Эми Эвинг

Драгоценность

Amy Ewing JEWEL

Печатается с разрешения литературных агентств InkWell Management LLC и Synopsis Literary Agency

Оформление серии Екатерины Климовой

Copyright © 2014 by Amy Ewing

1

Сегодня последний день, когда меня еще можно называть Вайолет Ластинг[1].

На улицах Болота в это раннее утро тихо, слышно только, как монотонно цокает копытами трудяга-осел да позвякивают стеклянные бутылки с молоком в тележке разносчика. Я вылезаю из-под одеяла и накидываю поверх ночной рубашки халат. Халат перешел ко мне от матери – темно-синий, вытертый на локтях. Когда-то он висел на мне мешком, длинные рукава закрывали даже кончики пальцев, а подол волочился по полу. За последние несколько лет я доросла до него, и теперь он сидит на мне так же, как когда-то на ней. Я его обожаю. Это одна из немногих вещей, которые мне разрешили привезти с собой в Южные Ворота. Мне повезло – я смогла захватить все, чем особенно дорожила. В трех других инкубаторах порядки куда строже; в Северных Воротах личные вещи и вовсе под запретом.

Я прижимаюсь лицом к чугунным решеткам на окне – витые, они сплетены в форму роз, как будто этот милый узор может скрыть их истинное предназначение.

Грязные улицы Болота отсвечивают тусклым золотом в лучах утреннего солнца, и кажется, что они и впрямь вымощены благородным металлом. Улицы и дали название этой местности – Болото. Весь камень, бетон и асфальт свезли в богатые округа города, Болоту осталась вязкая бурая грязь, пахнущая солончаками и серой.

Волнение трепещет в моей груди. Сегодня, впервые за четыре года, я увижусь со своей семьей. Мамой, Охром и маленькой Хэзел. Хотя она уже, наверное, и не такая маленькая. Ждут ли они этой встречи? А вдруг я стала для них чужой? Изменилась ли я? Не уверена, что помню, какой была прежде. Что, если они даже не узнают меня?

Беспокойство нарастает во мне, пока солнце медленно встает над Великой стеной, что маячит вдали. Стена опоясывает Одинокий город, защищая нас от натиска свирепого океана. Так мы чувствуем себя в безопасности. Я люблю наблюдать восход солнца, гораздо больше, чем закат. Есть что-то волнующее в том, как мир пробуждается к жизни во всем своем многоцветье. Это обнадеживает. Я рада, что вижу этот рассвет, вижу, как сквозь полотно розовых и лавандовых небес пробиваются красно-золотистые лучи. Я спрашиваю себя, смогу ли наблюдать за рассветами, когда начнется моя новая жизнь в Жемчужине.

Иногда я жалею, что родилась суррогатом.

Когда за мной приходит Пейшенс, я, все еще в халате, лежу на кровати, свернувшись калачиком, стараясь запомнить свою комнату. Запоминать особо нечего: лишь маленькую кровать, шкаф и потускневший от времени деревянный комод. В углу стоит моя виолончель. На комоде ваза с цветами – их меняют через день, – расческа, ленты для волос и старая цепочка с обручальным кольцом моего отца. Мама заставила меня взять ее после того, как врачи поставили мне диагноз. А потом за мной пришли ратники.

Интересно, скучает ли она по кольцу до сих пор? Скучает ли по мне так же, как я скучаю по ней? Тугой узел затягивается у меня в животе.

Моя комната почти не изменилась за эти четыре года. Никаких картин. Ни одного зеркала. В инкубаторах зеркала запрещены. Единственное, что появилось в комнате – это моя виолончель. Вернее, она не моя, а принадлежит инкубатору Южных Ворот. Кому она достанется после меня? Странно, но, какой бы унылой и безликой ни была моя комнатка, я, наверное, буду скучать по ней.

– Как ты, дорогуша? – спрашивает Пейшенс. Для нее мы все «дорогуши», «милые», «ангелы». Она как будто боится называть нас по имени. Может быть, просто не хочет привязываться к своим подопечным. Пейшенс уже давно служит старшей смотрительницей Южных Ворот. Сотни девушек прошли через эту комнату на ее веку.

– Все хорошо. – Приходится лгать. Не стану же я рассказывать, что чувствую на самом деле. Как будто кожа зудит изнутри, и самые темные, глубокие части меня наливаются тяжестью.

Она оглядывает меня с головы до ног и поджимает губы. По лицу этой пухленькой женщины с сединой в жидких волосах так легко все прочитать, и я уже знаю, что она сейчас скажет.

– Ты уверена, что хочешь надеть именно это?

Я киваю, поглаживая пальцами мягкую ткань халата, и спрыгиваю с кровати. У суррогатов свои привилегии. Мы можем сами выбирать одежду, питаться чем угодно, спать вволю по выходным. Мы получаем образование. Хорошее образование. У нас всегда свежая еда и вода, всегда есть электричество, и мы не должны работать. Мы не знаем, что такое бедность, и нам обещают еще больше всего, когда мы начнем жить в Жемчужине.

Кроме свободы. Об этом никто даже не заикается.

Качая головой, Пейшенс торопливо выходит из комнаты, и я следую за ней. Залы инкубатора Южных Ворот отделаны тиком и розовым деревом; на стенах развешаны картины – не изображая ничего реального, они служат лишь цветовыми пятнами. Все двери похожи одна на другую, но я точно знаю, в какую мы сейчас зайдем. Пейшенс будит по утрам в исключительных случаях: если предстоит осмотр у врача, или что-то случилось, или наступает День Расплаты. Кроме меня только одна девушка с нашего этажа завтра идет на Аукцион. Моя лучшая подруга. Рейвен.

Дверь ее комнаты открыта, а Рейвен уже одета – на ней светло-коричневые брюки с высокой талией и белый пуловер с V-образным вырезом. Не знаю, насколько она краше меня, потому что за четыре года я ни разу не видела своего отражения в зеркале. Но одно могу сказать наверняка: она одна из самых красивых суррогатов в нашем инкубаторе. У нас обеих черные волосы, но у Рейвен они коротко подстриженные, прямые и сияющие, а мои ниспадают волнами по спине. Ее кожа цвета карамели, и миндалевидные глаза, такие же темные, как волосы, выделяются на идеальном овале лица. Она выше меня ростом, а это о многом говорит. У меня кожа цвета слоновой кости и резко контрастирует с волосами, а глаза у меня цвета фиалки. Это я могу сказать и без зеркала. Из-за цвета глаз меня и назвали Вайолет.

– Ну что, день истины? – Рейвен выходит нам навстречу. – Ты по этому случаю так нарядилась?

Я оставляю ее колкость без ответа.

– День истины будет завтра.

– Да, но завтра мы уже не сможем выбирать себе наряды. Как и послезавтра. И… вообще никогда. – Она заправляет волосы за уши. – Надеюсь, тот, кто меня купит, разрешит мне носить брюки.

– Боюсь, твои надежды напрасны, дорогуша, – говорит Пейшенс.

Я вынуждена с ней согласиться. Насколько мне известно, Жемчужина – это не то место, где женщины носят брюки, если только ты не служанка, которую держат на самой черной работе. Но даже если нас продадут в семьи торговцев из Банка, скорее всего, мы будем вынуждены носить только платья.

Одинокий Город поделен на пять округов, и каждый огорожен своей стеной. Все округа, за исключением Болота, носят названия, связанные с каким-то ремеслом. Болото – беднейший округ, окраина. Промышленности у нас нет, здесь живут рабочие, которые трудятся в других округах. Четвертый округ – Ферма, где выращивают и производят еду. В округе Смог расположены все заводы и фабрики. Во втором округе – Банке – торговцы держат свои магазины. И, наконец, сердце города – Жемчужина, где живут королевские особы. И куда послезавтра переселяемся мы с Рейвен.

Следом за Пейшенс мы спускаемся по широкой деревянной лестнице. Снизу поднимаются запахи кухни, и я улавливаю ароматы свежего хлеба и корицы. Они напоминают мне о сладких булочках, которые мама пекла на мой день рождения – такую роскошь мы могли себе позволить очень редко. Сейчас я ем их, когда захочу, только вот вкус у них совсем не тот.

Мы проходим мимо классной комнаты – дверь открыта, и я замираю на мгновение и наблюдаю. Девочки в классе совсем юные, лет по одиннадцать-двенадцать. Новенькие. Как я была когда-то. Давным-давно, когда заклинание было всего лишь словом, и еще никто не объяснил мне, что я особенная, как и все суррогаты. Что благодаря какой-то генетической причуде мы призваны служить королям.

Девочки сидят за партами, рядом с каждой маленькое ведерко и аккуратно сложенный носовой платок, а перед глазами – выложенные в ряд пять красных кубиков. Смотрительница сидит за большим столом, что-то записывает; у нее за спиной, на доске, мелом выведено: ЗЕЛЕНЫЙ. Девочек испытывают на первое заклинание: изменение цвета. Я улыбаюсь и слегка морщусь, вспоминая, сколько раз сама проходила через это испытание. И мне кажется, будто я кручу в руках воображаемый кубик, повторяя движения за девочкой, что сидит ближе ко мне.

Первое: увидеть предмет как он есть. Второе: нарисовать мысленный образ. Третье: подчинить его своей воле.

Зеленые прожилки проступают сквозь ее пальцы в том месте, где они касаются кубика, и испещряют красную поверхность. Взгляд у девочки сосредоточенный, видно, как она борется с болью, и я знаю, что если она сможет продержаться еще несколько секунд, тест будет пройден. Но боль одолевает ее, и девочка вскрикивает, роняет кубик, признавая победу красного над зеленым, и отхаркивает в ведерко розовую слюну. Из носа вытекает тонкая струйка крови, и девочка вытирает ее носовым платком.

Я вздыхаю. Первое Заклинание самое простое из трех, но девочке удалось поменять цвет всего на двух кубиках. Впереди у нее долгий и трудный день.

– Вайолет! – Рейвен зовет меня, и я спешу к ней.

В столовой немноголюдно – большинство девочек уже в классах. Когда заходим мы с Рейвен, все замолкают, отставляют ложки и чашки, встают, и каждая девочка, скрестив два пальца правой руки, прижимает их к сердцу. Это традиция Дня Расплаты, дань уважения суррогатам, уходящим на Аукцион. Каждый год я участвовала в этой церемонии, но сейчас испытываю странное чувство, потому что чествуют меня. Ком встает в горле, и глаза щиплет от подступающих слез. Рейвен стоит рядом, и я чувствую ее напряжение. Многие из тех, кто приветствует нас, завтра тоже идут на Аукцион.

Мы садимся за наш столик в углу, у окна. Я закусываю губу, с грустью осознавая, что очень скоро этот столик уже не будет «наш». Это мой последний завтрак в Южных Воротах. Завтра в это время я буду в поезде.

Как только мы устраиваемся за столом, девочки садятся, и возобновляются разговоры, только уже шепотом.

– Я понимаю, это дань уважения, – бормочет Рейвен. – Но мне не нравится быть по другую сторону.

Молодая воспитательница по имени Мёрси спешит к нам с серебряным кофейником.

– Удачи вам завтра, – робко произносит она. Я с трудом выдавливаю из себя улыбку. Рейвен молчит. Мёрси слегка краснеет. – Что предложить вам на завтрак?

– Глазунью из двух яиц, картофельные оладьи, тост с маслом и клубничным джемом, бекон, хорошо прожаренный, но не горелый, – тараторит Рейвен, словно нарочно запутывая Мёрси. Она любит ставить людей в неловкое положение, особенно когда нервничает.

Мёрси, улыбаясь, качает головой.

– А тебе, Вайолет?

– Фруктовый салат, – отвечаю я. Мёрси удаляется в сторону кухни. – Неужели ты все это съешь? – спрашиваю я Рейвен. – У меня за ночь желудок будто съежился.

– Любишь ты дергаться, – говорит она, высыпая в свою чашку с кофе две полные ложки сахара. – Так недолго и язву заработать.

Я делаю глоток кофе и наблюдаю за девочками в столовой. Особенно меня интересуют те, что идут на Аукцион. Одни заметно нервничают и, наверное, так же, как и я, мечтают нырнуть в постель и спрятаться под одеялом; другие возбужденно болтают. Я никогда не понимала таких девчонок – тех, кто безоговорочно верит россказням смотрительниц о том, какие мы особенные, какую благородную миссию выполняем, почитая давнюю традицию. Однажды я спросила Пейшенс, почему мы не можем вернуться домой после родов, и она ответила: «Вы слишком большая ценность для королевской семьи. Они хотят заботиться о вас до конца жизни. Разве это не замечательно? У них такие добрые и великодушные сердца».

Я сказала, что предпочла бы свою семью королевскому великодушию. Мои слова ей не очень понравились.

Молоденькая, похожая на мышку девушка за соседним столиком вскрикивает от боли и неожиданности, потому что вода в ее стакане превращается в лед. Она роняет стакан, и он разбивается вдребезги об пол. У нее начинается носовое кровотечение, и она хватает салфетку и выбегает из столовой, а смотрительница спешит к столику с совком для мусора.

– Я рада, что этого больше не случается, – говорит Рейвен. В начале обучения заклинаниям приступы трудно контролировать, и боль бывает сильнее, чем можно себе представить. Когда я впервые закашлялась кровью, мне казалось, что я умираю. Но уже через год все проходит. Теперь у меня лишь изредка идет носом кровь.

– Помнишь, как я целую корзину клубники сделала синей? – спрашивает Рейвен почти со смехом.

Воспоминания не слишком приятные. Поначалу это было забавно, но она никак не могла остановиться – все, к чему она притрагивалась, становилось голубым, и так целый день. Рейвен серьезно заболела, и докторам пришлось отправить ее в изолятор.

Я смотрю, как Рейвен невозмутимо разбавляет кофе молоком, и думаю о том, как буду жить без нее.

– Тебе уже дали номер лота? – спрашиваю я.

Ее рука чуть дрожит, и ложка звякает о края чашки.

– Да.

Глупый вопрос – нам всем раздали номера еще вчера вечером. Но я хочу знать, какой номер у нее. От этого зависит, как долго мы будем вместе.

– И..?

– Лот 192. А у тебя?

Я выдыхаю.

– 197.

Рейвен усмехается.

– Похоже, на нас с тобой особый спрос.

На каждом Аукционе свое количество суррогатов, и все они ранжированы. Последняя десятка считается товаром высшего качества, и к ней приковано все внимание. В этом году через аукцион проходит рекордное число суррогатов за всю историю торгов – две сотни.

Меня не слишком-то волнует моя категория. Я бы предпочла оказаться в приятной семье, не обязательно богатой. Но это означает, что мы с Рейвен будем вместе до конца.

В столовой опять становится тихо, когда входят три девушки. Мы с Рейвен встаем и вместе с остальными приветствуем участниц завтрашнего Аукциона. Две девушки идут за столик под люстрой, а третья – миниатюрная блондинка с большими голубыми глазами – подскакивает к нам.

– Привет, девчонки, – восклицает Лили, плюхаясь в мягкое кресло. У нее в руках журнал светских сплетен. – Ну, как вы, рады? Я так взволнована! Завтра мы увидим Жемчужину. Можете себе представить?

Мне нравится Лили, несмотря на ее бьющий через край энтузиазм, природу которого я никак не могу понять. Она родом не из самой благополучной семьи, даже по меркам нашего Болота. Отец избивал ее, мать была алкоголичкой. То, что ее признали суррогатом, для нее действительно было спасением.

– Определенно, это будет не то, к чему мы привыкли, – сухо отвечает Рейвен.

– Я знаю! – Лили даже не улавливает сарказма.

– Ты сегодня собираешься домой? – спрашиваю я. Не могу представить, что Лили горит желанием встретиться с родителями.

– Пейшенс говорит, что это необязательно, но мне бы хотелось повидаться с мамой, – отвечает Лили. – И еще она сказала, что мне могут выделить эскорт из ратников, чтобы отец не побил. – Она широко улыбается, а я испытываю острое чувство жалости.

– Тебе уже присвоили номер лота? – спрашиваю я.

– А, да. 53, поверишь? Из двухсот! Наверное, для меня все закончится семьей какого-нибудь торговца из Банка. – Королевская семья разрешает избранным жителям Банка посещать Аукцион, но торговаться они могут только по суррогатам низкой категории. В Банке суррогаты, собственно, и не нужны, так как в королевских семьях, – их женщины сами могут вынашивать детей. Для них мы всего лишь символ статуса. – А у вас, девчонки, какие лоты?

– 192, – говорит Рейвен.

– 197.

– Я так и знала! Даже не сомневалась, что вы обе наберете столько очков. О-о-о, как же я вам завидую!

Мёрси приносит нам завтрак.

– Доброе утро, Лили. Удачи тебе завтра.

– Спасибо, Мёрси, – сияет улыбкой Лили. – А можно мне оладий с черникой? И грейпфрутовый сок? И немного манго?

Мёрси кивает.

– Ты что, в этом будешь? – Лили с искренним беспокойством оглядывает мой халат.

– Да. – Мне уже начинает надоедать. – Я буду в этом. Это моя любимая вещь, и, поскольку у меня больше не будет возможности выбирать себе одежду, сегодня я решила надеть то, что мне нравится. И мне плевать, как я выгляжу.

Рейвен прячет улыбку, набивая рот яичницей и картофельными оладьями. Лили слегка сконфужена, но это быстро проходит.

– Так вы слышали новость? Про Курфюрстину? – Она выжидающе смотрит на нас, но Рейвен больше увлечена едой, а я, как всегда, равнодушна к интригам Жемчужины. Хотя некоторые девчонки отслеживают и смакуют каждую сплетню.

– Нет, – вежливо отвечаю я, цепляя вилкой ломтик дыни.

Лили выкладывает на стол журнал. С глянцевой обложки «Жемчужины сегодня» на нас смотрит молодое лицо Курфюрстины, которая, как гласит заголовок, «посетит Аукцион».

– Вы можете себе представить? Сама Курфюрстина на нашем Аукционе! – Лили вне себя от радости. Она обожает Курфюрстину, как и многие девчонки Южных Ворот. История этой женщины не совсем обычная – она родом из Банка, а значит, не королевских кровей, но Курфюрст влюбился в нее с первого взгляда, когда приехал в один из магазинов ее отца, и взял ее в жены. Очень романтично. Конечно, теперь ее семья тоже принадлежит к королевскому роду и живет в Жемчужине. Для многих девушек она – символ надежды, они верят, что в их судьбе тоже могут произойти счастливые перемены. Лично я не понимаю, чем плохо быть просто дочерью торговца.

– Я никогда не думала, что она придет, – продолжает Лили. – Ведь ее драгоценному сынишке всего несколько месяцев. Только вообразите – она может выбрать одну из нас, и эта счастливица будет вынашивать ее следующего ребенка!

Мне хочется разодрать ногтями кружевную скатерть. Послушать Лили – так мы должны считать за честь такую обязанность, словно это наш выбор. Я не хочу вынашивать ничьих детей, ни Курфюрстины, ни кого бы то ни было. Я не хочу, чтобы меня завтра продали.

Лили так возбуждена, будто у нее есть шанс попасть к Курфюрстине. С ее-то лотом номер 53!

Я ненавижу себя за такие мысли. Она не лот 53, она Лили Диринг. Она любит шоколад и сплетни, розовые платья с кружевными воротничками, и она играет на скрипке. Да, она родилась в ужасной семье, но об этом даже не догадаешься, потому что у нее всегда припасено доброе слово для каждого. Она – Лили Диринг.

И завтра она будет продана за деньги и станет жить в чужом доме, по чужим правилам. Ее хозяйка, возможно, никогда не поймет и не оценит искреннего энтузиазма и добродушия Лили. Вряд ли она полюбит Лили и будет о ней заботиться.

Чужая женщина заставит Лили вынашивать чужого ребенка, хочет ли этого сама Лили или нет.

Внезапная злость захлестывает меня, и я вскакиваю из-за стола, сжимая кулаки.

– Что… – начинает Лили, но я не слышу ее. Я успеваю лишь перехватить удивленный взгляд Рейвен, прежде чем неведомая сила толкает меня вперед, и я быстрыми шагами иду к двери, не обращая внимания на девчонок, которые с любопытством смотрят мне вслед. Я выбегаю из столовой, взлетаю вверх по лестнице и врываюсь в свою комнату.

Я хватаю отцовское кольцо и надеваю его на большой палец, но оно все равно слишком велико. Зажимаю цепочку в кулаке.

Вышагивая взад-вперед по своей крохотной комнатке, я ловлю себя на мысли, что уже начинаю скучать по ней, хотя никогда не думала, что такое возможно. Ведь это тюрьма, клетка, в которой держали меня, прежде чем отправить к незнакомой женщине в качестве человеческого инкубатора. Кажется, будто стены сжимаются вокруг меня, и я натыкаюсь на комод, сбрасывая все на пол. Расческа и гребень отскакивают от деревянных половиц, ваза разбивается, и мокрые цветы рассыпаются во все стороны.

В комнату заглядывает Рейвен. Она смотрит на меня, потом переводит взгляд на пол. Кровь стучит в моих висках, тело сотрясает крупная дрожь. Рейвен бочком проходит через всю комнату и обнимает меня. Я уже не сдерживаю слез, и они бегут по щекам, впитываясь в ее блузку.

