, которое оказывал отец Борису, не хотел быть посадником последнего в Новгороде и потому спешил объявить себя независимым».

При жизни Владимира младшим детям от законной христианской жены ничего не угрожало. После его смерти старший сын мог испугаться соперников, поскольку только они по новому обычаю считались законнорожденными. Владимир более других детей любил Бориса, по христианским законам он имел полное право передать Киев ему, а не детям от «незаконных» жен. Современные исследователи считают, что старший сын Святополк непричастен к уничтожению сыновей Анны, хотя бы потому, что в это время Святополк сидел в «порубе», а потом находился в Польше, чтобы собрать войска для освобождения своей жены. Ему было не до юного Бориса и его брата Глеба. В умышлении на жизнь братьев они обвиняют Ярослава. Я этому верю гораздо больше, чем напраслине, возведенной на киевского Святополка. Но во времена Соловьева даже мысль об этом была бы крамолой. Историк придерживался летописной версии.

Братоубийца Святополк (1015–1019 годы)

«Святополк сел в Киеве по смерти отца своего, – пишет летопись, – и созвал киевлян, и стал давать им дары. Они же брали, но сердце их не лежало к нему, потому что братья их были с Борисом. Когда Борис уже возвратился с войском назад, не найдя печенегов, пришла к нему весть: „Отец у тебя умер“. И плакался по отце горько, потому что любим был отцом больше всех, и остановился, дойдя до Альты. Сказала же ему дружина отцовская: „Вот у тебя отцовская дружина и войско. Пойди, сядь в Киеве на отцовском столе' “.Он же отвечал: „Не подниму руки на брата своего старшего: если и отец у меня умер, то пусть этот будет мне вместо отца“. Услышав это, воины разошлись от него. Борис же остался стоять с одними своими отроками. Между тем Святополк, исполнившись беззакония, воспринял мысль Каинову и послал сказать Борису: „Хочу с тобою любовь иметь и придам тебе еще к полученному от отца владению“, но сам обманывал его, чтобы как-нибудь его погубить. Святополк пришел ночью в Вышгород, тайно призвал Путшу и вышгородских мужей боярских и сказал им: „Преданы ли вы мне всем сердцем?“ Отвечали же

Путша с вышгородцами: „Согласны головы свои сложить за тебя“. Тогда он сказал им: „Не говоря никому, ступайте и убейте брата моего Бориса“. Те же обещали ему немедленно исполнить это. О таких сказал Соломон: „Спешат они на неправедное пролитие крови. Ибо принимают они участие в пролитии крови и навлекают на себя несчастия. Таковы пути всех, совершающих беззаконие, ибо нечестием изымают свою душу“. Посланные же пришли на Альту ночью, и когда подступили ближе, то услыхали, что Борис поет заутреню, так как пришла ему уже весть, что собираются погубить его. И, встав, начал он петь: „Господи! За что умножились враги мои! Многие восстают на меня“; и еще: „Ибо стрелы твои вонзились в меня; ибо я готов к бедам, и скорбь моя предо мною“; и еще говорил он: „Господи! Услышь молитву мою и не входи в суд с рабом твоим, потому что не оправдается пред тобой никто из живущих, так как преследует враг душу мою“. И, окончив шестопсалмие и увидев, что пришли посланные убить его, начал петь псалмы: „Обступили меня тельцы тучные… Скопище злых обступило меня“; „Господи, Боже мой, на тебя уповаю, спаси меня и от всех гонителей моих избавь меня“. Затем начал он петь канон. А затем, кончив заутреню, помолился и сказал так, смотря на икону, на образ Владыки: „Господи Иисусе Христе! Как Ты в этом образе явился на землю ради нашего спасения, собственною волею дав пригвоздить руки свои на кресте, и принял страдание за наши грехи, так и меня сподобь принять страдание. Я же не от врагов принимаю это страдание, но от своего же брата, и не вмени ему, Господи, это в грех“. И, помолившись Богу, возлег на постель свою. И вот напали на него, как звери дикие, обступив шатер, и проткнули его копьями, и пронзили Бориса, и слугу его, прикрывшего его своим телом, пронзили. Был же он любим Борисом. Был отрок этот родом венгр, по имени Георгий; Борис его сильно любил, и возложил он на него гривну золотую большую, в которой он и служил ему. Убили они и многих других отроков Бориса. С Георгия же с этого не могли они быстро снять гривну с шеи, и отсекли голову его, и только тогда сняли гривну, а голову отбросили прочь; поэтому-то впоследствии и не обрели тела его среди трупов. Убив же Бориса, окаянные завернули его в шатер, положив на телегу, повезли, еще дышавшего. Святополк же окаянный, узнав, что Борис еще дышит, послал двух варягов прикончить его. Когда те пришли и увидели, что он еще жив, то один из них извлек меч и пронзил его в сердце. И так скончался блаженный Борис, приняв с другими праведниками венец вечной жизни от Христа Бога, сравнявшись с пророками и апостолами, пребывая с сонмом мучеников, почивая на лоне Авраама, видя неизреченную радость, распевая с ангелами и в веселии пребывая со всеми святыми. И положили тело его в церкви Василия, тайно принеся его в Вышгород. Окаянные же те убийцы пришли к Святополку, точно хвалу заслужившие, беззаконники. Вот имена этих законопреступников: Путша, Талец, Еловит, Ляшко, а отец им всем сатана. Ибо такие слуги подобны бесам: бесы ведь посылаются на злое, ангелы же посылаются для добрых дел».

Рассуждая о причине, почему Святополк пошел на такое убийство, Соловьев говорит, что вряд ли это могло быть местью за мать Рогнеду, потому что Святополк был сыном Владимира, а не Ярополка, такой причиной вряд ли могла быть и ревность к Борису, поскольку тот был младшим. Настоящую причину историк видит в распространившемся на Западе обычае избавляться от лишних претендентов на власть:

«Первым делом Болеслава Храброго польского по восшествии на престол было изгнание младших братьев, ослепление других родичей; первым делом Болеслава Рыжего в Богемии было оскопление одного брата, покушение на жизнь другого, а Святополк был зять Болеслава польского; почему ж то, что объясняется само собою в польской и чешской истории, в русской требует для своего объяснения какого-то кодекса родовых прав?»

То есть бедняга Святополк набрался западных обычаев и употребил их на русской почве! Убив Бориса, по Соловьеву, он решил уничтожить и другого брата – Глеба, находившегося тогда в Муроме.

«Святополк же окаянный стал думать: „Вот убил я Бориса; как бы убить Глеба?“ – рассказывает нам летописец. – И, замыслив Каиново дело, послал, обманывая, гонца к Глебу, говоря так: „Приезжай сюда поскорее, отец тебя зовет: сильно он болен“. Глеб тотчас же сел на коня и отправился с малою дружиною, потому что был послушлив отцу. И когда пришел он на Волгу, то в поле споткнулся конь его на рытвине, и повредил Глеб себе немного ногу. И пришел в Смоленск, и отошел от Смоленска недалеко, и стал на Смядыне в насаде. В это же время пришла от Предславы весть к Ярославу о смерти отца, и послал Ярослав сказать Глебу: „Не ходи: отец у тебя умер, а брат твой убит Святополком“. Услыхав это, Глеб громко возопил со слезами, плачась по отце, но еще больше по брате, и стал молиться со слезами, говоря так: „Увы мне, Господи! Лучше было бы мне умереть с братом, нежели жить на свете этом. Если бы видел я, брат мой, лицо твое ангельское, то умер бы с тобою: ныне же зачем остался я один? Где речи твои, что говорил ты мне, брат мой любимый? Ныне уже не услышу тихого твоего наставления. Если доходят молитвы твои к Богу, то помолись обо мне, чтобы и я принял ту же мученическую кончину. Лучше бы было мне умереть с тобою, чем жить на этом полном лжи свете“. И когда он так молился со слезами, внезапно пришли посланные Святополком погубить Глеба. И тут вдруг захватили посланные корабль Глебов, и обнажили оружие. Отроки же Глебовы пали духом. Окаянный же Горясер, один из посланных, велел тотчас же зарезать Глеба. Повар же Глеба, именем Торчин, вынув нож, зарезал Глеба, как безвинного ягненка… Итак, Глеб был убит, и был он брошен на берегу между двумя колодами, затем же, взяв его, увезли и положили его рядом с братом его Борисом в церкви святого Василия». На этом, однако, Святополк не остановился. «Святополк же окаянный и злой убил Святослава, послав к нему к горе Угорской, когда тот бежал в Угры. И стал Святополк думать: „Перебью всех своих братьев и стану один владеть Русскою землею“».

Странно, но если Борис и Глеб были канонизированы как мученники, Святослав этого не удостоился, а Святополк, замысливший устранить всех братьев, почему-то больше никого не убил. Он просто занял Киев и стал там править. Начало правления было популистским: князь роздал киевлянам плащи, деньги и прочее богатство.

Ярослав против Святополка

Тут-то и выходит на сцену Ярослав, который претендовал на Киев и считал его своим. В Новгороде у Ярослава образовались свои проблемы: он не мог найти общего языка с призванными на помощь варягами, которые, очевидно, требовали оплаты, а не получив ее, стали грабить горожан. Горожане не стерпели и под водительством какого-то Парамона перебили часть военной силы. Ярослав вызнал зачинщиков, пригласил к себе… и перебил общим числом до тысячи человек. Тут – то и пришла весть от сестры Предславы, что отец умер в Берестове, а брат убил Бориса и Глеба. Ярослав тут же собрался в поход на Святополка.

«На другой день, – пишет летопись, – собрав остаток новгородцев, сказал Ярослав: „О милая моя дружина, которую я вчера перебил, а сегодня она оказалась нужна“. Утер слезы и обратился к ним на вече: „Отец мой умер, а Святополк сидит в Киеве и убивает братьев своих“. И сказали новгородцы: „Хотя, князь, и иссечены братья наши, – можем за тебя бороться!“ И собрал Ярослав тысячу варягов, а других воинов 40 ООО, и пошел на Святополка, призвав Бога в свидетели своей правды и сказав: „Не я начал избивать братьев моих, но он; да будет Бог мстителем за кровь братьев моих, потому что без вины пролил он праведную кровь Бориса и Глеба. Или же и мне то же сделать? Рассуди меня, Господи, по правде, да прекратятся злодеяния грешного“. И пошел на Святополка. Услышав же, что Ярослав идет, Святополк собрал бесчисленное количество воинов, русских и печенегов и вышел против него к Любечу на тот берег Днепра, а Ярослав был на этом. Пришел Ярослав на Святополка, и стали по обе стороны Днепра, и не решались ни эти на тех, ни те на этих, и стояли так три месяца друг против друга. И стал воевода Святополка, разъезжая по берегу, укорять новгородцев, говоря: „Что пришли с хромцом этим? Вы ведь плотники. Поставим вас хоромы наши рубить!“ Слыша это, сказали новгородцы Ярославу, что „завтра мы переправимся к нему; если кто не пойдет с нами, сами нападем на него“. Наступили уже заморозки, Святополк стоял между двумя озерами и всю ночь пил с дружиной своей. Ярослав же с утра, исполчив дружину свою, на рассвете переправился. И, высадившись на берег, оттолкнули ладьи от берега, и пошли друг против друга, и сошлись в схватке. Была сеча жестокая, и не могли из-за озера печенеги помочь; и прижали Святополка с дружиною к озеру, и вступили на лед, и подломился под ними лед, и стал одолевать Ярослав, видев же это, Святополк побежал, и одолел Ярослав. Святополк же бежал в Польшу, а Ярослав сел в Киеве на столе отцовском и дедовском. И было тогда Ярославу 28 лет. Ярослав пошел в Киев, и погорели церкви».

Последнюю фразу Соловьев не комментирует, но она весьма любопытна.

С чего бы это погорели церкви?

Не в силу ли того, что Ярославу пришлось брать Киев как вражеский город?

Киеву было суждено претерпеть еще немало бед. Ярослав его занял, но окончательно не смог утвердиться.

«Святополк был жив, и потому Ярослав не мог успокоиться», – просто говорит об этом историк. На самом деле Святополк по древнему родовому праву не претендовал на чужое, он обратился за помощью к Болеславу, чтобы получить стол, который принадлежал ему по праву старшинства. С точки зрения средневековой русской правовой нормы, узурпатором был вовсе не он, а Ярослав. И если Святополк опирался на силу тестя Болеслава, то Ярослав нашел себе опору во враге Болеслава – германском императоре Генрихе Втором. Впрочем, не удались ни первый поход Болеслава, ни второй поход Генриха. Генрих не только заключил мир с Болеславом, но и посоветовал ему остерегаться русского князя! В следующем походе против Ярослава Болеслав усилил свое войско немцами и венграми! Летопись так пишет об этом событии:

«Пришел Болеслав на Ярослава со Святополком и с поляками. Ярослав же, собрав русь, и варягов, и словен, пошел против Болеслава и Святополка и пришел к Волыню, и стали они по обеим сторонам реки Буга. И был у Ярослава кормилец и воевода, именем Буда, и стал он укорять Болеслава, говоря: „Проткнем тебе колом брюхо твое толстое“. Ибо был Болеслав велик и тяжек, так что и на коне не мог сидеть, но зато был умен. И сказал Болеслав дружине своей: „Если вас не унижает оскорбление это, то погибну один“. Сев на коня, въехал он в реку, а за ним воины его. Ярослав же не успел исполчиться, и победил Болеслав Ярослава. И убежал Ярослав с четырьмя мужами в Новгород, Болеслав же вступил в Киев со Святополком. И сказал Болеслав: „Разведите дружину мою по городам на покорм“; и было так. Ярослав же, прибежав в Новгород, хотел бежать за море, но посадник Константин, сын Добрыни, с новгородцами рассек ладьи Ярославовы, говоря: „Хотим и еще биться с Болеславом и со Святополком“. Стали собирать деньги от мужа по 4 куны, а от старост по 10 гривен, а от бояр по 18 гривен. И привели варягов, и дали им деньги, и собрал Ярослав воинов много. Когда же Болеслав сидел в Киеве, окаянный Святополк сказал: „Сколько есть поляков по городам, избивайте их“. И перебили поляков, Болеслав же побежал из Киева, забрав богатства, и бояр Ярославовых, и сестер его, а Настаса – попа Десятинной церкви – приставил к этим богатствам, ибо тот обманом вкрался ему в доверие. И людей множество увел с собою, и города Червенские забрал себе, и пришел в свою землю. Святополк же стал княжить в Киеве. И пошел Ярослав на Святополка, и бежал Святополк к печенегам».

Так что победить Святополка помогла Ярославу ненависть киевлян к иноземцам. Досадно было, конечно, что Болеславу достались червенские города. С этого момента червенские города стали камнем преткновения между русскими князьями и Польшей, они постоянно переходили из рук в руки. Святополк пробовал еще раз вернуть себе Киев, но так и не смог. Даже печенеги, с которыми он вступил в союз, не отвоевали ему отцовского стола. Судьба Святополка известна плохо: по одним сведениям —

«…Святополк бежал в пограничный польский город Брест, где, вероятно, умер от ран, полученных в битве; по скандинавским преданиям, он пал от руки варяга Эймунда, служившего в войске Ярослава, а по русским – погиб злою смертию в пустыне между Польшею и Богемиею».

Соловьев приводит все версии, но правды не знает никто.

Я склоняюсь к скандинавской, потому как подослать убийцу – это было очень даже в характере Ярослава.

Раздел Приднепровской Руси на Право– и Левобережную

Устранив Святополка, он спокойно вернулся в Киев. Но спокойно править ему не довелось. Буквально через два года внук Владимира Брячислав захватил Новгород и с добычей и пленными двинулся в родимый Полоцк. Ярославу пришлось отбивать новгородцев. Дабы обезопаситься от Брячислава, дядя дал ему к выделенному Полоцку еще и Усвят и Витебск. Еще через два года у Ярослава возникла распря с Мстиславом Тмутараканским, который решил сесть в Киеве, пока Ярослав находится в Новгороде. Но горожане его прогнали, а затем пришел и Ярослав со своим союзником варягом Якуном, выписанным с войском из-за моря, и в битве при Листвене Ярослав был разбит. Летопись описывает радость Мстислава такими словами:

«Мстислав же чуть свет, увидев лежащими посеченных своих северян и Ярославовых варягов, сказал: „Кто тому не рад? Вот лежит северянин, а вот варяг, а дружина своя цела“».

Соловьев же горько добавляет:

«Эта дружина состояла из козар и касогов!»

Победивший Мстислав послал к бежавшему в Новгород князю сказать следующее:

«„Садись в своем Киеве: ты старший брат, а мне пусть будет эта сторона Днепра“. И не решился Ярослав идти в Киев, пока не помирились. И сидел Мстислав в Чернигове, а Ярослав в Новгороде, и были в Киеве мужи Ярослава».

Только еще через два года Ярослав решился сесть в Киеве. С братом Мстиславом у Городца они пришли к обоюдному соглашению:

«И разделили по Днепру Русскую землю: Ярослав взял эту сторону, а Мстислав ту. И начали жить мирно и в братолюбии, и затихли усобица и мятеж, и была тишина великая в стране».

Только в 1035 году, когда Мстислав умер во время большой охоты (а его сын Евстафий умер тремя годами раньше), Ярослав соединил две половины своей земли. Однако, боясь, что против него может измышлять брат Судислав, в том же году Ярослав посадил Судислава в пору б в Пскове. Там и сидел княжий брат до самой его смерти.

Династические связи Ярослава

Женат Ярослав был на дочери скандинавского короля Олофа Ингигерде. С этими северными родичами русский князь поддерживал тесные отношения. Когда Олофу пришлось бежать с родины из-за слишком ревностного распространения христианства, он бежал к Ярославу вместе с наследником – Магнусом Добрым. Ярл Рангвальд, приехавший на Русь вместе с Ингигердой, стал наместником русского города Альдейгаборга (Ладоги), его сыновья Ульф и Ейлиф, наследовали эту должность. Сын шведского короля Стенкиля (третьего сына ярла Рангвальда) Инге провел юность у своего дяди Ейлифа в русской Ладоге. При Ярославе началось и освоение северных земель: русские с варягами ходили на финнов и воевали на берегах Северной Двины. В 1030 году Ярослав заложил на южном берегу Чудского озера город Юрьев. При преемниках Болеслава, с которым отношения русского князя не сложились, Ярославу удалось установить родственные связи: он выдал свою сестру Доброгневу за сына Мечислава Казимира, а своего сына Изяслава женил на сестре Казимира.

«Есть известия, более или менее вероятные, – сообщает Соловьев, – о брачных союзах Ярославова семейства с другими владельческими домами в Европе: о браке Гарольда норвежского на Ярославовой дочери Елизавете, короля венгерского Андрея – на Анастасии, Генриха I французского – на Анне; о браке Всеволода Ярославича на царевне греческой, дочери Константина Мономаха, также о браке двоих неизвестных по имени сыновей Ярославовых на двух немецких княжнах».

Военные походы Ярослава

Последнее столкновение с Византией, даровавшей Руси православие, приходится тоже на правление Ярослава.

«Послал Ярослав сына своего Владимира на греков, – пишет летопись, – и дал ему много воинов, а воеводство поручил Вышате, отцу Яня. И отправился

Владимир в ладьях, и приплыл к Дунаю, и направился к Царьграду. И была буря велика, и разбила корабли русских, и княжеский корабль разбил ветер, и взял князя в корабль Иван Творимирич, воевода Ярослава. Прочих же воинов Владимировых, числом до 6000, выбросило на берег, и, когда они захотели было пойти на Русь, никто не пошел с ними из дружины княжеской. И сказал Вышата: „Я пойду с ними“. И высадился к ним с корабля, и сказал: „Если буду жив, то с ними, если погибну, то с дружиной“. И пошли, намереваясь дойти до Руси. И сообщили грекам, что море разбило ладьи руси, и послал царь, именем Мономах, за русью 14 ладей. Владимир же, увидев с дружиною своею, что идут за ними, повернув, разбил ладьи греческие и возвратился на Русь, сев на корабли свои. Вышату же схватили вместе с выброшенными на берег, и привели в Царьград, и ослепили много русских. Спустя три года, когда установился мир, отпущен был Вышата на Русь к Ярославу».

Так неудачно «сходил» сын Ярослава на греков.

Культурная деятельность Ярослава

Но если Ярослав совсем не преуспел в войнах, зато он много сделал для украшения главного города Киева и содействовал христианизации страны. «Ярослав же… любил книги и, много их написав, положил в церкви святой Софии, которую создал сам. Украсил ее золотом, серебром и сосудами церковными, и возносят в ней к Богу положенные песнопения в назначенное время. И другие церкви ставил по городам и по местам, поставляя попов и давая от богатств своих жалованье, веля им учить людей, потому что им поручено это Богом, и посещать часто церкви. И умножились пресвитеры и люди христианские. И радовался Ярослав, видя множество церквей и людей христиан, а враг сетовал, побеждаемый новыми людьми христианскими».

Кроме того, по его распоряжению была проведена первая эксгумация останков предков для последующего освящения:

«Выкопали из могил двух князей, Ярополка и Олега, сыновей Святослава, и окрестили кости их, и положили их в церкви святой Богородицы».

«И стала при нем вера христианская плодиться и расширяться, – благостно восклицал русский летописец, – и черноризцы стали умножаться, и монастыри появляться. И любил Ярослав церковные уставы, попов любил немало, особенно же черноризцев, и книги любил, читая их часто и ночью, и днем. И собрал писцов многих, и переводили они с греческого на славянский язык. И написали они книг множество, ими же поучаются верующие люди и наслаждаются учением божественным. Как если один землю вспашет, другой же засеет, а иные жнут и едят пищу неоскудевающую, – так и этот. Отец ведь его Владимир землю вспахал и размягчил, то есть крещением просветил. Этот же засеял книжными словами сердца верующих людей, а мы пожинаем, учение принимая книжное».

От времени Ярослава остался его церковный устав, а также первый гражданский правовой документ – Русская правда, дополненная при его детях – Ярославичах.

Дети Ярослава

Завещание Ярослава

После смерти Ярослава в 1054 году у него осталось пять сыновей и внук, сын старшего сына Владимира. Кр оме того, в Полоцке сложилась уже своя династия, происходившая от сына Владимира Святого Изяслава. Полоцкая земля была для Ярославичей отрезанным ломтем: там они не могли распоряжаться, и там складывались свои, внутренние отношения. Но, умирая, согласно летописи, Ярослав дал своим детям такое наставление:

«Вот я покидаю мир этот, сыновья мои; имейте любовь между собой, потому что все вы братья, от одного отца и от одной матери. И если будете жить в любви между собой, Бог будет в вас и покорит вам врагов. И будете мирно жить. Если же будете в ненависти жить, в распрях и ссорах, то погибнете сами и погубите землю отцов своих и дедов своих, которые добыли ее трудом своим великим; но живите мирно, слушаясь брат брата. Вот я поручаю стол мой в Киеве старшему сыну моему и брату вашему Изяславу; слушайтесь его, как слушались меня, пусть будет он вам вместо меня; а Святославу даю Чернигов, а Всеволоду Переяславль, а Игорю Владимир, а Вячеславу Смоленск».

И так разделил между ними города, запретив им переступать пределы других братьев и изгонять их, и сказал Изяславу:

«Если кто захочет обидеть брата своего, ты помогай тому, кого обижают».

Иными словами, Ярослав завещал детям соблюдать обычай старшинства, не выпускать землю из рук своего рода и приумножать достояние. Это было чудесное завещание доброго отношения к братьям (а также и к детям братьев и внукам и прочим умножающимся родичам), но оно, как пояснял Соловьев, более возможно только на словах, а не на деле.

«Младший должен был иметь старшего отцом вправду, – писал он, – слушаться его, как отца, старший обязан был любить младшего, как сына, иметь весь род, как душу свою; все права и обязанности условливались родственным чувством, родственною любовью с обеих сторон, родственною любовью между четвероюродными, например. Но как скоро это условие исчезало, то вместе рушилась всякая связь, всякая подчиненность, потому что никакого другого отношения, кроме родового, не было; младшие слушались старшего до тех пор, пока им казалось, что он поступает с ними, как отец; если же замечали противное, то вооружались: „Ты нам брат старший, – говорили они тогда, – но если ты нас обижаешь, не даешь волостей, то мы сами будем искать их“; или говорили: „Он всех нас старше, но с нами не умеет жить“. Однажды старший князь, раздраженный непослушанием младших, приказал им выехать из волостей, от него полученных; те послали сказать ему: „Ты нас гонишь из Русской земли без нашей вины… Мы до сих пор чтили тебя, как отца, по любви; но если ты прислал к нам с такими речами не как к князьям, но как к подручникам и простым людям, то делай, что замыслил, а бог за всеми“, – и прибегают к суду Божию, то есть к войне, к открытому сопротивлению. В этих словах выразилось ясно сознание тех отношений, каких наши древние князья хотели между собою и своим старшим, потому что здесь они противополагают эти отношения другим, каких они не хотят: обращайся с нами, как отец с детьми, а не как верховный владетель с владетелями, подчиненными себе, с подручниками; здесь прямо и ясно родовые отношения противополагаются государственным».

То есть ни князья, ни простой народ не хотели замены родственных отношений более отвлеченными государственными. Именно это, считал он, и мешало созданию государства, где родственные чувства должны отступить на второй план и подпасть под другие юридические нормы. Как бы ни ссорились князья между собой, они понимали, что принадлежат к одному роду, и если возникала угроза, они должны были объединяться. К тому же единство княжеского рода поддерживалось еще тем, что каждому из них устанавливался особый порядок наследования, лестница. Князья не могли быть полноценными владельцами своих земельных угодий, они находились в выделенной им земле только до определенного времени – пока не умирал кто-то из старших, и тогда начиналось перемещение князей из одних земель в другие, по порядку старшинства. Они превосходно знали, какие земли положены им по «возрасту» и на какие они должны будут перейти впоследствии. Самовольно никто не имел права остаться на той земле, где находился. Менялся статус с младшего князя на более старшего, и тот вынужден был переезжать к новому месту жительства и службы.

Княжеская лестница

«Первоначально род состоял из отца, сыновей, внуков и т. д., – поясняет Соловьев, – когда отец умирал, его место для рода заступал старший брат; он становился отцом для младших братьев, следовательно, его собственные сыновья необходимо становились братьями дядьям своим, переходили во второй, высший ряд, из внуков в сыновья, потому что над ними не было более деда, старшина рода был для них прямо отец: и точно, дядья называют их братьями; но другие их двоюродные братья оставались по-прежнему внуками малолетними (внук-унук, юнук, малолетний по преимуществу), потому что над ними по-прежнему стояли две степени: старший дядя считался отцом их отцам, следовательно, для них самих имел значение деда; умирал этот старший, второй брат заступал его место, становился отцом для остальных младших братьев, и его собственные дети переходили из внуков в сыновья, из малолетних – в совершеннолетние, и таким образом мало-помалу все молодые князья чрез старшинство своих отцов достигали совершеннолетия и приближались сами к старшинству. Но случись при этом, что князь умирал, не будучи старшиною рода, отцом для своих братьев, то дети его оставались навсегда на степени внуков несовершеннолетних: для них прекращался путь к дальнейшему движению; отсюда теперь понятно, почему сын не мог достигнуть старшинства, если отец его никогда не был старшиною рода; так понимали князья порядок восхождения своего к старшинству; они говорили: „Как прадеды наши лествицею восходили на великое княжение киевское, так и нам должно достигать его лествичным восхождением “».

Однако бывали случаи, когда «лестница» прерывалась. Если отец-князь умирал, имея сына, то такие земли больше не подлежали переходу, поскольку претендент на киевский стол выбывал из гонки за власть, а его дети на это уже не имели права. Дети считались изгоями, они никогда и ни при каких обстоятельствах не могли стать киевскими князьями. Таким детям выделялись земли, которые закреплялись за ними, на большее они претендовать не могли. Право на Киев утрачивали и дети князя, если он был изгнан со своей земли. Первой такой волостью, выведенной из лестничного порядка, была Полоцкая: полоцкие князья не имели права на киевский стол. Следом за Полоцкой выведенными оказались Галицкая, Рязанская, Туровская волости.

Раздел земли после смерти Ярослава и междоусобицы

«Линия второго Ярославича, Святослава, известная больше под племенным названием Ольговичей, – пишет Соловьев, – также вследствие известных обстоятельств подверглась было тяжкой для князей участи изгойства, и поэтому самому Черниговская волость принимала было характер особного выделенного княжества, но Ольговичам удалось, наконец, принудить Мономаховичей признать свои права на старшинство, и необходимым следствием этого признания было восстановление родовой общности приднепровских волостей для обеих линий: Ольгович сел в Киеве, а Мономахович – на его место в Чернигове».

Чем больше становилось потомков у Ярослава, тем больше проблем с наследованием возникало. Если Ярославу удалось довольно просто решить вопрос с устранением соперников, то дети Ярослава оказались более щепетильными: «четверо старших поместились в области Днепровской, трое – на юге: Изяслав – в Киеве, Святослав – в Чернигове, Всеволод – в Переяславле, четвертый, Вячеслав, поставил свой стол в Смоленске, пятый, Игорь – во Владимире-Волынском. Что касается до отдаленнейших от Днепра областей на севере и востоке, то видим, что окончательно Новгород стал в зависимости от Киева; вся область на восток от Днепра, включительно до Мурома, с одной стороны, и Тмутаракани, с другой, стала в зависимости от князей черниговских; Ростов, Суздаль, Белоозеро и Поволжье – от князей переяславских». Племянник Ростислав сначала получил Ростов, затем он был переведен, а Ростов отдали Всеволоду переяславскому. Сыновья Ярослава через четыре года после смерти отца вдруг вспомнили и о несчастном Судиславе, так и сидевшем в псковской темнице. Они его освободили. К этому времени Судислав был уже стариком. Он постригся в монахи и спустя несколько лет умер.

Ярослав прекрасно знал характер своих сыновей, поэтому своему любимцу Всеволоду он не дал ровно никаких преимуществ, все должно было свершиться согласно порядку. Через два года после отца умер сын Вячеслав, на его место в Смоленск тут же перевели Игоря из Владимира, на его место – Ростислава из Ростова.

Скоро Игорь умер в Смоленске, Ростислав ожидал, что дядья переведут его туда, но так и не дождался. Ростислав был изгоем, он не мог претендовать ни на киевскую власть, ни на хорошую землю, все за него решали Ярославичи. Так что, плюнув на свою волость, Ростислав Владимирович вместе с новгородцами Пореем и сыном посадника Вышатой, бежал в Тмутаракань. В Тмутаракани сидел в то время сын Святослава Глеб, Ростислав вместе со своим войском выгнал его из города. Святослав отправился возвращать город сыну.

«Ростислав же отступил из города – не потому, что испугался Святослава, – сообщает летописец, – но не желая против своего дяди оружия поднять. Святослав же, придя в Тмутаракань, вновь посадил сына своего Глеба и вернулся назад. Ростислав же, придя, снова выгнал Глеба, и пришел Глеб к отцу своему. Ростислав же сел в Тмутаракани… Когда Ростислав был в Тмутаракани и брал дань с касогов и с других народов, этого так испугались греки, что с обманом подослали к нему котопана. Когда же он пришел к Ростиславу, – он вошел к нему в доверие, и чтил его Ростислав. Однажды, когда Ростислав пировал с дружиною своею, котопан сказал: „Князь, хочу выпить за тебя“. Тот же ответил: „Пей“. Он же отпил половину, а половину дал выпить князю, опустив палец в чашу; а под ногтем был у него яд смертельный, и дал князю, обрекая его на смерть не позднее седьмого дня. Тот выпил, котопан же, вернувшись в Корсунь, поведал там, что именно в этот день умрет Ростислав, как и случилось. Котопана этого побили камнями корсунские люди. Был Ростислав муж доблестный, воинственный, прекрасен сложением и красив лицом и милостив к убогим. И умер февраля в 3-й день и положен там в церкви святой Богородицы».

Само собой на освободившийся так удачно стол тут же вернулся Глеб Святославич. Соловьев замечает:

«Греки и русские князья избавились от храброго изгоя; но когда нечего было бояться с юго-востока, встала рать с северо-запада: там поднялся также потомок изгоя, Всеслав, князь полоцкий, немилостивый на кровопролитье, о котором шла молва, что рожден был от волхвованья».

Заметьте, не говоря прямо, по чьему приказу был отравлен Ростислав, историк объединяет русских князей с греками. Точка зрения вполне понятна: котопан был подослан Святославом. Другой изгой, Всеслав, известен тяжелой и переменчивой судьбой. Ему тоже кроме Полоцка не светило никакой иной земли, хотя он как потомок Владимира считал себя законным наследником киевского стола. Всеслав, так же как и его отец Брячислав, собрал войско и пошел на Новгород. Город он взял. Трое Ярославичей, желая выманить Всеслава, пошли в сильный мороз на Минск.

«И подошли к Минску, и минчане затворились в городе, – говорится в летописи. – Братья же эти взяли Минск и перебили всех мужей, а жен и детей захватили в плен и пошли к Немиге, и Всеслав пошел против них. И встретились противники на Немиге месяца марта в 3-й день; и был снег велик, и пошли друг на друга. И была сеча жестокая, и многие пали в ней, и одолели Изяслав, Святослав, Всеволод, Всеслав же бежал. Затем месяца июля в 10-й день Изяслав, Святослав и Всеволод, поцеловав крест честной Всеславу, сказали ему: „Приди к нам, не сотворим тебе зла“. Он же, надеясь на их крестоцелование, переехал к ним в ладье через Днепр. Когда же Изяслав первым вошел в шатер, схватили тут Всеслава, на Рши у Смоленска, преступив крестоцелование. Изяслав же, приведя Всеслава в Киев, посадил его в темницу с двумя сыновьями».

Вроде бы опасность была устранена.

Битва на речке Альта (1068 год)

Но беда пришла не от князей-изгоев, беда пришла из степи. Начались постоянные набеги половцев. В 1068 году состоялась битва трех русских князей с половцами на речке Альта, русские были разбиты и бежали каждый в свой город.

«Когда Изяслав со Всеволодом бежали в Киев, а Святослав – в Чернигов, – продолжает летописец, – то киевляне прибежали в Киев, и собрали вече на торгу, и послали к князю сказать: „Вот, половцы рассеялись по всей земле, дай, княже, оружие и коней, и мы еще раз сразимся с ними “. Изяслав же того не послушал. И стали люди роптать на воеводу Коснячка; пошли на гору с веча, и пришли на двор Коснячков, и, не найдя его, стали у двора Брячислава, и сказали: „Пойдем освободим дружину свою из темницы“. И разделились надвое: половина их пошла к темнице, а половина их пошла по мосту, эти и пришли на княжеский двор. Изяслав в это время на сенях совет держал с дружиной своей, и заспорили с князем те, кто стоял внизу. Когда же князь смотрел из оконца, а дружина стояла возле него, сказал Тукы, брат Чудина, Изяславу: “Видишь, князь, люди расшумелись; пошли, пусть постерегут Всеслава”. И пока он это говорил, другая половина людей пришла от темницы, отворив ее. И сказала дружина князю: “Злое содеялось; пошли ко Всеславу, пусть, подозвав его обманом к оконцу, пронзят мечом”. И не послушал того князь. Люди же закричали и пошли к темнице Всеслава. Изяслав же, видя это, побежал со Всеволодом со двора, люди же освободили Всеслава из поруба – в 15-й день сентября – и прославили его среди княжеского двора. Двор же княжий разграбили – бесчисленное множество золота и серебра, в монетах и слитках. Изяслав же бежал в Польшу».

Увы, Всеслав был киевским князем всего 7 месяцев.

Изясллв Киевский (1054–1077 годы)

Изяслав собрал войско в Польше и пошел с Болеславом Вторым на Киев. Всеслав с киевлянами пошел к Белгороду, но, увидев огромное войско противника, тайком, ночью, бежал в Полоцк. Оставленные без военачальника киевляне не нашли ничего лучшего, чем просить милости у Святослава и Всеволода, дабы те защитили их от гнева Изяслава.

«„Мы уже дурное сделали, князя своего прогнав, а он ведет на нас Польскую землю: идите же в город отца своего; если не хотите, то поневоле придется поджечь город свой и уйти в Греческую землю“, – передает их слова летописец. – И сказал им Святослав: „Мы пошлем к брату своему; если пойдет с поляками погубить вас, то мы пойдем на него войною, ибо не дадим губить города отца своего; если же хочет идти с миром, то пусть придет с небольшой дружиной“. И утешили киевлян, Святослав же и Всеволод послали к Изяславу, говоря: „Всеслав бежал, не веди поляков на Киев, здесь ведь врагов у тебя нет; если хочешь дать волю гневу и погубить город, то знай, что нам жаль отцовского стола“. Слышав то, Изяслав оставил поляков и пошел с Болеславом, взяв немного поляков, а вперед себя послал к Киеву сына своего Мстислава. И, придя в Киев, Мстислав перебил киевлян, освободивших Всеслава, числом 70 человек, а других ослепил, а иных без вины умертвил, без следствия. Когда же Изяслав шел к городу, вышли к нему люди с поклоном, и приняли князя своего киевляне; и сел Изяслав на столе своем, месяца мая во 2-й день. И распустил поляков на покорм, и избивали их тайно; и возвратился Болеслав в Польшу, в землю свою. Изяслав же перегнал торг на гору и, выгнав Всеслава из Полоцка, посадил сына своего Мстислава в Полоцке; он же вскоре умер там. И посадил на место его брата его Святополка, Всеслав же бежал».

Впрочем, бедняга еще раз пробовал освободить свой Полоцк, освободил, но был разбит Ярополком. Известно, что он вынужден был вести после этого какие-то переговоры с Изяславом. Очевидно, характер переговоров так не понравится братьям, что те, подумав, изгнали из Киева самого Изяслава. Киевским князем стал Святослав, а Всеволод сел в Чернигове. Изяслав же, выйдя из Киева, отправился по известному маршруту – в Польшу, с собой прихватил он немало золота, чтобы было чем платить за военную помощь. Однако с Польшей никак не сложилось: королю было не до помощи русскому князю. Так что по совету деда, маркграфа саксонского, Изяслав отправился в Майнц, к императору

Генриху Четвертому: тот золото взял и помощь обещал. Ограничился он всего лишь посылкой послов к Святославу. Не получив немецкого войска, Изяслав обратился за помощью к римскому Папе Григорию Седьмому, точнее, послал в Рим своего сына, который обещал как лично передаться католической церкви, так и передать ей киевлян. Папа тоже отправил посла, но теперь уже к Болеславу, с требованием вернуть золото его владельцу Изяславу. К тому времени помощники Болеслава, которые немного припозднились с помощью против чешского князя Братислава, но не могли уйти домой, ничего не сделав, вошли в Чехию, после заключенного уже с Польшей мира и четыре месяца там отлично грабили все и жгли, так что Болеслав вынужден был союз с ними разорвать и обещать помощь Изяславу. Тут умер Святослав, а на киевский стол сел Всеволод. Летом 1076 года Изяслав и Всеволод встретились на Волыни. Вместо того чтобы сражаться, они заключили мир. Изяслав вернулся в Киев, Всеволод в Чернигов. Но мира не было. Теперь между собой дрались племянники. Количество князей-изгоев стремительно увеличивалось. Ими стали дети Святослава, Вячеслава и Игоря. Зато дети Изяслава и Всеволода волости получили: Святополка Изяславича посадили в Новгороде, брата его Ярополка – в Вышгороде, Владимира Всеволодовича Мономаха – в Смоленске. Само собой, поняв, что никаких волостей не получат, дети-изгои начали войну со своими дядями – Изяславом и Всеволодом. В битве на Нежатине Ниве Изяслав получил смертельную рану. Единственным Ярославичем остался Всеволод, новый киевский князь. Своего сына Владимира он посадил в Чернигове, а племянника Ярополка Изяславича – во Владимире-Волынском, добавив к владениям еще и Туров. Умер последний из Ярославичей в 1093 году, оставив двоих сыновей – старшего Владимира и младшего Ростислава.

Внуки и правнуки Ярослава

Владимир Мономах (1113–1125 годы)

Владимир мог бы занять киевский стол после смерти отца, но на этот стол был еще один претендент – сын Изяслава Ярославича Святополк. Так что, подумав хорошенько и не желая новой междоусобицы, Владимир, известный как Мономах, занял стол в Чернигове, его брат Ростислав – в Переяславле, а за Святополком послали в Туров звать на киевское княжение.

«Мономах не возвышался над понятиями своего века, – пишет Соловьев, – не шел наперекор им, не хотел изменить существующий порядок вещей, но личными доблестями, строгим исполнением обязанностей прикрывал недостатки существующего порядка, делал его не только сносным для народа, но даже способным удовлетворять его общественным потребностям. Общество, взволнованное княжескими усобицами, столько потерпевшее от них, требовало прежде всего от князя, чтобы он свято исполнял свои родственные обязанности, не которовался (не спорил) с братьею, мирил враждебных родичей, вносил умными советами наряд в семью; и вот Мономах во время злой вражды между братьями умел заслужить название братолюбца. Для людей благочестивых Мономах был образцом благочестия: по свидетельству современников, все дивились, как он исполнял обязанности, требуемые церковью. Для сдержания главного зла – усобиц нужно было, чтобы князья соблюдали клятву, данную друг другу: Мономах ни под каким предлогом не соглашался переступать крестного целования».

Иными словами, Мономах стремился избежать ненужных распрей и поэтому добровольно уступил стол Святополку Изяславичу.

Святополк Изяславич (1093–1117 годы)

«И после Пасхи, по прошествии праздничной недели, в день антипасхи, месяца апреля в 24-й день пришел Святополк в Киев. И вышли навстречу ему киевляне с поклоном, и приняли его с радостью, и сел на столе отца своего и дяди своего», – рассказывает летописец. Но далее случилась тяжелая и неприятная для русских война с половцами. В историю эта половецкая беда вошла как битва на Стугне. Предыстория этого несчастья была такова. После того, как Святополк сел на киевский стол, к нему явились половецкие послы с предложением о мире. Святополк же, вопреки обычаю советоваться с братьями, принял единоличное решение: он взял да и посадил половецких послов в избу, то есть пленил их. Когда в половецком войске об этом узнали, кочевники тут же обложили осадой город Торческ. Святополк понял, что поступил необдуманно, но было поздно: половцы никак не соглашались теперь на мир, хотя он и отпустил послов.

«Святополк же стал собирать воинов, – говорится в летописи, – собираясь против них. И сказали ему мужи разумные: „Не пытайся идти против них, ибо мало имеешь воинов“. Он же сказал: „Имею отроков своих 700, которые могут им противостать“. Стали же другие неразумные говорить: „Пойди, князь“. Разумные же говорили: „Если бы выставил их и 8 тысяч, и то было бы худо: наша земля оскудела от войны и от продаж. Но пошли к брату своему Владимиру, чтоб он тебе помог“. Святополк же, послушав их, послал к Владимиру, чтобы тот помог ему. Владимир же собрал воинов своих и послал по Ростислава, брата своего, в Переяславль, веля ему помогать Святополку. Когда же Владимир пришел в Киев, встретились они в монастыре святого Михаила, затеяли между собой распри и ссоры, договорившись же, целовали друг другу крест, а половцы между тем продолжали разорять землю, – и сказали им мужи разумные: „Зачем у вас распри между собою? А поганые губят землю Русскую. После уладитесь, а сейчас отправляйтесь навстречу поганым – либо с миром, либо с войною“. Владимир хотел мира, а Святополк хотел войны. И пошли Святополк, и Владимир, и Ростислав к Треполю, и пришли к Стугне. Святополк же, и Владимир, и Ростислав созвали дружину свою на совет, собираясь перейти через реку, и стали совещаться. И сказал Владимир: „Пока за рекою стоим, грозной силой, заключим мир с ними“. И присоединились к совету этому разумные мужи, Янь и прочие. Киевляне же не захотели принять совета этого, но сказали: „Хотим биться, перейдем на ту сторону реки“. И понравился совет этот, и перешли Стугну-реку, она же сильно вздулась тогда водою. А Святополк, и Владимир, и Ростислав, исполнив дружину, выступили. И шел на правой стороне Святополк, на левой Владимир, посредине же был Ростислав. И, миновав Треполь, прошли вал. И вот половцы пошли навстречу, а стрелки их перед ними. Наши же, став между валами, поставили стяги свои, и двинулись стрелки из-за вала. А половцы, подойдя к валу, поставили свои стяги, и налегли прежде всего на Святополка, и прорвали строй полка его. Святополк же стоял крепко, и побежали люди его, не стерпев натиска половцев, а после побежал и Святополк. Потом налегли на Владимира, и был бой лютый; побежали и Владимир с Ростиславом, и воины его. И прибежали к реке Стугне, и пошли вброд Владимир с Ростиславом, и стал утопать Ростислав на глазах Владимира. И захотел подхватить брата своего, и едва не утонул сам. И утонул Ростислав, сын Всеволодов. Владимир же перешел реку с небольшой дружиной, – ибо много пало людей из полка его, и бояре его тут пали, – и, перейдя на ту сторону Днепра, плакал по брате своем и по дружине своей, и пошел в Чернигов в печали великой. Святополк же вбежал в Треполь, заперся тут, и был тут до вечера, и в ту же ночь пришел в Киев. Половцы же, видя, что победили, пустились разорять землю, а другие вернулись к Торческу. Случилась эта беда в день Вознесения Господа нашего Иисуса Христа, месяца мая в 26-й день. Ростислава же, поискав, нашли в реке и, взяв, принесли его к Киеву, и плакала по нем мать его, и все люди печалились о нем сильно, юности его ради. И собрались епископы, и попы, и черноризцы, отпев обычные песнопения, положили его в церкви святой Софии около отца его. Половцы же между тем осаждали Торческ, а торки противились и крепко бились из города, убивая многих врагов. Половцы же стали налегать и отвели воду, и начали изнемогать люди в городе от жажды и голода. И прислали торки к Святополку, говоря: „Если не пришлешь еды, сдадимся“. Святополк же послал им, но нельзя было пробраться в город из-за множества воинов неприятельских. И стояли около города 9 недель, и разделились надвое: одни стали у города, борясь с противником, а другие пошли к Киеву и напали между Киевом и Вышгородом. Святополк же вышел на Желань, и пошли друг против друга, и сошлись, и началась битва. И побежали наши от иноплеменников, и падали, раненные, перед врагами нашими, и многие погибли, и было мертвых больше, чем у Треполя. Святополк же пришел в Киев сам-третей, а половцы возвратились к Торческу. Случилась эта беда месяца июля в 23-й день. Наутро же 24-го, в день святых мучеников Бориса и Глеба, был плач великий в городе, а не радость, за грехи наши великие и неправды, за умножение беззаконий наших… Половцы повоевали много и возвратились к Торческу, и изнемогли люди в городе от голода, и сдались врагам. Половцы же, взяв город, запалили его огнем, и людей поделили, и много христианского народа повели в вежи к семьям своим и сродникам своим; страждущие, печальные, измученные, стужей скованные, в голоде, жажде и беде, с осунувшимися лицами, почерневшими телами, в неведомой стране, с языком воспаленным, раздетые бродя и босые, с ногами, исколотыми тернием, со слезами отвечали они друг другу, говоря: „Я был из этого города“, а другой: „А я – из того села“; так вопрошали они друг друга со слезами, род свой называя и вздыхая, взоры возводя на небо к Вышнему, ведающему сокровенное».

Так вот страшным поражением кончилась война с половцами. Вернувшийся в Киев Святополк нашел только одно решение – он взял в жены дочь половецкого хана Тугоркана. Но этот династический брак тем не менее помог немного. В том же году из Тмутаракани на Чернигов двинулся Олег, шел он с половецким войском. Владимир пытался спрятаться за стенами города, но Олег город пожег, пришлось срочно установить мир с Олегом, а Владимир ушел в Переяславль. Олег же вернул себе Чернигов – город своего отца.

Убийство Владимиром половецких союзников

Когда Владимир сидел в Переяславле, к нему пришли половецкие войска с Итларем и Кытяном, чтобы заключить мир. А далее снова летопись рассказывает об истории, выглядящей не слишком красиво.

«Пришел Итларь в город Переяславль, а Кытан стал между валами с воинами; и дал Владимир Кытану сына своего Святослава в заложники, а Итларь был в городе с лучшей дружиной. В то же время пришел Славята из Киева к Владимиру от Святополка по какому-то делу, и стала думать дружина Ратиборова с князем Владимиром о том, чтобы погубить Итлареву чадь, а Владимир не хотел этого делать, так отвечая им: „Как могу я сделать это, дав им клятву? “ И отвечала дружина Владимиру: „Княже! Нет тебе в том греха: они ведь всегда, дав тебе клятву, губят землю Русскую и кровь христианскую проливают непрестанно“. И послушал их Владимир, и в ту ночь послал Владимир Славяту с небольшой дружиной и с терками между валов. И, выкрав сперва Святослава, убили потом Кытана и дружину его перебили. Вечер был тогда субботний, а Итларь в ту ночь спал у Ратибора на дворе с дружиною своею и не знал, что сделали с Кытаном. Наутро же в воскресенье, в час заутрени, изготовил Ратибор отроков с оружием и приказал вытопить избу. И прислал Владимир отрока своего Бяндюка за Итларевой чадью, и сказал Бяндюк Итларю: „Зовет вас князь Владимир, а сказал так: «Обувшись в теплой избе и позавтракав у Ратибора, приходите ко мне»“. И сказал Итларь: „Пусть так“. И как вошли они в избу, так и заперли их. Забравшись на избу, прокопали крышу, и тогда Ольбер Ратиборич, взяв лук и наложив стрелу, попал Итларю в сердце, и дружину его всю перебили. И так страшно окончил жизнь свою Итларь, в неделю сыропустную, в часу первом дня, месяца февраля в 24-й день. Святополк же и Владимир послали к Олегу, веля ему идти на половцев с ними. Олег же, обещав и выйдя, не пошел с ними в общий поход. Святополк же и Владимир пошли на вежи, и взяли вежи, и захватили скот и коней, верблюдов и челядь, и привели их в землю свою. И стали гнев держать на Олега, что не пошел с ними на поганых. И послали Святополк и Владимир к Олегу, говоря так: „Вот ты не пошел с нами на поганых, которые губили землю Русскую, а держишь у себя Итларевича – либо убей, либо дай его нам. Он враг нам и Русской земле“. Олег же не послушал того, и была между ними вражда».

Война с Олегом Святославичем

Вражда была великая. Олег плохо уживался со своими братьями, Святославичами, но еще хуже – с Мономаховичами. Владимир, дабы обезопасить себя от соединенных сил Святославичей, пытался разделить их земли своими, то есть стремился посадить сыновей так, чтобы земли Святославичей не соприкасались. В конце концов, Святославичам это надоело, они изгнали Изяслава из Смоленска, тот оскорбился и пошел отвоевывать принадлежавший Святославичам Курск и Муром. Видя, что усобица растет, Мономах предложил Олегу:

«Приезжай в Киев, урядимся о Русской земле пред епископами, игуменами, мужами отцов наших и людьми городскими, чтобы после нам можно было сообща оборонять Русскую землю от поганых».

На что Олег велел отвечать:

«Не пойду на суд к епископам, игуменам да смердам».

Соловьев считает, что Олег привык во всем полагаться на свой меч и считал унизительным идти на суд простых людей и духовенства. Я думаю, дело в другом. Олег слишком хорошо знал, как могут решаться вопросы с неугодными князьями. Он ожидал поруба или смерти. Святополк и Владимир были для него клятвопреступниками. Впрочем, ответ от Святополка и Владимира не рассеял его подозрения.

«Ты нейдешь с нами на поганых, велели они сказать ему, нейдешь к нам на совет – значит, мыслишь на нас недоброе и поганым помогать хочешь; пусть же бог рассудит нас!» – сказали братья и объявили войну.

Поскольку земли Святославичей были чересполосицей, Олег покинул Чернигов и заперся в Стародубе, дабы быть поближе к братьям, но помощи получить он не успел: подошли войска Святополка и Владимира. Осаждали они Стародуб 33 дня, постоянно идя на приступы, защитники совершенно изнемогли. Чтобы не губить людей, Олег вышел из города и попросил о мире. В ответ ему дали приказ:

«Ступай к брату своему Давыду, и приезжайте оба вместе в Киев, к столу отцов и дедов наших: то старший город во всей земле, в нем следует собираться нам и улаживаться».

В Смоленск к Давыду князя не пустили горожане, так что он уехал в Рязань, пишет Соловьев. Интересно, однако, что из Смоленска, куда его не пустили, Олег ушел вместе с войском Давыда, и первое, что он сделал, – выгнал из спорного Мурома сына Владимира Изяслава.

«Пришла же весть к Изяславу, – пишется в летописи, – что Олег идет к Мурому, и послал Изяслав за воинами в Суздаль, и в Ростов, и за белозерцами, и собрал воинов много. И послал Олег послов своих к Изяславу, говоря: „Иди в волость отца своего к Ростову, а это волость отца моего. Хочу же я, сев здесь, договор заключить с отцом твоим. То ведь он меня выгнал из города отца моего. А ты ли мне здесь моего же хлеба не хочешь дать? “ И не послушал Изяслав слов тех, надеясь на множество воинов своих. Олег же надеялся на правду свою, ибо прав был в этом, и пошел к городу с воинами. Изяслав же исполчился перед городом в поле. Олег же пошел на него полком, и сошлись обе стороны, и была сеча лютая. И убили Изяслава, сына Владимирова, внука Всеволодова, месяца сентября в 6-й день, прочие же воины его побежали, одни через лес, другие в город. Олег же вошел в город, и приняли его горожане. Изяслава же, взяв, положили в монастыре святого Спаса, и оттуда перенесли его в Новгород, и положили его в церкви святой Софии, на левой стороне. Олег же по взятии города перехватал ростовцев, и белозерцев, и суздальцев, и заковал их, и устремился на Суздаль. И когда пришел в Суздаль, сдались ему суздальцы. Олег же, замирив город, одних похватал, а других изгнал и имущество у них отнял. Пошел к Ростову, и ростовцы сдались ему. И захватил всю землю Муромскую и Ростовскую, и посажал посадников по городам, и дань начал собирать. И послал к нему Мстислав посла своего из Новгорода, говоря: „Иди из Суздаля в Муром, а в чужой волости не сиди. И я с дружиною своей пошлю просить к отцу моему и помирю тебя с отцом моим. Хоть и брата моего убил ты, – неудивительно то: в бою ведь и цари и мужи погибают“. Олег же не пожелал его послушать, но замышлял еще и Новгород захватить. И послал Олег Ярослава, брата своего, в сторожу, а сам стал на поле у Ростова. Мстислав же посоветовался с новгородцами, и послали Добрыню Рагуиловича вперед себя в сторожу; Добрыня же прежде всего перехватал сборщиков дани. Узнал же Ярослав, стоя на Медведице в стороже, что сборщики схвачены, и побежал в ту же ночь, и прибежал к Олегу, и поведал ему, что идет Мстислав, а сторожи схвачены, и пошел к Ростову. Мстислав же пришел на Волгу, и поведали ему, что Олег повернул назад к Ростову, и пошел за ним Мстислав. Олег же пришел к Суздалю и, услышав, что идет за ним Мстислав, повелел зажечь Суздаль город, только остался двор монастырский Печерского монастыря и церковь тамошняя святого Дмитрия, которую дал монастырю Ефрем вместе с селами. Олег же побежал к Мурому, а Мстислав пришел в Суздаль и, сев там, стал посылать к Олегу, прося мира: „Я младше тебя, посылай к отцу моему, а дружину, которую захватил, вороти; а я тебе буду во всем послушен “. Олег же послал к нему, притворно прося мира; Мстислав же поверил обману и распустил дружину по селам. И настала Федорова неделя поста, и пришла Федорова суббота, и когда Мстислав сидел за обедом, пришла ему весть, что Олег на Клязьме, подошел, не сказавшись, близко. Мстислав, доверившись ему, не расставил сторожей, – но Бог знает, как избавлять благочестивых своих от обмана! Олег же расположился на Клязьме, думая, что, испугавшись его, Мстислав побежит. К Мстиславу же собралась дружина в тот день и в другой, новгородцы, и ростовцы, и белозерцы. Мстислав же стал перед городом, исполчив дружину, и не двинулся ни Олег на Мстислава, ни Мстислав на Олега, и стояли друг против друга 4 дня. И пришла к Мстиславу весть, что „послал тебе отец брата Вячеслава с половцами “. И пришел Вячеслав в четверг после Федорова воскресенья, в пост. А в пятницу пришел Олег, исполчившись, к городу, и Мстислав пошел против него с новгородцами и ростовцами. И дал Мстислав стяг Владимиров половчанину, именем Кунуй, и дал ему пехотинцев, и поставил его на правом крыле. И Кунуй, заведя пехотинцев, развернул стяг Владимиров, и увидал Олег стяг Владимиров, и испугался, и ужас напал на него и на воинов его. И пошли в бой обе стороны, и пошел Олег против Мстислава, а Ярослав пошел против Вячеслава. Мстислав же перешел через пожарище с новгородцами, и сошли с коней новгородцы, и соступились на реке Колокше, и была сеча крепкая, и стал одолевать Мстислав. И увидел Олег, что двинулся стяг Владимиров, и стал заходить в тыл ему, и, убоявшись, бежал Олег, и одолел Мстислав. Олег же прибежал в Муром и затворил Ярослава в Муроме, а сам пошел в Рязань. Мстислав же пришел к Мурому, и сотворил мир с муромцами, и взял своих людей, ростовцев и Суздальцев, и пошел к Рязани за Олегом. Олег же выбежал из Рязани, а Мстислав, придя, заключил мир с рязанцами и взял людей своих, которых заточил Олег. И послал к Олегу, говоря: „Не убегай никуда, но пошли к братии своей с мольбою не лишать тебя Русской земли. И я пошлю к отцу просить за тебя“. И обещал Олег сделать так. Мстислав же, возвратившись в Суздаль, пошел оттуда в Новгород, в свой город, по молитвам преподобного епископа Никиты».

Своему отцу он, действительно, написал письмо, в котором просил за Олега.

Владимир тоже прислал письмо Олегу. Содержание письма таково:

«Пишу к тебе, потому что принудил меня к тому сын твой крестный: прислал ко мне мужа своего и грамоту, пишет: уладимся и помиримся, а братцу моему суд пришел; не будем за него местники, но положимся во всем на Бога: они станут на суд перед богом, а мы Русской земли не погубим. Увидав такое смирение сына своего, я умилился и устрашился бога, подумал: сын мой в юности своей и в безумии так смиряется, на бога все возлагает, а я что делаю? Грешный я человек, грешнее всех людей! Послушался я сына своего, написал к тебе грамоту: примешь ли ее добром или с поруганьем – увижу по твоей грамоте. Я первый написал к тебе, ожидая от тебя смиренья и покаянья. Господь наш не человек, а Бог всей вселенной, что хочет – все творит в мгновенье ока; а претерпел же хуленье, и плеванье, и ударенье, и на смерть отдался, владея животом и смертью; а мы что люди грешные? Ныне живы, а завтра мертвы; ныне в славе и в чести, а завтра в гробе и без памяти: другие разделят по себе собранное нами. Посмотри, брат, на отцов наших: много ли взяли с собою, кроме того, что сделали для своей души? Тебе бы следовало, брат, прежде всего прислать ко мне с такими словами. Когда убили дитя мое и твое пред тобою, когда ты увидал кровь его и тело увянувшее, как цветок, только что распустившийся, как агнца заколенного, подумать бы тебе, стоя над ним: Увы, что я сделал! Для неправды света сего суетного взял грех на душу, отцу и матери причинил слезы! Сказать бы тебе было тогда по-давыдовски: аз знаю грех мой, предо мною есть выну! Богу бы тебе тогда покаяться, а ко мне написать грамоту утешную да сноху прислать, потому что она ни в чем не виновата, ни в добре, ни в зле: обнял бы я ее и оплакал мужа ее и свадьбу их вместо песен брачных; не видал я их первой радости, ни венчанья, за грех мой; ради бога пусти ее ко мне скорее: пусть сидит у меня, как горлица, на сухом дереве жалуючись, а меня Бог утешит. Таким уж, видно, путем пошли дети отцов наших: суд ему от бога пришел. Если бы ты тогда сделал по своей воле, Муром взял бы, а Ростова не занимал и послал ко мне, то мы уладились бы; но рассуди сам: мне ли было первому к тебе посылать или тебе ко мне; а что ты говорил сыну моему: „Шли к отцу“, так я десять раз посылал. Удивительно ли, что муж умер на рати, умирали так и прежде наши прадеды; не искать было ему чужого и меня в стыд и в печаль не вводить – это научили его отроки для своей корысти, а ему на гибель. Захочешь покаяться пред богом и со мною помириться, то напиши грамоту с правдою и пришли с нею посла или попа: так и волость возьмешь добром, и наше сердце обратишь к себе, и лучше будем жить, чем прежде; я тебе ни враг, ни местник. Не хотел я видеть твоей крови у Стародуба; но не дай мне Бог видеть крови и от твоей руки, и ни от которого брата по своему попущению; если я лгу, то Бог меня ведает и крест честной. Если тот мой грех, что ходил на тебя к Чернигову за дружбу твою с погаными, то каюсь. Теперь подле тебя сидит сын твой крестный с малым братом своим, едят хлеб дедовский, а ты сидишь в своей волости: так рядись, если хочешь, а если хочешь их убить, они в твоей воле; а я не хочу лиха, добра хочу братьи и Русской земле. Что ты хочешь теперь взять насильем, то мы, смиловавшись, давали тебе и у Стародуба, отчину твою; Бог свидетель, что мы рядились с братом твоим, да он не может рядиться без тебя; мы не сделали ничего дурного, но сказали ему: посылай к брату, пока не уладимся; если же кто из вас не хочет добра и мира христианам, то пусть душа его на том свете не увидит мира от Бога. Я к тебе пишу не по нужде: нет мне никакой беды; пишу тебе для Бога, потому что Мне своя душа дороже целого света».

Княжеский съезд в Любече и ослепление Василька

Результатом этой переписки стал княжеский съезд в городе Любече, на котором они должны были договориться о прекращении усобиц. На съезд съехались Святополк, Владимир, Давыд Игоревич, Василько Ростиславич, Давыд Святославич и брат его Олег. Было решено, что каждая линия рода будет держать свою отчину:

«Святополк – Киев вместе с тою волостию, которая изначала и до сих пор принадлежала его племени, с Туровым; Владимир получил все волости Всеволодовы, то есть Переяславль, Смоленск, Ростовскую область, Новгород также остался за сыном его Мстиславом; Святославичи – Олег, Давыд и Ярослав – Черниговскую волость: теперь остались изгои – Давыд Игоревич и Ростиславичи; относительно их положено было держаться распоряжений великого князя Всеволода: за Давыдом оставить Владимир-Волынский, за Володарем Ростиславичем – Перемышль, за Васильком – Теребовл».

«И на том, – говорит летописец, – целовали крест: „Если отныне кто на кого пойдет, против того будем мы все и крест честной“. Сказали все: „Да будет против того крест честной и вся земля Русская“. И, попрощавшись, пошли восвояси».

А после Любечского съезда случилась еще одна неприятная история. Давыду Игоревичу нашептали его верные дружинники, будто Василько Ростиславич умышляет на его и на Святополка киевского. Давыд поверил и поспешил рассказать об этом Святополку. Святополк тоже поверил.

«И стал Давыд говорить: „Если не схватим Василька, то ни тебе не княжить в Киеве, ни мне во Владимире – повествует летопись, – и послушался его Святополк. И пришел Василько 4 ноября, и перевезся на Выдобечь, и пошел поклониться к святому Михаилу в монастырь, и ужинал тут, а обоз свой поставил на Рудице; когда же наступил вечер, вернулся в обоз свой. И на другое же утро прислал к нему Святополк, говоря: „Не ходи от имени моих“. Василько же отказался, сказав: „Не могу медлить, как бы не случилось дома войны“. И прислал к нему Давыд: „Не уходи, брат, не ослушайся брата старшего“. И не захотел Василько послушаться. И сказал Давыд Святополку: „Видишь ли – не помнит о тебе, ходя под твоей рукой. Когда же уйдет в свою волость, сам увидишь, что займет все твои города – Туров, Пинск и другие города твои. Тогда помянешь меня. Но призови его теперь, схвати и отдай мне“. И послушался его Святополк, и послал за Васильком, говоря: „Если не хочешь остаться до именин моих, то приди сейчас, поприветствуешь меня, и посидим все с Давыдом“. Василько же обещал прийти, не зная об обмане, который замыслил на него Давыд. Василько же, сев на коня, поехал, и встретил его отрок его, и сказал ему: „Не езди, княже, хотят тебя схватить“. И не послушал его, подумав: „Как им меня схватить? Только что целовали крест, говоря: если кто на кого пойдет, то на того будет крест и все мы“. И, подумав так, перекрестился и сказал: „Воля Господня да будет“. И приехал с малою дружиной на княжеский двор, и вышел к нему Святополк, и пошли в избу, и пришел Давыд, и сели. И стал говорить Святополк: „Останься на праздник“. И сказал

Василько: „Не могу остаться, брат: я уже и обозу велел идти вперед“. Давыд же сидел как немой. И сказал Святополк: „Позавтракай хоть, брат“. И обещал Василько позавтракать. И сказал Святополк: „Посидите вы здесь, а я пойду распоряжусь“. И вышел вон, а Давыд с Васильком сидели. И стал Василько говорить с Давыдом, и не было у Давыда ни голоса, ни слуха, ибо был объят ужасом и обман имел в сердце. И, посидев немного, спросил Давыд: „Где брат?“ Они же сказали ему: „Стоит на сенях“. И, встав, сказал Давыд: „Я пойду за ним, а ты, брат, посиди“. И, встав, вышел вон. И как скоро вышел Давыд, заперли Василька, – 5 ноября, – и оковали его двойными оковами, и приставили к нему стражу на ночь. На другое же утро Святополк созвал бояр и киевлян и поведал им, что сказал ему Давыд, что „брата твоего убил, а против тебя соединился с Владимиром и хочет тебя убить и города твои захватить“. И сказали бояре и люди: „Тебе, князь, следует заботиться о голове своей; если правду сказал Давыд, пусть понесет Василько наказание; если же неправду сказал Давыд, то пусть сам примет месть от Бога и отвечает перед Богом“. И узнали игумены и стали просить за Василька Святополка; и отвечал им Святополк: „Это все Давыд“. Узнав же об этом, Давыд начал подговаривать на ослепление: „Если не сделаешь этого, а отпустишь его, то ни тебе не княжить, ни мне“. Святополк хотел отпустить его, но Давыд не хотел, остерегаясь его. И в ту же ночь повезли Василька в Белгород – небольшой город около Киева, верстах в десяти; и привезли его в телеге закованным, высадили из телеги и повели в избу малую. И, сидя там, увидел Василько торчина, точившего нож, и понял, что хотят его ослепить, и возопил к Богу с плачем великим и со стенаньями. И вот вошли посланные Святополком и Давыдом Сновид Изечевич, конюх Святополков, и Дмитр, конюх Давыдов, и начали расстилать ковер, и, разостлав, схватили Василька, и хотели его повалить; и боролись с ним крепко, и не смогли его повалить. И вот влезли другие, и повалили его, и связали его, и, сняв доску с печи, положили на грудь ему. И сели по сторонам доски Сновид Изечевич и Дмитр, и не могли удержать его. И подошли двое других, и сняли другую доску с печи, и сели, и придавили так сильно, что грудь затрещала. И приступил торчин, по имени Берендий, овчарь Святополков, держа нож, и хотел ударить ему в глаз, и, промахнувшись глаза, перерезал ему лицо, и видна рана та у Василька поныне. И затем ударил его в глаз, и исторг глаз, и потом – в другой глаз, и вынул другой глаз. И был он в то время, как мертвый. И, взяв его на ковре, взвалили его на телегу, как мертвого, повезли во Владимир. И, когда везли его, остановились с ним, перейдя Звижденский мост, на торговище, и стащили с него сорочку, всю окровавленную, и дали попадье постирать. Попадья же, постирав, надела на него, когда те обедали; и стала оплакивать его попадья, как мертвого. И услышал плач, и сказал: „Где я?“ И ответили ему: „В Звиждене городе “. И попросил воды, они же дали ему, и испил воды, и вернулась к нему душа его, и опомнился, и пощупал сорочку, и сказал: „Зачем сняли ее с меня? Лучше бы в той сорочке кровавой смерть принял и предстал бы в ней перед Богом“. Те же, пообедав, поехали с ним быстро на телеге по неровному пути, ибо был тогда месяц „неровный “ – грудень, то есть ноябрь.

И прибыли с ним во Владимир на шестой день. Прибыл же и Давыд с ним, точно некий улов уловив. И посадили его во дворе Вакееве, и приставили стеречь его тридцать человек и двух отроков княжих, Улана и Колчка».

Война Святополка с Давыдом

Мономах был в ужасе, когда узнал об ослеплении Василька. Он тотчас же послал к Святославичам, чтобы вместе идти в Киев и разбираться со Святополком, как такое могло произойти. Святополк во всем винил Давыда. Мономах, послушав эти речи, сказал просто: «Нечего тебе оправдываться тем, что Давыд его ослепил: не в Давыдове городе его взяли и ослепили, а в твоем», а после князья решили так: „Так как это все Давыд наделал, то ступай ты, Святополк, на Давыда, либо схвати его, либо выгони“».

Между тем Василько сидел в плену у Давыда, и тот подумывал, не сдать ли ослепленного полякам, чего Василько сильно боялся, потому что много тем причинил зла. Когда наступила весна, Давыд двинул свое войско на Теребовльскую волость – владение Василька, но на границе, у Божеска, его встретил брат Василька Володарь. Давыд затворился в городе, Володарь его осадил и потребовал выдачи брата. Давыду ничего не оставалось, как освободить Василька из плена. На следующую весну оба Ростиславича пришли с войском к Всеволожу, – «…взяли город приступом, и запалили его огнем, и побежали люди от огня. И повелел Василько иссечь их всех, и сотворил мщение над людьми неповинными, и пролил кровь невинную. Затем же пришли к Владимиру, и затворился Давыд во Владимире, а те обступили город. И послали к владимирцам, говоря: „Мы не пришли на город ваш, ни на вас, но на врагов своих, на Туряка, и на Лазаря, и на Василя, ибо они подговорили Давыда, и их послушал Давыд и сотворил это злодейство. А если хотите за них биться, то мы готовы, либо выдайте врагов наших“. Горожане же, услышав это, созвали вече, и сказали Давыду люди: „Выдай мужей этих, не будем биться из-за них, а за тебя биться можем. Иначе отворим ворота города, а ты сам позаботься о себе“. И поневоле пришлось выдать их. И сказал Давыд: „Нет их здесь“; ибо он послал их в Луцк. Когда же они отправились в Луцк, Туряк бежал в Киев, а Лазарь и Василь воротились в Турийск. И услышали люди, что те в Турийске, кликнули люди на Давыда и сказали: „Выдай, кого от тебя хотят! Иначе сдадимся“. Давыд же, послав, привел Василя и Лазаря и выдал их. И заключили мир в воскресенье. А на другое утро, на рассвете, повесили Василя и Лазаря, и расстреляли их стрелами Васильковичи, и пошли от города».

Святополк же, которому было велено разобраться с Давыдом, отправился за помощью в Польшу. Давыд тоже поспешил в Польшу к Владиславу, дав денег, чтобы его спасли от гнева киевского князя. А Святополк тоже дал денег, но за то, чтобы добыть Давыда. Поляки посоветовали Давыду идти в свой город, а Святополку посоветовали взять воинов и идти на Давыда. Так оба князя напрасно оплатили услуги поляков. Святополк осадил Владимир и семь недель держал в осаде, так что Давыд запросил мира. Святополк заставил Давыда целовать крест, после чего тот бежал в Польшу. Прогнав Давыда, Святополк решил разобраться и с Ростиславичами, пошел на их волости. В бою на Рожни победили Ростиславичи, Святополк бежал во Владимир. Своего сына Ярополка он отправил за военной помощью в Венгрию. Тем временем как подошли венгры, Давыд вернулся с половецким войском. В битве с венграми победили половцы, сын Святополка Мстислав заперся во Владимире, там он и погиб. Город несколько раз переходил из рук в руки, пока в нем окончательно не утвердился Святополк. Сам он ушел в Киев, а во Владимире посадил сына Ярослава.

В 1100 году князья снова собрались на съезд в Витичеве. Давыду было отказано во Владимирском столе:

«Не хотим тебе дать стола владимирского, потому что ты бросил нож между нами, чего прежде не бывало в Русской земле; мы тебя не заключим, не сделаем тебе никакого другого зла, ступай садись в Бужске и в Остроге, Святополк дает тебе еще Дубно и Чарторыйск, Владимир двести гривен, Давыд и Олег также двести гривен».

Ростиславичам предложили одну на двоих Перемышльскую волость. Ростиславичи возмутились. Князья хотели силой заставить их целовать крест или идти на них войной, но Мономах отказался: он уже был связан словом, данным тем в Любече. После витичевского съезда, решением которого Святополк стал обладателем Владимира-Волынского, он захотел получить для своего сына и Новгород, почему стал «меняться» с Мономахом: предложил тому Владимир взамен Новгорода. Но тут свой голос подали сами новгородцы: они отказались принять Ярослава.

«И сказали новгородцы Святополку: „Вот мы, княже, присланы к тебе, и сказали нам так: «Не хотим ни Святополка, ни сына его. Если же две головы имеет сын твой, то пошли его; а этого дал нам Всеволод, сами вскормили себе князя, а ты ушел от нас“. И Святополк много спорил с ними, но они не захотели и, взяв Мстислава, пришли в Новгород».

Так что размен Владимира на Новгород так и не состоялся.

Владимир на Киевском столе (1113–1125 годы)

А в 1113 году умер Святополк. Не было никакого другого князя, который мог лучше занять его место, чем Владимир Мономах. На десятый день после смерти Святополка киевляне устроили совет и – «…послали к Владимиру (Мономаху), говоря: „Пойди, князь, на стол отчий и дедов “. Услышав это, Владимир много плакал и не пошел (в Киев), горюя по брате. Киевляне же разграбили двор Путяты тысяцкого, напали на евреев, разграбили их имущество. И послали вновь киевляне к Владимиру, говоря: „Пойди, князь, в Киев; если же не пойдешь, то знай, что много зла произойдет, это не только Путятин двор или сотских, но и евреев пограбят, а еще нападут на невестку твою, и на бояр, и на монастыри, и будешь ты ответ держать, князь, если разграбят и монастыри “. Услышав это, Владимир пошел в Киев. Владимир Мономах сел в Киеве в воскресенье. Встречали же его митрополит Нифонт с епископами и со всеми киевлянами с честью великой. Сел он на столе отца своего и дедов своих, и все люди были рады, и мятеж утих».

В последние десять лет правления Святополка русскому войску удалось одержать несколько серьезных побед над половцами. Когда князь умер, они решили совершить набег, но тут же были остановлены войском Мономаха. Через несколько лет Мономаху удалось найти примирение с полоцким Глебом Всеславичем и позже – с Ярославом, владеющим Владимиром-Волынским. На короткое время установился мир. Но в 1124 году Владимир Мономах умер. И все началось снова. Только теперь между собой боролись правнуки Ярослава.

Правнуки Ярослава

На киевском столе утвердился Мстислав Владимирович, соперников которому не было. На переяславском столе сидел второй по старшинству сын Ярополк, третий брат Вячеслав сначала княжил в Смоленске, затем в Турове, Георгий (Юрий) сидел в Ростове, Андрей – во Владимире-Волынском. Старший сын Мстислава Всеволод находился в Новгороде, Изяслав – поближе к отцу, а третий сын – Ростислав, после перевода дяди, в Смоленске. Мстислав княжил недолго – до 1132 года, его сменил второй сын Ярополк, тут спокойная жизнь кончилась. Снова пошли усобицы.

«Прежние усобицы проистекали главным образом от изгойства, – писал Соловьев, – оттого, что осиротелые при жизни дедов или старших дядей князья исключались не только из старшинства, не только не получали отцовских волостей, но даже часто и никаких. Этим исключением из старшинства лучше всяких поэтических преданий объясняется непримиримая вражда полоцких Изяславичей к потомкам Ярослава, объясняются движения Ростислава Владимировича, судьба и поведение сыновей его: борьбы с изгоями на востоке и на западе, с Вячеславичем, Игоревичами, Святославичами наполняют время княжения Изяславова, Всеволодова, Святополкова. Все эти борьбы благодаря последним распоряжениям князей-родичей на съездах прекратились; но теперь начинается новая борьба, борьба племянников, сыновей от старшего брата с младшими дядьми».