Мы долго стоим так, обнявшись, и молчим.

– Мне страшно, – шепчу я. – Мне страшно, Рейвен.

Она крепче прижимает меня к себе, потом принимается собирать осколки вазы. Мне очень стыдно за то, что я устроила такой беспорядок, и я опускаюсь на корточки, чтобы помочь ей.

Мы складываем то, что осталось от вазы, на комод, и Рейвен отряхивает руки.

– Давай-ка приведем тебя в порядок, – говорит она.

Я киваю головой, и мы, взявшись за руки, идем в уборную. Там сидит девушка, которая уронила стакан со льдом; она прижимает к носу влажную салфетку. Кровотечение уже остановилось, но ее кожа покрыта испариной. При виде нас она вздрагивает.

– Уходи, – говорит Рейвен.

Девушка бросает салфетку и спешит к двери.

Рейвен берет чистую салфетку, смачивает ее водой и намыливает лавандовым мылом.

– А ты нервничаешь? – Я хотела добавить «из-за Аукциона», но передумала. – Перед встречей с родными?

– С чего вдруг я буду нервничать? – недоумевает она, обтирая мне лицо влажной салфеткой. Аромат лаванды успокаивает.

– Но ведь ты не виделась с ними целых пять лет, – осторожно говорю я. Рейвен живет здесь дольше меня.

Она пожимает плечами, проводя салфеткой под глазами. Зная ее достаточно хорошо, я умолкаю. Она выбрасывает салфетку и начинает расчесывать мои волосы. У меня гулко бьется сердце, когда я думаю о том, что произойдет завтра.

– Я не хочу идти, – признаюсь я. – Не хочу на Аукцион.

– Конечно, не хочешь, – отвечает она. – Ты же не сумасшедшая, как Лили.

– Не надо так говорить, это нехорошо.

Рейвен закатывает глаза и опускает расческу, разбрасывая мои волосы по плечам.

– Что с нами будет? – спрашиваю я.

Рейвен берет меня за подбородок и заглядывает прямо в глаза.

– Послушай меня, Вайолет Ластинг. У нас все будет хорошо. Мы умные и сильные. Мы справимся.

Моя нижняя губа предательски дрожит, и я покорно киваю головой. Рейвен успокаивается и в последний раз поправляет мою прическу.

– Отлично, – говорит она. – Вот теперь мы готовы к встрече с родными.

2

Электрические дилижансы везут нас по пыльным улицам.

Толстые бархатные шторы защищают карету от хлопьев сухой грязи, что носятся в воздухе – когда я была маленькой, они налипали мне на кожу. Я выглядываю в прорезь между шторками, не в силах сдержаться. С двенадцати лет я не покидала пределов инкубатора.

Вдоль улиц тянутся одноэтажные глинобитные домики; у некоторых проржавевшие или вовсе обвалившиеся крыши. Дети бегают полуголые, пузатые мужчины отдыхают в тени или на крылечках домов, потягивая что-то крепкое из бутылок, скрытых в бумажных пакетах. Мы проезжаем мимо богадельни; ставни на окнах закрыты, на двери висячий замок. В воскресенье здесь выстроится огромная очередь за едой, одеждой и лекарствами, которые жертвует несчастным королевская семья. Но сколько бы помощи ни присылали, ее вечно не хватает.

Мы проезжаем еще несколько улиц, и я вижу, как трое ратников отгоняют изможденного мальчика от овощной лавки. Я так давно не видела мужчин, если не считать врачей, которые осматривают нас. Ратники молодые, с большими руками и носами, широкоплечие. Они отвлекаются от мальчишки, когда наш дилижанс проплывает мимо, и вытягиваются по стойке «смирно». Интересно, видят ли, что я подглядываю в окошко? Я тут же задергиваю шторы.

Нас четверо в карете, но Рейвен не со мной. Ее семья живет по другую сторону от Южных Ворот. Болото огибает Одинокий город. Если Великая стена когда-нибудь рухнет, мы первыми уйдем под воду, затопленные грозным океаном, который подступает со всех сторон.

Городские округа, за исключением Жемчужины, разделены крест-накрест на четыре квартала – Север, Юг, Восток и Запад. В каждом квартале Болота свой инкубатор. Семья Рейвен живет к востоку от Южных Ворот, моя – на западной стороне. Наверное, мы бы никогда не встретились, если бы нас не отобрали как суррогатов.

В дилижансе все молчат, и я этому рада. Я почесываю запястье, нащупывая крошечный передатчик, имплантированный под кожу. Нам всем поставили эти устройства перед отправкой домой. Передатчики временные – они растворяются через восемь часов. Так Южные Ворота следят за соблюдением правил. Нам запрещено говорить о том, что происходит в стенах инкубатора. Запрещено рассказывать о заклинаниях. Запрещено обсуждать Аукцион.

Нас высаживают одну за другой. Я последняя в очереди.

Все мое тело дрожит, когда мы останавливаемся возле моего дома. Прислушиваясь, пытаюсь уловить хоть какой-то звук, который подскажет, что моя семья там, ждет меня, но все заглушает стук пульса в ушах. Из последних сил тянусь рукой к латунной задвижке на дверце кареты. Я даже сомневаюсь, что смогу ее открыть. Что, если они меня разлюбили? Забыли меня?

Но тут я слышу голос моей матери.

– Вайолет? – робко зовет она.

Я открываю дверь.

Они стоят рядком, принарядившиеся, наверное, в свою лучшую одежду. Я потрясена тем, как вымахал Охра – ростом он выше матери, у него мускулистые руки и грудь, волосы коротко подстрижены, кожа огрубевшая и загорелая. Должно быть, он устроился работать на Ферме.

Мама заметно постарела, но ее волосы все такие же золотисто-рыжие. Вокруг глаз и рта залегают глубокие морщины.

Что до Хэзел… Ее просто не узнать. Ей было семь лет, когда меня забрали, значит, сейчас одиннадцать. Угловатая, с несоразмерно длинными руками и ногами, она утопает в тусклом драном сарафане, который болтается на ее костлявой фигуре. Но лицом она просто копия отца; и глаза в точности отцовские. У нас с ней одинаковые волосы – длинные, черные, волнистые. Я невольно улыбаюсь. Хэзел жмется к брату.

– Вайолет? – снова произносит мама.

– Здравствуйте, – говорю я и сама удивляюсь своему формализму. Я выхожу из дилижанса, ступая в густую болотную пыль. Хэзел широко распахивает глаза – не знаю, в чем она рассчитывала меня увидеть, но, похоже, не в ночной рубашке и халате. Никто из моих родных не носит обувь. Хорошо, что я тоже босая. Я хочу чувствовать грязь под ногами, такую родную, домашнюю.

Еще мгновение неловкого молчания – и вот моя мама, спотыкаясь, делает шаг вперед и обнимает меня. Она такая худенькая, и, как я успеваю заметить, слегка прихрамывает, чего прежде точно не было.

– О, моя детка, – воркует она. – Я так рада видеть тебя.

Я вдыхаю ее запах – хлеба, соли и пота.

– Я скучала по тебе, – шепчу я.

Она вытирает слезы и слегка отстраняется, разглядывая меня.

– Сколько у нас времени?

– До восьми.

Мама открывает рот, как будто хочет что-то сказать, но лишь качает головой.

– Что ж, тогда не будем терять ни минутки. – Она поворачивается к остальным. – Охра, Хэзел, подойдите, обнимите свою сестру.

Охра решительно выдвигается вперед – когда он успел так возмужать? Ему ведь было десять лет, когда я уехала из дома. И вот теперь передо мной настоящий мужчина.

– Привет, Ви, – говорит он. И тут же закусывает губу, словно пугаясь столь панибратского обращения к суррогату.

– Охра, какой же ты огромный, – поддразниваю я. – Чем же тебя мама кормит?

– У меня рост метр восемьдесят, – с гордостью говорит он.

– Да ты просто великан.

Он усмехается.

– Хэзел, – говорит мама, – подойди, поздоровайся с сестрой.

И тут Хэзел, моя маленькая Хэзел, которой я пела на ночь колыбельные, таскала с кухни печенье, когда гасили свет, с которой мы играли в принцесс на заднем дворе нашего дома, поворачивается ко мне спиной и бежит в дом.

– Ей просто нужно немного времени, – говорит мама, наливая мне чашку чая из хризантем.

Но времени у меня как раз и нет.

Я отхлебываю чай, изо всех сил стараясь не морщиться. Я уже забыла этот горький, терпкий вкус, давно привыкнув к кофе и свежевыжатому соку. Я глотаю чай вместе с чувством вины.

Мы с мамой сидим за деревянным столом, на стульях, которые сколотил мой отец. Дом меньше, чем я его помнила. Одна комната служит и кухней, и гостиной. Здесь есть раковина, маленький примус, рабочий столик с тумбой под тарелки и столовые приборы. Из мебели лишь кушетка, из которой кое-где вылезает набивка, да кресло-качалка у камина. Моя мама обычно вязала, сидя в этом кресле. Мне интересно, вяжет ли она до сих пор.

– Хэзел забыла меня, – печально говорю я.

– Нет, не забыла, – отвечает мама. – Просто… она помнит тебя другой. Ты ведь стала такой красавицей, Вайолет. Посмотри на себя.

Я опускаю глаза. Неужели я так изменилась? Да, у меня мягкие руки, и кожа светится здоровьем.

– Я о твоем лице, милая. – Мама ласково посмеивается.

Я чувствую, как перехватывает горло.

– Я… я давно не видела своего лица.

Она поджимает губы.

– Хочешь посмотреть?

Мне не хватает дыхания – рука скользит в карман халата, где лежит отцовское кольцо.

– Нет, – шепчу я. Не знаю, почему, но мысль о том, чтобы увидеть свое отражение в зеркале, меня пугает. Я перевожу взгляд на мамины руки, сложенные на коленях: они искривлены артритом, вздутые синие вены выделяются, словно реки на топографической карте.

– А где твое кольцо? – спрашиваю я.

Краснея, она пожимает плечами.

– Мама, – настаиваю я, – что случилось с твоим кольцом?

– Я продала его.

Мои глаза едва не выкатываются из орбит.

– Что? Почему?

Она смотрит на меня с некоторым вызовом.

– Нам нужны были деньги.

– Но… – Я качаю головой, сбитая с толку. – А как же пособие?

Ежегодно семьи суррогатов получают компенсацию за потерю дочери.

Мама вздыхает.

– Пособия не хватает, Вайолет. Как ты думаешь, почему Охре пришлось бросить школу? Посмотри на мои руки; я не могу работать так много, как раньше. Ты хочешь, чтобы я отправила Хэзел на фабрику? Или на плантации?

– Конечно, нет. – Об этом не может быть и речи. Хэзел слишком молода, чтобы выносить тяготы труда на Ферме; на ней и грамма мышц не наберется. И в Смоге она не выживет. Я содрогаюсь при мысли о том, что она будет стоять у станка, глотая тяжелую заводскую пыль.

– Тогда не осуждай меня за то, что я пытаюсь прокормить свою семью. Твой отец, упокой Господь его душу, понял бы меня. Это всего лишь кусок золота. – Она потирает лоб рукой. – Всего лишь кусок золота, – снова бормочет она.

Не знаю, почему я так расстроена. Она права, это же просто вещь. Это не мой отец.

Я в последний раз сжимаю в руке его кольцо, потом достаю из кармана и кладу на стол.

– Вот, возьми. Я возвращаю его тебе. Мне все равно не разрешат оставить.

Когда она берет в руки кольцо, я вижу боль в ее глазах и понимаю, чего ей стоило продать свое.

– Спасибо тебе, – шепчет она.

– Могу я оставить себе твой халат? – спрашиваю я.

Она смеется, и в ее глазах блестят слезы.

– Конечно. Он тебе сейчас впору.

– Может статься, что его выбросят. Но я бы хотела сохранить его, сколько смогу.

Она тянется ко мне и сжимает мою руку.

– Он твой. Удивляюсь, как они еще разрешили тебе поехать к нам в пижаме.

– Мы можем носить все, что хотим. Особенно сегодня.

Молчание давит на меня, душит все, что я хочу сказать. Муха жужжит на окне над раковиной. Мама гладит мою руку большим пальцем, в ее задумчивом лице сквозит тревога.

– Они ведь хорошо о тебе заботятся, правда? – спрашивает она.

Я пожимаю плечами и отвожу взгляд. Мне совсем не хочется говорить с ней о Южных Воротах.

– Вайолет, прошу тебя, – говорит она. – Пожалуйста, скажи. Ты даже не представляешь, как тяжело это было. Для меня, для Хэзел, Охры. Сначала ваш отец, потом… смотри, как ты повзрослела… а я все пропустила. – Одинокая слеза скатывается по ее щеке. – Ты выросла без меня, детка. Как мне теперь с этим жить?

Ком встает у меня в горле.

– Это не твоя вина, – говорю я, уставившись на ее руки. – У тебя не было выбора.

– Нет, – шепчет мама. – Не было. Но все равно я потеряла тебя. Пожалуйста, утешь меня, скажи, что все это было не напрасно. Скажи, что тебе живется гораздо лучше.

Мне бы хотелось сказать ей, что так оно и есть. Рассказать всю правду, правду о трех курсах Заклинания, о годах боли, бесконечных анализов и визитов к врачу. Мне бы хотелось сказать ей, как сильно я скучала по ней, сказать о том, что в ее пальцах, поглаживающих мою руку, куда больше нежности, чем в заботах всех смотрительниц, вместе взятых. Я бы с удовольствием рассказала ей, как играю на виолончели, как хорошо у меня это получается. Думаю, она бы гордилась мной, если бы узнала об этом. Наверное, ей бы захотелось услышать, как я играю.

Но ком в горле так распух, что я едва могу дышать. Мои мысли возвращаются в тот ужасный день, когда за мной пришли ратники; воспоминания, далекие и путаные, похожи на пазл с недостающими фигурками. Я вижу себя, в слезах, умоляющую не отпускать меня с ними. Вижу широко распахнутые, испуганные глаза Хэзел, ее крошечные ручки, вцепившиеся в подол моего оборванного платья. Холодный отблеск ружья ратника. Вижу свою мать, которая, прижимаясь губами к моему лбу и орошая слезами мои волосы, говорит: – Ты должна пойти с ними, Вайолет. Ты должна пойти с ними.

В комнате вдруг становится нестерпимо жарко.

– Я… мне надо на воздух, – задыхаясь, говорю я и, спотыкаясь, выхожу на задний двор.

Двор – это просто клочок сухой земли и пожелтевшей травы. Но мне становится легче, когда прохладный ветерок щекочет мою кожу, и я слышу шелест листьев лимонного дерева, что растет посреди двора. Оно еще не подарило нам ни одного лимона. Как там поется в любимой песенке отца?

Лимонное дерево, ты очень красивое,

И сладки твои цветки.

Это была какая-то аналогия с коварной любовью, но всякий раз, когда отец напевал ее, я думала только о том, как мне хочется съесть лимон. И это было первое, что я попробовала, когда оказалась в инкубаторе. Радостная, я откусила его прямо с кожурой, и от кислоты меня едва не перекосило.

– Ты стала другой.

Я резко поворачиваюсь. Хэзел сидит на перевернутом ведре у стены дома. Я даже не заметила ее.

– Мама тоже так говорит. – Я все еще задыхаюсь.

Она изучает меня. Глаза у нее проницательные и умные. Я снова ловлю себя на мысли, насколько она похожа на нашего отца.

– Она сказала, что завтра ты идешь на Аукцион, – говорит Хэзел. – Поэтому тебе разрешили повидаться с нами.

Я киваю.

– Они называют это Днем Расплаты… когда ты расплачиваешься по счетам своего прошлого, чтобы начать новую жизнь. – Сама не знаю, почему я это говорю. Фраза, которую я сотни раз слышала из уст смотрительниц, оставляет горький привкус во рту.

Хэзел встает.

– Вот кто мы для тебя? Те самые счета, по которым надо расплатиться, прежде чем ты уйдешь навсегда, чтобы жить в каком-то дворце в Жемчужине?

– Нет, – ужасаюсь я. – Нет, конечно же, нет.

Ее руки сжимаются в кулаки – в точности как у меня, когда я злюсь или обижаюсь.

– Тогда почему ты здесь?

Потрясенная, я качаю головой.

– Почему?.. Хэзел, я здесь, потому что я люблю тебя. Потому что скучала по тебе. И по маме, по Охре. Я скучаю по вам каждый день.

– Тогда почему ты ни разу не написала мне? – кричит Хэзел, и ее голос обрывается, как обрывается и мое сердце. – Ты же обещала мне писать. «Не важно, что», – сказала ты. Я каждый день ждала от тебя письма, но ты не написала мне ни строчки!

Ее слова сыплются на меня колючим градом. Я думала, что она забыла то обещание. Тем более что оно было заведомо невыполнимым.

– Хэзел, я не могла. Нам не разрешают писать письма.

– Могу поспорить, ты даже не пыталась, – цедит сквозь зубы Хэзел. – Ты слишком дорожила всей этой роскошью, новыми шмотками, свежей едой и горячей водой. Ведь там ты получила все это, я знаю, поэтому хватит врать.

– Да, получила. Но неужели ты думаешь, что я бы не отдала все это обратно, лишь бы снова жить с вами? Чтобы снова укладывать тебя в кроватку, петь тебе колыбельные? Чтобы в дождь мы могли лепить пирожки из грязи и кидаться ими в Охру, когда он не видит? – Картинки оживали перед глазами и ранили душу. Подумать только, какой жизни меня лишили. Да, в бедности, но зато счастливой. – Неужели ты действительно думаешь, что я променяла свою семью на водопровод и тряпки? У меня не было выбора, Хэзел, – говорю я. – Мне не оставили выбора.

Хэзел молчит, но, кажется, мои слова ее не убедили. Я делаю шаг ей навстречу.

– Каждый год я праздную твой день рождения, – продолжаю я. Знаю, что рискую, потому что на мне передатчик, но сейчас меня это не волнует. – Я прошу их испечь торт, шоколадный с ванильным кремом, и они пишут на нем твое имя зеленой глазурью и вставляют свечку, а потом мы с моей подругой Рейвен поем тебе поздравление «С днем рождения».

Мы делаем это и в день рождения брата Рейвен, и в день рождения Охры.

Хэзел прищуривается.

– Правда?

Слеза стекает по моей щеке и падает на уголок рта.

– Иногда я разговариваю с тобой после отбоя. Я рассказываю тебе анекдоты, которые слышала, истории про своих подруг и про то, как мы живем в инкубаторе. Я скучаю по тебе каждый день, Хэзел.

Внезапно она бросается ко мне и обнимает. Я крепко прижимаю ее к себе, чувствуя, как сотрясается в рыданиях ее хрупкое тельце. Потоки слез струятся по моим щекам, скатываясь в ее волосы.

– Я думала, что тебе все равно. – Ее голос звучит приглушенно, утопая в мягких складках халата. – Я думала, ты бросила меня навсегда.

– Нет, – шепчу я. – Я всегда буду любить тебя, Хэзел. Я обещаю.

Я счастлива, что мне достались эти драгоценные минуты. Что бы ни принес завтрашний день, чем бы ни обернулся Аукцион, я благодарна судьбе за то, что, по крайней мере, провела последние мгновения на воле со своей любимой сестренкой.

На ужин в тот вечер – маленькая жареная утка, в которой больше костей, чем мяса, отварной картофель и несколько поникших стручков фасоли.

Я чувствую себя виноватой, вспоминая свои сытные ужины с изобилием свежих продуктов. А для моей семьи эта жалкая трапеза сродни праздничному пиру, которому позавидовала бы сама Курфюрстина.

– Охра принес сливки с молочной фермы, – восклицает Хэзел, дергая меня за рукав. – Мы сможем съесть мороженое на десерт.

– Какое лакомство, – говорю я с улыбкой, передавая Охре миску с картофелем. – Так ты работаешь на ферме?

Охра кивает.

– По большей части – да, – говорит он, накладывая себе на тарелку щедрую порцию картофеля. Мама забирает у него миску, пока он не опустошил ее. – Мне нравится работать с животными. Бригадир говорит, что через год я смогу научиться пахать. – Его распирает от гордости. – Я доволен, что попал на работу в дом Огня. Хозяева хорошо обращаются с нами, дают передохнуть, не задерживают после смены и все такое. У меня был друг – Сейбл Терсинг, помнишь его? Он работает в доме Света и рассказывает всякие страшилки. Бригадиры там ходят с плетками и не боятся пускать их в ход, а еще тебе могут урезать жалованье, если застукают на перекуре или…

– С каких это пор Сейбл Терсинг курит? – строго спрашивает мама. Охра заливается румянцем.

– Нет, я не имею в виду Сейбла, просто…

– Охра, клянусь памятью вашего отца, если я поймаю тебя с сигаретой…

– Мама, – Охра закатывает глаза. – Я лишь хочу сказать, что это несправедливо, когда ты не знаешь, как к тебе будут относиться в том или другом королевском доме. Должны быть закреплены общие правила, и, если их нарушают, работники могли бы обращаться к Курфюрсту.