Немудрено, племя Рюриковичей так размножилось, что решить спорные вопросы становилось все трудней и трудней. Монаховичи так боялись, что Ярополк откажет Киев племяннику Всеволоду, что тому пришлось даже предпринять упреждающие успокоительные шаги: он перевел в Переяславль Вячеслава, Минск вкупе с Туровом и Пинском дал Изяславу. Но Вячеславу Переяславль не понравился: он двинулся на Туров и выгнал Изяслава. Что было делать тут Ярополку? Он отдал Переяславль Юрию Ростовскому. Взамен Юрий должен был уступить половину ростовской земли Изяславу. Тут-то и пошла склока: обиженный Изяслав пошел в Новгород к брату Всеволоду, и вместе они пошли на Юрия. Тут увидели свою удачу и Святославичи: они объединились с недовольными Мстиславичами и стали вооружаться против Мономаховичей. Началась усобица. Ярополк правил семь лет, и все семь лет были беспокойными. Его сменил еще один из сыновей Мономаха – Вячеслав. Он был правителем слабым, так что скоро его согнал со стола черниговский князь Всеволод Ольгович. Вячеслав был человеком сугубо мирным, так что в ответ на призыв родича драться и умереть он ответил просто:

«Я, брат, пришел сюда на место братьев своих, Мстислава и Ярополка, по завещанию наших отцов; если же ты, брат, захотел этого стола, оставя свою отчину, то, пожалуй, я буду меньше тебя, пойду в прежнюю свою волость, а Киев тебе». И ушел в свою волость. Всеволод Ольгович правил тоже семь лет, с 1139 по 1146 год. Он хотел власти, и он ее получил в обход всех правил. Однако с Мономаховичами у него имелись некие тайные договоренности. Князя Изяслава Мстиславовича, самого верного наследника стола, Всеволод Ольгович предупредил: «После отца твоего Киев принадлежит тебе, но дядья твои не дадут тебе в нем сесть; сам знаешь, что и прежде вас отовсюду выгоняли, и если б не я, то никакой волости вам бы не досталось, поэтому теперь я хочу Киев взять, а вас буду держать как родных братьев и не только теперь дам вам хорошие волости, но по смерти моей Киев отдам тебе; только вы не соединяйтесь с дядьми своими на меня».

Оба князя нашли согласие и целовали друг другу крест. Зато иная история вышла с Андреем, сидевшим в Переяславле. Когда Всеволод велел тому перебираться в Курск, Андрей отказался:

«Лучше мне умереть с дружиною на своей отчине и дедине, чем взять курское княжение; отец мой сидел не в Курске, а в Переяславле, и я хочу на своей отчине умереть; если же тебе, брат, еще мало волостей, мало всей Русской земли, а хочешь взять и эту волость, то убей меня и возьми ее, а живой не пойду из своей волости. Это не в диковину будет нашему роду; так и прежде бывало: разве Святополк не убил Бориса и Глеба за волость? Но сам долго ли пожил? И здесь жизни лишился, да и там вечно мучится». Всеволод отправил изгонять Андрея из Переяславля своего брата Святослава, Андрей выступил навстречу с войском. Святослав был разбит и бежал. Впрочем, Андрей не велел долго его гнать, погоня кончилась в местечке Корани. Всеволод каким-то образом успел переслаться с Андреем, хотя неизвестно, что он ему обещал, вернее всего оставить в Переяславле, если тот не будет помогать другим Мономаховичам. Андрей целовал ему крест. Всеволод – не успел, как Переяславль загорелся. На другой день, показывая чистые намерения, он послал сказать Андрею:

«Видишь, я еще креста не целовал, так, если б хотел сделать тебе зло, мог бы; Бог мне давал вас в руки, сами зажгли свой город; что мне было годно, то б я и мог сделать; а теперь ты целовал крест; исполнишь свою клятву – хорошо, не исполнишь – бог тебе будет судья».

Затем дело решилось миром, и Ольгович ушел в Киев.

Убийство князя Игоря

Усобица между тем вспыхивала то тут, то там. Всеволод Ольгович от переживаний заболел, о своем обещании отдать стол Изяславу он забыл, вместо того велел передать стол брату Игорю. Но Изяслав обещания вовсе не забыл. На киевском столе Игорь просидел буквально пару месяцев. Изяслав разбил рать Игоря, вошел в Киев, а плененного Игоря отправил сначала в Выдубицкий, а затем в переяславский Ивановский монастырь, сковав по рукам и ногам. Изяслав был великим киевским князем восемь лет – до 1154 года. Все это время ему приходилось воевать с Ольговичами и своим дядей Вячеславом. Освобождения Игоря боялись и Давыдовичи. Положение осложнилось и тем, что сторону брата Игоря Святослава принял ростовско-суздальский князь Юрий. Давыдовичи, дабы усмирить Святослава и отвратить его от выручки Игоря, пожгли и пограбили все его и Игоревы волости. Святослав не отступался. Он ушел, по пути разбив одного из Давыдовичей, а следом за ним шла погоня – во главе с киевским князем. Однако догнать Святослава не удалось, зато медленная работа по переманиванию недругов на свою сторону принесла успех Святославу. Через какое-то время уже и Давыдовичи целовали ему крест. Общими княжескими усилиями было решено заманить Изяслава в ловушку и вынудить освободить Игоря. В ловушку князь не попался, но вынудил бывших союзников признаться, чего они желают.

«Долго они думали вместе, – пишет Соловьев, – потом позвали посла и велели ему передать Изяславу: „Брат! Точно мы целовали крест Святославу Ольговичу; жаль нам стало брата нашего Игоря; он уже чернец и схимник, выпусти его, тогда будем подле тебя ездить; разве тебе было бы любо, если б мы брата твоего держали? “» В ответ на это Изяслав послал бросить им договорные грамоты, причем велел сказать:

«Вы клялись быть со мною до самой смерти, и я отдал вам волости обоих Ольговичей; прогнал с вами Святослава, волость его вам добыл, дал вам Новгород и Путивль, именье его мы взяли и разделили на части,

Игорево я взял себе; а теперь, братья, вы клятву свою нарушили, привели меня сюда обманом, хотели убить; да будет со мною бог и сила животворящего креста, стану управляться как мне бог даст».

Бог дал таким образом: киевляне, услышав про обман и ловушку для своего князя, отправились толпой к Федоровскому монастырю, где сидел тогда Игорь.

«Напрасно, – повествует Соловьев, – говорил им князь Владимир: „Брат мой не велел вам этого делать, Игоря стерегут крепко; пойдем лучше к брату, как он нам велел“. Киевляне отвечали ему: „Мы знаем, что добром не кончить с этим племенем ни вам, ни нам“. Митрополит также их удерживал, и Лазарь тысяцкий, и Рагуйло, Владимиров тысяцкий; но они никого не послушали и с воплем кинулись на убийство. Тогда князь Владимир сел на коня и погнал к Федоровскому монастырю; на мосту не мог он проехать за толпами народа и поворотил направо мимо Глебов двора; но этот крюк заставил его потерять время; киевляне пришли прежде него в монастырь, бросились в церковь, где Игорь стоял у обедни, и потащили его с криками: „Побейте! Побейте!“ В монастырских воротах встретился им Владимир; Игорь, увидав его, спросил: „Ох, брат! Куда это меня ведут?“ Владимир бросился с лошади и одел Игоря своим корзном, уговаривая киевлян: „Братья мои! не делайте этого зла, не убивайте Игоря!“ Но толпа не слушала, и начали бить Ольговича; несколько ударов пришлось и на долю Владимира, который держался близко последнего, защищая его. Владимиру, однако, с помощью боярина Михаила удалось ввести Игоря в двор своей матери и затворить за собою ворота. Но толпа, избивши

Михаила, оторвавши на нем крест с цепями, выломала ворота и, увидавши Игоря на сенях, разбила сени, стащила с них Игоря и повергла его без чувств на землю; потом привязали ему веревку к ногам и потащили с Мстиславова двора, через Бабин торжок на княж двор и там его прикончили; отсюда, положивши на дровни, повезли на Подол и бросили на торгу. Владимир, услыхав, что тело Игоря лежит на торгу, послал туда двоих тысяцких, Лазаря и Рагуйла; те приехали и сказали киевлянам: „Вы уже убили Игоря, так похороним тело его“. Киевляне отвечали: „Не мы его убили; убили его Давыдовичи и Всеволодич, которые замыслили зло на нашего князя, хотели убить его обманом; но бог за нашего князя и св. София“. Тогда Лазарь велел взять Игоря и положить в Михайловской церкви, в Новгородской божнице; а на другой день похоронили его в Семеновском монастыре».

Изяслав узнал об этих событиях, находясь в Черниговской волости. Больше всего он боялся, что потом его обвинят в убийстве князя. Дружина на этот счет его успокоила. Между тем черниговские князья соединились с Мстиславом Юрьевичем, и все они шли воевать Изяслава.

Победа Юрия Долгорукого

На протяжении всей осени до ледостава войско Мстиславичей грабило и жгло земли своих врагов. Впрочем, поход ничем не кончился. Понемногу Изяславу удалось привлечь на свою сторону часть врагов, неумолимым оставался только ростово-суздальский князь Юрий. Так что следующий поход Мстиславичей был в земли Юрия, там воины тоже разжились хорошей добычей. Последней каплей, добившей его нежелание вмешиваться в распрю между Ольговичами и Мстиславичами, был позор, причиненный сыну Ростиславу, который сперва подался к Изяславу, обидевшись на отца, а потом был выслан киевским князем по подозрению в шпионаже. Юрий собрал свои силы, привлек половцев, брата Игоря Святослава – и двинулся на Изяслава. Под Переяславлем Юрий, не желая проливать родной крови, послал к Изяславу со словами:

«Брат! ты на меня приходил, землю мою повоевал и старшинство снял с меня; а теперь, брат и сын, ради Русской земли и христиан не станем проливать христианской крови, но дай мне посадить в Переяславле сына своего, а ты сиди себе, царствуя в Киеве; если же не хочешь так сделать, то Бог нас рассудит».

Изяслав возмутился и вывел войско в поле.

Весь следующий день до вечера войска противников стояли по разные стороны реки Тру беж. В полдень следующего дня внезапно из полков Юрия бросился к реке перебежчик, следом за ним ринулись воины на перехват. Войско Изяслава восприняло эту сцену как начало атаки, прозвучала команда – и полки стали подходить к Трубежу. Но и те, и другие остановились у первого же вала. На рассвете следующего дня войска, наконец-то, сошлись. Изяслав был разбит. Наголову. После этой сечи он уехал подальше от киевлян – во Владимир, Ростислав занял Смоленск, а дядя из ростово-суздальской земли по имени Юрий занял Киев.

Этого осторожного и предусмотрительного князя мы знаем под именем Юрия Долгорукого.

Северо-восточные князья

Борьба Юрия Долгорукого за Киев

Достигнув киевского стола, Юрий первым делом отблагодарил союзника Святослава Ольговича, он отобрал у черниговского князя Владимира Давыдовича Курск и земли по Сейму, а у Изяслава Давыдовича – земли южных дреговичей, затем он посадил своих сыновей по волостям: Ростислава – в Переяславле, Андрея – в Вышгороде, Бориса – в Белгороде, Глеба – в Каневе, Василька – в Суздале.

Изяслав же, понимая, что сил у него бороться с Юрием не хватит, обратился за помощью к венгерскому королю Гейзе Второму. Король просил подождать, поскольку у него была война с византийским императором. Изяслав стал просить о помощи польского короля, поляки эту помощь обещали. Он послал к чешскому королю и тоже получил благожелательный ответ. Но ни чехи, ни поляки, ни венгры войск все не присылали. Так что, рассудив здраво, что там, где бездействует слово, помогают деньги, Изяслав послал ко всем перечисленным королевским дворам богатые дары. Тогда помощь поспешила: венгерский король прислал десятитысячный вспомогательный отряд, обещая потом прислать еще, Болеслав и Генрих пришли со своим войском. Киевляне, как писал Соловьев, пожив под властью Юрия ростовского, сильно его невзлюбили и только ждали случая, чтобы прогнать прочь. Изяслав же, наученный горьким опытом, заранее придумал обманный маневр. Еще не владея Киевом, он передал добровольно власть своему дяде Вячеславу, которого остальные соискатели Киева не могли обвинить в главном – в нарушении лествичного права. Вячеслав удовлетворял самым строгим критериям отбора. Так что Изяслав послал в Пересопницу, где сидел старый Вячеслав, своих гонцов с просьбой:

«Будь мне вместо отца, ступай, садись в Киеве, а с Юрием не могу жить; если же не хочешь принять меня в любовь и не пойдешь в Киев на стол, то я пожгу твою волость».

Вячеслав согласился.

Во-первых, он испугался угроз, во-вторых, это было по правилам. Однако Юрия он предупредил, что западные армии уже на подходе. Юрий тут же двинулся с половцами навстречу Изяславу с союзными князьями. Юрий с сыновьями сначала отправились на свидание со старым Вячеславом. Галицкий же князь, узнав, что идут поляки с немцами, выступил к границе, так что те не рискнули двигаться далее. Изяслав понял, что сражение может оказаться проигранным. Поэтому тут же послал теперь уже к обоим дядьям – Вячеславу и Юрию.

«Вы нам всем вместо отцов, – говорил он, – теперь вы заратились с своим братом и сыном Изяславом, а мы по Боге все христиане, братья между собою, и нам всем надобно быть вместе заодно; так мы хотим, чтоб вы уладились с своим братом и сыном Изяславом, вы бы сидели в Киеве – сами знаете, кому из вас приходится там сидеть, а Изяславу пусть останется Владимир да Луцк, и что еще там его городов, да пусть Юрий возвратит новгородцам все их дани».

Юрий никак мириться не желал, особенно его возмущал пункт относительно Новгорода. Изяслав заперся в Луцке, Юрий обложил Луцк и держал защитников в осаде, иностранные войска ушли, галицкий князь сторожил границу, так что Изяслав запросил о пощаде. После долгих переговоров Юрий заключил с племянником мир и вернулся в Киев. А в Пересопнице состоялось еще одно совещание князей: на нем было решено, что все награбленное друг у друга во время усобицы должно быть возвращено хозяевам. Юрий этому решению возмутился и ничего возвращать не желал. Изяслав, обиженный, что дядя не исполняет обещания, хотя крест целовал, снова отправился в Пересопницу, городок захватил, сидевшего там Глеба, сына Вячеслава, напугал и отправил к отцу, а сам поехал на встречу к черным клобукам, которые с радостью встали на сторону князя. Это известие так испугало Юрия, что он тут же собрался и бежал из Киева за Днепр, а на его место в город въехал Вячеслав.

Изяслав Мстиславич на Киевском столе (1146–1154 годы)

Однако киевляне ждали своего любимого князя Изяслава, и, только тот появился, всей толпой они к нему бросились и стали умолять:

«Юрий вышел из Киева, а Вячеслав сел на его место; но мы его не хотим, ты наш князь, поезжай к св. Софии, сядь на столе отцовском и дедовском». Изяслав отправил послов к Вячеславу сказать, что прежде предлагал ему киевский стол, но теперь пусть-ка он по-хорошему отправляется к себе в Вышгород. Обиженный Вячеслав ответил:

«Хоть убей меня на этом месте, не съеду». Киевляне предлагали убить старого князя и прекратить все споры о том, кому властвовать, но Изяслав их остановил: он решил князя как следует напугать. Взяв часть дружины, он отправился к Вячеславу. Увидев дружину и недовольную толпу киевлян, Вячеслав тут же вдруг захотел уехать в Вышгород. Но счастье Изяслава было не долгим: против него снова пошли войска Юрия. Тогда-то, сперва соединившись с союзными берендеями, князь снова послал к Вячеславу: он просил принять Киев, а Вячеслав в ответ назвал Изяслава сыном. Впрочем, упоение победой длилось недолго. На Киев пошел галицкий князь с запада и Юрий с востока. Вячеслав с Изяславом снова оставили Киев. Юрий вступил в город. Само собой, Изяслав борьбы за Киев не прекратил. С десятитысячным отрядом венгерского короля он снова пошел на стольный город. Киевлянам, берендеям и боярам Вячеслава он пообещал:

«Либо голову свою сложу, либо отчину свою добуду и ваши все животы».

Как только Изяслав захватил Белгород, Юрий тут же бежал из Киева. И снова толпа киевлян с радостью встретила своего князя. Узнав о потере Юрием Киева, галицкий князь в сердцах воскликнул:

«Не понимаю, как это княжит сват мой: рать идет на него с Волыни, как об этом не узнать? И вы, сыновья его, сидели один в Пересопнице, а другой в Белгороде, – как же это вы не устерегли? Если так княжите с отцом своим, то управляйтесь сами, как хотите, а я не могу один идти на Изяслава; он хотел вчера со мною биться, идучи на вашего отца, а на меня оборачиваясь; теперь же у него вся Русская земля, я не могу один на него ехать!»

Развернув войско, он отправился в свои владения.

«Причина изумительного в самом деле успеха Изяславова заключалась не столько в оплошности Юрия и сыновей его, сколько во всеобщем нерасположении к ним народа и в старании многих людей вводить их в эту оплошность», – пишет Соловьев. Очень примечательные слова. Юрия и его детей ненавидели. Простой, открытый, горячий Изяслав, готовый делиться властью, был куда как понятнее. Получив Киев, князь тут же вернул Вячеслава, хотя, на самом-то деле, реально управлял Киевской Русью Изяслав, а Вячеслав при нем играл роль ширмы. На власть он не претендовал: ему важен был сам факт, что он считался киевским князем. Пр и-чем, на этот раз двойное правление предложил сам Вячеслав.

«Сын! – воскликнул он. – Бог тебе помоги, что воздал мне честь, как отцу; а я вот что тебе скажу: я уже стар и всех рядов не могу рядить; останемся оба в Киеве; а какой нам придется ряд рядить, между христианами или погаными, то пойдем оба по месту; дружина и полки будут у нас общие, ты ими ряди; где нам можно будет обоим ехать, оба поедем, а где нельзя, там ты один поедешь с моим полком и с своим».

Как пишет Соловьев, Вячеслав тут же послал сказать своему брату Ростиславу Мстиславичу:

«Брат! Бог соединил нас с твоим братом, а с моим сыном Изяславом; добыв Русскую землю, он на мне честь положил, посадил меня в Киеве; а я, сын, тебе скажу: как мне сын брат твой Изяслав, так и ты; потрудись приехать сюда к нам, чтоб всем вместе подумать о том, что вперед делать».

А Изяслав со своей стороны отправил Ростиславу такое послание:

«Ты меня, брат, много понуждал положить честь на дяде и на отце; и вот когда бог привел меня опять в Русскую землю, то я посадил дядю нашего в Киеве для тебя и для всей Русской земли; а теперь я скажу тебе: там у тебя в Новгороде сын мой и твой сын же крестный Ярослав, там же у тебя и Смоленск; так, урядивши все в верхних землях у себя, приезжай к нам сюда, посмотрим вместе, что нам бог даст».

Все были довольны и праздновали победу. Но такое положение дел Юрия вовсе не устраивало. Он требовал, чтобы киевская власть была отобрана у Изяслава. Больше всего этому противились сами горожане, при открывающейся перспективе снова получить Юрия у них волосы дыбом вставали. Попытка ростовского князя взять Киев в союзе с половцами закончилась страшным разгромом Юрьева войска. На западе Изяславу постоянно приходилось воевать с союзником Юрия ростовского галицким князем Владимирком, в последнем походе 1153 года он полностью разгромил и галичан.

Изяслав Давыдович (1157–1159 годы)

Однако Изяслав внезапно заболел и умер в 1154 году, и плохому правителю Вячеславу вновь потребовался сильный и умелый помощник, таковым он назначил брата Изяслава смоленского князя Ростислава, к которому власть перешла полностью после смерти Вячеслава: дядя ненадолго пережил Изяслава. Но преемник оказался совершенно бездарным полководцем и проиграл войну с черниговским князем Изяславом Давыдовичем. Перепуганный насмерть поражением, он сдал Киев и бежал в Смоленск. Однако Изяславу Давыдовичу не удалось долго покняжить в Киеве: против него тут же пошел Юрий ростовский, Киев отобрал и как следует в нем укрепился. Сыновей он посадил поближе к себе: Андрея – в Вышгороде, Бориса – в Турове, Глеба – в Переяславле, Василька – на Поросье. Правда, долго на киевском столе Юрий не просидел: в 1157 году он умер. Как раз в это время недовольные князья снова сбились в противный Юрию союз и собирались идти на Киев. Однако вдруг к Изяславу Давыдовичу прискакал гонец с вестью, что его противник скончался. Киевляне призывали князя занять опустевший стол. Именно так тот и поступил.

Впрочем, Изяслав Давыдович просидел на киевском столе недолго: он бежал от набега берендеев в район Вятки, а в Киеве утвердился уже известный нам Ростислав Мстиславич, который продержался до 1167 года. На стол его посадил племянник – деятельный и талантливый волынский князь Мстислав Изяславич. Сам он не решался взять Киев себе, чтобы не возбудить новой распри между князьями. Ростислав колебался, занимать ли ему киевский стол, поскольку знал, что киевлянам он нелюб. Тем не менее, пораздумывав, он согласился. После смерти Ростислава киевский стол занял Мстислав.

Андрей Юрьевич Боголюбский разоряет Киев (1157–1174 годы)

Вот этого не смог стерпеть уже сын Юрия ростовского Андрей. Во-первых, Мстислав приходился Андрею дядей, то есть владел Киевом не по «лествичному праву», а во-вторых, у горячего и отважного Мстислава полностью разладились отношения с южными князьями, и между теми возник заговор, чтобы прогнать Мстислава и посадить Андрея. По Соловьеву, Андрей —

«…так же не любил Мстислава, как отец его Юрий не любил отца Мстиславова Изяслава, и точно так же, как прежде отец его, начал открытую войну, удостоверившись, что найдет союзников на юге. Ждали только повода; повод открылся, когда Мстислав исполнил просьбу новгородцев и отправил к ним на княжение сына своего Романа; тогда все братья стали сноситься друг с другом и утвердились крестом на Мстислава, объявивши старшим в роде Андрея Юрьевича. Боголюбский выслал сына своего Мстислава и воеводу Бориса Жидиславича с ростовцами, владимирцами, суздальцами; к этому ополчению присоединилось 11 князей: Глеб Юрьевич из Переяславля, Роман из Смоленска, Владимир Андреевич из Дорогобужа, Рюрик Ростиславич из Овруча, братья его – Давыд и Мстислав из Выш-города, северские – Олег Святославич с братом Игорем, наконец, младший брат Боголюбского, знаменитый впоследствии Всеволод Юрьевич и племянник от старшего брата, Мстислав Ростиславич. Не пошел Святослав Всеволодович черниговский, не желая, как видно, отнимать Киев у Мстислава в пользу князя, старшинства которого не мог он признать; не пошел и один из родных братьев Боголюбского – Михаил Юрьевич; его Мстислав отправил с черными клобуками в Новгород на помощь сыну своему Роману; но Ростиславичи – Рюрик и Давыд, узнавши, что рать Боголюбского и родного брата их Романа уже приближается, послали в погоню за Михаилом и схватили его недалеко от Мозыря благодаря измене черных клобуков».

Союзники соединились в Вышгороде и полностью обложили Киев. Горожане обычно не держали осады, а быстро сдавали город или просили князя на выход, объясняя, что теперь не его время. Однако на этот раз сами горожане не пускали князя из города и три дня держали осаду, только в последний момент, понимая, что враг все равно войдет в Киев, они заставили князя бежать – тому удалось вырваться из окружения, соединиться с братом и уйти на Волынь. А Киев был взят и чудовищно разграблен. Впервые городом был отдан щит – то есть он был обречен на полное разорение, как это делалось с вражескими городами.

«Два дня, – пишет историк, – победители грабили город, не было никому и ничему помилования; церкви жгли, жителей – одних били, других вязали, жен разлучали с мужьями и вели в плен, младенцы рыдали, смотря на матерей своих; богатства неприятели взяли множество, церкви все были пограблены; половцы зажгли было и монастырь Печерский, но монахам удалось потушить пожар; были в Киеве тогда, говорит летописец, на всех людях стон и тоска, печаль неутешная и слезы непрестанные».

Однако самому Андрею Боголюбскому город Киев был совершенно не нужен: он не желал покидать свой любимый северо-восток. Его сын Мстислав посадил в Киеве дядю – переяславского князя Глеба. Переяславль таким образом перешел к его старшему сыну Владимиру, а Андрей так и остался во Владимире-на-Клязьме. Комментируя это событие, Соловьев добавляет:

«Мстислав пошел назад к отцу с великою честию и славою, говорит летописец, но в некоторых списках стоит: с проклятием».

Да, киевлянам было за что проклинать северного князя. Город пострадал больше, чем от налета кочевников. Однако было нечто, что было куда обиднее: Андрей отправился воевать за Киев даже не сам, а послал туда своего сына, он не захотел жить в Киеве, словно Киев был не матерью русских городов, а ничтожным поселением. Иными словами, северо-восточный князь воевал за город, который ему не нужен. Так до Андрея не поступал еще ни один князь. Даже его отец Юрий, тоже не любивший Киева, все же жил и умер в этом городе. Андрей же просто даже его не посетил. Еще в юности, насильно призванный отцом на юг, он ушел без отцовского разрешения домой, на север, как только смог.

Раздел Руси на юг и север

«Этот поступок Андрея, – восклицает Соловьев, – был событием величайшей важности, событием поворотным, от которого история принимала новый ход, с которого начинался на Руси новый порядок вещей. Это не было перенесение столицы из одного места в другое, потому что на Руси не было единого государя; в ней владел большой княжеский род, единство которого поддерживалось тем, что ни одна линия в нем не имела первенствующего значения и не подчиняла себе другие в государственном смысле, но каждый член рода в свою очередь вследствие старшинства физического имел право быть старшим, главным, великим князем, сидеть на главном столе, в лучшем городе русском – Киеве: отсюда для полноправных князей-родичей отсутствие отдельных волостей, отчин; отчиною для каждого была целая Русская земля; отсюда общность интересов для всех князей, понятие об общей, одинаковой для всех обязанности защищать Русскую землю – эту общую отчину, складывать за нее свои головы; отсюда то явление, что во все продолжение описанных выше княжеских усобиц пределы ни одной волости, ни одного княжества не увеличивались, по крайней мере приметно, на счет других, потому что князю не было выгоды увеличивать волость, которой он был только временным владельцем; мы видели, например, что Изяслав Мстиславич переменил в свою жизнь шесть волостей; какую надобность имел он заботиться об увеличении пределов, об усилении какой-нибудь из них, когда главная забота всей его жизни состояла в борьбе с дядьми за право старшинства, за возможность быть старшим и княжить в Киеве? Или какая надобность была князю Новгорода-Северского заботиться о своей волости, когда он знал, что по смерти дяди своего, князя черниговского, он перейдет в Чернигов и прежнюю свою волость Северскую должен будет уступить двоюродному брату, сыну прежнего князя черниговского? Потом он знал, что и в Чернигове долго не останется, умрет князем киевским, а сына своего оставит в Турове или на Волыни, или в Новгороде Великом; следовательно, главная цель усобиц была поддержать свое право на старшинство, свое место в родовой лествице, от чего зависело владение тою или другою волостию. Но если верховным желанием, главною заветною целию для каждого полноправного князя-родича было достижение первой степени старшинства в целом роде и если с этою степенью старшинства необходимо связывалось владение лучшим городом на Руси, матерью городов русских – Киевом, то понятно великое значение этого города для князей. Самою крепкою основою для родового единства княжеского было отсутствие отдельности владений, отсутствие отдельной собственности для членов рода, общее право на главный стол; к Киеву стремились самые пламенные желания князей, около Киева сосредоточивалась их главная деятельность; Киев был представителем единства княжеского рода и единства земского, наконец, единства церковного, как местопребывания верховного пастыря русской церкви; Киев, по словам самих князей, был старшим городом во всей земле; Изяслав Давыдович не хотел выйти из Киева, «потому что, – говорит летописец, – сильно полюбилось ему великое княжение киевское, да и кто не полюбит киевского княжения? Ведь здесь вся честь и слава, и величие, глава всем землям русским Киев; сюда от многих дальних царств стекаются всякие люди и купцы, и всякое добро от всех стран собирается в нем».

И вот нашелся князь, которому не полюбилось киевское княжение, который предпочел славному и богатому Киеву бедный, едва только начавший отстраиваться город на севере – Владимир-Клязменский.

Легко понять следствие переворота, произведенного таким поступком Боголюбского: если б перемена в местопребывании старшего князя произошла с согласия всех князей родичей, если бы Киев для всех них утратил совершенно свое прежнее значение, передал его Владимиру-Клязьменскому, если б все князья, и северные и южные, и Мономаховичи и Ольговичи, стали теперь добиваться Владимира, как прежде добивались Киева, то и тогда произошли бы большие перемены в отношениях княжеских, и тогда велики были бы следствия этого перенесения главной сцены действия на новую почву, имевшую свои особенности. Но этого не было и быть не могло: для всех южных князей, и для Мономаховичей, и для Ольговичей, Киев не потерял своего прежнего значения; ни один из них не хотел предпочитать далекой и бедной Суздальской земли той благословенной стороне, которая по преимуществу носила название Земли Русской; Киев остался по-прежнему старшим городом Русской земли, и между тем самый старший и самый могущественный князь не живет в нем, но, оставаясь на отдаленном севере, располагает Киевом, отдает его старшему после себя князю; таким образом, северный суздальский князь, несмотря на то, что, подобно прежним великим князьям, признается только старшим в роде, является внешнею силою, тяготеющею над Южною Русью, силою отдельною, независимою; и прежде было несколько отдельных волостей – Галицкая, Полоцкая, Рязанская, Городенская, Туровская, но эти волости обособились вследствие изгойства князей их, которые были относительно так слабы, что не могли обнаруживать решительного влияния на дела Руси, но северная Ростовская и Суздальская области обособились не вследствие изгойства своих князей: князь ее признается первым, старшим в целом роде и, кроме того, материально сильнейшим, обладающим, следовательно, двойною силою; сознание этой особенности, независимости и силы побуждает его переменить обращение с слабейшими, младшими князьями, требовать от них безусловного повиновения, к чему не привыкли князья при господстве неопределенных, исключительно родовых отношений между старшим и младшими; таким образом, родовым отношениям впервые наносится удар, впервые сталкиваются они с отношениями другого рода, впервые высказывается возможность перехода родовых отношений в государственные.

Именно вот с этого исторического момента Соловьев и предлагает отсчитывать время нового государственного порядка. Это еще не государство в чистом виде, то, что имеет на северо-востоке Андрей Боголюбский, но это уже шаг к строительству государства.

Именно на северо-востоке, где князья строили свои владения в девственных землях, было положено начало русской государственности. Южные князья так и остались со своими родовыми понятиями, старшинство и лестница были для них значительнее, чем новый северный порядок. Именно при Андрее единая Русь разделилась видимо на Южную и Северную. И пути, по которым пошла история этих земель, стали разными путями. В конце концов, на долгое время эти две земли оказались отделенными друг от друга не только культурно, но и политически, когда южная Русь вошла в состав Литвы и Польши. Поступок Андрея был всего лишь первым знаком, что единой земли больше нет. Тут показательны даже отношения с Новгородом. Формально подчиняющийся южным князьям, Киеву, он очень скоро меняет своего управителя и переходит под руку северо-востока. А с князя Всеволода Третьего вообще идет родословие северо-восточных великих князей. Если на юге очень многое зависело от поддержки городов, которые могли убедить своего князя вести ту или иную политику, то города северо-востока – это зависимые от князей города, они не имели своей позиции и целиком разделяли позицию своего князя. Они не были свободными в том плане, что на юге. Северо-восточные города основывали сами князья, и города были княжескими, то есть они подчинялись князю полностью. Соловьев считал, что в старых городах (читай – южных, полоцких, новгородских) главенствовали родовые отношения, а в северо-восточных этих отношений не было, решающее значение тут имела государственная целесообразность. И Юрий ростовский и Андрей Боголюбский, и Всеволод Большое Гнездо, и их потомки, все они обустраивали новые города по своему усмотрению, населяя их и считая полной своей собственностью. Так что там, где на юге были мятежи и вольности, на северо-востоке были порядок и подчинение. А эти две вещи и есть первейший признак государственности.

«Таким образом на севере, – говорит Соловьев, – в области Ростовской, вокруг старых вечников, вокруг одинокого Ростова, князь создал себе особый мир городов, где был властелином неограниченным, хозяином полновластным, считал эти города своею собственностию, которою мог распоряжаться: неудивительно после того, что здесь явился первый князь, которому летописец приписывает стремление к единовластию, неудивительно, что здесь впервые явились понятия об отдельной собственности княжеской, которую Боголюбский поспешил выделить из общей родовой собственности Ярославичей, оставив пример своим потомкам, могшим беспрепятственно им воспользоваться».

Гордый князь Андрей

Андрей ощущал себя на юге нехорошо и неуютно. Практически вся его жизнь прошла на северо-востоке, новые отношения, которые появились уже при его отце Юрии, он впитал с детства, и то, что он видел на юге, его не радовало. Он не понимал ни южных особенностей жизни, ни речей, ни поступков окружающих его людей. Он не понимал, почему южные князья не держат данного ими слова, почему они постоянно враждуют, почему у них нет строгого подчинения, почему они так безрассудны и так вспыльчивы, почему они так ленивы и так равнодушны к правильному строению земель. Он, наверно, просто хотел бы стереть юг и переписать его северо-востоком. В Киеве же князь вовсе не видел привлекательности – шумный, слишком вольный, слишком неправильный был для него этот город. И неудивительно, что князь не захотел в него более никогда возвращаться. Посадив в Киеве Глеба, он надеялся просто не потерять земель, заставить Киев следовать политической линии Владимира-на-Клязьме. Это, конечно, было совершенно нереально. Была и еще одна важная причина не любить Киев и юг: если для Юрия родственные отношения были хоть как-то важны и он стремился вникать во взаимоотношения южан, поскольку они были ему не чужими людьми, то Андрей видел в этих князьях всего лишь врагов. Он привык воспринимать их как злую силу, желающую отобрать у его семьи земли и власть. Он их не просто не любил. Он их ненавидел.

Да и на своем северо-востоке Андрей тоже сразу стал «непонятным» князем». Когда умер его отец и он получил Ростов и Суздаль, то по старине он должен был переселиться в главный город этой земли. Горожане этого ожидали, поскольку такое поведение князя диктовалось правилами. Андрей же и тут это правило просто игнорировал. Он не переселился из Владимира. Если на юге действовало правило «где главный город, там и княжеская власть», если и на северо-востоке это тоже было правилом, он установил новое: «где князь, там и главный город», заставив северян считать теперь главным центром северо-востока не Суздаль и не Ростов, а никакой пока что Владимир. Свой Владимир он любил, он мечтал сделать его краше Киева, мечтал перенести в него митрополию. Андрея не любили ни отцовские бояре, с которыми он не считался, ни даже его родные братья, которых он вынудил покинуть родной им север. Андрей желал единоличной власти. И против него не мог не возникнуть заговор!

Заговор против Андрея Боголюбского (1174 год)

Но прежде этого случились события южные. Сначала умер посаженный Андреем киевский князь Глеб, потом недолго побыл князем Роман, потом Владимир, затем – Рюрик, потом Андрей послал туда брата Михаила, но тут возмутились все южные князья. И в Киеве сели Ростиславичи, особенно не нравился Андрею Мстислав Ростиславич Торопецкий. Андрей тут же послал к нему сказать, что изгоняет его из русской земли, на что Мстислав, который никого не боялся, ответил простым жестом: он велел Андрееву послу остричь перед собою голову и бороду и отослал его назад к Андрею с такими словами:

«Ступай к своему князю и скажи от нас ему: „Мы до сих пор почитали тебя, как отца, по любви, но если ты прислал к нам с такими речами не как к князю, но как к подручнику и простому человеку, то делай, что замыслил, а Бог нас рассудит“».

Андрей впал в ярость и послал на непокорного князя сборную рать. В нее, по обычаю, входили и южные князья. Но все они услышали уже ужасное слово «подручник», и всем им было не по себе. Они внезапно поняли, что такое есть князь Андрей. То, чего жаждал князь, родственными отношениями не называлось. Так что, увидев собранное Мстиславом войско, вся Андреева рать бросилась в бегство. Андрей послал новое войско на мятежных Ростиславичей, надеясь посадить там Романа. Безрезультатно. Точнее, результат был, но не тот, на который князь рассчитывал: в 1174 году против него объединились даже северо-восточные князья и бояре. Дело в том, что Андрей казнил родича жены, а его брат и другие бояре, которые поняли эту казнь как знак, что скоро придут за всеми, решили события упредить. Помнится, в русской летописи точно так же поступили жители Искоростеня, когда ненасытный Игорь пришел к ним за второй данью, сказав тогда:

«Если повадится волк ходить, так не успокоится, пока не вырежет все стадо».

Заговорщики и решили волка упредить, чтобы стадо он не вырезал.

«Нынче казнил он Кучковича, а завтра казнит и нас, так промыслим об этом князе!» – так вот, по летописи, сказали они друг другу.

«28 июня 1174 года, в пятницу, в обеднюю пору, в селе Боголюбове, где обыкновенно жил Андрей, – передает Соловьев слова летописи, – собрались они в доме Кучкова зятя, Петра, и порешили убить князя на другой день, 29 числа, ночью. В условленный час заговорщики вооружились и пошли к Андреевой спальне, но ужас напал на них, они бросились бежать из сеней, зашли в погреб, напились вина и, ободрившись им, пошли опять на сени. Подошедши к дверям спальни, один из них начал звать князя: „Господин! Господин!“, чтоб узнать, тут ли Андрей. Тот, услышавши голос, закричал: „Кто там?“ Ему отвечали: „Прокопий“. „Мальчик! – сказал тогда Андрей спавшему в его комнате слуге, – ведь это не Прокопий?“ Между тем убийцы, услыхавши Андреев голос, начали стучать в двери и выломили их. Андрей вскочил, хотел схватить меч, который был всегда при нем (он принадлежал св. Борису), но меча не было. Ключник Анбал украл его днем из спальни. В это время, когда Андрей искал меча, двое убийц вскочили в спальню и бросились на него, но Андрей был силен и уже успел одного повалить, как вбежали остальные и, не различив сперва впотьмах, ранили своего, который лежал на земле, потом бросились на Андрея; тот долго отбивался, несмотря на то, что со всех сторон секли его мечами, саблями, кололи копьями: „Нечестивцы! – кричал он им, – зачем хотите сделать то же, что Горясер (убийца св. Глеба)? Какое я вам зло сделал? Если прольете кровь мою на земле, то бог отомстит вам за мой хлеб“. Наконец, Андрей упал под ударами; убийцы, думая, что дело кончено, взяли своего раненого и пошли вон из спальни, дрожа всем телом, но, как скоро они вышли, Андрей поднялся на ноги и пошел под сени, громко стоная; убийцы услыхали стоны и возвратились назад, один из них говорил: „Я сам видел, как князь сошел с сеней“. – „Ну так пойдемте искать его“, – отвечали другие; войдя в спальню и видя, что его тут нет, начали говорить: „Погибли мы теперь! Станем искать поскорее“. Зажгли свечи и нашли князя по кровавому следу: Андрей сидел за лестничным столпом; на этот раз борьба не могла быть продолжительна с ослабевшим от ран князем: Петр отсек ему руку, другие прикончали его».

Потом заговорщики убили того самого Прокопия, ограбили княжеские палаты и послали к жителям сказать:

«Не сбираетесь ли вы на нас? Так мы готовы принять вас и покончить с вами; ведь не одною нашею думою убит князь, есть и между вами наши сообщники».

На что жители, привыкшие не принимать никакого решения без князя, ответили:

«Кто с вами в думе, тот пусть при вас и останется, а нам не надобен».

Однако на бесхозное имущество нашлось немало желающих, и по всему Владимиру и далее – по всей ростово-суздальской земле начались мятежи и грабежи.

Особенно активно действовали простые люди, которым много пришлось терпеть беззакония от тиунов и посадников. Крестьяне даже приходили в города, чтобы помочь грабежам. И все это время тело князя валялось в огороде, пока его не подобрал верный Андрею слуга. Тому удалось упросить, чтобы его перенесли в церковь, хотя бы в притвор. И лишь еще спустя три дня в церковь пришел игумен козмодемьянский Арсений, который велел положить тело в самой церкви в каменный гроб и отпел покойника.

Только на шестой день князя похоронили.

Война за северный Владимир

Тут случилась еще одна неприятность: после Андрея остался только сын, но он был далеко, в Новгороде. Так что ростовцы, переяславцы и суздальцы решили, что хотят к себе рязанских Ростиславичей, сыновей старшего сына Юрия. Однако Ростиславичи решили, что нельзя обойти и младших сыновей – Михаила и Всеволода. И на «выбор» поехали все четверо – Мстислав Ростиславич, Ярополк Ростиславич, Михаил Юрьевич и Всеволод Юрьевич. Согласия между городами не было. Старший Ростов хотел Ярополка и отказал Михаилу. На это Михаил поехал во Владимир и там заперся. Горожане целовали ему крест. А в это же время в Переяславле вся дружина целовала крест Ярополку. После чего, естественно, рать отправилась выжигать Владимир. Ростовцы считали, что Андрей неправо возвысил Владимир, и думали о реванше: «Владимир – наш пригород, там живут наши холопы, каменщики, сожжем их город и посадим у них своего посадника». Семь недель

Владимир был в осаде. Только голод вынудил жителей сдаться. Михаил, чтобы не губить город, уехал на юг. После этого в Ростове был утвержден Мстислав, а во Владимире Ярополк. Первое, с чего начал княжить Ярополк, – попробовал ободрать золото с Владимирского собора. Этого горожане не стерпели и послали тайно к Михаилу, чтобы пришел и выручил. Михаил двинулся на север вместе с братом Всеволодом. Войско Мстислава бежало. Так что владимирцы были счастливы. Они обрели своего Михаила. Всеволод сел в Переяславле-Залесском, тоже новом городе. Скоро и суздальцы с ростовцами прислали своих послов, чтобы сказать, что они не воевали против князей, а это дело их бояр. Старшие города пробовали вернуть себе младшие, но в битве победили владимирцы.

Соловьев пишет: «Владимирцы должны были сделать это, потому что в случае торжества ростовцев они должны были отказаться не только от первенства, которое дал им Андрей, утвердивши у них свое пребывание, но даже и от независимости».

После смерти Михаила ему наследовал Всеволод. И хотя ростовцы послали к Мстиславу Ростиславичу, чтобы тот пришел княжить, Мстислав не успел: горожане уже целовали крест Всеволоду. Интересно, что во Владимире целовали крест не только Всеволоду, но и его детям. Ростиславичи пытались воевать, но неудачно: вместе со своим союзником Глебом рязанским они попали в плен. Владимирцы требовали ослепить врагов или казнить. Ростилавичи были ослеплены и высланы в Смоленск. Единовластным правителем Ростово-Суздальской земли стал Всеволод. Он оказался не менее властным князем, чем Андрей: Ростов низвел до положения обычного города, не имеющего права диктовать условия, Владимир возвысил, подчинил Новгород и Рязань, контролировал Киев, стремясь, чтобы поддерживать там Мономаховичей, но не давать им полной воли, дабы не возымели слишком большой власти. Основная политика была проста: защищать права Мономаховичей, но не давать им уничтожить Ольговичей.

Междоусобица в Киеве

На юге междоусобная война после смерти Андрея привела на киевский стол сначала Святослава Всеволодича, затем Рюрика Ростиславича, снова Святослава, потом Романа, потом Ингваря Ярославича, опять Рюрика, потом Всеволода Чермного и т. п. Князья недолго удерживались на столе, им все время приходилось воевать друг с другом за право занимать эту должность. Главным «князеукладчиком» юга оказался Мстислав Удалой, князь Торопецкий. Он единственный не претендовал на киевский стол в обход другим князьям, то есть трудился не ради личной выгоды, а потому лишь, что стремился сохранить установленный предками порядок наследования. Это был на редкость честный князь: он, по словам Соловьева,—

«…не думал об усилении себя и детей своих на счет других князей, не думал об умножении своих волостей, но заботился только о том, как бы прославить себя воинскими подвигами, любил решать споры битвами, в которых видел суд Божий; с дружиною своею, славною также храбростью, он переезжал из одного конца русских владений в другой, являлся всюду, где только нужно было защитить слабого от сильного и поддержать старину».

Этим он разительно отличался от Всеволода князя на удивление осторожного и опасливого, о котором историк написал, что он был —

«…не охотник до решительных действий, до решительных битв, которыми можно было вдруг выиграть, но можно вдруг и потерять, уступчив в тех случаях, где видел успех неверный, но постоянен в стремлениях к достижению цели, а цель эта, как у него, так и у потомков его, – приобресть как можно больше владений, усилить себя на счет всех других князей, подчинить их себе; это-то стремление Всеволода III и потомков его и было средством к утверждению единовластия в России».

Иными словами, если и было тогда на историческом горизонте двое совершенно противоположных по характеру и темпераменту князей – так это Мстислав и Всеволод. Мономашья линия не ограничивалась только Ростиславичами и Юрьевичами, были еще и потомки Изяслава Мстиславича, сына которого Андрей Боголюбский выгнал из Киева. Сын его, Роман, понимавший, что Киев вряд ли достанется ему, сделал ставку не на Южную и не на Северо-Восточную Русь, а на самое дальнее Галицкое княжество. После смерти последнего из княживших тут Ростиславичей, сына Ярослава Осмомысла Владимира, на этом куске земли удалось закрепиться Роману. Однако здесь ему пришлось столкнуться с другой опасностью, которой не было в такой степени ни в Киеве, ни в северной Руси – с сильным сопротивлением бояр. Этих бояр, противившихся сильной княжеской власти, Роман безжалостно истреблял, так что не удивительно, что его бояре ненавидели и плели интриги. В то же время князь прославился многочисленными походами – против поляков, литвы и половцев. В одном походе против ятвягов он и погиб, оставив малолетних детей – Даниила и Василька, которые вынуждены были бежать из Галича, чтобы не быть убитыми. За Галицкое княжество разгорелась борьба между Ростиславичами и Мономаховичами – все понимали значение этой богатой земли. Бояре охотно играли князьями, приглашая то одного, то другого и не давая утвердиться ни Ростиславичам, ни Мономаховичам. На самом деле они желали править помимо своих князей. Тут в галицкие дела вмешался борец за справедливость Мстислав Удалой. Сначала он выдал дочь за наследника галицкого стола Даниила и сам обосновался на юго-западе. Бояре молодым князем были недовольны, они меньшей для себя бедой считали венгров. И по совету галицких бояр вторую дочь Мстислав отдал за венгерского королевича. Это решение оказалось для Галича роковым: теперь город на законном основании считался венгерским. Мстислав поздно сообразил, что, желая обезопасить западную границу, как это было принято тогда – с помощью династического брака, только ухудшил ситуацию. Бояре одержали победу, в которой им позже пришлось раскаяться.

Усобица между сыновьями Всеволода Большое Гнездо (1213 год)

Впрочем, это усиление бояр было характерно не только для дальнего юго-запада. На севере тоже было отнюдь не безоблачно.

Усобица разгорелась после смерти Всеволода между его детьми. Беда в том, что бояре еще при жизни князя посоветовали отнять старшинство у старшего Константина и передать его Юрию. Всеволод, который видел в Юрии лучшего наследника, так и поступил, но Константин этого стерпеть не смог. После смерти отца в 1213 году он начал войну с братом, на его сторону встали Владимир и Святослав, а младший Юрий образовал союз с Ярославом. Эта усобица кончилась победой Константина, который сел во Владимире, но правил буквально с год, затем его сменил Юрий.

В это же время в Киеве Мстислав Мстиславич Удалой, тогда новгородский князь, добыл стол Мстиславу Романовичу. Северо-восточные князья восприняли это с досадой, но они были слишком заняты собственными семейными распрями. Основные склоки шли между двумя старшими – Юрием и Константином, младшим не на что было претендовать, они могли лишь примыкать к старшим и усиливать позицию того или другого. Однако наиболее предприимчивый Ярослав сумел утвердиться кроме переяславского княжения в вольном Новгороде. Но как воспитанный на северо-востоке князь он никак не мог смириться со своенравным Новгородом и его вечевыми порядками, так что он уехал в Торжок, а в Новгород послал наместника. Дорогу из Торжка в Новгород он перекрыл, надеясь смирить горожан.

Со своим хлебом в городе всегда было очень плохо, а тут еще ударили ранние морозы и весь хлеб померз. В Новгороде начался голод.

Мстислав Удалой против Ярослава Всеволодича

По словам летописца, – «…кадь ржи покупали по десяти гривен, овса – по три гривны, воз репы – по две гривны, бедные люди ели сосновую кору, липовый лист, мох, отдавали детей своих в вечное холопство; поставили новую скудельницу, наклали полную трупов – недостало больше места, по торгу валялись трупы, по улицам трупы, по полю трупы, собаки не успевали съедать их; большая часть вожан померла с голоду, остальные разбежались по чужим странам; так разошлась наша волость и наш город».

Жители отправили в Торжок своих бояр, Ярослав посадил их в тюрьму, а в город прислал своих бояр, чтобы вывести оттуда жену. Новгородцы послали еще одного переговорщика, но и тот оказался в тюрьме. Слухи об этом дошли до Мстислава Мстиславича, тот разъярился, взял войско и явился в Новгород, схватив и перековав всех Ярославовых людей. Ярослав стал ставить засеки вокруг Торжка, готовясь к войне, а в Новгород отправил верных, как ему казалось, горожан, чтобы возмутить народ против Мстислава, но только эти горожане пришли в Новгород, как тут же встали на сторону Мстислава. Ярослав был в ярости. Священника, которого отправил к нему Мстислав, он отослал из Торжка «без мира». А всех плененных в Торжке новгородцев заковал, имущество их отнял, а самих разослал по своим городам. Жители Новгорода были в ужасе. Мстислав, однако, призвал их успокоиться и отвоевать свою свободу. На помощь ему из Пскова выступил смоленский князь Владимир Рюрикович, и хотя горожане хотели идти брать Торжок, Мстислав здраво рассудил, что нужно выбрать более надежный способ «окоротить» Ярослава. Он двинул войско на Переяславль. Как только Ярослав услышал, что жгут тверские села, он тут же оставил Торжок, захватив с собой знатных новгородцев и всех новоторжцев. Высланный Мстиславом отряд сумел отбить пленников у Ярослава. Тем временем удалось и связаться с Константином, тот охотно занял сторону Мстислава. В апреле 1216 года противные стороны встретились в битве на Липице.

Битва на Липице (1216 год)

Пешие новгородцы и смоляне ударили на полки суздальцев, те не выдержали натиска и побежали, а следом ударили конные князья.

«Мстислав трижды проехал по вражьим полкам, – пишет Соловьев, – посекая людей: был у него на руке топор с паворозою, которым он и рубил; князь Владимир не отставал от него, и после лютой битвы досеклись, наконец, до обоза Всеволодовичей; тогда последние, видя, что Ростиславичи жнут их полки, как колосья, побежали вместе с муромскими князьями, а князь Мстислав закричал своим: „Братья новгородцы! Не останавливайтесь над товаром, доканчивайте бой, а то воротятся назад и взметут вас“. Новгородцы, говорит летописец, отстали от обоза и бились, а смольняне напали на добычу, одирали мертвых, о битве же не думали. Велик, братья, промысл Божий, говорит тот же летописец: на этом страшном побоище пало только пять человек Новгородцев да один смольнянин, все сохранены были силою честного креста и правдою; с противной стороны было убито множество, а в плен взято 60 человек во всех станах; если бы князья Юрий и Ярослав знали это да ведали, то мирились бы, потому что слава их и хвала погибла, и полки сильные ни во что пошли: было у князя Юрия 13 стягов, труб и бубнов 60, говорили и про Ярослава, что у него было стягов 16, а труб и бубнов 40. Люди больше всего жаловались на Ярослава: „От тебя, говорили они, потерпели мы такую беду, о твоем клятвопреступлении сказано: «Придите, птицы небесные, напитайтесь крови человеческой; звери! наешьтесь мяс человеческих“. Не десять человек убито, не сто, но всех избито 9233 человека; крик, вытье раненых слышны были в Юрьеве и около Юрьева, не было кому погребать, многие перетонули во время бегства в реке; иные раненые, зашедши в пустое место, умерли без помощи; живые побежали одни к Владимиру, другие к Переяславлю, некоторые в Юрьев».

Юрий хотел было обороняться во Владимире, но оказалось – нет у города больше защитников, так что он тайно бежал. В город вошел Константин, и народ целовал ему крест. А Ярослав, добравшись до Переяславля, приказал пленить оказавшихся в городе новгородцев и смолян. Последних было всего 15 человек, и он их просто запер. А новгородцев бросил кого в поруб, кого в тесную избу, так что полтораста человек попросту задохнулись. Когда объединенное княжеское войско подошло к Переяславлю, Ярослав вынужден был смириться и целовал крест Константину. Правда, по некоторым сведениям, смерть Константина буквально через два года произошла по неестественной причине – Ярослав подослал отравителя.

Северо-восточные князья быстро сообразили, каким способом можно принуждать Новгород к невыгодным для города условиям и соглашениям: все последующие за Ярославом князья просто пережимали путь из Торжка на город, лишая тот хлеба. Так действовали и Юрий, и сын его Всеволод, и уже известный нам Ярослав. Юрий же нашел и чудесный способ выкачивать из Новгорода деньги. За благоприятное для города решение, перекрыв Торжок, он первым потребовал плату. Когда новгородцы просили себе в князья вместо Юрьева сына Михаила Черниговского, тот потребовал за разрешение семь тысяч рублей серебром. К этому способу прибегали после него и другие властители северо-востока. Южные князья и хотели, и не могли оставаться надолго в Новгороде. Всякий раз, когда там оказывался князь не из потомков Всеволода, владимирско-суздальские князья предварительно грабили новгородцев, а новые князья, пытаясь вернуть похищенное добро, оставались ни с чем. Понимая, что они не могут решить городских проблем, они уходили сами. Новгород стал своего рода монопольным городом, где властвовали Всеволодичи. Для горожан это было тяжелое ярмо: князья вводили новые установления, поднимали налоги и пошлины, ужесточали наказания. Они очень хотели прибрать Новгород к своим рукам и сделать таким же городом, какими были города северо-востока, но пока у них этого не получалось. У новгородцев больших побед над северо-востоком, чем липицкая, не было, но одной такой победой можно было гордиться.

Столкновение с немецкими рыцарями

Но все эти княжеские отношения с городами и распри между собой были на самом деле уже не так важны. Русь ждала более худшая беда, чем усобицы и борьба за власть – киевскую или владимирскую. С запада на северные земли начали двигаться немецкие рыцари, с востока готовилась беда еще серьезнее. Рыцари оказались на русских землях благодаря недальновидной политике как польских королей, так и полоцких князей. И те и другие хотели использовать немцев для внутреннего употребления. Польский князь Конрад Мазовецкий разрешил рыцарям обустроиться, чтобы закрыть вопрос с местными языческими племенами, полоцкие князья, имевшие рядом со своими городами беспокойных литовских язычников, тоже дали рыцарям земли и не возражали, чтобы те возводили и отстраивали крепости. И там, и там рыцари взялись за строительство и миссионерскую деятельность. Но эти хорошо укрепленные рыцарские замки стали опорными точками для военных походов в земли язычников, на которые с тем же успехом претендовал Новгород. Само собой новгородские и немецкие интересы столкнулись, иначе и быть не могло. Полоцкие князья, которые прежде тоже считали ливонские земли с язычниками своей собственностью, оказались теперь перед дилеммой: либо гнать укрепившихся рыцарей прочь, либо подарить им Ливонию. Князья выбрали второе решение: сражаться против хорошо вооруженного западного рыцарства им было не по силам. Но эта рыцарская проблема совершенно померкла перед угрозой с востока.

Первый раз эта беда показала свое лицо в 1224 году. Русские, столкнувшиеся с ней, даже не поняли, что эта опасность гораздо страшнее обычных половецких набегов. В этом они очень сильно заблуждались.

Батыево нашествие

Нашествие как воздаяние за грехи

В Средневековье считали, что —

«…наводит Бог по гневу своему казнь какую-либо или поганых, потому что не обращаемся к Богу; междоусобная рать бывает от соблазна дьявольского и от злых людей. Страну согрешившую казнит Бог смертью, голодом, наведением поганых, бездождием и другими разными казнями…»

То есть причину появления сильного врага нужно было по этим понятиям искать не в чем-то внешнем, а в прегрешениях самого народа и его князей. Такими привычными бедами были набеги поганых, то есть половцев, которые систематически вторгались из лежащих по границе степей. Другого восточного врага Русь века не знала. Половцы делились на своих и диких, то есть ничьих. Своих использовали для усиления своего войска, а с дикими приходилось биться. Впрочем, и свои тоже совершали набеги в отместку за невыполнение каких-то договорных обязательств.

«Наведение поганых» – и это знаменательно – стоит в общем списке рядом с болезнями и природными катаклизмами. То есть это было явление обычное, непредотвратимое, которого не избежать. А грехи? Они всегда найдутся. Общество XIII столетия было достаточно диким, чтобы иметь целый список возможных прегрешений.

«Не погански ли мы поступаем? – писал Никифор. – Если кто встретит монаха или монахиню, свинью или коня лысого, то возвращается. Суеверию по дьявольскому наущению предаются! Другие чиханью веруют, будто бывает на здравие главе. Дьявол прельщает и отвлекает от Бога волхвованием, чародейством, блудом, запойством, резоиманием, прикладами, воровством, лжею, завистию, клеветою, трубами, скоморохами, гуслями, сопелями, всякими играми и делами неподобными. Видим и другие злые дела; все падки к пьянству, блуду и злым играм. А когда стоим в церкви, то как смеем смеяться или шептаться?.. На праздники больших пиров не должно затевать, пьянства надобно бегать. Горе пребывающим в пьянстве! Пьянством ангела-хранителя отклоняем от себя, злого беса привлекаем к себе: дух святый от пьянства далек, ад близок…»

Другой радетель за веру христианскую еще в XI веке учил, как требуется жить, чтобы «Бог по гневу своему» не наводил: «Вот, братия, прежде всего эту заповедь должны мы все христиане держать: веровать во единого Бога, в троице славимого, в Отца и Сына и св. Духа, как научили апостолы, утвердили св. отцы. Веруйте воскресению, жизни вечной, муке грешникам вечной. Не ленитесь в церковь ходить, к заутрене и к обедне и к вечерне; и в своей клети прежде богу поклонись, а потом уже спать ложись. В церкви стойте со страхом Божиим, не разговаривайте, не думайте ни о чем другом, но молите Бога всею мыслию, да отдаст Он вам грехи. Любовь имейте со всяким человеком и больше с братьею, и не будь у вас одно на сердце, а другое на устах; не рой брату яму, чтоб тебя Бог не ввергнул в худшую. Терпите обиды, не платите злом за зло; друг друга хвалите, и Бог вас похвалит. Не ссорь других, чтоб не назвали тебя сыном дьявола, помири, да будешь сын Богу. Не осуждай брата и мысленно, поминая свои грехи, да и тебя Бог не осудит. Помните и милуйте странных, убогих, заключенных в темницы и к своим сиротам (рабам) будьте милостивы. Игрищ бесовских (москолудства) вам, братия, нелепо творить, также говорить срамные слова, сердиться ежедневно; не презирай других, не смейся никому, в напасти терпи, имея упование на Бога. Не будьте буйны, горды, помните, что, может быть, завтра будете смрад, гной, черви. Будьте смиренны и кротки: у гордого в сердце дьявол сидит, и Божие слово не прильнет к нему. Почитайте старого человека и родителей своих, не клянитесь Божиим именем и другого не заклинайте и не проклинайте. Судите по правде, взяток не берите, денег в рост не давайте, бога бойтесь, князя чтите, рабы, повинуйтесь сначала Богу, потом господам своим; чтите от всего сердца иерея Божия, чтите и слуг церковных. Не убей, не украдь, не лги, лживым свидетелем не будь, не враждуй, не завидуй, не клевещи; блуда не твори ни с рабою, ни с кем другим, не пей не вовремя и всегда пейте с умеренностию, а не до пьянства; не будь гневлив, дерзок, с радующимися радуйся, с печальными будь печален, не ешьте нечистого, святые дни чтите; Бог же мира со всеми вами, аминь».

Церкви приходилось учить властелинов земли, как им жить по совести, чтобы не пришлось позже горько раскаиваться.

«Сирот домашних не обидьте, – увещевает одно из Поучений того времени, – но больше милуйте, голодом не морите, ни наготою, потому что это домашние твои нищие: нищий в другом месте себе выпросит, а рабы только в твоей руке; милуйте своих рабов и учите их на спасение и покаяние, а старых на свободу отпускайте… Если холопа своего или рабу не кормишь и не обуваешь и убьют их у воровства, то за кровь их ты ответишь. Ты как апостол в дому своем: научай грозою и ласкою. Если рабы и рабыни не слушаются, по твоей воле не ходят, то лозы не жалей до шести ран и до двенадцати; а если велика вина, то и до 20 ран; если же очень велика вина, то и до 30 ран лозою, а больше 30 ран не велим… Рабов, которых возьмешь с собою в поход, чести и люби, чтоб они были тебе в обиде и в рати добрыми помощниками».

Из этого текста, понятно, что к людям рабского состояния хозяева чаще были немилостивы, и гроза бывала чаще ласки. Вряд ли затевавшие усобицы князья могли поклясться, что живут в той духовной чистоте, когда Бог их делами останется доволен и не заставит расплачиваться за эти грехи всех обитателей их земель. Болезни и голод из-за неурожая были явлениями обыденными.

Половцы – тоже.

В связи с этим Соловьев упоминает «Слово о полку Игореве», отразившее неудачный поход 1185 года на половцев, когда —

«…встонал Киев тугою, а Чернигов напастями; тоска разлилась по Русской земле; а князья сами на себя крамолу ковали, а поганые наезжали на Русскую землю, брали дань по белке от двора».

Всеволод, на которого были надежды как на защитника общей земли, тогда не пришел на помощь, недаром автор с такой печалью и вынужден был воскликнуть: «Великий князь Всеволод! Чтоб тебе перелететь сюда издалека, отцовского золотаго стола поблюсти! Ведь ты можешь Волгу раскропить, а Дон шлемами вычерпать; если бы ты был здесь, то была бы у нас половецкая раба по ногате, а раб по резани».

При потомках Всеволода положение не изменилось: князья северо-востока все меньше интересовались югом. Владимир, который лежал глубоко внутри северо-восточных земель, не боялся половецких набегов.

Столкновение половцев с монголами (1224 год)

Но именно половцы, о которых речь, и послужили поводом для новой военной заварухи. Только теперь сами половцы оказались в тяжелом положении и просили у князей защиты. В 1224 году два монгольских отряда вошли в степи между Каспийским морем и Уральскими горами и погнали половцев. В летописи об этом новом враге записано так:

«По грехомъ нашимъ, приидоша языци незнаемии, при великомъ князи Киевскомъ Мстиславе Романовиче, внуце Ростиславле Мстиславича, приидоша бо неслыхании безбожнии Моавитяне, рекомии Татарове, ихже добре ясно никтоже съвесть, кто суть и откоудоу приидоша и что языкъ ихъ и которого племене соуть и что вера ихъ. Зовуть же ся Татарове, а ины глаголють Таоурмены, а друзии Печенези, инии же глаголють, яко си суть, о нихже Мефодий, епископъ Паторомский, свидетельствуеть, яко си суть вышли ис пустыня Етровскиа, сущии межи встокомъ и северомъ, къ скончанию времяни явитися имъ, ихже загна Гедеонъ, и погагьнять всю землю отъ встока и до Ефрата и отъ Тигръ до Понтьскаго моря, кроме Ефеопиа. Про сихъ же слышахомъ, яко многи страны поплениша: Ясы, Обезы и Косагы, приидоша же на землю Половецьскоую, и Половцемъ ставшемъ, а Юрьи Кончакович бе болий всехъ Половець, не може стати противу лицю ихъ, но бегающу ему, а Половцы, не возмогше же противитися имъ, побегоша, и мнози избьени быша. И гониша ихъ до рекы Днепра, а иныхъ загнаша по Дону и в лоукоу моря, и тамо измроша, оубиваемии гневомъ Божиимъ и пречистыа его Матере. Много бо ти Половци зла сътвориша Роуской земли, Богъ же отмщение сътвори надъ безбожными Куманы, сынъми Измайловы: победита ихъ Татари и инехъ языкъ 7, проидоша всю страну Коуманскую и приидоша близъ Руси». Половцы от этого врага спаслись только что бегством: «Данилъ Кобяковичь и Юрьи Кончаковичь оубиена быста, а ини Половци мнози прибегоша в Рускоую землю».

Находящийся в родственных отношениях с Мстиславом Удалым хан Котян обратился за помощью —

«…и дары принесе многы: кони и вельблуды, боуволы и девкы и одари все князи Роускиа, глаголаше к нимъ сице: „Нашю землю днесь отъяли Татарове, а вашю заоутра возмуть, пришедъ, то побороните насъ; аще ли не поможете намъ, то мы ныне иссечени будемъ, а вы на оутрее иссечени боудете“. И нача молитися Котякь зятю своему о пособи. А Мстиславъ нача молитися братии своей, княземъ Русскимъ, река: „Аще мы, братие, симъ не поможемъ, то предадятся им же, боудеть то болши сила ихъ“. И тако думавше много и яшася пособити Котяню, слушающе же молениа Половецьскихъ князей».

Половцы были напуганы, а напугать половцев – задача не из легких. Так что не удивительно, что южные русские князья съехались в Киев на совет. Решался вопрос, что делать: забыть о просьбе половцев или же соединиться с ними, чтобы разбить врага, который может быть опасен для русских. Выбран был второй путь: воевать. Князья хорошо представляли, что появление нового противника вместо известных и частично контролируемых половцев может оказаться неприятной новостью. Они предпочли дать сражение, поскольку можно было решить две задачи: сделать половцев более дружественными и обезопасить границы от врагов, о которых они пока еще ничего не знали. На киевском съезде были практически все князья, исключая Всеволодичей – те на съезд не явились. Из старших князей приехали —

«…Мстислав Романович киевский, Мстислав Святославич черниговский, Мстислав Мстиславич галицкий, из младших были Даниил Романович волынский, Всеволод Мстиславич, сын князя киевского, Михаил Всеволодович – племянник черниговского».

Половецкий хан Басты даже крестился (!) по такому поводу, только бы получить помощь. Общий княжеский совет постановил: сражаться на чужой земле (то есть на половецкой) и не пускать на свою.

Битвл на Калке (1224 год)

Летопись повествует о произошедших событиях так:

«И совокоупиша землю Роускоую всю противу Татаромъ и приидоша к реце Днепру на Зароубъ, ко острову Варяжьскому. Оуведаша же Татарове, яко идоуть князи Роустии противу имъ, и послаша послы ко княземъ Рускымъ, ркоуще: „Се слышимъ, оже противу насъ идете, послоушавше Половець, а мы вашей земли не заяхомъ, ни городовъ вашихъ, ни селъ, ни на васъ приидохомъ, но приидохомъ Богомъ попоущени на холопи наши и на конюси своа, на поганыа Половцы, а вы възмите с нами миръ, зане рати с вами намъ нетъ. А аще побежать к вамъ Половци, и вы ихъ бейте отъ себе, а товаръ емлите себе, слышахомъ бо, яко много зла и вамъ творятъ, того же деля мы ихъ отселе бьемъ“. Князи же Роустии того не послоушаша, но и послы Татарскиа избиша, а сами поидоша противу имъ и, не дошедше Отшелиа, сташа на Днепре. И прислаша Татарове дроугыа послы, глаголюще: „Аще есте послоушали Половець и послы есте наши избили, а идете противу намъ, то вы пойдете, а мы васъ не замали ничимъ, а всемъ намъ Богъ“. И отпустиша послы ихъ. Прииде же тоу воя земля Половецьскаа и вси ихъ князи, а ис Киева князь Мстиславъ со всею силою, а Володимеръ Рюриковичь съ Смолняны и вси князи Роустии и вси князи Черниговстии и Смолняне и инии страны. Тогда же князь Мстиславъ Галичьский перебродися Днепръ въ тысящи вой на сторожи Татарскиа и победи а, а останокь ихъ побеже с воеводою с Гемябекомъ. И тоу имъ не бе помощи. Погребоша же воеводу своего Гемябека живого в землю, хотяще живаго оублюсти, и ту наидоша его; испросивше же Половци, оубиша его. Слышавше то князи Рустии, поидоша вси вкупе за Днепръ на множестве лодий, а Галичане и Волынци кыйждо съ своими князми, а Коуряне и Трубчяне и Поутивьлцы приидоша кыйждо съ своими князи. Приидоша же и выгонцы Галичьские в лодиахъ по Днепру и выидоша в море, бе бо лодий 1000, и воидоша в рекоу Днепръ и возведоша порогы и сташа оу рекы Хортици на броде, на протолчьи; бе же с ними Домаречичь Юрьи и Держикрай Володиславичь. Пришедше вести в станы, яко пришли соуть подсмотрити олядии Русскиа. Слышав же Данилъ Романовичь и вседъ на конь гна, и соущи с нимъ конници и ини мнози князи с нимъ гнаша видети рати. Онем же шедшемъ, Юрьи же имъ сказаша, яко стрелцы соуть, инии же молвяху, яко прости людие соуть, пуще и Половець. Юрьи жъ Домаречичь молвяше: „Ратници соуть и добраа воа“. И приехавше, сказаша Мстиславу. Юрьи же все сказа. И рекшимъ молодымъ княземъ: „Мстиславе и другий Мстиславе, не стойте, поидемъ противу имъ!“ Приидоша же вси князи рекоу Днепръ и поидоша на конихъ в поле Половецьское. И оустретоша Татарове полкы Роускиа, стрелци же Роустии победиша ихъ и гнаша в поле далече, секуще ихъ, и взяша скоты ихъ, а стады оутекоша, яко всемъ воемъ наполнися скота. Оттоудоу же идоша по нихъ 8 дний до рекы Калкы. И тоу сретоша сторожеве Татаръстии, и оудариша на Половцы Русстии. Сторожеве же бишяся с полкы Роусскыми, и оубьенъ бысть тоу Иоанъ Дмитреевичь и ина два с нимъ. Татаром же отьехавшемъ и на прочне реце Калце – оусретоша Татарове Половецькие полкы и Роусскые.

Князь же Мстиславъ Мстиславичь повеле перейти реку Калку Данилови с полкы и инемъ полкомъ с нимъ, а самъ по нихъ переиде. И зашедше за рекоу за Калку и послаша въ сторожехъ Яроуна с полкы и с Половцы, а сами станомъ сташа ту, а князь Мстиславъ самъ еха вборзе после. Видевше же ему полкы Татарскиа и приехавъ, вооружитися повеле вборзе, а князь Мстиславу и другому Мстиславоу седящемъ въ стану, а и не ведущимъ того, не поведа бо имъ Мстиславъ Мстиславичь зависти ради, бе бо котора межъ има велика. Сшедшимся полкомъ вместо, Данил же выеха напередъ и Семенъ Олюевичь и Василко Гавриловичь, и разишяса в полкы Татарския. Василкови же сбодену бывшю, а Данилоу боудену бывшу въ перси, не чюаше же раны, младеньства ради и боуесте, бывший на телеси его, бе бо летъ 18, но крепокъ бе на брань. Избивающю же ему Татары мужествене, видев же то Мстиславъ немый, мневъ, яко Данилъ сбоденъ бысть, и потче и тьй на нихъ, бе бо и тъй мужъ крепокъ, понеже оужика сый Романоу, отъ племени Володимеря Манамаша, бе бо великоу любовь имеа къ отцоу его, яко по смерти своей власть всю даа князю Данилови. Татаром же бегающимъ, Данилови же избивающю ихъ своимъ полкомъ и Олгови Коурскому крепко бьющюся с ними, тогда Яроунъ и ини полцы Половедстии сстоупишяся с ними, хотяще битися. Пакы же вскоре побегоша Половци и потопташа, бежаще, станы Роусскихъ князей, а князи не оуспевше ополчитися противу ихъ и смятошяся вси полци Роусстии, и бысть сеча зла и люта, грехъ ради нашихъ. Роусскымъ полкомъ побеженомъ бывшимъ, Данил же, видевъ, яко кречае брань Татарьскаа належить, обрати конь свой и побеже отъ оустремление противныхъ. И вжада воды, пий и почюти рану на телеси своемъ, въ брани же не позна еа, крепости ради моужества возраста его, бе бо дръзъ и храбръ, и не бе ни в чем же емоу зарока. И бысть победа на все князи Роускиа, ака же не бывала отъ начала Роуской земли никогда же. Видев же се великый князь Мстиславъ Кыевский бывшее зло, и не движеся никакоже с места, сталъ бо бе на горе надъ рекою Калкою. Бе бо место каменисто, и тоу оучиниша городъ с колиемъ, и бися с ними изъ города по 3 дни. А ини Татарове поидоша после Роусскыхъ князей, бьюще ихъ и до Днепра, а оу города осташа два воеводы, Чегирканъ и Тешоуканъ, на князя Мстислава и на зятя его на Андреа и Александра Доубровскаго. Беста бо ту два князя со княземъ Мстиславомъ, ту же и Бродници быша старый и воевода ихъ Плоскиня, и той окаанный целова крестъ ко князю Мстиславу и обема князема, яко не избити ихъ, но поустити ихъ на искоупъ, и сългавъ окаанный, предасть ихъ, связавъ, Татаромъ, а городъ взяша, людей же исекоша, а князей подклаша подъ дскы и съдоша връху ихъ обедати, и тако ту скончаша князи животъ свой. А инехъ князей, гонячи до Днепра, 6 оубиша: князя Святослава Каневскаго, Изяслава Иговорскаго, Святослава Шюмскаго, Мстислава Черниговскаго съ сыномъ, Юрьа Несвежскаго, а вои толико десятый прииде. И Александръ Поповичь тоу убъенъ бысть съ инеми седмьюдесять храбрыхъ. Князь же Мьстиславъ Мстиславичъ тогда преже всехъ перебеже Днепръ и перевезся зань, повеле ладии сжещи, а иные сещи и отринута оть берега, бояся по себе погони оть Татаръ, а самъ едва оубежа в Галичь, а молодии князи прибежали вмале людей, а князь Володимеръ Рюриковичь прибегъ в Киевъ, съде на столе. Сии же злоба сключися оть татаръ месяца июня въ 16 день. Татаром же победившимъ Роускиа князи, за прегрешение хрестьанское, и дошедшимъ имъ до Новагорода Святополчьскаго, Русь же не ведяху злобы и лсти Татарския и ненависти на хрестьянъ и схожахоу противу имъ съ кресты, они же избиваху всехъ. Милостивый же человеколюбець Богь, ожидаа покааниа хрестьяньскаго, обрати Татары вспять оть рекы Днепра на землю восточноую и повоеваша землю Таноготскую и ины страны. Тогда же и Чаногыз, канъ ихъ, оубьенъ бысть. Се же бысть намъ за грехы наша, Богь вложи недооумение в насъ, и погибе множество людий. И бысть вопль и воздыхание и печаль по всемъ градомъ и по волостемъ; глаголаху же сице, яко единехъ Кианъ изгибе тогда 1000. Егда же почаша князи Роусстии совокоупляти полкы своя противу безбожныхъ Татаръ, тогда и въ Володимеръ послаша къ князю Юрью Всеволодичю, помощи просяще. Он же посла к нимъ сыновца своего Василка Костянтиновича с Ростовцы и с прочими вои. Василко же поиде вскоре, но не оуспе прийти к нимъ. Но бывшю ему оу Чернигова и слыша зло, сътворшееся надъ Рускими князьми, и възвратися въспять, съхраненъ Богомъ и силою Креста честнаго. И прииде въ свой Ростовъ, славя Бога и святую Богородицю. Сих же злыхъ Татаръ – Таоурменъ не свъдаемъ, откоудоу быша пришли на насъ и камо ся дели опять».

Неизвестно откуда пришли.

Неизвестно куда ушли.

Вот и весь вердикт.

Русь даже не предполагала, что жить с этими пришельцами из неведомой страны ей придется более двух

столетий. Битва на Калке была всего лишь первой битвой, которая состоялась между русскими князьями и монголами.

Княжеские войны накануне нашествия

Князья же по обычаю своему вели междоусобиные войны. Юрий с братом Ярославом затеял войну с черниговскими князьями, пожег их села —

«…сам Юрий возвратился, не доходя Серенска; но Ярослав с новгородским войском взял и сжег Серенек, осадил было и Мосальск, но отступил без успеха и без мира, истребивши только много хлеба во владениях врага своего».

Само собой разумеется, что война с черниговцами происходила из-за влияния на Новгород. Этот город не давал покоя северо-восточным князьям. Соседний Псков, который ярославовых наместников тоже не жаловал, вообще прибил посланного князем в город Вячеслава и посадил в пору б. Так что, явившись в Новгород, Ярослав захватил находившихся там псковичей и послал в Псков следующее письмо:

«Мужа моего отпустите, а тем путь покажите прочь, пусть идут, откуда пришли».

На что псковичи ответили отказом.

Целое лето они держали наместника в оковах, и только угроза голода заставила их произвести размен: псковичи отпустили Вячеслава, а Ярослав – схваченных в Новгороде горожан и жен новгородских изгнанников, переживавших тяжелые времена во Пскове. Впрочем, изгнанником после этого размена пришлось Псков покинуть, а псковичи получили князя от Ярослава – его шурина Юрия. Словно ничего не подозревая о будущем, владимирские князья вели борьбу с местными племенами: ходили бить мордву и волжских болгар. Они были обеспокоены усилением немцев на западе. В 1229 году, после смерти епископа Альберта, который основал Ригу, Ливонский Орден стремился объединиться с Тевтонским, что для Новогородских владений было хуже не придумаешь. Этому сильно противились новгородцы и псковичи, этим были обеспокоены и на северо-востоке. Так что единственная угроза, которую воспринимали наши владимирские князья, была немецкая экспансия на восток. Ярославу удалось разбить немцев, а затем заключить с ними договор по своей правде, то есть на своих условиях. Как пишет Соловьев, —

«…Ярослав выговорил дань с Юрьева для себя и для всех преемников своих, ту знаменитую дань, которая после послужила Иоанну IV поводом лишить Ливонию независимости».

Но это же событие стало и поворотным моментом в переговорах между двумя Орденами. Они объединились. Если прежде деятельность Орденов была разграничена, то теперь они претендовали на все земли от литвы до шведов. С миссионерами-рыцарями там обходились, конечно, немилостиво, проповедников Слова Божия живьем сжигали на кострах, зато земли эти были практически ничьими, то есть их можно было захватить и сделать своими. Так что невольно победы Ярослава обратились в его же проблемы: объединенные Ордена были уже более чем реальной угрозой. А если учесть, что новгородские и псковские изгнанники бежали в «немцы», то проблема выглядела и вовсе отвратительно. К тому же на стороне Ордена выступали и сами псковичи или новгородцы. Православные псковичи не видели ничего дурного, чтобы громить язычников-литовцев вместе с христианами-немца-ми, если не получалось это делать вместе с новгородским князем! Но после 1237 года отношения с Орденом стали очень сложными. Мне кажется, что тут причина не только в стремлении Ордена захватить туземные земли или русские города (это как раз в приграничной практике явление обыденное), сколько в политике, которую стали вести северо-восточные князья, не желавшие отпускать лакомый Новгород, то есть в особых отношениях, начавших складываться между этой северо-восточной Русью и «народом незнаемым», после долгой передышки вдруг пришедшим на русские земли.

Впрочем, до этого нового появления монголов Ярослав Всеволодич успел воспользоваться распрями южных князей и занял киевский стол. В год, когда на Русь пришли отряды Бату (Батыя), он как раз считался великим киевским князем. Одновременно Ярослав пытался удержать за собой и Новгород. Правда, не имея возможности сидеть сразу и в Киеве, и в Новгороде, там он оставил своих малолетних детей.

Нападение монголов на волжских булгар и Рязань (1237 год)

Неожиданно 300 000 монголов прошли по другому, татарскому, берегу Волги. Они сожгли все, что могли, захватили город Великий, поубивали жителей. Теперь уже не половцы, а перепуганные насмерть болгары, с которыми по обычаю воевали владимирские князья, переправились на русскую сторону и стали просить помощи и защиты. Юрий, тогда владимирский князь, такой покорности очень даже возрадовался и велел развести беглецов для поселения по русским волжским городкам. А на другой, 1237 год, послы от монгольского хана – колдунья и двое воинов – пришли в Рязань. Они потребовали от рязанского князя – «…десятины от всего – князей, простых людей и коней, десятины от коней белых, десятины от вороных, бурых, рыжих, пегих».

Становище монголов было под Воронежем, туда и отправили князья ответ: «Когда никого из нас не останется, тогда все будет ваше».

Одновременно они послали к владимирскому князю Юрию с предложением объединиться и разбить врага.

От Юрия ответа они не получили.

Соловьев считает, что князь собирался разбить монголов один, но думается, Юрий надеялся, что беда обойдет стороной, а истребление рязанцев его волновало менее всего. От этого мучительного времени остались летописные рассказы, один из которых так и называется – «Повесть о взятии Рязани». Соловьев ссылается на этот источник, но не приводит его. Я этот пробел хочу восполнить.

«Повесть о взятии Рязани»

«И услышал великий князь Юрий Ингваревич Рязанский, что нет ему помощи от великого князя Георгия Всеволодовича Владимирского, и тотчас послал за братьями своими: за князем Давидом Ингваревичем Муромским, и за князем Глебом Ингваревичем Коломенским, и за князем Олегом Красным, и за Всеволодом Пронским, и за другими князьями. И стали совет держать, как утолить нечестивца дарами. И послал сына своего князя Федора Юрьевича Рязанского к безбожному царю Батыю с дарами и мольбами великими, чтобы не ходил войной на Рязанскую землю. И пришел князь Федор Юрьевич на реку на Воронеж к царю Батыю, и принес ему дары, и молил царя, чтоб не воевал Рязанской земли. Безбожный же, лживый и немилосердный царь Батый дары принял и во лжи своей притворно обещал не ходить войной на Рязанскую землю. Но хвалился-грозился повоевать всю Русскую землю. И стал просить у князей рязанских дочерей и сестер к себе на ложе. И некто из вельмож рязанских по зависти донес безбожному царю Батыю, что есть у князя Федора Юрьевича Рязанского княгиня из царского рода и что всех прекраснее она красотой телесною. Царь Батый лукав был и немилостив в неверии своем, распалился в похоти своей и сказал князю Федору Юрьевичу: „Дай мне, княже, изведать красоту жены твоей“. Благоверный же князь Федор Юрьевич Рязанский посмеялся и ответил царю: „Не годится нам, христианам, водить к тебе, нечестивому царю, жен своих на блуд. Когда нас одолеешь, тогда и женами нашими владеть будешь“. Безбожный царь Батый разъярился и оскорбился и тотчас повелел убить благоверного князя Федора Юрьевича, а тело его велел бросить на растерзание зверям и птицам и других князей и воинов лучших поубивал. И один из пестунов князя Федора Юрьевича, по имени Апоница, укрылся и горько плакал, смотря на славное тело честного своего господина; и увидев, что никто его не охраняет, взял возлюбленного своего государя и тайно схоронил его. И поспешил к благоверной княгине Евпраксии, и рассказал ей, как нечестивый царь Батый убил благоверного князя Федора Юрьевича.

Благоверная же княгиня Евпраксия стояла в то время в превысоком тереме своем и держала любимое чадо свое – князя Ивана Федоровича, и как услышала она эти смертоносные слова, исполненные горести, бросилась она из превысокого терема своего с сыном своим князем Иваном прямо на землю и разбилась до смерти. И услышал великий князь Юрий Ингваревич об убиении безбожным царем возлюбленного сына своего, блаженного князя Федора, и других князей, и что перебито много лучших людей, и стал плакать о них с великой княгиней и с другими княгинями и с братией своей. И плакал город весь много времени. И едва отдохнул князь от великого того плача и рыдания, стал собирать воинство свое и расставлять полки. И увидел князь великий Юрий Ингваревич братию свою, и бояр своих, и воевод, храбро и мужественно скачущих, воздел руки к небу и сказал со слезами: „Избавь нас, Боже, от врагов наших. И от подымавшихся на нас освободи нас, и сокрой нас от сборища нечестивых, и от множества творящих беззаконие. Да будет путь им темен и скользок“. И сковал братии своей: „О государи мои братия, если из рук господних благое приняли, то и злое не потерпим ли?! Лучше нам смертью славу вечную добыть, нежели во власти поганых быть. Пусть я, брат ваш, раньше вас выпью чашу смертную за святые Божий церкви, и за веру христианскую, и за отчизну отца нашего великого князя Ингваря Святославича“. И пошел в церковь Успения пресвятой владычицы Богородицы. И плакал много перед образом Пречистой Богородицы, и молился великому чудотворцу Николе и сродникам своим Борису и Глебу. И дал последнее целование великой княгине Агриппине Ростиславовне, и принял благословение от епископа и всех священнослужителей. И пошел против нечестивого царя Батыя, и встретили его около границ рязанских. И напали на него, и стали биться с ним крепко и мужественно, и была сеча зла и ужасна. Много сильных полков Батыевых пало. И увидел царь Батый, что сила рязанская бьется крепко и мужественно, и испугался. Но против гнева Божия кто постоит! Батоевы же силы велики были и непреоборимы; один рязанец бился с тысячей, а два – с десятью тысячами. И видел князь великий, что убит брат его, князь Давыд Ингваревич, и воскликнул: „О братия моя милая! Князь Давыд, брат наш, наперед нас чашу испил, а мы ли сей чаши не изопьем!“ И пересели с коня на конь и начали биться упорно. Через многие сильные полки Батыевы проезжали насквозь, храбро и мужественно сражаясь, так что все полки татарские подивились крепости и мужеству рязанского воинства. И едва одолели их сильные полки татарские. Здесь убит был благоверный великий князь Юрий Ингваревич, брат его князь Давыд Ингваревич Муромский, брат его князь Глеб Ингваревич Коломенский, брат их Всеволод Пронский и многие князья местные, и воеводы крепкие, и воинство: удальцы и резвецы рязанские. Все равно умерли и единую чашу смертную испили. Ни один из них не повернул назад, но все вместе полегли мертвые. Все это навел Бог грехов ради наших.

А князя Олега Ингваревича захватили еле живого. Царь же, увидев многие свои полки побитыми, стал сильно скорбеть и ужасаться, видя множество убитых из своих войск татарских. И стал воевать Рязанскую землю, ведя убивать, рубить и жечь без милости. И град Пронск, и град Бел, и Ижеславец разорил до основания и всех людей побил без милосердия. И текла кровь христианская, как река обильная, грехов ради наших. И увидел царь Батый Олега Ингваревича, столь красивого и храброго, изнемогающего от тяжких ран, и хотел уврачевать его от тяжких ран, и к своей вере склонить. Но князь Олег Ингваревич укорил царя Батыя и назвал его безбожным и врагом христианства. Окаянный же Батый дохнул огнем от мерзкого сердца своего и тотчас повелел Олега ножами рассечь на части. И был он второй страстотерпец Стефан, принял венец страдания от всемилостивого Бога и испил чашу смертную вместе со всею своею братьею. И стал воевать царь Батый окаянный Рязанскую землю, и пошел ко граду Рязани. И осадил град, и бились пять дней неотступно. Батыево войско переменялось, а горожане бессменно бились. И многих горожан убили, а иных ранили, а иные от великих трудов изнемогли. А в шестой день спозаранку пошли поганые на город – одни с огнями, другие с пороками, а третьи с бесчисленными лестницами – и взяли град Рязань месяца декабря в двадцать первый день. И пришли в церковь соборную пресвятой Богородицы, и великую княгиню Агриппину, мать великого князя, со снохами и прочими княгинями посекли мечами а епископа и священников огню предали – во святой церкви пожгли, и иные многие от оружия пали. И в городе многих людей, и жен, и детей мечами посекли. А других в реке потопили, а священников и иноков без остатка посекли, и весь град пожгли, и всю красоту прославленную, и богатство рязанское, и сродников их – князей киевских и черниговских – захватили. А храмы Божии разорили и во святых алтарях много крови пролили. И не осталось в городе ни одного живого: все равно умерли и единую чашу смертную испили. Не было тут ни стонущего, ни плачущего – ни отца и матери о детях, ни детей об отце и матери, ни брата о брате, ни сродников о сродниках, но все вместе лежали мертвые. И было все то за грехи наши.

И увидел безбожный царь Батый страшное пролитие крови христианской, и еще больше разъярился и ожесточился, и пошел на город Суздаль и на Владимир, собираясь Русскую землю пленить, и веру христианскую искоренить, и церкви Божии до основания разорить. И некий из вельмож рязанских по имени Евпатий Коловрат был в то время в Чернигове с князем Ингварем Ингваревичем, и услышал о нашествии зловерного царя Батыя, и выступил из Чернигова с малою дружиною, и помчался быстро. И приехал в землю Рязанскую, и увидел ее опустевшую, города разорены, церкви пожжены, люди убиты. И помчался в город Рязань, и увидел город разоренный, государей убитых и множество народа полегшего: одни убиты и посечены, другие пожжены, а иные в реке потоплены.

И воскричал Евпатий в горести души своей, распалялся в сердце своем. И собрал небольшую дружину – тысячу семьсот человек, которых Бог сохранил вне города. И погнались вослед безбожного царя, и едва нагнали его в земле Суздальской, и внезапно напали на станы Батыевы. И начали сечь без милости, и смешалися все полки татарские. И стали татары точно пьяные или безумные. И бил их Евпатий так нещадно, что и мечи притуплялись, и брал он мечи татарские и сек ими. Почудилось татарам, что мертвые восстали. Евпатий же, насквозь проезжая сильные полки татарские, бил их нещадно. И ездил средь полков татарских так храбро и мужественно, что и сам царь устрашился. И едва поймали татары из полка Евпатьева пять человек воинских, изнемогших от великих ран. И привели их к царю Батыю. Царь Батый стал их спрашивать: „Какой вы веры, и какой земли, и зачем мне много зла творите? Они же ответили: „Веры мы христианской, рабы великого князя Юрия Ингваревича Рязанского, а от полка мы Евпатия Коловрата. Посланы мы от князя Ингваря Ингваревича Рязанского тебя, сильного царя, почествовать, и с честью проводить, и честь тебе воздать. Да не дивись, царь, что не успеваем наливать чаш на великую силу – рать татарскую“. Царь же подивился ответу их мудрому. И послал шурича своего Хостоврула на Евпатия, а с ним сильные полки татарские. Хостоврул же похвалился перед царем, обещал привести к царю Евпатия живого. И обступили Евпатия сильные полки татарские, стремясь его взять живым. И съехался Хостоврул с Евпатием. Евпатий же был исполин силою и рассек Хостоврула наполы до седла. И стал сечь силу татарскую, и многих тут знаменитых богатырей Батыевых побил, одних пополам рассекал, а других до седла разрубал. И возбоялись татары, видя, какой Евпатий крепкий исполин. И навели на него множество пороков, и стали бить по нему из бесчисленных пороков, и едва убили его. И принесли тело его к царю Батыю. Царь же Батый послал за мурзами, и князьями, и санчакбеями, и стали все дивиться храбрости, и крепости, и мужеству воинства рязанского. И сказали они царю: „Мы со многими царями, во многих землях, на многих битвах бывали, а таких удальцов и резвецов не видали, и отцы наши не рассказывали нам. Это люди крылатые, не знают они смерти и так крепко и мужественно, на конях разъезжая, бьются – один с тысячею, а два – с десятью тысячами. Ни один из них не съедет живым с побоища“. И сказал царь Батый, глядя на тело Евпатьево: „О Коловрат Евпатий! Хорошо ты меня попотчевал с малою своей дружиною многих богатырей сильной орды моей побил и много полков разбил. Бели бы такой вот служил у меня, – держал бы его у самого сердца своего“. И отдал тело Евпатия оставшимся людям из его дружины, которых похватали на побоище. И велел царь Батый отпустить их и ничем не вредить им.

Князь Ингварь Ингваревич был в то время в Чернигове, у брата своего князя Михаила Всеволодовича Черниговского, сохранен Богом от злого того отступника и врага христианского. И пришел из Чернигова в землю Рязанскую, в свою отчину, и увидел ее пусту, и услышал, что братья его все убиты нечестивым, законопреступным царем Батыем, и пришел во град Рязань, и увидел город разоренным, а мать свою, и снох своих, и сродников своих, и многое множество людей лежащих мертвыми, город разорен и церкви пожжены, и все узорочье из казны черниговской и рязанской взято. Увидел князь Ингварь Ингваревич великую последнюю погибель за грехи наши и жалостно воскричал, как труба, созывающая на рать, как сладкий орган звучащий. И от великого того крика и вопля страшного пал на землю, как мертвый. И едва отлили его и отходили на ветру. И с трудом ожила душа его в нем. Кто не восплачется о такой погибели, кто не возрыдает о стольких людях народа православного, кто не пожалеет стольких убитых великих государей, кто не застонет от такого пленения?

Разбирая трупы убитых, князь Ингварь Ингваревич нашел тело матери своей великой княгини Агриппины Ростиславовны, и узнал своих снох, и призвал попов из сел, которых Бог сохранил, и похоронил матерь свою и снох своих с плачем великим вместо псалмов и песнопений церковных: сильно кричал и рыдал. И похоронил остальные тела мертвых, и очистил город, и освятил. И собралось малое число людей, и немного утешил их. И плакал беспрестанно, поминая матерь свою, братию свою, и род свой, и все узорочье рязанское, без времени погибшее. Все то случилось по грехам нашим. Был город Рязань, и земля была Рязанская, и исчезло богатство ее, и отошла слава ее, и нельзя было увидеть в ней никаких благ ее – только дым и пепел; и церкви все погорели, и великая церковь внутри изгорела и почернела. И не только этот город пленен был, но и иные многие. Не стало в городе ни пения, ни звона; вместо радости – плач непрестанный. И пошел князь Ингварь Ингваревич туда, где побиты были нечестивым царем Батыем братья его: великий князь Юрий Ингваревич Рязанский, брат его князь Давыд Ингваревич, брат его Всеволод Ингваревич, и многие князья местные, и бояре, и воеводы, и все воинство, и удальцы, и резвецы, узорочье рязанское. Лежали они все на земле опустошенной, на траве ковыле, снегом и льдом померкнувшие, никем не блюдомые. Звери тела их поели, и множество птиц их растерзало. Все лежали, все вместе умерли, единую чашу испили смертную. И увидел князь Ингварь Ингваревич великое множество мертвых тел лежащих, и воскричал горько громким голосом, как труба звучащая, и бил себя в грудь руками, и падал на землю. Слезы его из очей как поток текли, и говорил он жалостно: „О милая моя братия и воинство! Как уснули вы, жизни мои драгоценные? Меня одного оставили в такой погибели! Почему не умер я раньше вас? И куда скрылись вы из очей моих, и куда ушли вы, сокровища жизни моей? Почему ничего не промолвите мне, брату вашему, цветы прекрасные, сады мои недозрелые? Уже не подарите сладость душе моей! Почему, государи мои, не посмотрите вы на меня, брата вашего, и не поговорите со мною? Ужели забыли меня, брата вашего, от единого отца рожденного и от единой утробы матери нашей – великой княгини Агриппины Ростиславовны, и единою грудью многоплодного сада вскормленного? На кого оставили вы меня, брата своего? Солнце мое дорогое, рано заходящее, месяц мой красный! Скоро погибли вы, звезды восточные; зачем же закатились вы так рано? Лежите вы на земле пустой, никем не охраняемые; чести-славы ни от кого не получаете вы! Помрачилась слава ваша. Где власть ваша? Над многими землями государями были вы, а ныне лежите на земле пустой, лица ваши потемнели от тления. О милая моя братия и дружина ласковая, уже не повеселюся с вами! Светочи мои ясные, зачем потускнели вы? Немного порадовался с вами! Если услышит Бог молитву вашу, то помолитесь обо мне, брате вашем, чтобы умер я вместе с вами. Уже ведь за веселием плач и слезы пришли ко мне, а за утехой и радостью сетование и скорбь явились мне! Почему не прежде вас умер, чтобы не видеть смерти вашей, а своей погибели? Слышите ли вы горестные слова мои, жалостно звучащие? О земля, о земля! О дубравы! Поплачьте со мною! Как опишу и как назову день тот, в который погибло столько государей и многое узорочье рязанское – удальцы храбрые? Ни один из них не вернулся, но все равно умерли, единую чашу смертную испили. От горести души моей язык мой не слушается, уста закрываются, взор темнеет, сила изнемогает“.

Было тогда много тоски, и скорби, и слез, и вздохов, и страха, и трепета от всех тех злых, которые напали на нас. И воздел руки к небу великий князь Ингварь Ингваревич, и воззвал со слезами, говоря: „Господи Боже мой, на тебя уповаю, спаси меня и от всех гонящих избавь меня. Пречистая владычица, матерь Христа, Бога нашего, не оставь меня в годину печали моей. Великие страстотерпцы и сродники наши Борис и Глеб, будьте мне, грешному, помощниками в битвах. О братия мои воинство, помогите мне во святых ваших молитвах на врагов наших – на агарян и внуков рода Измаила“. И стал разбирать князь Ингварь Ингваревич тела мертвых, и взял тела братьев своих – великого князя Юрия Ингваревича, и князя Давыда Ингваревича Муромского, и князя Глеба Ингваревича Коломенского, и других князей местных – своих сродников, и многих бояр, и воевод, и ближних, знаемых ему, и принес их во град Рязань, и похоронил их с честью, а тела других тут же на пустой земле собрал и надгробное отпевание совершил. И, похоронив так, пошел князь Ингварь Ингваревич ко граду Пронску, и собрал рассеченные части тела брата своего благоверного и христолюбивого князя Олега Ингваревича, и повелел нести их во град Рязань, а честную главу его сам князь великий Ингварь Ингваревич до града понес, и целовал ее любезно, и положил его с великим князем Юрием Ингваревичем в одном гробу. А братьев своих, князя Давыда Ингваревича да князя Глеба Ингваревича, положил в одном гробу близ могилы тех. Потом пошел князь Ингварь Ингваревич на реку на Воронеж, где убит был князь Федор Юрьевич Рязанский, и взял тело честное его, и плакал над ним долгое время. И принес в область его к иконе великого чудотворца Николы Корсунского, и похоронил его вместе с благоверной княгиней Евпраксией и сыном их князем Иваном Федоровичем Постником во едином месте. И поставил над ними кресты каменные. И по той причине зовется великого чудотворца Николы икона Заразской, что благоверная княгиня Евпраксия с сыном своим князем Иваном сама себя на том месте заразила (то есть убила. – Автор)».

Коломна, Москва, Владимир

Монголы от Рязани пошли на Коломну, Юрий же владимирский отправил к Коломне войско со своим сыном Всеволодом, вместе с ними шли также коломенский князь Роман Ингворевич Рязанский и воевода Еремей Глебович. Коломна в те годы была пограничным рязанским городком, сразу за ней начинались владения Владимирского князя. Битва была жестокая и безнадежная. Роман и его воевода погибли, а Всеволод в ужасе бежал с малой дружиной во Владимир. Следующей на очереди была Москва. Взяв город, монголы убили воеводу Филиппа Няньку, а малолетнего сына Юрия Владимира захватили в плен и повели к стольному городу. Князь Юрий оставил во Владимире своих сыновей Всеволода и Мстислава вместе с воеводой Петром Ослюдюковичем, а сам с племянниками ушел на речку Сить, где встал лагерем. Оттуда по окрестным землям он собирал войско.

«Татарове же приидоста к Володимерю месяца февраля въ 3 день, въ вторникъ, преже мясопуста за неделю, – пишется в Типографской летописи, – а Володимерцы затворишяся въ градь съ Всеволодомъ и съ Мстиславомъ, а воевода бе оу нихъ Петръ Ослядюковичь. Татарове же, шедъ, взяша Суздаль в пятокъ, а в суботу опять приидоша к Володимерю. Князь же Всеволодъ и владыка Митрофанъ видеста, яко взятоу быти граду, внидоша в церковь святоую Богородицю и постригошяся вси въ аггельскый образъ оть владыкы Митрофана. Татарове же взяша градь месяца февраля въ 7 день, в неделю мясопоустную, по завтрени, внидоша съ всехъ странъ въ градь по примету чересъ стъну и избиша всехъ».

Владимир был уничтожен безжалостно.

Монголы воспользовались обычной тактикой: сначала они спросили, в городе ли великий князь, вместо ответа защитники стали стрелять из луков, в ответ на обстрел монголы подвели к Золотым воротам исхудалого княжича и показали его горожанам, старшие братья хотели выйти за ворота и отбить его, но воевода их удержал. Впрочем, от гибели их это не спасло. Когда осаждающие поставили пороки и стали бить стены, жители укрылись в старом, печерном городе, но князья поняли, что рассчитывать не на что, они вышли навстречу врагу с дружиной и дарами. Монголы зарезали князей, рассмеявшись на дары. Жители и женщины княжеского дома думали спастись в церкви, но монголы подожгли церковь, и укрывающиеся там задохнулись в дыму.

«И поидоша оттоле на великого князя Юрьа, – пишет летопись далее, – а друзии идоша к Ростову, а инии къ Яраславлю, а инии на Волгоу и на Городець, и ти по-плениша все по Волзе и до Галича Мерскаго, а ини идоша къ Переаславлю в той градъ взяша. И оттоле всю тоу страну и городи мнози поплениша: Юрьевъ, Дмитровъ, Волокъ, Тверь – тоу же и сынъ Яраславль оубиша – и до Тръжьку; несть имъ места, идеже не воеваша, а на Ростовьской и Соуздалской земли взяша городовъ 14, опроче слободъ и погостовъ, въ одинъ месяць февраль».

Юрий же стоял на Сити, он ожидал решающей битвы. Она состоялась только после того, как Бату взял основные города его земли и —

«…бысть бой великому князю и всемъ княземъ на Сити, и оубьенъ бысть великы князь Юрьи Всеволодичь на реце на Сити, а Василка Костянтиновичя роуками яша и потомъ оубиша его на Шеренскомъ лесе месяца марта въ 4 день, в четвертокъ 4 недели поста, а ини князи избиша оть поганыхъ, гониша бо по нихъ погании и не обретоша ихъ, Богъ бо избави ихъ оть руку иноплеменникъ: благочестиваго и правовернаго князя Яраслава и с правоверными его сынъми, бе бо оунего сыновъ 6: Александръ, Андрей, Костянтинъ, Афонасий, Данилъ, Михаиле и Святославъ съ сыномъ Дмитреемъ, Иоаннъ Всеволодичь и Володимеръ Костянтиновичь и Василковича два, Борисъ и Глебъ, и Василий Всеволодичь. Си вси съхранени быша молитвами святыа Богородица. А инии же окааннии, шедъ, взяша градъ Торжекъ, за сто връстъ толико Новагорода не дошли, заступи бо его Богъ и святаа Богородица. Оттудоу же поиде Батый, прииде к городоу Козелскоу. Бе же в Козелце князь младъ, именемъ Василий; Козляне же съветъ сотвориша не вдатися Батыеви, рекоша к собе: „Аще князь нашь младъ есть, но положимъ животъ свой зань, зде славу света сего приимше и тамо небесныа венца отъ Христа Бога приимемъ“. Татаромъ же бьющимся оу града, приати его хотящемъ, и разбивше стены градные и взыдоша на валъ, Козляне же тоу ножи резахуся с ними и, съветъ сътворивше, изыдоша из града противу имъ, на полкы ихъ нападше и исекоша праща ихъ и оубиша отъ Татаръ 4000, а сами избьени же быша. Батый же вземъ Козелскъ градъ и изби вся, не пощаде и до отрочать сосущихъ млеко. А о князи Василии неведомо бысть, инии глаголаху, яко в крови оутонулъ есть, понеже оубо младъ бысть. Оттоле же в Татарехъ не смеахуть назвати его градъ Козелскъ, но звахоуть его градъ

Злый, понеже бяхоуть билися оу града того по семь недель. И оубиша отъ Татаръ три сыны темничи, и искавше их Татарове и не обретоша въ множестве троупиа мертвыхъ. Батый же вземъ Козелескъ и поиде в землю Половецькую».

Так за неслыханно короткое время пала вся северо-восточная Русь.

Юрий надеялся на помощь своего брата Ярослава, киевского князя. Он посылал к Ярославу гонцов. Но брат на помощь так и не пришел. Только после смерти Юрия и разграбления всей Владимирской земли, пишет летопись, —

«…Яраслав же, сынъ великого князя Всеволода Юрьевича, пришедъ, седе на столе въ Володимери и обнови землю Соуздалскоую и церкви очисти отъ троупиа мертвыхъ и кости ихъ съхранивъ и пришелци оутъши и люди многы събра. И бысть радость велика хрестьяномъ, ихже избави Богъ рукою своею крепкою отъ безбожныхъ Татаръ. Тогда же Яраславъ дасть братоу своемоу Святославу Соудаль, а дроугомоу брату Иоанну дасть Стародубъ».

Монголы на время ушли, на кратчайшее время князь Ярослав «объединил» северо-восточную и южную Русь. Впрочем, это было невероятно мимолетное объединение: уже на следующий год все повторилось снова, только войско Бату более не двинулось на северо-восток. Оно взяло Переяславль Русский, Муром, Чернигов и мордовскую землю.

«Бе же пополохъ тогда золъ по всей земли, саме бо себе людие не ведяху, кто где бежить отъ страха», – заметил летописец.

Потом полководец Бату Менгухан подошел к Песочному городку против Киева и долго смотрел на стольный город южной Руси. Как всегда, он отправил в Киев послов, чтобы принудить жителей к сдаче без боя, жители послов убили. Сидевший тогда на киевском столе Михаил бежал от угрозы осады в Венгрию. Но Менгухан осаждать Киев не стал. Он развернул коней и исчез на год. Оставленный Киев сперва достался князю Ростиславу, но того быстро прогнал Даниил Галицкий. Сам он в Киеве не остался, вернулся на юго-запад, но посадил в городе своего тысяцкого Димитрия. Тысяцкому он велел готовиться к осаде.

Взятие монголами Киева (1240 год)

Осада состоялась спустя год.

«В то же лето, – сообщается в летописи, – прииде безбожный Батый къ Киеву в силе тяжце и окроужи градъ: и обседе его сила Татарскаа, и бысть градъ въ обдержании велице, не бе бо слышати въ граде дроуга кь дроугу глаголюща въ скрипани телегъ его и въ множестве ревеньа вельблоудъ его и отъ рзаниа стадъ конь его. И бе исполнена земля Роускаа ратныхъ, и яша отъ нихъ Татарина, именемъ Товрула, и тъй исповеда всю силоу безбожнаго Батыа. А се бяхоу братиа Батыю силныи воеводы: Урьдюй, Баидаръ, Бирюй, Каиданъ, Бечакъ и Менгуй и Кююкъ, иже и о смерти оуведавъ канове, канъ бо бысть не отъ роду его, но воевода его бе пръвый, Себедяй богатоуръ и Боуроундай и Бастырь, иже взялъ Болгарскую землю и Соуздальскую, и инехъ воеводъ много, ихже не писахомъ зде. Пастави же

Батый порокы к городу подле врата Лядскаа, тоу бо беаху пришли дебри. Порокомъ же бьюще беспрестани день и нощь, и выбиша стены, и взыдоша горожане на градъ, на избитыа стены, и ту бе видети ломъ копейный и щитъ скепание и стрелы омрачиша светь. Побеженым же бывшимъ горожаномъ и Дмитрову ранену бывшу, и взыдоша Татарове на стены и седоша. И гражане того дне и нощи создаша дроугый градъ около святыа Богородица. И на оутрее приидоша на ня, и бысть сеча межи има велика. Людемъ же възбегшемъ на комары церковныа с товары своими, и отъ тягости повалишяся стены церковныа с ними. И приять бысть градъ безбожными декабря въ 6, на Николинъ день. Дмитра же изведена язвена и не оубиша его, моужества ради его. Взем же тоу Батыю Киевъ градъ и слышавшу ему о Даниле, яко въ Оугрехъ есть, и поиде самъ к Володимерю. И прииде к городоу Колодяжну и постави пороковъ 12. Не можааше разбити стенъ градныхъ, и нача прелщати людии. Они же, послоушавше злаго съвета его, предавшеся, и тако избьени быша. Оттоле же прииде къ Каменцю, граду Изяславлю, и взя его. Видев же Кременець, градъ Даниловъ, и не возможе взяти его, бе бо крепокъ велми, и отъиде отъ него. И прииде к Володимерю и взя его и изби вся, не пощаде ни единого же. Такоже и Галичь градъ взя, иныхъ городовъ Роускихъ много взя, имже и числа несть. Дмитръ же Киевский и тысячьскый Даниловъ рече Батыеви: „Не мози стряпати в земли сей долго, время ти есть оуже на Оугры; аще ли оустряпнеши, то земля ихъ есть силна: сбероутся на тя и не оупоустять тя в землю свою“. Про се бо рече ему, видя землю Роусскоую гибноущю отъ нечестиваго.

Батый же послуша совета Дмитрова и иде въ Оугры. Король же Велай и Коломанъ сретоша и Батыа оу Солоной рекы, и бившимся обоимъ полкомъ, и бысть сьча велика, и побегоша Оугры. Татарове же погнашяся по нихъ до Доунаа рекы; и стоаша по победе 3 лета и воеваша до Володавы и по озеромъ и возвратишяся в землю свою, много зла створиша земли Роусской хрестьаномъ и Оугромъ».

Даниил Галицкий надеялся собрать войско, с которым можно попробовать победить монголов. У него уже был опыт жестокой битвы с врагами на речке Калке, и он предполагал, что только сильное воинство сможет остановить монголов. Для этого он вел переговоры с поляками, немцами и венграми. Западная Европа, получившая новые сведения о беспощадном враге, пребывала в ужасе. Правда в рассказах о монгольской коннице мешалась с выдумками. Рассказывали, будто войско идет сплошной конной стеной на двадцать дней пути в длину и пятнадцать в ширину. Рассказывали, что следом за войском движутся табуны диких лошадей. Рассказывали, что монголы явились на этот свет прямиком из ада, именно потому имеют такую – разительно отличающуюся от человеческой – внешность. Германский император призывал немедленно сплотиться против такого ужасного врага:

«Время пробудиться от сна, открыть глаза духовные и телесные. Уже секира лежит при дереве, и по всему свету разносится весть о враге, который грозит гибелью целому христианству. Уже давно мы слышали о нем, но считали опасность отдаленною, когда между ним и нами находилось столько храбрых народов и князей. Но теперь, когда одни из этих князей погибли, а другие обращены в рабство, теперь пришла наша очередь стать оплотом христианству против свирепого неприятеля».

Нападение монголок на Западную Европу

Но его голос предпочитали не слушать.

Монголы входили в Европу двумя языками – с северо-запада на Польшу и с юго-запада на Венгрию. Польские земли были быстро и ужасным образом разорены. Следом за Польшей пришла очередь Силезии. И только в Чехии монголы были впервые разбиты при осаде Ольмицы. Они повернули на юг и ушли в Венгрию, где соединились с южным отрядом. Венгрия тоже была завоевана. Но при попытке войти в Австрию враг натолкнулся на умело выстроенную оборону – тут заслуга все того же чешского короля Вячеслава, который разбил их при Ольмице. Монголы развернулись и двинулись назад – через разоренные земли в родные степи.

«Западная Европа была спасена, – писал Соловьев, – но соседняя со степями Русь, европейская украйна, надолго подпала влиянию татар».

Мнение, что Русь спасла ценой собственной независимости Европу, было во времена Соловьева распространенным, практически – государственным. Ведь иного способа объяснить, почему Россия так сильно отстает от западных стран, не существовало. Иго, под которое попала Русь, объясняло все – и то, что культурная Киевская Русь вдруг превратилась в дикую Московию, и то, почему в цивилизованном XIX столетии здесь сохранялось крепостное право, мало чем отличавшееся от рабства, и то, что человек в этом российском государстве ничего не значил. Но даже законопослушный Соловьев, живописуя бедствия монгольского времени, не мог удержаться от странных реплик – удивляясь жестокосердию северо-восточных князей. Он оправдывал эти несовместные с благочестием поступки лишь тем, что князья были поставлены в условия, когда им приходилось выбирать, что лучше для будущего государства, и, так сказать, жертвовали тем, что установлению порядка мешало, – людьми, свободой, честью и совестью. Вероятно, некоторые эпизоды отечественной истории сильно смущали даже его. Но как честный человек он никак не мог их просто выкинуть из исторического полотна, вот и приходилось оправдывать любые, самые непристойные действия, руководствуясь знаменитым правилом «цель оправдывает средства». Целью было развитое государство середины XIX века, и, если страна до этого времени дожила и не развалилась, а, напротив, возросла в силе и размерах, о которых основатели северо-восточного края даже и не мечтали, так все в истории делалось правильно, вело к правильной цели. В этом плане он точно стоял на позициях западничества, надеясь, что последний пережиток прошлого, крепостное право, тоже отмирает естественным путем. Для него было очень важным, что, несмотря на сложную историю, страна все же смогла сравниться с Западом по силе и культуре – следовательно, путь вел в нужном направлении. А вот то, что это произошло несколько запоздало, лучше всего и объяснялось монгольским игом. Русские князья, говорил он, не могли позволить себе открытое сопротивление, иначе монголы вырезали бы всех жителей. И приводил тут же пример Козельска или периодически восстающих рязанцев, которых за это примерно наказывали, то есть жгли и резали. Но, по сути, таковое положение понятно во время завоевательной кампании, ведь захват русских земель был монгольским блицкригом – Русь сдалась так стремительно, что это никоим образом не укладывалось в головах ее жителей. Кто-то из князей пытался сопротивляться. Так поступал Даниил Галицкий, единственный король стольного – пусть и разоренного – Киева. Так поступали и некоторые южные и западные князья. Северо-восток не сопротивлялся. Он сразу занял позицию… наибольшего понимания нового порядка. Но если понятно, почему так могло случиться в середине XIII века, то для людей нынешнего столетия очень непонятно, почему таковое положение дел растянулось практически до конца XV века! Уж за полвека хотя бы можно было накопить силы, чтобы скинуть с себя чужеземное ярмо! Следовательно, по каким-то причинам делать этого не стоило. Не ищите эти причины у Соловьева, он тщательно избегает их называть. Но… причины просты: монголы оказались как раз тем элементом, который и позволил построить на северо-востоке государство, а не так, как на юге, в Киевской то есть Руси – родовые отношения. Так что начальная дата строительства того монстра, которого мы получили в итоге семивекового развития, – 1237 год, когда за какой-то месяц февраль пали все города северо-востока, а на место хотя бы погибшего в бою (тоже ведь оправдание, пусть и посмертное) Юрия во Владимире утвердился новый князь, великий князь Ярослав.

Яросллв Всеволодич и монголы

И причины желать мира с монголами у него были вполне понятные. С помощью этих лихих воинов (как прежде с помощью половцев) можно было легко приструнить всех окрестных князей. А кроме князей у Ярослава был некий пунктик в проводимой им политике – обладание Новгородом. Известно, что монголы до Новгорода так и не дошли. Почему? Соловьев объясняет этот казус распутицей и плохими дорогами. Но вот ведь что странно: монголы поворотили назад лишь после… клятвенного обещания дать им с Новгорода дань!

Ничего не напоминает?

А мне так очень!

Успешное пережимание Торжка быстро приучило новгородцев платить за покой. Ярослав в качестве великого князя выступал гарантом такого покоя. Тактика хорошо проверенная и испытанная. Но у вас не возникает еще одного вопроса: если на всей Руси установилось иго с баскаками, казнями и прочими безобразиями оккупационного порядка, почему же Новгород, город культурный, через два века сравнялся по дикости с северо-восточной Русью? Ведь живого баскака в Новгороде видели всего пару раз? И не было в Новгороде вражеского войска? А результат отвратительный: в XIII веке Новгород стоит вровень с Западной Европой, а в XV веке он точно впал в спячку.

Это тоже результат ига?

Но ига в Новгороде не было!

Вот и прошу вас задуматься, что довело этот славный город до полного упадка, до такого упадка, что с веками он превращался во все более незначительный населенный пункт, пока и вовсе не стал точкой на карте, известной разве что старинными постройками и археологическими артефактами. И Новгород был в этом плане не одинок. Аналогичная судьба ждала Псков, тоже не видевший ига, и тоже в средневековье город, культурой которого восхищались западные путешественники. Что уж говорить о населенных пунктах, оказавшихся в зоне действия ига, – Ярославле, Рязани, Твери, Смоленске и прочих? Тут уж никуда не денешься – полное иго. Беда лишь, что это иго осуществляли на Руси избранные князья, те самые, которые внесли наибольшую лепту в строительство Московского государства.

Часть вторая: Московская Русь (XIII–XVII века)

Александр Невский (1247–1263 годы)

Ярослав, приехав на свой северо-восток после смерти Юрия, занялся уборкой трупов и собрал народ, чтобы утешить, так рассказывает нам Соловьев. Вопрос, почему же князь так опоздал, почему он не реагировал на отчаянные просьбы брата о помощи, историка не интересуют. Объяснить это выжидание можно одним только способом: Ярослав хотел, чтобы на его руках не было крови и в то же время он смог бы получить Владимирский стол. Случилось именно так, как он и рассчитывал: вернувшись, он нашел конкурентов убитыми, а жителей в панике. На этой основе можно было строить новую жизнь. Земли он распределил так: сам сел во Владимире, брату Святославу отдал Суздаль, другому, Ивану, – Стародуб северный, Переяславль оставил себе, а Ростов (старшую волость за Владимиром) – потомкам Константина: эти ростовские земли далее распределялись так – после смерти старшего Константиновича они перешли к сыновьям Василька. Далее Ярослав занялся налаживанием отношений с монголами. Соловьев оправдывает его действия такими словами:

«Татары оставляли в покое только те народы, которые признавали над собою власть их; противиться им не было средств у владимирского князя: мы видели, какой ужас напал на жителей при вести о вторичном появлении татар в русских пределах; надобно было покориться, надобно было изъявить эту покорность лично перед ханом, – и Ярослав отправился в Орду к Батыю, который раскинул стан свой на берегу Волги; Батый, по словам летописца, принял Ярослава с честию и, отпуская, сказал ему: „Будь ты старший между всеми князьями в русском народе “. Вслед за Ярославом отправились к Батыю и все родичи его, а сын великокняжеский, Константин, поехал дальше, к великому хану; но присутствием сына не удовольствовались: в 1245 году Константин возвратился в Русь, и отец его Ярослав должен был сам отправиться в Татарию, где в августе 1246 года был свидетелем воцарения Куюка, сына Угедеева».

Таким вот несложным маневром Ярослав получил от монгольского хана Гуюка ярлык на великое Владимирское княжение. По сути Ярослава мало интересовала судьба Руси. Русью для него были Владимирское княжество и прилегающие земли, которые никаким другим способом не удалось бы ввести в подчинение Владимиру. Основные соперники погибли при вторжении монголов, но дабы обезопаситься от их потомков и родичей, нужно было стать максимально лояльным новой, то есть монгольской, власти. Ярослав этого добился. Он даже провел первую всеобщую перепись русского населения:

«…прислали сюда баскаком одного сарацина, который у каждого отца семейства, имевшего трех сыновей, брал одного, захватил всех неженатых мужчин и женщин, не имевших законных мужей, также всех нищих, остальных же перечислил, по обычаю татарскому, и обложил данью: каждый человек мужского пола, какого бы возраста и состояния ни был, обязан был платить по меху медвежью, бобровому, соболиному, хорьковому и лисьему; кто не мог заплатить, того отводили в рабство».

Такая лояльность дорогого стоит. Однако все сложилось не совсем так, как князь рассчитывал. Почему-то при возвращении из Орды Ярослав умер. Ходили слухи, что его отравили, – в Орде это было делом обычным. Плано Карпини, тогда находившийся в Орде, считал, что смерть Ярослава была страннейшего свойства, якобы ее организовал сын Ярослава Александр, который мечтал занять место отца, и якобы в устранении Ярослава принимала участие ханша, которая тоже хотела посадить вместо Ярослава Александра, поскольку сразу после этой смерти она послала на Русь сказать княжичу, что пора ему принимать отцовское наследство, и пригласила для встречи в Орде, но Александр почему-то не поехал. Соловьев считал, что Плано Карпини был неправильно информирован.

«Догадка Плано Карпини о причине отравления Ярослава невероятна, – пишет он, – ибо смерть одного Ярослава не переменяла дел на севере, следовательно, не могла быть полезна для татар, которым надобно было истребить всех князей, для того чтоб свободно владеть Россиею. Известия наших летописей проливают новый, хотя не ясный свет на событие: по этим известиям, виною смерти Ярославовой была крамола его соотечественников, именно какого-то Федора Яруновича, который оклеветал великого князя; но трудно предположить, чтоб Ярунович действовал здесь лично от себя и для себя; гораздо легче подумать, что смерть Ярослава в Орде была явлением, одинаким со смертию других князей русских там же, была следствием наговора родичей, следствием родовых княжеских усобиц».

На самом деле эта смерть даже вследствие клеветы была выгодна именно Александру! А упомянутый Федор Ярунович очень уж подходит под описание новгородского боярина. Если учесть, что Александр Ярославич считался новгородским князем, вопросы отпадают сами собой.

Победы над немцами и шведами

Успехи Александра на княжеском поприще в Новгороде связаны отнюдь не с войной с монголами. Александр Ярославич был занят другой политикой – воевал с немецкими рыцарями и шведами. В историю он вошел как герой всего двух битв – Невской и Чудской. Причем славное имя Невский он получил уже спустя пару столетий. Соловьев патетически восклицает, что не было сил у Владимирского княжества сражаться с этими западными хищниками, так что приходилось воевать двум городам – Новгороду и Пскову:

«Новгород Великий должен был взять на свою долю борьбу со шведами, а Псков, бедный средствами Псков, должен был вести борьбу с двумя самыми опасными врагами – Литвою и немцами, при внутреннем неустройстве, при частом отсутствии князя, при ссорах с старшим братом своим Новгородом Великим».

Да, перспектива нерадостная. Но если вдуматься: на востоке все русские земли захвачены монголами, идут тяжелые бои на юге, а Александр Ярославич воюет с немцами и шведами – год 1240 (когда был уничтожен Киев) и год 1242 (когда Даниил воевал с монголами). Может, было проще замириться с немцами и разбить монголов? Увы! Александр Ярославич отлично понимал, что монголов можно будет использовать, а рыцари возьмут да оттяпают все подконтрольные Новгороду земли с аборигенами. Монголов такая политика тоже вполне устраивала, даже более того – сразу была видна полная лояльность князя, если он в год великой беды воюет с врагом тех же монголов. Особенно ослабление Ордена было им приятно после похода в Польшу и Германию! Так что, рассуждая об исторической значимости этих двух битв, подумайте не о великих победах, а о великом отвлечении сил! Впрочем, великими эти битвы стали только в русской историографии. Соловьев указывал, что в летописной традиции особое значение этим победам придавалось потому, что это были победы религиозного характера – православных над латинянами. Невская битва 1240 года случилась, когда Александр узнал, что шведы высадились в устье Ижоры и собираются идти на Ладогу. Тогда, не дожидаясь отцовских полков, он двинулся быстрым маршем навстречу врагу с малой дружиной и совершил, так сказать, свой подвиг. Якобы он даже об этом подвиге рассказывал, и летописные тексты основаны на этих свидетельских показаниях.

«Зная, какой характер носила эта борьба, с каким намерением приходили шведы, мы поймем то религиозное значение, которое имела Невская победа для

Новгорода и остальной Руси», – говорит Соловьев. Но тут уж стоит воскликнуть и нам: с каким же намерением приходили шведы? И было ли устье Ижоры землей Новгорода? И откуда были сведения, что шведы собираются воевать против Ладоги? Источник в летописи как раз указан – некий Пелгусий, местный христианин из языческого рода, оставленный на Ижоре для наблюдения, то есть туземец со сторожевого поста. Указан и шведский воевода, с которым Александр вступил в яростную схватку, – некто Спиридон. Чудесное имя для шведа, не так ли? Это вынужден отметить даже Соловьев, которого, очевидно, наличие шведского воеводы Спиридона сильно смущало.

Невская битва (1240 год)

В Симеоновской летописи Невская битва расписана такими красками:

«Король области Римской из северных стран, услышав о храбрости великого князя Александра Ярославича, задумал победить его и взять его в плен, и Великий Новгород и все его пригороды покорить, и словенских людей обратить в неволю. И сказал он: „Иду и покорю всю землю Александрову “. И собрал великую силу, начальников и епископов своих, и шведов и норвежцев, и сумь и емь, и наполнил множество кораблей своими полками и двинулся с великой силой, обуреваем воинственным духом, и пришел в реку Неву и стал на устье Ижоры, желая в безумии своем захватить Ладогу, и даже Новгород и всю область Новгородскую. Тогда пришла весть, что шведы идут на

Ладогу, а король в то время прислал с гордостью послов к великому князю Александру Ярославину в Новгород со словами: „Если можешь мне сопротивляться, то я уже нахожусь здесь и покоряю землю твою“. Великий же князь Александр Ярославин, услышав об его словах, разгорелся сердцем и вошел в церковь Святой Софии и пал на колени перед алтарем и начал молиться Богу со слезами… И пошел [Александр] на них, уповая на святую Троицу, с мужественными воинами своими, не со многою дружиною, потому что не было времени ожидать многочисленное войско. Отец же его великий князь Ярослав Всеволодович не знал о нападении на сына своего Александра, которому некогда было послать весть к отцу, потому что враги уже приблизились. И много новгородцев не успело собраться, потому что великий князь Александр поспешил пойти против врагов, и пришел на них в воскресенье [15 июля]. И была сеча великая с шведами, избили множество шведов и самому королю нанес [Александр] рану в лицо острым своим мечом.

В полку великого князя Александра оказалось 6 мужей храбрых, которые вместе с ним мужественно сражались. Первый – Гаврило Алексеевич, наехал на корабль и, увидев королевича, быстро помчался и въехал по сходням до самого корабля, а шведы вбежали перед ним на корабль, но, снова обернувшись, сбросили его вместе с конем со сходен в море. Божиим же заступничеством он вышел невредим и, опять напавши, ожесточенно бился с самим воеводою посреди полка их, и тут были убиты воевода шведов Спиридон и епископ их. Второй же новгородец, именем Сбыслав Якунович, много раз нападая, бился одним топором, не имея страха в сердце, и несколько человек пало от его руки, и подивились его силе и храбрости. Третий же, Яков Полочанин, бывший ловчим у князя, напал на полк с мечом и ожесточенно сражался, и похвалил его великий князь. Четвертый же новгородец, именем Миша, напал пешим с дружиною своею и погубил 3 корабля шведов. Пятый же из дружины, некто по имени Сава, напав на великий златоверхий шатер, подсек его столб, шатер упал, а полки Александровы, увидев падение шатра, возрадовались. Шестой же из слуг [Александра], по имени Ратмир, бился пешим, был окружен многими шведами, пал от многих ран и скончался. Все это я слышал от господина своего великого князя Александра и от других, которые в то время принимали участие в битве… Уцелевшие же [из шведов] побежали посрамленными, а трупами своих убитых великих воевод наполнили 3 корабля, и [корабли] вместе с ними потонули в море, а для остальных выкопали ямы и побросали в них бесчисленное количество трупов, а многие другие [шведы] были ранены и побежали той же ночью. Новгородцев же пало: Константин Луготинич, Юрята Пинящинич, Намест Дрочило, Нездилов сын Кожевника, а всего пало 20 мужей вместе с ладожанами. Великий же князь Александр Ярославич возвратился с великою победою и пришел в Новгород».

Никакого короля шведов на кораблях, тем не менее, не было, трех кораблей, которые наполнили телами убитых, – скорее всего, тоже. Бесчисленного множества зарытых в ямы – тем более. Если учесть размеры дружины Александра, то вряд ли битва была особенно крупной. Прошло несколько веков, когда она стала считаться подвигом. Подобных подвигов отец Александра совершил не менее того, когда был новгородским князем. Странно к тому же, что именно после Невской битвы новгородцы со своим князем сильно рассорились, так рассорились, что тот вынужден был уехать в Переяславль с женой и двором своим. Еще странно, что князь не смог справиться и соседним Псковом, который наладил дружеские связи с немцами и ходил жечь новгородские села. Против псковичей и немцев в 1240 году Александр оказался слаб, а шведов победил? Один только разумный ответ возможен тут: шведов было очень мало! Битва оказалась небольшой приграничной стычкой. Тем не менее, Александр был хорошим полководцем, этих заслуг у него никто отнимать и не собирается. Но в Новгороде он хотел установить такой же жесткий порядок, что и на северо-востоке. Это горожанам и было противно, поэтому они его и гоняли, а потом снова ходили просить, и Ярослав давал им сперва Андрея, от которого те отказывались, а потом уж Александра, «на всей его воле», то есть не на условиях новгородцев.

Ледовое побоище (1240 год)

Знаменитое Ледовое побоище, вошедшее во все учебники как грандиозная битва едва ли не между двумя цивилизациями, битва, решившая судьбу Руси и указавшая немецким рыцарям их место, эта битва, которую Соловьев описывает в деталях, тоже существовала не в таком величественном виде.

«Приехавши в Новгород в 1241 году, – пишет историк, – Александр немедленно пошел на немцев к Копорью, взял крепость, гарнизон немецкий привел в Новгород, часть его отпустил на волю, только изменников вожан и чудь перевешал. Но нельзя было так скоро освободить Псков; только в следующем, 1242 году, съездивши в Орду, Александр выступил ко Пскову и взял его, причем погибло семьдесят рыцарей со множеством простых ратников, шесть рыцарей взяты в плен и замучены, как говорит немецкий летописец. После этого Александр вошел в Чудскую землю, во владения Ордена; войско последнего встретило один из русских отрядов и разбило его наголову; когда беглецы принесли Александру весть об этом поражении, то он отступил к Псковскому озеру и стал дожидаться неприятеля на льду его, который был еще крепок 5 апреля. На солнечном восходе началась знаменитая битва, слывущая в наших летописях под именем Ледового побоища. Немцы и чудь пробились свиньею (острою колонною) сквозь русские полки и погнали уже бегущих, как Александр обогнал врагов с тыла и решил дело в свою пользу; была злая сеча, говорит летописец, льда на озере стало не видно, все покрылось кровию; русские гнали немцев по льду до берега на расстоянии семи верст, убили у них 500 человек, а чуди бесчисленное множество, взяли в плен 50 рыцарей».

Откуда взялась эта поездка в Орду в 1241 году – сказать сложно.

Летописи ни о чем подобном не знают. Александр вернулся в Новгород не из Орды, а из Переяславля, где дожидался смиренной просьбы горожан уладить их дела. Повоевав Копорье, действительно хорошо повоевав Копорье, то есть снеся крепость до основания, он вернулся в Новгород и долго выжидал, прежде чем идти на Псков. Причин этого выжидания мы не знаем. Зная, однако, что новгородцы считали большим грехом бить своих псковичей, выжидание, скорее, связано было с борьбой внутри новгородского общества. Нередко и позже, когда новгородский князь хотел идти на Псков, горожане ему этого не разрешали. А тут, зная, что псковичи отдали немцам в заложники своих детей, новгородцы вряд ли бы захотели причинить соседям лишнее страдание. Так что город был отбит только через год. Немецкая хроника пишет, что в Пскове – «…оставили двух братьев-рыцарей, которым поручили охранять землю, и небольшой отряд немцев».

Если столь небольшая сила удерживала город целый год, то причины стоит искать скорее в самом псковском обществе. Александр привел большое новгородское войско:

«Когда он увидел немцев, он после этого долго не медлил, он изгнал обоих братьев-рыцарей, положив конец их фогтству, и все их слуги были прогнаны. Никого из немцев там не осталось: русским оставили они землю».

После чего Александр отправился в Суздаль и привел суздальское войско, с которым он отправился в поход на земли, где обустраивались немцы.

«В Дерпте узнали, что пришел князь Александр с войском в землю братьев-рыцарей, чиня грабежи и пожары. Епископ не оставил это без внимания, быстро он велел мужам епископства поспешить в войско братьев-рыцарей для борьбы против русских.

Что он приказал, то и произошло.

Они после этого долго не медлили, они присоединились к силам братьев-рыцарей. Они привели слишком мало народа, войско братьев-рыцарей было также слишком маленьким».

Немец, правда, тоже преувеличивает, но уже русские силы.

Если летописи говорят об огромном войске рыцарей, то хроники – об огромном войске русских. Судить о количестве военной силы лучше всего по числу пленных и убитых.

«Русские имели много стрелков, которые мужественно приняли первый натиск, [находясь] перед дружиной князя. Видно было, как отряд братьев-рыцарей одолел стрелков; там был слышен звон мечей, и видно было, как рассекались шлемы. С обеих сторон убитые падали на траву. Те, которые находились в войске братьев-рыцарей, были окружены. Русские имели такую рать, что каждого немца атаковало, пожалуй, шестьдесят человек. Братья-рыцари достаточно упорно сопротивлялись, но их там одолели. Часть дерптцев вышла из боя, это было их спасением, они вынужденно отступили. Там было убито двадцать братьев-рыцарей, а шесть было взято в плен. Таков был ход боя. Князь Александр был рад, что он одержал победу. Он возвратился в свои земли. Однако эта победа ему стоила многих храбрых мужей, которым больше никогда не идти в поход».

Итак, итог потерь с немецкой стороны – двадцать убитых, шестеро пленных. Русские летописи называют 500 убитых и 50 пленных, причем – лучших немецких воевод, а также утонувшими – без числа. Такого количества рыцарей не нашлось бы и во всей Ливонии! Не было к тому же и знаменитого немецкого бегства по льду Чудского озера, битва происходила ближе к концу апреля (5 апреля – это по старому стилю), на твердой земле с зеленеющей уже травой, и бежать по ненадежному льду с промоинами да еще на конях, да еще в тяжелом доспехе может только рыцарь, обкурившийся гашишем. Победы русских в этой битве не отрицает никто. Только размеры победы сильно преувеличены. Впрочем, Александру, действительно, на некоторое время удалось приостановить немецкую экспансию. Как и на время обезопасить себя от набегов языческих западных народов – Литвы… Это была своего рода хроническая болезнь – Литва ходила воевать Ливонию и новгородские земли уже давно. Александру Ярославичу удалось несколько раз крупно побить литовцев. В живых после этих побоищ он не оставил ни единого человека.

Братоубийственная война

Когда в 1246 году умер в возвратном пути из Орды его отец, Александр оставил Новгород ради северо-востока. Поразмыслив, он спустя некоторое время отправился в Орду за ярлыком на великое княжение. И получил таковой. Поездки в Орду он избегал, и памятуя участь отца, и вообще будучи очень осторожным князем. Но тут Бату прислал спросить:

«Мне покорил Бог многие народы, неужели ты один не хочешь покориться моей державе? Если хочешь сберечь землю свою, то приходи поклониться мне и увидишь честь и славу царства моего».

Пришлось ехать.

И то, один он на поездку не решился, в Орду он поехал с братом Андреем, который (к неудовольствию Александра) и получил великое владимирское княжение. Самому Александру достались Киев и Новгород – в первом он вообще никакой выгоды не видел, второй и так периодически находился в его руках. Так что для Александра все было ясно: нужно было бороться с братом, чтобы отобрать у того Владимир.

«Александр, как старший, – поясняет Соловьев эту особенную братскую ревность, – не мог быть доволен таким решением, ибо давно уже Владимир получил первенство над Киевом относительно старшинства, давно уже киевские князья не могли быть без владимирских; теперь особенно, когда Южная Русь была опустошена, когда Киев представлял одни развалины, владение им не могло быть лестно. Вот почему Невский мог считать себя вправе сердиться на младшего брата, видеть в нем хищника прав своих». Но спорить было нечего – против хана не попрешь. Андрей сел во Владимире, Александр отправился в Новгород. Считаясь киевским князем, он решил завязать и династический узел – женился на дочери короля Даниила Галицкого. А в 1252 году от Александра в ставку сына Бату Сартака поступил донос на брата Андрея, что тот якобы не исполняет обязанностей и не заботится о монгольской дани. Само собой, на владимирские земли понеслась лихая монгольская конница Неврюя. Андрей, который пресмыкаться перед новыми хозяевами не умел и не хотел, воскликнул в ужасе: «Что это, господи! покуда нам между собою ссориться и наводить друг на друга татар; лучше мне бежать в чужую землю, чем дружиться с татарами и служить им». Он собрал войско, вышел навстречу монголам и был разбит. Так что ему, действительно, пришлось искать чужой земли. Новгородцы опального князя не приняли. Путь ему лежал в Швецию. Там князь Андрей пришелся как нельзя более кстати. Тем временем монголы взяли Переяславль, пленили всю семью брата Ярослава, увели в плен жителей. Зато Александр получил долгожданный Владимир. Андрей позже вернулся, помирился с Александром и его другом Сартаком, и ему разрешили княжить в Суздале. А три года спустя на всей Руси была проведена вторая всеобщая перепись населения: «Приехаша численицы ис Татаръ и съчтоша всю землю Роускоую и поставиша десятникы и сотникы и тысячникы, толико не чтоша игоуменовъ, поповъ и черньцовъ, хто слоужить святымъ церкьвемъ».

То есть переписаны были все, только церковь была исключена из монгольского «числа».

Новгородская перепись (1255 год)

Очевидно, новгородские события 1255 года как раз и связаны с появлением переписчиков на Руси. В то время в Новгороде был посажен Александром его сын Василий, а брат Александра Ярослав княжил в соседнем Пскове. Новгородцы, возмущенные политикой своего Александра, изгнали его сына и «перевели» к себе Ярослава Тверского. Василий обиделся и по обычной тактике сел в Торжке, перекрывая новгородцам торговлю, ожидая подхода войск своего отца. Скоро появились и войска. Ярослав вынужден был уйти из Новгорода, только тут уж в городе назрел бунт, и только компромиссным решением удалось эту бузу успокоить. Посадник был смещен, и Василий вернулся княжить. Через два года в Новгороде снова возник бунт – снова прошла страшная весть, что хотят «писать» горожан.

«Приде весть изъ Руси зла, – пишет летопись, – яко хотять Татарове тамгы и десятины на Новегороде; и смятошася люди чересъ все лето. И къ госпожину дни умре Онанья посадникъ, а на зиму убиша Михалка посадника новгородци. Аще бы кто добро другу чинилъ, то добро бы было; а копая подъ другомь яму, сам ся в ню въвалить. Той же зимы приехаша послы татарьскыи съ Олександромь, а Василии побеже въ Пльсковъ; и почаша просити послы десятины, тамгы, и не яшася новгородьци по то, даша дары цесареви, и отпустиша я с миромь; а князь Олександръ выгна сына своего изъ Пльскова и посла в Низъ, а Александра и дружину его казни: овому носа урезаша, а иному очи выимаша, кто Василья на зло повелъ; всякъ бо злыи зле да погыбнеть».

Типографская летопись называет имена этих монгольских чиновников – Беркой и Касачик. Они приехали в город вместе с женами, надеясь на теплый прием. Встретила их народная ненависть, послы стали бояться за свою жизнь и требовать охраны от князя. Тому пришлось поставить охрану из сына посадника и боярских детей. Новгородцы меж тем спорили до хрипоты: разрешить ли перепись или побить переписчиков.

В конце концов – разрешили.

Монголы спешно переписали население и отбыли прочь. Северный вольный город им не понравился. Не понравилось новгородское поведение и Александру.

В его северо-восточной Руси до таких крайностей и разногласий не доходило.

До поры до времени, конечно.

Смерть Александра Ярославича (1263 год)

Через пять лет вспыхнул мятеж – и где?

В законопослушной Ростовской земле и по всем городам – Ростову, Суздалю, Переяславлю, Ярославлю, Владимиру, то есть по тем самым землям, властелином которых считался сам Александр! Народ, доведенный до ярости сборщиками дани, выгнал их всех из городов, и не только монголов, но и своих русских, которые занимали должности у монголов, одного такого ревнителя монгольского права по имени Изосим даже убили. Ответом на это выступление было введение монгольского карательного войска. Александру пришлось спешно ехать к новому уже хану Берке, дабы сговориться об отмене разорения его земель. Карательный поход был отменен, но и Александр из Орды вернулся совершенно больным, ходили слухи, что его отравили, как отца.

«Князь великий Александръ Яраславичь, – пишет Типографская летопись, – ида изо Орды, разболеся и, дошедъ Городца, пострижеся в черньци ноября 14, тоя же нощи преставися. И везсше, положиша тело его въ Володимери, въ церкви Рожества святыа Богородица, ноября 23. Иконом же Савастьянъ митрополита Кирила пристоупль и хоть разняти руку его, да вложить митрополить грамоту пращалную в ню, он же простре роукоу самъ, яко живъ. И вложи митрополить грамотоу, он же пакы согноувъ роукоу свою, приемъ ю. Тако бо прослави Богъ оугодника своего».

Примерно в эти же годы умер и южный князь Даниил Галицкий – совершенная противоположность нашему Александру. Начав свой ратный путь с битвы с монгольскими разведчиками, он никак не мог смириться с новым порядком для всех частей Руси, даже принял латинскую веру и королевский титул, в надежде совместно с европейскими рыцарями отвоевать русские земли. Поняв, что союзников у него не будет, Даниил вернулся к прежней вере, но титул удержал. Но – увы – киевский стол Бату у него забрал и передал послушным северянам. Даниил вернулся в Галич и стал обустраивать свои и братнины земли: он отстроил разрушенные города, населил их, обезлюдевших, и крепко держался политики не пускать к себе монголов. Один раз, да и то после, так сказать, последнего предупреждения хана, он съездил в Орду, воспринял милостивое отношение хана, уважающего его воинскую доблесть, как величайшее из оскорблений, сказав переданные через столетия летописцем памятные слова: злее зла честь татарская, и до конца своих дней бил монголов, где только мог. Только посланный в земли Даниила сильный монгольский отряд смог принудить короля отказаться от явного противостояния. Но ни ханов, ни их власти он так и не принял, умер непримиренным с новым порядком. Какое разительное отличие от князя Невского! По этому поводу Соловьев заметил, что —

«…Александр, не менее Даниила храбрый и славный своими победами, но более расчетливый, осторожный и благоразумный, признал тяжкую необходимость только дарами и поклонами отмаливать людей своих от беды татарского нашествия; то, что Даниил должен был отказаться от своих надежд свергнуть иго, должен был срыть свои крепости, служит лучшим оправданием поведения Александрова».

Героев, готовых отстаивать независимость, на северо-востоке не было.

Москва и Тверь

Князь Ярослав Ярославич (1263–1272 годы)

Следом за Александром владимирский стол занял его брат Ярослав. Тут же новгородцы изгнали из города его сына Дмитрия, а к себе позвали Ярослава. С новым князем они заключили новый договор, «по старине», отменяя те нововведения Александра, которые ущемляли права горожан. Ярославу ничего не оставалось, как согласиться. В целом его новгородское княжение прошло мирно, был лишь один эпизод, едва не рассоривший князя с горожанами. Когда в меньшом Пскове горожане выгнали сына Ярослава и посадили вместо него литовского Довмонта, Ярослав решил восстановить справедливость, собрал полки из низовской (то есть владимиро-суздальской) земли и собрался было идти на псковичей. Тут его новгородцы не пустили, справедливо заметив, что с ними он не советовался. Князь понял, что ничего силой не добьется и Новгород потеряет, так что он отпустил войско домой и оставил псковичей в покое. Пока отношения с немцами оставляли желать лучшего, только из страха, что у них не будет княжеского войска, новгородцы князя терпели.

Но как только между Новгородом и немцами установился мир, тут же горожане послали и Ярослава прочь. Ему они предъявили множество обвинений, что и как он успел за время княжения нарушить. Князь обиделся, ушел из города прямо в Орду и пожаловался на Новгород, прося монгольского войска против горожан. Новгородцев спасло только то, что следом в Орду приехал другой князь, Василий костромской, который свидетельствовал перед ханом, что горожане правы, а князь – нет, только это и спасло Новгород от участи других русских городов. Ярославу не удалось навести монголов на Новгород. Конница поворотила назад с половины пути. Но когда князь решил вернуться в Новгород, его туда не только не пустили, но встретили с оружием в руках. Так и стояли две рати: княжеская – по одну сторону Шелони и новгородская – по другую, на помощь к новгородцам подошли туземные племена – ижора, корела, вожане, жители Ладоги и Пскова. Князь вынужден был признать свою вину, но лишь митрополиту удалось смягчить сердца новгородцев, чтобы они простили своего князя. Впрочем, и этот князь не пережил поездки в Орду и тоже умер на обратном пути. Ему наследовал Василий, князь костромской. Детей у него не было, и после себя наследников он не оставил.

Дмитрий Александрович против Андрея Александровича

После его смерти великое княжение получил Дмитрий Александрович, сын Невского, переяславльский князь. Но у него был соперник – Андрей Александревич, князь городецкий. Братья столкнулись на Копорье (городок, который захватил Дмитрий, хотя тот и считался владением Новгорода). Каждый великий князь, пояснял тут Соловьев, стремился усилиться за счет Новгорода. И каждый невеликий князь стремился тому помешать. Так что между братьями возникла усобица. Андрей, задарив подарками очередного хана – Менгу-хана, получил вдруг ярлык на великое княжение. Поскольку брат добровольно княжения не отдавал, Андрей соединился с другими родичами, усилил войско монголами и двинулся на брата. Тому ничего не оставалось, как бежать в Копорье, но туда его новгородцы не пустили, а дочерей и бояр взяли в заложники. Дружина князя заперлась в крепости, но Копорья удержать не могла – новгородцы устроили основательные подкопы. Пришлось ему бежать за море. Андрей устроился во Владимире, а по всей Руси рассыпались монгольские войска, наводя порядок. Кошмар был полнейший. За эту услугу князь устроил своим монголам знатный пир и с честью отправил в Орду. Дмитрий же вернулся из-за моря с войском. Андрей испугался и снова поехал просить подмоги в Орде. Тем временем против Дмитрия выступили полки тверского князя Святослава, московского князя Даниила (тоже сына Невского) и новгородцев. Дмитрий вынужден был заключить мир. Но тут из Орды с войсками вернулся Андрей. Дмитрий снова бежал, но на этот раз на юг, в Ногайскую орду, и скоро пришел оттуда с помощью. Теперь уже Андрей стал искать мира. Он предпочел передать великое княжение Дмитрию. Благодаря борьбе этих двух князей монголы стали то и дело воевать русские земли. Князья использовали их как постоянную подмогу. Они то враждовали, то заключали между собой мир, и все это время монгольская конница участвовала в княжеских распрях. А замирившись основательно, Дмитрий тут же начал притеснять всех князей, которые поддерживали брата его Андрея. Так что князья осерчали, собрались и поехали в Орду целым коллективом (Андрей городецкий, Димитрий ростовский с сыном и братом Константином углицким, двоюродный брат их Михаил Глебович белозерский, тесть последнего, Федор Ростиславич ярославский, с ростовским епископом Тарасием) – жаловаться на Дмитрия. К власти в Орде тогда пришел хан Тохта, он выслушал жалобы, сперва думал послать за Дмитрием, а потом решил просто отправить на эту междоусобствующую Русь большое войско. Снова земля была полностью опустошена, в Твери даже собралось множество народа, который желал умереть, но биться против монголов. Этому помешали новгородцы. Узнав, что завоеватели планируют двинуться на Новгород и Псков, где монголов никогда не было, они решили по традиции откупиться дарами. И откупились. Войско развернулось и ушло за Волгу. Дмитрий же возмутился и собирался идти на Волок, дабы наказать непослушных. По дороге он умер. Его место тут же занял Андрей. У него было двое верных союзников – костромской князь Федор и ростовский князь Константин. Против этих трех князей выступала сплоченная троица противников – Михаил Тверской, Даниил Московский и Иван Переяславский. Дальнейшие сложные события связаны с неожиданной смертью бездетного князя Ивана, который завещал свою землю вопреки всем правилам московскому Даниилу. Первым на эту новость отреагировал Андрей, он был возмущен. По «старине» земли бездетного Ивана должны были отойти Андрею. Но их получил Даниил! Андрей рассвирепел и отправил в Переяславль своих наместников, но Даниил их оттуда прогнал и посадил своих. На другой год Даниил умер, и ему наследовал Юрий. Хотя по правилам Юрий должен был отдать Переяславль Андрею, он города не вернул. Не помогли даже ярлыки, которые привез из Орды Андрей! А когда скоро умер и Андрей, началась борьба и в стане бывших союзников – московских и тверских князей.

Московский Юрий против тверского Михаила

На владимирский стол образовалось сразу двое претендентов – московский Юрий и тверской Михаил, оба они отправились в Орду за ярлыком. Это была настоящая покупка ярлыка, о коей историк Соловьев рассказывает следующее: «Когда Юрий приехал в Орду, то князья татарские сказали ему:

„Если ты дашь выходу (дани) больше князя Михаила Тверского, то мы дадим тебе великое княжение“. Юрий обещал дать больше Михаила, но тот надбавил еще больше; Юрий отказался, и Михаил получил ярлык».

Так что все решил ярлычный торг, подарки тверского князя оказались богаче, и Владимир получил Михаил. Это никак не устраивало Юрия. Понимая, что сил у него маловато, чтобы бороться с великим князем, Юрий употребил десять лет передышки на то, чтобы избавиться от возможных соперников: своих братьев он выгнал в Тверь, присоединил к себе рязанскую Коломну. Его соперник Михаил тем временем успел сделать немало глупостей, борясь с вольными новгородцами. На наместников, которых он сажал в Новгороде, сильно жаловались горожане. Сохранились даже эти новгородские жалобы:

«Князь великий Андрей и весь Новгород дали Федору Михайловичу город стольный Псков, и он ел хлеб; а как пошла рать, то он отъехал, город бросил, новгородского и псковского поклона не послушал, да еще приехавши в село Новгородскую волость пусту положил, братью нашу испродал. Тебе, князь, не кормить его новгородским хлебом, кормить его у себя, а за села его мы деньги ему отдадим. Бориса Константиновича кормил Новгород корелою, а он корелу всю истерял и за немцев загнал, да и на Новгороде брал больше, чем следует. Как будешь в Новгороде у отца своего владыки и у своих мужей, то нам с ним суд перед тобою, господин, и теперь серебра не вели ему брать. И тебе, господин, новгородским хлебом не кормить его, пусть выедет из Новгородской волости, а за села его деньги отдадим».

Князь не мог стерпеть новгородской обиды, он по обычаю перекрыл Торжок. В Новгороде начался голод, и горожане вынуждены были не только пойти на условия князя, но и выплатить тому 1500 гривен серебра. На время новгородцы смирились, но ждали только случая, чтобы избавиться и от наместников, и от алчного князя. Так что, когда умер хан Тохта и его место занял хан Узбек, и по тогдашнему закону Михаил должен был ехать в Орду за новым ярлыком, новгородцы обрадовались его отсутствию и призвали Юрия к себе. Но радость была недолгой: хан позвал к себе Юрия, и Новгороду грозила большая беда от возвращения Михаила. В Новгороде Юрий оставил своего сына Афанасия, прошел слух, что на Новгород идет монгольская конница. Афанасий вывел новгородцев к Торжку и стал готовиться к битве. Михаил пришел «со всей низовой землей» и монголами. Битва была кошмарная, новгородцы были разбиты. По этому случаю Михаил заключил с Новгородом новый ряд:

«Что сталось между князем и Новгородом, какое розратье, что в эту замятию взято в княжой волости, или у наместников, или у послов, или гостиный товар, или купеческий, или в церквах, или у которого боярина и по всей волости, то все князь отложил; а что взято новгородского товара по всей волости, того всего Новгороду не поминать. Которые села или люди новгородские заложились в эту замятию за князя и за княгиню, или за детей их и бояр, или кто купил села – тот возьмет свои деньги, а села отойдут Новгороду по прежней грамоте владыки Феоктиста, что утвердил в Твери. Что взято полону по всей волости Новгородской, то пойдет к Новгороду без окупа. Князю великому Михаилу и боярам его не наводить рати на Новгород ни за что, гостя не задерживать в Суздальской земле, нигде; а за все это взять князю у Новгорода 12 ООО серебра, а что взято у заложников, то пойдет в счет этих 12 ООО; брать эти деньги в низовый вес, в четыре срока; а когда князь все серебро возьмет, то всех заложников должен отпустить. Нелюбье князь отложил от Новгорода, и от Пскова, и от всех пригородов и недругам своим мстить не будет; Новгороду держать княженье без обиды, а князю великому держать Новгород без обиды, по старине; опять сел князь великий Михаил на Феоктистовой грамоте, которую утвердил с владыкою и послами новгородскими в Твери. Если Новгород заплатит все серебро, 12 000, то великий князь должен изрезать две прежние грамоты: одну, которая утверждена была в Городце, на Волге, и другую – новоторжскую, что утвердили в Торжке».

Новгородцы так и не дождались выполнения этого договора, в обиде они послали было к хану, но послов перехватили по дороге. В ответ новгородцы снова выгнали наместника, а Михаил снова пошел на город «со всей низовской землей». Но в этот раз Михаилу не повезло, а при отступлении его войско заблудилось в болотах, частично умерло от голода, частично бросило оружие и пешком вернулось по домам. Юрий все это время жил в Орде. Михаил напрасно ожидал, что хан приструнит московского князя: Юрий хорошо изучил ордынские порядки, так что ему удалось не только оправдаться перед ханом, но даже жениться на ханской сестре Кончаке. Из Орды он вернулся не только с монгольской женой, но и с послом Кавгадыем и монгольским войском, которое сразу употребил по назначению, отправившись воевать с Михаилом. Однако тут его ожидала неприятность: под Тверью войско Юрия было разбито, и тот бежал в Новгород. Михаил захватил в плен брата Юрия Бориса и его ханскую жену. А посол Кавгадый, как увидел победу тверского князя, так и перешел на его сторону, сказав следующее:

«Мы с этих пор твои, да и приходили мы на тебя с князем Юрием без ханского приказа, виноваты и боимся от хана опалы, что такое дело сделали и много крови пролили».