– О, да, Курфюрсту больше заняться нечем, кроме как выслушивать жалобы каких-то мальчишек, – говорит мать. Но я не могу удержаться от улыбки.

– Ты говоришь, как отец, – подбадриваю я Охру. Он самозабвенно скребет затылок, закидывая в рот сразу несколько картофелин.

– Отец частенько бывал прав, – бормочет Охра с набитым ртом.

Хэзел снова дергает меня за рукав, требуя моего внимания.

– А я в классе одна из лучших учениц, – говорит она с гордостью.

– Конечно, – говорю я. – Ты же моя сестра, не так ли?

Мама смеется.

– С тобой не было таких хлопот, как с этой отличницей. Год только начался, а она уже дважды подралась.

– Подралась? – Я хмурюсь, поглядывая на сестру. – И с кем же ты дерешься, Хэзел?

Хэзел с укором смотрит на мать.

– Ни с кем. Просто попадаются глупые мальчишки.

– Да, и если это повторится, ты снова будешь наказана, и никаких игр целую неделю, – сурово говорит мама.

Хэзел дуется. А меня, которая слушает эти будничные семейные перепалки, гложет зависть. За этим столом столько любви – настоящей, пульсирующей, живой. Я наблюдаю за тем, как пререкаются Охра с Хэзел, как смеется мама, одергивая расшалившихся детей. Я вижу, что мое место здесь, среди них.

Мне так хочется убедить маму в том, что со мной все будет хорошо. Даже если я сама в это не верю, даже если это ложь. Я не хочу омрачать их счастье.

– Вы только не переживайте за меня, – вдруг говорю я. Все замолкают и поворачиваются ко мне – наверное, надо было выразиться более деликатно. – То есть, я хочу сказать… – Я перевожу взгляд на маму. – Я не пропаду. – Она опускает вилку. Я выдавливаю из себя улыбку и надеюсь, что она выглядит искренней. – С завтрашнего дня я буду жить в Жемчужине. Разве это не здорово? Я уверена, что обо мне там будут заботиться. – У Хэзел глаза, как блюдца. – Но… вы помните… пожалуйста, помните всегда, что я вас очень люблю. Всех вас. – Мой голос дрожит, и я делаю глоток воды. В глазах моей матери стоят слезы, и она прижимает руку ко рту. – Если бы была хоть малейшая возможность остаться с вами, я бы осталась. Я… я так горжусь быть частью нашей семьи. Пожалуйста, знайте это.

Их взгляды прожигают меня насквозь, и я чувствую, что силы меня покидают. Огонь затухает в камине, и я встаю из-за стола.

– Огонь гаснет. Я принесу еще дров, – неловко меняя тему, предлагаю я.

Я выскакиваю за дверь, с жадностью глотая прохладный ночной воздух; у меня дрожат руки.

«Не плачь», – говорю я себе. Если я заплачу, они догадаются, что мне страшно. Я не могу позволить им увидеть мой страх. Пусть думают, что я счастлива.

Я прислоняюсь к стене дома и смотрю на ночное небо, сверкающее звездами. По крайней мере, где бы я ни оказалась, мы всегда будем под одним небом. И мы с Хэзел всегда будем смотреть на одни и те же звезды.

Я поворачиваюсь к поленнице, и мой взгляд падает на лимонное дерево, серебристое в лунном свете. Меня озаряет идея.

Третье Заклинание, на рост.

Я подбегаю к дереву и провожу рукой по знакомой коре. Я знаю, будет больно, но меня это не останавливает. Боль стоит того, что я задумала. И я знаю, что у меня все получится, ведь я лучшая в третьем Заклинании.

Я нащупываю узелок на одной из веток и прижимаюсь к нему рукой, мысленно повторяя слова Заклинания.

Первое: увидеть предмет как он есть. Второе: нарисовать мысленный образ. Третье: подчинить его своей воле.

Я рисую мысленный образ – тепло собирается в моей ладони, и в то же время нарастает боль в основании черепа. Я ощущаю жизнь дерева, ее неосязаемое движение, и цепляюсь за нее, вытягивая наружу, как дергают за нити кукол-марионеток. Крошечный комок набухает под моей ладонью, и зеленый листочек пробивается между моими пальцами. Дерево слегка сопротивляется, и у меня перехватывает дыхание, когда пронзающая боль спускается по позвоночнику, а в мозг впиваются сотни иголок. Я выгибаю спину, голова кружится, но за четыре года в Южных Воротах мне доводилось испытывать и не такое, и я готова идти до конца. Я заставляю себя сосредоточиться, закусываю губу, чтобы не плакать, бережно вытягиваю нити жизни одну за другой, сплетаю их тонкие пряди, словно паутину, и бугорок разрастается, уютно размещаясь в моей руке.

Лимон.

Я отпускаю его, и у меня подгибаются колени. Я падаю на землю, упираясь в нее ладонями, тяжело дыша. Кровь капает в грязь, и я вытираю нос тыльной стороной ладони. Прижимаясь лбом к дереву, я отсчитываю назад от десяти, как учила нас Пейшенс, и постепенно боль стихает, оставляя после себя тупую тяжесть за правым ухом. Дрожа всем телом, я поднимаюсь с колен.

Лимон выглядит, как на картинке, свисая с ветки ярко-желтым налитым тельцем. Хэзел он непременно понравится.

Жизнь дерева все еще пульсирует во мне, и я знаю, что отдала ему и часть себя. Это дерево больше не будет бесплодным.

Я набираю дров из поленницы и возвращаюсь домой, к своей семье.

3

Все воспитанницы стоят на платформе, провожая нас в дорогу.

В Южных Воротах, как и в Северных, Восточных и Западных, есть собственный железнодорожный вокзал. Наша станция конечная в Болоте – поезда дальше не ходят. Станции, с которых рабочие разъезжаются по округам, находятся ближе к стене, которая отделяет Болото от Фермы. Помню, как в детстве я провожала отца на работу и страшно боялась большого черного паровоза с пронзительным свистком и трубой, из которой валили клубы белого дыма.

Мы уезжаем ранним утром, сразу после рассвета, и многие младшие девочки с заспанными глазами украдкой подавляют зевоту. Но церемония является обязательной. Я вспоминаю свою первую церемонию – мне было холодно, я устала, и девушки, которых мы провожали, были мне незнакомы. Я просто хотела поскорее вернуться в постель.

Мне непривычно стоять по эту сторону платформы. Мы еще не знаем, какие наряды нам приготовлены в гримерных Аукциона, и пока одеты одинаково – все в коричневых форменных платьях до колен с эмблемой ЮВ и номером лота на левой стороне груди.

Я теперь – лот 197. Вайолет Ластинг осталась в прошлом.

Представитель Жемчужины – крупный мужчина в очках в тонкой металлической оправе и парчовом жилете – поднимается на трибуну и произносит дежурную речь. На левой руке у него кольцо – рубин, похожий на спелую переливающуюся вишню, утопает в россыпи крошечных бриллиантов. Я не могу отвести глаз от этого кольца. Оно могло бы прокормить три семьи Болота в течение года.

Он говорит скучным, занудным голосом, и ветер подхватывает его слова и уносит их прочь. Я все равно его не слушаю; из года в год нам говорят о благородной традиции суррогатного материнства, о нашей великой миссии продолжения королевского рода, о почете и уважении к нам со стороны всех жителей города.

Не могу ничего сказать о Банке и Жемчужине, но уверена, что остальным горожанам нет никакого дела до суррогатов, если только вы не живете в Болоте и у вас не отбирают дочь. Никому из жителей низших округов – Смога, Фермы и Болота – не позволено иметь суррогатов. Иногда родители пытаются спрятать своих дочерей или дать взятку врачам, которые проводят осмотр. Анализ крови на суррогатное материнство является обязательным для каждой девушки Болота, как только она достигает половой зрелости. Никто не знает, почему только девушки из беднейшего округа имеют странную генетическую мутацию, которая наделяет их способностями к Заклинаниям, но королевская семья строго следит за тем, чтобы никто не ускользнул от повинности. Того, кто попытается избежать медицинского осмотра, ожидает суровый приговор – смертная казнь.

Я с содроганием вспоминаю первую публичную казнь, проходившую на моих глазах. Это было семь месяцев назад. Девушку, которая скрывалась три года, все-таки поймали. Ее привели на площадь перед Южными Воротами – нас держали за тонированными экранами, так что мы видели все, а нас не видел никто. Я искала в толпе свою мать, но ее там не было. Площадь находится в часе ходьбы от нашего дома. Наверное, мама хотела оградить и Охру с Хэзел от этого жуткого зрелища. Они с отцом никогда не посещали публичные экзекуции – папа называл это «чудовищным». Но я помню, что мне было любопытно, хотелось знать, на что это похоже.

Впрочем, увидев все своими глазами… я поняла, что он имел в виду.

Девушка казалась одичавшей, ее длинные черные волосы спутались вокруг лица, на котором выделялись сияющие яркой синевой глаза. Было в ее облике что-то свирепое и неукротимое. На вид она была старше меня всего на несколько лет.

Она не оказывала никакого сопротивления двум ратникам, что держали ее. Не плакала и не умоляла о пощаде. Она выглядела на удивление спокойной. Когда ее голову положили на плаху, могу поклясться, она улыбнулась. Судья спросил, хочет ли она произнести последнее слово.

– Вот как это произойдет, – сказала она. – Я не боюсь. – Ее лицо стало грустным, когда она добавила: – Скажите Кобальту, что я люблю его.

А потом ей отрубили голову.

Я заставляла себя смотреть на ее изуродованное тело, не морщиться и не отворачиваться, как это делали Лили и многие другие девочки. Я думала о том, что она заслуживает, чтобы хоть кто-то был таким же храбрым, как она, как будто тогда ее жизнь и смерть не будут напрасными. Наверное, это была глупая идея – всю неделю меня мучили ночные кошмары, – но я все равно рада, что поступила так.

Всякий раз, когда я думаю о ней, мне хочется узнать, кто такой Кобальт. Интересно, знает ли он о том, что с его именем на устах она приняла смерть?

Я снова переключаю внимание на человека из Жемчужины, который заканчивает свою речь и протирает очки шелковым носовым платком.

В этом году от Южных Ворот на Аукцион едут только двадцать два суррогата. Гораздо больше присылают инкубаторы Северных и Западных Ворот. Наш поезд – паровоз цвета спелой сливы с тремя вагонами – выглядит намного меньше и дружелюбнее, чем тот, что увозил моего отца на работу.

Наш главный врач, доктор Стил, жмет толстяку руку и обращается к нам. Все в докторе Стиле длинное и серое – длинный подбородок, длинный нос, длинные руки, седые волосы и брови, серые глаза. Даже кожа у него с сероватым оттенком. Лили как-то сказала мне, что, по слухам, доктор Стил увлекается опиатами, которые как раз и вымывают естественный цвет кожи.

– А теперь, юные леди, – произносит доктор Стил своим слабым голосом, почти шепотом, – пора в путь.

Он взмахивает длинными пальцами рук, и с громким шипением открываются двери вагонов. Суррогаты садятся в поезд. Я оглядываюсь назад и вижу, как Мёрси вытирает слезы, а Пейшенс привычно невозмутима и спокойна. Я вижу витые решетки на окнах дортуара, здания из бледно-розового камня. Вижу лица других суррогатов – девочек, которые вернутся в инкубатор, как только наш поезд тронется, и больше никогда не вспомнят о нас. Мой взгляд останавливается на двенадцатилетней малышке с выпученными карими глазами. Она такая худенькая, явно недоедает; должно быть, новенькая. Наши глаза встречаются, и она скрещивает пальцы на правой руке и прижимает их к сердцу.

Я захожу в вагон, и двери закрываются за мной.

Вагоны такие же безликие, как наши спальни в Южных Воротах.

Окна затянуты фиолетовыми шторами; вдоль стен скамейки, обложенные мягкими подушками сливового цвета. В вагоне нас всего семеро, и поначалу мы неловко переминаемся в просторном купе, не зная, что нам делать.

Но вот поезд трогается, и мы рассаживаемся. Мы с Рейвен и Лили занимаем место в углу. Рейвен раздвигает шторы.

– А нам можно их открывать? – еле слышно спрашивает Лили.

– И что они с нами сделают? – ухмыляется Рейвен. – Расстреляют?

Лили закусывает губу.

Дорога до Жемчужины занимает два часа. Определенности в моей жизни становится все меньше. Пока еще я точно знаю, что поезд повезет нас через Ферму, Смог, Банк и доставит в Аукционный дом в Жемчужине. Я знаю, что там нас поведут в подготовительную комнату, потом в зал ожидания, откуда мы попадем на Аукцион. И все. Что будет дальше – мне уже неведомо. Неизвестность как бескрайний чистый лист бумаги.

Я смотрю в окно, за которым мелькают глинобитные домики, темно-коричневые на фоне бледно-серого неба.

– Смотреть-то на самом деле не на что, согласна? – говорит Рейвен.

Я скидываю туфли и поджимаю ноги под себя.

– Да, – бормочу я. – Но все-таки это наш дом.

Рейвен смеется.

– Ты такая сентиментальная.

Она играет, но я слишком хорошо ее знаю. Она тоже будет скучать по родным местам.

– Как прошел твой День Расплаты? – спрашиваю я.

Она пожимает плечами, но ее губы плотно сжаты.

– О, прекрасно, моя мама в восторге от того, какой здоровой я выгляжу, какой стала высокой. И думает, что я счастлива в предвкушении поездки в Жемчужину. Как будто я собираюсь на каникулы или что-то в этом роде. А твои?

– А как Кроу? – вместо ответа спрашиваю я. Кроу – это ее брат-близнец.

Она вытаскивает волосы, заправленные за ухо, позволяя им упасть на лицо.

– Мы едва перекинулись парой слов, – бормочет она. – Я думала… вернее, я не думала… – Она снова пожимает плечами. – Похоже, он растерялся, не знал, как разговаривать с суррогатом.

Я пытаюсь вспомнить, что сама думала о суррогатах, когда еще не догадывалась о своей участи. В моем представлении они были какими-то другими, особенными. Сейчас я чувствую себя кем угодно, только не особенной.

И тут Лили начинает петь. Она сжимает мою руку, и ее глаза загораются, когда она смотрит на проплывающее за окном Болото. У нее приятный голос, и она поет популярную в Болоте песенку, всем нам хорошо известную.

Внимайте, милые юные леди,

Мудрым советам поживших на свете…

Песню подхватывают две другие девочки. Рейвен закатывает глаза.

– Тебе не кажется, что сейчас это не к месту? – ворчит она.

– Да, пожалуй, – тихо отвечаю я. Песенки Болота чаще всего о девушках, которые умирают молодыми или бывают отвергнуты своими любимыми, хотя к нам это не относится. – Но все равно приятно послушать.

Ах, любовь – это чудо, любовь – это счастье,

Любовь – красота, покуда свежа.

Но любовь стареет, любовь холодеет

И исчезает, как утренняя роса.

Густая тишина повисает в вагоне, нарушаемая лишь ритмичным стуком колес. Лили смеется, но это, скорее, смех сквозь слезы. Я вдруг ловлю себя на мысли, что, наверное, больше никогда не услышу ни одной песенки из Болота.

Поезд замедляет ход, слышен противный скрежет массивных железных решеток, которые убираются в стену, разделяющую Ферму и Болото. Я много чего знаю про Ферму – мы изучали все округа на уроках истории, – но увидеть ее воочию – совсем другое дело.

Первое, что поражает меня, так это цвета. Я никогда не думала, что в природе существует столько оттенков зеленого. И не только зеленого, но и красного, и бледно-желтого, ярко-оранжевого и сочного розового.

Я думаю об Охре – он сейчас должен быть на одной из молочных ферм. Надеюсь, он сможет и дальше работать в доме Огня. Как это несправедливо, что он в одиночку вынужден кормить нашу семью.

Что еще поражает меня – так это ландшафт Фермы. В Болоте все плоско; здесь же кажется, будто ты все время катишься по земле то вверх, то вниз. Поезд пересекает мост через реку, разделяющую два холма. По их склонам спускаются ровные ряды виноградных лоз, закрепленных палками и кусками проволоки. Я помню, что это называется виноградник, где выращивают виноград для вина. Пару раз я пробовала вино – смотрительницы разрешают нам выпить по бокалу в день рождения и по случаю празднования самой длинной ночи.

– Она такая огромная, – говорит Рейвен.

Она права. Ферма тянется бесконечно, и я почти забываю, что есть еще Болото, Жемчужина или Аукцион. Мне кажется, что нет ничего, кроме этих бескрайних просторов, где буйствует природа.

Как только мы проезжаем через железные ворота на границе Фермы и Смога, свет тускнеет, и солнце будто сияет вполсилы.

Поезд медленно тащится по приподнятой колее через лабиринт чугунных гигантов; повсюду возвышаются фабрики, из их труб валит дым самых разных цветов – темно-серый, белый, зеленовато-фиолетовый, темно-красный. Улицы кишат людьми – с изможденными лицами, согнутыми спинами. Я вижу мужчин и среди них немало женщин и детей. Раздается пронзительный свисток, и толпа рассасывается по мере того, как рабочие разбредаются по своим фабрикам.

У меня замирает сердце при мысли о том, что еще один округ, и мы прибудем на место. Как долго ехать до Жемчужины? Сколько минут свободы мне осталось?

– О-о, – Лили вздыхает, когда мы въезжаем в Банк. – Какая красота.

Солнечный свет снова яркий, маслянисто-желтый, и мне приходится щуриться, потому что он слепит глаза, отражаясь от фасадов магазинов и улиц, вымощенных светлым камнем. Арочные окна с серебряными ставнями и причудливыми орнаментами из кованого золота здесь сплошь и рядом. Деревья с тонкими стволами и идеально подстриженными кронами высажены ровными рядами вдоль тротуаров, и повсюду электрические дилижансы. Мужчины в шляпах-котелках и тщательно отутюженных костюмах сопровождают женщин в платьях из цветного шелка и атласа.

– Похоже, Пейшенс была права, – говорю я. – Брюки здешние женщины не носят.

Рейвен ворчит что-то неразборчивое.

– Разве это не чудо? – Лили прижимается лицом к стеклу. – Только представьте себе: Курфюрст встретил Курфюрстину в одном из этих самых магазинов.

Рейвен медленно качает головой.

– Какое-то безумие. Все это… я хочу сказать… нам, конечно, показывали картинки, но… сколько же у них денег.

– Это мы еще не видели Жемчужину, – бормочу я.

– Всё, девочки, рассаживайтесь по местам. – Старшая смотрительница по имени Черити заходит в вагон, следом за ней плетется доктор Стил. У нее в руках серебряный поднос с аккуратно разложенными разноцветными таблетками. Я перевожу взгляд на Рейвен.

– Что еще за таблетки? – шепчу я, но она лишь пожимает плечами.

– Закройте шторы, пожалуйста, – говорит Черити. Лили тотчас повинуется, но я вижу, что другие девушки нервно переглядываются, зашторивая окна. Тусклый фиолетовый свет в вагоне усиливает зловещую атмосферу.

– Ладно, ладно, не тревожьтесь, – успокаивает доктор Стил. Его пресный голос вряд ли может утешить. – Это просто лекарство, которое поможет вам расслабиться перед важным событием. Просьба оставаться на своих местах.

Мое сердце учащенно бьется, и я хватаюсь за руку Рейвен. Доктор спокойно обходит купе. Таблетки кодируются по номеру лота, и каждая девушка высовывает язык, а доктор Стил крошечными серебряными щипцами кладет ей в рот таблетку. Некоторые девочки кашляют, кто-то облизывает губы и морщится, но ничего более драматичного не происходит.

Он подходит к Рейвен.

– 192, – произносит он, выбирая светло-голубую таблетку. Рейвен смотрит на него глубокими черными глазами, и я почему-то думаю, что она откажется от лекарства. Но вот она открывает рот, и доктор бросает ей на язык таблетку. Она продолжает буравить его взглядом. Единственное, как она может протестовать.

Доктор Стил даже не замечает этого.

– 197, – говорит он, обращаясь ко мне. Я открываю рот и получаю фиолетовую таблетку. Жгучая и кислая на вкус, она напоминает мне о том, как я впервые откусила лимон. Уже в следующее мгновение она растворяется во рту. Я провожу языком по зубам и сглатываю. После таблетки немного щиплет во рту.

Доктор кивает головой.

– Спасибо, юные леди.

Черити спешит за ним в следующий вагон.

– Что это было? – спрашивает Рейвен.

– Что бы это ни было, на вкус все равно мерзость, – отвечаю я. – В какой-то момент мне показалось, что ты не будешь ее глотать.

– Я подумывала об этом, – говорит Рейвен. – Но решила, что это бессмысленно, согласна? Я хочу сказать, они бы все равно…

Но я уже не слышу, что говорит Рейвен, потому что проваливаюсь в черную бездну беспамятства.

4

Когда я прихожу в себя, вокруг никого нет.

Яркий свет сияет у меня над головой – слишком яркий, он режет глаза. Я лежу на чем-то холодном и плоском. Мои руки и ноги связаны ремнями, и я с ужасом понимаю, что на мне нет одежды.