Михаил поблагодарил посла, одарил его и отпустил в Орду. Для Юрия это была обида. Новгородцы хотели биться с причинившим им немало пакостей Михаилом, но битвы не было: князья решили передать свой спор на усмотрение хана. Дальнейшие события – одна из неприятнейших страниц русской истории.

Прошел слух, что жена Юрия умерла в плену у Михаила. В те времена это точно значило одно: убили. Так что, когда Михаил отправил к Юрию послов, чтобы мириться, Юрий велел их убить. Сам же он отправился в Орду донести на злодеяния Михаила.

Что ж, Юрий победил Михаила, но недолго ему было радоваться. Тверской князь Дмитрий подстерег его в 1324 году и убил по дороге в Орду, считая, что хан, который был для него воплощением справедливого решения (а Узбек проявлял недовольство поведением Юрия), поблагодарит за такой поступок. Однако вместо благодарности хан велел Дмитрия убить. На тверское княжение сел брат убитого Александр. Но он оказался непокорным князем, он ордынцев ненавидел. Так что, когда в Тверь явились сборщики дани с послом Шевкалом, народ их поубивал.

«Повесть о Шевклле»

Эта история запечатлена в русском летописании:

«В лето 6834 [1327], сентября 15, убиша в Орде князя великого Дмитреа Михаиловича Тверского да князя Александра Новосилского, единого дни, на едином (месте), на реце нарицаемыи Кондракли. Того же лета заложиша на Москве церковь Успение святыа Богородица. Того же лета князю Александру Михалковичу дано княжение великое, и прииде из Орды, и седе на великое княжение. Потом, за мало дний, за умножение грех ради наших, Богу попустишу диаволу възложити злаа в сердце безбожным татарам глаголати безаконному царю: „Аще не погубиши князя Александра и всех князей рускых, то не имаши власти над ними“. И безаконный, проклятый и всему (злу) началник Шевкал, разоритель христианскый, отверьзе уста своа скврьняа, начать глаголати, диаволом учим: „Господине царю, аще мы велиши, аз иду в Русь, и разорю христиане ства, а князи их избию, а княгини и дети к тебе приведу“. И повеле ему царь сътворити тако. Безаконный же Шевкал, разоритель христианьскый, поиде в Русь с многыми Татары, прииде на Тверь, и прогна князя великого с двора его, а сам ста на князя великого дворе с многою гордостию; и въздвиже гонение велико над Христианы, иасилством, и граблением, и биением, и поруганием. Народи же, грьдостию повсегда оскрьбляеми от поганых, жаловахуся многажды великому князю, дабы их оборонил; онь же, видя озлобление людий своих, не могый обороните, трьпети им веляше; и сего не трьпяше тверичи, и искаху подобна времени. И бысть в 15 день месяца августа, в полуутра, како торг снимается, некто диакон, тверитим, прозвище ему Дюдко, поведе кобылицу младу и зело тучна пойти на Волзе воды; татарове же видевше, отъяша ю. Диакон же сжаливси, и зело начат въпити, глаголя: „О мужи тверьстии, не выдайте!“ И бысть между ими бой; татарове же, надеющеся на самовластие, начаша сечи, и абие стекошася человеци, и смятошася людие, и удариша в колоколы, и сташа вечием, и поворотися весь град, и весь народ том часе събрашася, и бысть в них замятия, и кликнуша тверичи, и начата избывати татар, где кого застронив, дон деже и самого Шевкала убиша и всех поряду. Не оставиша и вестоноши, разве еже на поли пасту си коневии на суше, и прхватиша лучший жеребци, и скоре бежаша на Москву и оттоле в Орду, и тамо възвестиша кончину Шевкалову».

Иван Данилович Калита (1328–1340 годы)

Месть Орды была страшной.

Но, по словам Соловьева, защищать Орду взялся московский князь Иван Данилович Калита:

«Калита поехал сам в Орду тотчас после тверских происшествий и возвратился оттуда с 50 000 татарского войска. Присоединив к себе еще князя суздальского, Калита вошел в Тверскую волость по ханскому приказу; татары пожгли города и села, людей повели в плен и, просто сказать, положили пусту всю землю Русскую, по выражению летописца; но спаслась Москва, отчина Калиты, да Новгород, который дал татарским воеводам 2000 серебра и множество даров. Александр, послышав о приближении татар, хотел бежать в Новгород, но новгородцы не захотели подвергать себя опасности из-за сына Михайлова и приняли наместников Калиты; тогда Александр бежал во Псков, а братья его нашли убежище в Ладоге. В следующем, 1328 году Калита и тверской князь Константин Михайлович поехали в Орду; новгородцы отправили туда также своего посла; Узбек дал великое княжение Калите, Константину Михайловичу дал Тверь и отпустил их с приказом искать князя Александра».

Князь Александр, не видя выхода, бежал в отдаленный Псков, и горожане его приняли. Это вызвало в Орде и Москве одинаковую ярость, на Псков пошел князь Иван Данилович. Прежде он послал в город послов, уговаривая Александра идти в Орду с повинной. Псковичи князя не пустили, они понимали, что там его убьют. Они обещали стоять за князя насмерть, и Калита понимал, что эти – будут, а могут еще и позвать на помощь немцев. Так что он предпринял чудесное усмиряющее средство: пообещал горожанам, что если князя не выдадут, отлучить город от церкви и предать анафеме. Анафема вкупе с московским войском была средством исключительно сильным. Понимая, что городу не выстоять, псковичи не противились тому, что князь решился бежать в Литву, они целовали ему крест, что не выдадут врагу его княгини. Когда в очередной раз в город явились послы, псковичи честно сказали, что —

«…Князь Александр изо Пскова поехал прочь; а тебе, господину своему князю великому, весь Псков кланяется от мала и до велика: и попы, и чернецы, и черницы, и сироты, и вдовы, и жены, и малые дети».

Дальнейшее стояние против «пустого» города было бессмысленным. Калита заключил мир, а митрополит Феогност благословил город и его посадников. Через полтора года, когда гроза улеглась, князь вернулся в Псков к жене, горожане приняли его с радостью, и он княжил десять лет. Но Тверь по тогдашнему закону не могла перейти его детям – князь считался изгнанником, поэтому, в конце концов, он поехал в Орду за прощением.

«Я сделал много зла тебе, – сказал он хану, – но теперь пришел принять от тебя смерть или жизнь, будучи готов на все, что бог возвестит тебе».

Узбек давно уже забыл про тверское восстание, так что простил князя и вернул ему Тверь. Но Калита не простил Александру. Дарами и верной службой он снискал у хана уважение. Так что, когда Александр вернул себе княжение, Калита поехал в Орду с двумя сыновьями и склонил хана на свою сторону. Хан вызвал Александра в Орду.

Участь того была решена.

«И придя в Орду, – сообщает Тверская летопись, – великий князь Александр по обычаю тешил царя и его приближенных, найдя сына своего князя Федора в добром здравии. И пробыв месяц в Орде, слышал от беззаконных татар много коварства. Одни говорили: „Княжение великое даст тебе царь“, а другие говорили: „Убиту тебе быть“. Он же, укрепляясь силой свыше, во всякое время призывал чистым сердцем Господа и всякий час говорил: „Господи Иисусе Христе, сподоби меня принять горькую эту смерть за род христианский“. И когда наступил день памяти великого и славного мученика Дмитрия, пришел вестник об убиении его, говоря: „В ближайшие три дня злой смертью жизни лишишься. Князь же великий Александр, выслушав эти слова, спрятал их в сердце своем и не сказал никому, только вздыхал из глубины сердца. На следующий день после праздника Христова мученика Дмитрия велел петь вечерню и, так воздав хвалу Богу, лег спать. Был же сон его в великой тоске и печали. Когда же прошла ночь, и наступил день памяти святых мучеников Терентия и Неонилы и святой мученицы Параскевы, велел петь заутреню и прилежно слушал Давидовы псалмы: „Господи, умножились притесняющие меня, многие говорят о душе моей“… Слыша это, испустил слезы из глаз своих и сказал: „Давид, царствуя, сколько мучений принял, как же я не хочу пострадать? “ По окончании заутрени сел он на коня и начал ездить, чтобы перенять весть о смерти своей, а одного из слуг послал к царице. И переняв весть, приехал в стан князь великий Александр. А слуга его от царицы с вестью пришел, чтобы оставили мы, братия, своего господина князя Александра и сына его, князя Федора. Князь же Александр, возведя очи свои, велел петь предсмертные молитвы. Когда же закончили петь, посмотрел и увидел черкеса, идущего прямо к его веже, и с ним татар, и выскочил против него. Они же, немилостивые, схватили его, уронили на землю и, сорвав с него одежду, поставили перед Товлубием нагого и связанного. Тот же, беззаконный, стоя верхом на коне в окружении множества татар, испустил, окаянный, крик: «Убейте!» Они же схватили князя Александра и сына его князя Федора, без милости изранили их и, повергнув на землю, отсекли головы им. И так скончались, приняв такую кончину за род христианский. Бояре же и слуги его разбежались, а другие, взяв тела убиенных, повезли их на Русь. Когда же привезли их во Владимир, встретил их Феогност митрополит с игуменами и со священниками, и пели пение надгробное, и проводили его. Братья же его князь Константин и князь Василий, епископ Федор Тверской и Гавриил, епископ ростовский, собрались и пели над ними надгробное пение в церкви Святого Спаса в Переяславле, и проводили его. И привезли их в Тверь, и встретили их горожане у церкви святого Архангела Михаила, и на руках несли в город к собору Святого Спаса. Мать же его, и братья, и княгиня его с детьми своими, и все горожане плакали горько. Епископ же с игуменами и священниками пели над убиенными и гробу предали…»

Калита же вернулся в Москву куда как раньше и в полном ликовании, по всему московскому княжеству, пишут летописи, было веселие великое. Впрочем, гонитель Александра Иван Данилович Калита пережил своего врага всего на четыре года. Перед смертью он принял схиму и умер с полным осознанием исполненного долга. Княжение Калиты, по словам Соловьева, стало началом насилия для других княжеств, где московский собственник распоряжался своевольно. За время его правления были обезврежены враги Москвы, несколько приросли московские земли, потеряли значение Ростов и Владимир, усилилось давление на Новгород, который все больше становился зависимым от «низовской земли» и ее князей. Калита сумел ослабить рязанских князей и самого главного врага – Тверь. С его времени значение маленькой Москвы стало быстро расти, и скоро этот город занял центральное место среди всего северо-востока. В промосковски ориентированных летописях время Калиты называют временем великой тишины, когда монголы перестали разорять Русь. Но тут надо понимать, что имеется в виду под «Русью» – это московское княжество. В другие области Руси Калита замечательно дружно ходил вместе с монголами Тэвлубея. По словам Соловьева,—

«…предки наши представляли себе Калиту установителем тишины, безопасности, внутреннего наряда, который до тех пор постоянно был нарушаем сперва родовыми усобицами княжескими, потом усобицами князей или, лучше сказать, отдельных княжеств для усиления себя на счет всех других, что вело к единовластию… Калита умел воспользоваться обстоятельствами, окончить борьбу с полным торжеством для своего княжества и дал современникам почувствовать первые добрые следствия этого торжества, дал им предвкусить выгоды единовластия, почему и перешел в потомство с именем первого собирателя Русской земли».

Между наследниками он разделил —

«движимое и недвижимое имение: старшему, Семену, отдано 26 городов и селений, в числе которых примыслы Юрия Даниловича – Можайск и Коломна; второму сыну, Ивану, 23 города и селения, из них главные Звенигород и Руза; третьему, Андрею, 21 город и селение, из них известнее Серпухов; княгине с меньшими детьми опять 26».

Семен Иванович и стал после Калиты хозяином Москвы. За время княжения его отца случилась и еще одна приятная для Москвы перемена – митрополичий престол из Владимира переместился в Москву. Москва таким образом становилась и церковным центром Руси.

Потомки Ивана Калиты

Семен Иванович Гордый (1340–1353 годы)

При Семене, или, как его именовали, Симеоне с соседними князьями большой проблемы не было. Зато на Западе неожиданно образовался сильный враг – Литва. Литва номинально считалась вассалом хана, но в то же время ханское участие в литовской жизни было незначительным, практически незаметным. Для Москвы эта сильная западная земля, вдруг возникшая из раздробленных русских княжеств да еще и соединившая православных и католиков, представлялась большой угрозой. Основные войны, которые ведет Москва, никак не связаны с Ордой. Москва воюет с Литвой. Больше всего Симеон боялся, что его западный враг, тоже посещавший Орду, найдет там общий язык и литовский князь получит над ним первенство. Так что, когда Ольгерд двинул свои войска на Можайск, Симеон срочно одарил хана и заверил его в любви и покорности, только чтобы тот не дал Ольгерду монгольского войска. Политика имела успех: хан не дал и даже задержал в Орде брата Ольгерда, приехавшего договориться о союзе, этого брата верный московскому товарищу хан головой выдал Симеону. Брат и оказался разменной монетой в сложных московско-литовских отношениях: тут же был заключен мир.

Иван Второй Иванович (1353–1359 годы)

После смерти Симеона и сразу же за тем последовавшей смерти младшего брата Андрея власть досталась среднему Иоанну. Практически все московское княжество за исключением маленького Серпуховского удела перешло в наследную долю Иоанна. Но у того возникли неприятные отношения с соискателем великокняжеской власти с суздальским князем Константином Васильевичем. Эту борьбу, несмотря на то, что за

Константина был Новгород, выиграл Иоанн. При нем же произошло еще одно знаменательное событие: владения закрепились прочно за князьями, и больше не было перехода по старшинству, а вместе с князьями осели и их дружины. Это обстоятельство сформировало богатое и властное московское боярство. Иоанн правил недолго и умер рано – в 33 года, оставив малолетних сыновей Дмитрия и Ивана, в том же возрасте находился и племянник, сын брата Андрея – Владимир Андреевич Серпуховский. Иван рано умер, так что его наследство перешло к старшему Дмитрию. Между Дмитрием и Владимиром никакой борьбы и быть не могло: крохотный его удел не мог противостоять всему остальному московскому княжеству. Но ранняя смерть Иоанна и крайняя молодость Дмитрия сыграли свою роль при распределении ярлыков в Орде.

Дмитрий Иванович Донской (1363–1389 годы)

Все северо-восточные князья отправились туда за возможной добычей, только московского князя там не было. Ярлык на великое княжение получил суздальский князь Дмитрий Константинович. Он тут же сел во Владимире, который московские князья давно привыкли считать своим городом. Московские бояре решили любым способом добыть ярлык своему малолетнему князю. В самой Орде была великая неразбериха – хан сменял хана и долго не жил, и когда приехали послы с маленьким князем, в Орде образовались два ханских лагеря – сторона Мамая, правившего, прикрываясь ханом Абдуллой, и сторона Мюрида. Хорошенько подумав, послы выбрали Мюрида. Тот, несмотря на юность русского князя, дал тому ярлык. Далее события разворачивались весьма красочно. Посадив всех троих княжичей на коней, бояре двинули войско к Владимиру. Увидав московского княжича с ярлыком от Мюрида, Дмитрий Константинович предпочел оставить Владимир. Дмитрий Иванович стал великим князем. Было ему одиннадцать лет. Сразу за вокняжением во Владимире пришли послы от Мамая, то есть Абдуллы, с ярлыком. Одиннадцатилетний князь их принял с почетом и проводил с дарами. Этот приветливый князь впоследствии получил прозвище Донского. Событие, благодаря которому он вошел в историю как герой, отнюдь не связано с дарами ордынским ханам. Напротив, по летописным свидетельствам, Дмитрий Иванович Донской стал знаменит благодаря своей победе над войском Мамая на речке Непрядве. Но дары Абдулле привели в жизни князя к неприятнейшему следствию: на него обиделся тот самый Мюрид, который дал свой ярлык на Владимир. Он тут же дал на этот город ярлык противнику Дмитрия, Дмитрию суздальскому! Тот изгнал московского князя, но сидел во Владимире недолго, поскольку юный князь с войском снова пошли на стольный город. Дмитрий Константинович предпочел уйти в Суздаль. Мюрид выдал ему еще один ярлык, в пику московскому князю, но суздалец оказался дальновидным: не желая больше пытать судьбу, он просто выдал за Дмитрия свою дочь. Так миром это противостояние Москвы и Суздаля и разрешилось.

Поход Ольгерда на Москву

Зато возникли проблемы с тверскими князьями, которые никак не желали уступать Москве в ее притязаниях. Тверской князь Михаил, поняв, что союзников на северо-востоке не найдет, обратился за помощью к своему зятю Ольгерду. И снова началась борьба Литвы с Москвой. Ольгерд был правителем замечательным, важнейшее внимание он уделял сохранению тайны, понимая, что изменников и шпионов вокруг немало, даже, а точнее – особенно – среди самых приближенных князей. Так что, планируя походы, он держал конечную цель в тайне ото всех. И для Дмитрия московского было огромной неожиданностью обнаружить, что войска литовского князя вместе с полками его брата Кейстута и сына Витовта стоят прямо у границы. Дмитрий так перепугался, что велел тут же жечь московские посады, а сам заперся в каменном кремле. Испугавшись осады, московский князь тут же помирился с тверским соседом, вернул все ранее захваченное, Ольгерд ушел. Стоило только Ольгерду отойти прочь, как Дмитрий снова вошел с войсками в тверские земли и занялся грабежом и поджогами. Михаил послал к Ольгерду за помощью. Тот вернулся и осадил Москву во второй раз, но теперь московский князь успел подстраховаться: он двинул сильное войско из Перемышля. Ольгерд развернулся и ушел в Литву. Михаил бросился за помощью по второму известному ему адресу – в Орду. Но и тут Дмитрий успел подстраховаться: сын Михаила Иван сильно задолжал в Орде, и там его держали как заложника. Дмитрий выкупил тверского Ивана, привез в Москву и стал ждать, когда тверской князь выкупит своего сына. Михаилу ничего более не оставалось, как выкупать. Деньги на выкуп пришлось ему занять в той же Орде. И теперь услугами ордынского войска против Москвы он никак не мог воспользоваться. Тверской князь снова бросился за помощью к Ольгерду, тот двинул войска, но Дмитрий этого и ожидал, он пошел навстречу и разбил Ольгерда, тому пришлось отступить. Тверской князь чувствовал, что земля у него из-под ног уходит. Осталось последнее средство: рассорить людей Дмитрия. Это удалось. В Твери образовались перебежчики. Они оказались хуже врагов, потому как посоветовали князю искать Владимирского княжения, даже поехали в Орду за ярлыком и привезли таковой. Тверской князь очень рассчитывал, что обладание ярлыком даст ему покой, но Дмитрий попросту осадил Тверь. Михаил понял, что осады не выдержит, и вынужден был сдаться «на всей воле московского князя». В этом соглашении интересна одна деталь. Дмитрий сказал Михаилу следующее:

«Будем ли мы в мире с татарами, дадим ли выход или не дадим – это зависит от нас: если татары пойдут на нас или на тебя, то нам биться вместе; если мы пойдем на них, то и тебе идти с нами вместе».

То есть, будучи осторожным в отношении Орды, князь все же предпочитал, чтобы власть от ярлыков не зависела. Своего тверского врага он обязал прервать отношения с Ольгердом, мало того, в случае нападения Литвы вставать на сторону Москвы. А одного из перебежчиков, Вельяминова, сдуру вернувшегося в Москву, он велел прилюдно казнить на площади.

Куликовская витка (1380 год)

Кроме Твери у Дмитрия был и другой враг – Рязань. С рязанцами, которых князь в конце концов победил, он, вопреки уверениям Соловьева, что летописные источники в данном случае не лгут, расправился куда более как сурово – на века опозорив имена рязанских князей. В летописях, составленных в Москве, именно Олег Рязанский, с которым у Дмитрия были свои счеты, назван предателем всего русского народа. Не прилюдная, на площади, казнь, зато – вечная, книжная, в московской традиции. Таким образом летописцы Дмитрия и живших после него московских князей отомстили рязанцам за их нежелание подчиниться Москве. Но сначала предыстория Куликовской битвы. До нее было еще две – на Пьяне в 1377 году (с царевичем Арапшей), которую русские проиграли страшнейшим образом (бедняга Олег Рязанский ушел с Пьяны весь израненный и полуживой), и на Воже в 1378 году с монгольским князем Бегичем, которую русские выиграли.

Поход Мамая на Русь в 1380 году Соловьев считал расплатой за поражение Бегича в 1378 году.

«Димитрий, – писал Соловьев, – вырос в неповиновении хану, два раза младенцем ходил он отнимать Владимирское княжение у Димитрия Суздальского, у которого был ярлык ханский. Княжество Московское постоянно усиливалось, его князья еще со времен Калиты привыкли располагать полками князей подручных, убеждались все более и более в своей силе, тогда как Орда видимо ослабевала вследствие внутренних смут и усобиц, и ничтожные ханы, подчиненные могущественным вельможам, свергаемые ими, теряли все более и более свое значение, переставали внушать страх. От страха перед татарами начал отвыкать русский народ и потому, что со времен Калиты перестал испытывать их нашествия и опустошения; возмужало целое поколение, которому чужд был трепет отцов пред именем татарским; московский князь, находившийся в цвете лет, в самом полном развитии сил, был представителем этого нового поколения. С малолетства привык Димитрий действовать иначе, нежели действовали дед, дяди и отец его; малюткою с оружием в руках добыл он себе старшинство между русскими князьями, после до тридцатилетнего возраста не выпускал из рук оружия, выдержал опасную борьбу с Литвою, Тверью, Рязанью и вышел из нее победителем с полным сознанием своих сил. Неудивительно, что такой князь решился первый поднять оружие против татар».

Если бы все было так просто! По Соловьеву, —

«…советники Мамая говорили ему: „Орда твоя оскудела, сила твоя изнемогла; но у тебя много богатства, пошли нанять генуэзцев, черкес, ясов и другие народы “. Мамай послушался этого совета, и когда собралось к нему множество войска со всех сторон, то летом 1380 года он перевезся за Волгу и стал кочевать при устье реки Воронежа. Ягайло литовский, который имел много причин не доброжелательствовать московскому князю, вступил в союз с Мамаем и обещал соединиться с ним 1 сентября. Узнавши об этом, Димитрий московский стал немедленно собирать войска; послал за полками и к князьям подручным – ростовским, ярославским, белозерским; есть известие, что князь тверской прислал войско с племянником своим Иваном Всеволодовичем холмским. Не соединился с Москвою один потомок Святослава черниговского, Олег рязанский: более других князей русских он был настращен татарами; еще недавно княжество его подверглось страшному опустошению от не очень значительного отряда татар, а теперь Мамай стоит на границах с громадным войском, которого пограничная Рязань будет первою добычею в случае сопротивления. Не надеясь, чтоб и Димитрий московский дерзнул выйти против татар, Олег послал сказать ему о движениях Мамая, а сам спешил войти в переговоры с последним и с Ягайлом литовским. Говорят, будто Олег и Ягайло рассуждали так: „Как скоро князь Димитрий услышит о нашествии Мамая и о нашем союзе с ним, то убежит из Москвы в дальние места, или в Великий Новгород, или на Двину, а мы сядем в Москве и во Владимире; и когда хан придет, то мы его встретим с большими дарами и упросим, чтоб возвратился домой, а сами с его согласия разделим Московское княжество на две части – одну к Вильне, а другую к Рязани и возьмем на них ярлыки и для потомства нашего“. Но Димитрий не думал бежать ни в Новгород Великий, ни на Двину, а назначил всем полкам собираться в Коломну к 15 августа, отправивши наперед сторожей в степь, которые должны были извещать его о движениях Мамая. Перед выступлением из Москвы великий князь отправился в Троицкий монастырь, недавно основанный св. пустынником Сергием, о котором было уже раз упомянуто в рассказе о нижегородских событиях; Сергий благословил Димитрия на войну, обещая победу, хотя соединенную с сильным кровопролитием, и отпустил с ним в поход двух монахов —

Пересвета и Ослябя, из которых первый был прежде боярином в Брянске, и оба отличались в миру своим мужеством. Оставя в Москве при жене и детях воеводу Федора Андреевича, Димитрий выехал в Коломну, куда собралась огромная рать, какой прежде никогда не видывали на Руси, – 150 000 человек! Кроме князей воеводами были: у коломенского полка – Николай Васильевич Вельяминов, сын последнего тысяцкого, у владимирского – Тимофей Валуевич, у костромского – Иван Родионович, у переяславского – Андрей Серкизович; пришли и два князя иноплеменных, два Олгердовича: Андрей и Димитрий. Весть о сильном вооружении московского князя, должно быть, достигла Мамая, и он попытался было сначала кончить дело миром; послы его явились в Коломну с требованием дани, какую великие князья платили при Узбеке и Чанибеке; но Димитрий отвергнул это требование, соглашаясь платить только такую дань, какая была определена между ним и Мамаем в последнее свидание их в Орде. 20 августа великий князь выступил из Коломны и, пройдя границы своего княжества, стал на Оке, при устье Лопастны, осведомляясь о движениях неприятельских; здесь соединился с ним двоюродный брат его Владимир Андреевич серпуховской, приехал и большой воевода московский Тимофей Васильевич Вельяминов с остальными полками. Тогда, видя все полки свои в сборе, Димитрий велел переправляться через Оку; в воскресенье, за неделю до Семенова дня (1 сентября), переправилось войско, в понедельник переехал сам великий князь с двором своим, и шестого сентября достигли Дона. Тут приспела грамота от преподобного игумена Сергия, благословение от святого старца идти на татар; „чтоб еси, господине, таки пошел, а поможет ти Бог и святая Богородица“, – писал Сергий. Устроили полки, начали думать; одни говорили: „Ступай, князь, за Дон“, а другие: „Не ходи, потому что врагов много, не одни татары, но и литва и рязанцы“. Дмитрий принял первое мнение и велел мостить мосты и искать броду; в ночь 7-го сентября начало переправляться войско за Дон; утром на другой день, 8 сентября, на солнечном восходе был густой туман, и когда в третьем часу просветлело, то русские полки строились уже за Доном, при устье Непрядвы. Часу в двенадцатом начали показываться татары: они спускались с холма на широкое поле Куликово; русские также сошли с холма, и сторожевые полки начали битву, какой еще никогда не бывало прежде на Руси: говорят, что кровь лилась, как вода, на пространстве десяти верст, лошади не могли ступать по трупам, ратники гибли под конскими копытами, задыхались от тесноты. Пешая русская рать уже лежала как скошенное сено, и татары начали одолевать. Но в засаде в лесу стояли еще свежие русские полки под начальством князя Владимира Андреевича и известного уже нам воеводы московского, Димитрия Михайловича Волынского-Боброка. Владимир, видя поражение русских, начал говорить Волынскому: „Долго ль нам здесь стоять, какая от нас польза? Смотри, уже все христианские полки лежат мертвы“. Но Волынский отвечал, что еще нельзя выходить из засады, потому что ветер дует прямо в лицо русским. Но чрез несколько времени ветер переменился. „Теперь пора!“ – сказал Волынский, и засадное ополчение бросилось на татар. Это появление свежих сил на стороне русских решило участь битвы: Мамай, стоявший на холме с пятью знатнейшими князьями и смотревший оттуда на сражение, увидал, что победа склонилась на сторону русских, и обратился в бегство; русские гнали татар до реки Мечи и овладели всем их станом. Возвратившись с погони, князь Владимир Андреевич стал на костях и велел трубить в трубы; все оставшиеся в живых ратники собрались на эти звуки, но не было великого князя Димитрия; Владимир стал расспрашивать: не видал ли кто его? Одни говорили, что видели его жестоко раненного, и потому должно искать его между трупами; другие – что видели, как он отбивался от четырех татар и бежал, но не знают, что после с ним случилось; один объявил, что видел, как великий князь, раненый, пешком возвращался с боя. Владимир Андреевич стал со слезами упрашивать, чтоб все искали великого князя, обещал богатые награды тому, кто найдет. Войско рассеялось по полю; нашли труп любимца Димитриева Михаила Андреевича Бренка, которого перед началом битвы великий князь поставил под свое черное знамя, велев надеть свои латы и шлем; остановились над трупом одного из князей белозерских, похожего на Димитрия, наконец, двое ратников, уклонившись в сторону, нашли великого князя, едва дышащего, под ветвями недавно срубленного дерева. Получивши весть, что Димитрий найден, Владимир Андреевич поскакал к нему и объявил о победе; Димитрий с трудом пришел в себя, с трудом распознал, кто с ним говорит и о чем; панцирь его был весь избит, но на теле не было ни одной смертельной раны. Летописцы говорят, что такой битвы, как Куликовская, еще не бывало прежде на Руси; от подобных битв давно уже отвыкла Европа. Побоища подобного рода происходили и в западной ее половине в начале так называемых средних веков, во время великого переселения народов, во время страшных столкновений между европейскими и азиатскими ополчениями: таково было побоище Каталонское, где полководец римский спас Западную Европу от гуннов; таково было побоище Турское, где вождь франкский спас Западную Европу от аравитян. Западная Европа была спасена от азиятцев, но восточная ее половина надолго еще осталась открытою для их нашествий; здесь в половине IX века образовалось государство, которое должно было служить оплотом для Европы против Азии; в XIII веке этот оплот был, по-видимому, разрушен; но основы европейского государства спаслись на отдаленном северо-востоке; благодаря сохранению этих основ государство в полтораста лет успело объединиться, окрепнуть – и Куликовская победа послужила доказательством этой крепости; она была знаком торжества Европы над Азиею; она имеет в истории Восточной Европы точно такое же значение, какое победы Каталонская и Турская имеют в истории Европы Западной, и носит одинакий с ними характер, характер страшного, кровавого побоища, отчаянного столкновения Европы с Азиею, долженствовавшего решить великий в истории человечества вопрос – которой из этих частей света восторжествовать над другою? Таково всемирно-историческое значение Куликовской битвы; собственно, в русской истории она служила освящением новому порядку вещей, начавшемуся и утвердившемуся на северо-востоке».

Вот такая сугубо патриотическая картина, которую нарисовал Соловьев. Его понять можно: «Сказание о Мамаевом побоище» содержит все эти факты. Беда лишь в том, что ни у Мамая, ни у Дмитрия просто не могло быть войска такого масштаба. А хуже всего, что на поле, именованном как Куликово, всей этой невероятной рати просто негде было бы разместиться. Даже если бы воины каким-то чудом встали на этом поле, то они не смогли бы даже повернуться или поднять руки. Чудесная потеря и чудесное обретение князя тоже вызывают очень много недоуменных вопросов: почему он приказал одеть свои латы и взять свое знамя своего любимца (заранее, скажем, обрекая того на смерть, поскольку по тогдашним обычаям стремились прежде всего убить полководца), что он делал во время сражения, если потом его нашли в полубессознательном состоянии? И самый важный вопрос: если Дмитрий лежал под березой без чувств, то кто командовал русским войском? Впрочем, имя командующего русским войском известно – Владимир Андреевич Серпуховский, которого еще долго и называли Донским. А князь Дмитрий, скорее всего, так и провел всю битву под березой. Литовцы, между прочим, почему-то так и не соединились с Мамаем и никакой помощи тому не подали, а обвиненные в измене рязанские князья между тем информировали о передвижениях Мамая…

Да, странность на странности.

В патриотическую канву истории Соловьева они никак не вписываются. Но если вы хотите досконально понять характер Дмитрия Ивановича, то не стоит забывать, что буквально через год, в 1381 году, из Орды пришел с войском законный хан Тохтамыш. И действия князя Дмитрия были совсем не столь патриотическими, как на Куликовском летописном поле.

Поход Тохтамыша на Москву (1381 год)

Первое, что Дмитрий сделал, – бежал из Москвы, бросив там и княгиню, и своих сыновей. Якобы он отправился в Переяславль и Кострому собирать войско. А оборонять Москву пришлось простому народу, который не выпустил из первопрестольной ни княгиню, ни княжичей, ни бояр. Оборону возглавил и вовсе литовский князь Остей, внук Ольгерда – не правда ли, любопытно? Первое, что сделали русские защитники, – перепились, благо винные погреба оказались бесхозными. В этом пьяном виде и вынужден был Остей ставить их на стены. Оттуда пьяные защитники орали в адрес монголов обидные слова и стреляли из самострелов. Наконец, подошла настоящая сила, а не передовой отряд, тут и началась осада. Остей грамотно построил оборону, и Москва могла выдержать приступ, но с монголами шли свои предатели, шурины великого московского князя Василий и Семен. Они стали убеждать защитников:

«Царь хочет жаловать вас, своих людей и улусников, потому что вы не виноваты: не на вас пришел царь, а на князя Димитрия, от вас же он требует только, чтоб вы встретили его с князем Остеем и поднесли небольшие дары; хочется ему поглядеть ваш город и побывать в нем, а вам даст мир и любовь». Князья клялись, что хан не причинит никакого вреда. Уж кажется, полуторавековой опыт общения с монголами мог подсказать, что оборону нужно держать до последнего человека – все равно город обречен. Но защитники поверили. Бояре взяли в руки дары, духовенство – иконы и кресты, Остей честно повел свою миссию на переговоры. Тут они и были схвачены. Литовского князя увели в сторону, где тут же и убили, а потом принялись рубить всех – и бояр с дарами, и священников с крестами, и народ, который толпился вблизи ворот, ожидая обещанного «непричинения вреда».

Москва была тут же захвачена, разграблена, сожжена, а жители уведены в плен или убиты. Взяв город, хан разбил войско на отряды и отправил их жечь и грабить другие города. Великий князь, как говорит летопись, с большой силой стоял на Волоке. Один из монгольских отрядов на него наткнулся, но был разбит. Соловьев был убежден, что Тохтамыш испугался этого события, почему и велел поворачивать коней и ехать за Волгу. Боюсь, тут тоже некоторая неувязка. Тохтамыш, действительно, испугался русского войска, но это был западный отряд Владимира Андреевича. Почему? А не потому ли, что и Мамай сражался на Куликовом поле не с Дмитрием, а с Владимиром? По пути назад монгольское войско спокойным образом жгло и убивало все, что могло, а Дмитрий даже и не пробовал догнать негодяев и разбить их, чтобы отвадить ходить на Русь. И больше всего от Тохтамыша претерпели снова именованные предателями, показавшими броды и обходы к Москве, рязанские князья: вся их земля была опустошена. Даже если вдруг подумать, что Тохтамыш ненавидел предателей, все равно получается нелепость. А Дмитрий скоро после московской казни пришел в город, где ему оставалось только собирать убитых и хоронить…

Делайте со мной что хотите, но если это победа князя Дмитрия над ордой, равная Каталаунской битве, то что тогда называется поражением? А если учесть, что после Москвы Дмитрий тут же начал безжалостный сбор дани с ограбленной и разоренной земли, то в чем значение этой якобы победы?

Ищу, но никак не могу найти!

Сразу после сожжения Москвы в орду поспешил Михаил Тверской, все еще надеясь хоть теперь-то, когда Дмитрий в опале, получить желанный ярлык. Но Дмитрий тут же отправил своего сына Василия, тот так и пристроился при хане, сдружился с ним, а сам Дмитрий отправился воевать… с рязанцами. Добивать, то есть, разоренную рязанскую землю. Но, как пишет Соловьев, Олега Рязанского нельзя было убедить силой, а народ стоял за своего князя насмерть, так что пришлось звать на помощь троицкого игумена Сергия. Только он смог умолить Олега примириться с Москвой. Для упрочения взаимопонимания, как водится, дочь Дмитрия отдали за сына Олега. Почему-то сложности возникли у Дмитрия и с Владимиром Андреевичем, тот тоже на князя глядел волком. Он хотел получить Владимирский стол. Сложные взаимоотношения между родичами отлично отражены в сохранившихся договорных грамотах. Если в ранних грамотах Дмитрий назван всего-то старшим братом, то в последней – отцом, то есть можно понять, что они кое-как примирились и примирение было с ущербом для Владимира Донского, тот признал старшинство московского князя и всех его наследников. Интересно, что общение между Дмитрием и Владимиром происходило не напрямую, а через митрополита – вот в какой тупик зашли эти отношения. В 1389 году Дмитрий умер, оставив после себя шестерых сыновей и неслыханно дерзкое завещание:

«…московский князь благословляет старшего своего сына Василия великим княжением Владимирским, которое зовет своею отчиною».

Князь Василий Дмитриевич (1389–1425 годы)

Первое, что сделал Василий Дмитриевич, – поехал в Орду и купил себе ярлык на Нижегородское княжество. Борис Константинович, который год назад выпросил ярлык на это княжество «бесплатно», был в панике. Он пробовал сопротивляться, но подкупленные Василием бояре взяли князя и выдали ему Василия «головой». Кроме самого Нижнего Новгорода московский князь получил по ярлыку также Городец, Муром, Мещеру, Тарусу. Этому пытались помешать суздальские родичи Бориса Константиновича – племянники Семен и Василий. Им удалось добраться до Орды живыми и даже получить ярлык на свой Нижний, а также Суздаль и Городец. Но тут уж Василий в покое их не оставил.

«В 1399 году князь Семен Димитриевич вместе с каким-то татарским царевичем Ейтяком, у которого было 1000 человек войска, подступил к Нижнему Новгороду, где затворились трое московских воевод; три дня бились татары под городом, и много людей пало от стрел, наконец нижегородцы сдали город, взявши с татар клятву, что они не будут ни грабить христиан, ни брать в плен. Но татары нарушили клятву, ограбили всех русских донага, а князь Семен говорил: „Не я обманул, а татары; я в них не волен, я с ними ничего не могу сделать “. Две недели пробыли татары в Нижнем с Семеном, но потом, услыхавши, что московский князь собирается на них с войском, убежали в Орду. Василий Димитриевич послал большую рать с братом своим князем Юрием, воеводами и старшими боярами; они вошли в Болгарию, взяли города: Болгары, Жукотин, Казань, Кременчук, в три месяца повоевали всю землю и возвратились домой с большою добычею. После этого Семен крылся все в татарских местах, не отказываясь от надежды возвратить себе родовое владение. Это заставило московского князя в 1401 году послать двоих воевод своих, Ивана Уду и Федора Глебовича, искать князя Семена, жену, детей, бояр его. В земле Мордовской отыскали они жену Семенову, княгиню Александру, на месте, называемом Цыбирца, у св. Николы, где бусурманин Хазибаба поставил церковь. Княгиню ограбили и привели вместе с детьми в Москву, где она сидела на дворе Белеутове до тех пор, пока муж ее не прислал к великому князю с челобитьем и покорился ему. Василий, быть может по увещанию св. Кирилла белозерского, дал ему опасную грамоту, получивши которую, Семен приехал в Москву, заключил мир с великим князем, взял семейство и больной отправился в Вятку, издавна зависевшую от Суздальского княжества: здесь он через пять месяцев умер. Этот князь, говорит летописец, испытал много напастей, претерпел много истомы в Орде и на Руси, все добиваясь своей отчины; восемь лет не знал он покоя, служил в Орде четырем ханам, все поднимая рать на великого князя московского; не имел он своего пристанища, не знал покоя ногам своим – и все понапрасну. Брат Семенов, Василий, как видно, также помирился с великим князем московским, потому что под 1403 годом встречаем известие о смерти его, случившейся в Городце, и в некоторых летописях он называется прямо князем Городецким; но Василий не мог оставить Городца сыну своему Ивану, которого мы видим после в изгнании, а Городец в числе московских владений».

Василий мечтал получить также и власть над Новгородом Великим, но это у него никак не получилось, зато с той поры ставленники князя смогли утвердиться в Пскове. При Василии упорядочились и отношения с Тверью.

«Тверской князь боялся князя московского, – говорит Соловьев, – наравне с ханом татарским; это всего лучше показывает значение Москвы при сыне Донского; несмотря на то, Василий Димитриевич не мог еще смотреть на хана как только на равного себе владетеля, не мог совершенно избавиться от зависимости ордынской».

В 1395 году случились большие перемены в самой Орде: Тохтамыш был разбит войском Тамерлана на Тереке, и на двенадцать лет на Руси установилась «бесханщина» – то есть никто набегов не совершал и страну не беспокоил. Но затем о существовании этой Руси, не исполняющей обязательств, вспомнил полководец и фактический правитель Орды Эдигей.

Поход Эдигея

«Эдигей не осмелился явно напасть на Москву, – говорит Соловьев, – встретиться в чистом поле с ее полками; только от хитрости и тайны ждал он успеха; дал знать великому князю, что хан со всею Ордою идет на Витовта, а сам с необыкновенною скоростию устремился к Москве. Василий Димитриевич, застигнутый врасплох, оставил защищать Москву дядю Владимира Андреевича да братьев своих Андрея и Петра Димитриевичей, а сам с княгинею и детьми уехал в Кострому. Жители Москвы смутились, от страха побежали в разные стороны, не заботясь об имении, чем воспользовались разбойники и воры и наполнили руки свои богатством. Посады были уже выжжены, когда явились татары Эдигеевы и со всех сторон облегли город. Остановившись у Москвы, Эдигей разослал в разные стороны отряды, которые опустошили Переяславль, Ростов, Дмитров, Серпухов, Верею, Новгород Нижний, Городец, Клин; много народу погибло от татар, много и от жестокого холоду и вьюг. Тридцатичетырехтысячный отряд послан был в погоню за великим князем, но не успел догнать его. Между тем Эдигей стоял спокойно под Кремлем; сберегая людей и помня неудачу Тохтамышеву, он не делал приступов, а хотел зимовать и принудить к сдаче голодом; уже месяц стоял Эдигей под Москвою, как вдруг пришла к нему весть из Орды от хана, чтоб шел немедленно домой, потому что какой-то царевич напал на хана. Осажденные ничего не знали об этом, и когда Эдигей прислал к ним с мирными предложениями, то они с радостию заплатили ему три тысячи рублей за отступление; Эдигей поспешно поднялся и вышел из русских пределов, взявши по дороге Рязань».

Только спустя три года, когда на столе в Орде сел сын Тохтамыша Джелаледдин Султан, Василий с боярами и со многими дарами отправился его поздравлять. Это был тот самый Джелаледдин, которого, боясь Тамерлана, Тохтамыш поручил сберечь московскому князю. Василий – сберег. Умер Василий в феврале 1425 года, оставив наследником малолетнего сына от Софьи Витовтовны Василия.

Князь Василий Васильевич Темный (1425–1462 годы)

У юного князя было довольно соперников, которые могли претендовать на московский стол по старшинству. Так что для того, чтобы не затевать междоусобицы, Василий и его дядя Юрий поехали в Орду. Юрий боялся переговоров и считал, что стоит ему въехать в Москву, так тут же его и убьют. Опасения не были безосновательными. Орда в этом плане была более нейтральной территорией. Но это событие относится только к 1431 году. Чего ждали наследники, почему так долго выжидали? Тут, наверно, нет никакой тайны. Еще при жизни Тохтамыша тот выдал ярлык на великое княжение помимо русских князей своему союзнику литовскому князю Витовту, а после смерти мужа к этому Витовту ездила его дочь, московская княгиня Софья, которая и поручила сына и московское княжество его заботам. Не удивительно, что князь Юрий не желал иметь противником умного и решительного литовского князя, как ни забавно, но имевшего все права на Москву! В 1430 году Витовт умер, с его смертью Василий оказывался незащищенным, следовательно, теперь с ним можно было бороться. За юного Василия перед ханом Махметом говорил боярин Всеволжский.

«Князь Юрий ищет великого княжения по завещанию отца своего, – разъяснил он, – а князь Василий по твоей милости; ты дал улус свой отцу его Василию Димитриевичу, тот, основываясь на твоей милости, передал его сыну своему, который уже столько лет княжит и не свергнут тобою, следовательно, княжит по твоей же милости».

Обращение к таким рабским основаниям русского правопорядка как ханская милость, конечно, решило дело в пользу Василия. Хан даже хотел заставить проигравшего суд Брия вести в поводу лошадь юноши. Василий отказался: он хорошо понимал, чем чревато опозорить дядю при множестве зрителей. Но Юрий своей неудачи так и не забыл. Скоро нашелся и повод к войне: на свадьбе Василия Васильевича с внучкой Владимира Андреевича Марией Софья Витовтовна вдруг углядела на одном из сыновей Юрия, Василии Косом, некогда выкраденный наследный пояс с драгоценными каменьями, она тут же содрала этот пояс с Василия, так сын Юрия был прилюдно опозорен. Юрий пошел на Москву, Василий Васильевич перепугался и бросился прятаться в Кострому, где и был пленен. Юрий не собирался далее третировать своего племянника, забрав себе Москву, он выделил тому Коломну и дал богатые дары. Но Василий оскорбился. Оказавшись в Коломне, он стал собирать войско против Юрия. Сыновья Юрия, которые предлагали претендента просто убить, были в ярости, они убили боярина Морозова, подсказавшего князю таковое решение, и объявили о содеянном отцу. Тут рассердился Юрий и прогнал детей прочь с глаз, а Москву тут же вернул Василию. По договору со старым князем Василий снарядил войско для поимки Юрьевичей, но московская рать была братьями разбита, а также Василий увидел и полки самого Юрия – князь успел переменить гнев на милость. Василий оскорбился и отправил войско на Галич – земли Юрия. Той же весной войско Юрия пошло на Москву, Василий бежал, хотел податься за помощью в Орду, как стало известно, что Юрий умер, а в Москве сидит Василий Косой. Двое других его братьев послали к Василию, чтобы он шел в Москву и садился на княжение. Тот так и сделал. Василия Косого князю удалось разбить, пленить и ослепить – такое было в те годы надежное наказание. Но после некоторого времени спокойного правления и сам Василий был захвачен монголами во время русского похода на Казанское ханство. Юрьевичи распустили слух, что московский князь заключил договор с Махметом передать тому московское княжество, этому поверили, что само по себе показательно. А на Василия Васильевича, дабы не допустить сдачи Московского княжества хану, отправились «охотники» – все те же Юрьевичи, тверской и можайский князья. Испытанное народное средство убеждения было применено и к великому князю – Василия ослепили. По летописи, якобы для того, чтобы снизить «окуп», который за зрячего князя требовали: незрячий стоил дешевле. Так что вторую часть княжения Василий Васильевич провел в полной тьме, за что и получил наименование Василия Темного. Сначала он был отвезен в Углич, а его место в Москве занял Шемяка, затем Василия отправили в Вологду. Но московский народ не принял «неправильного» князя. Правлением Шемяки были недовольны не только в Москве, так что скоро вокруг слепого Василия сплотилась целая армия единомышленников. Москва была отбита, Василий вернулся на стол и прокняжил еще шестнадцать лет, основательно подорвав самоволие соседних князей.

София Палеолог, Иван Третий и Василий Иванович

Иван Третий Васильевич (1462–1505 годы)

Василию Васильевичу наследовал старший сын Иван (всего у Василия было пятеро сыновей: старший Иван, Юрий, Андрей Большой, Борис и Андрей Меньшой). Иван Васильевич первым получил самое крупное наследство, и власть была ему передана по духовной грамоте, полностью. К Москве за предыдущие княжения были уже присоединены значительные земли. Даже те княжества, которые еще считались независимыми, проводили политику согласно московским указаниям. Церковь, бояре и города за два века монгольской выучки «ходили под князем», то есть не проявляли никакого самоволия.

«Иоанну III, – писал Соловьев, – принадлежит честь за то, что он умел пользоваться своими средствами и счастливыми обстоятельствами, в которых он явился истинным правнуком Всеволода III и Калиты, истым князем северной Руси: расчетливость, медленность, осторожность, сильное отвращение от мер решительных, которыми можно было много выиграть, но и много потерять, и при этом стойкость в доведении до конца раз начатого, хладнокровие – вот отличительные черты в характере Иоанна III».

Ивану Васильевичу принадлежит честь исполнения заветной мечты его предков – именно он присоединил к Москве Новгород и новгородские земли, в том числе Вятку. Это именуемое обычно добровольным присоединение Новгорода к Москве было на редкость кровавым событием истории XV века.

«Кроме великого князя московского, – поясняет Соловьев, – теперь сильного, спокойного, замышлявшего нанести последний удар Новгороду, был еще великий князь литовский, который назывался также и русским, и не понапрасну, потому что под его властью находились все княжества юго-западной Руси; к этому князю отъезжали из северо-восточной Руси все князья недовольные, лишенные волостей, угрожаемые князем московским; к нему обратились и новгородцы в последний, решительный час. Но великий князь литовский и вместе король польский был католик; отложиться от московского, православного князя и поддаться литовскому, католику, казалось большей части новгородцев изменою православию».

Так что новгородцы понимали, что московский князь от города не отступится, а иного сильного заступника кроме Литовского князя у них нет. Но горожан, действительно, смущал вопрос: что делать с православной верой? Не заставят ли их всех насильно перейти в католичество? Новгородцы стали сноситься с литовцами, чтобы прояснить возможное будущее. Московский князь был в ярости, но теперь Московская Русь была уже сильной, она могла послать единое войско на Новгород.

Поход на Новгород (1471 год)

Князь всея Руси, как он себя именовал, ходил на Новгород двумя походами. Первый, в 1471 году, был под водительством двух тверских воевод – князя Юрия Андреевича и Ивана Никитича Жито. Новгородцы в битве на реке Шелонь были разбиты. Поводом к походу были оскорбления, которые чинили новгородцы наместникам великого князя, утаивание от Москвы пошлин и самое неприятное для Ивана – приглашение на княжение Михаила Олельковича, то есть практически передача под руку Казимира. Приняв литовского князя, новгородцы заключили с Казимиром договор, по которому они сохраняли все городские привилегии. Можно сказать, по этому договору все радости звонкой монеты от торгового Новгорода уходили от Москвы как в туман. Вот почему в Петров пост и был предпринят этот поход на новгородцев. Формально поводом к походу стал донос митрополита Ионы.

«По преставлении Ионы, архиепископа Новогородьскаго, – писала Типографская летопись, – новогородци нарекоша собе на владычество и на дворъ возведоша Феофила некоего новопостриженна мниха, дияконоу бывшу мирскому оу того же Ионы архиепископа. И сняшяся посадници на вечь и Новогородцькие бояре вечници и крамолници и соуровии человеци и вси Новогородци и послаша къ оканномоу Аяху и Латынину кралю Казимиру Литовскому, дабы за нимъ имъ жити и ему дань давати и прося оу него собе князя, и к митрополиту Григорью, такому же Латынину, прося оу него собе епископа. Земстии же людие того не хотяху, но они, ихъ не слоушающе, оуладишася с королемъ. Король же дасть имъ князя Михаила Олелковичя Киевскаго, князь же Михайло вьеха в Новгородъ, и приаша его Новогородци с великою честью, а князю Василью тогда оу нихъ, Шуйскому, живущу, и даша ему Заволоскоую землю. И не разумеша бо окааннии во тме ходящимъ и отстоупиша отъ света и приашя тьму своего неразумна и не восхотеша подъ православнымъ хрестьянскымъ царемъ, государемъ великымъ княземъ Иваномъ Васильевичемъ в державе быти и истиннаго пастыря и оучителя Филипа, митрополита всея Руси, себе оучителя приимати… Князь же Михаилъ пребысть оу нихъ недолго время, и прииде ему весть, что брать его старейши, князь Семенъ, на Киеве преставися. Онь же тое зимы поиде изъ Новагорода къ Киеву. Князь же великый тое же весны начя рядитися к Новугороду и отпусти напередъ собя к Новугороду воеводъ своихъ: князя Данила Дмитреевичя Холмского да Феодоръ Давыдовича, за неделю до Петрова заговенья, и с ними 10 000, и повеле имъ ити к Русе и зайти съ ону сторону к Новоугородоу, къ братьи же своей посла, повеле имъ со всехъ вотчинъ пойти розными дорогами к Новугородоу съ всехъ рубежевъ, прочим же людемъ повеле съ собою ити, князя же Ивана Стригу отпусти по Мьсте вверхь съ царевичевыми Татары, самъ же поиде с Москвы, оуговевъ Петрова говенья две недели, на новыхъ отметниковъ веры хрестьянскиа и на своихъ изменниковъ, възложивъ оупование на Бога и на его пречистую Матерь и на святыхъ чюдотворець и, вземъ благословение у Филиппа митрополита и оу архиепископа Васьяна Ростовскаго, оставивь на Москве сына своего князя Ивана и брата своего князя Андрея, и с нимъ же поиде царевичь, Каисимовъ сынъ, Данияръ. Поиде же к Торжьку, взявъ съ собою Тверскаго полкъ его. Всии же князи поидоша изъ своей отчины розными дорогами со всехъ рубежевъ, воююще и секуще и въ пленъ ведяхоу. Татаромъ же князь великий не повеле людей пленити. Воеводы же великого князя, князь Данило и Феодоръ, идучи к Русе, многие волости и села плениша и множество полоноу имаше. Пришедше же в Русу и пожгоша 10 и оттоле поидоша к Новоугороду. Пришедшимъ же имъ к реце к Шолоне, и ту сретоша и Новугородци, по оной стране рекы Шолоны ездяще и гордящеся и словеса хоулныа износяще на воеводъ великого князя, еще же окааннии и на самого государя великого князя словеса некаа хулнаа глаголааху, яко пси лааху. Наши же сташа станомъ на се страны рекы, бе бо оуже вечеръ. Воеводы же великого князя печальны быша вельми, множество же бо беша Новогородцивъ, яко тысящь сорокъ или больши, нашихъ же мало вельми, вси бо людие по загономъ воююще, не чааху бо Новогородскые стречи, бысть бо нашихъ всехъ осталося 4 тысящи или мало больши. На оутро же наши изполчишяся и стояхоу противу имъ, и стреляющимся обоимъ, новогородци же единако хвалящеся и гордостию своею величающеся и надеяхуся на множество людей своихъ и глаголааху словеса хульнаа на нашихъ… Воеводы же глаголаху к людемъ: „Господине и братиа наша! Лутче намъ есть зде главы своя покласти за государя своего великого князя, нежели с срамомъ возвратитися“. И сиа рекши и сами напередъ подкноуша кони свои и побредоша за реку борзо. Вси же побредоша вскоре по нихъ, инии же мнози опловоша, бе бо глубока та, и кликнуша на Новогородцевъ, стреляюще ихъ, инии же с копьи и з сулицами скочиша на нихъ по песку, бе бо песокъ великъ подле рекоу. Новогородци же мало шить подръжавше и побегоша вси, июля 14, на память святаго апостола Акилы, в день неделный, в полоутра».

Войско, которое привели великокняжеские воеводы, было огромным, его собрали по всей земле. Михаил Олелькович из города уехал, Казимир помощи не прислал, так что и исход битвы был ясен и страшен.

«Множество же изсекоша бесчислено, яко немощи на кони ездити въ трупии ихъ. Воеводъ же ихъ и посадниковъ, старейшихъ всехъ роукама изымаша и знамена ихъ все отнимаша и иныхъ многое множество, мало же ихъ въ градъ оутекоша и во граде затворишися. Наши же ставши на побоищи томъ и прославиша всемилостиваго Бога и его пречистую Матерь Богородицю, показавшаго надъ государемъ великымъ княземъ свое милосердие, и послаша весть к великому князю, сами же тоу стояща, ждуща великого князя. Бысть же, братие, чюдо преславно видети: отъ таковаго множества людскаго новогородцевъ единъ человекъ оу нашихъ оубьенъ бысть».

Захваченного в плен посадника Борецкого казнили, казнили также Василия Селезнева, Еремея Сухощека, Киприана Арзубьева, 50 лучших мужей заковали в цепи и отправили в Москву, с города взяли 15 ООО рублей, обещание не передаваться Литве и брать митрополита только от Москвы. По этому случаю между великим князем и Новгородом был составлен договор.

Он был куда как немилосердным по сравнению с литовским. В тот же год взяли новгородские земли – Устюг и Вятку. Стоило князю отвести войска, в городе снова пошли возмущения.

Поход на Новгород (1478 год)

В 1475 году случилась новая склока между людьми посадника Анании и сторонниками Москвы, в драке московских приверженцев поубивали. Великий князь тут же отправился в Новгород, потребовал суда над убийцами (повод великолепный), суд был произведен, виновники скованы цепями и отправлены в Москву. Этот скорый суд возбудил у промосковской прослойки постоянного обращения за княжеской правдой, так что в Москву потекли жалобы: в богатом и сильно расслоенном торговом городе недовольных было хоть отбавляй. Эти жалобы и стали поводом конечного решения новгородского вопроса. Но последней, так сказать, каплей, перевесившей выжидательность князя, было непродуманное обращение новгородских послов к Иоанну, которого они назвали «государем». К этому-то слову и прицепился великий князь. Он —

«…тотчас послал спросить новгородцев: на каком основании они называют его государем, какого хотят государства, хотят ли, чтоб у них был один суд государев? Новгородцы отвечали, что они не хотят ничего нового, хотят, чтоб все оставалось по старине. Но Иоанн говорил: „Я не хотел у них государства, сами присылали, а теперь запираются, выставляют меня лжецом“ – ив 1478 году Иван Третий Васильевич снова пошел на Новгород и осадил город. Владыка Феофил явился просить мира, спрашивал, как великий князь хочет жаловать свою отчину. „Хотим государства в Великом Новгороде такого же, какое у нас в Москве, – отвечал Иоанн, – вечевому колоколу в Новгороде не быть, и государство все нам держать“».

«Новогородци же затворишяся въ граде, – говорится в летописи, – князь же великый повеле, и пушками бити градъ, и мнози Новогородци подъ градомъ избьени быша, и мостъ противоу городища чрезъ Волховъ повеле князь великий нарядити, градъ же въкругъ опьступиша. Прочий же, шедше, плениша волости и села вся Новогородцкыя, не точию же Новогородцкые; но множество волостей Немецкыхъ поимаша и людей Немець множество в полонъ поимаша. Въ граде же бысть моръ и гладь силенъ, не можаху стояти противоу великого князя и предашяся. Князь же великый вьеха въ градъ и седе на столе, в неделю Мясопустную, града же пленити не повелелъ, посадников же и крамолниковъ, которые не хотели добра великомоу князю, испоимавъ, на Москву отсла, казны же ихъ и села за себе поимавъ, колоколъ же вечный повеле спустити и на Москву отсла, иже есть и доныне на колоколници, волости же и села Новогородские разда своимъ бояромъ, на Новегороде посади своихъ наместниковъ и учини его, якоже прочий его градове, а на Заволочьскоую землю и Двинскую посла своихъ же наместниковь».

Для новгородцев утрата вечевого колокола была символом конца вольностей.

Да так оно и было.

Спустя 11 лет пала и колония Новгорода Вятка.

Тверской поход (1485 год)

Тверь, которую ужаснул конец Новгорода, готовилась передаться литовцам, ее князь вел переговоры с Казимиром, но передаться тверичи не успели: в 1485 году Иван стал собирать войско, тверской князь понял, что один против всей Руси не выстоит, Иван уже и город осадил, так что ночью во время осады он бежал в Литву. А Тверь присягнула Ивану Васильевичу. Со своими братьями, впрочем, князь поступал не лучше и не добрее, чем с чужими князьями. Когда умер старший из них, он удел взял себе, а остальным ничего не выделил. Он поставил на место бояр и дружины своих братьев, теперь никому из бояр или дружинников нельзя было переходить от князя к князю и искать лучшего места. Как только один из бояр, Оболенский, попробовал уйти от Иоанна к его брату Борису, того догнали, схватили, заковали и вернули в Москву. Братья возмутились и свои права решили защищать. В первый раз, когда они ушли к литовской границе, готовые передаться литовскому князю, Иван строгость ослабил – он был занят войной. Но во второй раз, когда он собирал войска на крымского хана, а брат Андрей помощи не дал, Иван сделал вид, что непослушания не заметил, но злобу затаил. Стоило Андрею приехать в Москву, Иван принял его с почетом и лаской.

«На другой день, – рассказывает Соловьев продолжение этой истории, – явился к нему посол с приглашением на обед к великому князю; Андрей поехал немедленно, чтоб ударить челом за честь; Иоанн принял его в комнате, называвшейся западней, посидел с ним, поговорил немного и вышел в другую комнату, повалушу, приказавши Андрею подождать, а боярам его идти в столовую гридню, но как скоро вошли туда, так были схвачены и разведены по разным местам. В то же время в западню к Андрею вошел князь Семен Ряполовский с многими другими князьями и боярами и, обливаясь слезами, едва мог промолвить Андрею: „Государь князь Андрей Васильевич! Пойман ты Богом да государем великим князем Иваном Васильевичем всея Руси, братом твоим старшим“. Андрей встал и отвечал: „Волен Бог да государь, брат мой старший, князь великий Иван Васильевич; а суд мне с ним перед Богом, что берет меня неповинно“. С первого часа дня до вечерен сидел Андрей во дворце; потом свели его на казенный двор и приставили стражу из многих князей и бояр. В то же время послали в Углич схватить сыновей Андреевых, Ивана и Димитрия, которых посадили в железах в Переяславле, дочерей не тронули. Есть известие, что Иоанн так отвечал митрополиту, когда тот просил его об освобождении Андрея: „Жаль мне очень брата, и я не хочу погубить его, а на себя положить упрек; но освободить его не могу, потому что не раз замышлял он на меня зло; потом каялся, а теперь опять начал зло замышлять и людей моих к себе притягивать. Да это бы еще ничего; но когда я умру, то он будет искать великого княжения под внуком моим, и если сам не добудет, то смутит детей моих, и станут они воевать друг с другом, а татары будут Русскую землю губить, жечь и пленить и дань опять наложат, и кровь христианская опять будет литься, как прежде, и все мои труды останутся напрасны, и вы будете рабами татар“. Андрей умер в конце 1494 года; есть известие, что Иоанн, узнав о смерти брата, приносил слезное покаяние духовенству, которое не скоро простило его, но это известие заподозривается тем, что сыновья Андреевы оставались в заключении, следовательно, Иоанн не раскаивался в своей мере».

Женитьба на Софии Палеолог (1472 год)

Но главную перемену в жизни Ивана и его Москвы принесла, конечно, вторая жена князя – Софья Палеолог. На первой жене князя женили в раннем возрасте, но недолго он с ней пожил – Мария Тверская умерла в 1467 году. От нее у него был наследник, сын Иван, которого называли Молодым. Но князь и сам был еще не стар, и встал вопрос о новой женитьбе. Предпочтение было отдано византийской принцессе Зое, дочери Фомы Палеолога, после падения Константинополя бежавшего со своим семейством в Рим. Папа римский очень надеялся при помощи греческой принцессы завязать более тесные отношения с Московским государством.

«В феврале 1469 года, – рассказывает Соловьев, – грек Юрий приехал к великому князю с письмом от Виссариона, в котором кардинал предлагал Иоанну руку греческой царевны, отказавшей будто бы из преданности к отцовской вере двум женихам – королю французскому и герцогу медиоланскому. Великий князь взял эти слова в мысль, говорит летописец, и, подумавши с митрополитом, матерью, боярами, в следующем же месяце отправил в Рим своего посла, выезжего италианца, монетного мастера Ивана Фрязина. Фрязин возвратился с портретом царевны и с пропускными (опасными) грамотами от папы для проезда послов московских с Софией по всем землям католическим. Тот же Фрязин отправился опять в Рим представлять лицо жениха при обручении. Папе хотелось выдать Софию за московского князя, восстановить Флорентийское соединение, приобресть могущественного союзника против страшных турок, и потому ему легко и приятно было верить всему, что ни говорил посол московский; а Фрязин, отказавшийся от латинства в Москве, но равнодушный к различию исповеданий, рассказывал то, чего не было, обещал то, чего быть не могло, лишь бы уладить поскорее дело, желанное и в Москве не менее, чем в Риме».

Путь несчастной Зои, получившей имя София, лежал через западные страны в Псков, оттуда в Новгород и – наконец – в Москву. Первые впечатления от новой родины у Софии были ужасными. Но она благополучно венчалась с Иваном 12 ноября 1472 года – в тот же день, что и въехала в Москву. Порядки при дворе Ивана ей не понравились. Софии казалось, что ее мужа здесь не уважают, что между ним и подданными нет дистанции, что и к ней, жене великого князя, не имеют почтения. Так что в умелых руках Софии Иван быстро постиг, что власть должна выглядеть для полного благоплепия достаточно отчужденной. Соловьев замечает, что для усиления этой власти Ивану не хватало имперского византийского предания, теперь в лице Софии оно явилось. Иван стал называть себя царем, порядки при дворе сделал более строгими, теперь он был не одним из князей, не первым среди равных, а равным только самому себе, другие, пусть и из того же рода, становились сразу ниже рождением. Софию московские бояре и князья возненавидели. До какого-то времени Иван этого старался не замечать, но тут неожиданно встал вопрос о престолонаследии: сын Иван неожиданно умер, но оставил наследника от дочери молдавского господаря, у Софьи тоже подрастал наследник – сын Василий. Предстояло выбрать, кого – внука Дмитрия или сына Василия – государь захочет видеть на московском престоле. Враждебные Софье бояре состряпали клевету на Василия, который якобы готовил заговор против отца, Василия бросили в темницу. Но бояре рано торжествовали: Софье удалось сблизиться с мужем и разуверить его в гадких слухах. Василия тут же освободили, князь сделал его великим князем новгородским и псковским. Дмитрия же отдалили, как пишет Соловьев, Иван Васильевич стал нерадеть о внуке. Бояре, участвовавшие в заговоре, как с одной, так и с другой стороны, – поплатились головами.

Стояние на Угре (1480 год)

Важным событием в жизни государства было и официальное возвращение независимости. Осенью 1480 года хан Ахмат пошел на Москву, с московской стороны ему навстречу двинулись русские войска. Великий князь боялся биться с монголами. Ободрять его пришлось даже лицам духовного звания.

«Зачем боишься смерти? – говорил ему ростовский архиепископ Вассиан. – Ведь ты не бессмертен; а без року нет смерти ни человеку, ни птице, ни зверю; дай мне, старику, войско в руки: увидишь, уклоню ли я лицо свое пред татарами!»

Обе армии расположились каждая по свою сторону реки Угры. Иван начал переговоры с ханом, но тут же получил сердитое послание от архиепископа, тот требовал боя. Иван переговоры прервал, но переходить Угру опасался. Так оба воинства и простояли, никто не решился начать бой первым. Начались морозы, Угру сковал лед. Иван, думая, что монголы начнут переправляться, чтобы дать бой, велел войску отступать к Боровску, войско не отступало – оно бежало. Но никто русских не догонял. Измученный морозами и бескормицей хан повернул коней и скрылся в степи. Там он и погиб от рук другого монгольского хана – властителя Тюменской Орды.

Так, по официальной версии, закончилось монгольское иго…

Издание судебника (1497 год)

Другим государственным событием было издание в 1497 году Судебника, в котором попытались свести все действовавшие на тогдашней Руси законы. Прежде всего, этот судебный устав определял, кто и как должен производить суд. Судьей мог быть боярин или боярский сын, причем он не имел права судить один, при нем должен был находиться дворский, а также староста и лучшие люди, и особым образом оговаривалось, что взяток за справедливый суд брать не должно. Судебник был достаточно жесток. Смертная казнь назначалась за двукратное воровство, разбой, душегубство, ябедничество, святотатство, похищение людей, подмет, зажигательство. В качестве судебных доказательств были указаны свидетельские показания, взятие с поличным, судебный поединок (поле) и клятва. Для нашего времени проведение судебного поединка может оказаться неожиданным:

«Если свидетель будет уличать кого-нибудь в драке, грабеже или займе, то уличаемому отдается на волю: или идти биться с свидетелем, или, ставши у поля, положить у креста то, чего на нем ищут; тогда истец без присяги возьмет свое, ответчик же заплатит полевые пошлины; если же ответчик, не стояв у поля, положит у креста, то заплатит судьям пошлину по списку, а полевых пошлин платить не обязан. Если ответчик против свидетеля будет стар, или мал, или чем увечен, или поп, или чернец, или монахиня, или женщина, то вольно им выставить против свидетеля наемного бойца, свидетелю же нельзя нанять вместо себя другого для битвы; какие правый или его свидетель потерпит убытки, все они взыщутся на виноватом… Если истцом или свидетелем будет женщина, или ребенок, или старик, или больной, или увечный, или поп, или чернец, или монахиня, то вольно им нанять за себя бойца: они присягнут, а наемники будут биться; против этих наемников ответчик может также выставить наемного бойца, если сам не захочет биться».

Государь Василий Иванович (1505–1533 годы)

В 1505 году на 67-м году жизни Иван Третий Васильевич, которого также называли Грозным (не путать с его внуком!) умер. Ему наследовал сын Василий Иванович: внук Ивана, Дмитрий, некогда возведенный на великое княжение, кончил свои дни в узилище и умер через четыре года после деда. Как и отец, в государственных бумагах Василий титуловался полным титулом, для людей нашего времени неудобопроизносимым, для того времени – вполне обычным. Титул Василия был следующий: «Великий государь Василий, Божиею милостию государь всея Руси и великий князь владимирский, московский, новгородский, псковский, смоленский, тверский, югорский, пермский, вятский, болгарский и иных, государь и великий князь Новгорода Низовской земли и черниговский, и рязанский, и волоцкий, и ржевский, и бельский, и ростовский, и ярославский, и белозерский, и удорский, и обдорский, и кондинский, и иных». Заменой этому полному титулу были формулировки «великий князь всея Руси» или «царь» – так впервые назвал себя его отец Иван.

«Правление Василия, – говорит Соловьев, – обыкновенно называют продолжением правления Иоаннова – отзыв справедливый в том смысле, в каком правление Иоанна можно назвать продолжением правления князей предшествовавших. Издавна одно предание, одни стремления и цели передавались друг другу всеми князьями московскими и даже вообще всеми князьями Северной Руси; мало того, что эти князья имели одинакие цели, они употребляли обыкновенно одинакие средства для их достижения. Отсюда все эти князья поразительно похожи друг на друга, сливаются в один образ, являются для историка как один человек. Действительно ли было так, действительно ли все они были так похожи друг на друга? Ничто не мешает нам предполагать основного родового сходства в их характерах: кроме кровной передачи на образование одинаких характеров имела могущественное влияние самая одинаковость положения, одинаковость среды, в которой они все обращались, под впечатлениями которой они вырастали и скреплялись. Для каждого из них с самого нежного возраста выдвигались на первый план одни и те же, немногие, но важные предметы, на которых сосредоточивалось всеобщее внимание, о которых все говорило и при обращении с которыми издавна употреблялись одинакие приемы; в этих приемах заключалась единственная наука для молодых – мудрость дедов и отцов, переходившая по завещанию. Мы замечаем, что родовое сходство резко выражается в членах тех фамилий, которые сознают важность своего общественного положения, стараются сохранить эту важность, имеют известные, определенные нравственные и политические взгляды и начала, по которым стараются постоянно действовать. Итак, во всех князьях московских могло быть общее родовое сходство в характерах; хотя, с другой стороны, мы не имеем права отрицать и различия: при одинаковости общих взглядов и стремлений один князь мог при этих стремлениях обнаружить более смысла и решительности, другой – менее; но по характеру наших источников исторических мы не имеем достаточно средств подметить эти различия и определить характеры главных действующих лиц, правителей, ибо в памятниках редко исторические лица представляются мыслящими, чувствующими, говорящими перед нами– одним словом, живыми людьми; сами эти лица действуют большею частию молча, а другие люди, к ним близкие, знавшие их хорошо, ничего нам об них не говорят».

Сам историк рассматривал правление Василия как продолжение той политической линии, с которой выступали и прежние московские великие князья. Естественно, что Василий следовал по стопам своего отца Ивана, при котором, по традиции XVIII века, так считалось, был разбит Ахмет и устранено монгольское иго. Сам Соловьев думал, что «разбит» для этого случая слово слишком сильное: «Иоанн III не разбивал Ахмата, по смерти которого, однако, татары с Волги не приходили к Москве заданью, мы необходимо должны заключить о внутреннем постепенном ослаблении татар», и если Дмитрий Донской «имел дело хотя с потрясенным, но еще довольно сильным телом, то Иоанн III имел дело с одною уже тенью».

«Событие остается по-прежнему на своем месте, – поясняет Соловьев, – зависимость от татар вполне прекратилась действительно в княжение Иоанна III; но мы не можем уже смешивать следствия с причиною: мы видим, что обширные размеры, в которых является деятельность Иоанна III, суть следствие деятельности его предшественников, что основания величия России были положены прежде Иоанна, но что за последним остается важная заслуга – уменье продолжать дело предшественников при новых условиях».

Так что, добавлял он, не стоит преувеличивать роль Ивана Третьего и преуменьшать роль Василия Ивановича, он следовал правильному историческому курсу – воевал с Казанью, Литвой, налаживал отношения с крымским ханом, обладая всеми чертами настоящего государя.

«Как господствующие черты характера, – говорил он, – замечаем в Василии необыкновенное постоянство, твердость в достижении раз предположенной цели, терпение, с каким он истощал все средства при достижении цели, важность которой он признал».

Это точное следование заданной цели имело место и в личной жизни Василия.

Первый царский развод (1525 год)

Первым браком великий князь Василий был женат на Соломониде Сабуровой, но брак оказался неудачным – детей она ему так и не родила. Мать, которая могла дать разумный совет, умерла за два года до смерти отца, бояре выдвигали выгодные им решения, но все ждали, когда появится наследник, – в противном случае на московскую власть могли претендовать другие великокняжеские родичи – братья Юрий и Андрей. Смерть несчастной Соломониды все бы устроила, но княгиня, хоть и не могла родить наследника, была вполне здорова.

«Тщетно несчастная княгиня, – рассказывает Соловьев, – употребляла все средства, которые ей предписывались знахарями и знахарками того времени, – детей не было, исчезала и любовь мужа. Однажды, говорит летописец, великий князь, едучи за городом и увидав на дереве птичье гнездо, залился слезами и начал горько жаловаться на свою судьбу. „Горе мне! – говорил он. – На кого я похож? И на птиц небесных не похож, потому что и они плодовиты; и на зверей земных не похож, потому что и они плодовиты; и на воды не похож, потому что и воды плодовиты: волны их утешают, рыбы веселят“. Взглянувши на землю, сказал: „Господи! Не похож я и на землю, потому что и земля приносит плоды свои во всякое время, и благословляют они тебя, господи!“ Вскоре после этого он начал думать с боярами, с плачем говорил им: „Кому по мне царствовать на Русской земле и во всех городах моих и пределах? Братьям отдать? Но они и своих уделов устроить не умеют“. На этот вопрос послышался ответ между боярами: „Государь князь великий! Неплодную смоковницу посекают и измещут из винограда“. От перспективы, что стол перейдет кому-то из братьев, Василию худо становилось, от перспективы, что „неплодную смоковницу“ придется „посечь“ – еще хуже: такого греха на душу Василий Иванович брать не хотел».

Выход неожиданно нашел митрополит Даниил: он предложил развод. Никогда еще в великокняжеских семьях не было ничего подобного. Особенно против развода выступал бывший князь Василий Патрикеев, а теперь постриженный за заговор в пользу Дмитрия, Вассиан, но он так и не смог остановить князя. Несчастную Соломониду постригли и отправили сначала в Рождественский, а потом в Суздальский девичий монастырь. Мнения о разводе были самые разные, рассказывали, например, что Соломонида просто опротивела Василию, а бесплодной не была: якобы уже в монастыре она родила сына Георгия. Многим казалось, что второй брак при живой жене, пусть и постриженной, это нарушение христианских правил.

Женитьба на Елене Глинской (1525 год)

В 1525 году Василий Иванович развелся и женился во второй раз на дочке литовского князя Василия Львовича Глинского, сироте Елене. Этим браком были недовольны многие в окружении великого князя. Глинские были чужестранцы, бояре не напрасно ожидали, что наступят перемены. Скоро стало ясно, что родственники Елены Глинской стали играть огромную роль при московском дворе, особое место при Василии занял литовский беглец Михаил Глинский. Брат Василия Михаил Глинский был любимцем у Александра, литовского великого князя, владел там богатыми землями, но после его смерти впал в опалу и в 1509 году передался московскому царю, и собственно благодаря стараниям Глинского началась русско-литовская война. Король Сигизмунд понял, что успешного исхода ожидать нечего, потому предложил покончить дело миром, обещав своему затейливому Глинскому безопасный выход из Литвы со всеми сотоварищами. В Москве Глинский оказался точно в другой эпохе. Обходительный, культурный, умный, он страдал о своем потерянном отечестве. И думал, что делать. Выход нашелся скоро: еще одна война с Литвой! Царя Василия он настроил соответственным образом, распустив слух, что его родная сестра, вдова Александра, теперь подвергается «на чужбине» унижениям и страданиям. Ничего такого не было, но Василий ввязался в авантюру. В 1514 году после долгой осады московское войско взяло Смоленск. Глинский очень рассчитывал, что благодарный князь передаст ему этого хороший город в личное владение. Но Василий Иванович Глинского Смоленском не наградил. К тому же точно по заказу радость взятия Смоленска сменилась печалью поражения под Оршей. Эта странная война, созданная по прихоти Михаила Глинского, тянулась еще семь лет, пока, наконец, все не устали. Тогда договаривающиеся стороны заключили перемирие, за которым должен был последовать вечный мир, залогом будущего мира был Смоленск, на время находящийся под властью Москвы: вечный мир между Москвой и

Литвой так и не был заключен, и все потому, что именно Смоленск хотела при заключении мира удержать каждая из сторон. Михаил Глинский, как и следует, разочаровался в великом князе и стал вести тайные переговоры с Сигизмундом. Король понимал, что проще простить Глинскому измену и вернуть домой, чем получать от него в подарок из-за личных обид войны и прочие неприятности. Он обещал, что вернет Глинскому все и даже больше того – земли, уважение, должность. Глинский подумывал отъехать в Литву. Но несчастного князя схватили как раз во время тайной пересылки с врагом. Так что он не только не получил Смоленска, но поехал в Москву в оковах. Василий был в ярости, но позже своего вдохновителя простил. Вот племянница этого предприимчивого князя и стала женой Василия.

Василий питал странные мысли о будущем своего государства. Его сестра была выдана замуж за сына литовского князя Казимира Александра. Когда в 1506 году Александр умер (а детей у него не было), Василий посылал к сестре с вопросом, не может ли он претендовать на литовский стол. Сестра отвечала, что наследник уже назначен – брат Александра Сигизмунд. Для Василия, мечтавшего соединить все русские земли без войны, это был настоящий удар – теперь под властью Сигизмунда объединялись два государства – Литва и Польша. Так что можно понять, почему он так легко увлекся идеей войны с Литвой, предложенной Глинским: для него это была война не только в отместку «за плохое обращение с вдовой Александра», это была война за литовское наследство. Как брат великой литовской княгини, он считал себя ничуть не худшим кандидатом, чем брат покойного Александра Сигизмунд. В то же время он на этом личном примере отлично понял, какие беды подстерегают единое государство, если у его главы не имеется наследника мужского пола. Александр умер бездетным, его Литва, все эти литовские русские земли «втекли» под власть Польши, под руку брата. Имея такой пример бездетности перед глазами, Василий, конечно, не мог не думать о продолжении династии. С Еленой ему повезло: через три года у нее родился сын Иоанн, а спустя еще год с небольшим – второй сын Георгий (Юрий). Василий собирался править долго и счастливо. Но никто не знает своей судьбы наперед: через три года после рождения первенца царь Василий неожиданно слег и умер. В целом, он весьма вовремя озаботился сотворением потомства.

Иван Васильевич Грозный (1533–1584 годы)

Смерть отца (1533 год)

Смерть царя произошла неожиданно, от «глупой» болячки, которая вдруг открылась на его теле. Для лечения этой напасти, обнаруженной во время любимого царского занятия – охоты, тут же пригласили лучших лекарей. Михаил Львович Глинский не отходил от Василия и давал лекарям советы – считалось, что он тоже сведущ в лечении недугов. Но прописанные тогдашними докторами средства – пшеничная мука с пресным медом и печеный лук, которые прикладывали к больному месту, большого облегчения не принесли: болячка загноилась, вышел даже стержень, потек гной, боль усилилась, скорее всего – началось заражение крови. И если сначала Василий думал, что его недуг излечится, теперь он вдруг понял, что это смертельная болезнь, и созвал своих самых близких князей и бояр, дабы решить, как и кем будет управляться государство после его смерти. Брата Юрия он старательно избегал и даже общался с ним, делая вид, что вполне здоров. Больше всего он боялся перехода власти помимо детей к этому брату. Зато Андрей находился при нем практически до конца. Михаил Львович тоже был рядом, пусть его советы и не могли спасти царю жизни. Василий велел привезти устаревшие духовные грамоты и ту, которую составили еще при прежней царице, приказал сжечь. Составили новое завещание. Этой грамоты не сохранилось, но известны слова, которые были там записаны:

«Приказываю своего сына, великого князя Ивана, Богу, Пречистой Богородице, святым чудотворцам и тебе, отцу своему, Даниилу, митрополиту всея Руси; даю ему свое государство, которым меня благословил отец мой; а вы, братья мои, князь Юрий и князь Андрей, стойте крепко в своем слове, на чем вы мне крест целовали, о земском строении и о ратных делах против недругов моего сына и своих стойте сообща, чтоб православных христиан рука была высока над бусурманством; а вы, бояре, боярские дети и княжата, как служили нам, так служите и сыну моему, Ивану, на недругов все будьте заодно, христианство от недругов берегите, служите сыну моему прямо и неподвижно».

Боярам же, отослав от постели братьев, он сказал так:

«Знаете и сами, что государство наше ведется от великого князя Владимира киевского, мы вам государи прирожденные, а вы наши извечные бояре: так постойте, братья, крепко, чтоб мой сын учинился на государстве государем, чтоб была в земле правда и в вас розни никакой не было; приказываю вам Михайлу Львовича Глинского, человек он к нам приезжий; но вы не говорите, что он приезжий, держите его за здешнего уроженца, потому что он мне прямой слуга; будьте все сообща, дело земское и сына моего дело берегите и делайте заодно; а ты бы, князь Михайло Глинский, за сына моего Ивана, и за жену мою, и за сына моего князя Юрья кровь свою пролил и тело свое на раздробление дал».

На этого чужеродного Глинского он имел большие надежды. Перед смертью к царю принесли маленького Ивана, Василий его благословил на царство, а мамке наказал беречь пуще зеницы ока. Потом, по обычаю (хотя и против боярской воли) его постригли в монахи под именем Варлаама. 3 декабря 1533 года, с середы на четверг, в 12 – й час ночи Василий умер.

Трехлетний наследник Иван Васильевич был официально провозглашен царем.

Регентство Елены (1533–1538 годы)

По смерти Василия был назначен своего рода «опекунский совет» из боярина Михаила Юрьевича Кошкина, князя Михаила Львовича Глинского и Шигони, которые должны были помогать матери царевича Елене управлять страной. Малолетний царевич был поставлен на царство по обычному для этого обряду:

«…начали государя ставить на великое княжение в соборной церкви Пречистыя богородицы митрополит Даниил и весь причет церковный, князья, бояре и все православное христианство; благословил его митрополит крестом и сказал громким голосом: «Бог благословляет тебя, государь, князь великий Иван Васильевич, владимирский, московский, новгородский, псковский, тверской, югорский, пермский, болгарский, смоленский и иных земель многих, царь и государь всея Руси! Добр здоров будь на великом княжении, на столе отца своего». Новому государю пропели многолетие, и пошли к нему князья и бояре, понесли дары многие; после этого отправили по всем городам детей боярских приводить к присяге жителей городских и сельских».

По русскому закону до совершеннолетия государя от его имени должна была править царица-вдова.

Сразу после похорон вокруг брата царя Юрия стала формироваться группа заговорщиков, которая хотела привести того к власти. Верные бояре тут же бросились к Елене с вопросами, что делать с Юрием, на что она сказала: «Как лучше, так и поступайте». Юрия тут же взяли под стражу и заперли в палате, где прежде сидел в заключении несчастный Дмитрий. Первое время главными советниками при Елене были Шигона Поджогин и князь Михаил Глинский, именно к ним ходили с докладами. Но таковое положение вещей было не долгим: Елена нашла тесный контакт с мамкой Аграфеной, а через нее – с князем Иваном Телепневым-Овчина-Оболенским, родным братом мамки. И когда настал час выбирать между дядей и Оболенским, Елена предпочла последнего. Михаил Аьвович, который, казалось, достиг при московском дворе тех же почестей и славы, что и при литовском, вдруг оказался в опале. Припомнили вдруг, что Глинский приводил лекарей к царю, сам неотступно был при его постели, значит – отравил, тем более что о Глинском даже и придумывать ничего не нужно было: в Литве его также обвиняли в отравлении Александра! Бедного Глинского схватили и посадили в ту же палату, где он прежде сидел в оковах после пересылки с Сигизмундом!

В заточении он и умер.

В заточение попали также князья Воронцов, Вельский, Воротынский, а несколько позже – и брат умершего царя Андрей, которого Елена подозревала в подготовке мятежа. При переговорах с соседними государствами тайна, где находятся братья Василия, должна была соблюдаться неукоснительно. Послам было велено на вопрос о Юрии и Андрее отвечать:

«…князь Андрей Иванович на Москве у государя, а князь Юрий Иванович государю нашему тотчас по смерти отца его начал делать великие неправды через крестное целование, и государь наш на него опалу свою положил, велел его заключить».

На первые годы регентства Елены приходятся те основные военные столкновения, что стали знаковыми для всего царствования Ивана Васильевича, – Литва, Казань, Крым. Сначала малолетством его попытались воспользоваться в Литве, но военные действия развивались не в пользу Сигизмунда. Затем этой же ситуацией воспользовались крымские орды, но туда были посланы войска, дабы вернуть статус-кво. От взаимоотношений с крымским ханом зависели и отношения с

Казанью: казанские татары ходили набегами на русские земли. Все эти вопросы всплыли снова и после совершеннолетия Ивана Васильевича. Елена Глинская этого не дождалась: она умерла 3 апреля 1538 года, по общему мнению современников – от яда.

Боярское управление

На смену регентству Елены пришло более длительное боярское управление. Тут первыми людьми в государстве стали влиятельные князья, которые поочередно сменяли друг друга во власти. Любимец Елены Глинской Иван Оболенский был тут же схвачен, брошен в темницу, где и умер, как пишет историк, от тяжести оков и недостатка в пище. На протяжении пяти лет князья Шуйские практически владели всей страной, приближая или отдаляя других вельмож. Единственным препятствием этой неограниченной боярской власти был только подрастающий наследник. Впрочем, пока он был мал годами, его совершенно не стеснялись и выясняли свои отношения прямо при мальчике. Так что Иван имел несчастье наблюдать, как унижают митрополита или бьют по лицу знатного вельможу. Неудивительно, что Иван рос раздражительным, пугливым, развивался, по словам Соловьева, преждевременно во всех отношениях.

«По смерти матери, – поясняет историк, – Иоанн был окружен людьми, которые заботились только о собственных выгодах, которые употребляли его только орудием для своих корыстных целей; среди эгоистических стремлений людей, окружавших его, Иоанн был совершенно предоставлен самому себе, своему собственному эгоизму. При жизни отца он долго бы находился в удалении от дел; под бдительным надзором, в тишине характер его спокойно мог бы сложиться, окрепнуть, но Иоанн трех лет был уже великим князем, и хотя не мог править государством на деле, однако самые формы, которые соблюдать было необходимо, например посольские приемы и прочее, должны были беспрестанно напоминать ему его положение; необходимо стоял он в средоточии государственной деятельности, в средоточии важных вопросов, хотя и был молчаливым зрителем, молчаливым исполнителем форм. Перед его глазами происходила борьба сторон: людей к нему близких, которых он любил, у него отнимали, перед ним наглым, зверским образом влекли их в заточение, несмотря на его просьбы, потом слышал он о их насильственной смерти; в то же время он ясно понимал свое верховное положение, ибо те же самые люди, которые не обращали на него никакого внимания, которые при нем били, обрывали людей к нему близких, при посольских приемах и других церемониях стояли пред ним как покорные слуги; видел он, как все преклонялось пред ним, как все делалось его именем и, следовательно, должно было так делаться; да и было около него много людей, которые из собственных выгод, из ненависти к осилившей стороне твердили, что поступки последней беззаконны, оскорбительны для него. Таким образом, ребенок видел перед собою врагов, похитителей его прав, но бороться с ними на деле не мог; вся борьба должна была сосредоточиться у него в голове и в сердце – самая тяжелая, самая страшная, разрушительная для человека борьба, особенно в том возрасте! Голова ребенка была постоянно занята мыслию об этой борьбе, о своих правах, о бесправии врагов, о том, как дать силу своим правам, доказать бесправие противников, обвинить их. Пытливый ум ребенка требовал пищи: он с жадностию прочел все, что мог прочесть, изучил священную, церковную, римскую историю, русские летописи, творения святых отцов, но во всем, что ни читал, он искал доказательств в свою пользу; занятый постоянно борьбою, искал средств выйти победителем из этой борьбы, искал везде, преимущественно в Священном писании, доказательств в пользу своей власти, против беззаконных слуг, отнимавших ее у него. Отсюда будут понятны нам последующие стремления Иоанна, стремления, так рано обнаружившиеся, – принятие царского титула, желание быть тем же на московском престоле, чем Давид и Соломон были на иерусалимском, Август, Константин и Феодосий – на римском; Иоанн IV был первым царем не потому только, что первый принял царский титул, но потому, что первый сознал вполне все значение царской власти, первый, так сказать, составил себе ее теорию, тогда как отец и дед его усиливали свою власть только практически». В этом несчастном детстве более, чем в чем-либо ином, Соловьев и предлагает искать истоки тех страшных особенностей правления Иоанна Четвертого, которыми это время отложилось в истории. Позже, ведя переписку с беглым князем Андреем Курбским, Иван так говорил о своем тяжелом детстве, не забывая ни единой мелочи: «По смерти матери нашей, Елены, остались мы с братом Георгием круглыми сиротами; подданные наши хотение свое улучили, нашли царство без правителя: об нас, государях своих, заботиться не стали, начали хлопотать только о приобретении богатства и славы, начали враждовать друг с другом. И сколько зла они наделали! Сколько бояр и воевод, доброхотов отца нашего, умертвили! Дворы, села и имения дядей наших взяли себе и водворились в них! Казну матери нашей перенесли в большую казну, причем неистово ногами пихали ее вещи и спицами кололи, иное и себе побрали; а сделал это дед твой – Михайла Тучков… Нас с братом Георгием начали воспитывать как иностранцев или как нищих. Какой нужды ни натерпелись мы в одежде и в пище: ни в чем нам воли не было, ни в чем не поступали с нами так, как следует поступать с детьми. Одно припомню: бывало, мы играем, а князь Иван Васильевич Шуйский сидит на лавке, локтем опершись о постель нашего отца, ногу на нее положив. Что сказать о казне родительской? Все расхитили лукавым умыслом, будто детям боярским на жалованье, а между тем все себе взяли; и детей боярских жаловали не за дело, верстали не по достоинству; из казны отца нашего и деда наковали себе сосудов золотых и серебряных и написали на них имена своих родителей, как будто бы это было наследственное добро; а всем людям ведомо: при матери нашей у князя Ивана Шуйского шуба была мухояровая, зеленая, на куницах, да и те ветхи; так если б у них было отцовское богатство, то, чем посуду ковать, лучше б шубу переменить. Потом на города и села наскочили и без милости пограбили жителей, а какие напасти от них были соседям, исчислить нельзя; подчиненных всех сделали себе рабами, а рабов своих сделали вельможами; думали, что правят и строят, а вместо того везде были только неправды и нестроения, мзду безмерную отовсюду брали, все говорили и делали по мзде». Все он запомнил, и то, как вещи матери протыкали спицами, как ее казну пинали ногами, как перебили на золотых сосудах, принадлежавших царской семье, имена, заменив прежние на родительские, и даже какого цвета была шуба у князя Ивана Шуйского. Эта детальная, особая память Ивана, сохранившая все до мелочей, была памятью об обиде, а обида требует отмщения. Процесс отмщения Иван Васильевич начал, по словам Курбского, с тварей бессловесных, то есть кошек, которых скидывал с верха теремов, что радовало его «пестунов», а потом стал употреблять и людей: «собрал около себя толпу знатной молодежи и начал с нею скакать верхом по улицам и площадям, бить, грабить встречавшихся мужчин и женщин, поистине в самых разбойнических делах упражнялся, а ласкатели все это хвалили, говоря: „О! Храбр будет этот царь и мужествен!“»

Причину злосердия царя Курбский видел в воспитании, но воспитатели не предполагали, что так царевич вымещает свою обиду, пробует силу, а когда утвердится в силе, будет худо и обидчикам. Первым «за воспитание» поплатился Андрей Шуйский: юный царевич отдал того псарям, его и убили, таща к темнице. Остальных обидчиков Иван разослал по городам, прочь от московского двора. Ивану было тринадцать лет.

Дальше – больше. В опалу попали Горбатый, Палецкий, Воронцов, Кубенский, а Бутурлину и вовсе отрезали язык… за невежливые слова. Бояре стали жить в великом страхе. Иван то бросался на них, то прощал. Зато к себе он стал приближать неродовитых людей, не имеющих спеси и гордости.

Венчание на царство и женитьба (1547 год)

В шестнадцать лет Иван призвал к себе бояр и объявил, что желает жениться. Но прежде того он потребовал, чтобы его венчали на царство. 16 января 1547 года состоялось это венчание на царство (аналог был уже известен – венчание внука Ивана Третьего Дмитрия), и Иван Васильевич стал именовать себя официальным титутом «царь». Если прежде это слово встречалось в русской речи, но не в государственных документах, теперь Иван Васильевич так именовал себя и внутри государства, и за его пределами. Невесту молодому царю было предписано искать по всей русской земле, выбрана была Анастасия – дочка умершего боярина Романа Захарьина-Кошкина. Свадьба состоялась 3 февраля, а спустя десять дней начались «знамения» – по Москве прошли страшнейшие пожары, сгорело несколько церквей, чудом уцелел и сам царский дворец, в огне погибло больше 1700 человек. Прошел слух, что Москву сожгли чародейством, Шуйские стали тут же пускать слухи, что им известно имя поджигателей: во всем обвиняли Глинских, а точнее – старую Анну Глинскую, бабку Ивана, называли ее колдуньей. В июне толпа бунтовщиков убила дядю Ивана Юрия Васильевича Глинского прямо в Успенском соборе. Иван тогда находился в своем дворце в селе Воробьево. Бунтующая толпа окружила дворец и потребовала, чтобы он отдал на растерзание свою бабку – Анну Глинскую. Царь тут же велел бунтовщиков схватить и зачинщиков казнить. Народ, увидевший, что царь на страх не поддался, успокоился и разошелся.

Ивановы реформы

Именно в этот пугающий момент и появился новгородский пресвитер Сильвестр, быстро ставший любимцем у царя. Приблизил к себе он и Алексея Адашева, человека низкого звания, теперь тот получил чин окольничего.

«Из молодого человека, преданного удовольствиям, – сказал Соловьев о царе, – он сделался набожен, серьезен, неутомим в занятиях делами государственными».

Первое, что он замыслил, – торжественно объявить всему народу, что он начинает управлять государством. Для этого в 1550 году со всей земли в Москву съехались выборные, и Иван объявил, что невиновен в крови и слезах последнего времени, но все равно просит прощения за прошлое, он обещал стать защитником своему народу. Адашева он попросил собирать у народа жалобы от обиженных и назначить справедливых судей. В тот же год он занялся улучшением Судебника, который был составлен при его деде. А в 1551 году созвал церковный собор, чтобы уладить все внутрицерковные разногласия. В эти же годы ему удалось разбить войска крымского хана, дерзнувшего пойти на Москву, взять Казань и Астрахань. Но в 1554 году началась с приграничных стычек самая длительная, изматывающая и в целом бессмысленная война, получившая название Ливонской. Началась она с войны со Швецией, а переросла в войну с Польшей и Швецией. Иван видел в продвижении на запад необходимость для правильного устроения московского государства, но он не ожидал, что война за выход на Балтику обернется войной с сильной Польшей, включавшей тогда уже и все литовские земли. Из войны местного масштаба Ливонская сразу же превратилась в войну глобального масштаба. Она оказалась длительной, тяжелой, кровопролитной и практически не принесла никакого результата, хотя тянулась тридцать лет. В 1583 году по Ямм-Запольскому мирному договору никаких территориальных приобретений не было, зато северо-западная Русь практически обезлюдела, лежала в руинах – вот в такую войну ради будущего страны случайно ввязался Иван Васильевич. Он вел ее с переменным успехом и итоговым поражением практически всю свою жизнь. Но начиналось все даже еще как хорошо, шведы практически были разбиты, и если бы не безнадежный вопрос о выплате Дерптом дани, она бы и завершилась победой русского оружия. Но царь требовал дани, а Дерпт никак не мог ее заплатить. Несговорчивость Москвы и привела к тому, что в 1559 году шведы обратились за помощью к польскому королю, у которого с Москвой был нерешенный литовский вопрос – с временным перемирием, но без мира.

Адашев и Сильвестр много раз убеждали Ивана, что Ливонскую войную пора заканчивать. Но если в вопросах моральных или законотворческих царь слушал своих приближенных, то в вопросах военных он даже и мысли такой не допускал. В ответ на призывы забыть о дани Иван обрушился на Сильвестра. Причина отстранения и опалы Адашева и Сильвестра была не только в военных несогласиях. Сильвестр сблизился с вельможами, он не любил жены Ивана Анастасии, но не это стало поводом к разрыву.

Болезнь Ивана (1553 год)

«В 1553 году Иоанн опасно занемог, – рассказывает Соловьев, – написал духовную и потребовал, чтоб двоюродный брат его князь Владимир Андреевич и бояре присягнули сыну его младенцу Димитрию; но Владимир Андреевич отказался присягать, выставляя собственные права свои на престол по смерти Иоанна и стараясь составить для себя партию; и когда некоторые верные Иоанну и семейству его вельможи вооружились за это против Владимира, то Сильвестр принял сторону последнего, а отец Алексея Адашева, Федор, прямо объявил, что они не хотят служить Романовым, родственникам царицы, которые будут управлять государством во время малолетства Димитрия. Больной Иоанн из своей спальни слышал, как в другой комнате бояре кричали: „Не хотим служить младенцу: нами будут владеть Романовы! “»

В конце концов боярам было велено целовать крест Дмитрию, те покорились. На другой день царь им сказал: «Вы дали мне и сыну моему душу на том, что будете нам служить, а другие бояре сына моего на государстве не хотят видеть; так если станется надо мною воля божия, умру я, то вы, пожалуйста, не забудьте, на чем мне и сыну моему крест целовали: не дайте боярам сына моего извести, но бегите с ним в чужую землю, куда бог вам укажет; а вы, Захарьины! Чего испугались? Или думаете, что бояре вас пощадят? Вы от них будете первые мертвецы; так вы бы за сына моего и за мать его умерли, а жены моей на поругание боярам не дали».

Очевидно, заметил Соловьев, Захарьины боялись, что, как умрет Иван, так и им смерть. Иван не умер, но он никогда ничего не забывал. Не забыл он и просьбы Сильвестра допустить к больному Ивану Владимира Андреевича, чтобы тот мог сам спокойно переговорить с царем и убедить того, что родственники жены приведут государство к гибели. Он стал подозревать Сильвестра в измене. Прежде небольшая трещина между царем и прежними друзьями стала только углубляться после поездки на богомолье. В эту поездку, не вынеся дороги, умер его маленький сын. А посетив Песношский монастырь, он зашел в келью поселившегося там еще в царствование отца Вассиана Топоркова. У этого человека, ум коего ценил Василий, он попросил совета, как ему царствовать.

«Если хочешь быть самодержцем, – сказал ему Вассиан, – не держи при себе ни одного советника, который был бы умнее тебя, потому что ты лучше всех; если так будешь поступать, то будешь тверд на царстве и все будешь иметь в руках своих. Если же будешь иметь при себе людей умнее себя, то по необходимости будешь послушен им».

Иван учел совет.

В 1560 году Сильвестра сослали в Кирилло-Белозерский монастырь, а потом – на Соловки. Адашев же был послан в самую гущу событий, воеводой в Ливонию, там он и окончил свои дни.

Смерть жены и начало репрессий (1560 год)

Но в тот же год неожиданно закончилось и семейное счастье царя: заболела и скончалась Анастасия. Иван верил, что ее отравили. Злые языки указывали на убийц – Сильвестра и Адашева. Несчастные писали к царю, требуя очной ставки, и обещали оправдаться, но их писем Ивану не передавали, напротив, говорили: «Если допустишь их к себе на очи, то очаруют они тебя и детей твоих; притом все войско и народ любит их больше, чем тебя самого, побьют тебя и нас камнями. Но если даже этого и не будет, то свяжут тебя опять и покорят себе в неволю. Так они тебя до сих пор держали в оковах, по их приказу ты пил и ел и с женою жил, не давали они тебе ни в чем воли, ни в большом, ни в малом, не давали тебе ни людей своих миловать, ни царством своим владеть. Если б не они были при тебе и тебя не держали, как уздою, то ты бы уже мало не всею вселенною обладал. Теперь, когда ты отогнал их от себя, то пришел в свой разум, отворил себе очи, смотришь свободно на все твое царство и сам един управляешь им».

После смерти жены он сильно изменился. Начались пиры и пьяные загулы, Иван веселился, но никто и никогда не видел его веселым. Перемена была столь разительная, что сторонники Адашева и Сильвестра стали думать, будто царь попал в дурное окружение и нужно вернуть тех, кто прежде делал его разумным, за изгнанников стали просить. Те, кто просил, лишились собственной головы, были сосланы или дали подписку «о невыезде». Ни Сильвестра, ни

Адашева Иван не вернул. Одному из «просителей» удалось бежать. Посланный в Ливонию в войско князь Курбский ускользнул глухой ночью, оставив в заложниках свою семью. Оттуда, из Польши, где он был принят при дворе Сигизмунда, то есть из вражеской страны, он пытался объяснить Ивану его ошибки, и на гневные послания получал гневные же отповеди. Диспутанты по разные стороны границы затрагивали все важнейшие вопросы – о роли царя, о государстве, о вере, о пути своей страны. Но, как, усмехаясь, жаловался опальный князь, спорить с Иваном оказалось бессмысленно: на четко поставленные вопросы он отвечал цитатами из Священного писания. Кто с тобой, царь, останется, спрашивал он, если ты всем рубишь головы, добро бы уничтожал врагов, но воюешь с друзьями? Иван же упрекал его в том, что тот бежал к врагам, так какой он тогда друг? А Курбский с гневом напоминал все «заслуги» Иванова рода:

«Хотя я много грешен и недостоин, однако рожден от благородных родителей, от племени великого князя смоленского Федора Ростиславича; а князья этого племени не привыкли свою плоть есть и кровь братий своих пить, как у некоторых издавна ведется обычай: первый дерзнул Юрий Московский в Орде на святого великого князя Михаила Тверского, а за ним и прочие; еще у всех на свежей памяти, что сделано с углицкими и с ярославскими и другими единокровными, как они всеродно были истреблены – слышать тяжко, ужасно! От груди материнской оторвавши, в мрачных темницах затворили и поморили; а внуку тому блаженному и присновенчанному (Димитрию) что сделано? А твоя царица мне, убогому, ближняя родственница. Вспоминаешь о Владимире – брате, будто мы его хотели на царство: я об этом и не думал, потому что он был недостоин, но я еще тогда угадал грядущее твое мнение на меня, когда ты насильно взял сестру мою за этого своего брата в этот ваш издавна кровопийственный род».

Предъявил Курбский царю и целый список убитых по его царскому приказанию. Курбский назвал казненных невинными жертвами. Следствием этой переписки стал страх: а что, если мщения требует за невинные жертвы не один только Курбский? Что если крамола зреет внутри страны? Что если она подтачивает основы государства? Иван стал искать следы заговора и заговорщиков. Он стал искать способа понять, насколько сильна эта оппозиция его власти.

И он нашел этот способ.

Так появилась на свет опричнина.

Опричнина (1564 год)

3 января 1564 года вместе со всей семьей, вещами, провизией, образами, казной Иван Васильевич выехал из Москвы как бы на богомолье в село Коломенское.

«Выезд этот был не похож на прежние, – говорит Соловьев, – когда выезжал он на богомолье или на какие-нибудь потехи свои: теперь он взял с собою иконы и кресты, золотом и каменьями дорогими украшенные, сосуды золотые и серебряные, платье, деньги и всю свою казну; которым боярам, дворянам, ближним и приказным людям велел с собою ехать, тем велел взять с собою жен и детей; а дворянам и детям боярским, которых государь прибрал выбором изо всех городов, тем велел ехать с людьми, конями и со всем служебным порядком».

Переждав две недели, пока погода устроится, царь выехал из Коломенского в Тайнинское, из Тайнинского – к Троице, от Троицы – в Александровскую слободу. В Москве тем временем никто ничего не понимал. О царе ничего не знали, писем он не присылал. И лишь через месяц в Москву явился гонец, который привез митрополиту список боярских измен. Смысл послания, по Соловьеву, был таков:

«Царь гнев свой положил на богомольцев своих – архиепископов, епископов и все духовенство, на бояр своих, на дворецкого и на конюшего, на окольничих, казначеев, дьяков, детей боярских и на всех приказных людей за то, что после отца его бояре и все приказные люди его государства людям много убытков делали и казны его государские расхитили, а прибытков казне его государской никакой не прибавляли. Бояре и воеводы земли его государские себе разобрали, друзьям своим и родственникам роздали; держа за собою поместья и вотчины великие, получая жалованья государские, кормления, собравши себе великие богатства, о государе, государстве и о всем православном христианстве не желая радеть и от недругов оборонять, вместо того христиан притесняли и сами от службы начали удаляться. А захочет государь бояр своих или приказных, или служивых людей понаказать, духовенство, сложась с боярами, дворянами и со всеми приказными людьми, государю по них же покрывает. И царь от великой жалости сердца, не могши их многих изменных дел терпеть, оставил свое государство и поехал где-нибудь поселиться, где его бог наставит».

Одновременно низшим людям от царя было иного рода послание. В нем он писал к купцам да посадским людям, что никакого на них зла или гнева не держит, нет на них опалы. Народ, которому грамоту зачитали, заголосил: как же теперь жить без царя, как самим управляться? Все – и бояре, и простые люди – умоляли митрополита скорее отправиться в Александрову слободу, чтобы призвать царя в Москву, потому как иначе смерть, и пусть он владеет государством, как желает, а изменников и лиходеев народ обещал своими руками пустить в расход. Митрополит вместе с московским духовенством отправились на поклон в Александрову слободу.

«Иоанн челобитье их принял с тем, – пишет Соловьев, – что ему на всех изменников и ослушников опалы класть, а иных казнить, имение их брать в казну и учредить себе на своем государстве опричнину: двор и весь свой обиход сделать особый; бояр, окольничих, дворецких, казначеев, дьяков, всяких приказных людей, дворян, детей боярских, стольников, стряпчих и жильцов назначить особых; во дворцах – Сытном, Кормовом и Хлебенном – назначить особых ключников, подключников, сытников, поваров, хлебников, всяких мастеров, конюхов, псарей и всяких дворовых людей на всякий обиход; наконец, стрельцов назначить себе особых же. Назначены были города и волости, с которых доходы шли на государский обиход, из этих же доходов шло жалованье боярам, дворянам и всяким дворовым людям, которые будут в опричнине; а если этих доходов недостанет, то брать другие города и волости; в опричнину собрать князей, дворян и детей боярских, дворовых и городовых 1000 человек; поместья им будут розданы в тех городах, которые взяты в опричнину, а вотчинников и помещиков, которым не быть в опричнине, из этих городов вывесть и дать им земли в других городах. Также в самой Москве взяты были в опричнину некоторые улицы и слободы, и в них велено было жить только тем боярам, дворянам и приказным людям, которые были отобраны в опричнину, а прежние обыватели переведены на другие улицы. Государство Московское, воинство, суд, управу и всякие земские дела приказал государь ведать боярам своим, которым велел быть в земских; князю Ивану Дмитриевичу Вельскому, князю Ивану Федоровичу Мстиславскому и остальным, конюшему, дворецкому, казначеям, дьякам и всем приказным людям велел быть по своим приказам и чинить управу по старине, а с большими делами приходить к боярам; если же будут ратные вести или земские великие дела, то боярам с ними приходить к государю. За подъем свой приговорил государь взять из земского приказа 100 000 рублей; а которые бояре, воеводы и приказные люди заслужили за великие измены смертную казнь, а иные опалу, у тех именье отобрать в казну; духовенству же, боярам и приказным людям все это положить на государской воле».

Средство, придуманное Иваном, вполне соответствовало состоянию смятения, в котором он находился. Правда, историк указывает, что есть свидетельства, что опричнина была придумана не Иваном, а Василием Юрьиным и Алексеем Басмановым. Желая обезопасить себя от изменников, Иван не мог прогнать от себя всех бояр, он выбрал путь более простой – уйти самому, подбирая себе людей верных, готовых за царя на смерть. По всей стране начались казни. Опричное войско двигалось по всей земле, выжигая крамолу и измену. Наибольшей известности достиг главный исполнитель опричных обязанностей Малюта Скуратов. Это имя в народе повторяли шепотом. На самом деле опричное войско уничтожало не только «крамольных» бояр и вельмож, оно обрушивалось и на целые города. Когда в 1569 году до Ивана дошел слух, что Новгород готов передаться под руку Польши, в город тут же была отправлена разведка: и, действительно, там, где было указано в доносе, нашли за образом Богородицы в соборе Св. Софии таковую грамоту. Об этой грамоте потом говорили разное: и то, что новгородцы действительно хотели бежать от Москвы всем городом, и то, что это была ловкая подделка некоего Петра, который до точности скопировал подписи архиепископа и новгородских бояр, сам грамотку подложил и затем донес. Как бы то ни было, Иван воспользовался этим предлогом, чтобы окончательно добить Новгород. С 1471 года, даты первого разгрома, прошло уж столетие. Он двинул войска на север, по пути уничтожая кроме опального Новгорода Клин, Тверь, прочие городки.

Взятие Новгорода (1570 год)

«2 генваря 1570 года, – говорит Соловьев, – явился в Новгород передовой отряд царской дружины, которому велено было устроить крепкие заставы вокруг всего города, чтоб ни один человек не убежал; бояре и дети боярские из того же передового полка бросились на подгородные монастыри, запечатали монастырские казны;

игуменов и монахов, числом более 500, взяли в Новгород и поставили на правеж до государева приезда; другие дети боярские собрали ото всех новгородских церквей священников и дьяконов и отдали их на соблюдение приставам, по десяти человек каждому приставу; их держали в железных оковах и каждый день с утра до вечера били на правеже, правили по 20 рублей; подцерковные и домовные палаты у всех приходских церквей и кладовые именитых людей были перепечатаны; гостей, приказных и торговых людей перехватали и отдали приставам, дома, имущества их были опечатаны, жен и детей держали под стражею. 8 числа приехал сам царь с сыном Иваном, со всем двором и с 1500 стрельцами, стал на торговой стороне, на Городище. На другой день вышло первое повеление: игуменов и монахов, которые стояли на правеже, бить палками до смерти и трупы развозить по монастырям для погребения. На третий день, в воскресенье, Иоанн отправился в кремль к св. Софии к обедне; на Волховском мосту встретил его, по обычаю, владыка Пимен и хотел осенить крестом; но царь ко кресту не пошел и сказал архиепископу: „Ты, злочестивый, держишь в руке не крест животворящий, а оружие и этим оружием хочешь уязвить наше сердце: с своими единомышленниками, здешними горожанами, хочешь нашу отчину, этот великий богоспасаемый Новгород, предать иноплеменникам, литовскому королю Сигизмунду-Августу; с этих пор ты не пастырь и не учитель, но волк, хищник, губитель, изменник, нашей царской багрянице и венцу досадитель“. Проговоривши это, царь велел Пимену идти с крестами в Софийский собор и служить обедню, у которой был сам со всеми своими, после обедни пошел к архиепископу в Столовую палату обедать, сел за стол, начал есть и вдруг дал знак своим князьям и боярам, по обычаю, страшным криком; по этому знаку начали грабить казну архиепископа и весь его двор, бояр и слуг его перехватали, самого владыку, ограбив, отдали под стражу, давали ему на корм ежедневно по две деньги. Дворецкий Лев Солтыков и духовник протопоп Евстафий с боярами пошли в Софийский собор, забрали там ризницу и все церковные вещи, то же было сделано по всем церквам и монастырям. Между тем Иоанн с сыном отправился из архиепископского дома к себе на Городище, где начался суд: к нему приводили новгородцев, содержавшихся под стражею, и пытали, жгли их какою-то «составною мудростию огненною», которую летописец называет поджаром; обвиненных привязывали к саням, волокли к Волховскому мосту и оттуда бросали в реку; жен и детей их бросали туда же с высокого места, связавши им руки и ноги, младенцев, привязавши к матерям; чтоб никто не мог спастись, дети боярские и стрельцы ездили на маленьких лодках по Волхову с рогатинами, копьями, баграми, топорами и, кто всплывает наверх, того прихватывали баграми, кололи рогатинами и копьями и погружали в глубину; так делалось каждый день в продолжение пяти недель. По окончании суда и расправы Иоанн начал ездить около Новгорода по монастырям и там приказывал грабить кельи, служебные домы, жечь в житницах и на скирдах хлеб, бить скот; приехавши из монастырей, велел по всему Новгороду, по торговым рядам и улицам товары грабить, анбары, лавки рассекать и до основания рассыпать; потом начал ездить по посадам, велел грабить все домы, всех жителей без исключения, мужчин и женщин, дворы и хоромы ломать, окна и ворота высекать; в то же время вооруженные толпы отправлены были во все четыре стороны, в пятины, по станам и волостям, верст за 200 и за 250, с приказанием везде пустошить и грабить. Весь этот разгром продолжался шесть недель. Наконец 13 февраля утром государь велел выбрать из каждой улицы по лучшему человеку и поставить перед собою. Они стали перед ним с трепетом, изможденные, унылые, как мертвецы, но царь взглянул на них милостивым и кротким оком и сказал: „Жители Великого Новгорода, оставшиеся в живых! Молите Господа Бога, Пречистую его Матерь и всех святых о нашем благочестивом царском державстве, о детях моих благоверных, царевичах Иване и Федоре, о всем нашем христолюбивом воинстве, чтобы господь бог даровал нам победу и одоление на всех видимых и невидимых врагов, а судит Бог общему изменнику моему и вашему, владыке Пимену, его злым советникам и единомышленникам: вся эта кровь взыщется на них, изменниках; вы об этом теперь не скорбите, живите в Новгороде благодарно, я вам вместо себя оставлю правителем боярина своего и воеводу, князя Петра Даниловича Пронского“. В тот же день Иоанн выехал из Новгорода по дороге в Псков; владыку Пимена, священников и дьяконов, которые не откупились от правежа, и опальных новгородцев, которых дело еще не было решено, отослали с приставами в Александровскую слободу».

Псковичи, объятые ужасом, встретили царя с крестами и хоругвями, горожане пали перед ним на колени. Впрочем, такого безумия, как в Новгороде, в Пскове он не творил. Были пожоги и погромы, разграбление имущества, но городской мост не был использован для уничтожения горожан. Прожив так две недели, опричное войско ушло в Москву. В Москве началось слушание по новгородскому делу. Известно, что 180 человек было помиловано и многие казнены.

В одной из летописей под 1574 годом имеется интересное известие о том времени:

«Казнил царь на Москве, у Пречистой, на площади в Кремле многих бояр, архимандрита чудовского, протопопа и всяких чинов людей много, а головы метали под двор Мстиславского. В то же время производил царь Иван Васильевич и посадил царем на Москве Симеона Бекбулатовича (крещеного татарина, касимовского хана) и царским венцом его венчал, а сам назвался Иваном Московским и вышел из города, жил на Петровке; весь свой чин царский отдал Симеону, а сам ездил просто, как боярин, в оглоблях, и как приедет к царю Симеону, ссаживается от царева места далеко, вместе с боярами».

Симеон Бекбулатович был в земщине царем недолго, однако даже после «отмены» этого царя и «возвращения» Иоанна опричнина никуда не делась. Отменить или оставить ее он завещал своим детям. Поскольку слово «опричнина» вызывало у народа приступ ужаса, со временем он просто дал ей иное именование – двор. Но суть управления от этого не изменилась: страна была объята страхом, доносчики доносили, пытошные мастера пытали. И не забывайте, что все это время страна находилась в состоянии войны с Польшей и Швецией.

Претензии на польский трон

Впрочем, когда умер польский король Сигизмунд Август, который был бездетен, в Польше возник вопрос о выборе короля. Некоторые паны предлагали пригласить на трон младшего сына Ивана Федора. Однако Иван не отказал, но выжидал: он сам желал занять вакантный престол, соединив таким образом уже не два, как по Люблинской унии 1569 года соединились Литва и Польша, а три государства. Зная характер русского царя, можно было с уверенностью сказать, что на такую смертельную глупость паны бы не пошли. Царь не посылал представителей на сейм, но в то же время ничего не открывал полякам. За это время сейм склонился в сторону французского принца Генриха Анжуйского, впрочем, тот недолго был королем в Польше, и снова пришлось искать претендента на престол. Тогда Иван послал грамоты, и панам стало ясно, что царь предлагает собственную кандидатуру. Боясь, что в Речи Посполитой будет то же, что и в Московии, паны потребовали гарантий. Иван снова раздумывал. В конце концов паны нашли более удачного кандидата – Стефана Батория, трансильванского воеводу, он и был избран королем. Ивану это избрание принесло неприятности: Баторий сразу же возобновил войну с Москвой. Только героическая оборона Пскова в 1581 году спасла страну от полного разгрома. Оборону возглавлял князь Иван Петрович Шуйский.

Для Ивана были характерны странные поступки, лежащие вне обыкновенной логики. Так, он послал к римскому Папе с жалобой на Батория, обещая быть в согласии с германским императором и выступать против общих врагов. Посланный по этому поводу в Москву иезуит Поссевино быстро понял, что с таким непроходимым православием достичь понимания невозможно. Папа собирался помогать только в том случае, если Иван перейдет в католичество. Ни о какой латинской вере и речи идти не могло. Во время мирных переговоров, завершивших Ливонскую войну, Поссевино поддерживал не Ивана, а Батория. Иван на иезуита обиделся и стал искать союзников вдали от Рима. Очень в этом смысле его привлекала сильная морская держава Англия. Тем более что Иван собирался предложить этой заморской королеве брачные узы. Поняв, что Елизавета никогда не возьмет его в мужья, он стал думать о родственнице королевы, но из этого ничего не выходило, тогда царь решил, что Англия – остров и потому это хорошее место, если придется бежать в изгнание… Мысли у царя путались.

К концу жизни он чудовищно изменился. Он впадал в ярость, иногда на него находил страх, иногда он оплакивал прошлое. Однажды в приступе сильного гнева он замахнулся на старшего сына Ивана, которого прочил в наследники после себя, ударил его посохом и… убил. Смерть любимого сына он переживал тяжело и мучительно. Кроме Ивана у него были только более младший Федор и совсем дитя Дмитрий от последней жены Марии Нагой, с которой он и собирался развестись, чтобы жениться на англичанке. Убитого сына царь пережил всего на два года. К этому времени он выглядел совершенным стариком, хотя было ему только 54 года.

Царь умер 18 марта 1584 года, из всех детей его место мог занять только Федор Иоаннович.

Федор и Борис

Царь Федор Иоаннович (1584–1598 годы)

Феодор Иоаннович никогда не готовился быть царем, он для этого попросту был непригоден. Если старший Иван был умен, хотя отличался тем же норовом, что и отец, и пугал своим характером приближенных людей, то Федор был кроток, но умом слаб.

«Феодор был небольшого роста, – дает его портрет Соловьев, – приземист, опухл; нос у него ястребиный, походка нетвердая; он тяжел и недеятелен, но всегда улыбается. Он прост, слабоумен, но очень ласков, тих, милостив и чрезвычайно набожен. Обыкновенно встает он около четырех часов утра. Когда оденется и умоется, приходит к нему отец духовный с крестом, к которому царь прикладывается. Затем крестовый дьяк вносит в комнату икону святого, празднуемого в тот день, перед которою царь молится около четверти часа. Входит опять священник со святою водою, кропит ею иконы и царя. После этого царь посылает к царице спросить, хорошо ли она почивала? И чрез несколько времени сам идет здороваться с нею в средней комнате, находящейся между его и ее покоями; отсюда идут они вместе в церковь к заутрене, продолжающейся около часу. Возвратясь из церкви, царь садится в большой комнате, куда являются на поклон бояре, находящиеся в особенной милости. Около девяти часов царь едет к обедне, которая продолжается два часа; отдохнувши после службы, обедает; после обеда спит обыкновенно три часа, иногда же – только два, если отправляется в баню или смотреть кулачный бой. После отдыха идет к вечерне и, возвратясь оттуда, большею частию проводит время с царицею до ужина. Тут забавляют его шуты и карлы мужеского и женского пола, которые кувыркаются и поют песни: это самая любимая его забава; другая забава – бой людей с медведями. Каждую неделю царь отправляется на богомолье в какой-нибудь из ближних монастырей. Если кто на выходе бьет ему челом, то он, избывая мирской суеты и докуки, отсылает челобитчика к большому боярину Годунову».

Достигнув власти в уже зрелые годы, он был не способен понять государственных дел, все эти дела тут же направлялись к единственному человеку, которому он доверял, – Борису. Такое положение Бориса возникло еще при самом Иване Васильевиче, приблизившем к себе этого человека. Годунов не был знатного рода, но он казался царю услужливым и способным, тем более что был женат на одной из дочерей другого верного товарища, которому Иван доверял, – Малюты Скуратова. Федора женили на сестре Годунова Ирине.

Передача власти Федору прошла без особых потрясений. Он был законным наследником. Однако сразу же, той же ночью, после смерти Ивана, сторонники Федора, боясь, что на стол помимо небогатого умом Федора могут возвести младенца Дмитрия, захватили всех родных последней жены царя, разослали их по разным городам, отобрали дома, кого-то отправили в темницы, кого-то под надзор, а Марию Нагую, с мамкой, челядью и царевичем, увезли в далекий Углич. Поскольку особенно за Дмитрия ратовал Богдан Бельский, то этого предприимчивого боярина противники осадили в Кремле. Вельскому инкриминировали агитацию в пользу младенца-Дмитрия, покушение на жизнь и здоровье Федора и даже смерть самого Ивана, которого Бельский как бы отравил. Распустили слух, что этот Бельский желает и вовсе извести всех бояр, а сам сесть вместо царя. Народ эти слухи очень возбуждали, так что простой люд вместе с ратниками бросился штурмовать Кремль, едва успели закрыть перед разъяренной толпой ворота. Толпа не расходилась. Подошли братья Ляпуновы, Кикины – боярские дети, повернули пушку и хотели выбить Спасские ворота ядром.

«Тогда, – говорит Соловьев, – царь Феодор выслал к народу бояр, князя Ивана Федоровича Мстиславского, Никиту Романовича Юрьева и двоих дьяков, братьев Щелкаловых, велел уговаривать народ милостиво, что возмутил его кто-нибудь не по делу, хотя пролития крови христианской, и расспросить, что их приход в город и на кого? На этот вопрос в народе раздался крик: «Выдай нам Богдана Бельского: он хочет извести царский корень и боярские роды». Тогда царь велел объявить народу, что Богдана Вельского он велел сослать в Нижний Новгород; и народ, слыша слова государевы и видя всех бояр, разошелся по домам. По другим известиям, в народе ходили слухи, что Бельский прочит царство Московское советнику своему Борису Годунову и что заводчиками Смуты были рязанцы Ляпуновы и Кикины, по внушению князей Шуйских. Наконец, по одному известию, поводом к Смуте было следующее обстоятельство: между боярами были две стороны: к одной принадлежали: князь Мстиславский, Шуйский, Голицын, Романов, Шереметев, Головин; к другой – Годуновы, Трубецкие, Щелкалов; Богдан Бельский хотел быть больше казначея, Петра Головина, и за Петра стал князь Мстиславский, а за Богдана – Годунов; Вельского хотели убить до смерти, и едва ушел он к царице; в это время один сын боярский выехал из Кремля на торг, начал скакать и кричать, что бояр Годуновых побивают до смерти; народ взволновался и двинулся к Кремлю; увидевши, что Кремль заперт, всколебался еще сильнее и стал придвигать пушки к воротам; тогда бояре помирились, выехали и уговорили народ разойтись. По некоторым известиям, в этом деле было убито 20 человек и около 100 ранено».

Сам Бельский, боясь народного гнева, поспешил удалиться от дел.

Как бы то ни было, после этой краткой вспышки негодования все успокоилось. В Москву из других волостей и городов стали приходить посланцы, которые со слезами на глазах просили Федора стать царем и поскорее венчаться на царство по закону. Все это были именитые люди, своего рода депутации. 31 мая Федора венчали по всем правилам, а митрополит Дионисий произнес братолюбивую проповедь.

Шуйский и Годунов

Все плакали.

В первые два года нового царствования за Федора управлял боярин Никита Романович, но он был уже немолод и болен, все чаще доверял он государственные дела Борису Годунова. Так что после смерти этого боярина его место сразу же занял Борис. Многие таким положением дел были недовольны. Неудивительно, что между Годуновым и желающими управлять за Федора разгорелась нешуточная борьба. Москва разделилась на две партии: одни хотели Годунова, другие – Шуйских. На стороне Шуйских были князь Иван Федорович Мстиславский, Воротынские, Головины, Колычевы и московская чернь. На стороне Годунова – некоторые князья и бояре, но в основном его желала видеть во главе государства служилая прослойка. Между противниками регента образовался заговор. Мстиславский собирался дать большой пир, на котором Бориса и должны были убить. Но заговор был разоблачен, так что —

«…Мстиславский был схвачен и пострижен в Кириллове монастыре; Воротынских, Головиных и многих других схватили и разослали по городам, некоторых заключили в темницы; один из Головиных, Михайла, услыхав об опале родичей, ушел из своей медынской отчины в Литву к Баторию».

Шуйские так хитро вели свою политику, что после расправы над заговорщиками никак не пострадали. Однако Борис знал, что все московские простолюдины и купцы на стороне Шуйских. Этим раздором больше всех был обеспокоен митрополит Дионисий, решив примирить обе партии, он призвал к себе Бориса и Шуйских и уговорил их держать между собою мир. Соперники вынуждены были помириться, о чем, выходя из Грановитой палаты, Иван Шуйский и объявил купцам. В ответ купцы сказали ему:

«Помирились вы нашими головами: и вам от Бориса пропасть, да и нам погибнуть».

Ночью же двое из недовольных купцов были схвачены и исчезли в неизвестном направлении. Соловьев отмечает интересную деталь: во времена Грозного значительно усилилась роль простого народа в делах государственных: царь, «враждуя к боярам, поднял значение горожан московских». Прежде такие вольности себе позволяли лишь свободные новгородцы и псковичи, теперь открытое недовольство высказывали москвичи – народ куда как более покорный и спокойный. Однако, хоть Борис и победил, Шуйские не сдавались. Они решили уговорить Федора развестись с сестрой Годунова, от которой у того так все и не было ребенка. Митрополит, к которому обратились за поддержкой, согласился, надеясь таким образом уменьшить влияние Бориса при царе. Но Годунов вовремя узнал о планах противников. В свою очередь он тоже стал уговаривать митрополита не начинать разводного процесса. Дело о неплодности Ирины он повернул так, что будто бы эта невозможность родить наследника была не бедой, а благом для государства: ведь в Угличе жил младший сын Ивана Васильевича, и если у царя будет наследник, то может начаться междоусобная война между дядей и племянником. Митрополит подумал и согласился с Борисом – усобицы он не хотел. Но Борис решил твердо, что с Шуйскими нужно разобраться. Средство к этому было известное – донос. Людей Шуйского научили, что нужно сказать, чтобы их господа оказались в темнице, те так и поступили.

«Вследствие этого в 1587 году Шуйских перехватали; – говорит Соловьев, – князя Ивана Петровича схватили на дороге, когда он ехал в свою суздальскую вотчину; вместе с Шуйскими схватили друзей их, князей Татевых, Урусовых, Колычевых, Бакасывых и других; людей их пытали разными пытками и много крови пролили; пытали крепкими пытками и гостей московских, Феодора Нагая с товарищами, и на пытках они ничего не сказали. По окончании следствия князя Ивана Петровича Шуйского сослали в отчину его, село Лопатничи, с приставом, из Лопатнич отправили на Белоозеро и там удавили; князя Андрея Ивановича Шуйского сослали в село Воскресенское, оттуда – в Каргополь и там удавили; князя Ивана Татева сослали в Астрахань, Крюка-Колычева – в Нижний Новгород, в тюрьму каменную, Бакасывых и других знатных людей разослали по городам, а гостям московским, Феодору Нагаю с шестью товарищами, в Москве на пожаре отсекли головы, других торговых людей заключили в тюрьмы, некоторых разослали по городам на житье».

Сам историк сомневался в полной достоверности этих сведений, однако опала была, поскольку послам, идущим в иностранные государства, наказывалось на вопрос, что случилось с Шуйскими и их людьми, отвечать так:

«Государь князя Ивана Петровича за его службу пожаловал своим великим жалованьем, дал в кормленье Псков и с пригородами, с тамгою и кабалами, чего ни одному боярину не давал государь. Братья его, князь Андрей и другие братья, стали пред государем измену делать, неправду, на всякое лихо умышлять с торговыми мужиками, а князь Иван Петрович им потакал, к ним пристал и неправды многие показал пред государем. То не диво в государстве добрых жаловать, а лихих казнить. Государь наш милостив: как сел после отца на своих государствах, ко всем людям свое милосердие и жалованье великое показал; а мужики, надеясь на государскую милость, заворовали было, не в свое дело вступились, к бездельникам пристали; государь велел об этом сыскать, и, которые мужики воры такое безделье учинили, тех пять, или шесть, человек государь велел казнить; а Шуйского князя Андрея сослал в деревню за то, что к бездельникам приставал, а опалы на него никакой не положил; братья же князя Андрея, князь Василий, князь Димитрий, князь Александр и князь Иван, в Москве; а князь Василий Федорович Скопин-Шуйский, тот был на жалованье на Каргополе, и теперь, думаем, в Москве; боярин князь Иван Петрович поехал к себе в отчину новую, в государево данье, на Кинешму: город у него большой на Волге, государь ему пожаловал за псковскую осаду; а мужики, все посадские люди теперь по-старому живут».

А если кто спросит вдруг, почему была осада кремля, так отвечать, что ничего такого не было, никакой осады, да и кто мог осаждать – мужики? Но слыханное ли дело, чтобы мужики осаждали? А ворота потому сторожат, что такое это дело обычное, городское, чтобы сторожа стояли при воротах. Когда послам точно указывается, что говорить, а чего не говорить, историкам сразу ясно, что события развивались ровно наоборот. Впрочем, и западным странам было тоже понятно, что послы не говорят правды.

Расправа с Шуйскими была кровавой, слова об измене добывались под пытками. Царь Федор, который доверял Борису, даже и не подозревал, что делается его именем в его стране. Борису удалось представить ему дела так, что виновниками распри получались митрополит Дионисий и Варлаам, царь с легкостью согласился заточить их в новгородских монастырях, а митрополитом был назначен Иов, верный союзник Бориса. После такой победы над соперниками желающих обвинять Бориса или устранять его от управления страной больше не осталось. Годунов прочно занял высшую должность при царе – он именовался конюшим и главным вельможным боярином, наместником Казанского и Астраханского царства. Иноземные послы знали точно, что по всем государственным делам следует обращаться не к царю, а к его шурину. Иными словами, фактически при Федоре страной управлял Борис, хотя он и не назывался царем.

Летописец, рассказывая о печальной судьбе Бориса, говорил о нем такими словами:

«…Он цвел благолепием, видом и умом всех людей превзошел; муж чудный и сладкоречивый, много устроил он в Русском государстве достохвальных вещей, ненавидел мздоимство, старался искоренять разбои, воровства, корчемства, но не мог искоренить; был он светло душен и милостив и нищелюбив; но в военном деле был неискусен. Цвел он, как финик, листвием добродетели, и если бы терн завистной злобы не помрачал цвета его добродетели, то мог бы древним царям уподобиться. От клеветников изветы на невинных в ярости суетно принимал и поэтому навел на себя негодование чиноначальников всей Русской земли: отсюда много напастных зол на него восстали и доброцветущую царства его красоту внезапно низложили».

Но это случилось позже: пока Федор был жив, Борис был спокоен за свое будущее.

Забавно, но слабоумие московского государя не помешало, тем не менее, выставить его от Московии претендентом на польский престол. И даже были желающие и в Польше, и в Литве видеть на своем престоле московита, а не шведа. Но посольство не могло ни заплатить денег, которые ждали польские паны, ни обещать соблюдения свобод, что в Польше с Литвой, что и по ту сторону границы, ни показать хотя бы этого будущего короля, а когда зашел вопрос о перемене веры Федором с православной на латинскую, вопрос тут же совсем разладился. На польский трон взошел Сигизмунд, с надеждой присоединения Литвы было покончено. Для Литвы, вероятно, к ее огромному счастью.

Смерть царевича Дмитрия в Угличе (1591 год)

Впрочем, эта карта соединения земель, как мы увидим очень скоро, будет разыгрываться не только со стороны московского государства, но и с противоположной, польской стороны.

Между тем, верша государственные дела, Борис Федорович, конечно, не мог не задумываться о своем будущем. Пока Федор был жив, это будущее было чистым и светлым. При наследнике Федора, если бы он существовал, это будущее тоже было бы спокойным – по крайней мере, до совершеннолетия. Но беда в том, что Федор был слаб здоровьем, сына у него не было, зато подрастал угличский брат от другой матери.

«Димитрий рос при матери и ее родственниках, Нагих, – поясняет Соловьев, – понятно, какие чувства эти опальные Нагие питали к людям, подвергнувшим их опале, с какими чувствами дожидались прекращения своих бедствий, своего изгнания, в каких чувствах к Годунову и к людям ему близким воспитывали ребенка, который не умел скрывать этих чувств. За будущее должен был бояться не один Годунов, за будущее должны были бояться все те люди, которые были обязаны выгодами положения своего Годунову и лишались всего с его падением, а таких людей было очень много; наконец, за будущее должны были бояться те люди, которых судьба хотя и не была тесно соединена с судьбою Годунова, но по совету которых Димитрий подвергся изгнанию, а к этим людям принадлежали все начальнейшие российские вельможи».

Борису приписывают устранение этого подрастающего наследника, который после смерти Федора мог сделать его судьбу ужасной. В мае 1591 года распространился слух, что царевич убит в Угличе. Дело об убиении царевича Дмитрия летописцами (которые всю вину возлагают на Бориса) представлено в таком виде:

«Сначала хотели отравить Димитрия: давали ему яд в пище и питье, но понапрасну. Тогда Борис призвал родственников своих, Годуновых, людей близких, окольничего Клешнина и других, и объявил им, что отравой действовать нельзя, надобно употребить другие средства. Один из Годуновых, Григорий Васильевич, не хотел дать своего согласия на злое дело, и его больше не призывали на совет и чуждались. Другие советники Борисовы выбрали двух людей, по их мнению, способных на дело, – Владимира Загряжского и Никифора Чепчюгова; но эти отреклись. Борис был в большом горе, что дело не удается; его утешил Клешнин. „Не печалься, – говорил он ему, – у меня много родных и друзей, желание твое будет исполнено“.

И точно, Клешнин отыскал человека, который взялся исполнить дело: то был дьяк Михайла Битяговский. С Битяговским отправили в Углич сына его Данилу, племянника Никиту Качалова, сына мамки Димитриевой, Осипа Волохова; этим людям поручено было заведовать всем в городе. Царица Марья заметила враждебные замыслы Битяговского с товарищами и стала беречь царевича, никуда от себя из хором не отпускала. Но 15 мая, в полдень, она почему-то осталась в хоромах, и мамка Волохова, бывшая в заговоре, повела ребенка на двор, куда сошла за ними и кормилица, напрасно уговаривавшая мамку не водить ребенка. На крыльце уже дожидались убийцы; Осин Волохов, взявши Димитрия за руку, сказал: „Это у тебя, государь, новое ожерельице?“ Ребенок поднял голову и отвечал: „Нет, старое“. В эту минуту сверкнул нож; но убийца кольнул только в шею, не успев захватить гортани, и убежал; Димитрий упал, кормилица пала на него, чтоб защитить, и начала кричать: тогда Данила Битяговский с Качаловым, избивши ее до полусмерти, отняли у нее ребенка и дорезали. Тут выбежала мать и начала кричать. На дворе не было никого, все родственники ее разошлись по домам; но соборный пономарь, видевший с колокольни убийство, заперся и начал бить в колокол; народ сбежался на двор и, узнавши о преступлении, умертвил старого Битяговского и троих убийц; всего погибло 12 человек. Тело Димитрия положили в гроб и вынесли в соборную церковь Преображения, а к царю послали гонца с вестию об убийстве брата. Гонца привели к Борису; тот велел взять у него грамоту, написал другую, что Димитрий сам зарезался, по небрежению Нагих, и велел эту грамоту подать царю: Феодор долго плакал. Для сыску про дело и для погребения Димитрия посланы были в Углич князь Василий Иванович Шуйский, окольничий Андрей Клешнин, дьяк Елизар Вылузгин и крутицкий митрополит Геласий. Посланные осмотрели тело, погребли его и стали расспрашивать угличан, как, по небрежению Нагих, закололся царевич? Им отвечали, что царевич был убит своими рабами – Битяговским с товарищами – по приказанию Бориса Годунова и его советников. Но, приехавши в Москву, Шуйский с товарищами сказали царю, что Димитрий закололся сам. Нагих привезли в Москву и пытали крепко; у пытки был сам Годунов с боярами и Клешниным; но с пытки Нагие говорили, что царевич убит. Царицу Марью постригли в монахини и заточили в Выксинскую пустишь за Белоозеро; Нагих всех разослали по городам, по тюрьмам; угличан – одних казнили смертию, иным резали языки, рассылали по тюрьмам, много людей свели в Сибирь и населили ими город Пелым, и с того времени Углич запустел».

Летописец прямо называет имя главного убийцы – Годунов.

Поскольку смерть царевича не могла не вызвать кривотолков, Борис, действительно, назначил сыскную комиссию, которая и была отправлена в Углич для розыску. Комиссия приехала в Углич 19 мая и первым же делом вызвала на допрос Михаила Нагого. Приезжих интересовали любопытные действия, которые были произведены в Угличе сразу после того, как распространилась весть о смерти Дмитрия. Почему сразу после этого Михаил приказал убить Михайлу Битяговского, его сына Данилу, Никиту Качалова, Данилу Третьякова, Осипа Волохова, посадских людей, слуг Битяговского и Волохова? Почему он велел собрать ножи, пищали, железную палицу, сабли и положить их на убитых людей? Почему тут же были собраны посадские и сельские люди? Почему Нагой заставил целовать крест и привел к присяге городского приказчика Русина Ракова и почему требовал от него давать заранее обговоренные показания? Все это записано в сыскном деле. Но удивительно, что комиссия начинает допрос Нагого, зная уже некие порочащие его факты, хотя она как бы только-только въехала в город и не видела ни тела царевича, ни места преступления! Следовательно, комиссия уже многое знала, ее перехватили по дороге и кое-что рассказали. И встретил эту комиссию не кто иной, как упомянутый Русин Раков. Свидетели, вызванные на допросы, путались и противоречили друг другу. Михаил Нагой говорил, —

«…что царевич зарезан Осипом Волоховым, Никитою Качаловым и Данилою Битяговским, что убийц побили черные люди, без его, Михайлова, приказа, что оружие на убитых положил Русин Раков сам, также без его ведома, и к присяге городового прикащика он, Михайла Нагой, не приводил».

Русин Раков потребовал позвать брата Михаила Григория Нагого и слугу Бориса Афанасьева. Те подтвердили: оружие положено по приказу Михаила. Вызвали сторожа дьячей избы Евдокима Михайлова, тот показал, что к нему приходил человек Михаила Тимофей, он принес с собой живую курицу, зарезал ее, этой кровью и вымазали оружие, которое потом положили на трупы убитых. Вызвали снова Бориса Афанасьева, но тот сказал, что Тимофей еще во вторник куда-то убежал. Тимофея так и не нашли. Дело запутывалось. Оказалось вдруг, что сам Михаил не видел, убили царевича или он сам себя зарезал. В момент смерти мальчика рядом его не было, а когда раздались крики, он решил сперва, что горит дворец. Григорий же упорно говорил, что мальчик сам накололся на нож, когда играл и упал в припадке, и у него припадки и прежде бывали. Сам он тоже не видел, прибежал позже, но царевич умер уже при них. Кормилица подтвердила, что мальчик умер у нее на руках. Андрей Нагой подтвердил, что сам он находился в доме и сидел за столом, когда вдруг закричали, что царевича зарезали. Сам он момента происшествия не видел, но знал, что мальчик играл с ребятами на заднем дворе, кидая ножик через черту. Вызвали мамку Волохову, та дала такие показания:

«…царевич играл с детьми ножом и в припадке падучей болезни покололся сам в горло; тогда царица Марья сбежала на двор и начала ее, Василису, бить поленом, не слушая никаких оправданий, пробила ей голову во многих местах, приговаривая, что Димитрия зарезали сын ее, Василисин, Осип, вместе с Данилою Битяговским и Никитою Качаловым; потом царица велела бить ее, Василису, брату своему, Григорию Нагому, после чего бросили ее замертво. Потом начали звонить у Спаса в колокола, сбежались посадские люди, и царица Марья велела им опять взять ее, Василису; мужики взяли ее, ободрали и простоволосу держали пред царицею; прибежал на двор Михайла Битяговский и начал уговаривать посадских людей и Михайлу Нагова; но царица и Михайла Нагой велели убить Битяговского».

Она добавила, что вместе с ней тогда были кормилица Ирина и постельница Марья Самойлова. Позвали и этих. Женщины в один голос сказали: играл с ребятами в ножик и сам накололся. Позвали детей, с которыми Дмитрий играл: те подтвердили, что он упал и сам накололся. Нашелся еще свидетель – Семейка Юдин, стряпчий – он тоже подтвердил, что мальчик накололся сам.

Соловьев, рассматривая это следственное дело XVI века, пришел к выводу, что следствие было произведено из рук вон как плохо. Показания с показаниями просто не стыкуются. Противоречий множество. Например, кто приказал бить в колокол, и когда это произошло? Михаил и Григорий говорят, что прибежали на колокольный звон. Волохова говорит, что Григорий уже был при царевиче и бил ее, Волохову, поленом до всякого звона. Григорий говорит, что в колокол бил пономарь Огурец. А пономарь Огурец говорит, что сидел дома, а звонил сторож Кузнецов, а он, «Огурец, от себя с двора побежал в город, и, когда прибежал к церкви к Спасу, встретился ему кормового дворца стряпчий, Суббота Протопопов, и велел ему звонить в колокол у Спаса, да ударил его в шею и заставил силою звонить, говоря, что царица Марья приказывает». И это он утверждал на очной ставке с Григорием Нагим. Григорий на это ответил: «Того он не слыхал, что тому попу Федоту велел звонить Суббота Протопопов; а сказывал ему тот же поп Федот, что велел ему звонить Суббота и что прибегал к нему Михайла Битяговский, и он заперся, на колокольню его не пустил». Вызвали указанного Субботу, тот сказал: «Как приехал на двор Михайла Нагой и велел ему, Субботе, звонить в колокола для того, чтобы мир сходился, то он и приказал пономарю Огурцу звонить». Но если звонили по приказу Нагих, удивлялся Соловьев, то как они сами узнали о несчастье (пусть о том, что прибежали по звону, и врут)? Если Огурец утверждал, что прибежал на звон колокола, а звонил сторож Кузнецов, то зачем же тогда Суббота Протопопов, встреченный им по дороге, велел звонить в колокол и дал ему по шее – ведь в колокол уже звонили? Кузнецова никто на допрос даже не вызвал. Священник Богдан, вызванный на допрос, показал, что обедал у Михаила Битяговского, когда зазвонили в колокол, Битяговский тут же послал своих людей узнать, почему звонят, и они донесли, что царевича не стало, «Михайла тотчас приехал на двор к царевичу, начал уговаривать посадских людей и был ими убит; а сын Михайлы Битяговского, Данила был в то время у отца своего на подворье, обедал». Но вызвали углицких рассыльщиков, и те показали, что «Михайла Битяговский, услыхав шум, пошел вместе с сыном в дьячью избу; здесь сытник Моховиков сказал ему, что царевич болен падучею болезнию, и Битяговский отправился к царице, а сын его остался в дьячьей избе». «Какое же из этих двух показаний справедливо? – недоумевал Соловьев. – Если справедливо показание священника Богдана, то Михайле Битяговскому, извещенному, что царевича не стало, не за чем было сначала идти в дьячью избу: он должен был прямо спешить во дворец. Разумеется, для объяснения этого противоречия нужно было спросить сторожа дьячьей избы, Евдокима Михайлова: он должен был знать, был ли Михайла Битяговский в избе, и как попал туда сын его, Данила, как вместе с последними очутился там и Качалов? Но сторожа Евдокима спросить об этом не заблагорассудили. Спрашивали Кирилла Моховикова, который, по объявлению рассыльщиков, первый дал знать Битяговскому о болезни царевича; и Моховиков не сказал ни слова о том, давал ли он об этом знать Битяговскому, и объявил только, что когда царевич покололся ножом и начали звонить, то Михайла Битяговский прибежал к двору, к воротам, а ворота были заперты, и он, Моховиков, побежал к Михайле к воротам и ворота отпер; когда Михайла вошел на двор и начал посадских и всяких людей уговаривать, то Моховикова начали бить и забили насмерть, руки и ноги переломали. Но каким образом ворота были заперты, когда толпа народа находилась уже на дворе, когда нарочно велено было звонить, чтоб народ собирался на двор; и за что били Моховикова? На эти обстоятельства следователи не обратили никакого внимания; упустили из виду и слова пономаря Огурца, что Михайла Битяговский прибегал к нему на колокольню, но что он заперся».

Ученый говорит, что, по всей видимости, собирали доказательства, что царевич зарезался сам, на все остальные показания и на противоречия между показаниями не обращали внимания.

«Нагие пострадали за то, что наустили народ убить Битяговских, Волохова и Качалова, – добавляет Соловьев, – угличане пострадали за то, что поверили Нагим; но ни один из Нагих не был свидетелем несчастия: кто же первый произнес имена убийц? Царица Марья, как выходит из показания Василисы Волоховой? Но царица сама не была свидетельницею несчастия; следовательно, она или выдумала и то, что царевича убили, и то, кто именно убил, или услыхала об этом от кого-нибудь из очевидцев. Положим, что выдумала, но странно, почему она назвала именно троих людей: Данилу Битяговского, Никиту Качалова и Осипа Волохова? Почему она не назвала Михайлу Битяговского, главного врага ее братьев и ее самой? Митрополит Геласий, возвратясь в Москву, говорил на духовном соборе: „Царица Марья, призвав меня к себе, говорила, что убийство Михайлы Битяговского с сыном и жильцов дело грешное, виноватое, просила меня донести ее челобитье до государя, чтоб государь тем бедным червям, Михайлу Нагому с братьями, в их вине милость показал“. Положим, что царица точно говорила Геласию таким образом, но из ее слов еще вовсе нельзя заключить, что она признавалась в собственной вине; поступок Нагих она называет грешным и виноватым; он и точно был таков, потому что Битяговские и товарищи его были убиты без суда, беззаконным образом. Любопытно также, что ни постельница, ни кормилица, ни дети не подтвердили показания мамки, что царица первая назвала имена убийц. Летописное сказание благосклонно отзывается о кормилице Ирине Ждановой: эта Жданова, подобно мамке и постельнице, показала, что царевич закололся в припадке черной болезни, однако ее, вместе с мужем, вытребовали после в Москву. Несмотря на всю неудовлетворительность показаний, содержащихся в следственном деле, патриарх Иов удовлетворился ими и объявил на соборе: „Перед государем Михайлы и Григория Нагих и углицких посадских людей измена явная: царевичу Димитрию смерть учинилась божиим судом; а Михайла Нагой государевых приказных людей, дьяка Михайлу Битяговского с сыном, Никиту Качалова и других дворян, жильцов и посадских людей, которые стояли за правду, велел побить напрасно, за то, что Михайла Битяговский с Михайлом Нагим часто бранился за государя, зачем он, Нагой, держал у себя ведуна, Андрюшу Мочалова, и много других ведунов. За такое великое изменное дело Михайла Нагой с братьею и мужики угличане, по своим винам, дошли до всякого наказанья. Но это дело земское, градское, то ведает Бог да государь, все в его царской руке, и казнь, и опала, и милость, о том государю как Бог известит; а наша должность молить Бога о государе, государыне, о их многолетнем здравии и о тишине междоусобной брани“. Собор обвинил Нагих; но в народе винили Бориса, а народ памятлив и любит с событием, особенно его поразившим, соединять и все другие важные события. Легко понять впечатление, какое должна была произвести смерть Димитрия: и прежде гибли удельные в темницах, но против них было обвинение в крамолах, они наказывались государем; теперь же погиб ребенок невинный, погиб не в усобице, не за вину отца, не по приказу государеву, погиб от подданного».

Это угличское дело и сегодня вызывает столько же вопросов, сколько вызывало у Соловьева, и ответов на них нет. Без сомнения, если бы последующие события не произвели на свет сразу несколько «царевичей Дмитриев», Божьим промыслом спасшихся от руки Бориса, то даже эта смерть забылась бы, как забывались другие княжеские смерти, от которых нам не осталось даже сыскного дела. Тем более что Борис очень старался, чтобы смерть Дмитрия была забыта. Он щедро одаривал московскую чернь после пожаров того лета, только бы, наконец, замолчала. На какое-то время это удалось. Но далее случилось то, чего он так боялся: сначала забеременела царица Ирина, и все были счастливы, но родилась девочка Феодосия, которая через год умерла, а еще через пять лет умер и Федор – последний потомок Калиты. Царский род пресекся. И во всех несчастьях обвиняли Бориса.

Царь Борис Годунов (1598–1605 годы)

После Федора была только одна кандидатка, способная остановить возможную усобицу, – его жена Ирина, сестра Годунова. Но царица отказалась от власти, постриглась в монахини и передала власть Борису. Сложилась страннейшая ситуация: Ирина затворилась в монастыре, но все дела в государстве делаются по ее указу. Во главе правления стоит патриарх Иов, по указу царицы бояре докладывают ему о делах, патриарх с собором и боярами заседает и пишет об исполнении решений. Патриарху новое положение вещей понравилось, в этом чудесном положении он увидел возможность «сотворить» выгодного для себя царя, недаром он имел глупость записать:

«Благодатию св. Духа, имеем мы власть, как апостольские ученики, сошедшись собором, поставлять своему отечеству пастыря и учителя и царя достойно, кого бог избрал».

Никого лучше Бориса Федоровича на царском месте Иов и не предполагал, поскольку благодаря Борису он стал патриархом. За Бориса и щедрых его родичей, конечно, были все те, кто через них получил милости и богатство. За Бориса были те, кто считал, что царица Ирина сама указала, кому занять ее место, ведь от того, что Ирина приняла постриг, она не перестала быть легитимной царицей. За Бориса был и простой народ (не московская чернь), который в годы его правления обрел стабильность и покой, что выгодно отличало время Федора от времени Ивана Васильевича. Но были и голоса против Бориса. На первом месте, как всегда, стояли Шуйские. Кроме Шуйских были также желающие не иметь царя, а передать всю власть коллегиальному правительству – Боярской Думе (что для XVI века весьма любопытно). Но вариант с Думой не прошел, этого не поняли простолюдины. Как только дьяк Щелкалов объявил во всеуслышание, чтобы власть передали не царю, а Думе, народ возмутился и заорал:

«Не знаем ни князей, ни бояр, знаем только царицу». Дьяк напомнил, что царица в монастыре.

Тогда народ заорал еще пуще прежнего:

«Да здравствует Борис Федорович!»

И под водительством патриарха от кремлевских стен толпа двинулась в Новодевичий монастырь, где затворилась Ирина, чтобы она благословила брата занять престол. Царица была согласна, противился же народному волеизъявлению сам Борис. Он сопротивлялся изо всех сил:

«Мне никогда и на ум не приходило о царстве; как мне помыслить на такую высоту, на престол такого великого государя, моего пресветлого царя? Теперь бы нам промышлять о том, как устроить праведную и беспорочную душу пресветлого государя моего, царя Феодора Ивановича, о государстве же и о земских всяких делах промышлять тебе, государю моему, отцу, святейшему Иову патриарху, и с тобою боярам. А если моя работа где пригодится, то я за святые Божие церкви, за одну пядь Московского государства, за все православное христианство и за грудных младенцев рад кровь свою пролить и голову положить».

Борис боялся, что, взяв эту, идущую в руки власть, получит новое обвинение, он уже привык эти обвинения получать. Так что после долгих переговоров с Иовом, который пытался убедить Бориса не противиться выбору народа, Борис потребовал всенародного выбора —

«…от каждого города по осьми и десяти человек, дабы весь народ решил единодушно, кого должно возвести на престол».