Инстинктивно я корчусь, пытаясь освободиться и в то же время чем-то прикрыть наготу. Крик собирается в горле, но, прежде чем я открываю рот, раздается мягкий голос:

– Не паникуй. Я сейчас сниму их. Они нужны для твоей же безопасности.

– Где я? – Вместо крика из моего горла вырывается лишь колючий шепот.

– Ты в подготовительной комнате. Успокойся, 197. Я не могу тебя развязать, пока ты не успокоишься. – Голос какой-то странный – слишком высокий для мужчины, но чересчур низкий для женщины. Моя грудь вздымается, и я стараюсь расслабить мышцы, дышать ровно и не думать о том, что я голая.

– Вот. Так-то лучше. – Голос приближается. – Обещаю, 197, последнее, чего мне хотелось бы, это хоть как-то тебя обидеть. – Я чувствую, как сдавливают мою руку, и что-то холодное прижимается к внутренней стороне локтя. Давление нарастает.

– Я просто измеряю твое артериальное давление, – спокойно произносит голос. Тиски ослабевают. Я слышу, как перо царапает бумагу. – Посмотри вверх, пожалуйста.

Больше все равно некуда смотреть, но вдруг яркий свет слепит в левый глаз, потом в правый. Я отчаянно моргаю, и кажется, будто мне обожгло сетчатку, потому что перед глазами лишь зеленое свечение. Снова скребет перо.

– Очень хорошо, 197. Почти готово. Сейчас я прикоснусь к тебе. Обещаю, что не сделаю тебе больно.

Все мои мышцы будто сжимаются в крошечные кулаки, и я моргаю еще чаще, но все равно ничего не вижу. И тут я чувствую мягкое надавливание на низ живота, сначала слева, затем справа.

– Вот и все, – успокаивает голос. – Мы закончили.

Зеленое свечение исчезает, и я уже могу различить лицо человека, которому принадлежит голос.

Это лицо мужчины, но какое-то странно-детское, с тонкими чертами, узким носом, изящным ртом и сливочной кожей. Голова обрита, только на макушке островок каштановых волос, завязанных в элегантный хохолок – эта прическа мне знакома по урокам культуры и этикета королевского двора. Она означает, что передо мной фрейлина.

Фрейлины стоят выше всех остальных слуг – они наперсницы и советчицы для своих хозяек. Их отбирают и тренируют с юных лет, фрейлиной может быть и мужчина – их кастрируют, так что они становятся «безопасными» для работы в тесном контакте с королевскими особами женского пола.

Мне ужасно стыдно лежать обнаженной перед мужчиной, и я извиваюсь в своих оковах. Он терпеливо ждет, глядя только на мое лицо, не обращая никакого внимания на тело, и что-то в его взгляде подсказывает мне, что ему понятны и мои чувства, и мои мысли. Я перестаю дергаться. Он улыбается.

– Здравствуй. Я Люсьен. Сейчас я развяжу тебя, хорошо?

У меня как будто пропал голос, но он и не ждет ответа. Когда он склоняется надо мной, чтобы снять ремни, я замечаю, что на нем длинное белое платье с высоким кружевным воротником и длинными рукавами. На его пальцах свежий маникюр, а тело у него грациозное, но мышцы под платьем проступают вялые, не накачанные.

– У тебя красивые глаза, – говорит он, расстегивая последний ремешок. – Почему бы тебе не сесть, и тогда я подам тебе одежду?

Он удаляется, а я неуклюже приподнимаюсь и сажусь, подтягивая колени к груди, чтобы хоть как-то прикрыться. Мои глаза все еще не могут привыкнуть к яркому освещению, и я прикрываю их рукой.

– Ах, да, надо что-то сделать со светом, – доносится откуда-то из темноты голос Люсьена. Свет гаснет. Сначала это пугает, но вскоре свет медленно просачивается обратно в комнату. Загораются разноцветные шары золотых светильников на стенах, их цвета смешиваются, и комната наполняется уютным розовато-желтым свечением.

– Держи. – Люсьен протягивает мне пеньюар из бледно-голубого шелка. Я быстро надеваю его, ощущая нежное прикосновение ткани, и пытаюсь внушить себе, что это мамин халат. Люсьен предлагает мне руку, но я отвергаю его помощь и спрыгиваю со стола, с трудом удерживаясь на дрожащих ногах.

– Будем делать все по порядку. Для начала избавимся от этого жуткого стола. – Он заговорщически улыбается мне, но мышцы моего лица будто одеревенели, и я могу только смотреть на него пустыми глазами. Он нажимает кнопку на стене, и пол под столом опускается, увлекая вниз столешницу, а потом выдвигаются половицы, закрывая зияющую прямоугольную дыру. Они идеально подогнаны друг к другу, так что на полу не видно и трещинки. – Полагаю, в Болоте тебе не приходилось видеть ложные полы?

Я моргаю, переводя взгляд с него на то место, где только что стоял стол, и обратно. У меня такое чувство, будто мне снова двенадцать лет, и я новенькая в Южных Воротах, где все кажется новым, ярким и необычным.

Люсьен вздыхает.

– Ты не слишком-то разговорчивая, правда, 197?

Я прочищаю горло.

– Меня зовут…

Он поднимает палец и качает головой.

– Извини, дорогая. Мне не положено знать твое имя.

Хотя я не испытываю привязанности к этому человеку и, вероятно, никогда не увижу его снова, одно то, что ему не позволено знать мое имя, мое имя, а не какой-то там присвоенный номер, вызывает у меня слезы. Сердце сжимается в груди.

– Не плачь, – Люсьен произносит это мягко, но в то же время требовательно. – Пожалуйста.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь сдержать слезы, загнать их обратно, прочь с моих ресниц, в бездонный колодец внутри меня. В следующее мгновение мои глаза сухи.

Отныне плакать бесполезно.

– Хорошо, – мой голос звучит ровно. – Я не плачу.

Люсьен поднимает бровь.

– Действительно не плачешь. Умница. – Он произносит это отнюдь не снисходительно. Кажется, он впечатлен.

– Ну, и что теперь? – Я пытаюсь храбриться и надеюсь, что мой бодрый тон не выдаст того, что я чувствую на самом деле.

– А теперь, – говорит он, – ты посмотришь на себя в зеркало.

Мое сердце уходит в пятки, да так стремительно, что кружится голова. Я заставляю себя выровнять дыхание, хотя перед глазами все плывет.

Люсьен кладет руку на мое плечо.

– Все в порядке. Я обещаю, тебе понравится то, что ты увидишь.

Он подводит меня к какому-то объемному предмету, задрапированному тканью, который стоит на подиуме в углу. Люсьен жестом предлагает мне подняться на подиум. Мои ноги все еще дрожат.

– Может, ты хочешь сначала закрыть глаза? – спрашивает он.

– А это помогает?

– Иногда.

Я киваю и крепко зажмуриваюсь. В темноте опущенных век я вспоминаю, когда в последний раз видела собственное отражение. Мне было двенадцать. На комоде в комнате, которую мы делили с Хэзел, стояло зеркальце, и перед ним я расчесывала свои волосы. У меня было худое и невыразительное личико. Нос, щеки, брови, губы, кончик подбородка – все было каким-то маленьким и узким. Все, кроме моих глаз. Огромные, фиалкового цвета, они, казалось, занимали пол-лица. Но эти воспоминания слишком далекие; они как письмо, зачитанное до дыр, так что и слов уже не разобрать.

Легкий порыв воздуха, шелест ткани.

– Как только будешь готова, можешь открывать глаза, – говорит Люсьен.

Я задерживаю дыхание и прислушиваюсь к стуку своего сердца. Я справлюсь. Я не испугаюсь.

Я открываю глаза.

И оказываюсь в окружении трех одинаковых женщин. Одна смотрит прямо на меня, другие две стоят по обе стороны. Ее лицо не назовешь худым, разве что подбородок заострен. Щеки округлые, губы полные и слегка распахнуты от удивления. Черные волосы рассыпаны по плечам. Но ее глаза… они в точности такие, как я их помню.

Она незнакомка. И она – это я.

Я пытаюсь примирить эти две мысли, и, поднимая руку, чтобы коснуться своего лица, начинаю смеяться. Я ничего не могу с собой поделать. Девушка в зеркале повторяет мои движения, и почему-то я нахожу это забавным.

– Необычная реакция, – говорит Люсьен, – но это лучше, чем крик.

Я вздрагиваю.

– Некоторые девушки кричат?

Он поджимает губы.

– Что ж, у нас не так много времени. Давай готовиться. Пожалуйста, садись.

Он жестом указывает мне на кресло возле столика для макияжа. Я бросаю последний взгляд на незнакомку в зеркале, спускаюсь с подиума и присаживаюсь за туалетный столик. Здесь столько всяких тюбиков, кремов, пудры, и я ума не приложу, для чего все это нужно, и не многовато ли этого для одного человека. На маленькой полочке над столом стоят три фигурки песочных часов, все разных размеров и с песком разных цветов.

Люсьен опускает руки в тазик с душистой водой, потом обтирает их пушистым белым полотенцем. Очень осторожно, он переворачивает первые песочные часы, самые большие, с бледно-зеленым песком.

– Что ж, приступим, – говорит он.

Всякий раз, когда я представляла себе подготовительный процесс, мне казалось, что это единственная радость на Аукционе. Подумать только, кто-то будет делать тебе прическу, макияж и все такое – ну не здорово ли?

На самом деле это невероятно скучно.

Я не вижу ничего из того, что делает Люсьен, за исключением маникюра и полировки ногтей на ногах, или когда он покрывает меня с головы до ног мельчайшей серебряной пылью – для этого я должна раздеться, но, как только процедура заканчивается, я быстро накидываю пеньюар. По большей части, я просто сижу в кресле. Мне интересно, как дела у Рейвен, кто готовит ее. Должно быть, она уже закипает от злости.

– А где же другие подготовительные комнаты? – спрашиваю я, пока Люсьен наносит тонкий слой полупрозрачной пудры на мои шею и плечи.

– Все на этом этаже или этажом ниже, – отвечает он и хмурится, замечая какой-то изъян на ключице.

– А когда откроется Аукцион? – Я надеюсь, что мой вопрос звучит непринужденно.

– Он уже начался.

Для меня это как удар под дых. Я не знаю, как долго я была без сознания, и понятия не имею, сколько сейчас времени.

– И давно?

Люсьен смешивает какие-то порошки на маленькой палитре.

– Давно, – спокойно отвечает он.

Мои пальцы впиваются в кожаные подлокотники кресла, и я стараюсь не морщиться, но в голове бьется настойчивая мысль: Лили уже продана.

Лили ушла.

– Сейчас я буду работать с твоим лицом, – говорит Люсьен. – Постарайся не шевелиться. И закрой глаза.

Он словно делает мне маленький подарок – возможность закрыться от мира и побыть в темноте. Я думаю о своей матери, о Хэзел и Охре. Я вижу наш дом и маму, которая вяжет у огня. Охра на работе. Хэзел в школе. Интересно, нашла ли она мой лимон.

Я думаю о Рейвен, вспоминаю, как мы впервые встретились. Ей было тринадцать, и она уже год как находилась в Южных Воротах, но все проваливала экзамен по Заклинаниям (нарочно, как она потом призналась). Я училась первому Заклинанию, на цвет, и она была в моем классе. Я безуспешно пыталась превратить свой голубой кубик в желтый – обучение начинают с одного кубика, и ты не можешь перейти на другой уровень, пока не справишься с первым заданием. Я никак не могла понять, чего от меня хотят. И не представляла, как я должна изменить цвет. Рейвен помогла мне. Она научила меня управлять сознанием, видеть результат раньше, чем он будет достигнут, и это она держала для меня ведерко, когда я кашляла кровью. Она давала мне свой платок, чтобы остановить носовое кровотечение, и показывала, как надо ущипнуть горбинку носа, чтобы не текла кровь, подбадривала меня, уверяя, что скоро станет легче. У меня кружилась голова, и ломило все тело, но к концу дня мой кубик стал желтым.

Я не знаю, что Люсьен делает с моим лицом, и надеюсь только, что после всего этого смогу себя узнать. Слой за слоем он наносит краски и пудры на мои щеки, губы, глаза и брови, даже на уши. Особенно долго он колдует над моими глазами, используя мягкие порошки и холодные кремы и что-то толстое и твердое, как карандаш.

– Готово, – говорит он, наконец. – У тебя невероятное терпение, 197.

– Что дальше?

– Волосы.

Я смотрю на песочные часы. Крошечные струйки зеленого песка постепенно заполняют нижнюю колбу. Пальцы у Люсьена нежные и ловкие; горячими щипцами и паровыми бигуди он пытается укротить мои волосы. Хорошо бы не увидеть себя лысой после таких экзекуций. А может, мне и не придется смотреться в зеркало. Может, меня сразу отправят на Аукцион.

От этой мысли мне становится не по себе.

– Могу я задать тебе вопрос, 197? – тихо говорит Люсьен. Я злюсь оттого, что он называет меня по номеру.

– Конечно.

Пауза длится так долго, что я начинаю думать, не забыл ли он, о чем хотел спросить. Но вот, голосом чуть громче шепота, он произносит:

– Ты хочешь такую жизнь?

Я цепенею. Чутье подсказывает, что этот вопрос под запретом в Жемчужине, его не то что вслух, даже в мыслях задавать опасно. Кого волнует, чего хотят суррогаты? Но Люсьен спрашивает меня. И я думаю, что, возможно, ему было бы интересно узнать и мое имя.

– Нет, – шепчу я в ответ.

Он заканчивает укладку в тишине.

Вторые песочные часы меньшего размера и наполнены бледно-фиолетовым песком.

Я стою перед одним из трех шкафов, откуда Люсьен достает платья на вешалках, и я с трудом втискиваюсь в них. Он выбирает чересчур обтягивающие модели, объясняя это желанием «подчеркнуть мои изгибы». Некоторые наряды просто вопиющие – как, например, костюмы с крыльями или накладками в виде плавников. К счастью, Люсьен довольно быстро их отвергает.

– Определенно не твой стиль, – говорит он. Я не знаю, какой стиль мой, но рада, что хотя бы не такой.

Я примеряю платья из тяжелой парчи и вздыхаю с облегчением, когда Люсьен отвергает и их тоже – в них я чувствую себя глыбой весом в тонну. В гардеробе платья на любой вкус – с пышными юбками, короткими юбками, длинным рукавом, без рукавов, из шелка, дамаста, тафты, кружева, а разнообразие цветов и узоров просто поражает. Люсьен хмурит брови, пока я меряю одно платье за другим, и гора непригодного барахла растет все выше и выше. Бусины пота выступают на его лбу, и он поглядывает на песочные часы – фиолетовый песок почти заполнил нижнюю колбу. У нас совсем мало времени.

И вдруг он улыбается, а его взгляд заставляет меня насторожиться.

– Знаешь что? – говорит он, отбрасывая в сторону длинное платье из красного бархата. – Выбирай сама.

Я в недоумении.

– Что?

– Ты будешь выбирать. Просто поройся в шкафах и возьми то, что тебе понравится.

Я настолько ошеломлена, что даже не могу двинуться с места. Разве это не важно, в чем я предстану на Аукционе? Наверное, это влияет на мнение покупателей? И разве это не его работа?

Но тут я снова задаюсь вопросом, не хочет ли он опять сделать мне приятное, как это уже было, когда он разрешил закрыть глаза перед макияжем. Я помню, как Рейвен говорила вчера, что больше у нас никогда не будет возможности выбирать себе наряды. И вот Люсьен дарит мне еще один шанс.

– Хорошо, – говорю я и направляюсь прямиком ко второму шкафу. Я провожу рукой по вешалкам с платьями, оценивая качество ткани на ощупь. Чем дальше я продвигаюсь, тем проще становятся фасоны платьев.

Как только я прикасаюсь к одному из них, я понимаю, что это оно.

Платье из бледно-фиолетового муслина, и этот оттенок напоминает мне вчерашний восход солнца, когда небо еще не взорвалось буйством цвета. С завышенной талией, платье струится чистыми линиями вниз, ниспадая до самого пола. На нем нет никаких узоров. Оно даже не выглядит дорого.

И оно мне нравится.

Люсьен смеется, когда видит мой выбор.

– Примерь, – говорит он, и, когда я надеваю платье, он снова хохочет и хлопает в ладоши. – Кажется, это платье надевают впервые за всю историю Аукциона, – говорит он. – Но, дорогая, оно сидит на тебе как влитое.

5

– Что дальше? – спрашиваю я.

– Ты снова смотришься в зеркало, – отве– чает он.

Я сглатываю.

– Это обязательно?

Люсьен берет мою руку в свои ладони – кожа у него мягкая, как у ребенка.

– Да. Это обязательно. Ты видела себя прежнюю, а теперь должна принять себя такой, какой ты стала, и встретить новую жизнь и свое будущее. – Он как будто читает заготовленный сценарий, но что-то в его глазах противоречит его словам. Будто на самом деле он просит у меня прощения.

– Хорошо. – Мне удается выровнять дыхание, пока я подхожу к зеркалу. Смотрю под ноги, ступаю на подиум и на счет три поднимаю глаза.

Незнакомка в зеркале изменилась.

Я часто моргаю, пытаясь примирить ее с тем образом, что нарисовала для себя в голове – симпатичной девушки с пухлым лицом и большими глазами. Женщина, которую я вижу перед собой, потрясающе красивая. Щеки куда-то пропали, зато выделяются высокие скулы, брови выгнуты изящной аркой над сияющими глазами, подчеркнутыми насыщенным фиолетовым цветом с проблесками сирени и золота. Ее губы переливаются бледно-розовым блеском, волосы ниспадают на плечи густыми локонами, подхваченные изысканной заколкой в форме бабочки, инкрустированной аметистами. Кожа мерцает, и кажется, будто она светится изнутри. Цвет платья идеально вписывается в общую картину, а простой крой лишь подчеркивает женскую красоту.

– Что скажешь? – спрашивает Люсьен.

У меня нет слов.

Он делает шаг ближе, так что наши отражения в зеркале соприкасаются.

– Я хотел, чтобы ты все же осталась собой.

– Спасибо, – шепчу я.

Люсьен снимает с полки последние песочные часы – крошечные, с темно-красным песком.

– Это тебе, – говорит он. – В течение этого времени ты можешь делать все, что хочешь. Смотреть в зеркало. Петь. Медитировать. Только не испорти прическу и макияж.

– А ты что будешь делать?

Он бросает на меня печальный и сочувственный взгляд.

– Я должен оставить тебя, 197. Ратник проводит тебя в комнату ожидания, когда истечет твое время.

Мое сердце пропускает удар.

– Ты уходишь?

Люсьен кивает.

– Прошу прощения за беспорядок, – говорит он, оглядывая разбросанные платья и тюбики с краской на туалетном столике. – Слуги не могут начать уборку, пока ты здесь. – Он слегка улыбается. – Мне было приятно работать с тобой, 197.

Он переворачивает песочные часы и идет к двери.

– Люсьен, подожди.

Он останавливается. Я нервничаю и порываюсь закусить нижнюю губу, но вспоминаю его просьбу не портить макияж. Я не знаю, чего бы мне хотелось в эти последние минуты свободы. Но я точно знаю, что не хочу оставаться в одиночестве.

– Ты сказал… я могу делать все, что захочу?

Он кивает.

– Хорошо. Тогда я хочу поговорить с тобой. Я хочу, чтобы ты остался.

Поначалу он как будто не понимает меня. Но вот медленная улыбка расползается по его лицу.

– Надо же, – говорит он, приглаживая свой хохолок. – Такое со мной впервые.

Он садится на один из низких диванов, изящно закидывает ногу на ногу и жестом приглашает меня сесть рядом. Я улыбаюсь, впервые с тех пор, как проснулась в этой комнате.

– Ага, – говорит он, – вот чего не хватало. Теперь ты само совершенство.

Я присаживаюсь рядом с ним. В комнате так тихо, что я почти слышу, как струится песок в часах.

– О чем бы ты хотела поговорить? – спрашивает Люсьен.

– Не знаю, – признаюсь я. – Просто… мне не хотелось, чтобы ты уходил.

Выражение его лица смягчается.

– Когда придумаешь, о чем тебе хочется поговорить, дай мне знать. – Кончиками пальцев он поглаживает шелковистую ткань своего платья. Я снова обращаю внимание на его гладкую кожу.

– Сколько тебе лет? – спрашиваю я.

Он разражается смехом.

– О, дорогая, с этого нельзя начинать разговор. Иначе тебе здесь не выжить.

Я краснею, чувствуя, как пылают мои щеки.

– Извини. – Я так долго жила среди сверстниц и привыкла к тому, что никто не скрывает свой возраст.

Люсьен похлопывает меня по руке.

– Не переживай. Все равно ты держишься гораздо лучше, чем большинство других девушек, которых я готовил.

– И давно ты этим занимаешься?

– Девять лет. Но я работаю не на каждом Аукционе. Мой опыт и мастерство позволяют мне самому выбирать, с кем работать. – Он взмахивает ресницами.

– И ты выбрал меня?

– Да.

– Почему? – Я даже не догадываюсь, что могло заставить его сделать такой выбор. И разве он что-нибудь знает обо мне?

Я вижу, что он колеблется.

– Твои глаза, – говорит он.

Я потрясена.

– Ты меня видел?

– Нам раздают фотографии всех суррогатов, участвующих в Аукционе. Вместе с вашими параметрами, конечно. Иначе откуда бы у меня взялось три шкафа, набитых платьями твоего размера?

Я пытаюсь представить себе, как Люсьен перебирает кучу фотографий девушек, обозначенных только номерами лотов и размерами платья. Я себя чувствую полным ничтожеством.

Краем глаза поглядываю на часы – половина моего времени уже истекла.

– Ты боишься? – спрашивает он.

– Не знаю. – Слова приходят сами, и я понимаю, что они искренние. Я действительно не знаю, страшно ли мне. Я не уверена в том, что это можно назвать страхом. Я испытываю какое-то странное чувство, будто все это происходит не наяву и не со мной.

– В любом случае, – говорит Люсьен, – думаю, что у тебя все сложится хорошо.

Я не знаю, что на это сказать. Песок, струящийся в часах, как будто грохочет у меня в ушах.

– Что там снаружи? – спрашиваю я.

Но прежде чем Люсьен успевает ответить, последняя песчинка падает вниз. Щелкает замок в двери.

Время вышло.

– Лот 197. – Голос ратника низкий и глубокий. Массивная фигура заполняет весь дверной проем, красный мундир плотно облегает широкие плечи. На меня смотрят глаза, темные и бесстрастные. – Идем со мной.

У меня пересыхает во рту, и я прикладываю огромные усилия, чтобы встать. Люсьен тоже встает, и на какое-то мгновение загораживает от меня Ратника, украдкой сжимая мою руку. Но вот он ускользает прочь, невозмутимо спокойный.

До двери ровно девять шагов, и каждый кажется мне вечностью. Ратник быстро поворачивается и выходит за дверь; я заставляю себя следовать за ним.

Коридор застелен темно-розовым ковром, таким густым, что ни мои атласные шлепанцы, ни его сапоги не издают ни одного звука. Стены окрашены в лиловый цвет, и на них такие же светильники, как в моей подготовительной комнате. Мы идем по лабиринту коридоров, но все они пусты. Всюду тишина. Холодок ползет вверх по моей спине.

Ратник останавливается так резко, что я едва не врезаюсь в него. Дверь перед нами ничем не отличается от других – простая, деревянная, с медной ручкой. Он делает шаг назад и встает по стойке «смирно». Я хочу, чтобы он поговорил со мной. Подсказал, что я должна делать.

Я ступаю вперед и медленно открываю дверь.

Все гудит вокруг, как будто в воздухе носятся тысячи болотных мух.

Я вхожу, и гул стихает, но лишь на мгновение.

В глазах рябит от ярких цветов, и я не сразу догадываюсь, что передо мной девушки-суррогаты, а не куклы. Среди них выделяется симпатичная блондинка, она заметно выше других, и все благодаря прическе – ее волосы, завитые в кудри, высятся башней на голове. Розовое кружевное платье ниспадает бесконечно расширяющимися складками до самого пола, и отчего-то она напоминает мне торт-мороженое. Она болтает с надменной темнокожей брюнеткой с кошачьими чертами лица, чем-то похожей на львицу. На ней маскарадное платье без бретелек, с золоченым лифом, усыпанным разноцветными кисточками, которые переливаются радугой при малейшем движении. Ее волосы сплетены в многочисленные косички, украшенные серебром и золотом. Выглядит девушка очень эффектно. Она замечает, что я смотрю на нее, и, прищуриваясь, оглядывает меня с головы до ног.

Я отворачиваюсь, и мой взгляд падает на маленькую одинокую фигурку в дальнем углу комнаты. Но тут кто-то хватает меня за руку, и я подпрыгиваю от неожиданности.

– Наконец-то. – Голос Рейвен настолько знакомый и родной, что я сразу успокаиваюсь. – Я уже отчаялась тебя дождаться.

Я смотрю на нее, пытаясь привыкнуть к новому образу моей лучшей подруги. На ней длинное платье в стиле кимоно, но из более мягкой ткани и более соблазнительное. Оно расшито красно-золотистыми узорами, а завышенная талия подчеркивает выдающуюся длину ее ног. Глаза Рейвен густо подведены черным, так что их миндалевидная форма кажется еще более вытянутой. Ярко-красная помада в центре губ придает ее лицу такое выражение, будто она целуется; волосы гладко зачесаны назад и возвышаются над макушкой веером. В ушах у нее каплевидные серьги с рубинами в золотой оправе.

Я открываю рот, но не знаю, что сказать.

– Я знаю, что выгляжу по-идиотски, – говорит Рейвен.

Мне хочется смеяться и плакать одновременно. Она по-прежнему моя Рейвен.

– Ты выглядишь потрясающе, – говорю я. – Эти серьги, должно быть, стоят целое состояние.

– Не подумай, что мне их подарили. По крайней мере, ты все еще похожа на себя. Как тебе удалось убедить своего мастера сделать такое?

– Я ничего ему не говорила. Он сам все придумал.

Угольно-черные глаза Рейвен едва не выкатываются из орбит.

– Он? У тебя был мужчина?

Я и забыла, что эта новость может кого-то шокировать. Я уже не воспринимаю Люсьена как мужчину. Он просто… Люсьен.

– Он фрейлина, – объясняю я.

Рейвен смотрит на меня с недоверием. Выражение ее нового лица настороженное.

– И как он?

– Он был… – Я пытаюсь подобрать правильное слово. – Добрый. Он был очень добр ко мне. А что у тебя?

– Уф, мне попалась эта старуха, которая, вероятно, заведует всеми косметическими фабриками. Это было ужасно. – Рейвен содрогается. – Как бы то ни было, все позади.

– Ты давно здесь?

– Не знаю. Может, минут пять. Но девушек было гораздо меньше, чем сейчас.

– Значит, это последняя партия, – говорю я, оглядывая комнату.

– Да. Лоты от 190 до 200. Сливки Аукциона. – Рейвен трясет головой. – Честно говоря, мы все выглядим какими-то сумасшедшими. Ну, кроме тебя.

Внезапно распахивается дверь на противоположной стороне комнаты. На пороге стоит седовласый ратник.

– Лот 190, – объявляет он. – Лот 190.

Хрупкая девушка в серебристом чешуйчатом переливающемся платье проходит к двери. Ее голова кажется несоразмерно большой на фоне худеньких рук и плеч. Ратник кивает ей и поворачивается. Она следует за ним, и чешуйки на ее платье издают слабый звон.

Мы с Рейвен беремся за руки.

– Вот и все, – говорит она.

– Мы же будем видеться, – говорю я. – Обязательно будем видеться.

Дверь снова открывается. Другой ратник на этот раз.

– Лот 191. Лот 191.

Крупная девушка в платье из черного бархата и богато украшенном головном уборе следует за ним. Я так сильно сжимаю руку Рейвен, что самой становится больно.

Дверь открывается.

– Я никогда тебя не забуду, – говорит Рейвен. – Я никогда не забуду тебя, Вайолет.

– Лот 192. Лот 192.

Рейвен, с высоко поднятой головой, гордо идет через редеющую толпу девушек к двери.

И вот ее уже нет.

Я чувствую, что силы меня покидают, головокружение вызывает тошноту. Приходится снова напоминать себе о том, что надо восстановить дыхание.

Рейвен больше нет.

Меня трясет. Я ведь даже не попрощалась с ней. Почему я не сказала ей «прощай»?

– Она была твоей подругой?

Я вздрагиваю. Передо мной девушка, что стояла в одиночестве в дальнем углу. На вид ей не больше тринадцати. У нее огненно-рыжие волосы, тело худое и жилистое, и на ней, к моему великому удивлению, рваный сарафан. Она почти без макияжа, лишь щеки тронуты румянами, и на губах немного блеска. Она совсем крошка. И простушка. Но ее большие карие глаза полны сострадания.

– Да, – говорю я. – Это моя подруга.

Девушка кивает.

– Моя лучшая подруга тоже приехала сюда со мной. Но у нее лот 131. Я не видела ее с самого поезда.

– Ты из какого инкубатора?

– Из Северных Ворот. Мы приехали вместе, – говорит она, кивая на «торт-мороженое» и «львицу». – Но они не мои подруги.

– Я Вайолет, – говорю я.

Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

– А нам можно называть свои имена?

– О. Наверное, нет. – Я вздыхаю.

Девушка закусывает губу.

– Я Далия, – говорит она и застенчиво улыбается. – Я думаю, что ты здесь самая красивая. А твои глаза – это просто чудо. Должно быть, тебе попался очень хороший мастер.

– Да, мне повезло. А тебе? – Глядя на нее, трудно поверить, что она побывала в руках стилиста.

– Она хотела, чтобы я выглядела жалкой. Так она сказала. Чтобы заинтриговать покупателей. – Далия нервно покусывает ноготь на большом пальце.

Дверь снова открывается. Забирают лот 193. Через несколько секунд уходит лот 194.

Нас остается шестеро. Комната все больше напоминает глухую пещеру. Люстра из цветного хрусталя наполняет ее розоватым светом. Мебели нет. На полу лежит темно-розовый ковер, стены лиловые. У меня такое чувство, будто я нахожусь внутри гигантской пасти.

– Тебе страшно? – тихо спрашивает Далия.

Теперь, когда все так близко, смутные ощущения, в которых я никак не могла разобраться в подготовительной комнате, сгущаются в одном слове. Страх. Он пронизывает мои легкие, впивается когтями в живот, закрадывается в черепную коробку. Я чувствую его инородное тело. У меня чешутся ладони, бисеринки пота выступают в подмышках.

– Да, – отвечаю я.

– Мне тоже. – Далия грызет ноготь указательного пальца. Я замечаю, что у нее изгрызены все ногти, до мяса.

– Какой у тебя номер лота? – спрашиваю я.

Она замирает.

– А у тебя?

– 197.

Она чешет нос и смотрит под ноги.

– 200, – бормочет она.

Пока я пытаюсь осознать, что эта крошечная оборванка – самый желанный суррогат, дверь снова распахивается.

Время как будто ускоряет свой бег. Я смотрю, как одна за другой покидают комнату суррогаты 195 и 196, и мне кажется, что все происходит слишком быстро. Разве не длиннее были интервалы между предыдущими девушками? И вот снова открывается дверь, и ратник с темными глазами, который привел меня в эту комнату, выкрикивает мой номер, но я как будто приросла к полу.

Далия подталкивает меня локтем.

– Ты должна идти, Вайолет.

«Львица» ухмыляется и шепчет что-то на ухо своей подружке. Обе хихикают.

– Рада была с тобой познакомиться, Далия, – говорю я. И заставляю свои ноги сделать один шаг, потом другой и третий, пока надо мной не нависает фигура ратника. Наши глаза встречаются, кончики моих пальцев дрожат, страх и предчувствие стягиваются тугим узлом в затылке. Не говоря ни слова, он отвешивает мне поклон, поворачивается, и я следую за ним в неизвестность.

6

Дверь закрывается за мной автоматически, и на одно ужасное мгновение я погружаюсь в кромешную тьму.

Но вот я слышу какой-то гул и замечаю, что узкий коридор подсвечен с обеих сторон маленькими напольными лампами. Их желтовато-зеленый свет указывает мне путь, но не раскрывает куда. Темная фигура ратника маячит передо мной, его поступь уверенная и твердая. С каждым шагом мне все труднее дышать, и кажется, что невидимые стены смыкаются вокруг меня. Я слышу голос Люсьена, уверяющий, что все будет хорошо, и прощальные слова Рейвен о том, что она никогда меня не забудет. Я цепляюсь за них, как за талисманы, и пытаюсь побороть страх.

Коридор поворачивает налево. И вдруг световая дорожка обрывается, и ратник останавливается. Тишина.

– Где мы? – спрашиваю я. Мой голос тихий и слабый.

Долгие десять секунд тянется пауза, но вот ратник, словно повинуясь неведомой команде, поворачивается ко мне.

– Я благодарю вас, лот 197, за вашу службу королевскому двору. Ваше место обозначено. Дальше вы следуете в одиночку. – Он низко кланяется и отступает в сторону, пропуская меня вперед.

Овальная золотая дверь, на которой выгравированы гербы королевских фамилий, озаряется светом. Я понятия не имею, что за ней кроется, и меня вдруг охватывает такая паника, что я близка к обмороку. Но Рейвен прошла через эту дверь. И Лили тоже.

Дрожащими руками я ощупываю металлический узор. Дверь, словно ждавшая моего прикосновения, распахивается, и мне в глаза бьет яркий свет.

– И далее, уважаемые дамы, лот 197. Лот 197, пожалуйста, займите свое место.

Голос вежливый, почти приятный, но мне трудно сосредоточиться на том, что он говорит.

Я стою в амфитеатре, ряды поднимаются по спирали вверх, но кресел как таковых нет. Это ложи, в них сплошь шезлонги, диваны, одно место выглядит как трон. В зале только женщины, их взоры устремлены на меня. Одеты они экстравагантно, таких нарядов я не видела даже в шкафах подготовительной комнаты. Красочный атлас, нежный шелк, невесомые кружева, перья, кринолины, парча, расшитая драгоценными камнями, – на фоне такой утонченной роскоши куклы из зала ожидания выглядят замарашками. Эти женщины – шедевры, живые скульптуры элегантности и благородства.

– Лот 197, пожалуйста, займите ваше место, – повторяет голос. Теперь я вижу его, мужчину в смокинге, слева от меня за деревянной кафедрой. Он очень высокий, его темные волосы гладко зачесаны назад. Наши глаза встречаются, и он склоняет голову.

Я замечаю серебряный крест в середине круговой сцены. У меня дрожат коленки, когда я подхожу к нему, и этот путь кажется мне самым долгим за сегодняшний день. Я слышу шелест шепота, который проносится по рядам, словно легкий ветерок. Аукционист ждет, пока я доберусь до креста. Затем он достает из глубин кафедры белую свечу и помещает ее в латунный подсвечник. Его взгляд скользит по амфитеатру, прежде чем он чиркает спичкой и зажигает свечу. Пламя загорается ярко-голубым.

– Лот 197, дамы. Шестнадцать лет, рост один метр семьдесят сантиметров, вес шестьдесят килограммов. Необычный цвет глаз, как вы можете видеть. Четыре года обучения, баллы 9.6 на первом Заклинании, 9.4 на втором, и впечатляющие 10.0 на третьем. Выдающиеся навыки игры на струнных инструментах, особенно на виолончели.

Пугающе странно слышать о себе такое; сухая статистика, музыкальный инструмент и ничего более.

– Стартовая цена пятьсот тысяч диамантов. Я уже слышу пятьсот тысяч?

Женщина в голубом шелковом платье, с массивным бриллиантовым колье на шее, поднимает серебряное перо.

– Пятьсот тысяч от леди Перо, слышу ли я пятьсот пятьдесят тысяч?

Темнокожая женщина поднимает одной рукой крошечные бронзовые весы, потягивая шампанское из хрустального бокала, который держит в другой руке.

– Пятьсот пятьдесят тысяч. Я слышу шестьсот?

Торги продолжаются. Моя стоимость поднимается до семисот, восьмисот и, наконец, до девятисот тысяч диамантов. Мой мозг с трудом переваривает такую сумму. Я не могу дышать – мои легкие как будто зажаты в тиски. Женщины не подают голоса, они просто поднимают какой-то предмет, символизирующий их Дом; многие мне не знакомы, и аукционист не всегда называет их титулы. Вдруг ловлю себя на мысли, что недостаточно прилежно изучала культуру и традиции королевского двора.

– Девятьсот пятьдесят тысяч, или я слышу один миллион?

Молодая женщина, сидящая на троне, поднимает крошечный скипетр, увенчанный алмазом величиной с куриное яйцо. Я чувствую, как по залу проносится дружный вздох, и замечаю, что аукционист поглядывает на свечу. Она сгорела наполовину.

– Один миллион диамантов от Ее королевской милости Курфюрстины. Я слышу один миллион пять тысяч?

Курфюрстина. Я в изумлении от того, как молодо она выглядит, даже моложе, чем на фотографиях, почти как ребенок, нарядившийся взрослым. На ней платье с рукавами-фонариками и широкой парчовой юбкой, губы накрашены ярко-красной помадой. Я пытаюсь угадать, осталось ли в ней что-то от банковского прошлого, но она выглядит так же изысканно, как все другие женщины в этом зале.

Мое внимание привлекает дама в верхнем ряду, которая смотрит на Курфюрстину – ее миндалевидные глаза напоминают мне Рейвен.

– Один миллион пять тысяч от графини дома Роз, – кричит аукционист, и я выныриваю из своих грез. Пожилая женщина в шезлонге поднимает золотую розу. На нее сурово взирает грузная женщина, что сидит чуть поодаль. Нет, пожалуй, не грузная, а мясистая, так будет правильнее. Ее туша втиснута в черное атласное платье, рыхлые руки обнажены. Лицо у нее пухлое, а глаза… жестокие. По-другому я не могу их описать.

– Кажется, я слышу два миллиона? – вопрошает аукционист.

Тотчас взмывает вверх алмазный скипетр. За ним роза. Опять скипетр. Мое сердце едва не выпрыгивает из груди, кровь ревет в ушах. Неужели меня продадут Курфюрстине? Глупо, что я никогда не задумывалась об этом, полагая, что ей приглянется Лот 200. Зачем брать четвертый номер, когда можно взять первый? Пламя свечи опускается все ниже, разгораясь ярче, и молочный воск стекает по бронзовому подсвечнику. Ставки растут, моя стоимость взлетает до пяти миллионов диамантов – невообразимая сумма. Уже очевидно, что я стану суррогатной матерью для ребенка Курфюрстины или графини дома Роз – все остальные женщины перестали торговаться. Я задыхаюсь и борюсь с желанием закусить нижнюю губу.

И вот финал.

– Я слышу шесть миллионов диамантов? Шесть миллионов?

Женщина с глазами Рейвен поднимает крошечное голубое зеркало.

Свеча гаснет.

– Продано! – вопит аукционист, и мои мышцы превращаются в желе. – Продано за шесть миллионов диамантов. Герцогине дома Озера.

Продано.

Слово крутится в голове, но его смысл до меня никак не доходит.

Я продана.

В какой-то миг я перехватываю взгляд темных глаз женщины, которая меня купила: герцогини дома Озера. И вдруг проваливаюсь сквозь пол.

Платформа с крестом опускается вниз, под сцену, покидая Аукцион. На этот раз я рада темноте. Так мне спокойнее. Я смотрю вверх и вижу другую платформу, закрывающую круговое пространство, где только что стояла я. И, прежде чем она полностью встает на место, слышу голос аукциониста.

– И далее, уважаемые дамы, у нас лот 198. – Мне интересно, кто из девушек выходит на сцену – «львица» или «торт-мороженое». – Лот 198, пожалуйста, займите свое место.

Аукцион продолжается.

– Лот 197?

Я испуганно вздрагиваю, сознавая, что пол подо мной уже не опускается. И вокруг меня не кромешная тьма, а полумрак. Я в пустой комнате с бетонными стенами, круглой, как и амфитеатр наверху. В комнату выходит множество дверей.

– Лот 197? – Женщина в простом сером платье хмурится, глядя на меня. В руках у нее планшет, и она бегло просматривает лист записи.

Я не уверена, что могу сейчас говорить, поэтому киваю головой.

Женщина сухо кивает в ответ.

– Герцогиня дома Озера. Сюда.

Она открывает одну из дверей, и я следую за ней по узкому коридору. Здесь нет никаких фонариков – свет исходит от мерцающих факелов, закрепленных высоко на стенах. Их пламя отбрасывает зловещие тени, и это так не похоже на теплую атмосферу в моей подготовительной комнате.

Коридор упирается в деревянную дверь, и женщина открывает ее. Следом за ней я захожу в другую комнату – небольшую, с куполообразным потолком и стенами из восьмиугольных камней, чем-то напоминающую улей. В камине горит огонь, отбрасывая тусклый свет на грубо сколоченный стол и стул. На столе сверток из черного сукна. Больше в комнате ничего нет.

– Садись, – говорит женщина. Как только я опускаюсь на стул, мое тело начинает дрожать, и я, обхватывая голову руками, глубоко дышу ртом.

Я продана. Я – собственность. Я больше никогда не увижу свою семью, Южные Ворота, Болото.

– Ладно, ладно, – механическим голосом произносит женщина. – Все в порядке.

Но я-то знаю, что это далеко не так. Никогда в жизни мне еще не было так плохо. Я прижимаю ладони к глазам, уже не думая о том, что могу испортить макияж Люсьена. Я хочу домой.

Холодные руки смыкаются вокруг моих запястий.

– Послушай меня. – Голос женщины совсем другой, почти нежный, и я открываю глаза. Она стоит на коленях передо мной, ее лицо совсем близко. – Согласна я с этим или нет, не имеет значения, понимаешь? Не я устанавливаю здесь правила. Но королевский двор требует, чтобы никто из суррогатов не видел дорогу в Аукционный дом. – Мне становится не по себе, когда она поднимается и разворачивает сверток, в котором лежат голубая ампула и шприц. – Сразу предупреждаю, это не причинит тебе вреда. Есть два варианта, как мы это сделаем: простой и сложный. Я знаю, по дороге сюда вам не предлагали выбора. Проще всего, если ты сама позволишь мне ввести снотворное. Если захочешь по-другому, я нажимаю кнопку, сюда заходят четверо ратников и держат тебя, пока я делаю укол. Ты понимаешь?