Только в случае такого выбора на Земском соборе он мог получить власть честно, сделать обладание ею безопасным для себя и своих потомков. Современники оставили свидетельства, что все то время, пока готовился собор, Ирина со своей стороны покупала голоса избирателей в пользу Бориса, делала она это, конечно, с согласия брата, но в то же время он в этой покупке не был замешан. На собор съехалось 474 человека со всей страны: 99 духовных лиц, 272 человека бояр, окольничих, придворных чинов, дворян, дьяков; 33 человека выборных из городов, 22 гостя, 5 старост гостиных сотен и 16 сотников черных сотен. Большая часть этих выборщиков была за Бориса. Собрание общим согласием приговорило Бориса на власть. Но, когда к нему отправился патриарх просить взять власть, Борис снова отказался. В конце концов патриарх объявил так:

«Если царица брата своего благословит и государь Борис Федорович будет царем, то простить его и разрешить в том, что он под клятвою и слезами говорил о нежелании своем быть государем; если же опять царица и Борис Федорович откажут, то отлучить Бориса Федоровича от церкви и самим снять с себя святительские саны, сложить панагии, одеться в простые монашеские рясы и запретить службу по всем церквам».

Только после такой угрозы Борис принял власть. Но это, так сказать, версия официальная. Соловьев приводит другие интересные сведения, почему Борис

Федорович, долго разыгрывающий комедию, согласился, в конце концов, пойти работать в цари.

«Так, дошло до нас известие о желании бояр, – пишет историк, – чтобы Годунов целовал крест на ограничивающей его власть грамоте; Борис не хотел этого сделать, не хотел и отказать прямо и потому выжидал, чтобы простой народ принудил бояр выбрать его без договора, – отсюда и происходил его отказ принять престол. Шуйские, видя его упрямство, начали говорить, что неприлично более его упрашивать, а надобно приступить к избранию другого. Тогда-то патриарх и решился идти с крестным ходом в Новодевичий монастырь. Есть также известие, что Годунов, желая заставить Романовых забыть права свои на престол, дал старшему из них, Федору Никитичу, страшную клятву, что будет держать его, как брата и помощника, в деле государственного управления. Наконец, о торжественном молении, плаче и вопле народном в Новодевичьем монастыре сохранилось такое предание: „Народ неволею был пригнан приставами, нехотящих идти велено было и бить и заповедь положена: если кто не придет, на том по два рубли править на день. Приставы понуждали людей, чтоб с великим кричанием вопили и слезы точили. Смеху достойно! Как слезам быть, когда сердце дерзновения не имеет? Вместо слез глаза слюнями мочили. Те, которые пошли просить царицу в келью, наказали приставам: когда царица подойдет к окну, то они дадут им знак, и чтобы в ту же минуту весь народ падал на колена; нехотящих били без милости“. Как бы ни было – 26 февраля 1598 года Борис Федорович Годунов официально согласился стать царем. 1 сентября того же года (официальный Новый год на Руси того времени) он венчался на царство. Вся его страна торжественно присягнула на верность новому правителю, в числе прочего народ обещал: „Мне над государем своим царем и над царицею и над их детьми, в еде, питье и платье, и ни в чем другом лиха никакого не учинить и не испортить, зелья лихого и коренья не давать и не велеть никому давать, и мне такого человека не слушать, зелья лихого и коренья у него не брать; людей своих с ведовством, со всяким лихим зельем и кореньем не посылать, ведунов и ведуней не добывать на государское лихо. Также государя царя, царицу и детей их на следу никаким ведовским мечтанием не испортить, ведовством по ветру никакого лиха не насылать и следу не вынимать никаким образом, никакою хитростию. А как государь царь, царица или дети их куда поедут или пойдут, то мне следу волшебством не вынимать. Кто такое ведовское дело захочет мыслить или делать и я об этом узнаю, то мне про того человека сказать государю своему царю или его боярам, или ближним людям, не утаить мне про то никак, сказать вправду, без всякой хитрости; у кого узнаю или со стороны услышу, что кто-нибудь о таком злом деле думает, то мне этого человека поймать и привести к государю своему царю или к его боярам и ближним людям вправду, без всякой хитрости, не утаить мне этого никаким образом, никакою хитростию, а не смогу я этого человека поймать, то мне про него сказать государю царю или боярам и ближним людям. Мне, мимо государя своего царя Бориса Федоровича, его царицы, их детей и тех детей, которых им вперед бог даст, царя Симеона Бекбулатова и его детей и никого другого на Московское государство не хотеть, не думать, не мыслить, не семьиться, не дружиться, не ссылаться с царем Симеоном, ни грамотами, ни словом не приказывать на всякое лихо; а кто мне станет об этом говорить или кто с кем станет о том думать, чтоб царя Симеона или другого кого на Московское государство посадить, и я об этом узнаю, то мне такого человека схватить и привести к государю“».

Из этого документа, говорил историк, вполне очевидно, что Борис очень боялся насильственной смерти – не столько колдовства или прочего сверхъестественного проявления, а вполне обычных вещей – заговоров, яда, наемных убийц. Венчаясь на царство, Борис пообещал: «Бог свидетель, что не будет в моем царстве бедного человека!» Соловьев очень упрекает его за это, припоминая те пиры, которые Борис давал, те деньги, которые щедро раздавал, наблюдая в этом черты его мелочности и недостаточного величия. А это несчастное обещание и вовсе вывело историка из себя: «Как можно было обрадоваться до такой степени, забыться от радости до такой степени, чтобы торжественно связать себя подобным обещанием!» – воскликнул он.

Не знаю, в этом обещании Бориса я не вижу ничего дурного или недостойного. Борис, действительно, желал, чтобы в его государстве не было бедных. Другое дело, что сделать ему этого не удалось. Борису не повезло. Начало XVII века в Московском царстве началось с голодных лет. Конечно, и воспринимать буквально, что в царстве Бориса не будет бедного человека, тоже не стоит. Он имел в виду не крестьян и черный люд, а все же сословия более высоко стоящие. Крестьяне, окончательно закрепощенные при Федоре, таковыми оставались и при Борисе, единственное послабление, которое он дал, – право перехода крестьян от хозяина к хозяину в Юрьев день и две недели после него по выплате пожилого в рубль и два алтына, причем был запрещен переход в дворцовые села и черные волости, за патриарха, архиереев, за монастыри, за бояр, окольничих, дворян больших, за приказных людей и дьяков, за стольников, стряпчих, голов стрелецких; переходить можно было только от мелкого землевладельца к мелкому же. Для крестьян, по сути, это ничего не изменило, а вот богатые бояре лишились права переманивать к себе крестьян от мелких дворян.

Западничество царя Бориса

При Борисе с гораздо большим успехом началось переселение иностранцев в Московию, причем не с восточной стороны, откуда этот процесс шел постоянно, а с запада. Эта практика существовала уже и при прежних царях, но при Борисе стала вестись куда как более активно. Борис видел нужду не в темном московском боярстве, не умеющим грамоте (сам Борис был неграмотным), а в образованных западных людях. Недаром он прельщал этих беглецов, потерявших свое имущество на родине, такими словами:

«Радуемся, что вы по здорову в наш царствующий город Москву доехали. Очень скорбим, что вы своими выгнаны и всех животов лишились, но не печальтесь: мы в три раза возвратим вам то, что вы там потеряли;

дворян мы сделаем князьями, других, меньших людей, – боярами; слуги ваши будут у нас людьми свободными; мы дадим вам землю, людей и слуг, будем водить вас в шелку и золоте, кошельки ваши наполним деньгами; мы не будем вам царем и господином, но отцом, вы будете нашими детьми, и никто, кроме нас самих, не будет над вами начальствовать; я сам буду вас судить; вы останетесь при своей вере. Но за это вы должны поклясться по своей вере, что будете служить нам и сыну нашему верою и правдою, не измените и ни в какие другие государства не отъедете, ни к турскому, ни в Крым, ни в Ногаи, ни к польскому, ни к шведскому королю. Сведаете против нас какой злой умысел, то нам об этом объявите, никаким ведовством и злым кореньем нас не испортите. Если будете все это исполнять, то я вас пожалую таким великим жалованьем, что и в иных государствах славно будет».

На что один из ливонских беглецов поклялся в верности русскому царю до гроба. Борис снисходительно заметил:

«Дети мои! Молите Бога о нас и о нашем здоровье, а пока мы живы, вам ни в чем нужды не будет», взял в руки жемчужное ожерелье, показал всем и добавил: «И это разделю с вами».

Жест был весьма красноречив.

За любовь к иностранцам к Борису тоже зрело недовольство, сначала глухое, потом блюстители православной морали бросились в ноги патриарху:

«Отец святый! Зачем ты молчишь, видя все это?»

«Это» было бритье бород, которое при Борисе входило в моду, иностранное платье и ученость. Борис понимал, что державшиеся старины бояре недовольны, но он хорошо понимал и то, что облагодельствованные чужаки вернее собственных бояр. Благодаря этой политике привлечения иностранцев на свою сторону развивалась и торговля. Чего только не возили в Московию с Запада. Сохранился перечень товаров, проходивших через новый порт Архангельск: жемчуг, яхонты, сердолики, ожерелья мужские канительные, стоячие и отложные, сукна, шелковые материи, миткаль, киндяки, сафьян, камкасеи, полотенца астрадамские (амстердамские), вина, сахар, изюм, миндаль, лимоны в патоке, лимоны свежие, винные ягоды, чернослив, сарачинское пшено, перец, гвоздика, корица, анис, кардамон, инбирь в патоке, цвет мускатный, медь красная, медь волоченая, медь в тазах, медь зеленая в котлах, медь паздера, медь зеленая тонкая, олово прутовое и блюдное, железо белое, свинец, ладан, порох, хлопчатая бумага, сельди, соль, сера горячая, зеркала, золото и серебро пряденое, мыло греческое, сандал, киноварь, квасцы, целибуха, колокола, паникадила, подсвечники медные, рукомойники, замки круглые, погребцы порожние со скляницами, ртуть, ярь, камфора, москательный товар, проволока железная, камешки льячные в кистках, камешки белые льячные, масло спиконардовое, масло деревянное, масло бобковое.

Законы царя Бориса

Борис старался сделать жизнь в стране легче и достойнее, но законы, которые он принимал, исполнялись так, что старые оказывались лучше. Борис решил уничтожить взяточничество и предложил для этого строгие, хоть и справедливые меры: судью, взятого с поличным, приговаривали к выплате штрафа и отнимали у него имение, дьяка, уличенного в том же, сначала возили с мешком на шее, куда была положена взятка, а потом сажали в тюрьму, но взяточников меньше не становилось, улучшалась только система взяткодательства да еще люди опасались быть пойманными. Результат получился ровно противоположный закону. По словам иностранца, —

«…во всех сословиях воцарились раздоры и несогласия; никто не доверял своему ближнему; цены товаров возвысились неимоверно; богачи брали росты больше жидовских и мусульманских; бедных везде притесняли. Друг ссужал друга не иначе, как под заклад, втрое превышавший занятую сумму, и, сверх того, брал по четыре процента еженедельно; если же заклад не был выкуплен в определенный срок, то пропадал невозвратно».

Стремясь наладить в государстве спокойствие, Борис ввел систему доносов: причем доносы принимались лишь от боярских холопов, за что им следовали выплаты. Первое же доносное дело произвело эффект взорвавшейся бомбы. Некий холоп князя Шестунова составил донос на своего господина, за это холопа наградили – отдали ему княжеское поместье и жаловали в боярские дети. Увидев такой чудесный результат доноса, этим делом стали заниматься все, кто мечтал о богатстве:

«…боярские люди начали умышлять всякий над своим боярином; сговорившись между собою человек по пяти и по шести, один шел доводить, а других поставлял в свидетели. Тех же людей боярских, которые не хотели душ своих погубить и господ своих не хотели видеть в крови, пагубе и разорении, тех бедных мучили пытками и огнем жгли, языки им резали и по тюрьмам сажали. А доносчиков царь Борис жаловал много, поместьями и деньгами».

Но самое печальное, что доносительство от холопов распространилось и на их господ: доносить стали все, как пишет Соловьев, —

«…люди происхождения знаменитого, князья, потомки Рюрика, мужчины доносили царю, женщины – царице».

Доносительство, созданное для того, чтобы открывать злой умысел, стало средством добывать богатство. От одного из доносов пострадала и семья Романовых, будущих царей:

«Федора Никитича Романова, человека видного, красивого, ловкого, чрезвычайно любимого народом, постригли и под именем Филарета послали в Антониев Сийский монастырь; жену его Аксинью Ивановну также постригли и под именем Марфы сослали в один из заонежских погостов; ее мать, Шестову, – в Чебоксары, в монастырь; Александра Никитича – в Усолье-Луду, к Белому морю; Михаилу Никитича – в Пермь, в Ныробскую волость; Ивана Никитича – в Пелым; Василия Никитича – в Яренск; мужа сестры их, князя Бориса Черкасского, с женою и с племянниками ее, детьми Федора Никитича, пятилетним Михаилом и маленькою сестрою его, с теткою их, Настасьею Никитичною, и с женою Александра Никитича – на Белоозеро; князя Ивана Борисовича Черкасского – в Малмыж, на Вятку; князя Ивана Сицкого – в Кожеозерский монастырь; других Сицких, Шестуновых, Репниных и Карповых разослали по разным дальним городам».

Беды начала XVII века

Несчастьем окончилась и благотворительная акция Бориса, который хотел сделать доброе дело. Как уже писалось, начало XVII века ознаменовалось страшным голодом. Борис, желая помочь московскому простому люду, велел ежедневно раздавать деньги, чтобы было на что купить пропитание. Но об этой благотворительности узнали и за пределами Москвы. И началось то, чего Борис не планировал: в Москву стали стекаться толпы голодающих, причем в столицу шли даже те, кто еще мог себя прокормить. То, что могло поддержать голодающих Москвы, не могло спасти голодающих всей страны. На улицах Москвы появились трупы. Трупы лежали и на дорогах в столицу. Борис испугался и прекратил раздачу денег. Но механизм был уже запущен. Люди шли и шли на верную смерть. В одной Москве умерло 500 ООО человек. К смерти от голода добавились и болезни – от них умирали не меньше, чем от голода. В конце концов Борису удалось переломить ситуацию: он нашел остатки старого урожая в южных землях и приказал в каждом городе продавать хлеб в половину цены, а беднякам раздавать даром. Это помогло. Но время было упущено. К тому же голодные годы породили еще одно явление: господа стали гнать своих холопов, которых не могли прокормить, образовались толпы нищих, вынужденных добывать себе пропитание милостыней или же разбоем. Само собой – голод и разбойников тоже приписали к злодеяниям Бориса. Несчастье точно кружило и над его семьей. У Бориса подросла дочь Ксения, ей нужно было найти хорошего жениха. Такового отыскали в Дании, принц датский Иоанн приехал в 1602 году, но, пока готовилась свадьба, он вдруг занемог и умер за пару дней. Ксения не находила себя от горя. Но и эту беду партия недовольных сразу же списала на Бориса – он убил принца. Хотя как раз Борису в этом не было ни малейшей выгоды.

К XVII столетию, говорит Соловьев, —

«…во внешнем отношении земля была собрана, государство сплочено, но сознание о внутренней, нравственной связи человека с обществом было крайне слабо; в нравственном отношении и в начале XVII века русский человек продолжал жить особе, как физически жили отдельные роды в IX веке. Следствием преобладания внешней связи и внутренней, нравственной особности были те грустные явления народной жизни, о которых одинаково свидетельствуют и свои, и чужие, прежде всего эта страшная недоверчивость друг к другу: понятно, что когда всякий преследовал только свои интересы, нисколько не принимая в соображение интересов ближнего, которого при всяком удобном случае старался сделать слугою, жертвою своих интересов, то доверенность существовать не могла. Страшно было состояние того общества, члены которого при виде корысти порывали все, самые нежные, самые священные связи! Страшно было состояние того общества, в котором лучшие люди советовали щадить интересы ближнего, вести себя по-христиански с целию приобрести выгоды материальные, как советовал знаменитый Сильвестр своему сыну. И любопытно видеть, как подобные советы обнаруживали свое действие в поведении Годунова, который стремился к вещам достохвальным, был светло душен, милостив, нищелюбив для достижения своих честолюбивых видов, для того, чтоб прослыть везде благотворителем. Любопытно видеть, как в характере Бориса и в отношениях к нему общества отразился господствующий недуг времени: Борис был болен страшною недоверчивостию, подозревал всех, боязливо прислушивался к каждому слову, к каждому движению, но и общество не осталось у него в долгу: каждый шаг его был заподозрен, ни в чем ему не верили; если он осквернил общество доносами, то и общество явилось в отношении к нему страшным доносчиком, страшным клеветником; он, по уверению современного ему общества, отравил царскую дочь, самого царя, сестру свою царицу Александру (Ирину), жениха своей дочери, сжег Москву, навел на нее хана! Царь и народ играли друг с другом в страшную игру».

В довершение всех Борисовых бед с южных окраин стали доходить слухи о явлении чудом спасшегося царевича Дмитрия.

Смутное время

Появление самозванца

Соловьев считал, что «чудом спасшийся царевич» не был, конечно, царевичем Дмитрием. По одним слухам, царевича спас доктор, по другим – мать, поскольку все ожидали, что Дмитрия в живых Борис не оставит. Вот ребенка и подменили другим, а настоящего Дмитрия спрятали. Правда, по слухам, подмена произошла ночью, хотя, по сыскному делу, царевич «накололся» днем. Нет, считал историк, если через десять лет можно было не признать в лице самозванца черт Дмитрия, в силу прошедшего времени, то жители Углича видели мертвое тело царевича и признали, что это именно он. Реальный Дмитрий умер. А того Дмитрия, который стал самозванцем, использовали и обманули высокопоставленные люди, которые желали свести с Москвы род Годунова.

«Чтоб сознательно принять на себя роль самозванца, – писал Соловьев, – сделать из своего существа воплощенную ложь, надобно быть чудовищем разврата, что и доказывают нам характеры последующих самозванцев. Что же касается до первого, то в нем нельзя не видеть человека с блестящими способностями, пылкого, впечатлительного, легко увлекающегося, но чудовищем разврата его назвать нельзя. В поведении его нельзя не заметить убеждения в законности прав своих, ибо чем объяснить эту уверенность, доходившую до неосторожности, эту открытость и свободу в поведении?»

Действительно, все дошедшие до нас записи иностранцев, близких к этому Дмитрию, говорят о мягкости его нрава и искренней вере, что он идет в Москву добывать престол отца. Не принимает ученый и версии, что самозванным царевичем был Гришка Отрепьев, беглый монах, не мог им быть и «побочный сын Стефана Батория», поскольку юноша говорил на московском наречии без акцента, а вот латинские слова писал с ошибками, так что вряд ли его воспитывали в иезуитском колледже. И совершенно нереально, что самозванца выпестовала Польша, желающая таким образом присоединить к себе Московию. Хотя такие планы присоединения и возникали периодически, но они чаще всего были завоевательными, да и растила бы тогда Польша не московского «царевича», а польского самозванца, не знающего реалий соседней страны.

«Некоторые современники говорили, – замечает историк, – что монах Григорий Отрепьев играл в деле важную роль, был руководителем самозванца; это мнение основывалось на том, что подле самозванца при его появлении действительно находился монах, называвшийся Григорием Отрепьевым; но дело объясняется известием, что Отрепьев, объявивши себя царевичем, сдал свое прежнее имя монаху Леониду. Если бы монах Григорий Отрепьев существовал отдельно, то что мешало явиться ему в Москву и этим появлением уничтожить годуновскую выдумку или ошибку и самым блистательным образом подтвердить, что тот, кто называется Димитрием, не есть расстрига Гришка Отрепьев? Желание некоторых писателей, чтоб так было, остается только желанием, ибо не подкрепляется свидетельствами источников. Что самозванец был москвич, с которым иезуиты познакомились уже после того, как он объявил себя царевичем, неоспоримо доказывает послание папы Павла V к воеводе сендомирскому, где говорится, что Лжедимитрий обращен в католицизм францисканцами, а не иезуитами».

Нет, считал Соловьев, не Сапега «заслал» самозванца для Смуты, а виновны в этом внутренние силы, которые стремились уничтожить царя Бориса. В одной летописи о Годунове сказано буквально следующее:

«Навел он на себя негодование чиноначальников всей Русской земли: отсюда много напастных зол на него восстали и доброцветущую царства его красоту внезапно низложили».

Так что «сотворили» самозванца недовольные политикой Годунова русские бояре.

«Московская хроника» Буссова

По «Московской хронике» Буссова, это дело выглядело так:

«Был один монах, по имени Гришка Отрепьев. Его, поскольку он и все монахи были заодно с изменниками и мятежниками против Бориса, подговорили, чтобы он уехал, а для того чтобы все осталось незамеченным, объявили, что он бежал из монастыря. Ему было дано приказание ехать в королевство Польское и в большой тайне высмотреть там какого-либо юношу, который возрастом и обличием был бы схож с убитым в Угличе Димитрием, а когда он такого найдет, то убедить его, чтобы он выдал себя за Димитрия и говорил бы, что тогда, когда его собирались убить, преданные люди по соизволению Божию в великой тайне увели его оттуда, а вместо него был убит другой мальчик. Монаха подгонять не пришлось; прибыв на польский рубеж, на Борисфен в Белоруссии (которая принадлежит польской короне), он немедля расставил сети и заполучил, наконец, такого, какого ему хотелось, а именно – благородного, храброго юношу, который, как мне поведали знатные поляки, был незаконным сыном бывшего польского короля Стефана Батория. Этого юношу монах научил всему, что было нужно для выполнения замысла. После обстоятельного наставления он дал ему совет: постараться поступить на службу к князю Адаму Вишневецкому, деду Михаила Вишневецкого, короля Польского, потому что тот живет в Белоруссии у самого московитского рубежа, а когда ему это удастся и он как-нибудь потом найдет благоприятный случай, то пусть с печальным видом и грустными словами жалуется на свое злосчастье и откроет князю, что он прямой наследник Московского государства и младший сын прежнего царя Ивана Васильевича и что, когда он был еще ребенком, на его жизнь посягал и хотел его убить Борис Федорович и т. д. и если бы Бог не помешал этому и не внушил преданным людям тайком увезти его, то и убил бы. Пусть он всегда и всюду держит и ведет себя так, как он, Отрепьев, его наставлял и учил. А чтобы князья и другие во всем ему могли поверить (когда он со временем откроется им), монах передал ему еще и золотой крест, который убитому Димитрию был дан при крещении крестным отцом, князем Иваном Мстиславским, и был у мальчика на шее, когда его убили. На этом кресте были вырезаны имена Димитрия и его крестного отца.

После того как монах наладил это обманное дело, он опять вернулся в Россию и отправился к полевым казакам (Feld-Cosaquen) в Дикое поле (ins wilde Feld) распространять среди них слух, что настоящий наследник Московского государства, Димитрий Иванович (которого ныне царствующий царь Борис хотел убить в Угличе), в действительности еще жив и содержится в большой чести у князя Адама Вишневецкого близ рубежа, пусть они направятся к нему, и если они честно поддержат его, то впоследствии он их за это щедро наградит. И посланный монах Гришка Отрепьев не пожалел трудов, чтобы поднять на ноги отряд воинских людей.

Подученный юноша нанялся личным слугою к князю Вишневецкому и держал себя хорошо. И вот, когда однажды князь пошел в баню, а он ему там прислуживал, князь приказал ему что-то принести в баню, он принес не то, что нужно было, князь рассердился, дал ему затрещину и обозвал его сукиным сыном. Тогда он сделал вид, что это очень задело его за сердце, начал в бане горько плакать и сказал князю: „Знал бы ты, князь Адам, кто я такой, так не обзывал бы меня сукиным сыном, а тем более не бил бы меня по шеям из-за такой малости, но раз уж я выдаю себя за твоего слугу, то приходится мне терпеть“.

Князь спросил: „Кто же ты? Как твое имя?“

Подученный юноша сделал так, как ему было внушено, сказался младшим сыном прежнего московского царя Ивана Васильевича, рассказал обстоятельно, по порядку, что с ним произошло в детстве и как ныне правящий Борис Федорович посягал на его жизнь, затем – как он спасся и кто ему помогал, а также сколько времени он тайно скрывался здесь в Белоруссии, прежде чем поступить к нему на службу, показал ему также золотой крест, усыпанный драгоценными каменьями, и сказал, что его подарил ему крестный отец при крещении, – все, как монах Гриша Отрепьев его наставлял и учил. Затем он по московитскому обычаю упал князю в ноги и сказал: „Князь Адам Вишневецкий! Поскольку так получилось, что ты узнал, кто я такой, то я предаю себя в твою власть, делай со мной, что хочешь, не хочу я больше жить в такой нужде, если же ты мне поможешь вернуть свое, то воздается тебе с избытком, если бог мне поможет“. Князь Адам был удивлен и изумлен, а так как юноша был учтив и к тому же умен и скромен, да еще показал дорогой крест, он сразу поверил его словам, почтя за правду, что он действительно сын Грозного, попросил у него прощения за затрещину и за бранные слова, пригласил его остаться в бане и тоже помыться и не уходить, пока он сам за ним не придет. Он пошел к своей супруге и велел ей дать распоряжение по кухням, погребам, залам и комнатам сделать и приготовить все так, чтобы в этот вечер он мог угостить и принять московского царя. Его жене и всему двору это известие показалось весьма удивительным, именно то, что царь всея Руси так скоро и неожиданно прибудет к ним. Князь приказал оседлать и великолепно убрать шесть прекрасных лошадей, определил и каждой лошади слугу, одетого в нарядное платье, приказал также как можно изящней убрать свою лучшую карету, запрячь в нее шесть отличных упряжных лошадей, и все они должны были стоять во дворе, так что слуги полагали, что хозяин сам хочет куда-то ехать. Когда все было выполнено к его удовольствию, он взял с собой двоих слуг, пошел в баню, подарил своему бывшему слуге, молодому русскому царю, дорогие одежды, выказал ему много почтения, сам прислуживал ему, вывел из бани, подарил ему шесть верховых лошадей с приставленными к ним слугами, а также и седла, палаши, пищали и всевозможные принадлежности, а также княжескую карету с шестью упряжными лошадьми и кучерами и еще других слуг для ухода за его персоной и при этом попросил, чтобы его величество соблаговолил на этот раз милостиво принять столь скромный подарок от него, скромного князя, а если он сможет еще чем-либо услужить ему, то не пожалеет ни трудов, ни стараний, пусть не сомневается и ждет от него всего наилучшего. Юноша поблагодарил с большим уважением, пообещал, если Бог ему поможет, воздать за это сторицей, и с тех пор он жил по-княжески. Так как слух о молодом царе пошел повсюду и был сообщен также правящему московскому царю Борису Федоровичу (по велению которого истинный юный Димитрий был убит в детстве), он немало испугался такой новости, полагая, что такое дело не принесет ему много мира и покоя от поляков, его врагов. Поэтому он отправил в большой тайне послов к князю Адаму Вишневецкому и предложил ему в потомственное владение несколько московских крепостей и городов, расположенных на рубеже, и, кроме того, большую сумму денег, если он выдаст ему вора (den Worm). Вследствие этого предложения Бориса князь еще более утвердился в своем решении отбросить сомнения и поверить, что юноша действительно сын Грозного, раз Борис так его преследует. Он отправил посла обратно с ответом, что такого человека у него нет, и он никогда о нем ничего не слыхал и не ведал. Но так как большая сила московита и его близкое соседство наводили князя на разные мысли и он поэтому боялся быстрого неожиданного нападения, он приказал тотчас же подать себе и молодому государю карету и в сопровождении нескольких всадников уехал с ними в другой город, называемый Вишневцом, который стоял на несколько миль дальше от рубежа в глубь страны. Там он показал юноше письмо Бориса. Когда тот прочел и понял содержание, он горько заплакал, упал князю в ноги и сказал: „wolan Bochdathy“ – „волен Бог да ты. Делай со мной, что хочешь, я сейчас в твоей власти и предаюсь в твои руки“. Князь сказал, чтобы Димитрий не беспокоился, он не предаст его, именно потому он и уехал с ним из своего замка сюда, подальше от рубежа, чтобы Димитрий там (поскольку это близко к рубежу) не подвергся непредвиденному нападению и не попал в руки своих врагов, пусть он остается здесь, в Вишневце, со своими слугами, все необходимое будет ему предоставлено, а он, князь, поедет назад, и если что-либо опять услышит о Борисе, он немедля даст ему знать. Когда же Борис Федорович снова прислал гонца к князю Адаму Вишневецкому с еще более щедрыми предложениями, чем прежние, а одновременно с этим подослал и многих убийц, чтобы прикончить того, кто выдавал себя за Димитрия, князь позаботился о том, чтобы отправить Димитрия отсюда в глубь Польши, к воеводе Сандомирскому, где он точно так же был принят как сын Ивана Васильевича и был спасен от подосланных Борисом убийц».

Юрий и Марина Мнишек

Но Соловьев больше верил, что «царевич» не был родом из литовских областей, хотя, вполне вероятно, что часть жизни, позднюю, провел в Польше. По русским летописям же Григорий Отрепьев и самозванец были одним лицом. Якобы Отрепьев увидел при дворе Сандомирского воеводы его старшую дочь и был очарован ею навсегда. Марина же Мнишек тоже была очарована – возможностью вдруг стать русской царицей. Так что пылкому юноше она отказом не ответила. Тем временем отец панны Юрий Мнишек разведывал, есть ли хоть какая надежда на успех в Москве. Когда путем расспросов стало ясно, что Борис сидит на престоле непрочно, Мнишек месте с дочерью и «царевичем» отправился в Краков к королевскому двору.

«Наружность искателя Московской державы, – рассказывает Соловьев, – не говорила в его пользу: он был среднего или почти низкого роста, довольно хорошо сложен, лицо имел круглое, неприятное, волосы рыжеватые, глаза темно-голубые, был мрачен, задумчив, неловок».

Сначала юношу представили папскому нунцию, и тот объяснил, что прежде чем просить помощи у Сигизмунда, тот должен обещать перейти в латинскую веру. «Дмитрий» обещал, тогда его повели к королю. Король тут же признал его царевичем. Он назначил юноше приличное содержание и обязал польских панов помогать в военных предприятиях. Юноша, вернувшись в Сандомир, тут же предложил свою руку красавице Марине, та предложение приняла, но Юрий Мнишек отложил свадьбу до утверждения жениха на московском престоле. С «царевича» он взял также расписку, что он обязуется:

«1) тотчас по вступлении на престол выдать Мнишку 1 000 000 польских золотых для подъема в Москву и уплаты долгов, а Марине прислать бриллианты и столовое серебро из казны царской; 2) отдать Марине Великий Новгород и Псков со всеми жителями, местами, доходами в полное владение, как владели прежние цари; города эти остаются за Мариною, хоть бы она не имела потомства от Димитрия, и вольна она в них судить и рядить, постановлять законы, раздавать волости, продавать их, также строить католические церкви и монастыри, в которых основывать школы латинские; при дворе своем Марина также вольна держать латинских духовных и беспрепятственно отправлять свое богослужение, потому что он, Димитрий, соединился уже с римскою церковию и будет всеми силами стараться привести и народ свой к этому соединению. В случае если дело пойдет несчастно и он, Димитрий, не достигнет престола в течение года, то Марина имеет право взять назад свое обещание или, если захочет, то ждет еще год».

Этого ему показалось мало, и через месяц Дмитрий дал новую расписку, что отдаст Марине в потомственное владение Смоленское и Северское княжества, исключая половину Смоленского и шесть городов из Северского, которые должны отойти королю, но для компенсации «потери» он восполнит недостачу из других прилежащих земель. Пока что Мнишек делил шкуру неубитого медведя. «Царевичу» предстояло отвоевать свое московское царство.

Движение самозванца на Москву

С этой целью он сначала выехал к казакам на южные рубежи, и там его поддержали. У казаков с Москвой были свои счеты: Борис обхаживал крымского хана, и казакам приходилось воевать с московитами. Войско у «царевича» было пока небольшое, но боеспособное. С этим войском он подошел к пограничному Путивлю и потребовал сдаться законному наследнику престола. Путивль сдался.

«Когда в Москву к Борису прибыло спешное донесение об этом, он пришел в великий ужас, хорошо распознав, откуда это идет и к чему может привести, и, верно, вспомнив то, что сказал упоминавшийся выше старец о появлении звезды, стал горько жаловаться на предательство и вероломство вельмож, князей и бояр и сказал им в лицо, что это их рук дело и задумано оно, чтобы свергнуть его, в чем он и не ошибся», – пишет Буссов.

Борис послал тут же за матерью угличского царевича, чтобы спросить у нее, жив ли ее сын.

«Разговор кончился очень неприятными для него словами Марфы, что люди, которых уже нет на свете, говорили ей о спасении ее сына, об отвозе его за границу», – замечает Соловьев.

Туг же было составлено описание Отрепьева, чтобы караулить его по всем дорогам и городам. Эти грамотки только ухудшили дело: теперь о спасенном царевиче заговорили повсюду. Со своей стороны, Дмитрий тоже не скупился на грамоты и всюду, где шли поляки, казаки и переметнувшаяся на его сторону часть русского войска, распространялись его письма к народу, в которых объяснялось, что он не самозванец, а настоящий сын Ивана Васильевича. Не зная, как бороться с «царевичем», Москва пошла даже на такой шаг: в Польшу были отправлены обличители. Один из них, Постник Огарев, вез любопытнейший документ: «В вашем государстве объявился вор расстрига, а прежде он был дьяконом в Чудове монастыре и у тамошнего архимандрита в келейниках, из Чудова был взят к патриарху для письма, а когда он был в миру, то отца своего не слушался, впал в ересь, разбивал, крал, играл в кости, пил, несколько раз убегал от отца своего и наконец постригся в монахи, не отставши от своего прежнего воровства, от чернокнижества и вызывания духов нечистых. Когда это воровство в нем было найдено, то патриарх с освященным собором осудили его на вечное заточение в Кириллов Белозерский монастырь; но он с товарищами своими, попом Варлаамом и клирошанином Мисаилом Повадиным, ушел в Литву. И мы дивимся, каким обычаем такого вора в ваших государствах приняли и поверили ему, не пославши к нам за верными вестями. Хотя бы тот вор и подлинно был князь Димитрий Углицкий, из мертвых воскресший, то он не от законной, от седьмой жены». Последняя строка этого замечательного обличения заставляла тут же усомниться, что царевич умер в детстве, и давала повод думать, что в Москве он неугоден, потому что от седьмой жены! Так что пользы от обличителей не было. Да и в самой Московии тоже уже все больше людей верило, что идет настоящий, чудом спасенный царевич! Самозванец тоже прислал свое обличение, для Бориса оно было горче горчего.

«Жаль нам, что ты душу свою, по образу Божию сотворенную, так осквернил и в упорстве своем гибель ей готовишь: разве не знаешь, что ты смертный человек? Надобно было тебе, Борис, удовольствоваться тем, что господь бог дал, но ты, в противность воли божией, будучи нашим подданным, украл у нас государство с дьявольскою помощию. Сестра твоя, жена брата нашего, доставила тебе управление всем государством, и ты, пользуясь тем, что брат наш по большей части занимался службою божиею, лишил жизни некоторых могущественнейших князей под разными предлогами, как-то князей Шуйских, Ивана и Андрея, потом лучших горожан столицы нашей и людей, приверженных к Шуйским, царя Симеона лишил зрения, сына его Ивана отравил; ты не пощадил и духовенства: митрополита Дионисия сослал в монастырь, сказавши брату нашему Феодору, что он внезапно умер, а нам известно, что он и до сих пор жив и что ты облегчил его участь по смерти брата нашего; погубил ты и других, которых имени не упомним, потому что мы были тогда не в совершенных летах. Но хотя мы были и малы, помнишь, однако, сколько раз в грамотах своих мы тебе напоминали, чтоб ты подданных наших не губил; помнишь, как мы отправили приверженца твоего Андрея Клешнина, которого прислал к нам в Углич брат наш Феодор и который, справив посольство, оказал к нам неуважение, в надежде на тебя. Это было тебе очень не по нраву, мы были тебе препятствием к достижению престола, и вот, изгубивши вельмож, начал ты острить нож и на нас, подготовил дьяка нашего Михайлу Битяговского и 12 спальников с Никитою Качаловым и Осипом Волоховым, чтобы нас убили; ты думал, что заодно с ними был и доктор наш Симеон, но по его старанию мы спасены были от смерти, тобою нам приготовленной. Брату нашему ты сказал, что мы сами зарезались в припадке падучей болезни; ты знаешь, как брат наш горевал об этом; он приказал тело наше в Москву принести, но ты подговорил патриарха, и тот стал утверждать, что не следует тело самоубийцы хоронить вместе с помазанниками божиими; тогда брат наш сам хотел ехать на похороны в Углич, но ты сказал ему, что в Угличе поветрие большое, а с другой стороны подвел крымского хана: у тебя было вдвое больше войска, чем у неприятеля, но ты расположил его в обозе под Москвою и запретил своим под смертною казнию нападать на неприятеля; смотревши три дня в глаза татарам, ты отпустил их на свободу, и хан вышел за границы нашего государства, не сделавши ему никакого вреда; ты возвратился после этого домой и только на третий день пустился за ним в погоню. А когда Андрей Клобуков перехватал зажигальщиков, и они объявили, что ты велел им жечь Москву, то ты научил их оговорить в этом Клобукова, которого велел схватить и на пытке замучить. По смерти брата нашего (которую ты ускорил) начал ты подкупать большими деньгами убогих, хромых, слепых, которые повсюду начали кричать, чтобы ты был царем; но когда ты воцарился, то доброту твою узнали Романовы, Черкасские, Шуйские. Опомнись и злостью своей не побуждай нас к большому гневу; отдай нам наше, и мы тебе, для Бога, отпустим все твои вины и место тебе спокойное назначим: лучше тебе на этом свете что-нибудь претерпеть, чем в аду вечно гореть за столько душ, тобою погубленных».

Дмитрий, царевич, назвал в этом обличении жертвы поименно.

Романовы, Черкасские, Шуйские и могли быть «создателями» царевича. Борис не знал, что делать. На помощь пришел патриарх, разослав свою грамоту, как понимать события в государстве, и приказ петь молебны, чтобы отвратить божью кару. Но чем больше поминалось имя Дмитрия в церквах, тем больше народа в него верило. Шуйскому даже пришлось говорить перед толпой, что своими руками он держал мертвое тело. Но народ значительно переглядывался, мол, заставил его Борис, вот и говорит.

Успехи Дмитрия в военном деле были, впрочем, недолгими. Хотя ему и удалось разбить войско Мстиславского, но Новгород-Северский устоял. Поляки, не получив жалования, сразу засобирались домой. С Дмитрием остались почти только его русские сторонники. Их было мало. Но тут ему повезло: на выручку пришли казацкие отряды. Обеспокоенный поражением самозванец хотел было вернуться за польскую границу, но тут стало ясно, что дело не только в самозванце. Его не выпустили и сказали, что если попробует бежать, поймают и выдадут Борису, так что лучше ему вести войско на Москву. И Дмитрий пошел. Города сдавались. Не видя выхода, Борис решил уладить дело ядом, подослал в Путивль монахов с отравой, но заговор раскрыли. А 13 апреля, неожиданно, умер сам Борис: когда он встал от стола, из ушей, рта и носа тут же хлынула кровь. Ходили слухи, что царь, боясь прихода Дмитрия, сам принял яд. После его смерти на престол был возведен его сын Федор, считавшийся законным наследником. Москвичи ему присягнули, но это уже ничего не могло изменить. Войско, в которое послали митрополита, чтобы привести к присяге новому царю, перешло на сторону Дмитрия. Это войско выступило навстречу Дмитрию к Орлу и соединилось с его частями. В Москву самозванец стал слать грамоту за грамотой, в которых, как писал Бер, —

«…объявил подробно, сколько было ему лет, когда хотели его умертвить; кто замышлял на жизнь его; кто был его спасителем, крестным отцом; как воспитывали его в Белоруссии, как помогали ему Польские вельможи, и каким образом, за несколько пред тем лет, он приезжал с Польским послом, великим канцлером Сапегою, в Москву, где видел на прародительском престоле злодея своего, Бориса».

Грамоты читали по всей Москве. В конце концов народ потребовал, чтобы Шуйский сказал правду, стоя на Лобном месте. На этот раз Шуйский сказал, что царевич спасся. Этого было достаточно: царя Федора с матерью и с сестрою вытащили из дворца, сначала заперли в старом доме Бориса под стражей, а затем мать и сына убили, а Ксению насильно постригли и заточили в монастырь.

Царь Лжедмитрий Первый (1605–1606 годы)

20 мая 1605 года Дмитрий торжественно вступил в Москву. Духовенство встретило его крестами и хоругвями. Народ ликовал и падал перед ним на колени. Благовещенский протопоп Терентий сказал странную проповедь, моля о прощении за преступление клятвы по неведению:

«Когда слышим похвалу нашему преславному царю, – говорил оратор, – то разгораемся любовию к произносящему эти похвалы; мы были воспитаны во тьме и привлекли к себе свет. Уподобляяся богу, подвигнись принимать, благочестивый царь, наши мольбы и не слушай людей, влагающих в уши твои слухи неподобные, подвигающих тебя на гнев, ибо если кто и явится тебе врагом, то бог будет тебе другом. Бог, который освятил тебя в утробе матерней, сохранил невидимою силою от всех врагов и устроил на престоле царском, бог укрепил тебя и утвердил, и поставил ноги твои на камне своего основания: кто может тебя поколебать? Воздвигни милостивые очи свои на нас, пощади нас, отврати от нас праведный гнев свой».

Боярин Бельский выехал навстречу Дмитрию и крикнул народу, что истинно удостоверяет, что это спасшийся царь. Шуйский, который совсем недавно сказал народу, что Дмитрий спасся, вдруг стал распускать слухи, что этот Дмитрий – самозванец. Дмитрий отдал приказ его арестовать, но был крайне мягок – вместо того, чтобы посадить Шуйского в темницу или казнить, он просто выслал его вместе с двумя другими братьями в Галицкие пригороды, но не успели они даже доехать до места ссылки, Дмитрий решил их простить и вернул в Москву. В середине июля в Москву привезли мать царевича Дмитрия, которая прилюдно признала в нем своего сына, а 30 июля царевич венчался на царство. После этого он послал в Польшу, к невесте, дары и своего посла, который должен был привезти ее в Москву. В мае следующего года ее привезли.

«Все паны приближенные со слугами из своих дворов провожали ее на лошадях, – рассказывается в «Дневнике Марины Мнишек», – отправив вперед, в город, все возы с челядью. Сам царь тайно, только с десятком всадников, подъехал к дороге, чтобы навести порядок. Потом, возвратившись назад, приказал людям своим, каким образом они должны выезжать, а также что должны делать другие, при шатрах. Два шатра поставили у реки Москвы, под самым городом. Выстроил он также двумя рядами от шатров своих стрельцов и алебардщиков, которых должно быть было до тысячи человек. Как только провели царицу в шатер, у шатра встала тысяча конных царских гусар… Когда сошла царица к шатрам, там ее встретили от имени царя и обратились с благодарственными речами, принимая ее в свой столичный город и также радуясь ее счастливому, в добром здравии, приезду. Там же, выехав стройно и празднично, воеводы, князья, думные бояре и весь царский двор встретили царицу с обычными для своего народа церемониями. Потом подарили ей от царя карету, украшенную по бокам серебром и царскими гербами. В ту карету было запряжено 12 лошадей в яблоках, и каждую вели, держа поводья в руках. После этой встречи, сев в карету, царица въехала в город. Алебардщики и стрельцы шли около кареты с гусарской ротой и пехотой наших, служивших у приближенных пана воеводы. В голове шли паны, а «москва» ехала перед каретой. Когда царица въехала в старый город за третьи стены, там затрубили и ударили в бубны люди, которых посадили в the-atrum, построенном у крепости для совершения торжества по случаю ее счастливого прибытия. Продолжался этот гром довольно долго, пока она не въехала в крепость к матери царя. Тогда, не задерживаясь, царица вышла из своей кареты и встретила ее там вместе с царем. Там, у его матери, она осталась вместе с Fraucymer (то есть придворной дамой) до самой коронации и свадьбы. Потом царь уехал к себе в крепость, а все остальные разъехались по своим домам, отведенным далеко, по разным углам города».

Через десять дней состоялось и торжественное венчание по православному обряду. Какое-то время поляки, пришедшие с Дмитрием, оставались в Москве, но затем большую часть своего войска он отправил на родину, выплатив жалованье. Тем не менее, москвичам мало нравилось, что в городе остаются шляхтичи. Не нравились и порядки, которые стал вводить новый царь, хотя это были совершенно нормальные европейские порядки.

«И на Бориса дошли до нас сильные жалобы за то, – сообщал Соловьев, – что он очень любил иностранцев, отчего распространилось пристрастие к иностранным обычаям. Легко понять, что гораздо более поводов к подобным жалобам должен был подать Лжедимитрий, человек молодой, с природою необыкновенно живою, страстною, деятельною, человек, сам побывавший на чужбине. Он ввел за обедом у себя музыку, пение, не молился перед обедом, не умывал рук в конце стола, ел телятину, что было не в обычае у русских людей того времени, не ходил в баню, не спал после обеда, а употреблял это время для осмотра своей казны, на посещение мастерских, причем уходил из дворца сам-друг, без всякой пышности; при обычной потехе тогдашней, бою со зверями, он не мог по своей природе оставаться праздным зрителем, сам вмешивался в дело, бил медведей; сам испытывал новые пушки, стрелял из них чрезвычайно метко; сам учил ратных людей, в примерных приступах к земляным крепостям лез в толпе на валы, несмотря на то, что его иногда палками сшибали с ног, давили… Сильнее всего могли оскорбляться пристрастием самозванца к чужой вере. Он принял католицизм, но из всего видно, что это принятие было следствием расчета: в Польше оно было необходимо ему для получения помощи от короля, то есть от иезуитов. Теперь, когда он уже сидел на престоле московском, ему нужно было сохранить дружеские отношения к папе, королю Сигизмунду и ко всем католическим державам… Слова самозванца о безразличии исповеданий, о возможности нового собора должны были оскорблять русских людей, заставлять их смотреть на него как на еретика, прелестника; но многие ли люди слышали подобные слова? Один из современников, смотревший на Лжедимитрия как на еретика, приписывавший ему много дурных дел, должен был, однако, признаться, что большинство было за него, что он пользовался сильною народною привязанностию…»

Но, приняв католицизм и женившись на католичке, Дмитрий вовсе не собирался переводить страну в католичество! Напротив, он потребовал у жены, чтобы она соблюдала русский православный обычай, постилась в положенные дни, ходила в храм. И когда Папа стал задавать вопросы о распространении истинной религии, Дмитрий от спора о вере уклонился. Папе оставалось только рассчитывать на саму Марину, так что в письмах к ней он непрестанно напоминал, в какой вере ей следует воспитывать будущих детей и в какую веру обращать заблудшую страну. Неожиданно оказалось, что Дмитрий и Сигизмунд сильно расходятся во мнениях. Когда новому царю напомнили, что он должен отдать Северскую землю, заключить мир с Польшей, впустить в Москву иезуитов и помочь польскому королю вернуть шведский престол, он отвечал, что Северской земли не отдаст, вернет деньгами за нее, мир с удовольствием заключит, иезуитов не пустит, а отвоевывать престол Сигизмунду не станет, тоже поможет материально. Так что, если Шуйский ожидал, что царь начнет разбазаривать земли и латинизирует страну, – этого не произошло. Следовало, значит, что-то иное придумать, на чем-то Дмитрия поймать. Он стал распространять слухи о тайных и злых умыслах, не забывая также, что Гришка Отрепьев-расстрига и есть царь Дмитрий. Когда и эти слухи принесли мало пользы, Шуйский стал готовить заговор, чтобы самозванца попросту убить. План разработали такой: переманить на свою сторону новгородские и псковские полки, которые стояли в Москве, собираясь идти на крымского хана, затем по удару колокола ворваться в Кремль с криком «Поляки бьют государя!», окружить Лжедмитрия плотной толпой и тихо убить. Накануне следовало пометить дома, где стоят поляки, и как только царь будет убит, ворваться и покончить с ними. Немцев, которые сражались за Бориса, велено было не трогать. А после цареубийства Шуйский предлагал выбрать царя из своих бояр, надеясь, что этим избранным будет именно он. Дмитрий, того не желая, сам сыграл на руку заговорщикам. Он для народной потехи решил построить в Кремле военный городок. Шуйский же распустил слух, что Дмитрий на этой потехе собирается убить русских бояр, а потом уж примется за народ и переведет всех в латинскую ересь. Этой страшной угрозе поверили.

Заговор 17 мая

Далее все было разыграно, как по нотам.

«17 мая хитрые русские, – пишет Буссов, – привели в исполнение свой дьявольский замысел, который они вынашивали целый год. В третьем часу утра, когда царь и польские вельможи были еще в постели и отсыпались с похмелья, их грубо разбудили. Разом во всех церквях (каковых в Москве около 3000, и на каждой колокольне, по крайней мере, 5 или 6, а, смотря по церкви, и 10 или 12 колоколов) ударили в набат, и тогда из всех углов побежали толпами сотни тысяч человек, кто с дубинами, кто с ружьями, многие с обнаженными саблями, с копьями, или с тем, что попалось под руку… Все они бежали к Кремлю и кричали: „Кто убивает царя?“ Князья и бояре отвечали: „Поляки Когда Димитрий в постели услышал этот страшный набат и невероятный шум, он сильно испугался и послал своего верного рыцаря Петра Федоровича Басманова выяснить, что там происходит, а князья и бояре, которые несли службу в передних покоях, ответили, что они ничего не знают, верно, где-либо горит. К набату прибавились нечеловеческие крики на всех улицах, так что слышно было даже в царских покоях… Тут господин Басманов понял, что означает набат и какое совершилось предательство, схватившись за голову, он приказал немецким копейщикам держать оружие наготове и не впускать ни одного человека. Печальный пришел он назад к царю и сказал: „А chthy mney, thy, Aspodar moia, sam Winewacht!“ – „Ахти мне, ты, государь мой, сам виноват! Совершилось большое предательство, там собрался весь народ и требует, чтобы ты вышел. Ты же до сих пор никогда не хотел верить тому, что тебе почти ежедневно сообщали твои верные немцы“. Пока Басманов говорил так с царем, один боярин, который пробрался через телохранителей, пришел в спальню к царю и сказал ему дерзко, как отъявленный изменник и злодей: „Что? Еще не выспался недоношенный царь. Почему ты не выходишь и не даешь отчета народу?“ Верный Басманов схватил царский палаш и тут же в спальне отрубил вероломному боярину голову. Царь вышел в передний покой, взял у одного из дворян, Вильгельма Шварцкопфа, курляндца родом из Лифляндии, из рук бердыш, прошел в другой покой к копейщикам, показал бердыш народу и сказал: „Ja tebe ne Boris budu“ – „Я тебе не Борис буду“. Тогда несколько человек выстрелили в него и его телохранителей, так что ему снова пришлось уйти. Господин Басманов вышел на крыльцо, где стояло большинство бояр, и стал очень усердно просить, чтобы они хорошенько подумали о том, что они замышляют, отказались от подобных злых намерений и поступили так, как надлежит. Татищев, знатный вельможа, ответил ему руганью и со словами: „Что ты, сукин сын, говоришь! Так тебя рас-так, и твоего царя тоже“ – выхватил длинный нож (каковой русские обычно носят под длинной одеждой) и всадил его в сердце Басманову так, что тот на месте упал и умер. Другие бояре взяли его и сбросили с крыльца высотою в 10 сажень вниз на землю… Царь все же скрылся от них в своих внутренних покоях с 15 немцами, которые заперлись и стали у дверей с оружием в руках. Сильно перепуганный Димитрий швырнул в комнату свой палаш, стал рвать на себе волосы и, ничего не сказав, ушел от немцев в свою спальню. Русские сразу начали стрелять сквозь дверь по немцам, так что тем пришлось отойти в сторону. В конце концов русские разрубили дверь пополам топорами, и тут каждый немец предпочел бы иметь вместо своих алебард или бердышей хороший топор или мушкет. Тут они бросились в другую палату и заперлись, но царя они там не обнаружили. Он ушел из своей спальни потайным ходом, пробежал мимо царицыных покоев в каменный зал, где он со страху выпрыгнул в окно, с высоты 15 сажен, на пригорок и спасся бы, если бы не вывихнул себе ногу. Русские прошли через царские покои, отобрали у телохранителей их оружие, приставили к ним стражу, не пустили их дальше сеней, допытывались, куда девался царь, разгромили царские палаты и похитили великолепные ценности из его покоев. Князья и бояре силой вломились в комнату к царице и к ее дамам, уже полумертвым от страха и ужаса.

Царица, будучи маленького роста, спряталась под юбку гофмейстерины (которая была высокого роста)…Гофмейстерина, под юбкой которой спряталась царица, была старой толстой матроной, она сохранила свою честь вместе с царицей, но ее обругали такой-сякой и заставляли сказать, где царица. Она ответила: „Сегодня утром в первом часу мы проводили ее к отцу, Сандомирскому воеводе, она еще там“. Тем временем стрельцы (Strelitzen), охранявшие Чертольские ворота, увидели, что свернувший себе ногу царь лежит на пригорке, услышали, как он стонет и вскрикивает. Они подошли к нему, помогли ему встать и хотели отвести его опять в его покои… Стрельцы решили было защищать царя, так как он им многое пообещал, если они его спасут, и поэтому даже застрелили одного или двух бояр, но их скоро осилили, так что они ничего больше не могли поделать… Князья и бояре отнесли его назад в его покои, столь богатые и великолепные прежде, а теперь безобразно разрушенные и разгромленные. Там, в сенях стояли некоторые из его телохранителей (охраняемые стражей и без оружия) и очень горевали. Он так на них взглянул, что слезы потекли у него по щекам, протянул одному из них руку, но не смог вымолвить ни слова… В этом покое они разыграли с бедным Димитрием действо о муках страстных нисколько не хуже, чем евреи с Иисусом Христом. Один дергал и щипал его сзади, другой – спереди, содрали с него царское платье и надели на него грязный кафтан пирожника (eines Pirossnicken), один говорил другому: „Eto zayr pfse Russi“ – „Смотрите, каков царь всея Руси“, другой говорил: „Такой царь есть у меня дома на конюшне“, третий говорил: „Я могу царю…“, четвертый ударил его по лицу и спросил: „Эй, ты, сукин сын, кто ты такой? Кто твой отец? Откуда ты родом?“ Он ответил: „Всем вам известно, что я ваш венчанный царь, сын Ивана Васильевича, спросите мою мать в монастыре, или отведите меня на Лобное место и дайте мне говорить“. Тут выскочил со своим ружьем один купец по прозвищу Мюльник и сказал: „Нечего давать оправдываться еретикам, вот я благословлю (Plaslabith) этого польского свистуна“, – и с этими словами он выстрелил и ранил его. Старый изменник Шуйский разъезжал по Кремлю и без стеснения кричал черни, чтобы они потешились над вором (mit dem Worn). Тогда каждому захотелось проникнуть в покои, чтобы поглумиться над раненым Димитрием. Но там места больше не было, поэтому они столпились снаружи и спрашивали: „Что хорошего сказал польский скоморох (scammaroth)?“ А те отвечали: „Признался, что он не истинный Димитрий“ (чего он, однако, не делал, а говорил, что он сын Ивана Васильевича). Тогда они завопили во все горло свое „Crucifige“ (Распните его): Бей его! Не оставляйте его в живых и т. п. Князья и бояре выхватили свои сабли и ножи, один ударил его по голове спереди, другой, наоборот, сзади опять по тому же месту, так что у него выпал из головы кусок шириною в три пальца и остался висеть на одной только коже, третий рубанул ему по руке, четвертый по ноге, пятый проткнул ему насквозь живот. Другие вытащили его за ноги из палат на то же крыльцо, на котором был заколот и сброшен вниз его верный рыцарь Петр Басманов (как рассказывалось выше), а отсюда они сбросили его вниз, приговаривая: „Вы были дружными братьями в жизни, так не отличайтесь друг от друга и в смерти “. Так внизу в грязи валялся гордый и отважный герой, который еще вчера восседал в большом почете и своею храбростью прославился во всем свете. Так свадебное ликование на девятый день после бракосочетания превратилось для жениха, для невесты и для всех свадебных гостей в великое горе. Поэтому всякому следует остерегаться ездить на такие свадьбы, как московская и парижская. Этот Димитрий царствовал без трех дней 11 месяцев».

Трупы царя и Басманова вытащили через Спасские ворота на Красную площадь и призвали Марфу, спрашивая, ее ли это сын Дмитрий. «Вы бы спрашивали меня об этом, когда он был еще жив, теперь он уже, разумеется, не мой», – ответила Марфа, породив загадку для историков, некоторые из коих и сегодня склоняются к мнению, что угличский царевич был чудесно спасен. В течение трех дней трупы были выставлены на всеобщее обозрение: на лицо царя надели маску и положили рядом дудку и волынку, а тело Басманова бросили внизу на скамью. Потом трупы все же погребли, но позднее, когда среди народа пошли слухи, что сильные морозы стоят из-за колдовства расстриги, его тело снова вырыли, сожгли, зарядили прах в пушку и выстрелили в сторону, откуда он пришел. Царем после Дмитрия был избран Василий Шуйский.

«На этом избрании было очень мало бояр и народа, – говорится в «Дневнике Марины Мнишек», – без позволения всех избрав, царя сразу представили миру. Он сразу прислал к пану воеводе, чтобы тот ни о чем не тревожился, заверяя его, что все будет хорошо. В конце мая, когда уже разослали по всем государствам известие о новом царе, начали съезжаться и приносить ему присягу».

Марину же, не зная, что с ней делать, держали в крепости.

Царь Василий Шуйский (1606–1610 годы)

Придя к власти, Шуйский сразу же стал рассылать разъяснительные грамоты – о том, кто такой был убитый Дмитрий, – сначала от имени бояр и дворян, матери царя, затем от своего имени. Причем, Шуйский упирал на то, что Дмитрий замыслил погубить московское государство и якобы в его покоях были обнаружены секретные бумаги.

«Легко можно представить, – говорит Соловьев, – какое впечатление должны были произвести эти объявления Шуйского, царицы Марфы и бояр на многих жителей самой Москвы и преимущественно на жителей областных! Неизбежно должны были найтись многие, которым могло показаться странным, как вор Гришка Отрепьев мог своим ведовством и чернокнижеством прельстить всех московских правителей? Недавно извещали народ, что новый царь есть истинный Димитрий; теперь уверяют в противном, уверяют, что Димитрий грозил гибелью православной вере, хотел делиться с Польшею русскими землями, объявляют, что он за это погиб, но как погиб? – это остается в тайне; объявляют, что избран новый царь, но как и кем? – неизвестно: никто из областных жителей не был на этом собрании, оно совершено без ведома земли; советные люди не были отправлены в Москву, которые, приехав оттуда, могли бы удовлетворить любопытству своих сограждан, рассказать им дело обстоятельно, разрешить все недоумения. Странность, темнота события извещаемого необходимо порождали недоумения, сомнения, недоверчивость, тем более что новый царь сел на престол тайком от земли, с нарушением формы уже освященной, уже сделавшейся стариною. До сих пор области верили Москве, признавали каждое слово, приходившее к ним из Москвы, непреложным, но теперь Москва явно признается, что чародей прельстил ее омрачением бесовским; необходимо рождался вопрос: не омрачены ли москвитяне и Шуйским? До сих пор Москва была средоточием, к которому тянули все области; связью между Москвою и областями было доверие ко власти, в ней пребывающей; теперь это доверие было нарушено, и связь ослабела, государство замутилось; вера, раз поколебленная, повела необходимо к суеверию: потеряв политическую веру в Москву, начали верить всем и всему, особенно когда стали приезжать в области люди, недовольные переворотом и человеком, его произведшим, когда они стали рассказывать, что дело было иначе, нежели как повещено в грамотах Шуйского. Тут-то в самом деле наступило для всего государства омрачение бесовское, омрачение, произведенное духом лжи, произведенное делом темным и нечистым, тайком от земли совершенным».

Новый царь был внешне непривлекательным, малорослым, старым, хотя и весьма ученым человеком. К тому же он был жаден, верил в доносы и колдовство. Патриархом при нем стал бывший казанский митрополит Гермоген, обличитель латинства царя Дмитрия, он был жесток, груб, строг, верил в доносы и не отличал правды ото лжи. В то же время патриарх истово защищал Шуйского как царя венчанного. Шуйский от этой защиты больше проигрывал, чем выигрывал: патриарха не слишком-то любили. Вступая на престол, Шуйский сделал одну большую ошибку, обещая держать совет с боярами и не наказывать за вину отцов, в глазах тогдашнего общества такое обещание было сродни признанию в полном бессилии. Во всяком случае, на Шуйского как на царя смотрели немногие, он для них оставался просто большим боярином. Но, тем не менее, свернуть Шуйского так же, как Дмитрия, никто не решался. Тогда был придуман новый самозванец, чудом воскресший царь Дмитрий, он же чудом спасшийся угличский царевич. Он появился практически сразу, как был убит первый Дмитрий. Главная причина, почему люди могли поверить в спасение царя, очень проста: они видели обезображенный труп, в котором было невозможно признать царя. Соловьев говорит:

«…одному французскому купцу показалось, что на трупе Лжедимитрия остались ясные знаки густой бороды, уже обритой, тогда как у живого царя не было бороды; тому же французу показалось, что волосы у трупа были длиннее, чем у живого царя накануне; комнатный слуга убитого Лжедимитрия, поляк Хвалибог, клялся, что труп, выставленный на Красной площади, нисколько не походил на его прежнего господина: лежал там, говорил он, какой-то малый, толстый, с бритым лбом, с косматою грудью, тогда как Димитрий был худощав, стригся с малыми по сторонам кудрями по обычаю студенческому, волос на груди у него не было по молодости лет. Маска, надетая на лицо Лжедимитрия, также была поводом к толкам, что тут скрывалась подстановка, и вот молва росла более и более».

К тому же, если даже москвичи не были уверены, что на всеобщее обозрение выставлен труп царя, то жители отдаленных областей были уверены, что царь снова спасся. Если спасся один раз, то почему бы и не во второй? Шуйский не знал, что делать. Он затребовал привезти из Углича тело покойного царевича, чтобы раз и на всегда доказать, что царевич мертв уже много лет.

В «Дневнике Марины Мнишек» об этом сказано так:

«Привезли в Москву мертвое тело, сделав вид, что это тело Дмитрия, которого Борис в двухлетнем возрасте приказал убить два десятка лет назад. А здесь был свежий труп. С великим обрядом проводили тело в церковь, в которой хоронят московских царей. Там надолго встали. Торжество, церемония, крестный ход со звонами возвещали о больших чудесах, творившихся около того тела. Наняли мужика, который притворился слепым, как мы узнали об этом, и когда его подвели к гробу, прозрел. Но другим – хромым, немощным – никому не помогало. Эти уловки и плутовство, которыми чернь ослепляли, продолжались до следующего дня».

Лжедмитрий Второй

Случился и еще один казус: князь Шаховской стащил во время смуты из дворца государственную печать, а Шуйский предал его опале за преданность

Дмитрию и сослал в Путивль – откуда начиналось, туда и пришло. Второй «Дмитрий» по фамилии Молчанов не преминул там появиться. Однако он не желал играть эту роль дальше и думал, кто бы мог стать новым «Дмитрием». Шуйский же вовсе пал духом, он не знал, что говорить народу и даже – как с ним говорить. Так что однажды, видя всеобщее волнение, он просто вышел к народу, снял с себя царскую шапку, отдал боярам вместе с царским посохом и сказал, что не просил, чтобы его избирали царем, и если избрали и больше не хотят, то могут и низложить. На это бояре промолчали. Так что он снова забрал шапку с посохом и потребовал казни виновных. Тут началось всеобщее оживление, тут же выдернули пятерых человек из толпы, высекли кнутом и куда-то сослали. Но Шуйский чувствовал, что такое проявление «преданности» ненадолго. В Путивле между тем объявился бывший холоп князя Телятевского Иван Болотников, который добирался через Польшу на родину, будучи проданным в галерное рабство. Болотников очень понравился Шаховскому, тот назначил Болотникова воеводой. Войска, над которым его поставили, практически не было, но Болотников быстро набрал под знамя «царевича Дмитрия» весь разбойный элемент, который в большом количестве бродил по южным окраинам. Скоро восстал весь юг. Правительственные войска, высланные для усмирения бунта, были наголову разбиты. Взбунтовались Тула, Венев и Кашира. Рязанское княжество подняли воевода Сунбулов и дворянин Ляпунов. Орел, Смоленск и Калуга встали за нового Дмитрия. Поднялись Астрахань, Пермь и Вятка.

Шуйский был в панике. Но на какое-то время судьба дала ему отсрочку: Ляпунов и Сунбулов, поняв, что за «войско» набрал Болотников, бежали в Москву. Кое-как с Болотниковым удалось справиться. Но юг все равно лихорадило. Чтобы спасти положение, Шуйский совместно с Гермогеном разослали новые «грамотки». Теперь в них говорилось, что царевича Дмитрия убили в Угличе изменники. Народ, конечно, верил многому, что говорилось от лица власти, но ведь совсем недавно Шуйский с патриархом объявляли, что царевич сам «накололся» на ножичек! Народ недоумевал. Тут снова, как при Борисе, страшного Болотникова в Москве решили извести ядом, только посланный для этой цели немец Фидлер, явившись в Калугу, этот яд отдал самому Болотникову. Мятежники тем временем засели в Туле. Шуйский решил сам вести войско на Тулу, осажденные писали отчаянные письма в Польшу, воеводе Мнишеку. Тут-то и появился человек, который назвал себя спасенным Дмитрием. Соловьев говорит, что доподлинно неизвестно, кто это был: то ли Веревкин, попов сын, то ли попович Дмитрий из Москвы, то ли вовсе сын князя Курбского, то ли какой-то дьяк, то ли учитель Иван, то ли жид, то ли сын стародубского служилого. Единственное, о чем писали достоверно, что наружностью он не похож на первого Дмитрия и очень хорошо знает священное писание. В Стародуб он пробрался из белорусского Пропойска. Из Стародуба этот новый Дмитрий послал в Путивль объявить, что царь Дмитрий жив и вернулся. В Путивле поверили и вернули посланника вместе со своими представителями в Стародуб. Неохотно «Дмитрий» сознался, что он царь. Радость была безграничная. Тула тем временем сдалась. Но только Шуйский этому обрадовался, «Дмитрий» взял Козельск, а затем и Ор ел. Весной он разбил царское войско под Волховом. Он взял Калугу, Можайск, Звенигород, все ближе и ближе подходя к Москве. В июне он и впрямь подошел к самой Москве – стан «Дмитрия» находился в Тушине. На помощь ему из Польши пришло войско Сапеги. Узнав, что Марина с отцом отпущена назад в Польшу, он велел догнать поляков и привезти Марину в стан. Осенью Марину привезли. «Рассказывают, что, подъезжая к Тушину, Марина была чрезвычайно весела, смеялась и пела. Но вот на осьмнадцатой миле от стана подъезжает к ее карете молодой польский шляхтич и говорит ей:

«Марина Юрьевна! Вы веселы и песенки распеваете; оно бы и следовало вам радоваться, если б вы нашли в Тушине настоящего своего мужа, но вы найдете совсем другого». Веселость Марины пропала от этих страшных слов, и плач сменил песни», – приводит Соловьев одно из свидетельств.

Но как бы то ни было, Марина признала «Дмитрия», признал его и Юрий Мнишек, правда, ему было обещано Северское княжество и 300 000 рублей. В Польше между тем даже сочинили наказ для «Дмитрия», как ему следует распорядиться землями и как ими управлять. Однако к осени Москва так и не была взята, и тушинцы возвели укрепленный городок. Так образовались два царя: Шуйский в Москве и «Дмитрий» в Тушине. Страна разделилась на тех, кто за Шуйского, и на тех, кто за «Дмитрия», которого в Москве называли не иначе чем тушинским вором. Впрочем, в Москве вовсе не было спокойно. Несколько раз царя Шуйского пытались низложить. Но оказалось, что «свести» с царства не проще, чем «посадить»: для этого народ требовал согласия всей земли. Таковая процедура была и вовсе внове, и никак не разработана. Попытка убить Шуйского тоже провалилась: его убийцы были схвачены. Шуйский же испробовал против тушинцев такой маневр: надеясь, что поляки уйдут из-под Москвы, он предложил взамен выдать всех пленных. Поляки отказались. На сторону Шуйского встали шведы, послав пятнадцатитысячное войско и сообщение такого характера:

«Вы так часто меняете великих князей, что литовские люди вам всем головы разобьют: они хотят искоренить греческую веру, перебить всех русаков и покорить себе всю Русскую землю. Как вам не стыдно, что вы слушаете всякий бред и берете себе в государи всякого негодяя, какого вам приведут литовцы!»

Но со шведами возникла другая проблема: им нужно было платить за службу. С деньгами у Шуйского было плохо. Тем временем с запада, из Польши, на Москву двинулось войско короля Сигизмунда. Свой поход Сигизмунд тоже объяснял… защитой греческой веры и тем, что «…по смерти последнего Рюриковича, царя Феодора, стали московскими государями люди не царского рода и не по божию изволению, но собственною волею, насилием, хитростию и обманом, вследствие чего восстали брат на брата, приятель на приятеля, что многие из больших, меньших и средних людей Московского государства и даже из самой Москвы, видя такую гибель, били челом ему, Сигизмунду, чтоб он, как царь христианский и наиближайший родич Московского государства, вспомнил свойство и братство с природными, старинными государями московскими, сжалился над гибнущим государством их».

Смоленские купцы, у которых Шуйский взял в долг большую сумму денег, убедили горожан обороняться от Сигизмунда. Обложив Смоленск, Сигизмунд нарядил послов в Тушино, чтобы убедить поляков отстать от самозванца. Перепуганный «Дмитрий» бежал на навозных санях из лагеря, переодевшись в мужицкое платье. Оставшиеся в Тушине русские примкнули после переговоров к полякам: теперь под Москвой стояла своего рода «партия Сигизмунда». Тушинцы сговорились о возведении на московский престол королевича Владислава (впрочем, Сигизмунд думал устроиться на нем сам), сохранении при этом православия, но также и устроения латинских соборов, более свободном законодательстве. По сути, речь шла о создании федеративного государства. Судьба «законной» королевы Марины при этом вовсе не учитывалась. Венчанная на царство, она теперь скиталась по лагерю и умоляла помочь бежавшему «Дмитрию». Марина и сама бежала к «мужу», в Калугу, но почему-то оказалась у Сапеги в Дмитрове. В марте 1610 года Рожинский поджег тушинские укрепления, и польские отряды ушли к Смоленску и Волоколамскому монастырю. А русские тушинцы разделились: одни примкнули к «вору» в Калуге, другие вернулись в Москву. 12 марта Скопин-Шуйский с войском шведов вошел в Москву. Через месяц совершенно неожиданно этот полководец умер с теми же симптомами, что были отмечены у Годунова. Василия Шуйского тут же заподозрили в отравлении. Якобы чашу с ядом ему поднесла жена Дмитрия Шуйского. С этого момента для него все пошло прахом. В Москву с Рязани явился отряд Ляпунова, и Василию было сказано прямо: из-за тебя льется кровь христианская. На Лобном месте собралась толпа, и было решено: свести Шуйского с царства, сказать об этом послали князя Воротынского. Временно управлять страной стали бояре, именно им народ целовал крест:

«Все люди били челом князю Мстиславскому с товарищи, чтобы пожаловали, приняли Московское государство, пока нам бог даст государя».

Бояре колебались, кого избрать царем, – сначала хотели из своей среды, затем все же сошлись на Владиславе. В то же время на Москву пошел «Дмитрий», вместе с ним была и Марина. Москва тут же присягнула Владиславу, следом – другие города. Но Суздаль, Владимир, Юрьев, Галич и Ростов хотели в цари «вора»: по православным убеждениям они были согласны только на русского царя. И хотя Сигизмунд поспешил объявить, что вместо Владислава будет править он, в Москве этого боялись меньше, чем возвращения «Дмитрия». Войско Мстиславского поступило под командование гетмана Жолкевского. Самозванца удалось отогнать. Гетман Жолкевский троих Шуйских сразу же выслал в Литву – чтобы смуты в государстве московском не делали. С «вором» тоже разрешилось само собой – «Дмитрий» приказал утопить касимовского царя, за это глава татарской стражи убил «Дмитрия». Но Марина успела за это время родить наследника, он и был объявлен в некоторых восставших волостях новым царем!

Русское ополчение (1610–1612 годы)

Но как только угроза «лживого царя» миновала, отпала необходимость и в Сигизмунде. Теперь возникли новые настроения: выбрать своего, православного царя. Смоленцы пугали якобы вызнанными подробностями сейма, что там решено:

«Вывесть лучших людей, опустошить все земли, владеть всею землею Московскою».

Больше всех пугала угрозой религиозного порабощения сама церковь. Не удивительно, что в ответ родилось православно-патриотическое движение. Во главе его стоял уже известный нам Гермоген. Поляков, шведов, немцев и прочих иноземцев он ненавидел не меньше, чем «Дмитриев». Не удивительно, что ополчение собиралось под эгидой церкви. Московские бояре пуще поляков боялись этого нового ополчения, не удивительно, что они призвали Гермогена и просили его отписать в волости, чтобы народ успокоился и разошелся.

«Напишу, – пообещал Гермоген боярину Салтыкову, – если ты, изменник, вместе с литовскими людьми выйдешь вон из Москвы; если же вы останетесь, то всех благословляю помереть за православную веру, вижу ей поругание, вижу разорение святых церквей, слышу в Кремле пение латинское и не могу терпеть».

Само собой, патриарх попал под стражу, а ополчение, медленно, но собиралось и отбило Москву у поляков. Трое воевод ополчения – Трубецкой, Заруцкий и Ляпунов – стали своего рода временным правительством. Но это был не конец. Земля все так же делилась на тех, кто за Владислава, кто за Маринкиного сына, кто за выборного царя. Казаки были за «воренка». Так что теперь уже не Гермоген, а новое временное правительство рассылало грамоты по всей земле, чтобы гнать поляков и шведов против Владислава и тем паче Сигизмунда. Одного из этих вождей, Ляпунова, по навету убило его же казачье войско. Началась новая смута. С сильным казачьим и разбойным уклоном. Новгород присягнул шведскому королевичу. Псков выставил своего самозванца, местного царевича Дмитрия. Московское царство разваливалось на глазах. Бояре, перепуганные восставшей чернью, заперлись в Кремле и звали на помощь Сигизмунда. Гермоген сидел в тюрьме (где и умер). Новые грамоты, призывающие взять Москву, отбить ее у бояр, перебить поляков и установить православное правление, пошли из Троицкого монастыря, от Дионисия и Авраамия Палицына. Лидерами нового ополчения стали нижегородский торговец мясом Минин и князь Пожарский, который был плохим начальником над войском, но лучшего не нашлось.

«Мы, всякие люди Нижнего Новгорода утвердились на том и в Москву к боярам и ко всей земле писали, что Маринки и сына ее, и того вора, который стоит под Псковом, до смерти своей в государи на Московское государство не хотим, точно так же и литовского короля», – писало в своих грамотах это ополчение.

Оно двинулось на Москву, собирая разрозненные земские военные отряды. В 1612 году, пройдя от Нижнего Новгорода до Москвы за более чем полгода, ополчение дошло до Москвы, где взяло штурмом Китай-город и Кремль с изнемогавшими от голода поляками, которые просидели в осаде с прошлого, 1611 года. Под Москвой ополчение включило в себя и казачье войско, коего москвичи боялись даже больше, чем поляков. Король Сигизмунд пробовал пойти на вырезавшую его сограждан Москву, но был отбит, после чего ушел в Польшу. Шведы, которых бояре сами позвали, тоже вернулись на родину. В самой Москве было решено созвать Земский собор и заняться выборами нового царя – «гулявшие» в столице казаки вынуждали начать выбор как можно скорее. С этим Земским собором и закончилась Смутная эпоха.

Часть третья: Россия (XVII–XIX века)

Михаил и Алексей

Царь Михаил Федорович Романов (1613–1645 годы)

Из Москвы по всей разоренной земле пошли грамоты звать выборных представителей на Земский собор. Дело предстояло нелегкое – выборы царя. Как писалось в грамотах, выбирать следовало только царя греческой веры —

«…литовского и шведского короля и их детей и иных немецких вер и некоторых государств иноязычных не христианской веры греческого закона на Владимирское и Московское государство не избирать, и Маринки и сына ее на государство не хотеть, потому что польского и немецкого короля видели на себе неправду и крестное преступленье и мирное нарушенье: литовский король Московское государство разорил, а шведский король Великий Новгород взял обманом».