Я сглатываю комок желчи, что поднимается в горле, и киваю.

– Итак, что ты выбираешь?

Полагаю, я должна быть счастлива, что у меня есть выбор.

– Если вы не возражаете, я согласна на легкий путь.

Улыбка играет в уголках ее губ. Она наполняет шприц голубой жидкостью из ампулы, затем поворачивает мою руку так, чтобы найти вену в локтевом сгибе. Я вздрагиваю, когда игла пронзает кожу. Хотя уколы были частью жизни в Южных Воротах, я так и не привыкла к ним.

– Ты умная девочка. Может быть, тебе хватит ума, чтобы выжить в этом месте.

Ее слова звучат зловеще, но голубая жидкость уже бежит по моим венам, и ноги наливаются тяжестью, веки опускаются, и, прежде чем я успеваю спросить ее, что она имеет в виду, темнота обволакивает меня, и я проваливаюсь в глубокий сон.

7

– Она просыпается. Сходи за Ее светлостью.

Я слышу шаги, дверь открывается и закрывается, но словно где-то вдалеке. Я шевелю головой, и она проваливается еще глубже во что-то очень мягкое. Мне на редкость уютно и тепло. Когда я открываю глаза, поначалу вижу лишь туманное желтое свечение.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает голос. Он звучит будто из туннеля. Я моргаю и тру глаза, и картинка перед глазами становится четче. Во мне вспыхивает надежда, когда я вижу длинное белое платье с высоким кружевным воротником и хохолком на макушке. Но это не Люсьен. Эта фрейлина – женщина, немолодая, глаза у нее ясные и проницательные, а хохолок на голове ярко-рыжий. Странно видеть женщину с бритой головой. На талии у нее тонкий кожаный ремешок, с него свисает кольцо с ключами.

– Где я? – спрашиваю я полусонным голосом, пытаясь сесть.

– В своей новой спальне, разумеется.

Думаю, что она, должно быть, шутит. Комната просто огромная. Стены, залитые теплым светом, оклеены бледно-зелеными обоями, мебель обита тканью также в оттенках зеленого и золотистого. Я вижу комоды, шкаф, туалетный столик, мягкие кресла со скамеечками для ног, диван, столик для завтрака и большой камин. Темно-зеленые шторы с золотистыми подхватами закрывают окна и совсем не пропускают свет, поэтому я не могу сказать, день сейчас или ночь.

Комната гораздо красивее всего, что я могла себе представить даже в самых смелых мечтах. И эта женщина сказала, что для меня. Не могу сдержаться и глупо хихикаю.

Фрейлина улыбается, и в уголках ее глаз собираются морщинки.

– Добро пожаловать во дворец дома Озера.

– Это все для меня? – Я всегда думала, что в новом доме меня ждет такая же аскетичная обстановка, как в моей комнатке в Южных Воротах.

– И не только это. В твоих личных покоях есть туалетная комната, чайная, гостиная и гардеробная.

– Вы хотите сказать, что есть еще комнаты?

Она смотрит на меня снисходительным взглядом.

– Деточка, тебя купила герцогиня дома Озера, а не какая-нибудь семья торговцев.

Я пытаюсь вспомнить, что мне известно о герцогине дома Озера. Она принадлежит к одному из четырех родов-основателей города, но я почему-то всегда путаю двух герцогинь и двух графинь. Сотни лет назад, когда еще не было ни Жемчужины, ни Болота, ни Фермы, этот остров был разделен на два города: одним правили герцогини, другим – графини, и эти города вечно воевали друг против друга. Со временем была достигнута договоренность, и дочь герцогини вышла замуж за сына графини, которые и стали первыми Курфюрстом и Курфюрстиной. Два города объединились, и так возник Одинокий город, поделенный на пять округов с Жемчужиной в центре.

Кажется, Лили недавно упоминала о герцогине дома Озера в связи с каким-то скандалом, но я никогда не интересовалась сплетнями. Теперь я жалею об этом – надо было не закатывать глаза, а найти время и послушать Лили. Я была настолько настроена против королевских семей, что никогда даже не задумывалась о том, что в жизни с ними могут быть свои хорошие стороны. Но сейчас, когда я оглядываю свою комнату, мне впервые приходит в голову, что, возможно, в Жемчужине не так уж и плохо.

– Давай-ка поднимайся, – говорит фрейлина. – Сейчас придет Ее светлость.

Бабочки порхают у меня в животе.

Моя кровать просто необъятная, и выбираться с нее приходится буквально ползком. У меня вдруг возникает детское желание попрыгать на матрасе, но присутствие фрейлины сдерживает. Бархатистое изумрудное покрывало ласкает мои руки и колени, и, подползая к краю кровати, я откидываю прозрачный балдахин. Когда мои босые ноги тонут в густом ворсе ковра, я замечаю, что меня переодели. На мне белая шелковая ночная сорочка, но не такая, как в Южных Воротах, а расшитая зелеными и золотыми нитями. Фрейлина держит наготове пеньюар изумрудного цвета, и я проскальзываю в него. Теперь я гармонирую с цветом комнаты.

Моей комнаты.

Сердце трепещет от радостного волнения.

– Спасибо, – говорю я. – Как вас зовут?

– Кора, – отвечает она.

– А я…

– Ты – суррогат дома Озера, – перебивает меня Кора. – Вот и все.

Похоже, Люсьен не единственный, кому запрещено знать мое имя. Мне так и хочется выпалить его назло всем.

– Ты голодна? – спрашивает Кора, и я тотчас отвлекаюсь от своих мыслей, поскольку только теперь, когда она спросила, понимаю, что умираю с голоду. Она ведет меня к столику для завтрака, где уже выставлены большая тарелка с зеленым виноградом, треугольником мягкого сыра, несколькими кусочками хлеба и хрустальный стакан с водой. Я запихиваю в себя терпкие виноградины, щедро намазываю хлеб сыром и запиваю все это холодной водой.

– Как долго я спала? – спрашиваю я, глотая воду. Кора берет с туалетного столика расческу и начинает приводить в порядок мои кудри. – О, я сама могу это сделать.

Я тянусь к расческе, но она отталкивает мою руку.

– Ешь. Скоро придет герцогиня. Тебе понадобятся силы.

Чувство голода почему-то сразу пропадает. Я делаю глоток воды и отодвигаю тарелку.

– И, отвечая на твой вопрос, – говорит Кора. – Ты спала с тех пор, как покинула Аукцион. Сейчас шесть часов вечера.

Я не знаю, в котором часу покинула Аукцион, но, похоже, я проспала целый день.

– Ты поела? – спрашивает она.

– Да, – говорю я и добавляю: – Спасибо.

Кора выводит меня на середину комнаты; связка ключей бряцает на поясе при каждом ее шаге. Передо мной три двери – одна слева, две справа, и все они ведут, как я догадываюсь, в мои «покои».

– Когда придет герцогиня, держи глаза долу, если не будет других указаний. Обращайся к ней только: «моя госпожа». Это очень важно, ты понимаешь? – Я киваю. – Ее настроение непредсказуемо, поэтому советую больше помалкивать, хотя бы первое время.

Я слышу стук каблучков по полированному полу, и у меня перехватывает дыхание. Кора поспешно кладет расческу обратно на туалетный столик и встает позади меня.

Цоканье смолкает. Распахивается дверь справа от меня. Мужской голос объявляет:

– Ее королевская светлость, герцогиня дома Озера.

В сопровождении шестерых ратников герцогиня заходит в комнату. Я с нескрываемым изумлением разглядываю ее платье, расшитое серебром и жемчугом, забывая о том, что мне положено смотреть вниз. Спохватившись, опускаю взгляд на пальцы своих ног, каждый ноготок отполирован до блеска Люсьеном.

Хотя ее каблуки утопают в пушистом ковре, я чувствую, что герцогиня приближается ко мне, и вот уже вижу вышитый подол ее платья. Она останавливается. По коже бегут мурашки, и я пытаюсь побороть в себе желание поднять глаза. Рука тянется ко мне, и тонкий, но сильный палец приподнимает мой подбородок. Герцогиня смотрит мне в лицо.

Глаза Рейвен. Такой же миндалевидной формы. Да и кожа у нее карамельно-медового оттенка, как у Рейвен, хотя, может быть, чуть светлее. Но, пока она изучает меня, я вижу, что ее глаза совсем не такие, как у Рейвен – в них нет ни тепла, ни смешинки. Они жесткие и холодные, и всякое сходство с моей лучшей подругой в лице этой незнакомой женщины тает.

Она ниже меня ростом, ее черные волосы взбиты в высокую прическу и усыпаны бриллиантами. Она молчит. Ее оценивающий взгляд скользит по моей фигуре. Она двигается медленно, обходя меня по кругу, и я стараюсь не дергаться, хотя это очень трудно. Я вся как сжатая пружина и не знаю, хватит ли мне выдержки.

Она снова оказывается передо мной и долго смотрит мне в глаза.

А потом наотмашь бьет меня по лицу.

Боль такая, что искры сыплются из глаз. Я вскрикиваю и прижимаю ладонь к скуле, чувствуя, как горит кожа. Слезы затуманивают взгляд. Еще никто и никогда не поднимал на меня руку.

На мгновение я представляю, что даю ей сдачи. Моя свободная рука даже сжимается в кулак. Но у нее за спиной маячит свора ратников, и мне остается лишь смотреть ей в глаза, сжимая зубы так сильно, что сводит челюсть.

Герцогиня улыбается – тепло, что выглядит, по меньшей мере, странно после такой оплеухи.

– Мне бы очень не хотелось делать это впредь, – мурлычет она бархатным голосом. – Поэтому я надеюсь, что ты запомнишь, каково это.

Она усаживается в кресло. Ее тело так грациозно. Я не видела никого, кто бы двигался с такой элегантностью. Ратники обступают ее со всех сторон красным веером. Я замечаю, что у каждого на кителе приколот крошечный синий круг, перечеркнутый двумя трезубцами.

– Да, – бормочет герцогиня себе под нос. – Думаю, ты именно то, что я искала. Как, по-твоему, Кора?

– Время покажет, моя госпожа, – уклончиво отвечает Кора.

– Да… – Герцогиня проводит ухоженным пальцем по щеке. – Я ждала тебя, – говорит она, не сводя с меня темных глаз. – Целых девятнадцать лет. Ты появилась как нельзя более вовремя.

Я понятия не имею, о чем она говорит, и рада, что могу просто молчать.

– Мне сказали, что ты играешь на виолончели, – продолжает она.

Я все молчу, и ее лицо каменеет, поэтому я спешно выдавливаю из себя:

– Д-да. – Еле слышный вздох Коры напоминает мне, что нужно добавить: – Моя госпожа. – Эти слова оставляют горечь во рту. Моя щека пульсирует.

Теплая улыбка возвращается, и герцогиня изящно поднимается с кресла.

– Через час жду тебя за ужином. Моя личная фрейлина проследит за тем, чтобы ты была правильно одета. Не так ли, Кора?

– Да, моя госпожа, – отвечает Кора.

Шурша юбками, герцогиня идет к двери и останавливается у порога.

– У тебя действительно необыкновенные глаза, – говорит она. В ее лице какой-то проблеск, непонятный мне. Может быть, надежды? Но вот она уходит, ратники послушно следуют за ней.

Я чувствую, что у меня подкашиваются ноги, и в глазах снова щиплет от слез. Левая щека горит. Слегка пошатываясь, я делаю шаг, и сильные руки Коры подхватывают меня под локоть.

– Все хорошо, – говорит она.

Она ведет меня к одному из диванов и садится рядом со мной.

– Давай я взгляну, – говорит она, поворачивая к себе мое лицо. – Ничего страшного, справимся ледяной мазью.

Я смотрю на массивные люстры из кристаллов и изумрудов, переливающихся в лучах мягкого света. И эта красивая комната вдруг кажется мне холодной и враждебной.

Открывается дверь, и я слышу голос Коры.

– Подожди в гардеробной.

Я не знаю, к кому она обращается, и у меня даже нет сил посмотреть. Хлопают другие двери. Кора возвращается, у нее в руках светло-голубая баночка. Она откручивает крышку и наносит мазь на мою ноющую щеку. Снадобье приносит мгновенное облегчение, охлаждая кожу и притупляя боль в глазнице.

– Спасибо, – бормочу я.

– Ты очень хорошо держалась, – тихо произносит Кора.

– Почему она меня ударила? – спрашиваю я. Мой голос срывается, и слеза стекает вниз по щеке.

Кора нежно гладит мою здоровую щеку, вытирая слезы большим пальцем.

– Это не Болото, детка. Не я устанавливаю здесь порядки. Но правила есть правила. Теперь ты ее собственность. – Кора поджимает губы. – На самом деле она неплохая хозяйка. Бывает и хуже, поверь мне. Но ты сильная. Я это вижу. Ты справишься. – В ее глазах как будто поблескивают слезы, и она хмурит брови. – У тебя все будет хорошо… – Она лучезарно улыбается и встает, протягивая мне руку. – Может, начнем подготовку к ужину?

Я беру ее за руку, и она помогает мне подняться, но во мне уже поселился страх. Мне не понравилось выражение ее лица, когда она сказала, что все будет хорошо.

Моя туалетная комната вполовину меньше спальни, но все равно огромная.

Умывальник и унитаз сделаны из темно-синего камня, медная ванна на когтистых лапах занимает почти всю стену. Пушистые голубые полотенца висят на медных крючках, а под ногами у меня плюшевый коврик в ярко-синюю и голубую, цвета барвинка, полоску. Я не вижу крана в ванне, но, к моему удивлению и радости, Кора поднимает рычаг, и с потолка извергается настоящий водопад.

Завороженная зрелищем, я протягиваю руку, и горячая вода струится сквозь мои пальцы. Кора улыбается.

– Ты раньше никогда не принимала душ?

Я качаю головой.

– Только ванну.

– Что ж, можешь побаловать себя. Только не увлекайся. У нас не так много времени, всего час. – Она усаживается в мягкое голубое кресло в углу ванной.

– А ты… – Я сильнее запахиваю пеньюар. – Ты останешься здесь?

– Не смущайся, детка. Нет ничего такого, чем меня можно было бы удивить. – Видя, что я не двигаюсь с места, она вздыхает и прикрывает глаза рукой. – Когда встанешь под душ, задерни шторку.

Я раздеваюсь и ступаю в ванну. Пар обволакивает мою кожу, распрямляя остатки кудрей, завитых Люсьеном. Я задергиваю занавеску, такую же полосатую, в тон коврика. И подставляю свое тело водопаду.

Я в эйфории.

Вода льется на голову, попадает в рот, струится по моим плечам, расслабляя мышцы спины и ног. Я невольно вздыхаю.

Слышно, как смеется Кора за занавеской.

– Нравится?

Я снова и снова прочесываю пальцами пряди волос, с наслаждением растираю кожу головы. Медная полочка уставлена мылом, лосьонами и шампунями, и не могу удержаться от того, чтобы не испробовать их все, и постепенно комнату наполняют ароматы лаванды, фрезии, розовой воды, мяты и арбуза.

– Ну, все, довольно, – говорит Кора, хотя я могла бы стоять под этим душем весь вечер. Герцогиня и ее пощечина теперь уже далекие воспоминания.

– Как это выключить? – спрашиваю я.

– Просто потяни рычаг вниз.

Водопад останавливается так же быстро, как и начался, и меня бьет дрожь. Из-за занавески мне протягивают полотенце. Я быстро вытираюсь, кутаюсь в полотенце и отдергиваю занавеску. У Коры в руках полотенце поменьше, которым она накрывает мои мокрые волосы. Я следую за ней в гардеробную. Стены обиты шелками сливочных и персиковых оттенков; здесь такое же трехстворчатое зеркало, как в моей подготовительной комнате, и туалетный столик с косметикой.

У столика меня ждет девушка, примерно моего возраста, в таком же платье, как у Коры, с высоким кружевным воротником, но голова у нее не обрита и хохолка тоже нет – ее крашеные волосы цвета меди уложены в пучок на макушке. Вместо связки ключей у нее на поясе черная прямоугольная пластинка на тонкой золотой цепочке. Она держит в руках платье, похожее по стилю на то, в котором я была на Аукционе, но сшитое из более тонкой, слегка мерцающей ткани.

– Это Аннабель, – говорит Кора, и девушка делает реверанс. – Она будет твоей фрейлиной.

– О. – Я и не думала, что мне полагается фрейлина. – Здравствуй.

Аннабель заливается румянцем, но не произносит ни слова.

Кора усаживает меня за туалетный столик, и Аннабель вешает платье возле зеркала. Затем они обе берутся за работу – расчесывают мои мокрые волосы, с пудрами, кремами и блесками колдуют над моим лицом, придают ногтям еще более совершенный овал. Аннабель все время молчит, а Кора открывает рот, только чтобы дать ей какие-то наставления.

Я наблюдаю за девушкой в зеркале, и она выглядит куда более миниатюрной и юной, чем мне запомнилось.

8

– Пора идти, – говорит Кора.

Аннабель втирает капельку душистого масла в мои запястья и поправляет волосы, рассыпанные по плечам.

– Спасибо, – говорю я, и она застенчиво улыбается.

Кора провожает меня в обеденный зал. Мы спускаемся по небольшой лестнице к двери, которая открывается в коридор, украшенный картинами из цветов. Сворачивая, мы попадаем в галерею с портретами в массивных золотых рамах – мне кажется, что они провожают меня взглядами, – а затем снова спускаемся по лестнице с простым ковровым покрытием. Мы проходим мимо зала с мраморными статуями, но я не успеваю их рассмотреть, потому что мое внимание отвлекается на холл со стеклянным потолком и искрящимся фонтаном в центре. Из холла мы попадаем в другой коридор. Я уже готова спросить у Коры, долго ли нам еще идти, когда она останавливается у двери с серебряной ручкой.

Она в последний раз окидывает меня оценивающим взглядом, разглаживает несуществующие морщинки на моем платье, после чего пропускает меня в небольшой кабинет, похожий на библиотеку. В камине потрескивает огонь. Герцогиня сидит в кресле перед камином, потягивая янтарный напиток из хрустального бокала. На ней бледно-голубое платье из мерцающей ткани, и кажется, будто дрожит вода, вплетенная в шелк. Когда я вхожу, она поднимает глаза и улыбается.

– Добрый вечер.

– Добрый вечер, моя госпожа.

Она встает и подходит ко мне. Я инстинктивно напрягаюсь. Ее улыбка становится шире.

– Нет, я не ударю тебя снова. – Она протягивает руку и проводит пальцем по моей щеке. Ее кисть прохладная и сухая. Я снова замечаю странное выражение ее лица, в котором сквозит надежда. – По прошлому опыту я знаю, что лучше начинать с кнута, а не с пряника. Мне ведь не нужен еще один Гарнет, верно, Кора?

– Верно, моя госпожа, – подтверждает Кора.

– Я тогда была рабой моды, – произносит герцогиня со вздохом. – Больше я такой ошибки не повторю.

Открывается другая дверь, и входит старик в полосатых брюках и черном фраке. Я слышу тихий гул голосов, доносящийся из комнаты за его спиной.

– Все ваши гости здесь, моя госпожа, – говорит он сиплым голосом. – Курфюрстина наконец пожаловала.

– Спасибо, Джеймс, – говорит герцогиня. – Я скоро выйду к ним.

Старик снова кланяется и закрывает за собой дверь.

– Этот ужин – дань традиции. – Герцогиня поворачивается ко мне. – В этот вечер такие ужины устраивают во всех домах Жемчужины и Банка. Для самых близких друзей, – ее рот кривится, когда она произносит эти слова, – и вновь приобретенных суррогатов. Так что мы можем увидеть, кто кого купил. – Она делает паузу и проходит мимо меня, чтобы поставить бокал на низкий столик. Когда она поворачивается, ее глаза полыхают черным огнем. – Тебе запрещено разговаривать. Ты не можешь съесть больше от каждого блюда, чем я. И ты не должна общаться с другими суррогатами. Это понятно?

Я сглатываю.

– Да, моя госпожа.

Неестественно теплая улыбка возвращается на ее лицо.

– Хорошо. Докажи, что тебе можно доверять, и будешь вознаграждена. Нарушишь любое из этих правил, и я буду очень разочарована. Не думаю, что тебе захочется стать жертвой моего разочарования.

Холодок пробегает по моей коже, так что даже волоски на руках встают дыбом.

– А теперь, – радостно объявляет герцогиня, – поприветствуем наших гостей.

Кора открывает дверь, за которой исчез старик Джеймс, и я следую за герцогиней в столовую.

Огромный зал, похожий на пещеру, утопает в свечах. Они расставлены повсюду, а под потолком полыхает огнями и сочится воском массивная люстра. Канделябры стоят рядами и на дубовом обеденном столе. Свет отражается от стен, оклеенных темно-бордовыми обоями, и мебели из темного дерева, отполированной до ярчайшего блеска. Витиеватые цветочные композиции, разбросанные между свечами, выделяют легкий, приятный аромат. Но все это я замечаю только боковым зрением. Мое внимание приковано к лицу Рейвен.

Рейвен!

Невероятным усилием воли я сдерживаю порыв броситься к ней через всю комнату и крепко обнять. Она одета в платье-кимоно, похожее на то, в котором я видела ее в последний раз, но макияж и прическа гораздо более сдержанные, и она по-настоящему красива. Мне становится нехорошо, когда я вижу, кто стоит рядом с ней. Это мясистая женщина с Аукциона, та самая, с жестокими глазами. Ее необъятная фигура обтянута темно-серым платьем, каштановые волосы уложены в пучок нелепой квадратной формы. Она увлечена беседой с миниатюрной дамой, и, когда они обе поворачиваются к нам, я вижу, что это Курфюрстина. Она выглядит на удивление молодо, а ее платье поражает ярким, почти вызывающим, оттенком розового.

И у нее за спиной стоит – такая маленькая, что ее едва видно, – Далия.

Она уже не та, что была в комнате ожидания. Золотистое платье сложной драпировкой обвивает ее худенькую фигурку, ярко-рыжие локоны уложены в высокую прическу. Все это ей совсем не идет, и она выглядит старше своих лет, напоминая девочку, нарядившуюся в мамино платье. Мне почему-то кажется, что в простеньком сарафане она была гораздо милее.

– Добрый вечер, дамы. – Герцогиня просит внимания. Нас пять пар, включая и меня с герцогиней. Среди суррогатов я узнаю «львицу» и «торт-мороженое».

Тяжело смотреть на девочек. Очевидно, всем нам даны одни и те же инструкции – никакого общения друг с другом, – и мы пытаемся их соблюдать, правда, не совсем успешно. Я не могу скрыть улыбку, переглядываясь с Рейвен, а она не скрывает разочарования от невозможности поговорить со мной. Далия смотрит на меня с надеждой и волнением. Львица косится на нас с подозрением.

– Ваша королевская милость, – обращается герцогиня к Курфюрстине, – для меня большая честь, что вы решили посетить мой скромный ужин. Я знаю, у вас было много приглашений.

С этими словами герцогиня делает низкий реверанс. Другие дамы следуют ее примеру, опускаясь чуть ли не до самого пола, утопая в своих пышных юбках. С некоторым опозданием, мы тоже приседаем. Но только «львица» и «торт-мороженое» делают реверанс по правилам. Я никогда не преуспевала в этикете и сейчас слегка покачиваюсь, но все равно я само изящество в сравнении с Рейвен. Наблюдая за выражением ее лица, когда она пытается присесть в своем кимоно, я корчусь от смеха. Приходится до боли закусить губу, чтобы не расхохотаться вслух.

– Мне очень приятно, – отвечает Курфюрстина. Голос у нее такой же детский, как и личико. – Я не могла пропустить ужин с дамами из четырех старейших домов. Может быть, пройдем к столу?

Недовольство вспыхивает на лице герцогини, но его тут же сменяет маска радушия.

– Конечно, – говорит она, жестом приглашая всех сесть. Стулья расставлены парами, в которых один большой, с изогнутыми деревянными подлокотниками, а другой – обычный, с прямой спинкой. Лакеи, все это время стоявшие молчаливыми статуями вдоль стен, оживают и торопятся отодвинуть дамам стулья. Я сажусь и с ужасом оглядываю многочисленные столовые приборы, выложенные у моей тарелки; я, конечно, учила, для чего предназначена та или иная вилка и ложка, но сейчас все вылетело из головы, и я не могу вспомнить, что к чему. Я перевожу взгляд на Рейвен, которая, кажется, озадачена не меньше моего.

Отвлекаясь от приборов, я изучаю женщин… хозяек четырех домов-основателей. Эти дамы – потомки семей, которые основали Одинокий город. Совершенно очевидно, что одна из них – герцогиня дома Озера. Я помню, что символом еще одного дома был цветок.

– Должна признаться, Пёрл, я удивлена, что мы вообще здесь собрались, – говорит герцогине хозяйка Рейвен. – Когда в последний раз ты покупала суррогата?

Герцогиня отвечает с ядовитой улыбкой.

– Да будет тебе, Эбони, не делай вид, будто сама не знаешь ответа на этот вопрос.

– Не с тех ли пор, как родился ваш сын, Пёрл? – встревает Курфюрстина. – Девятнадцать лет – слишком долгий срок ожидания. Я восхищаюсь вашим терпением!

– Благодарю вас, Ваша светлость, – отвечает герцогиня.

Подают закуски – салат из зелени, редиса, груши и спаржи со сливочным соусом. Так вкусно, что мне хочется разом все проглотить, но герцогиня лишь ковыряет салат вилкой и отодвигает свою тарелку. Я долго смакую послевкусие острого соуса и сладкой груши, после того как у меня тоже забирают тарелку.

– Скажите, Александрит, – обращается Курфюрстина к хозяйке «торта-мороженого», когда приносят вторую смену блюд – жареную утку с цикорием и инжиром, – как вам понравился Аукцион? Я знаю, вы там были впервые.

– О, это было восхитительно. – Дама в шелковом платье цвета бронзы заходится от восторга. Она смуглая и молодая, почти ровесница Курфюрстины. Я вспоминаю ее – это она поднимала бронзовые весы. – Герцог дома Весов был так рад, что я вернулась домой со столь впечатляющим суррогатом. Он уверен, что наша дочь будет идеальной.

Герцогиня дома Озера, герцогиня дома Весов… стало быть, остаются две графини. Мой взгляд мечется между хозяйкой Рейвен и хозяйкой «львицы», самой старой за этим столом, женщиной с морщинистой кожей и седой как лунь. На ней красное платье с длинными, по локоть, перчатками. И тут я вспоминаю, что это она торговалась за меня с Курфюрстиной. Графиня дома Роз.

– Похоже, все, кто может, получат дочку в этом году! – восклицает Курфюрстина.

– Несомненно, недавнее рождение вашего сына вдохновило дам из Жемчужины, – с иронией замечает герцогиня.

Курфюрстина смеется.

– Ах, да, полагаю, так оно и есть. И Курфюрст желает обручить маленького Ларимара как можно скорее.

– Он должен это сделать, Ваша светлость, – произносит герцогиня, и в ее голосе звучат нотки снисходительности. – Как только он объявит своего сына наследником престола, – а мы все ожидаем, что это произойдет на королевском балу, – мальчик должен быть помолвлен в течение года. Таков закон.

– Я хорошо знаю законы этого города, – резко отвечает Курфюрстина.

– И все-таки вы купили суррогата, – замечает графиня дома Роз. – Почему вы так торопитесь обзавестись дочерью?

– Как вам сказать, – отвечает Курфюрстина. – Мой муж хочет видеть продолжение своего рода через сына, но я всегда мечтала, чтобы после моего ухода городом правила моя дочь. Мне кажется, женщина более чувствительна к нуждам своего народа. И я бы хотела осчастливить какого-нибудь юношу из Банка, как в свое время это произошло со мной, когда меня выбрал наш любимый Курфюрст. Я думаю, это справедливо – отблагодарить округ, который меня воспитал. Разве вы не согласны, Пёрл?

Ее слова, похоже, не по душе особам королевских кровей. Герцогиня дома Озера так крепко сжимает вилку, что ее карамельная кожа белеет на костяшках пальцев.

– Как Вашей светлости угодно. – Она обращается к хозяйке Рейвен. – А ты что скажешь, Эбони? Будет ли дом Камня праздновать рождение дочери, как и все? Или мы опять увидим тебя на Аукционе в следующем году?

Графиня дома Камня. Вот, значит, как. Озеро, Роза, Весы, Камень. Лили гордилась бы такими хозяйками. А вот Рейвен, я уверена, все это безразлично. Графиня дома Камня закидывает в рот финик и медленно жует.

– О, да, думаю, я начну с дочери, – говорит она. – С мальчиками столько проблем, вы не находите?

Щеки герцогини вспыхивают пунцовым пламенем, а глаза становятся узкими щелками.

Курфюрстина хихикает.

– Да, кстати, а как там Гарнет? – спрашивает она. – Надеюсь, все неприятности позади?

– Сейчас он в своей комнате, Ваша светлость. Занимается.

Внезапно двери столовой распахиваются, и в зал вваливается молодой человек. С двенадцати лет я не видела ни одного мальчишки, кроме Охра, но он не в счет. Этот парень… красавец. Его светлые волосы зачесаны назад, лишь несколько упрямых завитков выбиваются и падают на лоб. Он высокий, широкоплечий, и его белая рубашка наполовину расстегнута, открывая грудь. Мои щеки пылают, но я не могу отвести от него взгляд. В одной руке он сжимает пустой хрустальный бокал.

– Мама! – кричит он, поднимая бокал, как будто собирается произнести тост в честь герцогини дома Озера. И это – сын герцогини? Он совсем на нее не похож. Его слегка затуманенный взгляд скользит по комнате. – Прошу прощения, дамы. Не знал, что сегодня званый ужин. – Его ярко-голубые глаза останавливаются на мне, и, кажется, что-то щелкает у него в голове. – Ах, да. Аукцион.

Курфюрстина и герцогиня дома Весов хохочут до слез, утыкаясь в свои салфетки. Довольная улыбка разливается по пухлому лицу графини дома Камня. Графиня дома Розы изображает вежливое смущение.

– Гарнет, мой дорогой, – говорит герцогиня, и в ее голосе проскальзывают стальные нотки. – Что ты делаешь?

– О, не обращайте на меня внимания, – отмахивается он. – Просто хотел пополнить запас горючего.

Пошатываясь, он идет к боковому столику, откупоривает бутылку из темного стекла и наполняет свой бокал. Герцогиня тотчас вскакивает из-за стола.

– Прошу прощения, я вас оставлю на минутку? – говорит она гостьям и, подбегая к Гарнету, хватает его за руку. Я слышу, как он бормочет что-то, когда она выводит его из столовой.

– Вот почему, милые дамы, я полагаю, что этим городом должна править женщина! – восклицает Курфюрстина. Герцогиня дома Весов и графиня дома Камня хохочут.

На мгновение мы с Рейвен встречаемся глазами. Она поднимает бровь, как бы говоря: «Что это с ними?» Я плотно сжимаю губы, сдерживая улыбку, и еле заметно киваю головой.

– Но это решать не вам, – встревает графиня дома Розы. Она единственная, кого не забавляет странная выходка Гарнета. – Выбор за Курфюрстом, поскольку он глава рода. – Она кладет в рот кусочек цикория. – Конечно, вы недавно в королевском дворце. И вам, возможно, не были должным образом разъяснены тонкости престолонаследия.

Курфюрстина застывает.

– Очевидно, что в вашей спальне, Аметрин, уже давно забыли об удовольствиях, но смею напомнить, что нет более мощного орудия убеждения, чем женское тело. Я вполне способна изменить мнение моего мужа.

Я краснею от того, какой оборот принимает разговор. Лакеи меняют тарелки, и я, пользуясь отсутствием герцогини, запихиваю в рот несколько кусочков утки.

– Я не хотела никого оскорбить, Ваша светлость, – говорит графиня дома Розы. – Но помните, что суррогатное материнство имеет свои особенности. Никогда не знаешь точно, что получишь. И никакие заклинания тут не помогут. Возможно, в конечном итоге вы предпочтете, чтобы ваш сын наследовал трон.

– Сомневаюсь, – отвечает Курфюрстина. Она подзывает одного из лакеев. – Позови Люсьена. Быстро.

Я напрягаю слух и выпрямляюсь на стуле.

Слуги подают следующее блюдо – это копченый лосось с каперсами и цукатами из лимона. Герцогиня возвращается.

– Мои извинения, Ваша светлость. – Она делает низкий реверанс.

– О, не надо извиняться. Это было довольно забавно, – говорит Курфюрстина. – Признаюсь, ужины в королевском дворце безнадежно скучны.

Графиня дома Камня кривит рот в неприятной ухмылке. Я делаю глоток вина и дожидаюсь, пока герцогиня займет свое место. Я умираю с голоду и надеюсь, что лосось ей понравится больше, чем другие блюда, и мне удастся хоть что-нибудь съесть.

Но тут я вижу белое платье и хохолок на макушке, и мое сердце заходится от радости. Люсьен вплывает в комнату, держа в руках грецкий орех и серебряную чашу.

– Спасибо, Люсьен, – говорит Курфюрстина. – Подожди здесь.

– Конечно, моя госпожа. – Люсьен кладет на стол орех и чашу и отступает к стене. Я вижу страх в широко раскрытых глазах Далии, которая с мольбой смотрит то на чашу, то на свою хозяйку. Я задерживаю дыхание, пытаясь разгадать замысел Курфюрстины. Я вижу, что и Рейвен недоумевает. «Торт-мороженое» и «львица» наблюдают с интересом.

– Она показала мне великолепный трюк, – говорит Курфюрстина и поворачивается к Далии. – Давай.

У Далии дрожит нижняя губа, когда она берет орех в свою маленькую ручку. Ничего не происходит. Взгляд Курфюрстины становится тяжелым.

– Давай, – повторяет она, уже более резким тоном.

Пальцы Далии смыкаются вокруг ореха, и, когда она открывает ладонь, он выглядит полупрозрачным, как темное стекло. Далия применяет второе Заклинание, на форму. Она сдвигает брови, сосредоточиваясь, и вдруг орех покрывается рябью, дрожит и вытягивается, словно обретая жидкую форму.

Я жду, что она превратит его в простую фигуру вроде звезды или цветка, но вместо этого Далия лепит из него миниатюрную статую Курфюрстины. Это настоящий подвиг; Далия, должно быть, испытывает невероятную боль.

Как будто в ответ на мои мысли, Далия вскрикивает и роняет статуэтку, хватает серебряную чашу, откашливая кровавую слизь.

Курфюрстина поднимает статуэтку, потрясающую в своем сходстве с оригиналом. Дамы хлопают.

Меня тошнит от всего этого. Как могла Курфюрстина заставить ее это делать на глазах у всех? Эти особы на самом деле аплодируют страданиям и унижению девушки.

– Разве не чудо? – весело восклицает Курфюрстина. Люсьен подходит к столу и забирает серебряную чашу у Далии. Я вижу, как он незаметно передает ей платок, так что, когда она поднимает голову, ее рот и нос уже чистые.

– Это все, Люсьен, – пренебрежительно бросает Курфюрстина.

– Да, моя госпожа. – Люсьен поворачивается к двери, в какой-то миг задерживаясь на мне взглядом; тень улыбки пробегает по его лицу. Я улыбаюсь в ответ.

– Впечатляет, – говорит герцогиня дома Озера, отламывая вилкой кусочек лосося. – Хотя дорогое постельное белье лучше держать от нее подальше.

– О, это случается не каждый раз, – отвечает Курфюрстина.

Я чувствую, что бледнею. Сколько уже раз Курфюрстина заставляла Далию выполнять заклинания? А ведь еще и суток не прошло с тех пор, как нас купили на Аукционе.

Герцогиня проглатывает кусочек лосося и промокает рот салфеткой.

– Может, ей стоит разогреваться перед выступлением?

– Буду иметь в виду, – говорит Курфюрстина, похлопывая Далию по макушке. Зрелище отвратительное; красные пятна проступают на щеках Далии.

– А есть ли у нее какие-то особые навыки? – спрашивает герцогиня. – Знаете, ведь не у всех они встречаются. Но я предпочитаю суррогатов с проблесками таланта. – Она делает глоток вина. – Моя, к примеру, играет на виолончели.

Я крепче сжимаю в руке вилку, мои плечи напряжены. Все смотрят на меня, кроме Рейвен, которая испепеляет взглядом герцогиню.

– Я бы очень хотела послушать, – говорит Курфюрстина. Я украдкой поглядываю на дверь, со страхом ожидая появления лакея с виолончелью.

Но герцогиня лишь улыбается.

– Я уверена, Ваша светлость, что однажды вы это услышите.

Дамы продолжают беседу об уникальных особенностях суррогатов. «Торт-мороженое» превосходно танцует; графиня дома Камня хвастает математическими способностями Рейвен. Постепенно разговор переходит к мастерству Заклинания. Они обсуждают нас, словно домашних питомцев или призовых скакунов. Как будто мы их не слышим. Как будто нас и вовсе нет за этим столом.

К счастью, ужин подходит к концу, и дамы целуют друг друга в щеки (хотя нет, это не поцелуи; такое впечатление, что они брезгуют прикасаться друг к другу), и фрейлины приносят плащи. У графини дома Камня тоже мужчина-фрейлина, такой же неприятный, как и его хозяйка, с большим крючковатым носом и кривым ртом.

Рейвен смотрит на меня, и в ее твердом взгляде читается: «Мы обязательно встретимся снова». Я пытаюсь улыбнуться ей глазами.

Курфюрстина уходит последней. Далия, испуганная, смотрит на меня, и я изо всех сил пытаюсь приободрить ее взглядом, плотно сжимая губы. Надеюсь, она понимает меня без слов. Надеюсь, с ней все будет в порядке в Императорском дворце.

Герцогиня медленно водит пальцем по краю своего бокала, наблюдая за уходящими гостьями, как кошка за добычей. Проводив всех, она вздыхает.

– На сегодня все, – говорит она, и, хотя на меня не смотрит, обращается, вероятно, ко мне. Больше никого в комнате нет. Шурша юбками, она удаляется в свой кабинет, оставляя меня в замешательстве и одиночестве.

9

Вскоре за мной приходит Кора.

Я молча следую за ней обратно по коридорам и вверх по лестнице. Дворец выглядит сказочным в приглушенном свете ламп, и мне кажется, будто я заблудилась в позолоченном лабиринте. Кора открывает дверь в мои покои, где меня уже дожидается Аннабель.

– Сразу в постель, – говорит Кора. Аннабель кивает.

– А ты куда? – спрашиваю я у Коры.

– Обслуживать герцогиню, – произносит Кора, как будто это само собой разумеется.

– О-о. Что ж, спокойной ночи. – Смотрительницы всегда желали нам спокойной ночи, и Кора для меня тоже как смотрительница.

Морщинки собираются в уголках ее глаз, когда она улыбается.

– Спокойной ночи.

Следом за Аннабель я прохожу в дверь своей спальни. Мысленно я все еще там, за столом. У меня такое ощущение, будто это был поединок двух команд: Курфюрстина, графиня дома Камня и герцогиня дома Весов против герцогини дома Озера и графини дома Роз. Участь особы королевской крови кажется мне незавидной – зачем приглашать людей на ужин, если они тебе несимпатичны?

Я так увлечена своими мыслями, что даже не замечаю, как Аннабель снимает с меня украшения и расстегивает платье. Шелковая ночная рубашка уже разложена на моей кровати.

– О! – вырывается у меня. – Я могу сама переодеться.

Аннабель качает головой.

– Тебе запрещено говорить со мной? – спрашиваю я с замиранием сердца.

Аннабель поднимает черную пластинку, которая болтается у нее на поясе, и достает из кармашка что-то маленькое и белое.

Кусочек мела.

Пластинка – это меловая доска, догадываюсь я, когда Аннабель выводит на ней буквы и поднимает, чтобы я могла прочесть.

Не говорю.

– Что, совсем? – задаю я глупый вопрос.

Она качает головой.

– С тобой что-то случилось?

Как только слова слетают с моих губ, я понимаю, насколько грубо это звучит. Аннабель поднимает дощечку.

С рождения.

– И ты никогда не сможешь говорить? Никогда?

Я вспоминаю немую девочку из Болота, но она была и глухая. Очевидно, что Аннабель слышит прекрасно.

Она качает головой и стучит по дощечке пальцем – буквы исчезают.

– О-о! – восхищенно восклицаю я. – Какое умное устройство.

Она равнодушно кивает и заканчивает расстегивать мое платье. Я переступаю через него, и она подает мне ночную рубашку.

Мы идем в ванную комнату, где Аннабель умывает меня, после чего возвращаемся в спальню. Она усаживает меня перед зеркалом и начинает расчесывать мне волосы. Я разглядываю ее отражение в зеркале. Ее кожа бледнее, чем у меня, и усыпана веснушками. Какая-то особенная хрупкость чувствуется в ее тонких запястьях и плечах, и нежность сквозит в каждом взмахе расчески, скользящей по моим волосам.

– Тебе когда-нибудь хотелось? – спрашиваю я, и она бросает на меня удивленный взгляд. – Говорить, я имею в виду.

Аннабель закусывает губу, и я опять ловлю себя на том, что опять нагрубила. Но она откладывает расческу и снова берется за свою дощечку.

Каждый день.

Я пытаюсь представить себе, каково это, когда не можешь выразить себя голосом – и вдруг до меня доходит, что нечто подобное произошло со мной сегодня вечером. И мне это совсем не понравилось.

Аннабель заканчивает с волосами и подходит к кровати, расстилая для меня постель. Кажется, будто последние пару дней я только и делаю, что сплю, но все равно чувствую усталость. Я забираюсь под бархатистое одеяло, проваливаясь головой в пуховые подушки. Аннабель показывает на длинную полоску узорчатой ткани, свисающую над тумбочкой. Жестами она объясняет, как дергать за нее, и показывает пальцем на себя.

– Если я позвоню в колокольчик, ты придешь?

Она кивает.

– А ты где спишь?