Кандидатов из своих было достаточно, предложил кандидатуру и сам князь Пожарский, которому приписывался успех всего похода на Москву, но было немало и других желающих из более весомых фамилий. Впрочем, когда собрался Земский собор, на нем были вопреки грамоте и сторонники Владислава, и сторонники шведского королевича Карла, и сторонники Маринкина сына. За последнего более всех агитировали казаки, которые с «тушинским вором» прошли большой и трудный путь. Среди прочих имелась и кандидатура Миши Романова, шестнадцатилетнего мальчика. Первоначально даже надежды на его избрание не было никакой. Назывались имена значительнее и по родословию, и по участию в ополчении. Однако некий галицкий дворянин однажды принес на собор письменное показание, что только Романов Миша ближе всех стоит к прежнему, пресекшемуся роду.

«Раздались голоса недовольных, – пересказывает летописный источник Соловьев. – „Кто принес такую грамоту, кто, откуда?“ В то время выходит донской атаман и также подает письменное мнение: „Что это ты подал, атаман?“ – спросил его князь Дмитрий Михайлович Пожарский. „О природном царе Михаиле Федоровиче“, – отвечал атаман. Одинакое мнение, поданное дворянином и донским атаманом, решило дело: Михаил Федорович был провозглашен царем. Но еще не все выборные находились в Москве; знатнейших бояр не было; князь Мстиславский с товарищами тотчас после своего освобождения разъехались из Москвы: им неловко было оставаться в ней подле воевод-освободителей; теперь послали звать их в Москву для общего дела, послали также надежных людей по городам и уездам выведать мысль народа насчет нового избранника и окончательное решение отложили на две недели, от 8 до 21 февраля 1613 года. Наконец, Мстиславский с товарищами приехали, приехали и запоздавшие выборные, возвратились посланники по областям с известием, что народ с радостию признает Михаила царем. 21 февраля, в неделю православия, то есть в первое воскресенье Великого поста, был последний собор: каждый чин подал письменное мнение, и все эти мнения найдены сходными, все чины указывали на одного человека – Михаила Федоровича Романова. Тогда рязанский архиепископ Феодорит, троицкий келарь Авраамий Палицын, Новоспасский архимандрит Иосиф и боярин Василий Петрович Морозов взошли на Лобное место и спросили у народа, наполнявшего Красную площадь, кого они хотят в цари? „Михаила Федоровича Романова“, – был ответ».

Так на русском престоле неожиданно оказался юноша, в силу возраста не способный руководить страной самостоятельно.

Почему именно Михаила было решено сделать царем?

Тут ответ прост: именно в силу возраста. Бояре, ставившие его на царство от имени всей русской земли, конечно, надеялись, что с помощью Мишеньки смогут вести необходимую политику. Отец Михаила был еще в польском плену, к тому же пострижен, так что большой угрозы в нем не видели, к тому же молодой царь был приятен и народу – его фамилия была так же и среди пострадавших от Годунова. Самого Михаила в столице не было, вместе с матерью он жил в костромском монастыре. Вот туда-то и снарядили послов звать юношу на царство. Правда, не получив даже согласия Михаила, землю стали приводить к присяге царю, что интересно. Поэтому весь дальнейший ход событий можно скорее рассматривать как некое разыгранное действо.

Послы явились в монастырь и с крестным ходом, с иконами и хоругвями, отправились в Ипатьевский монастырь. Они объявили приговор Собора, но «Михаил отвечал «с великим гневом и плачем», что он государем быть не хочет, а мать его Марфа прибавила, что она не благословляет сына на царство, и оба долго не хотели войти за крестами в соборную церковь; насилу послы могли упросить их».

Тогда послы предъявили грамоты, но и тут Романовы были непреклонны, Марфа сказала так:

«…у сына ее и в мыслях нет на таких великих преславных государствах быть государем, он не в совершенных летах, а Московского государства всяких чинов люди по грехам измалодушествовались, дав свои души прежним государям, не прямо служили».

Марфа упомянула об измене Годунову, об убийстве Лжедимитрия, сведении с престола и выдаче полякам Шуйского, потом продолжала:

«Видя такие прежним государям крестопреступления, позор, убийства и поругания, как быть на Московском государстве и прирожденному государю государем? Да и потому еще нельзя: Московское государство от польских и литовских людей и непостоянством русских людей разорилось до конца, прежние сокровища царские, из давних лет собранные, литовские люди вывезли; дворцовые села, черные волости, пригородки и посады розданы в поместья дворянам и детям боярским и всяким служилым людям и запустошены, а служилые люди бедны, и кому повелит бог быть царем, то чем ему служилых людей жаловать, свои государевы обиходы полнить и против своих недругов стоять?»

В качестве особой причины, по которой избрание невозможно, она называла наиболее очевидную – отец Михаила в плену у Сигизмунда, и если дать согласие, то пленнику можно спокойно ждать смерти. Послы снова привели аргументы в пользу избрания Михаила, стали плакать и бить поклоны, что вся земля так приговорила, а пуще всего ссылались на бога, припомнили всю недавнюю историю, начиная с Бориса, и так морили их на протяжение шести часов, пока не пригрозили, что если не согласится, так бог накажет его за разорение страны. Услышав про божье возмездие, Марфа благословила сына, Михаил взял у архиепископа посох, тут же все пошли прикладываться к его руке. Новый царь обещал вскорости приехать в Москву.

Подвиг Ивана Сусанина

Тут в исторический сюжет, приведенный Соловьевым, вклинивается легенда о поляках и Сусанине. Поляки, якобы бродившие до тех пор по русской земле, вдруг узнали, что новый царь находится в монастыре, и решили его убить. Поскольку поляки дороги к монастырю не знали, они наняли проводника из местных, Ивана Сусанина, а тот, сберегая царя, якобы завел всех их в болото, где они и потонули. По версии Соловьева, поляки поймали крестьянина Романовых, пытали, но тот ничего не сказал и был убит. Соловьевская версия разумнее: если бы Сусанин открыл полякам, где искать нового царя, его бы убили сами Романовы. Но вопрос в другом: что делал польский отряд под Костромой, когда основные части Сигизмунда отошли в Польшу? Не был ли это польский, а скорее – смешанный польско-казачий – отряд из сторонников «царенка»? Как бы то ни было, с Сусаниным или без Сусанина, но Михаил остался жив и правил долго и вполне счастливо. Перепуганная смутой разоренная страна готова была жить под любым царем, только не в том хаосе, что образовался в результате междоусобицы.

Венчание на царство (1613 год)

Новый царь медленно ехал к Москве, а попутно для его содержания собиралось продовольствие и другие необходимые вещи. Это была задача тяжелая, так что Михаил вынужден был отписать в Москву следующее:

«Писали вы к нам с князем Иваном Троекуровым, чтоб нам походом своим не замедлить, и прислали с князем Иваном роспись, сколько у вас в Москве во дворце всяких запасов; по этой росписи хлебных и всяких запасов мало для обихода нашего, того не будет и на приезд наш. Сборщики, которые посланы вами по городам для кормов, в Москву еще не приезжали, денег ни в котором приказе в сборе нет, а Московское государство от польских и литовских людей до конца разорено, города и уезды многие от войны запустели, наши дворцовые села и волости розданы были в поместья и запустошены, а иные теперь в раздаче; и на наш обиход запасов и служилым людям на жалованье денег и хлеба сбирать не с кого. Атаманы и козаки беспрестанно нам бьют челом и докучают о денежном жалованье, о своих и конских кормах, а нам их пожаловать нечем и кормов давать нечего. Мы, по вашему челобитью и по челобитью всех чинов людей, идем к Москве вскоре, а которого числа из Ярославля пойдем, о том мы к вам велим отписать. И вам бы, богомольцам нашим, и боярам, и окольничим, и приказным людям о том приговор учинить с стольниками, стряпчими, с дворянами московскими, с дворянами и детьми боярскими из городов, с атаманами, козаками, стрельцами, с гостями, торговыми и всякими жилецкими и приезжими людьми: чем нам всяких ратных людей жаловать, свои обиходы полнить, бедных служилых людей чем кормить и поить, ружникам и оброчникам всякие запасы откуда брать? И об этом учинить вам полный приговор и к нам отписать вскоре. Вам самим ведомо: учинились мы царем по вашему прошению, а не своим хотеньем, крест нам целовали вы своею волею: так вам бы всем, помня свое крестное целованье, нам служить и о всяком деле радеть, и приговор свой учинить, как тому всему быть. Сами ведаете: недруги наши польский и литовский и немецкий король многими городами государства нашего завладели и в тех городах сидят их люди, а по вестям ждем прихода литовских и немецких людей под свои города вскоре, а под Торопцом литовские люди теперь стоят, и Торопцу ниоткуда помощи нет. Да многие дворяне и дети боярские бьют нам челом о поместьях, что вы у них поместья отнимаете и раздаете в раздачу без сыску: и вам бы те докуки от нас отвести и велеть дворян и детей боярских в поместных и вотчинных делах расправливать по сыску в правду, чтоб нам о том не били челом».

Насколько положение было ужасающим, говорит такая приписка царя к одному из посланий в Москву:

«А идем медленно затем, что подвод мало и служилые люди худы: стрельцы, козаки и дворовые люди многие идут пешком». Это был странный, совсем не торжественный поход царя в столицу. Тем не менее, он ее достиг 2 мая. Венчание происходило 11 июля в Успенском соборе. Венчался Михаил по правилам, уже отлаженным предыдущими государями.

Казачий, шведский, польский вопросы

Первое государственное дело, которое пришлось улаживать Михаилу, – расчеты с казаками. Те, не дождавшись обещанного боярами жалования, взбунтовали народ и пошли войной на Москву. Михаилу пришлось срочно изыскивать внутренние резервы и посылать к казакам деньги, сукна, вино, селитру и прочее. Больше всех против Михаила бунтовал народ Заруцкий, который прошел всю смутную эпоху под знаменем самозванца, а теперь владел самой важной фигурой – царицей Мариной и ее ребенком. Для пущего эффекта Заруцкий после смерти последнего «Дмитрия» женился на Марине, то есть в случае победы мог стать регентом при ее сыне. Судьба Марины, оказавшейся в заложницах у Заруцкого, была страшна. Хотя Собор и вынес решение не вредить Марине, хотя и не признавать «воренка», теперь приняли другое решение. Заруцкий был разбит, казаки целовали крест Михаилу, Марина с сыном попали в плен. Всю эту странную семью привезли в Москву. Заруцкого посадили на кол, маленького наследника повесили, а Марина с горя умерла в своей темнице. Но с другими казачьими отрядами пришлось воевать еще долго. По всем дорогам вплоть до самой Москвы ходили атаманы. Только через несколько лет все успокоилось.

Другая проблема была в Новгороде, который считался теперь под шведским королем. Прежний король Карл Девятый умер, а его наследник послал своего брата в Выборг, чтобы решить, как дальше быть с новгородскими землями. Шведы сердились, что из новгородских земель отъезжают люди в Москву, то есть к «вору». По всем законам новгородские земли были теперь шведскими землями. Шведский фельдмаршал приехал в Новгород и объявил:

«Его королевское величество хочет Новгородского государства всяким людям, безо всякого льстивого отсрочения и отбегания, сполна и окончательно мысль свою откровенно объявить: хотите ль вы его королевское величество и его королевских наследников своими прямыми государями и королями иметь и почитать, его королевскому величеству и им прямую покорную верность и послушание свое оказать, присоединиться к шведской короне не как порабощенные, но как особенное государство, подобно тому как Литовское государство соединено с Польским королевством? Королевское величество соизволил, чтоб вы ему и его наследникам, как великому князю Новгородского государства, непременно крест целовали, и если вседержитель бог подаст его королевскому величеству более одного сына, то одному из них быть государем и великим князем на Новгородском государстве; если же Бог даст королю только одного наследника, то вы ему и его наследникам таким же образом должны крест целовать, как и нынешнему королю целуете. А если вы при своем упрямстве останетесь и короля не послушаетесь, то знайте: так как королевское величество Новгород мечом взял, когда вы ни под каким прямым государем и властию не были, и вас против ваших недругов оборонял, то он имеет право Новгородское государство за собою и за своими наследниками навеки удержать. Так как вы поддались под оборону его королевского величества и короны шведской, то вам надобно решить, как быть к московским людям, друзьями или врагами, потому что к двоим государям вам вдруг прилепиться нельзя; королевское величество хочет знать, что ему делать».

Новгородцы были в панике. Они не знали, что делать. Новая присяга была вызвана тем, что королевич Филипп отказался от новгородского престола. Новгородцы же хотели Филиппа и заключенного прежде договора.

«А мы, всяких чинов люди Новгородского государства, по своему крестному целованию и утвержденным записям, во всем стояли крепко и вперед также стоять хотим за государя своего королевича непоколебимо и отдали на подмогу немецким людям все до последней деньги, оттого стали в конечной скудости и многие разбежались розно; а что для нашего греха государь наш королевич в Новгородское государство походу своего не пожаловал, не учинил, и в том воля его пресветлейшества, где он, великий государь наш, в своей отчине произволит быть, только мы, холопы его, по своему крестному целованию, его пресветлейшества держимся и служить хотим верно», – говорили они с обидой. Реальность шведского управления стала такой реальной, что новгородцы вспомнили о своем православии и просили дозволения снестись с боярами из Москвы. Фельдмаршал разрешил. Но послы поехали не совещаться, кого из шведов выбрать, они сразу пали в ноги Михаилу и просили помощи и прощения, что невольно целовали крест шведскому королю. Назад они привезли две грамоты: в одной бояре ругали новгородцев за измену, в другой, тайной, царь милостиво прощал их за грехи. Скоро тайна стала общеизвестной, и послов подвергли правежу. Начались военные действия между Швецией и Москвой. Они не были значительными, король хорошо понимал, что воевать одновременно с Польшей и Москвой выше его сил. Поэтому шведская проблема завершилась в 1617 году Столбовским миром с Москвой. Договор был такой: в царскую сторону – Новгород, Руса, Порхов, Гдов, Ладога со всем уездом и Су мерекая волость; в королевскую сторону – Иван-город, Ямы, Копорье, Орешек со всем уездом и 20 000 рублей денег; Гдов, Ладога и Сумерская волость останутся за шведами до тех пор, пока города размежуют и государи закрепят договор крестным целованьем. Новгород вернулся в московское государство.

Пришлось решать и польский вопрос. Поляки вполне справедливо считали Михаила узурпатором власти, так что предстояли долгие приграничные стычки и очистка русских областей от закрепившихся там польских отрядов. Впрочем, в самой Польше было очень неспокойно, это помогало урегулировать «королевский вопрос» в пользу Москвы. Для Михаила решение этого вопроса было личным делом – там, в Варшаве, под надзором Льва Сапеги жил его отец Филарет, откомандированный боярами просить в цари Владислава. Ситуация была анекдотическая. Когда до Филарета допустили послов из Москвы, тот прямо их обвинил:

«Не гораздо вы сделали, послали меня от всего Московского Российского государства с наказом к Жигимонту королю прошать сына его Владислава королевича на Московское государство государем; я и до сих пор делаю во всем вправду, а после меня обрали на Московское государство государем сына моего, Михаила Федоровича; и вы в том передо мною неправы; если уже вы хотели выбирать на Московское государство государя, то можно было и кроме моего сына, а вы это теперь сделали без моего ведома». На что ему отвечали послы, что «царственное дело ни за чем не останавливается». Сапега добавил, что посадили его Мишеньку на престол казаки, то есть что он не избран всем народом. Тут послы обиделись и стали говорить про Собор. А Филарет стал бить на жалость, объясняя, как Борис извел его семейство. Польская сторона тут же подыграла, что нужно вернуть престол законному королевичу Владиславу, а Филарета при нем поставят патриархом, Михаилу дадут высокое боярское звание, пусть только откажется быть царем добровольно. Тут возмутился посол из Москвы: «Ты, пан, – обратился он к Сапеге, – говоришь слово похвальное (хвастливое), а мы надеемся на милость божию да на великого государя Михаила Федоровича, на его государское счастье, дородство и храбрость, и на премудрый разум надежны: ныне во всех его государствах мир, покой и тишина, все люди ему, великому государю, служат и радеют единодушно, и будем стоять против Владислава, вашего королевича, и против всех вас».

Сапега упирался: мол, вся земля Владиславу крест целовала. Он пытался уговорить панов послать на Москву новое войско, паны отказали. Филарет, узнав вдруг, что его сын стал царем, тоже стал несговорчив и больше грамот в Москву не писал. Так что послам даже не разрешили с ним проститься. Наконец, в 1615 году начались переговоры. Тянулись они долго и трудно. На посольских съездах ругались до хрипоты. Поляки говорили:

«Если вы упрямством будете стоять, то и мы всем государством начнем крепко стоять; король и королевич, сославшись с великими государями, перед послами их произведут суд над Филаретом митрополитом и, уличивши его листами патриарховыми, живым Шейным и другими многими свидетельствами, людьми и грамотами, что он всему Московскому государству и прирожденному истинному государю своему Владиславу неправду и измену явную учинил, и под ним сыну своему Михаилу государства Московского неправдою подыскивал, по тем его делам над ним и покончат, а против сына его с войском к столице королевич Владислав поспешит».

А русские отвечали:

«Если бы митрополит Филарет государства сыну своему подыскивал, то в то время, как мы, бояре, с гетманом Жолкевским договаривались, он бы дело портил и на то не производил, потому что он был тогда в Москве самою большою властью под патриархом, а братья его и племянники – бояре большие же, и в послах к государю вашему он бы не пошел и сына своего в Москве с вашими людьми не оставил».

Эта посольская кляузная война так ничем и окончилась. Посредник в переговорах, рассердившись, в сердцах сказал: «Вы называете своего государя, а польские послы называют государем вашим своего королевича, и у одного государства стало два государя; тут между вами огонь и вода: чем воду с огнем помирить?»

Началась военная кампания, Владислав пошел на Москву. Это помогло начаться новому витку переговоров. Русские согласились уступить Смоленск, Белую, Дорогобуж, Рославль, Городище Монастыревское (Муромск), Чернигов, Стародуб, Попову Гору, Новгород Северский, Почеп, Трубчевск, Серпейск, Невль, Себеж, Красный да волость Велижскую с тем, что к той волости исстари потянуло. Кроме того они требовали возврата несчастного посольства. 2 февраля 1619 года польские послы на это наконец-то согласились. Филарету разрешили вернуться в Москву. На речке Пресне после многолетней разлуки Михаил встретил возок с отцом. Филарет тут же сошел на землю и пал перед ним на колени, Михаил сделал точно так же. Так они стояли на коленях друг перед другом и плакали от счастья.

Царь и патриарх

С возвращением Филарета значение Михаила сразу же изменилось. Теперь не было бы того, кто рискнул управлять руками молодого царя. Филарет сразу же забрал всю власть в свои руки. В государственных документах того времени писались оба правителя – Михаил Федорович и святейший патриарх Филарет Никитич. Они вдвоем принимали послов, им двоим докладывались государственные дела, даже дары они посылали в двойном размере – от сына и от отца. Хотя имя Михаила писалось прежде имени Филарета, все знали, что настоящий хозяин земли – патриарх. Так в одной семье сконцентрировалась высшая светская и высшая духовная власть. В конце жизни Филарет, воспользовавшись междоусобицей после смерти Сигизмунда, начал польскую войну. Началась она удачно для русских, но оказалась тяжелой и кровопролитной. Сменивший отца Владислав неожиданно взял Смоленск, но наступление поляков русские остановили под Белой. Наконец-то был заключен вечный мир, на условиях, которые были обговорены пятнадцать лет назад. Правда, Филарет до этого дня не дожил. А после его смерти слабохарактерным Михаилом замечательно управляли его бояре.

Михаила более государственных дел интересовало личное счастье, семья. Но первый брак, с княжной Долгоруковой, оказался неудачным – жена умерла в тот же год, тогда в 1623 году Мишеньку женили на небогатой дворянке Евдокии Стрешневой. Умер Михаил 12 мая 1645 года, оставив трех дочерей и шестнадцатилетнего сына Алексея.

Царь Алексей Михайлович (1645–1676 годы)

Умирая, Михаил поручил своего юного сына его воспитателю боярину Морозову – богатому, умному и деятельному человеку. Фактически за спиной Алексея управлял этот образованный боярин. Молодой царь, через три года после смерти отца, женился на дочке чиновника Марии Милославской, Морозов, желая упрочить свое положение, скоро женился на ее сестре. Но выбор оказался не слишком удачным, отец царицы был человеком завистливым и жадным, сразу же он стал пользоваться слабым характером своего зятя и продвигать во власти своих родственников. В народе отца царицы ненавидели, говорили, что он крайне корыстолюбив. Впрочем, и на Алексея смотрели вовсе не с тем обожанием, как на избранного Собором Михаила. Беду видели в том, что царь молод и податлив, и особенную ненависть вызывал боярин Морозов, который пытался жить по европейскому образцу. Особенно не нравилось «сатанинское» увлечение Алексея – его пристрастие к недавно появившемуся табаку. Алексея Михайловича называли тишайшим, но его царствие таковым не было.

Патриарх Никон

На годы правления Алексея пришлось тяжелое явление в русской истории – раскол. Виновником раскола стал архимандрит московского Новоспасского монастыря Никон, которого царь очень полюбил за мудрые речи и приблизил к себе. Особенную приязнь царь стал испытывать к Никону, тогда новгородскому уже митрополиту, после псковского мятежа 1650 года, который сразу же перекинулся и на Новгород. Тогда Никон, не испугавшись разъяренный толпы, попробовал усмирить людей проповедью. Из этого ничего не вышло: Никона окружили и сильно избили. Царь видел в этом поступке своего митрополита истинную веру и мужество. Собственно говоря, именно после мятежа он и был избран патриархом, но принять сан не соглашался, пока народ не дал ему такую клятву: «почитать его как архипастыря и отца и дать ему устроить церковные дела». Народ еще не знал, как Никон собирается их устраивать! Вдумчивый читатель церковных книг, Никон понял, что за долгие столетия в этих книгах возникли при переписке ошибки, мало того, получалось, что московская вера вовсе не православная по правильному греческому образцу. Так что началось изымание «ложных» книг и замена их «правильными». В то же время даже некоторые обряды, которые установились в Московском царстве, оказались искаженными и неправильными. Никон распорядился неправильное отменить, а ввести единые для всей земли обряды. Но он был человеком властным, жестким, суровым и не понимал, что, имея дело с такой хрупкой субстанцией, как душа, нужно быть предельно осторожным. Само собой, нововведения, которые затрагивали сложившиеся традиции, многим показались сатанинскими. Вместо того, чтобы вести с инакомыслящими диалог, Никон предпочел войну. Это был своего рода русский крестовый поход против еретиков. В еретики по милости патриарха оказались записанными все несогласные – чуть ли не половина страны. В их рядах очутились вдруг все истово верующие и держащиеся старины. В этом плане патриарх не делил «еретиков» на богатых и бедных, знатных и чернь, меры по устранению «еретиков» он пользовал совершенно инквизиционные.

«С ясным умом, – говорит Соловьев, – Никон не соединял образования, которого негде было получить ему тогда; с необыкновенною энергиею Никон не соединял вовсе благодушия, снисходительности, не умел вносить в отношения свои к людям теплоты и мягкости, примиряющих с превосходством человека, с его влиянием. Он был властолюбив и тем более неприятно давал чувствовать свое властолюбие, что был жесток и вспыльчив, в сердцах не умел владеть самим собою, не умел обращать внимания на то, что говорил и делал. При таких свойствах Никон, разумеется, скоро нажил себе врагов сильных между придворными, между людьми, близкими к царю. Всякий, кто считал себя вправе на какую-нибудь власть, на какое-нибудь влияние, необходимо сталкивался с Никоном, который не любил обращать внимания на чужие права и притязания, который считал для себя унизительным и ненужным приобретать союзников, который не боялся и презирал врагов. Сама царица, родственники ее Милославские, родственники государя по матери Стрешневы и другие вельможи скоро сделались врагами Никона. К ним пристали многие из духовных значительных лиц, оскорбленных крутостью нрава Никона, жестокостью наказаний, которым он подвергал виновных».

Средство исправления ереси было простым – обыск, требование признать новововведения, в противном случае – правеж, тюрьма, ссылка. Даже царь был шокирован, когда однажды Никон велел принести «неправильные» иконы и принялся их разбивать и выкалывать им глаза, прямо стоя на церковной кафедре. После такого обращения со святынями в еретики подались даже те, кто прежде пытался разобраться в существе реформы. Многих своих оппонентов патриарх отправил в Сибирь, посадил в ямы, как разбойников, многие предпочли сжечь себя или уморить голодом.

И все ради чего?

Позже Никон говорил, что он не собирался применять жестокие меры: если бы «еретик» покаялся и признался в заблуждениях, он бы его с радостью простил и… позволил далее жить по его вере! Но никто из никоновских противников не мог покаяться, поскольку считал нововведения делом сатаны, а как можно каяться сатане в истинной вере? Недовольных было множество, и некоторые из них занимали высокие церковные посты. Так что, когда однажды патриарх рассвирепел и с гневом удалился в Воскресенский монастырь, надеясь, что его тут же побегут возвращать назад, желающих получить патриарха обратно не нашлось. В добровольном изгнании и провел он последние годы жизни. Но с его легкой руки в Московском царстве появились две веры: новая, приговоренная никоновским Собором, и старая – то есть еретическая. На протяжении всех последующих царствований власть пыталась эту старую веру искоренить, но мало преуспела до сегодняшнего дня.

В государстве из-за борьбы двух вер пошло смятение умов.

Воссоединение Украины с Россией (1654 год)

Другая огромная проблема правления Алексея Михайловича снова была в казаках. Эта проблема называлась Богдан Хмельницкий. Поднявший бунт на своей казацкой окраине в Польше, имея надежду добиться выгод от короля, Богдан всеми силами пытался втравить в новую войну русского царя. Он писал в Москву грамоты, объявляя, что готов передаться под власть царя, если тот пришлет денег и войска. В Москве долго думали по поводу прошения: присоединить Украину было приятно, но воевать с Польшей – нет. Поэтому Москва тянула, как могла. Тянул с пожалованиями и польский король. Богдан был в смятении. Однако он нашел выход – прибегнул к плебисциту. 8 января 1654 года собралась Рада, на которой Хмельницкий предложил для решения такой вопрос: «Паны полковники, есаулы, сотники, все войско Запорожское и все православные христиане! Видно, нельзя нам жить более без царя, так выбирайте из четырех – царя турецкого, хана крымского, короля польского и царя православного Великой России, царя восточного, которого уже шесть лет мы беспрестанно умоляем быть нашим царем и паном. Царь турецкий бусурман: известно, какую беду терпят от него наши братья – православные греки; крымский хан тоже бусурман; подружившись с ним, натерпелись мы беды; об утеснениях от польских панов нечего и говорить! А православный христианский царь восточный одного с нами благочестия: кроме его царской руки, мы не найдем лучшего пристанища. Кто не захочет нас послушать, тот пусть идет куда хочет: вольная дорога!»

Рада приговорила быть под восточным царем.

В Москву поехало посольство с бумагой. Алексею пришлось собирать войско на поляков. Началась еще одна польская война. Действия русских были успешны, пока воевать Польшу не пошел шведский король. Тут и Москва, и Польша поспешили прекратить военные действия. Богдан же, ожидавший куда большего, заключил союз с крымским ханом и повел его на поляков. В Москве не знали, что делать. Спасла только смерть Богдана, случившаяся очень вовремя. Но и после его смерти по всей Украине шлялись мятежные толпы. Для решения, кто из казачьих начальников более достоин заместить Богдана, с Украины стали ездить гонцы в Москву. Тем временем шведы отступили, и Польша снова ввязалась в войну с Россией. Действия шли с переменным успехом, только выматывая силы. В конце концов обе стороны подписали Андрусовский мирный договор: по нему русским отходила левая сторона Днепра, полякам – правая. Но пришлось отказаться от завоеванной Литвы.

На годы правления Алексея пришелся и бунт Разина, скроенный по обычному казачьему сценарию. Для его усмирения потребовалось четыре года. Завершалась и борьба с еретиками: захватившие Соловецкий монастырь монахи, отказывающиеся принять новый порядок, продержались против войск с 1668 до 1676 года. Он еще дождался приятного сообщения, что монастырь сдался и мятежников вешают. Монастырь был взят 22 января, а царь умер вскоре – 29 января 1676 года. Алексей был женат два раза: от первой жены Марии Милославской у него осталось двое сыновей – Федор и Иван – и пятеро дочерей, от второй жены Натальи Нарышкиной – сын Петр и двое дочерей. Наследником царь назвал Федора, которому едва исполнилось 14 лет. Новый царь был слаб здоровьем и очень молод, любимый боярин прежнего царя Матвеев мог бы управлять от его имени, но он был родственником Нарышкиных, поэтому семейство Милославских отправило старика в ссылку. Страной стали управлять Милославские. Однако царь Федор прожил недолго: в 1682 году его не стало. Наследников у него не было: первая жена и ребенок умерли в 1681 году, царя срочно женили снова, но во втором браке он прожил меньше месяца, болезнь взяла свое.

Петр Великий

Иван и Петр Алексеевичи. Регентство царевны Софьи (1682–1689 годы)

Распоряжений о наследнике Федор не оставил. У него был младший брат Иван, но все знали, что царевич тоже слаб здоровьем. Предпочтение тут, конечно, отдавали маленькому Петру Алексеевичу. Ему было всего десять лет, но мальчик был крепок телом и проворен умом. Так что царя выбирали по самому простому признаку – здоровью. Патриарх благословил его на царство. Между кланом Милославских и кланом Нарышкиных началась яростная борьба. Милославские понимали, что теперь управлять за малолетнего Петра будет его мать Наталья и все ее родственники, вот уже из ссылки послали вернуть боярина Матвеева. Милославские стали бороться за ускользающий престол. Признавая избрание Петра, они тем не менее выставили контраргумент: есть еще наследник Иван, он пока еще мал, но при нем может быть регентшей царевна Софья. Софья была из нового поколения царевен – умная, начитанная, хитрая, властолюбивая, она меньше всего желала заниматься «женскими» делами. Софья мечтала править. Надеясь как-то обезпасить себя от Петра и Нарышкиных, Софья быстро оценила обстановку и увидела, как можно ее использовать. С самой смерти Федора в Москве бунтовали стрельцы. Они начали этот бунт еще в последний месяц его жизни, надеялись получить ответ на свои челобитные при объявлении нового царя, но стрелецким делом никто не занимался, так что, не добившись ответа из царского дворца, стрельцы занимались тем, что убивали своих сотников и пятисотенных, свергая их с каланчей. От царя они как раз ждали, что тот накажет плохих начальников и даст хороших. Софья сообразила, что стрельцов можно использовать в личных целях. Вместе с единомышленниками она распространила слух, будто Иван отстранен незаконно, и нужно вернуть ему родительский трон. Они получили также список всех лиц, которые виновны в таком злоумышлении. Поскольку стрельцы на своем примере знали все о беззаконии, они поверили такому слуху, тем более что за участие в бунте предлагалась награда. 15 мая между стрельцами прошел новый слух: царевич Иван задушен. Это всколыхнуло праведный стрелецкий гнев. Стрельцы отправились штурмовать дворец. Мятежники требовали на правый суд Нарышкиных, имя которым – убийцы. Но тут царица Наталья вывела на крыльцо обоих мальчиков. Иван обратился к стрельцам со словами, что никто его не изводит. Матвееву и патриарху удалось даже успокоить толпу, но все испортил Долгорукий, начальник стрелецкого приказа, он заорал на свое войско. Эффект был обратный: стрельцы тут же стянули Долгорукого с крыльца, бросили на копья, метнулись за убегающим Матвеевым и тоже бросили его на копья, после чего ворвались во дворец в поисках всех перечисленных в списке лиц, в основном – Нарышкиных. Три дня они бродили по дворцу, заглядывая в самые укромные уголки, и выискивали Нарышкиных, даже брат царицы окончил жизнь на копьях. Рассчитавшись с правыми и виноватыми, стрельцы по совету Софьи послали во дворец выборных, которые потребовали: или новый бунт, или править будут оба брата. Тут же составился Собор, который и приговорил власть обоим мальчикам. Но стрельцы внесли еще одно предложение: до совершеннолетия соправительницей при мальчиках будет царевна Софья. Боясь нового бунта, согласились и на эти условия. Так вот Наталья Нарышкина была отстранена от власти, а Софья вошла в большую политику. Она легко управилась с недовольными староверами, призвав их якобы на диспут о вере, а потом вычислив и уничтожив предводителей. Она придумала донос на начальника стрельцов Хованского, будто он умышляет на царскую семью, буквально одним этим устранением главаря прекратив и весь бунт. Она ввела в обиход более мягкое законодательство в связи с долговыми обязательствами, смягчила казнь, назначенную за убийство мужа, отменила смертную казнь за произнесение хулы, заключила вечный мир с Польшей, вынудив Яна Собесского навсегда попрощаться с Киевом. Правда, у нее были и неудачи. Софья погубила значительную часть войска в походе на крымского хана и ничего не добилась. Она заключила с китайцами мир, отдав тем русскую крепость Албазин и оба берега Амура. Последнее, конечно, простительно. Хотя военные отряды и завоевали практически всю Сибирь, даже самые лучшие картографические головы очень плохо представляли географию стран за Уральскими горами. Но чем большего Софья добивалась, тем мрачнее ей виделось будущее. Младшего брата она не боялась, но в глазах Петра читала свою судьбу. Царевич свою сводную сестру ненавидел.

У Петра не было хороших учителей, практически все его образование закончилось уроками дьяка Зотова, который научил его только тому, что знал сам, – то есть читать, писать, считать и дал некоторое представление о русской истории. Последним вопросом любознательный Петр заинтересовался, но гораздо больше рассказов о подвигах предков его занимали красивые картинки с изображенными там войсками, пушками, кораблями. И скоро уже юный Петр организовал в Преображенском потешные полки, в которые набрал своих ровесников и взрослых холопов. Так, играя в солдатики, он осваивал на практике правила ведения войны. Живые солдатики были куда интереснее оловянных. Зачастил Петр и в Немецкую слободу, где завел много друзей среди иностранцев. В основном это были наемные офицеры, народ веселый и бывалый, они рассказывали Петру о своих странах, о разных чудесах, которые видели, а Петр слушал и мечтал увидеть все, о чем ему говорили. Там же, в Слободе, он нашел себе и учителя, который бы учил его тому, что интересно, – голландца Тиммермана. Интересными для Петра были арифметика, геометрия, фортификация, артиллерия. Потом, разбирая старые вещи дяди, он наткнулся на какое-то старое судно, нашелся и мастер, который его починил. Теперь Петр не расставался со своим английским ботом, гоняя его по Яузе и даже перевезя за собой на пруд в Измайловское. Софья в этих занятиях не видела ничего угрожающего.

Петра даже женили на Евдокии Лопухиной, но жена его интересовала куда меньше бота, Слободы и потешных полков.

Тем временем большой сторонник Софьи, Шакловитый, видя угрозу своему благополучию, если власть регентши падет, решил извести царицу и стал подговаривать стрельцов. Стрельцы, которые и в первый-то раз защищали царевичей от возможной угрозы, бросились предупреждать Петра об опасности. Петр действовал быстро и решительно: вместе с семьей он выехал к Троице, туда же пришел стрелецкий полк Сухарева, извести никого не удалось. Софья послала к Троице патриарха, надеясь, что он уговорит Петра помириться, но патриарх там и остался. Софья решилась ехать к Петру сама, но на половине пути ее остановили, развернули, а тем временем в Москве взяли под стражу всех заговорщиков. Софья была отправлена в монастырь, а Петр стал управлять государством. Ему было семнадцать лет. Официально его соправителем считался Иван. Но ни Петр, ни Иван в первые пять лет этого правления без Софьи не принимали большого участия в государственных делах. Петра манили его полки и английский бот, он проводил время в веселых компаниях в Слободе, затем отпросился у матери и съездил в Архангельск, где увидел настоящее море. А после смерти матери он с войском ходил на Азов, поход был неудачным и о многом заставил задуматься. Второй поход закончился победой – для этой победы Петр выстроил в Воронеже настоящий флот. Той же зимой умер сводный брат Иван Алексеевич, оставив троих дочерей, а Петр получил всю полноту власти.

Зарубежное путешествие Петра

Планы у молодого царя были огромные: он хотел сетью каналов соединить главные судоходные реки, чтобы по ним могли ходить военные корабли. Царь с думой постановили, «чтоб землевладельцы духовные с 8000 крестьянских дворов, а светские с 10 ООО выстроили по кораблю, оснащенному и вооруженному, а торговые и посадские люди – 12 судов бомбардирских, вследствие чего помещики и вотчинники должны были явиться в Москву для соглашения, кому с кем складываться для корабельной постройки». Дело неслыханное: Петр желал иметь огромный флот, имея только два порта: Архангельск на севере, где море покрывается льдом, и Азов на юге, где рядом враждебные государства. Сам же он собрался повидать западные страны и готовил Великое посольство. Это посольство должно было посетить все важнейшие дворы в Европе, оно ехало с большой свитой, среди прочих «волонтеров» был и некий Петр Михайлов, то есть сам царь, решивший увидеть западные столицы инкогнито. Правда, эта надежда быстро развеялась: Петра невозможно было спрятать или как-то изменить – его огромный рост, размашистые движения, особенности мимики и речи делали «инкогнито» невыполнимым. Даже когда он попросту сбежал от своего посольства и тайком приехал в Амстердам, поселившись в каморке какого-то кузнеца, выдав себя за простого русского плотника, и там его быстро узнали.

«В свободное от работы время, – пишет Соловьев, – русский плотник ходил по фабрикам и заводам, все ему нужно было видеть, обо всем узнать, как делается: однажды на бумажной фабрике не утерпел, взял у работника форму, зачерпнул из чана массы – и вышел отличный лист; любимая забава его была катанье на ялике, который купил на другой же день по приезде в Сардам. Своим поведением и видом, не идущими к простому плотнику (хотя своею красною фризовою курткою и белыми холстинными штанами он нисколько не отличался от обыкновенных работников), Петр сейчас же выдал себя: заговорили, что это не простой плотник, и вдруг разносится слух, что это сам царь московский. Старый плотник зашел в цирюльню и прочел там письмо, полученное от сына из России; в письме рассказывались чудеса: в Голландию идет большое русское посольство и при нем сам царь, который, верно, будет в Сар даме; плотник написал и приметы царя – и тут, как нарочно, отворяется дверь и входят в цирюльню русские плотники, у одного точь-в-точь те приметы: и головою трясет, и рукою размахивает, и бородавка на щеке. Цирюльник, разумеется, не замедлил разгласить об удивительном явлении. Скоро слух подтвердился: Петр раздразнил уличных мальчишек, которые попотчевали его песком и камнями, и бургомистр издал объявление, чтоб никто не смел оскорблять знатных иностранцев, которые хотят быть неизвестными. Напрасно после того царь старался сохранить свое инкогнито, отказался от почетных приглашений, от удобного помещения, говоря: „Мы не знатные господа, а простые люди, нам довольно и нашей каморки“.

Жил в каморке, а купил буер за 450 гульденов! Толпа преследовала Петра, что приводило его в ярость, сдерживать которую он не выучился в Преображенском с потешными конюхами. Однажды, проталкиваясь сквозь неотвязную толпу, он был особенно раздражен глупою фигурою какого-то Марцена и дал ему пощечину.

„Марцен пожалован в рыцари!“ – закричала толпа, и прозвание „рыцарь“ осталось за Марценом навсегда».

Но везде, где он оказывался, узнанный или неузнанный, Петр живо интересовался всем, что наблюдал.

«Витзен должен был водить его всюду, – усмехается Соловьев, – все показывать – китовый флот, госпитали, воспитательные дома, фабрики, мастерские; особенно понравилось ему в анатомическом кабинете профессора Рюйша; он познакомился с профессором, слушал его лекции, ходил с ним в госпиталь. В кабинете Рюйша он так увлекся, что поцеловал отлично приготовленный труп ребенка, который улыбался как живой. В Лейдене в анатомическом театре знаменитого Боергава, заметив отвращение своих русских спутников к трупам, заставил их зубами разрывать мускулы трупа. Разумеется, Петр должен был наблюдать большую экономию во времени: так, во время поездки в Лейден на яхте часа два занимался с натуралистом Леувенгоком, который показывал ему свои лучшие аппараты и микроскоп. Ненасытимая жадность все видеть и знать приводила в отчаяние голландских провожатых: никакие отговорки не помогали; только и слышалось: „Это я должен видеть!“, и надобно было вести, несмотря ни на какие затруднения. И ночью он не давал им покоя; вдруг экипаж получит сильный толчок: „Стой! что это такое?“ – надобно зажигать фонари и показывать. Гениальный царь был полным представителем народа, который так долго голодал без научной пищи и теперь вдруг дорвался до нее. Корабельный плотник занимался и гравированием. В Амстердаме оставшаяся после него гравюра изображает предмет, соответствующий положению Петра, его тогдашней главной думе: она представляет торжество христианской религии над мусульманскою в виде ангела, который с крестом и пальмою в руках попирает полулуние и турецкие бунчуки».

Расправа со стрельцами

На чужбине его догнало письмо Ромадановского, который сообщал о новом стрелецком бунте и мерах, которые он на этот счет принял. Рассудив, что и так отсутствовал для государстенных дел долго, увидев все, что только мог, освоив новые навыки, Петр вернулся в Москву. Правда, как сетует Соловьев, вместо того, чтобы после разлуки пойти к жене, Петр тут же отправился в Немецкую слободу к некой девице Моне и бурно отпраздновал возвращение. Утром он затребовал в Москве стрелецкое дело, ухмыльнулся и в тот же день в своем дворце в Преображенском стал лично брить красу и гордость русского боярина – бороды. Не тронул он только бороды стариков – Стрешнева да Черкасского, а остальные, кто подогадливее, обрили себя сами. Плакали, но брили. Затем, обрив бояр, он с тем же размахом заставил бриться всю страну, исключая только купцов и крестьян. А тем временем, пока царь брил бороды, строились виселицы. На них закончили свою жизнь поднявшие бунт стрельцы. Количество казненных пугает, оно расписано по дням: 201 человек, 144, 205, 141, 109, 63, 106, 2. Пятерым стрельцам, очевидно, зачинщикам, Петр лично отрубил головы, остальные были повешены. Любимец Петра Алексашка Меншиков хвалился, что лично обезглавил двадцатерых. 195 стрельцов расстались с жизнью перед окном кельи Софьи.

«А у пущих воров и заводчиков, – писал современник, – ломаны руки и ноги колесами; и те колеса воткнуты были на Красной площади на колья; и те стрельцы, за их воровство, ломаны живые, положены были на те колеса и живы были на тех колесах не много не сутки, и на тех колесах стонали и охали; и по указу великого государя один из них застрелен из фузеи, а застрелил его Преображенский сержант Александр Меншиков. А попы, которые с теми стрельцами были у них в полках, один перед тиунскою избою повешен, а другому отсечена голова и воткнута на кол, и тело его положено на колесо».

Светлейший князь Алексашка Меншиков

А после расправы со стрельцами, проведенными твердой рукой, точно так же твердо он объявил своей жене Евдокии Лопухиной, что она ему опостылела, почему он потребовал, чтобы она добровольно постриглась. Евдокия отказывалась, тогда ее силой отправили в Покровский девичий монастырь и постригли. Маленького царевича Алексея отдали на воспитание его тетке Наталье. Место Евдокии надолго заняла Анна Моне. Упомянутый же Алексашка Меншиков стал самым близким другом Петра, и ему удалось остаться другом уже всевластного императора до конца его дней. Это был неунывающий, веселый, очень предприимчивый человек. Соловьев дает такой его портрет:

«Относительно происхождения знаменитого впоследствии светлейшего князя нет никаких противоречий в источниках: современники-иностранцы единогласно говорят, что Меншиков был очень незнатного происхождения; по русским известиям, он родился близ Владимира и был сыном придворного конюха. Известно, какое значение получили при Петре потешные конюхи, как из них преимущественно сформировались потешные полки Преображенский и Семеновский; отсюда понятно, каким образом отец Меншикова попал в капралы Преображенского полка. Следовательно, официальный акт – жалованная грамота на княжеское достоинство Меншикову говорит совершенно справедливо, что родитель Александра Даниловича служил в гвардии. Но при этом мы не имеем никакого права не допускать известия, что сын потешного конюха, который долго не назывался иначе как Алексашка, торговал пирогами, ибо все эти мелкие служилые люди и сами, как только могли, и дети их промышляли разными промыслами; не имеем никакого права отвергать следующий рассказ очевидца. Петр, рассердившись однажды сильно на князя Меншикова, сказал ему: „Знаешь ли ты, что я разом поворочу тебя в прежнее состояние, чем ты был? Тотчас возьми кузов свой с пирогами, скитайся по лагерю и по улицам, кричи: пироги подовые! как делывал прежде. Вон!“ – и вытолкал его из комнаты. Меншиков обратился к императрице Екатерине, которая успела развеселить мужа, а между тем Меншиков добыл себе кузов с пирогами и явился с ним к Петру. Государь рассмеялся и сказал: „Слушай, Александр! Перестань бездельничать, или хуже будешь пирожника“. Гнев прошел совершенно. Меншиков пошел за императрицею и кричал: пироги подовые! а государь вслед ему смеялся и говорил: „Помни, Александр!“ – „Помню, ваше величество, и не забуду. Пироги подовые!“ Алексашка, вследствие фавора, уже и в описываемое время выдавался вперед между приближенными к царю и по смерти Лефорта (в 1699 году. – Автор) займет его место, никого не будет ближе его к Петру, но вместе с тем от Лефорта перейдет к нему печальное наследство – ненависть людей, которые будут против Петра и дел его. Наружность фаворита была очень замечательна: он был высокого роста, хорошо сложен, худощав, с приятными чертами лица, с очень живыми глазами; любил одеваться великолепно и, главное, что особенно поражало иностранцев, был очень опрятен, качество, редкое еще тогда между русскими. Но не одною наружностью мог он держаться в приближении: люди внимательные и беспристрастные признали в нем большую проницательность, удивлялись необыкновенной ясности речи, отражавшей ясность мысли, ловкости, с какою умел обделать всякое дело, искусству выбирать людей… Выхваченный снизу вверх, Меншиков расправил свои силы на широком просторе; силы эти, разумеется, выказались в захвате почестей, богатства; разнуздание при тогдашних общественных условиях, при этом кружившем голову перевороте, при этом сильном движении произошло быстро».

Впрочем, при всех отрицательных качествах, было у Меншикова одно, искупающее все достоинство: он так любил своего друга Петра, что отдал бы за него жизнь.

Северная война

Покончив с московскими делами, Петр отправился в Воронеж, где строился его флот. Он поскорее хотел начать войну со Швецией. Теперь он уже знал, как выглядит правильное море. Правильное море должно принадлежать его стране. Но Северная война, в которую вступил Петр с Карлом Двенадцатым, началась с поражения под Нарвой. Петр вдруг понял, что его армия все еще хуже шведской. Однако силы Карла были направлены на Польшу, так что русский царь умело воспользовался тем, что в Ливонии оставлено лишь незначительное войско, и быстро разбил генерала Шлиппенбаха. Теперь он знал, что нужно делать, – закрепиться на берегах Балтийского моря. Петр решил строить новый город Санкт-Петербург, в который желал перенести из Москвы свою столицу. Отвоевав себе шведский Ниеншанц, маленькую крепость на берегу Невы, он нашел место для будущего города. Крепость была срыта, а ближе к устью начаты первые строительные работы. В то же время Петр предпринимает новые и новые походы на Карла, вынуждая того сражаться на территории Малороссии, пока в конце концов в 1709 году не разбивает неожиданно Карла под Полтавой.

«Полтавскою битвою, – говорит Соловьев, – сокрушено было могущество Швеции, которая первенствовала на севере Европы после тридцатилетней войны; ее место заступила Россия. До Полтавской битвы (преславной виктории, „русского воскресениякак называли ее современники) главная историческая роль принадлежала западным европейским народам племени германского и романского; с Полтавской битвы выступает на историческую сцену Восточная Европа в лице России; в ее же лице получает важное значение и племя славянское. Все побежденное Карлом подняло теперь голову: курфюрст саксонский и король датский спешили разорвать мир с Швециею; Станислав Лещинский не мог без Карла держаться в Польше и должен был выехать в Померанию; Август опять занял престол польский. Главная сцена действия снова перенеслась на берега Балтийского моря: Рига, Динамюнде, Пернау, Ревель, Выборг, Кексгольм были взяты русскими в 1710 году; тогда же Петр выдал племянницу свою Анну Иоанновну за герцога курляндского».

То есть полтавская победа принесла Петру не только славу, теперь он знал, что страна, которой он владеет, более не Московия, она поднялась и вышла на другой уровень. С Карлом Петру еще пришлось воевать на юге (неудачно, потерял Азов), затем – на севере, на берегах Балтики. Но в Балтике стоял уже русский флот. Петербург стал крупнейшим портом. Единственным русским портом на свободном ото льда море. Петр уже громил шведов на землях самой Швеции. Флот решил все. После того, как уже после смерти Карла русские войска высадились на шведских берегах и сожгли несколько городов и множество деревень, был подписан мирный договор 1721 года, по коему Швеция отказалась от Лифляндии, Эстляндии, Ингерманландии, части Карелии и части Финляндии. Петр бурно отпраздновал победу. По своему обычаю он заставил своих подданных неделю пить и плясать в маскараде, а на обедне в Троицком соборе народ кричал: «Виват, виват, виват Петр Великий, отец отечества, император всероссийский!» Страна, которую Петр получил в наследство, обрела теперь красивое имя Россия, царь изменил свой титул на император, а столицей был вполне европейский город Санкт-Петербург, единственный европейский город, кроме завоеванных, в новой России.

Государственные реформы Петра

Петр всеми силами стремился превратить свою Московию в европейское государство. Для этого он разработал ряд мер, начав с реорганизации армии и основания флота, а затем приступив и к внутренней реорганизации структуры власти. Первым такого рода действием было создание коллегиального органа управления церковными делами – Святейшего Синода. Феофан Прокопович писал, что —

«…от соборного управления нельзя опасаться отечеству мятежей и смущения, какие могут произойти, когда в челе церковного управления находится один человек: простой народ не знает, как различается власть духовная от самодержавной, и, удивленный славою и честию верховного пастыря Церкви, помышляет, что этот правитель есть второй государь, самодержцу равносильный или еще и больше его, и что духовный чин есть другое, лучшее государство, и если случится между патриархом и царем какое-нибудь разногласие, то скорее пристанут к стороне первого, мечтая, что поборают по самом Боге».

В то же время Петр удачно избавлялся и от подчинения государственных структур церкви. Синод был точно таким же государственным учреждением, как, скажем, министерство. Одной из задач реформ было открыть доступ к высшим государственным должностям талантливым людям из низких сословий. Так что Петр упорядочил чины, соотнеся военные с гражданскими, разрешил занятие чиновничьих должностей любому человеку, облегчил продвижение по службе. Жители городов попали под деление на три разряда (по уровню доходов), сельские – на шесть. Впрочем, для последних эти реформы ничего хорошего не значили. Во времена Петра путь к должностям был открыт только свободным людям. Крестьяне, крепостные, к этому свободному народу не принадлежали. Свобода у них была только одна – платить разного рода налоги и подати, которые выдумывало правительство, чтобы содержать огромную армию и вести постоянную (почти ни единого года без похода) войну. Единственное, чем он попытался облегчить крестьянам неволю, так изданием указа 1721 года, который не исполнялся: «Продажу людей пресечь, а если нельзя уж совсем, то продавать целыми семьями, а не порознь, как скот, чего во всем свете не водится». Но для выискивания нового источника доходов появилась даже особая должность – прибыльщик. Вот только прибыльные указы на начало 1705 года:

«1 января – два указа: первый – об отдаче рыбных ловель на откуп; второй: на Москве и в городах, у всяких чинов людей соль описав, продавать из казны, а у продажи быть выборным головам и целовальникам добрым, а над ними смотреть бурмистрам; а впредь соль ставить в казну подрядом, кто похочет, а почему по подряду по истинной цене на месте станет, продавать вдвое. В том же месяце велено переписать у продавцов дубовые гробы, собрать их в монастыри и продавать против покупной цены вчетверо; а сосновых, еловых и других гробов не переписывать и не брать. В том же январе наложена пошлина на бороду и усы: кто не захочет бриться, с тех брать: с царедворцев, служилых и приказных людей – по 60 рублей; с гостей и гостиной сотни первой статьи – по 100 рублей, средней и меньшой статьи, с торговых и посадских людей – по 60 рублей, с боярских людей, ямщиков, извозчиков, церковных причетников и всяких чинов московских жителей – по 30 рублей ежегодно; с крестьян велено брать везде по воротам пошлину, по 2 деньги с бороды по все дни, как поедут в город и за город».

Очень хорошо помня, что такое народный или военный бунт, все средства император употребил для создания четко выстроенного государственного аппарата, способного быстро реагировать и быстро принимать решения. В основу этого аппарата была положена полицейская система, предполагающая полный контроль. Главнейшим органом этой власти стал Сенат, которому следовало подчиняться так же беспрекословно, как и царю. Главная функция Сената – контроль буквально за всем, подавление волнений: суд, доходы, расходы, прохождение службы. Контролировать работу самого Сената должен был генерал-прокурор. В Сенате впервые была учреждена должность обер-фискала, в задачу которого входило тайное наблюдение за работой и действиями чиновников. Для ведения политических дел была создана Тайная канцелярия. Приказы заменили коллегиями (Камер-коллегия, Штатс-коллегия, Юстиц-коллегия, Вотчинная коллегия, Мануфактур-коллегия, Берг-коллегия, Коммерц-коллегия, коллегия Иностранных дел, Военная, Адмиралтейская), состоявшими из президента, двух вице-президентов, четырех советников и четырех асессоров. В городах на западный манер появились магистраты, бурмистры, земля была описана и затем разделена на 12 губерний и 43 провинции. Во главе губернии стоял губернатор, во главе провинции – воевода. Войско стало регулярным, оно набиралось на основе подушного оклада, то есть для простого населения были установлены квоты набора в армию, дворяне же обязаны были служить все. Петр запретил получение офицерских чинов дворянам, которые не прошли солдатской службы. Но купцам разрешил выкупаться за 100 рублей от армейского будущего. Но особенное внимание было теперь уделено предотвращению непослушания, мятежей. Петр знал, как пущенный слух может взбунтовать целый город. Так что он ввел учреждение, наблюдающее за порядком, – полицию. Все было продумано четко, по плану:

«…каждая улица и каждые 10 домов имели своего надсмотрщика, избираемого жителями; все городские жители, начиная с двадцатилетних, составляли стражу, обязанную охранять спокойствие и порядок в городе. В провинциальных городах и уездных полиция была в руках комендантов, магистратов и старост, в уездах – у губернаторов и воевод».

Все, что только можно было регламентировать, – регламентировалось. Появились планы застройки городов, для уничтожения пожарной опасности дома теперь ставились на положенном расстоянии друг от друга. Запретили хоронить ранее трех дней, чтобы не похоронить живого. При церквях появились приюты для подкидышей. Хлеб требовалось теперь снимать косами, а не серпами. Пустоши велено было заселять, выписывая переселенцев. Запретили утаивать руду и прочие ценности, скрытые в земле. За время правления Петра в государстве вместо пары существующих при его отце появилось 233 фабрики и завода. Были организованы разного рода учебные заведения. В России появилась своя Академия. Изучались земли, так сказать, недавно колонизованные, где русских людей было немного. Для изучения русской природы, географии и истории пригласили западных ученых. Впервые при Петре древние летописи были ради сохранения привезены из монастырей и переписаны. В начале своего правления Петр сразу же ввел новое летоисчисление, не с сотворения мира, как прежде, а с Рождества Христова, и не с 1 сентября, а с 1 января, а в конце правления он ввел и новый алфавит, изгнав из старого буквы, которые считал лишними.

Борьба с воровством и взяточничеством

Но это страстное желание все упорядочить и проконтролировать мало помогло Петру в борьбе со своими вельможами. Стоило императору закрыть глаза, тотчас начинались совершенно бесконтрольное воровство и взяточничество. Что с этим ни делали контролирующие чиновники, процесс пошел. Даже сам любимый друг Петра Александр Меншиков оказался замешанным в воровстве. Впервые свой гнев на любимца Петр излил еще во время польского похода.

«Николи б я того от вас не чаял», – писал к нему Петр, узнав о «шалостях» своего Алексашки.

Из турецкого похода он отправил «милому дружку» такое послание:

«Зело удивляюсь, что обоз ваш слишком год после вас мешкает (в Польше); к тому же Чашники (местечко) будто на вас отобраны. Зело прошу, чтоб вы такими малыми прибытками не потеряли своей славы и кредиту. Прошу вас не оскорбиться о том, ибо первая брань лучше последней; а мне, будучи в таких печалях, уже пришло до себя, и не буду жалеть никого».

«Чем дальше въезжал царь в польские владения, – рассказывает Соловьев, – тем сильнее становились жалобы на Меншикова. Светлейший князь оправдывался, писал, что нельзя обращать внимания, если какая безделица и взята у поляков; Петр отвечал ему: „Что ваша милость пишете о сих грабежах, что безделица, и то не есть безделица, ибо интерес тем теряется в озлоблении жителей. Бог знает, каково здесь от того, и нам жадного (никакого) прибытку нет; к тому ж так извольничались, что сказать невозможно, и указов не слушают, в чем принужден буду великим трудом и непощадным штрафом живота оных паки в добрый порядок привесть. О обозе объявляю, что не без лишнего было, ибо сверх вашей указной 1000 порции еще много порций брано на ваших людей, которые, побрав, иные к вам, а кои иноземцы и домой отпущены, в чем адъютант Жуков никакого оправдания ясного не положил, ни указу, почему то делал, не сказывает; что делал по письму Гольцова секретаря, от которого указов без самого Гольца подписи принять было не довелось, для чего ныне он за арестом и розыскивают. Что же вы пишете, что вы послали для обоза своего адъютанта Гопа, и оного я сам наехал недалеко от Алыки – выбирает деньги себе“… Петр мог ограничиться первою бранью относительно поведения Меншикова в Польше; но, возвратясь в Россию, он увидел, что Данилыч и в вверенной его управлению губернии, и в самом парадизе употребляет во зло доверенность царскую. В начале 1712 года, отправляя Меншикова в поход в Померанию, он говорил ему: „Ты мне представляешь плутов как честных людей, а честных людей выставляешь плутами. Говорю тебе в последний раз: перемени поведение, если не хочешь большой беды. Теперь ты пойдешь в Померанию; не мечтай, что ты будешь там вести себя, как в Польше; ты мне ответишь головою при малейшей жалобе на тебя“… Понятно, что ему не нравилось учреждение Сената, который стеснял его самовластие, и он не упускал случая сделать выходку против медленности и нераспорядительности правительствующей коллегии… В июле 1716 года адмирал Апраксин, находившийся с войском в Финляндии, прислал отчаянное письмо в Петербург, что войско его погибает от голоду и если ему сейчас же не пришлют припасов, то он возвратится. Меншиков явился в Сенат и начал упрекать правительствующих господ в нерадении. Поднялся сильный спор: сенаторы говорили, что не их вина, если суда с припасами еще не пришли в Петербург, что в казне нет денег, что все источники доходов истощены и что государь не может требовать от Сената невозможного. Меншиков возражал, что Сенат занимается только пустяками и пренебрегает государственными интересами, что в настоящем случае он имел средство снабдить армию. Раздраженные сенаторы закричали: как он смеет так говорить? Он забыл, что Сенат представляет особу и власть царского величества, что имеет власть посадить его под арест и потом требовать удовлетворения у царя! Меншиков вышел из Сената и сейчас же собственною властию велел взять припасы из купеческих магазинов на 200 ООО рублей и нагружать их на суда для отправления в Або. Сенаторы еще более осердились, стали говорить, что у Меншикова собственные магазины с хлебом, который он скупает и производит этим дороговизну и голод в Петербурге, чтоб после продавать по высокой цене. Меншиков говорил, что этого ничего нет, а сенаторы раздражены его мерою, потому что у каждого из них есть доля в хлебе, который он велел захватить у купцов. Спор дошел до того, что с обеих сторон послали жалобы государю. Петр, разумеется, не мог сердиться на Данилыча за его энергическую меру, спасавшую войско, особенно когда Апраксин, возвратившись в Петербург, писал царю в конце года: „Я всегда живу в отлучке, и, как я уведомлен от других, ежели б не было здесь светлейшего князя Меншикова, то б в делах могли быть великие помешательства“. Но Петр отлично понимал, что Меншиков старается не только ради государства: когда он поймал его на недостаче, то Меншикову ничего не оставалось, как выплачивать государственный долг. Подметных писем, то есть анонимок, на Меншикова было написано преизрядно. Одно такое перед вами: „Купечества весьма мало и можно сказать, что уже нет, ибо все торги отняты у купцов и торгуют высокие персоны и их люди и крестьяне. Извольте, ваше величество, вопросить новых всероссийских купцов, то есть князя Меншикова, сибирского губернатора князя Гагарина и им подобных, могут ли они прокормить многое число разоренных чрез отнятие торгов? Бедный Строгонов! Где он ныне и ему подобные, и кто ныне может возрастить толикое многое число отраслей в интерес вашего величества, то есть произведение бедных в богатые купцы? Иностранные купцы высылают серебро и золото из России, что запрещено в чужих землях. Вельможи кладут деньги в чужестранные банки, Меншиков, Куракин, комиссар князь Львов. Львов в Голландии получал по 1000 ефимков жалованья, на секретаря и священника по 400, но сих персон при себе никогда не имел, а жалованье брал, хаживал самым нищенским образом, всей Голландии был на посмешище, брал грабительски из определенного жалованья навигаторам и матросам, бывшим в Англии и Голландии, отчего многие из матросов разошлись в службы других государств; также своею лукавою потачкою избаловал многих русских господчиков, присланных сюда за навигацкою наукою; некоторые из них уже по закладным и попродали вещи и деревни, и деньги иждивают в бесчинии: три брата Шереметевых, быв в Венеции, задолжали и не были выпущены, чего ради мусил (должен был) один из них ехать в Русь для денег на окуп братьев, кои между тем сидели за караулом. Салтыков послан для самых нужных дел в Лондон, прибыв, сделал банкет про нечестных жен и объявил свой характер и свое дело, и многие корабли были от сего остановлены; имеет метресу, которая ему втрое коштует, чем жалованье “».

Правда, за свои воровские способности светлейший князь не был повешен, как губернатор Гагарин, или не остался с выжженным языком, как князь Волконский. Петр во всем требовал порядок, может, поэтому он с годами к своему другу и охладел.

Дело царевича Алексея (1718 год)

Семейные отношения у Петра складывались тоже не самым удачным образом. Единственный наследник сын Алексей пошел не в него, а крепко держался старины и ненавидел отцовские реформы. В них он видел только вред государству. В конце концов, сыном Петр распорядился так же, как и Иван Грозный, – убил, пусть и не своими руками. Обвиненный в измене, царевич попал в каземат, а затем был казнен. В обвинительном приговоре, который подписали князь Меншиков, граф Апраксин (генерал-адмирал), граф Головкин (канцлер), князь Яков Долгорукий, граф Мусин-Пушкин, Тихон Стрешнев, граф Петр Апраксин (сенатор), Петр Шафиров, Петр Толстой, князь Дмитрий Голицын, генерал Адам Вейде, генерал Иван Бутурлин, граф Андрей Матвеев, князь Петр Голицын (сенатор), Михайла Самарин (сенатор), генерал Григорий Чернышов, генерал Иван Головин, генерал князь Петр Голицын, ближний стольник князь Иван Ромодановский, боярин Алексей Салтыков, князь Матвей Гагарин (сибирский губернатор), боярин Петр Бутурлин, Кирилла Нарышкин (московский губернатор) и еще сто три человека менее высоких чинов, было сказано, что «он, царевич, не хотел с воли отца своего наследства прямою и от бога определенною дорогою и способы по кончине отца своего государя получить; но, чиня ему все в противность, намерен был против воли его величества по надежде своей не токмо чрез бунтовщиков, но и чрез чужестранную цесарскую помощь и войска, которые он уповал себе получить, и с разорением всего государства и отлучением от оного того, чего б от него за то ни пожелали, и при животе государя отца своего достигнуть». После смерти царевича для иностранного пользования Петр распространил такое объяснение смерти сына: от жестокой болезни, которая вначале была подобна апоплексии. Впрочем, на Западе считали, что царевича отравили, а на родине – что его задушили подушками.

Вопрос о престолонаследии

Вторая жена Петра сменила красавицу немку Анну Моне, она была захвачена русскими в плен, и с 1703–1704 года Петр стал с ней встречаться. Не боясь злых языков, он прижил с Екатериной двоих дочерей (они уже родились к 1705 году), а в 1712 году женился на своей любовнице официально и венчал ее на царство. По поводу коронации Екатерины был издан специальный указ от 15 ноября 1723 года:

«Понеже всем ведомо есть, что во всех христианских государствах непременно обычай есть потентатам супруг своих короновать, и не точию ныне, но и древле у православных императоров греческих сие многократно бывало (следуют примеры), и понеже не неведомо есть, что в прошедшей двадцати единолетней войне коль тяжкие труды, и самый смертный страх отложа собственной нашей персоне, за отечество наше полагали, что с помощию Божиею и окончили, что еще Россия так честного и прибыточного мира не видала и во всех делах славы так никогда не имела, в которых вышеописанных наших трудах наша любезнейшая супруга государыня императрица Екатерина великою помощницею была, и не точию в сем, но и во многих воинских действах, отложа немочь женскую, волею с нами присутствовала и елико возможно вспомогала, а наипаче в Прутской кампании с турки, почитай отчаянном времени, как мужески, а не женски поступала, о том ведомо всей нашей армии и от них, несумненно, всему государству: того ради данною нам от бога самовластию за такие супруги нашея труды и проч.».

Теперь ее следовало именовать императрицей или «ее цесаревино величество». У Екатерины было еще двое сыновей от Петра, но они умерли в раннем детстве. В 1721 году император Петр Великий издал указ о престолонаследии. По этому указу государь имел право назначать своим наследником кого ему угодно и в случае, если назначенный окажется не способным, отрешить его от престола. Сам Петр указом воспользоваться не успел. Он умирал, но надеялся подняться с постели даже тогда, когда отпускал на свободу каторжников и военных преступников (кроме убийц), таким образом проявляя милость на пороге смерти. Перед смертью он попробовал составить завещание, написал на бумаге «отдайте все…», и перо выпало у него из руки, потом он позвал дочь Анну, чтобы записывала, но не смог говорить. Так он умер, не оставив ровно никакого завещания.

Императрица Екатерина Первая (1725–1727 годы)

Так что после Петра престол передали его жене Екатерине – сын Алексея был еще слишком мал, наследников мужского пола более не имелось. Екатерина Первая была избрана узким кругом петровских вельмож, но для народа был издан все объясняющий манифест:

«О наследствии престола российского не токмо единым его императорского величества, блаженной и вечнодостойной памяти, манифестом февраля 5 дня прошлого, 1722 года в народе объявлено, но и присягою подтвердили все чины государства Российского, да быть наследником тому, кто по воле императорской будет избран. А понеже в 1724 году удостоил короною и помазанием любезнейшую свою супругу, великую государыню нашу императрицу Екатерину Алексеевну, за ее к Российскому государству мужественные труды, как о том довольно объявлено в народе печатным указом прошлого, 1723 года ноября 15 числа; того для св. Синод и высокоправительствующий Сенат и генералитет согласно приказали: во всенародное известие объявить печатными листами, дабы все как духовного, так воинского и гражданского всякого чина и достоинства люда о том ведали и ей, всепресветлейшей, державнейшей великой государыне императрице Екатерине Алексеевне, самодержице всероссийской, верно служили».

Любимец Петра Великого Алексашка Меншиков долго ждал этого часа. В последние годы любовь императора к нему угасала, но Екатерина любила его всегда. Надеясь на эту любовь, Меншиков снова почувствовал себя сильным и всемогущим.

«Надежды, – объясняет ситуацию Соловьев, – по-видимому, сбылись: Меншиков получил такую большую власть, какую только подданный может иметь, доносили иностранные министры дворам своим. Место президента Военной коллегии было ему возвращено. Меншикову по его характеру хотелось бы еще больше силы и власти, больших почестей, и Екатерина, как видно, должна была сдерживать его алчность. Сдерживать было необходимо: враждебная ей сторона родовитых вельмож потерпела поражение, не могла возвести на престол великого князя, но она существовала и была сильна, тронуть ее, пренебрегать ею было очень опасно, а главным виновником неудовольствия этой партии был Меншиков; всего более оскорбляло громадное, подавляющее значение этого выскочки; дать еще большее значение Меншикову значило не только раздражить сильную партию, но и заставить броситься в нее и других людей, прежде от нее далеких и приверженных к Екатерине. В Петербурге гвардия на стороне Екатерины; но есть еще армия; постоянный страх нагоняла украинская армия, находившаяся под начальством популярнейшего из генералов – князя Михайлы Михайловича Голицына, который был совершенно в воле старшего брата, князя Дмитрия Михайловича. Враждебного движения украинской армии ждали в первые дни царствования Екатерины, и потом, когда возникало неудовольствие, начинали ходить слухи о заговоре против Екатерины в пользу великого князя Петра, сейчас же присоединялись слухи о движениях украинской армии. Отсюда понятны причины, почему Меншикова сдерживали. Ему хотелось быть генералиссимусом, хотелось, чтобы прекращено было всякое следствие по его злоупотреблениям, хотелось получить Батурин, которого ему не дал Петр Великий. Но 1725 год проходил, и Меншиков не получал желаемого».

Он надеялся, что Екатерина облагодельствует его ко дню своих именин – нет, увы. Только в декабре его счета были ликвидированы, а Батурин? Батурин он получил еще через год. Меншиков, Апраксин, Ягужинский и Толстой, которые и возвели Екатерину на трон, боялись между собой ссориться. Но светлейший вызывал в Ягужинском такое раздражение, что однажды тот после спора о внешней политике отправился прямиком в Петропавловский собор к гробу императора, пал на колени, плакал и жаловался на князя холодному камню. Скандал, как усмехается Соловьев, был страшнейший.

Екатерина была никакой правительницей, за нее управляли убеленные сединами мужи. От них и зависело, какова будет политика страны, сохранится ли курс Петра. Ягужинский пробовал как-то снизить бремя, возложенное на народ, но ему приходилось трудно и безнадежно бороться с Сенатом. После бесперспективных дебатов практически по любому государственному вопросу при императрице был создан Верховный тайный совет – Меншиков, Апраксин, Толстой, Головкин, Голицын, Остерман. Эти люди и решали государственные вопросы. Для исправления ситуации в стране этот совет предложил такие меры: сбор недоимок, наложение новых пошлин, уменьшение числа чиновников, убавка жалованья у них, перевод приказных людей некоторых ведомств вместо жалованья на доход от добровольной дачи челобитчиков. Последнее, конечно, всем напомнило ликвидированную прежде систему кормлений, но, видно, страна после реформ замечательно обнищала, если платить приказным стало нечем. Большого эффекта эти меры не дали.

Екатерина скончалась в мае 1627 года. Но Меншиков успел добиться от нее разрешения выдать свою дочь за наследника престола Петра Ивановича. Анну Петровну, которую прежде так любил, Меншиков больше не желал видеть на престоле, потому что успел поссориться с ее мужем, герцогом голштинским. Анна Петровна рассердилась, но войну за царствование проиграла.

Новым императором стал Петр Второй.

Императорская чехарда

Император Петр Второй Алексеевич (1727–1730 годы)

Первое, что сделал любимый друг Петра Меншиков, – перевез одиннадцатилетнего императора в свой дворец и обручил его со своей дочерью. Невесте Петра Алексеевича было шестнадцать годков, она Петру не нравилась, но, тем не менее, он с удовольствием обручился. Юный император во всем слушался Александра Даниловича. До совершеннолетия царевича управлять страной должен был все тот же Верховный тайный совет, но на самом деле теперь этим верховным советом стал Меншиков. Сразу же он получил звание генералиссимуса, то самое, которого так тщетно добивался при жизни Екатерины. Он руководил войском. Все решения теперь зависели только от него. От него же зависела и судьба близких к двору людей. Все это знали. И многим эта реальность совершенно не нравилась. Не удивительно, что за спиной Меншикова стали плестись нити заговора. Обручение – это не женитьба, понимал ли это Меншиков? Если и понимал, то считал себя достаточно неуязвимым. Он избавился от тех, кто открыто выражал недовольство, и приблизил тех, в ком нуждался. Но его внимание больше занимало будущее: в обручении Петра с княжной Марией всесильный князь получал гарантию, что страна и дальше пойдет по пути, предначертанному Петром. Он знал, что наследник получил такое воспитание, которого недостаточно для управления обновленной Россией. И нужно тут отдать светлейшему должное: он всерьез взялся за обучение молодого человека. Для введения юноши в умственные науки Меншиков назначил Андрея Остермана, человека умного и вдумчивого, который сразу же понял, что налегать на Петра Алексеевича с науками сразу же – невозможно, так можно отбить и всю охоту к обучению, поэтому процесс предполагался постепенный, мягкий, длительный. План обучения Остерман наметил такой:

«1) Древняя история: „Читать историю и вкратце главнейшие случаи прежних времен, перемены, приращение и умаление разных государств, причины тому, а особливо добродетели правителей древних с воспоследовавшею потом пользою и славою представлять. И таким образом можно во время полугода пройти Ассирийскую,

Персидскую, Греческую и Римскую монархии до самых новых времен, и можно к тому пользоваться автором первой части исторических дел Яганом Гибнером, а для приискивания – так называемым Билдерзаалом“; 2) Новая история: „Новую историю трактовать и в оной по приводу г. Пуфендорфа новое деяние каждого, и особливо пограничных государств, представлять, и в прочем известие о правительствующей фамилии каждого государства, интересе, форме правительства, силе и слабости помалу подавать“; 3) География: „Географию отчасти по глобусу, отчасти по ландкартам показывать, и к тому употреблять краткое описание Гибнерово“; 4) Математические операции, арифметика, геометрия и прочие математические части и искусств из механики, оптики и проч.».

Кроме изучения наук Петра приобщали к культурному досугу – его развлекали концертами, охотой на островах, бильярдом, стрельбой, игрой под названием вальянтеншпиль. В бумагах императора была найдена такая записка:

«В понедельник пополудни, от 2 до 3-го часа, учиться, а потом солдат учить; пополудни вторник и четверг – с собаки на поле; пополудни в среду – солдат обучать; пополудни в пятницу – с птицами ездить; пополудни в субботу – музыкою и танцованием; пополудни в воскресенье – в летний дом и в тамошние огороды».

Кр оме того Остерман предусмотрел и присутствие императора дважды в неделю в Верховном тайном совете, чтобы он с юности учился, как следует вести государственные дела. Последнее осталось лишь пожеланием. Мальчика, конечно, сильнее влекла свобода, только уговоры старшей сестры заставляли его послушно учиться.

Очевидно, эту вдруг свалившуюся школярскую беду Петр стал связывать с Меншиковым. Остерман оказался вовсе не таким преданным светлейшему человеком: боясь потерять расположение Петра, он все грехи валил на всесильного князя. Четыре первых месяца во дворце Меншикова показались императору пленом. Он только и мечтал, чтобы вырваться на свободу и предаться любимым развлечениям – охоте да прогулкам с теткой, цесаревной Елизаветой Петровной. В Меншикове император видел теперь лишь своего тюремщика.

Он взбунтовался.

А тем временем светлейший тяжело заболел: у него началось кровохарканье. Ожидая смерти, Меншиков составил письмо к императору, как ему жить и управлять страной по правилам, установленным Петром, как достроить эту машину, завещая слушаться членов Верховного тайного совета и Остермана. Верховному же совету он также дал указания, как лучше заботиться о наследнике, чтобы не пропало дело Петра. При всем честолюбии и стяжательстве Александр Данилович Меншиков был верным продолжателем дела покойного императора. Отдав распоряжения, светлейший стал ждать смерти, но смерть не пришла. Он встал на ноги. Но за время болезни многое переменилось в его государстве: немного пожив без тяжелой опеки в летнем дворце в Петергофе, Петр точно понял, что не желает жениться на Марии, а вот чего желает непременно – избавиться от всесильного князя. Поводом к опале Меншикова послужила скупость последнего: он осмелился бранить императора за лишнюю трату средств, которые нашли бы лучшее применение в государственной казне, и отсутствие милости к удаленным от двора сановникам. Однажды, на именинах своей сестры Натали, Петр демонстративно отвернулся от Меншикова, делая вид, что вовсе того не видит, и со смехом спросил присутствующих:

«Смотрите, разве я не начинаю вразумлять его?»

К тому же вдруг он заявил князю, что вовсе не хочет жениться на Марии и вообще женится не раньше двадцати пяти лет. К осени светлейшего ждал новый удар: Петр издал указ, чтобы его вещи из дворца Меншикова перенесли в принадлежащие ему дворцы. Это был разрыв. Сентябрьским утром в петербургский дворец Меншикова «явился майор гвардии генерал-лейтенант Семен Салтыков с объявлением ареста, чтоб он со двора своего никуда не съезжал». Меншиков упал в обморок, никакие слезные просьбы о прощении на молодого императора не подействовали. На другой день с Меншикова сняли все чины и ордена и отправили вместе с семьей в рязанский городок Ораниенбург, владение светлейшего.

Если при дворе радовались падению князя, то потом стало ясно, что радость была преждевременной. От своего великого предка Петр унаследовал лишь упрямство: он не желал серьезно заниматься, проводя дни в развлечениях. Хотя он и обещался ходить в Верховный совет, но там его не видели. Хотя он обещал учиться, но вместо этого просто обманывал своего Остермана, тот даже заговорил об отставке. Ко всему прочему из холодного Петербурга император решил уехать в Москву. От такой перспективы заныло сердце у всех: дело Петра гибнет, говорили они. Впрочем, лишь немногие думали о деле, большинство думало о личной выгоде. Меншикова, чтобы вдруг не стал сеять смуту, и вовсе удалили из европейской части России – в Сибирь. Вместе со всей семьей и бывшей невестой императора. Император нашел другую невесту – княжну Долгорукую, но скоро и в ней разочаровался. Теперь уже Долгорукие с ужасом ожидали, что император наведет на них опалу. Но случилось иначе. Петр Алексеевич вдруг простудился, слег, а потом у него обнаружилась черная оспа. 19 января 1730 года он умер.

Императрица Анна Иоанновна (1730–1740 годы)

Наследников мужского пола больше не было. Следовало решить, кому из потомства Петра великого по женской линии можно передать престол. Наилучшей претенденткой была бы Елизавета Петровна, дочь Петра. Долгорукие надеялись посадить свою дочь, обрученную с императором, высказывались голоса за внука Петра от Анны Петровны, но Анна в свое время отказалась от прав на русский престол, выходя замуж за голштинского герцога, тогда согласились на кандидатуре Анны Иоанновны, герцогини курляндской. Анна Иоанновна была выбрана потому, что была дочерью брата Петра Ивана Алексеевича. По запутанному праву престолонаследия престол должен был перейти к ней помимо дочерей самого Петра. Верховный тайный совет надеялся посадить Анну Иоанновну, но ограничить ее права управлять государством, для этой цели были разработаны кондиции, то есть правила, с которыми и отправили в Митаву русское посольство. Если бы Анна отказалась их подписать, в праве на престол ей было бы сразу отказано.

Кондиции эти выглядели так:

«Чрез сие наикрепчайше обещаемся, что наиглавнейшее мое попечение и старание будет не токмо о содержании, но и крайнем и всевозможном распространении православныя нашея веры греческого исповедания; такожде по принятии короны российской в супружество во всю мою жизнь не вступать и наследника ни при себе, ни по себе никого не определять; еще обещаемся, что понеже целость и благополучие всякого государства от благих советов состоит, того ради мы ныне уже учрежденный Верховный тайный совет в восьми персонах всегда содержать и без оного согласия: 1) ни с кем войны не всчинать; 2) миру не заключать; 3) верных наших подданных никакими податьми не отягощать; 4) в знатные чины, как в стацкие, так и в военные сухопутные и морские, выше полковничья ранга не жаловать, ниже к знатным делам никого не определять, а гвардии и прочим войскам быть под ведением Верховного тайного совета; 5) у шляхетства живота, имения и чести без суда не отнимать; 6) вотчины и деревни не жаловать; 7) в придворные чины как русских, так и иноземцев не производить; 8) государственные доходы в расход не употреблять и всех верных своих подданных в неотменной своей милости содержать; а буде чего по сему обещанию не исполню, то лишена буду короны российской».

По сути, Анне Иоанновне предлагалось стать красивой ширмой для управления Верховным тайным советом. Не слишком осведомленная в законах, Анна с легкостью эту бумагу подписала.

«Хотя я рассуждала, – сообщала Анна о своем решении, – как тяжко есть правление столь великой и славной монархии, однако же, повинуясь божеской воле и прося его, создателя, помощи, к тому ж не хотя оставить отечества моего и верных наших подданных, намерилась принять державу и правительствовать, елико бог мне поможет, так, чтобы все наши подданные, как мирские, так и духовные, могли быть довольны. А понеже к тому моему намерению потребны благие советы, как и во всех государствах чинится, того для пред вступлением моим на российский престол, по здравом рассуждении, изобрели мы за потребно, для пользы Российского государства и к удовольствованию верных наших подданных, дабы всяк мог ясно видеть горячность и правое наше намерение, которое мы имеем к отечествию нашему и верным нашим подданным, и для того, елико время нас допустило, написав, какими способы мы то правление вести хощем, и подписав нашею рукою, послали в тайный Верховный совет, а сами сего месяца в 29 день, конечно, из Митавы к Москве для вступления на престол пойдем. Дано в Митаве 28 января 1730 года».

С большой помпой в феврале Анна въехала в Москву. И управлять бы Верховному совету от лица императрицы, если бы не такой казус.

«Обрадованные согласием Анны на пункты и в то же время озабоченные делом Ягужинского, – пишет об этом Соловьев, – верховники забыли о деле чрезвычайной важности: 3 февраля, после того как объявлено было о согласии Анны принять престол и об известной милости ее к верным подданным, синодальные члены стали говорить, что теперь уже не для чего более откладывать благодарственное молебствие: никто не возражал, и в Успенском соборе был отслужен молебен, причем протодиакон провозгласил Анну по прежней форме, самодержицею. Верховники спохватились, но уже было поздно: с этим же титулом Синод в тот же день разослал извещения по епархиям. Чтоб не было разногласия, положили оставить пока по-старому до присяги, которую отложили. 4 февраля Верховный тайный совет издал манифест об избрании Анны и что она согласилась принять престол и находится на дороге к Москве; манифест оканчивался словами: „А как ее императорское величество к Москве прибудет, тогда о приводе к присяге от ее императорского величества указы выданы будут впредь немедленно“. 5 февраля издан был указ, что новая императрица будет иметь такой же титул, как и покойная императрица Екатерина. Дело это, однако, сильно беспокоило верховников.

7 февраля в заседании Совета смотрен был манифест печатный, и рассуждал князь Василий Владимирович Долгорукий, чтоб „в оный внести кондиции и письмо ее величества, чтоб народ ведал ради соблазну“.

Головкин и оба Голицыны говорили:

„Чтоб о кондициях объявление тогда учинить, когда ее императорское величество прибудет, от ее лица, для того чтоб народ не сумневался, что выданы от Верховного тайного совета, а не от ее величества; а когда приедет ее величество, тогда от своего липа ту свою милость объявить изволит“.

Остерман согласился с ними; но князь Алексей Григорьевич Долгорукий объявил, что „в Москве всемерно надлежит публиковать кондиции, чтоб инако их не толковали“…

Верховники уже были недовольны: тотчас по приезде Анны в Всесвятское явился туда батальон Преображенского полка и отряд кавалергардов; Анна вышла к ним, объявила себя полковником Преображенского полка и капитаном кавалергардов и каждому из последних поднесла сама по рюмке водки. Это распоряжение насчет полковничества и капитанства гвардии было явным нарушением условий; однако 14 числа Верховный тайный совет, Сенат и генералитет отправились в Всесвятское благодарить императрицу за дарованную народу милость, причем граф Головкин, как старший кавалер, поднес ей орден Св. Андрея; есть очень вероятное известие, что Анне не понравилось это поднесение от Верховного совета, ибо она считала себя вправе на этот орден как императрица. „Ах, правда, я и позабыла его надеть“, – сказала она, взяла орден и велела надеть его на себя одному из окружающих, не допуская сделать это кого-нибудь из членов Верховного совета. На другой день, 15 февраля, императрица имела торжественный въезд в Москву. Все чины были созваны к присяге в Успенский собор, который был обставлен войском. В Синодской палате Феофан Прокопович внушал духовенству, что присяга есть дело великое; беда, если кто присягает на том, что противно совести или чего он не хочет или не знает, и настоял, чтоб Синод прежде всего потребовал от Верховного совета форму присяги, которая, как ходили слухи, изменена. Несколько раз ходили секретари из Синода в Верховный совет с требованием формы присяги; верховники несколько раз обещались ее прислать, но не присылали, и вдруг прислано сказать архиереям, что члены Верховного совета уже в церкви и дожидаются духовенства…Новую форму присяги прочли: в ней хотя некоторые прежние выражения, означавшие самодержавие, и были исключены, однако не было и выражений, которые бы означали новую форму правления, и, главное, не было упомянуто о правах Верховного тайного совета и о подтвержденных императрицею условиях; существенная перемена состояла в том, что присягали государыне и отечеству: поэтому присутствовавшие, рассудив, что новая форма не приносит верховникам никакой пользы, решились принять ее и присягнули… От новой формы присяги не было пользы верховникам, но не было и вреда; они были сильны бессилием своих противников, недостатком единства между ними, отсутствием энергических вождей. Борьба между двумя „компаниями “ состояла в том, что верховники старались убедить Анну поскорее явиться в их заседание и торжественно подтвердить новое государственное устройство, а противная компания уговаривала императрицу, чтоб она этого не делала.

Но князь Василий Лукич стерег Анну, как дракон, и потому последней компании сноситься с нею было трудно; надобно было действовать тайком, через женщин; главною посредницею была свояченица князя Черкасского штатс-дама Прасковья Юрьевна Салтыкова, урожденная Трубецкая, по мужу свойственница императрице. Рассказывали, что употреблялись и другие средства сноситься с императрицею: будто приносили к ней каждый день ребенка, Биронова сына, и клали ему за пазуху записки о ходе дела; наконец, будто

Феофан Прокопович подарил Анне столовые часы, в которых под доскою она нашла уведомление, что преданные ей люди положили действовать решительно. Ходил также слух, что верховники, устрашенные всеобщим неудовольствием и не надеясь выиграть дело, предложили Анне провозгласить ее самодержицею, на что она отвечала: „Это для меня слишком мало – получить самодержавие от осьми персон 25 числа члены Совета также собрались на обычное заседание… как вдруг входит князь Василий Лукич и зовет их к императрице. В большой зале дворца нашли они государыню и множество из Сената, генералитета и шляхетства, человек 800, от имени которых начали читать просьбу; в ней говорилось, что императрица по своей неизреченной милости изволила подписать условия, предложенные ей Верховным тайным советом, за что все верноподданные приносят ей глубочайшую благодарность за себя и за потомков своих, которые не перестанут благословлять имя ее величества; несмотря на то, обязанность верноподданных заставляет представить ее величеству, что в означенных пунктах заключаются обстоятельства, заставляющие опасаться впредь для народа событий неприятных, которыми враги отечества могут воспользоваться; после зрелого размышления об этих условиях сделаны были Верховному тайному совету письменные представления; требовалось, чтоб по большинству голосов установлена была правильная и хорошая форма правления. Но Верховный тайный совет отвечал, что ничего нельзя сделать без соизволения ее величества. Зная натуральное милосердие императрицы, присутствующие наипокорнейше просят приказать рассмотреть различные проекты, предложенные ими, призвавши одну или двух персон из каждой фамилии для установления такой правительственной формы, которая бы угодна была всему народу. Хотя просьба подписана и немногими лицами, потому что боялись собираться, однако присутствующие уверяют, что все шляхетство ее одобряет. Когда чтение было кончено, князь Василий Лукич обратился к императрице с просьбою обдумать вместе с членами Верховного тайного совета, какой ответ дать на подобное прошение. Тут вдруг подле Анны очутилась сестра ее Екатерина Ивановна, герцогиня мекленбургская, с пером и чернилицею в руках. „Нечего тут думать, государыня, – сказала она сестре, – извольте подписать“. Анна подписала; но тут встала буря, и не со стороны членов Верховного тайного совета, которые стояли совершенно пораженные; гвардейские офицеры и другие из шляхетства, хотевшие полного восстановления прежней правительственной формы, начали кричать: „Не хотим, чтоб государыне предписывались законы; она должна быть такою же самодержицею, как были все прежние государи“… В четвертом часу пополудни дворянство возвратилось во дворец с новою просьбой, в которой говорилось: „Когда ваше императорское величество всемилостивейше изволили пожаловать всепокорное наше прошение своеручно для лучшего утверждения и пользы Отечества нашего сего числа подписать, недостойных себе признаем к благодарению за тако превосходную вашего императорского величества милость. Однако ж усердие верных подданных, которое от нас должность наша требует, побуждает нас по возможности нашей не показаться неблагодарными; для того в знак нашего благодарства всеподданнейше приносим и всепокорно просим всемилостивейше принять самодержавство таково, каково ваши славные и достохвальные предки имели, а присланные к вашему императорскому величеству от Верховного совета и подписанные вашего величества рукою пункты уничтожить. Только всеподданнейше ваше императорское величество просим, чтоб соизволили сочинить вместо Верховного совета и высокого Сената один Правительствующий сенат, как при Петре Первом было, и исполнить его довольным числом – 21 персоною; такожде ныне в члены и впредь на упалые места в оный Правительствующий сенат и в губернаторы, и в президенты повелено б было шляхетству выбирать баллотированьем, как то при Петре Первом уставлено было; и притом всеподданнейше просим, чтоб по вашему всемилостивейшему подписанию форму правительства государства для предбудущего времени ныне установить“… Когда прочли эту просьбу, императрица притворилась удивленною. „Как, – сказала она, – разве пункты, которые мне поднесли в Митаве, были составлены не по желанию целого народа?“ – „Нет!“ – отвечали собравшиеся. „Так, значит, ты меня, князь Василий Лукич, обманул!“ – сказала Анна. О последующем в протоколе Верховного тайного совета записано: „Пополудни в четвертом часу к ее императорскому величеству призыван статский советник Маслов, и приказано ему пункты и письмо принесть к ее величеству, которые в то ж время и отнесены и ее величеству от господ министров поднесены, и те пункты ее величество при всем народе изволила, приняв, разорвать“».

Так, опираясь на гвардию, Анна Иоанновна легко обошла ограничение власти и стала самодержной императрицей. После коронации она переехала в Петербург.

Бироновщина

Однако правление Анны Иоанновны для страны оказалось настоящим кошмаром. Если «кондиции» хоть как-то могли сдержать ее распоряжения, то теперь Верховный совет не значил ровным счетом ничего. Скоро он был уничтожен. Зато к власти при Анне пришел фаворит императрицы Бирон, которого она привезла с собой из Курляндии. Ему она и доверила все дела в государстве, что сразу же сказалось на национальном составе управляющего класса: в Россию хлынули иностранцы, и только им отдавалось предпочтение при назначении на должность. Как писали современники, в государстве развилось зло, какого прежде не бывало. Тут, конечно, стоит усомниться в их показаниях: бывало. Но чем-то смутное бироновское время напоминало смутные годы начала XVII века. Во-первых, снова подвела погода, и в стране начался голод и мор, что не могло не связываться с правящим домом. Обычно стихийные бедствия считались «заслугой» правителей, наказанием за грехи. Этот взгляд, бытовавший в старину, был актуален и для XVIII столетия. Во-вторых, видя утоньшение казны, в государстве вводились все новые и новые поборы, разоренное неурожаем население вымирало, не имея сил платить. Но теперь, как во время ига, по дворам ездили сборщики налогов и взимали их без всякой жалости и сострадания, а отказывающиеся сдавать налоги платились за это свободой или жизнью. В-третьих, Бирон ввел снова систему всеобщего доносительства. Народ не понимал, в какой стране он живет, в родной или завоеванной, так что не удивительно, что бунт против злоупотребления власти зрел и должен был во что-то вылиться. Бирон, человек незнатного рода, в последние годы правления Анны Иоанновны получил титул герцога, что возмутило как русских, так и немцев в Курляндии, но тем оставалось лишь признать свершившийся факт: для удачного решения этого титульного вопроса в Курляндию выдвинулось русское войско. Избрание произошло успешно. В то же время, желая закрепить право на престол за линией царевича Ивана, Анна Иоановна выдала замуж дочь своей сестры Екатерины Анну Леопольдовну за принца брауншвейг-люнебургского Антона-Ульриха, ко всему прочему еще и наследника шведского престола. От этого брака в августе 1740 года родился сын Иоанн. Императрица тут же назначила его наследником русского престола, а управляющим делами государства при нем назвала своего любимого герцога Бирона. По этому случаю вышел специальный указ:

«По воле Божеской случиться может, что внук наш в сие ему определенное наследство вступить может в невозрастных летах, когда он сам правительство вести в состоянии не будет; того ради всемилостивейше определяем, чтоб в таком случае и во время его малолетства правительство и государствование именем его управляемо было чрез достаточного к такому важному правлению регента, который бы как о воспитании малолетнего государя должное попечение имел, так и правительство таким образом вел, дабы по регламентам, и уставам, и прочим определениям и учреждениям, от дяди нашего, государя императора Петра Великого, и по нем во время нашего благополучного государствования учиненным, как в духовных, военных, так в политических и гражданских делах поступано было без всяких отмен. К чему мы по всемилостивейшему нашему матернему милосердию к империи нашей и ко всем нашим верным подданным во время малолетства упомянутого внука нашего, великого князя Иоанна, а именно до возраста его семнадцати лет, определяем и утверждаем сим нашим всемилостивейшим повелением регентом государя Эрнста Иоанна, владеющего светлейшего герцога курляндского, лифляндского и семигальского, которому во время бытия его регентом даем полную мочь и власть управлять на вышеозначенном основании все государственные дела, как внутренние, так и иностранные, и сверх того в какие бы с коею иностранною державою в пользу империи нашей договоры и обязательство вступил и заключил, и оные имеют быть в своей силе, как бы от самого всероссийского самодержавного императора было учинено, так что по нас наследник должен оное свято и ненарушимо содержать».

Сама императрица умерла в том же 1740 году.

Тут же, вопреки воле Анны Иоанновны, начался жестокий спор, по закону ли позволить Бирону находиться регентом при наследнике в обход права матери и отца. И действительно, закон не предполагал специального регента при живых родителях, но тут, само собой, победила сторона Бирона – слишком многие в государстве боялись потерять власть. Так что Анна Леопольдовна поспешила в Петербург со своим малюткой-сыном, а страной до совершеннолетия Иоанна Антоновича стал управлять Бирон. Знай Анна Леопольдовна, какую страшную участь организовала судьба для ее ребенка, то вряд ли бы рискнула ехать на русскую чужбину.

Анна Леопольдовна и император-младенец Иван Антонович (1740–1741 годы)

Странную, однако, вещь заметил Соловьев, вникая в документы XVIII столетия. Сразу после объявления младенца Иоанна императором России был издан еще один указ, который предполагал, что в случае бездетной смерти этого наследника все права на русский престол могли иметь только другие его братья от того же брака Анны Леопольдовны и Антона-Ульриха. Если бы она вышла замуж во второй раз, дети от нового брака такие права бы теряли. Право на престол таким образом «делалось принадлежностью не внука царя Иоанна Алексеевича, но принца Антона Брауншвейгского».

Почему?

Соловьев видел в этом распоряжении не ошибку его составителя Остермана, а намеренное действие – дабы заставить Анну Леопольдовну сохранить брак хотя бы ради престола (Остерман любил принца и прохладно относился к его жене). Но хуже этого распоряжения, которое переводило престол от русских фамилий к немецким, было то, что во главе государства стал иноземец. По этому поводу Соловьев не мог не воскликнуть:

«Тяжел был Бирон как фаворит, как фаворит-иноземец; но все же он тогда не светил собственным светом и хотя имел сильное влияние на дела, однако, довольствуясь знатным чином придворным, не имел правительственного значения. Но теперь этот самый ненавистный фаворит-иноземец, на которого привыкли складывать все бедствия прошлого тяжелого царствования, становится правителем самостоятельным; эта тень, наброшенная на царствование Анны, этот позор ее становится полноправным преемником ее власти; власть царей русских, власть Петра Великого в руках иноземца, ненавидимого за вред, им причиненный, презираемого за бездарность, за то средство, которым он поднялся на высоту. Бывали для России позорные времена: обманщики стремились к верховной власти и овладевали ею, но они по крайней мере обманывали, прикрывались священным именем законных наследников престола. Недавно противники преобразования называли преобразователя иноземцем, подкидышем в семью русских царей; но другие и лучшие люди смеялись над этими баснями. А теперь въявь, без прикрытия иноземец, иноверец самовластно управляет Россиею и будет управлять семнадцать лет. По какому праву? Потому только, что был фаворитом покойной императрицы! Какими глазами православный русский мог теперь смотреть на торжествующего раскольника? Россия была подарена безнравственному и бездарному иноземцу как цена позорной связи! Этого переносить было нельзя».

Этого и не перенесли. Проуправляв страной около года, Бирон оказался смещен вместе со всей брауншвейгской фамилией.

Сначала речь шла только о смещении ненавистного временщика. Во главе заговора встал Миних. Свержение Бирона проходило в пользу принца Антона-Ульриха и малолетнего Ивана Антоновича. Ночью на 8 ноября фельдмаршал вошел во дворец Бирона, взял его сонного с постели, закатал в одеяло, заткнул кляпом рот и отвез прямиком в Зимний дворец. Анну Леопольдовну провозгласили правительницею, принца Антона-Ульриха – генералиссимусом, Миниха – первым министром, а Бирона лишили имения, чинов, орденов и отправили в Сибирь, в город Пелым. На этом его служба русской державе пришла к концу. Однако и новые властители России не долго удержались у власти. Анне Леопольдовне стали мягко внушать, что Миних человек опасный и неверный, если он предал Бирона, то может предать и ее. Анна Леопольдовна поверила… и отправила верного Миниха в отставку. Этим самым она решила и свою судьбу.

Императрица Елизавета Петровна (1741–1761 годы)

На отцовский престол давно претендовала дочь Петра Елизавета. Теперь, когда самый опасный враг был устранен, она легко могла воспользоваться случаем и сместить с трона императора Ивана Антоновича. К малютке она не питала враждебных чувств, но тем не менее видела в нем угрозу для всего отцовского дела. Очень в плане манипуляции общественным мнением ей помогла Швеция, которая вдруг затеяла войну, «выставив в числе причин отстранение от престола цесаревны Елисаветы Петровны и голштинского дома». Недовольство нерусскими правителями, какими-то весьма дальними родственниками, давно уже зрело и в народе, особенно это настроение витало в гвардии, рожденной, собственно, из потешных полков Петра. Там Елизавету Петровну любили. Она не преминула воспользоваться удобным случаем. Действовала Елизавета Петровна точно так же, как и Миних против Бирона. Медлить было нельзя. Преданные Елизавете гвардейцы уже получили приказ выступать в Финляндию против шведского войска. Так что в ночь с 25 на 26 ноября 1741 года Елизавета Петровна сама повела гвардейцев брать Брауншвейгов. Надев кирасу поверх обычного платья, Елизавета села в сани и поехала в казармы Преображенского полка. Гренадерскую роту она нашла уже в полном сборе. «Ребята! Вы знаете, чья я дочь, ступайте за мною», – сказала Елизавета. «Матушка! – возопили солдаты и офицеры. – Мы готовы, мы их всех перебьем». Тут уж Елизавета стала объяснять, что ежели всех перебьют, то она на такое дело с ними не пойдет, все должно быть без крови. Затем Елизавета разломала барабан, чтобы случайно не подняли тревогу, взяла в руки крест, встала на колени и произнесла: «Клянусь умереть за вас; клянетесь ли умереть за меня?» Рота дружно заорала: «Клянемся!» Далее она будто бы обратилась с последним напутствием: «Так пойдемте же, и будем только думать о том, чтоб сделать наше отечество счастливым во что бы то ни стало». Потом царевна села в сани, гренадеры окружили ее толпой и все двинулись к Зимнему дворцу. В конце Невского, чтобы не делать шума, царевна вышла из саней и дальше уже шла пешком. Ей трудно было поспевать за солдатами, так что гвардейцы подхватили Елизавету на руки, так и донесли до дворца. Зайдя в караульную, она разбудила дремлющих часовых и сказала: «Не бойтесь, друзья мои, хотите ли мне служить, как отцу моему и вашему служили? Самим вам известно, каких я натерпелась нужд и теперь терплю и народ весь терпит от немцев. Освободимся от наших мучителей». Солдаты обрадованно воскликнули: «Матушка, давно мы этого дожидались, и что велишь, все сделаем». Но четверо командиров оказали сопротивление, так что тут же по велению царевны их арестовали. После этого Елизавета с гренадерами вошла во дворец и затем в комнату государыни. Когда сонную Анну растолкали, та только и могла спросить с удивлением: «Как? Это вы, сударыня?» – «Сестрица, пора вставать!» – сказала ей Елизавета. Анна Леопольдовна все поняла. Она просила лишь, чтобы не делали зла ни ее мужу, ни ее сыну. Елизавета обещала. Взяв на руки маленького императора, она воскликнула: «Бедное дитя! Ты вовсе невинна; твои родители виноваты!» После чего всю семью посадили под конвоем в сани и отправили во дворец Елизаветы. Туда уже свозили взятых с постели других сторонников Анны Леопольдовны, Миниха и Остермана при аресте побили, а Менгдена с женою так и вовсе избили.

Утром народ уже читал написанный ночью Бестужевым манифест: «Божиею милостию мы, Елисавет Первая, императрица и самодержица всероссийская, объявляем во всенародное известие: как то всем уже чрез выданный в прошлом, 1740 году в октябре месяце 5 числа манифест известно есть, что блаж. памяти от великие государыни императрицы Анны Иоанновны при кончине ее наследником всероссийского престола учинен внук ее величества, которому тогда еще от рождения несколько месяцев только было, и для такого его младенчества правление государственное чрез разные персоны и разными образы происходило, от чего уже как внешние, так и внутрь государства беспокойства, и непорядки, и, следовательно, немалое же разорение всему государству последовало б, того ради все наши как духовного, так и светского чинов верные подданные, а особливо лейб-гвардии нашей полки, всеподданнейше и единогласно нас просили, дабы мы для пресечения всех тех происшедших и впредь опасаемых беспокойств и непорядков, яко по крови ближняя, отеческий наш престол всемилостивейше восприять соизволили и по тому нашему законному праву по близости крови к самодержавным нашим все дражайшим родителям, государю императору Петру Великому и государыне императрице Екатерине Алексеевне, и по их всеподданнейшему наших верных единогласному прошению тот наш отеческий всероссийский престол всемилостивейше восприять соизволили, о чем всем впредь со обстоятельством и с довольным изъяснением манифест выдан будет, ныне же по всеусердному всех наших верноподданных желанию всемилостивейше соизволяем в том учинить нам торжественную присягу».

Елизавета Петровна надела Андреевскую ленту, объявила себя полковником и стала принимать поздравления. У дворца уже собрался народ, так что она вышла на балкон и поприветствовала толпу. Было страшно холодно, но она вышла на мороз и прошла вдоль полков, выстроенных по такому случаю. Днем она торжественно переехала из своего дворца в Зимний, а затем отправилась к молебну. Там ее окружили преображенцы, с которыми она совершила ночной переворот, и стали умолять, чтобы она объявила себя капитаном их роты, тогда они первыми примут присягу. Конечно же, Елизавета согласилась. Так цесаревна была произведена в императрицы. И хотя она обещала, что семья Брауншвейгов не пострадает, это оказалось ложью. Двухгодовалый наследник был заключен в Шлиссельбург, Анна Лепольдовна с мужем и другими детьми сослана в Холмогоры. Над арестованными сторонниками свергнутой императрицы состоялся суд, все они были признаны государственными преступниками и приговорены к смерти, которую в знак всеобщего ликования тут же отменили. Старый и больной Миних был сослан в Пелым, а Остерман – в Березов, зато из того же Пелыма вернули, по странному распоряжению, Бирона и поселили его в Ярославле. Так началось правление Елизаветы Петровны.

Манифест о вольности дворянства (1762 год)

В первые годы после воцарения Елизаветы по стране прокатилась волна инцидентов, связанных с избиением или убийством иностранцев. Елизавета этому не особо препятствовала. Она делала ставку на русский народ и патриотизм. Не забыла она сразу же отблагодарить тех, кто помог ее восшествию на престол. Преображенцы, не имевшие дворянства, тут же получили потомственное дворянство. Поскольку сила, на которую императрица опиралась, была чисто дворянской, то впоследствии был издан указ о вольностях дворянства (уже в правление Петра), в котором разрешалось дворянам самим определять свою судьбу – служить ли им в войске, занимать ли чиновничью должность или распоряжаться в своих поместьях.

«Мы надеемся, – говорилось в указе, – что все благородное российское дворянство, чувствуя толикие наши к ним и потомкам их щедроты, по своей к нам всеподданнической верности и усердию побуждены будут не удаляться ниже укрываться от службы, но с ревностью и желанием в оную вступать и честным и незазорным образом оную по крайней возможности продолжать, не меньше и детей своих с прилежностью и рачением обучать благопристойным наукам, ибо все те, кои никакой и нигде службы не имели, но только как сами в лености и праздности все время препровождать будут, так и детей своих в пользу отечества своего ни в какие полезные науки не употреблять, тех мы, яко суще нерадивых о добре общем, презирать и уничтожать всем нашим верноподданным и истинным сынам отечества повелеваем, и ниже ко двору нашему приезд или в публичных собраниях и торжествах терпимы будут».

Этот указ был встречен всеобщим ликованием дворян, которые с этого момента в своих правах слились с древними княжескими родами. Для крестьянства указ был страшен: он еще больше закрепостил несчастных и привязал к хозяину. Установила императрица в первые же дни и порядок наследования престола: потомство царя Иоанна объявили не имеющим права на русский престол, а наследование престола было объявлено исключительным правом потомков Петра Великого. Исходя из такой политики, Елизавета поспешила выписать из Голштинии герцога Карла Петра Ульриха, своего четырнадцатилетнего племянника. Он сразу после коронации самой императрицы был официально объявлен наследником престола. В 1744 году императрица озаботилась женитьбой наследника: в невесты ему подобрали принцессу Софию Августу Фридерику Ангальт-Цербстскую, которую тут же перевели в православие и дали ей имя Екатерины.

Во время Елизаветы Петровны произошли две войны: со шведами, которая началась как поход за возвращение прав Елизаветы на престол, но переросла затем в обычную русско-шведскую кампанию, в этой войне шведы быстро проиграли; и с Пруссией – тогда лучшей армией в Европе под руководством знаменитого Фридриха Второго, эта вторая война велась с преобладанием русских, которым удалось даже занять Берлин, но при Елизавете закончена не была, а сменивший ее Петр Третий, большой поклонник Фридриха, отдал все русские победы своему кумиру. Во внутреннем управлении Елизавета вернула то устройство органов управления, которое существовало при Петре: Верховный тайный совет был отменен, а на его место поставлены вновь Сенат и Синод. Большое значение Елизавета придавала хорошему образованию, так что в годы ее правления умножилось число учебных заведений, и возобновилась практика посылать молодых людей для обучения за границу.

Елизавета была уже немолода, когда воссела на трон, так что, дожив до солидного возраста, она умерла 25 декабря 1761 года, имея бесспорного наследника – Петра Третьего.

Итоги царствования Елизаветы Петровны

Об итогах царствования Елизаветы Соловьев заметил так:

«При отсутствии внимательного изучения русской истории XVIII века обыкновенно повторяли, что время, протекшее от смерти Петра Великого до вступления на престол Екатерины II, есть время печальное, недостойное изучения, время, в котором на первом плане видели интриги, дворцовые перевороты, господство иноземцев. Но при успехах исторической науки вообще и при более внимательном изучении русской истории подобные взгляды повторяться более не могут. Мы знаем, что в древней нашей истории не Иоанн III был творцом величия России, но что это величие было приготовлено до него в печальное время княжеских усобиц и борьбы с татарами; мы знаем, что Петр Великий не приводил России из небытия в бытие, что так называемое преобразование было естественным и необходимым явлением народного роста, народного развития, и великое значение Петра состоит в том, что он силою своего гения помог своему народу совершить тяжелый переход, сопряженный со всякого рода опасностями. Наука не позволяет нам также сделать скачок от времени Петра Великого ко времени Екатерины II, она заставляет нас с особенным любопытством углубиться в изучение посредствующей эпохи, посмотреть, как Россия продолжала жить новою жизнью после Петра Великого, как разбиралась она в материале преобразования без помощи гениального императора, как нашлась в своем новом положении, при его светлых и темных сторонах, ибо в жизни человека и в жизни народов нет возраста, в котором бы не было и тех, и других сторон. На Западе, где многие беспокоились при виде новой могущественной державы, внезапно явившейся на востоке Европы, утешали себя тем, что это явление преходящее, что оно обязано своим существованием воле одного сильного человека и кончится вместе с его жизнью. Ожидания не оправдались именно потому, что новая жизнь русского народа не была созданием одного человека. Поворота назад быть не могло, ибо ни отдельный человек, ни целый народ не возвращается из юношеского возраста к детству и из зрелого возраста к юношеству; но могли и должны были быть частные отступления от преобразовательного плана вследствие отсутствия одной сильной воли, вследствие слабости государей и своекорыстных стремлений отдельных сильных лиц. Так, некоторое противодействие петровским началам обнаружилось в усилении личного управления в областях, в надстройке лишнего этажа над Сенатом то под именем Верховного тайного совета, то под именем Кабинета. Но более печальные следствия имело отступление от мысли Петра Великого относительно иностранцев. Самая сильная опасность при переходе русского народа из древней истории в новую, из возраста чувства в возраст мысли и знания, из жизни домашней, замкнутой в жизнь общественную народов, – главная опасность при этом заключалась в отношении к чужим народам, опередившим в деле знания, у которых поэтому надобно было учиться. В этом-то ученическом положении относительно чужих живых народов и заключалась опасность для силы и самостоятельности русского народа, ибо как соединить положение ученика с свободою, самостоятельностию в отношении к учителю, как избежать при этом подчинения, подражания? Примером служили крайности подчинения западных европейских народов своим учителям – грекам и римлянам, когда они в эпоху Возрождения совершали такой же переход, какой русские совершили в эпоху преобразования, с тем различием, что опасность подчинения уменьшалась для западных народов тем, что они подчинялись народам мертвым, тогда как русский народ должен был учиться у живых учителей. Тут-то Петр и оказал великую помощь своему народу, сокращая сроки учения, заставляя немедленно проходить практическую школу, не оставляя долго русских людей в страдательном положении учеников, употребляя неимоверные усилия, чтоб относительно внешних по крайней мере средств не только уравнять свой народ с образованными соседями, но и дать ему превосходство над ними, что и было сделано устройством войска и флота, блестящими победами и важными приобретениями, ибо это вдруг дало русскому народу почетное место в Европе, подняло его дух, избавило от вредного принижения при виде опередивших в цивилизации народов. Петр держался постоянно правила поручать русским высшие места военного и гражданского управления, и только второстепенные могли быть заняты иностранцами. От этого-то важного правила уклонились по смерти Петра: птенцы его завели усобицы, начали вытеснять друг друга, ряды их разредели, а этим воспользовались иностранцы и пробрались до высших мест; несчастная попытка 1730 года нанесла тяжкий удар русским фамилиям, стоявшим наверху, и царствование Анны является временем бироновщины. Как бы ни старались в отдельных частных чертах уменьшать бедствия этого времени, оно навсегда останется самым темным временем в нашей истории XVIII века, ибо дело шло не о частных бедствиях, не о материальных лишениях: народный дух страдал, чувствовалась измена основному жизненному правилу великого преобразователя, чувствовалась самая темная сторона новой жизни, чувствовалось иго с Запада, более тяжкое, чем прежнее иго с Востока – иго татарское. Полтавский победитель был принижен, рабствовал Бирону, который говорил: „Вы, русские…“ От этого ига избавила Россию дочь Петра Великого. Россия пришла в себя».

Император Петр Третий Федорович (1761–1762 годы)

Но прежде чем трон заняла Екатерина Великая, жена Петра Третьего, было еще странное и очень короткое правление самого Петра. Странно оно принятием указа о дворянских вольностях, которому гораздо более места в правление Елизаветы, то есть по духу – это закон елизаветинской эпохи, но почему-то принят при Петре, и даже нередко считается, что и разработан он был при Петре, хотя буквально следом за смертью императрицы. Странно оно и последующим за этим указом манифестом о ликвидации Тайной розыскной канцелярии, детища предыдущего правления.

«Всем известно, – гласил манифест, – что к учреждению тайных розыскных канцелярий, сколько разных имен им ни было, побудили вселюбезнейшего нашего деда, государя императора Петра Великого, монарха великодушного и человеколюбивого, тогдашних времен обстоятельства и не исправленные еще в народе нравы. С того времени от часу меньше становилось надобности в помянутых канцеляриях; но как Тайная канцелярия всегда оставалась в своей силе, то злым, подлым и бездельным людям подавался способ или ложными затеями протягивать вдаль заслуженные ими казни и наказания, или же злостнейшими клеветами обносить своих начальников или неприятелей. Вышеупомянутая Тайная розыскных дел канцелярия уничтожается отныне навсегда, а дела оной имеют быть взяты в Сенат, но за печатью к вечному забвению в архив положатся. Ненавистное выражение, а именно «слово и дело», не долженствует отныне значить ничего, и мы запрещаем: не употреблять оного никому; о сем, кто отныне оное употребит в пьянстве, или в драке, или избегая побоев и наказания, таковых тотчас наказывать так, как от полиции наказываются озорники и бесчинники. Напротив того, буде кто имеет действительно и по самой правде донести о умысле по первому или второму пункту, такой должен тотчас в ближайшее судебное место или к ближайшему же воинскому командиру немедленно явиться и донос свой на письме подать или донести словесно, если кто не умеет грамоте. Все в воровстве, смертоубийстве и в других смертных преступлениях пойманные, осужденные и в ссылки, также на каторги сосланные колодники ни о каких делах доносителями быть не могут. Если явится доноситель по первым двум пунктам, то его немедленно под караул взять и спрашивать, знает ли он силу помянутых двух пунктов, и если найдется, что не знает и важным делом почел другое, так тотчас отпускать без наказания. Если же найдется, что доноситель прямое содержание двух первых пунктов знает, такого спрашивать тотчас, в чем самое дело состоит; когда же дело свое доноситель объявит, а к доказательству ни свидетелей, ниже что-либо достоверного на письме не имеет, такого увещевать, не напрасно ли на кого затеял. Если доноситель не отречется от своего доноса, то посадить его на два дня под крепкий караул и не давать ему ни питья, ни пищи, но оставить ему все сие время на размышление; по прошествии же сих дней паки спрашивать со увещанием, истинен ли его донос, и буде и тогда утвердится, в таком случае доносителя под крепким караулом отсылать, буде близко от Санкт-Петербурга или Москвы, то в Сенат или Сенатскую контору, буде же нет, то в ближайшую губернскую канцелярию, а того или тех, на кого он без свидетеля или письменных доказательств доносит, под караул не брать, ниже подозрительными не почитать до того времени, пока дело в вышнем месте надлежаще рассмотрено будет и об тех, на кого донесено, указ воспоследует. Буде же доказатель имеет и доказательства, и свидетелей, что донос его прав, то и доносителя, и свидетелей, и тех или того, на кого донос, забрав под крепкий караул, тотчас доносить со всеми обстоятельствами в наш Сенат и ожидать указу. Если кто из дворян, офицеров или знатного купечества доносителем найдется и в первом судебном месте в том утвердится, такого тотчас под крепким караулом для исследования отсылать в Сенат, но до указа из оного, однако ж, отнюдь не забирать под караул и подозрительными не почитать тех, на кого донос будет. Что до резиденции принадлежит, то сведение дел, могущих касаться до двух первых пунктов, нарочно нам самим предоставляется, дабы показать и в том пример, как можно и надлежит кротостью исследования, а не кровопролитием прямую истину разделять от клеветы и коварства, и смотреть, не найдутся ли способы самим милосердием злонравных привести в раскаяние и показать им путь к своему исправлению; но как не всякий и с справедливым своим доносом может иногда так скоро до нас дойти, как того нужда требовала бы, да притом и то отвращать надлежит, чтоб позволением свободного каждому доступа не поострить людей к доносам, то повелеваем, чтоб каждый, кто имеет нам донести о деле важном, справедливом и действительно до двух первых пунктов принадлежащем, приходил с оным без всякого опасения к нашим генерал-поручикам Льву Нарышкину и Алексею Мельгунову да тайному секретарю Дмитрию Волкову, кои для того монаршею нашею доверенностью удостоены».

Грубо говоря, такой манифест давно следовало издать – количество доносов и неправых обвинений переросло уже все мыслимые пределы. Но тут снова не стоит видеть личную заслугу Петра. Эти указы готовились в предыдущее правление, вероятнее всего, они не были приняты из-за неожиданной болезни, а затем и смерти императрицы. Впрочем, отменить тайную канцелярию могло прийти и в голову самого Петра: он считал деятельность Елизаветы более вредной, чем полезной. Наиболее четко это отношение выявилось в его распоряжении русскими победами в Пруссии, чего не ожидали ни побеждавшие противника генералы, ни сам кумир Петра – тот уже готовился проститься со своими землями, как случилось невероятное – победившая сторона сама забрала свои победы. Растроганный такой преданностью Фридрих не замедлил отписать императору:

«Особенно я радуюсь тому, что ваше импер. величество получили ныне ту корону, которая вам давно принадлежала не столько по наследству, сколько по добродетелям и которой вы придадите новый блеск. Удовольствие мое о помянутом происшествии усугубляется тем, что ваше импер. величество благосклонно изволили меня обнадежить о непременной дружбе вашей и склонности к возобновлению и распространению полезного обоим дворам согласия. Я всегда ласкал себя надеждою, что ваше импер. величество не изменитесь в склонности вашей ко мне и что я опять найду в вас прежнего и такого друга, к которому я с своей стороны имею неотменно самое истинное и особенное высокопочитание и преданность. Уверяю, что всего искреннее желаю соблюсти несказанно драгоценную мне дружбу вашу и, восстановив прежнее обоим дворам столь полезное доброе согласие, распространить его и утвердить на прочном основании, чему я с своей стороны всячески способствовать готов».

На это послание Петр ответил теплейшим приемом посла Гольца, даже показал тому перстень с портретом Фридриха и его портрет на стене. Гольц сообщил об этой склонности Фридриху. Но оба не ожидали, что и составление мирного договора Петр тоже поручит Гольцу! «Вам угодно, – ответил на это Фридрих, – получить от меня проект заключения мира; посылаю его, потому что вашему Императорскому величеству это угодно, но вверяюсь другу, распоряжайтесь этим проектом как угодно, я все подпишу; ваши выгоды – мои, я не знаю других. Природа наделила меня чувствительным и благодарным сердцем, я искренне тронут всем, что для меня сделано вашим импер. величеством. Я никогда не в состоянии заплатить за все, чем вам обязан. Отныне все, чем могу я вас обязать, все, что вам нравится, все, что от меня зависит, – все будет сделано, чтоб убедить ваше импер. величество в моей готовности предупреждать все ваши желания. Посылаю графа Шверина, я должен был бы присылать к вашему импер. величеству лиц высших чинов, но если б вы знали положение, в котором нахожусь я теперь, то увидали бы, что мне невозможно посылать таких лиц: их нет, все в деле. В течение этой войны я потерял 120 генералов, 14 в плену у австрийцев, наше истощение ужасно. Я отчаялся бы в своем положении, но в величайшем из государей Европы нахожу еще верного друга: расчетам политики он предпочитает чувство чести». Гольц составил такой мирный договор, по которому Фридриху возвращались все отвоеванные русскими земли! Император остался очень доволен таким справедливым решением. Разумеется, в русском обществе таким отношением к славе русского оружия были возмущены. В среде военных Петра буквально возненавидели.

Но еще больше доконало армию постановление Петра о принятии прусского военного строя и прусской военной формы.

«Негодование во многих произвел и число недовольных собою увеличил он, Петр, – писал об этом времени один наш соотечественник, – и тем, что с самого того часа, как скончалась императрица, не стал уже он более скрывать той непомерной приверженности и любви, какую имел всегда к королю прусскому. Он носил портрет его на себе в перстне беспрерывно, и другой, большой, повешен был у него подле кровати. Он приказал тотчас сделать себе мундир таким покроем, как у пруссаков, и не только стал сам всегда носить оный, но восхотел и всю гвардию свою одеть таким же образом; а сверх того, носил всегда на себе и орден прусского короля, давая ему преимущество пред всеми российскими. А всем тем не удовольствуясь, восхотел переменить и мундиры во всех полках и вместо прежних одноцветных зеленых поделал разноцветные, узкие и таким покроем, каким шьются у пруссаков оные. Наконец, и самым полкам не велел более называться по-прежнему по именам городов, а именоваться уже по фамилиям своих полковников и шефов; а сверх того, введя уже во всем наистрожайшую военную дисциплину, принуждал их ежедневно экзерцироваться, несмотря, какая бы погода ни была, и всем тем не только отяготил до чрезвычайности все войска, но и, огорчив всех, навлек на себя, и особливо от гвардии, превеликое неудовольствие».

Другой современник, Болотов, приехавший в Петербург, оказался свидетелем муштровки, процесс этот оставил в его памяти неизгладимое впечатление:

«Шел тут строем деташемент гвардии, разряженный, распудренный и одетый в новые тогдашние мундиры, и маршировал церемониею. Но ничто меня так не поразило, как идущий пред первым взводом низенький и толстенький старичок с своим эспантоном и в мундире, у низанном золотыми нашивками, со звездою на груди и голубою лентою под кафтаном и едва приметною. „Это что за человек?“ – спросил я. „Как! разве вы не узнали? Это князь Никита Юрьевич Трубецкой!“ – „Как же это? Я считал его дряхлым и так болезнью ног отягощенным стариком, что, как говорили, он затем и во дворец, и в Сенат по нескольку недель не ездил, да и дома до него не было почти никому доступа?“ – „О! – отвечали мне. – Это было вовремя оно; а ныне, рече Господь, времена переменились, ныне у нас больные, и небольные, и старички самые поднимают ножки и наряду с молодыми маршируют и так же хорошохонько топчут и месят грязь, как солдаты“». Бывший при Елизавете фаворитом Алексей Разумовский предпочел тут же уволиться от всех должностей. Зато младшему, Кириллу, пришлось нанимать себе учителя в прусской муштровке, но и это не спасло, Петр Третий над ним смеялся и издевался, видя безуспешные попытки тянуть ногу и маршировать: Кирилл был к этому совершенно непригоден. Нововведения коснулись даже придворных дам, которых император заставил вместо обычного русского поклона совершать унизительный книксен, молоденькие еще быстро научились приседать, а дамы постарше очень забавляли императора своей неуклюжестью. Русских людей сильно смутило и то, что Петр, конечно, перенял иностранные манеры, но это были весьма специфические манеры. Он проводил время, как истый голштинский офицер, за кружкой пива и трубкой табака. Потом к этим удовольствиям добавилось и постоянное винопитие. Народ роптал и говорил, что такой император точно дан в наказание за особые грехи. Болотова это времяпрепровождение государя вгоняло в тоску и отвращение:

«Но сие куда бы уже ни шло, если б не было ничего дальнейшего и для всех россиян постыднейшего. Но то-то и была беда наша! Не успеют, бывало, сесть за стол, как и загремят рюмки и покалы, и столь прилежно, что, вставши из-за стола, сделаются иногда все, как маленькие ребяточки, и начнут шуметь, кричать, хохотать, говорить нескладицы и несообразности сущие. А однажды, как теперь вижу, дошли до того, что, вышедши с балкона прямо в сад, ну играть все тут, на усыпанной песком площадке, как играют маленькие ребятки; ну все прыгать на одной ножке, а другие согнутым коленом толкать своих товарищей. А по сему судите, каково ж нам было тогда смотреть на зрелище сие из окон и видеть сим образом всех первейших в государстве людей, украшенных орденами и звездами, вдруг спрыгивающих, толкущихся и друг друга наземь валяющих? Хохот, крики, шум, биение в ладоши раздавались только всюду, а покалы только что гремели».

Иностранцы, бывшие при дворе, писали в свои государства, что император русский ведет себя до крайности неприлично. Еще один манифест и вовсе напугал православных: император объявлял свободу вероисповедания, прощая магометан, раскольников и идолопоклонников, которые теперь могли свободно отправлять свои культы. Для воспитанного в непримиримой греческой вере человека XVIII века это уж было чересчур. В государстве было так все шатко, что ждали либо народного бунта, либо военного восстания.

И дождались.

Жена императора, амбициозная и деятельная Екатерина, с которой Петр вдруг захотел поступить так же, как и Петр Великий с несчастной Лопухиной, то есть остричь насильно и в монастырь, а самому жениться на Елизавете Воронцовой, поняла, что нельзя долее выжидать. Если до коронации перспективы монастыря были сомнительны, то после коронации – актуальны. В то же время Екатерина отлично видела, что страна, которая ее приютила и дала возможность приблизиться к трону, стремительно катится в пропасть. Отношение Петра к ней стало жутким: император орал на нее, оскорблял в присутствии сановников, один раз даже приказал арестовать. К тому же, видя такие распри в царствующем доме, образовалась даже партия, желающая изгнать обоих венценосных родителей прочь из России, а на престол возвести их сына Павла Петровича. Пытаясь найти союзников, Екатерина сблизилась с гвардейским офицером Григорием Орловым, выпускником Кадетского корпуса. К концу июня 1762 года у Екатерины в войсках было в сторонниках уже до 40 офицеров и 10 ООО рядовых. Среди них не нашлось ни единого предателя, а сердцем заговора стали трое братьев Орловых – сам Григорий, Алексей и Федор.

Императрица Екатерина Великая (1762–1796 годы)

28 июня 1762 года восстание вспыхнуло. Император был захвачен в летнем домике в Ораниенбауме и взят под стражу, а Екатерина Вторая была провозглашена императрицей вместе с наследником Павлом Петровичем.

В манифесте Екатерины говорилось:

«Всем прямым сынам отечества Российского явно оказалось, какая опасность всему Российскому государству начиналась самым делом, а именно закон наш православный греческий первее всего восчувствовал свое потрясение и истребление своих преданий церковных, так что церковь наша греческая крайне уже подвержена оставалась последней своей опасности переменою древнего в России православия и принятием иноверного закона. Второе, слава российская, возведенная на высокую степень своим победоносным оружием, чрез многое свое кровопролитие заключением нового мира с самым ее злодеем отдана уже действительно в совершенное порабощение, а между тем внутренние порядки, составляющие целость всего нашего отечества, совсем испровержены. Того ради, убеждены будучи всех наших верноподданных таковою опасностью, принуждены были, приняв Бога и Его правосудие себе в помощь, а особливо видев к тому желание всех наших верноподданных явное и нелицемерное, вступили на престол наш всероссийский и самодержавный, в чем и все наши верноподданные присягу нам торжественную учинили».

Войска торжественно присягнули императрице. И вечером того же дня, около десяти часов, по словам Соловьева, – «…Екатерина верхом, в гвардейском мундире Преображенского полка, в шляпе, украшенной дубовыми ветвями, из-под которой распущены были длинные красивые волосы, выступила с войском из Петербурга; подле императрицы ехала княгиня Дашкова, также верхом и в Преображенском мундире; но это были старинные мундиры, введенные при Петре Великом и потому слывшие уже национальными, ибо, как только Екатерина была провозглашена, гвардейцы, как будто по указу, сбросили с себя новые мундиры, введенные Петром III, которые они называли иностранными, разодрали их или продали за бесценок и надели старые. При самом выступлении из Петербурга перед императрицею явился великий канцлер Воронцов с упреками за ее действия; вместо ответа, говорит Екатерина, его повели в церковь давать присягу».

Петр, к которому жена явилась при полном гвардейском параде, подписал отречение от прав на престол.

«В краткое время правительства моего самодержавного Российским государством, – говорилось в этом отречении, рассчитанном для понимания простым народом, – самым делом узнал я тягость и бремя, силам моим несогласное, чтоб мне не токмо самодержавно, но и каким бы то ни было образом правительство владеть Российским государством, почему и восчувствовал я внутреннюю оного перемену, наклоняющуюся к падению его целости и к приобретению себе вечного чрез то бесславия; того ради, помыслив, я сам в себе беспристрастно и непринужденно чрез сие объявляю не только всему Российскому государству, но и целому свету торжественно, что я от правительства Российском государством на весь век мой отрицаюся, не желая ни самодержавным, ниже иным каким-либо образом правительства во всю жизнь мою в Российском государстве владеть, ниже оного когда-либо или через какую-либо помощь себе искать, в чем клятву мою чистосердечную пред Богом и всецелым светом приношу нелицемерно. Все сие отрицание написал и подписал моею собственною рукою».

После чего бывшего императора перевезли в Ропшу и поместили под стражу. Не прошло и недели, как из Ропши пришло известие о неожиданной смерти Петра.

«В седьмой день после принятия нашего престола всероссийского получили мы известие, – говорилось в спешно изданном новом манифесте, – что бывший император Петр III обыкновенным, прежде часто случавшимся ему припадком гемороидическим впал в прежестокую колику. Чего ради, не презирая долгу нашего христианского и заповеди святой, которою мы одолжены к соблюдению жизни ближнего своего, тотчас повелели отправить к нему все, что потребно было к предупреждению следств из того приключения, опасных в здравии его и к скорому вспоможению врачеванием. Но, к крайнему нашему прискорбию и смущению сердца, вчерашнего вечера получили мы другое, что он волею всевышнего Бога скончался. Чего ради мы повелели тело его привезти в монастырь Невский для погребения в том же монастыре, а между тем всех верноподданных возбуждаем и увещеваем нашим императорским и матерним словом, дабы без злопамятствия всего прошедшего с телом его последнее учинили прощание и о спасении души его усердные к Богу приносили молитвы. Сие же бы нечаянное в смерти его Божие определение принимали за промысл его божественный, который он судьбами своими неисповедимыми нам, престолу нашему и всему отечеству строит путем, его только святой воле известным».

Итак, смерть Петра объяснили обычным и наиболее привычным способом – нездоровьем. Но ходили слухи, что он был отравлен, и другие – что он был задушен. Впрочем, никаких доказательств неестественной смерти Петра не существует, как, скажем, и доказательств, что он умер естественно. 22 сентября в Москве Екатерина была коронована на русский трон.

Устранение Ивана Антоновича. Заговор Мировича

Следом ей пришлось решать вопрос с томящимся в заключении несчастным Иваном Антоновичем. Еще ее мужу, Петру, Фридрих Второй советовал уничтожить возможную причину заговора – то есть казнить этого узника. Петр специально ходил смотреть на него и отказался от казни: ему казалось, что Иван Антонович не опасен, за долгие годы жизни в каземате, он полностью потерял и здоровье, и рассудок. Но тут Екатерине донесли, что имеется целый заговор возвести сумасшедшего на трон, а ее свергнуть. Екатерина потребовала следствия. В ходе дознания было схвачено несколько человек. Хрущову и Гурьеву Сенат приговорил отсечь головы, Екатерина заменила смертную казнь ссылкой и каторгой. Через два года образовался новый заговор в пользу Ивана Антоновича. Вдохновленный тем переворотом, который провела так безупречно Екатерина, поручик пехотного полка Василий Мирович решил вызволить из темницы несчастного сына принца Антона: «Тогда удалось им, отчего же теперь не удастся нам?» Свою идею он открыл другу, поручику Ушакову, ради безопасности более никого молодые люди решили в суть дела не посвящать. Мероприятие планировалось на середину лета, когда Екатерина должна была отбыть вместе со всем двором в Прибалтику. Как раз в ту неделю поручик Мирович должен был заступить на караул в Шлиссельбургской крепости. Ушакову нужно было прибыть в крепость на шлюпке, забрать с собой манифест, подписанный Иваном Антоновичем, прочесть его солдатам, погрузить претендента на трон в шлюпку и везти на Выборгскую сторону в артиллерийскую часть, которая, по мысли Мировича, тут же примет сторону законного наследника, а там произойдет то же самое, что и 28 июня, – присяга, коронация, справедливость восторжествует. Но все пошло неправильно. Ушаков досрочно утонул в реке, доставляя казну генералу Волконскому. Мирович остался один. Он все равно решил спасти Ивана Антоновича. Об этой попытке вызволить узника крепости в Ригу к Екатерине писал оставшийся присматривать за делами и наследником Панин. Он это событие считал необычайным, так что именовал дивами: 5 июля ему пришло от коменданта Шлиссельбурга Бердникова такое донесение:

«Сего числа пополуночи во втором часу стоящий в крепости в недельном карауле Смоленского пехотного полку подпоручик Василий Яковлев, сын Мирович, весь караул в фрунт учредил и приказал заряжать ружья с пулями, а как я, услыша стук и заряжание ружей, вышел из квартиры своей и спросил, для чего так без приказу во фрунт становятся и ружья заряжают, то Мирович прибег ко мне и ударил меня прикладом ружья в голову и пробил до кости черепа, крича солдатам: „Это злодей, государя Иоанна Антоновича содержал в крепости здешней под караулом, возьмите его! Мы должны умереть за государя!“ Подхватили меня, и в аресте находился я до пятого часа утра, держан был приставленными солдатами за все мое платье. Пока я содержался, Мирович двукратно покушался идти с заряженными ружьями против караула гарнизонной команды, которая находилась в ведомстве капитана Власьева и поручика Чекина, где многими патронами с пули стрелял, напротив того и ему ответствовано. Мирович привез шестифунтовую пушку к казарме, где содержатся колодники. Что при том происходило, не знаю, ибо видеть не мог; напоследок Мирович привел с собою в арест пред фрунт капитана Власьева и Чекина, и мертвое тело безымянного колодника принесено командою его, где по установлении фрунта со всеми солдатами целовался, сказывая им, что это он один погрешил и барабанщику велел бить зорю утреннюю, а потом полный поход; тут я закричал, чтоб его арестовали, что и было исполнено; при аресте найдены мною у него манифесты, присяга и повеления, писанные его рукою».

Екатерина отвечала из Риги:

«Я с великим удивлением читала ваши рапорты и все дивы, происшедшие в Шлюссельбурге: руководство Божие чудное и неиспытанное есть! Я к вашим весьма хорошим распоряжениям иного прибавить не могу, как только, что теперь надлежит следствие над винными производить без огласки и без всякой скрытности (понеже само собою оное дело не может остаться секретно, более двухсот человек имея в нем участие). Безымянного колодника велите хоронить по христианской должности в Шлюссельбурге без огласки же. Мне рассудилось, что есть ли неравно искра кроется в пепле, то не в Шлюссельбурге, но в Петербурге, и весьма желала бы, чтоб это не скоро до резиденции дошло; и кой час дойдет до Петербурга, то уже надобно дело повести публично; и того ради велела заготовить указ к генералу-поручику той дивизии Веймарну, дабы он следствие произвел, который вы ему отдадите; он же человек умный и далее не пойдет, как ему повелено будет. Вы ему сообщите те бумаги, которые для его известия надобны, а прочие у себя храните до моего прибытия; я весьма любопытна знать, арестован ли поручик Ушаков и нет ли более участников? Кажется, у них план был. Сие письмо или нужное из оного покажите Веймарну, дабы оно служило ему в наставление. Шлюссельбургского коменданта, и верных офицеров, и команду господин Веймарн имеет обнадежить нашею милостию за их верность. Весьма, кажется, нужно осмотреть, в какой дисциплине находится Смоленский полк».

Мировича, само собой, взяли под пытку.

«Из показаний Мировича и других причастных делу лиц, – добавляет Соловьев, – вскрылись следующие подробности. Сначала Мирович хотел открыть Власьеву свое намерение, и 4 июля, в воскресенье, встретясь с этим офицером, начал было ему говорить: „Не погубите ли вы меня прежде предприятия моего? “ Но Власьев прервал его речь и сказал: „Если предприятие ваше такое, что может вас погубить, то я и слышать об нем не хочу“. После этого Мирович стал уговаривать солдата Писклова, который отвечал, что если солдатство будет согласно, то и он согласен, и подговорил еще двоих солдат. Затем сам Мирович подговорил солдата Босова, троих капралов; некоторые сначала отказывались, но оканчивали словами: „Если все, то и я“. Мирович решился начать дело немедленно, боясь, что Власьев догадался, о каком предприятии начинал он говорить с ним, и донес об этом куда следует. Во втором часу пополуночи Мирович из офицерской кордегардии сбежал вниз, в солдатскую караульную, закричал: „К ружью!“ – и, став перед фрунтом, велел заряжать ружья. Когда вышел Бередников, то он взял его за ворот халата и отдал под стражу, после чего двинулся с своим отрядом к казарме, где стояла гарнизонная команда. На оклик: „Кто идет?“ – Мирович отвечал: „Иду к государю!“ Из гарнизона раздался ружейный залп, Мирович велел своим отвечать, но потом, опасаясь, чтоб не застрелить Ивана Антоновича, велел отступить. Тут команда пристала к нему: „Покажи вид, почему поступать?“ Мирович прочел из манифеста от имени Ивана те места, которые, по его мнению, могли особенно тронуть солдат, по прочтении сказал: „Поздравляю вас с государем!“ – и стал кричать гарнизонной команде, чтоб не стреляли, иначе против их будут из пушки стрелять. Видя, что угрозы не помогают, Мирович действительно велел тащить пушку и опять послал сказать гарнизону, что будет палить, но посланный возвратился с ответом, что гарнизон уже положил оружие. Мирович с своею командою бросился в казарму, вошел – темно, послал за огнем, но когда принесли свечи, то он увидал лежащее среди казармы на полу тело заколотого человека; Власьев и Чекин стояли тут; Мирович, взглянув на них, сказал: „Ах вы, бессовестные! Боитесь ли Бога? За что вы невинную кровь пролили?“ – „Мы сделали это по указу, – отвечали офицеры. – А вы от кого пришли?“ – „Я пришел сам собою“, – сказал Мирович. „Мы, – продолжали офицеры, – все это сделали по своему долгу и имеем указ, вот он!“ Они подали Мировичу бумагу, но он не стал ее читать. Тут подступили к нему солдаты с вопросом, не прикажет ли заколоть офицеров. „Не трогайте, – отвечал он. – Теперь помощи нам никакой нет, они правы, а мы виноваты“. Сказавши это, Мирович подошел к телу, поцеловал его в руку и ногу, велел солдатам положить его на кровать и вынести из казармы на фрунтовое место, где и происходило то, о чем доносил Бередников Панину».

Иными словами, Мировича, похоже, использовали для того, чтобы убить опасного наследника. Иначе бы что за такой указ показывали ему офицеры? Это мог быть только указ о казни узника, если того попробуют освободить. Но теперь Екатерина была за будущее совершенно спокойна: у нее не было конкурентов, разве что Павел, но ему власть она собиралась передать только после своей смерти. Мировича, который дерзнул на эту власть, Екатерина велела казнить принародно, чтобы всем было ясно, что ожидает умышляющим на благо царствующего дома. При огромном стечении народа поручику отрубили голову, а когда палач вздернул ее высоко над толпой, толпа ахнула как один человек, и так вздрогнула, что зашатался мост, с которого наблюдалась казнь, а перила и совсем обвалились. И не диво: публичных казней страна, кажется, не видела с Петровского времени.

Военные победы Екатерины Великой

За время правления Екатерине пришлось решать неотложные внешнеполитические дела: улаживать отношения с Курляндией, защищать православных в

Польше и бороться там же с униатами с помощью войска, в результате чего к России отошла Белоруссия, воевать с Турцией, тоже успешно, получив Азов, Керчь, Еникуль, Кинбурн и свободное плавание по Черному и Средиземному морям, затем присоединить Крым и Очаков, разбить войска Костюшко и получить полностью всю Польшу, воевать с Персией – эпоха Екатерины была эпохой победоносных внешних войн. Внутри государства ей удалось разгромить восстание Пугачева, пережить московский бунт, создать комиссию по составлению Уложения, в ходе чего детально выяснилось истинное положение дел в стране, начать борьбу со взяточничеством (впрочем, безуспешную, как следовало ожидать), создать новые учреждения для управления губерниями, заселить пустующие земли иностранными колонистами, отменить гетманство на Украине и выселить запорожских казаков, которые легко составляли ряды разбойников, создав служилое казачество, опору самодержавия, отобрать огромные церковные земли, ввести медицинскую помощь для народа, положить начало научному изучению русской истории. Правление, которое начиналось как основанное на высоких моральных ценностях французского Просвещения, вряд ли можно было назвать либеральным, своими действиями Екатерина точно так же уничтожала всякую живую и свободную мысль, как ее предшественники, но что уж точно – это было правление, направленное на развитие государства. Екатерина твердо шла по стопам своего предшественника Петра, за что, так же как и он, получила имя Великой. Таковым было ее блистательное правление.

Послесловие. Незаконченная История

Соловьев не успел закончить историю екатерининского времени. Он остановился на начале 70-х годов XVIII века. Но и так труд, который ему удалось совершить, был огромен и очень важен для исторической мысли. Если посмотреть по распределению материала, то наибольшее внимание в Истории Соловьева уделено эпохе Петра и эпохе Екатерины. Очевидно, именно эти два правления он считал образцовыми для страны, поскольку именно Петр и Екатерина занимались не только упрочением России на мировой арене, но и вели внутреннее, гораздо более сложное государственное строительство. Насколько это получилось у Петра и Екатерины – вопрос другой. Но рассматривая эти правления, он отмечал как благо перенесение цивилизованных норм общежития на довольно дикий российский быт.

При Петре состоялась первая попытка сломить косность и безучастность народа в делах государственных. Император расширил круг людей, способных и талантливых, которые могли добиваться высоких должностей.

Предыдущая московская история представлялась Соловьеву патриархальным сонным царством, которое жило во внутренней изоляции и не желало видеть, что мир давно переменился. Реально существуя в XVII столетии, страна по быту и культуре застыла в XV веке, а в отдаленных местах – так и куда как в более раннем периоде. Петру удалось страну встряхнуть, заставить трудиться. Меры, конечно, для этого применялись варварские, но и народ, к которому применяли эти меры, по Соловьеву, тоже был варварским. Петр боролся и победил. Для этой победы потребовалась вся его неуемная сила.

Екатерине досталась страна, которая уже частично стала европейской. Ей приходилось упорядочивать и улучшать то, чего не успел Петр. Ведь он действовал часто интуитивно и потому непоследовательно. Екатерина, будучи совершенно не русского и даже не славянского происхождения, тем не менее смогла так проникнуться духом этой новой для себя страны, что изо всех сил стремилась приложить свое западное воспитание, западные традиции, чтобы из них вышла польза для русского государства. Она честно заботилась о той стране, на престоле которой оказалась.

Можно по-разному относиться к деятельности Петра и Екатерины. Славянофилы обвиняли Петра в том, что он сбил страну с правильного пути и вверг в серию катастроф, самой важной из коих была потеря национального чувства, которое было заменено государственным. Екатерину они обвиняли в том, что она вообще не могла понимать души русского крестьянина, будучи иноземной принцессой. Поэтому все проекты, все реформы привели только к одному: образовалась государственная машина, которая работала против самого человека. Спасение от этой сугубой бюрократизации общества, искусственного его деления, отрыва культурной части общества от его основы – крестьянства, они видели в том, чтобы отменить все нововведения и вернуть патриархальный порядок древних времен, приводя княжеские слова о почитании старшего по положению как отца или о любви к рабу своему как к ребенку. Но Соловьев всем изложением русской истории показал, что не было никакого идиллического «старого» времени, не было этого почитания, не было этой любви.

Хваля князей за сплочение земель, он тем не менее показывал примерами, как жадны и как жестоки они были не то что к рабам, но и к своим ближайшим родичам, рабы тут просто не учитывались. Благо великое и стимул к единению он видел в единой вере – православии, но надо отдать ему должное – он удивляется законам Петра Третьего и Екатерины о своего рода свободе вероисповедания (поскольку там среди прочего указаны шаманство и идолопоклонство, распространенное у народов Сибири, которых цивилизовать еще предстояло), но он не возмущается тем, что ислам назван наряду с православием.

Для него, человека XIX столетия, православие было совершенно естественной общей религией, единственно способной объединить огромную страну, таким же объединяющим фактором он считал и русский язык. Не стоит усматривать в этом великодержавную спесь, в стране, населенной огромным количеством малых народов, без единого языка существовать нельзя. Но этот язык тоже должен был упорядочиться и сложиться в единую для всей страны систему: это произошло в XVIII веке благодаря новому алфавиту, введенному Петром, и политике покровительства искусствам, которую проводила Екатерина. Так что этот XVIII век для России был переломным. Вероятно, если бы не было Петра, и не явилась бы затем начитанная и образованная императрица, к следующему веку Московия (увы, та страна никогда не могла бы стать Россией) пришла бы в виде своего рода какого-то Сибирского ханства. Буквально за один век эта дикая Московия превратилась в достаточно цивилизованное государство. В нем, конечно, остались следы дикости – так сказать, в менталитете граждан и их знати. В нем сложилось не самое приятное государственное устройство, рассчитанное не на свободу (ее европейцы завоевали в своих революциях), не на демократию, а на полицейский контроль.

Ни Петр, ни даже почитательница Руссо Екатерина ничего дурного в такой тотальной слежке и непонятных нормальному уму запретах не видели. Для них было важно управлять массой подданных, а само искусство управлять понималось ими как наполнять казну и содержать большое войско. Все, что каким-то образом оказывалось мешающим этим двум важным задачам, искоренялось жестоко и безжалостно.

Но разве другие монархи были более гуманными к своим народам и заботились о них больше?!

Да ни в коем случае!

Просто более зрелые народы не позволяли своим монархам их убивать и обирать. Этот опыт был для

России совершенно нов и непонятен. Его ей предстояло пройти, только столкнувшись с французскими событиями конца XVIII века и великим французским реформатором Наполеоном. Тут-то и оказалось, что демократия и свобода способны порождать диктатуру и… империю.

Но это уже другая история.

Соловьев не успел о ней ничего сказать в своем двадцати девятитомном труде.

Content

Сергей Михайлович Соловьев
Полный курс русской истории: в одной книге

Предисловие. Труженик науки

Часть первая: Киевская Русь (XI–XII века)

Концепция речных систем

Территория славян в IX веке

Новгородская земля

Полоцкая земля

Днепровская земля

Волго-Окская земля

Природа, порождающая государство

По страницам древних книг

Дунайский исход

Основание Киева

Племена Днепровской Руси

Общественный строй восточных славян

Родовые старшинства

Быт древних славян

Столкновение с соседями

Первые князья

Легенда о призвании князей (862 год)

Рюрик (862–879 годы)

Олег (879–912 годы)

Игорь (912–945 годы)

Ольга (945–967 годы)

Святослав (967–972 годы)

Владимир Святой (980—1014 годы)

Владимир и Рогнеда

Смерть Ярополка

Языческое нововведение Владимира

Выбор веры

Корсунское крещение Владимира (988 год)

Истребление киевского язычества

Крещение русских земель

Частичная христианизация Руси

Смерть Владимира (1015 год)

Ярослав Мудрый (1019–1054)

Братья Ярослава

Братоубийца Святополк (1015–1019 годы)

Ярослав против Святополка

Раздел Приднепровской Руси на Право– и Левобережную

Династические связи Ярослава

Военные походы Ярослава

Культурная деятельность Ярослава

Дети Ярослава

Завещание Ярослава

Княжеская лестница

Раздел земли после смерти Ярослава и междоусобицы

Битва на речке Альта (1068 год)

Изясллв Киевский (1054–1077 годы)

Внуки и правнуки Ярослава

Владимир Мономах (1113–1125 годы)

Святополк Изяславич (1093–1117 годы)

Убийство Владимиром половецких союзников

Война с Олегом Святославичем

Княжеский съезд в Любече и ослепление Василька

Война Святополка с Давыдом

Владимир на Киевском столе (1113–1125 годы)

Правнуки Ярослава

Убийство князя Игоря

Победа Юрия Долгорукого

Северо-восточные князья

Борьба Юрия Долгорукого за Киев

Изяслав Мстиславич на Киевском столе (1146–1154 годы)

Изяслав Давыдович (1157–1159 годы)

Андрей Юрьевич Боголюбский разоряет Киев (1157–1174 годы)

Раздел Руси на юг и север

Гордый князь Андрей

Заговор против Андрея Боголюбского (1174 год)

Война за северный Владимир

Междоусобица в Киеве

Усобица между сыновьями Всеволода Большое Гнездо (1213 год)

Мстислав Удалой против Ярослава Всеволодича

Битва на Липице (1216 год)

Столкновение с немецкими рыцарями

Батыево нашествие

Нашествие как воздаяние за грехи

Столкновение половцев с монголами (1224 год)

Битвл на Калке (1224 год)

Княжеские войны накануне нашествия

Нападение монголов на волжских булгар и Рязань (1237 год)

«Повесть о взятии Рязани»

Коломна, Москва, Владимир

Взятие монголами Киева (1240 год)

Нападение монголок на Западную Европу

Яросллв Всеволодич и монголы

Часть вторая: Московская Русь (XIII–XVII века)

Александр Невский (1247–1263 годы)

Победы над немцами и шведами

Невская битва (1240 год)

Ледовое побоище (1240 год)

Братоубийственная война

Новгородская перепись (1255 год)

Смерть Александра Ярославича (1263 год)

Москва и Тверь

Князь Ярослав Ярославич (1263–1272 годы)

Дмитрий Александрович против Андрея Александровича

Московский Юрий против тверского Михаила

«Повесть о Шевклле»

Иван Данилович Калита (1328–1340 годы)

Потомки Ивана Калиты

Семен Иванович Гордый (1340–1353 годы)

Иван Второй Иванович (1353–1359 годы)

Дмитрий Иванович Донской (1363–1389 годы)

Поход Ольгерда на Москву

Куликовская витка (1380 год)

Поход Тохтамыша на Москву (1381 год)

Князь Василий Дмитриевич (1389–1425 годы)

Поход Эдигея

Князь Василий Васильевич Темный (1425–1462 годы)

София Палеолог, Иван Третий и Василий Иванович

Иван Третий Васильевич (1462–1505 годы)

Поход на Новгород (1471 год)

Поход на Новгород (1478 год)

Тверской поход (1485 год)

Женитьба на Софии Палеолог (1472 год)

Стояние на Угре (1480 год)

Издание судебника (1497 год)

Государь Василий Иванович (1505–1533 годы)

Первый царский развод (1525 год)

Женитьба на Елене Глинской (1525 год)

Иван Васильевич Грозный (1533–1584 годы)

Смерть отца (1533 год)

Регентство Елены (1533–1538 годы)

Боярское управление

Венчание на царство и женитьба (1547 год)

Ивановы реформы

Болезнь Ивана (1553 год)

Смерть жены и начало репрессий (1560 год)

Опричнина (1564 год)

Взятие Новгорода (1570 год)

Претензии на польский трон

Федор и Борис

Царь Федор Иоаннович (1584–1598 годы)

Шуйский и Годунов

Смерть царевича Дмитрия в Угличе (1591 год)

Царь Борис Годунов (1598–1605 годы)

Западничество царя Бориса

Законы царя Бориса

Беды начала XVII века

Смутное время

Появление самозванца

«Московская хроника» Буссова

Юрий и Марина Мнишек

Движение самозванца на Москву

Царь Лжедмитрий Первый (1605–1606 годы)

Заговор 17 мая

Царь Василий Шуйский (1606–1610 годы)

Лжедмитрий Второй

Русское ополчение (1610–1612 годы)

Часть третья: Россия (XVII–XIX века)

Михаил и Алексей

Царь Михаил Федорович Романов (1613–1645 годы)

Подвиг Ивана Сусанина

Венчание на царство (1613 год)

Казачий, шведский, польский вопросы

Царь и патриарх

Царь Алексей Михайлович (1645–1676 годы)

Патриарх Никон

Воссоединение Украины с Россией (1654 год)

Петр Великий

Иван и Петр Алексеевичи. Регентство царевны Софьи (1682–1689 годы)

Зарубежное путешествие Петра

Расправа со стрельцами

Светлейший князь Алексашка Меншиков

Северная война

Государственные реформы Петра

Борьба с воровством и взяточничеством

Дело царевича Алексея (1718 год)

Вопрос о престолонаследии

Императрица Екатерина Первая (1725–1727 годы)

Императорская чехарда

Император Петр Второй Алексеевич (1727–1730 годы)

Императрица Анна Иоанновна (1730–1740 годы)

Бироновщина

Анна Леопольдовна и император-младенец Иван Антонович (1740–1741 годы)

Императрица Елизавета Петровна (1741–1761 годы)

Манифест о вольности дворянства (1762 год)

Итоги царствования Елизаветы Петровны

Император Петр Третий Федорович (1761–1762 годы)

Императрица Екатерина Великая (1762–1796 годы)

Устранение Ивана Антоновича. Заговор Мировича

Военные победы Екатерины Великой

Послесловие. Незаконченная История