Она указывает вниз, потом чертит на дощечке.

Доброй ночи.

Меня вдруг охватывает страх – я боюсь оставаться одна в этой незнакомой, странной комнате.

– Аннабель? – прошу я. – Ты не могла бы… посидеть со мной немного?

Она колеблется, и я вспоминаю инструкции Коры, что должна сразу лечь спать. Но Аннабель кивает и присаживается на краешек моей кровати. Я улыбаюсь.

– Спасибо.

Должно быть оч. странно.

Я догадываюсь, что «оч.» означает «очень». Конечно. Утомительно писать все полностью. Я бы тоже пользовалась сокращениями.

– Ты давно здесь живешь? – спрашиваю я.

Всю жизнь.

Я пробегаюсь пальцами по вышитой наволочке.

– Как красиво.

Аннабель кивает, но без особого энтузиазма.

– Сегодня за ужином, – нерешительно начинаю я, сомневаясь в том, что имею право говорить об этом, – королевские особы… мне показалось… они не очень-то ладят между собой. Это всегда так?

Аннабель корчит гримасу, и я понимаю, что это означает «да».

– Курфюрстина очень молода, не правда ли? Выглядит даже моложе, чем на фотографиях.

Аннабель кивает.

– Герцогиня, похоже, недолюбливает ее.

Аннабель ерзает, и ее щеки вспыхивают румянцем. Я спешно меняю тему.

– Я видела сына герцогини. – Я чувствую, как сама краснею при воспоминании о красивом юноше и его растрепанном виде. – Он совсем не похож на свою мать.

Аннабель загадочно улыбается, как будто мои слова развеселили ее, но мне не понять, почему.

– Как его зовут?

Гарнет.

– Верно. Гарнет. – Я вспоминаю слова герцогини, произнесенные в кабинете, когда она сказала, что ей не нужен еще один Гарнет.

– Тебе уже приходилось ухаживать за суррогатом? – спрашиваю я.

Аннабель отрицательно качает головой.

– Я постараюсь не доставлять тебе хлопот.

Она улыбается и сжимает мою руку. Мне очень тепло и уютно под одеялом, и я не могу сдержать зевоту.

Спи.

– Хорошо, – соглашаюсь я.

Она встает и начинает гасить лампы. Я переворачиваюсь на спину и смотрю в бледно-зеленый полог над головой. Мысленно я снова дома. Я вижу маму, которая готовит ужин в крохотной кухоньке, Хэзел за столом – она корпит над уроками, Охра, который рубит дрова на заднем дворе. Я представляю, как они сидят вокруг стола, за скудной трапезой, смеются и непринужденно болтают обо всем на свете. Мне интересно, думают ли они обо мне. Ком встает в горле.

– Спокойной ночи, Хэзел, – шепчу я. – Спокойной ночи, Охра. Спокойной ночи, мама.

Мне кажется, я слышу, как Аннабель скребет мелом по доске, но уже погружаюсь в забытье.

В ту ночь мне снится сон. Я снова в Южных Воротах, в музыкальном классе, разучиваю дуэт с Лили.

Но у меня почему-то не получается держать виолончель правильно. Она все время заваливается в сторону, и смычок царапает струны. Лили опускает свою скрипку и смотрит на меня снисходительно.

– Тебе надо было слушаться меня, Вайолет, – говорит она. Я опускаю глаза и вижу, что живот у меня огромный, и в нем шевелится ребенок герцогини.

Я вскрикиваю.

Утром я просыпаюсь в холодном поту, сбрасываю с себя свое одеяло и первым делом ощупываю свой живот.

Я не беременна. Я не беременна. Эти слова я повторяю снова и снова, как мантру безнадежности.

Иду в ванную и рассматриваю свое отражение в зеркале над умывальником. Взгляд у меня дикий, волосы спутанные, кожа бледнее обычного. Я выгляжу ужасно. Неужели я всегда такая по утрам? Брр.

Я смачиваю салфетку холодной водой и обтираю лоб и шею. В животе урчит. Я завязываю волосы лентой и возвращаюсь в спальню, вызывая Аннабель колокольчиком. Мне интересно, как здесь устроен завтрак – надо ли мне идти на кухню? Или я должна завтракать в столовой, с герцогиней?

Я с трудом сглатываю, и моя рука снова тянется к животу. Образ беременной так и стоит перед глазами.

Когда это произойдет?

Я крепко зажмуриваюсь и пытаюсь думать о чем-то другом, но больше ничего не лезет в голову. В Южных Воротах все это казалось таким далеким будущим, что трудно было себе представить, но теперь, когда я здесь, думать о беременности, о том, чтобы вынашивать чужого ребенка, по-настоящему страшно.

Дверь открывается, и входит Аннабель, и за ней тянется вкусный аромат свежего кофе. Она ставит накрытый поднос на столик для завтрака.

Запах еды поднимает настроение. Я зверски голодна после вчерашнего ужина, который прошел мимо меня. Моя мама всегда говорила, что хорошая еда успокаивает душу. Аннабель жестом приглашает меня к столу и поднимает крышку с подноса.

Передо мной яйца всмятку в маленьких серебряных подставках, йогурт со свежими фруктами, тост с маслом, хрустящие полоски бекона, холодный стакан апельсинового сока. Аннабель раскладывает салфетку у меня на коленях и наливает кофе в розовую фарфоровую чашку, в то время как я набрасываюсь на еду.

Она поднимает бровь.

Голодная?

– Умираю от голода, – говорю я с набитым ртом. – Вчера вечером герцогиня так и не дала мне ничего съесть.

Хорошо спала?

Полоска бекона зависает в воздухе. Я пожимаю плечами и возвращаю бекон на тарелку, отпивая кофе.

– Кровать очень удобная.

Когда я управляюсь с завтраком, Аннабель отводит меня в душ, потом зашнуровывает на мне красивое платье цвета спелого персика. Я сижу за туалетным столиком в спальне, пока она укладывает мои локоны, пришпиливая их булавками.

– Я куда-то иду? – спрашиваю я.

Она пожимает плечами.

– Ты не знаешь… ну, может, хотя бы догадываешься… – Я не знаю, как сформулировать свой вопрос. Как спросить, когда ожидать оплодотворения? – У меня есть какой-то распорядок или что-то в этом роде?

Жди вызова Г.

– О. – Я тереблю сережку, в которой переливаются опал и топазы. – Хорошо.

Туалет закончен, и я встаю, разглядывая свое отражение. С высокой прической, в изысканном платье, я выгляжу старше, чем та девушка, что стояла в подготовительной комнате и смотрела на незнакомку в зеркале.

Красивая.

Я не знаю, что сказать. Да, я выгляжу красивой. Просто не уверена, что похожа на себя.

Утро я посвящаю знакомству со своими покоями. У меня три гардеробных, которые ломятся от платьев любых расцветок, тканей и узоров; здесь и каждодневная одежда, и вычурные бальные наряды. Аннабель открывает шторы в моей спальне, и я, наконец, могу выглянуть в окно. Широкая дорожка из гравия окружает огромное озеро, блестящее и гладкое, словно зеркало, и неестественно голубое. Вдалеке сверкают на солнце золоченые ворота.

Мы переходим в комнату по соседству со спальней. Это чайный салон, очень милый и солнечный, обставленный мягкой мебелью в желтых и оранжевых тонах, повсюду вазы с букетами из бархатцев и ромашек. Одну стену занимают книжные полки, которые тянутся от пола до потолка, и среди книг встречается много знакомых названий. За внушительным томом «Полной истории королевских домов» прячется потрепанная книжица «Колодец желаний», сборник детских сказок.

– Обожаю эту книгу! – радостно восклицаю я, доставая с полки «Колодец желаний». Даже удивительно, что я нашла ее в Жемчужине, зато теперь она будет напоминать мне о доме. – Мне папа в детстве читал эти рассказы. Ты читала?

Аннабель качает головой – нет.

Эта книга была нашей любимой, моей и Хэзел. Я листаю ее сейчас и улыбаюсь, вспоминая, как мы с Хэзел ждали, когда откроется дверь и придет с работы отец, пропахший заводским дымом и гарью, и мы будем умолять его почитать нам, пока мама готовит ужин. У него был замечательный выразительный голос. «Колодец желаний» – это рассказ о двух сестрах, которые находят волшебный колодец; они выпускают на свободу водяного духа, и тот взамен обещает исполнить по одному их желанию. Мы с сестренкой усаживались вокруг отца и ловили каждое его слово, вздыхали и плакали вместе с героинями. Мне тогда было лет десять, Хэзел – шесть. Через год отец умер.

Пока я листаю книжку, подают обед. Молодая горничная в черном платье и белом фартуке приносит поднос, полный еды. Если в Южных Воротах я думала, что нас кормят хорошо, так это было ничто по сравнению с Жемчужиной.

После обеда мне становится скучно. Я дочитываю «Колодец желаний», но мысли мои уплывают. Аннабель сидит в кресле, вышивает носовой платок.

– Могу я погулять по дворцу? – спрашиваю я.

Нет, пока не позовет Г.

– И когда это будет?

Аннабель пожимает плечами.

Я вздыхаю и плюхаюсь на диван, но корсет платья больно впивается в тело, и мне приходится сесть и держать спину. Аннабель откладывает вышивание и снова поднимает дощечку.

Хальма?

– Ты играешь в «Хальму»? – с нетерпением спрашиваю я.

Аннабель широко улыбается.

– Я всегда думала, что это игра для Болота, – ворчу я, пристально разглядывая шестиконечную звезду на доске. К этому времени у нас уже сыграно несколько партий. – Как получилось, что ты так здорово играешь?

Аннабель уже дважды разгромила меня, и, похоже, собирается сделать это в третий раз. Почти все ее шарики в моем углу – мои же разбросаны в центре доски, что облегчает ей продвижение вперед.

Оч. давно, родом из Ф.

– Эта игра родом из Фермы? В самом деле? – Я перепрыгиваю через ее шарики, наконец-то пробираясь в угол. – Я не знала.

Аннабель использует мой шарик, чтобы перепрыгнуть через полдоски.

Не поп. в Ж, только слуги игр.

– Да уж, вижу, – мрачно бормочу я. Я не привыкла проигрывать в «Хальме». Рейвен была никудышным игроком. У нее просто не хватало терпения. Обычно мы сражались с Лили, и она всегда терпела сокрушительное поражение.

Аннабель хватает всего трех ходов, чтобы завершить игру своей полной победой.

– Реванш, – тут же предлагаю я.

Но тут открывается дверь. Ратник вытягивается в струнку, когда в комнату вплывает герцогиня дома Озера. Аннабель вскакивает с кресла, я торопливо поднимаюсь на ноги. Герцогиня одета в красное платье, шифоновые складки струятся до самого пола, прихваченные на талии плетеными веревками из шелка. Веер болтается на цепочке у запястья. На ее лице маска сдержанности, но я чувствую, что под ней бурлят нешуточные страсти.

Она окидывает меня оценивающим взглядом.

– Хорошая работа, – говорит она, и лишь неуловимое движение ее глаз в сторону Аннабель указывает на то, что она обращается к моей фрейлине. Мне интересно, не был ли мой внешний вид своего рода тестом для Аннабель.

– Добрый день, моя госпожа, – говорю я, делая неловкий реверанс.

– Да, – отвечает герцогиня, – день сегодня славный, не правда ли? – Она подходит ко мне, еле заметно улыбаясь, и я призываю на помощь все свои силы, чтобы не поморщиться и не отстраниться. – Ты очень хорошо вела себя за ужином. Я оценила это.

– Благодарю вас, моя госпожа. – Я мысленно прошу ее отступить хотя бы на шаг назад. Мне неприятно, что она стоит так близко.

Она смеется.

– Не смотри так испуганно. Я же говорила: докажи, что тебе можно доверять, и будешь вознаграждена. – Она взмахивает веером, подавая знак ратнику. – Заносите.

Ратник дает сигнал, и два лакея вносят огромный деревянный ящик и ставят его на пол. Они поддевают крышку ломами и прислоняют ее к стенке ящика.

– Это всё, – говорит герцогиня, и лакеи, кланяясь, удаляются.

Воцаряется тяжелое молчание. Я перевожу взгляд с герцогини на коробку, потом на Аннабель и снова на коробку.

– Ну? – произносит герцогиня. – Приступай.

Я бы предпочла распаковать содержимое коробки в одиночестве, но, похоже, такой вариант не предусмотрен. Я делаю несколько робких шагов вперед и опускаюсь на колени рядом с открытым ящиком, доставая оттуда охапки сена. Я вижу проблеск лакированной поверхности, и моя нерешительность сменяется азартом. Мои руки двигаются быстрее, нетерпеливо разрывая упаковку, чтобы поскорее добраться до виолончели. Пальцы касаются струн, и приглушенная какофония звуков ласкает мой слух.

Я нежно разворачиваю упаковку – передо мной самая красивая вещь, которую я когда-либо видела, а за последние два дня я повидала немало красоты. Лак придает кленовому дереву глубокое красное свечение; эфы витиевато изогнуты; и я любовно поглаживаю инкрустированные усы верхней деки. Я снова провожу пальцами по струнам, дергая каждую по отдельности, и мое горло сжимается, когда я слышу знакомые интонации.

– Тебе нравится? – спрашивает герцогиня.

– Это мне? – шепчу я.

– Конечно, тебе. Так нравится или нет? – нетерпеливо спрашивает герцогиня.

Я с трудом сглатываю.

– Да, моя госпожа. Мне очень нравится.

– Хорошо. Сыграй что-нибудь.

Я беру виолончель за гриф и вытаскиваю ее из коробки; былинки сена разлетаются по полу. Смычок и блок канифоли упакованы отдельно, и я хватаю их и направляюсь к стулу с жесткой спинкой. Тяжесть виолончели действует на меня успокаивающе, и я слегка сжимаю ее корпус коленями, упирая гриф в плечо. Смазываю смычок канифолью, и ее острый смолистый аромат рождает сонм воспоминаний – день, когда я решила учиться на виолончели, первое прикосновение к смычку, соло поздними вечерами в одиночестве моей комнаты, дуэты с Лили в музыкальном классе…

– Есть ли у вас музыкальные предпочтения, может быть, любимый композитор, моя госпожа? – спрашиваю я.

Герцогиня поднимает бровь.

– Нет. Играй, что хочешь.

Я делаю глубокий вдох и располагаю пальцы на струнах, мысленно отмечая, что надо остричь ногти. Наконец я провожу смычком, извлекая ноту «до».

Виолончель идеально настроена. Звук – богатый, теплый и живой – обволакивает меня, заполняет комнату. Я закрываю глаза.

Я играю прелюдию из сюиты соль мажор, одну из первых композиций, которые я разучила. Мелодия льется легко, звуки наплывают друг на друга, как вода на гладкие камни, и мои пальцы двигаются ловко и уверенно. Комната как будто растворяется, и я испытываю удивительное чувство освобождения – все мое существо преображается. Я сама становлюсь музыкой, а струны и мое тело резонируют в унисон. Мы с виолончелью – одно целое, и мы живем в том мире, где никто не может прикоснуться ко мне, где нет Жемчужины и суррогатов, где есть только музыка. Темп и накал нарастают, ноты поднимаются все выше, пока смычок не извлекает финальный аккорд, безупречную квинту, которая зависает в воздухе чистейшим звуком.

Я открываю глаза.

Лицо герцогини приобретает повелительно-торжествующее выражение. И почему-то оно пугает меня больше, чем маска.

– Это было… исключительно, – говорит она.

– Благодарю вас, моя госпожа.

Она несколько раз обмахивается веером и резко защелкивает его.

– Сегодня она ложится спать рано, – бросает герцогиня Аннабель, покидая комнату в сопровождении ратника. – Завтра у нас выход в город.

10

– Куда у нас выход? – уже в сотый раз спрашиваю я Аннабель, пока она расчесывает на ночь мои волосы. – В Жемчужину?

Она откладывает расческу.

Или Банк.

– Ты с нами?

Она пожимает плечами. Я могу сказать по ее лицу, что она действительно не знает.

– Это… меня поведут к доктору? – нервно спрашиваю я.

Аннабель качает головой.

Др. приходит сюда.

– О. – Я покусываю ноготь на большом пальце и немного успокаиваюсь. Аннабель убирает мою руку ото рта и начинает втирать в кожу увлажняющий крем.

– Я не особо интересовалась Жемчужиной, пока жила в Южных Воротах. Вот моя подружка Лили – та постоянно читала сплетни в светских журналах и мечтала здесь жить. Интересно, где она теперь. Она была такой милой девочкой. Надеюсь, она попала к хорошей хозяйке.

Я провожу пальцами по полированной поверхности туалетного столика и бархатной крышке шкатулки с драгоценностями.

– Ей бы здесь понравилось. – Мне приятно поговорить о Лили – это напоминает мне о том, что она была и остается в моей жизни, что мы дружили, а это кое-что да значит. – Она обожает экстравагантные вещи, любит наряжаться и все такое. Ее бы удар хватил, если бы она увидела эту комнату. Но у нее был лот 53. Возможно, она сейчас в Банке.

В Банке красиво.

Я смеюсь.

– Ты не знаешь Лили. У нее свои представления о красоте, не как у всех. – Мои мысли вновь возвращаются к вчерашнему ужину. – Знаешь, я видела свою лучшую подругу. Рейвен. Вчера, за ужином. Ее купила графиня дома Камня. Ты что-нибудь знаешь о ней?

Аннабель пожимает плечами, но прикусывает нижнюю губу, а ее брови сходятся на переносице.

– Рейвен сильная, – говорю я, но, скорее, для собственного утешения. – Сильнее всех, кого я когда-либо встречала. У нее все будет хорошо.

Аннабель рассеянно кивает и тянется за баночкой крема для лица.

Меня вдруг осеняет, и я хватаю ее за запястье.

– Ты не знаешь моего имени, – говорю я. Никто не знает моего имени, но странно, что я даже ни разу не порывалась сказать ей, как меня зовут.

Аннабель округляет глаза и отчаянно трясет головой.

– О, пожалуйста, – настаиваю я. – Можно?

Она отворачивается, в ее лице сквозит мука.

– Ладно, – говорю я. – Извини. Не обращай внимания.

Она успокаивается, но я хватаю дощечку и мел, и, прежде чем она успевает отнять их у меня, выписываю:

Вайолет.

После чего одним щелчком стираю надпись.

На следующее утро Аннабель одевает меня во все черное.

В ее настроении угадывается какая-то перемена – она нервничает, редко пользуется мелом, а на все мои вопросы сухо кивает или качает головой. Она выбирает платье, по фасону очень напоминающее то, в котором я была на Аукционе – длинное, в пол, с завышенной талией. На шею она надевает мне колье из черного бархата.

– Для чего это? – спрашиваю я, поглаживая мягкую ткань кончиками пальцев; на ощупь ошейник очень приятный. Аннабель не отвечает, она закалывает передние пряди моих волос, распуская их сзади.

Врывается Кора, в руке у нее черная кружевная вуаль.

– Она готова? – Кора придирчиво оглядывает меня с головы до ног. – Очень хорошо, – говорит она Аннабель и закрепляет вуаль в моих волосах.

– Для чего это? – снова спрашиваю я.

– Не задавай вопросов. Пойдем со мной.

– А разве Аннабель не идет с нами?

– Нет, – резко отвечает Кора.

Аннабель провожает меня еле заметной улыбкой. Тревога нарастает во мне, пока мы с Корой проходим по уже знакомым картинным галереям, спускаемся по широкой лестнице в стеклянное фойе. Солнечный свет льется сквозь крышу, отражаясь в воде фонтана. Герцогиня ждет меня, окруженная красной стеной своих ратников. Она в длинной черной юбке, черной шелковой блузке и элегантно скроенном черном жакете. На голове у нее черная шляпка-таблетка с вуалью, едва прикрывающей глаза, которые критически осматривают меня.

– Платье… какое-то уж очень простенькое, – говорит она.

– Прошу прощения, моя госпожа, – говорит Кора, приседая в реверансе. – Ее можно переодеть.

Герцогиня пренебрежительно отмахивается.

– Не надо, времени нет. – Она подходит ко мне, цокая каблуками черных туфель. Наши взгляды встречаются. В руках у нее поблескивает серебром какая-то вещица. – Слушай меня внимательно. Мне этого совсем не хочется, да и тебе, я уверена, это не требуется, – говорит она. – Но есть люди, которые только и ищут повод, чтобы оклеветать меня. Если ты будешь хорошо себя вести, я больше не буду прибегать к этому без крайней необходимости. Ты все поняла?

Я ровным счетом ничего не понимаю, но ее слова меня пугают. И тут она открывает серебряную вещицу, и сердце мое обрывается.

Это поводок.

– Ты ведь будешь хорошей девочкой, правда? – мурлычет она. Мой разум кричит, что это неправильно, дико и ужасно, но я как будто парализована и стою как вкопанная, хотя сердце рвется из груди, протестуя против такого унижения. Я неотрывно смотрю на нее, и это все, что я могу сделать.

Ратники выдвигаются вперед, на случай если я взбунтуюсь, но герцогиня останавливает их взмахом руки.

– Нет, – тихо говорит она, не сводя с меня своих темных глаз. – Стойте на месте. Она понимает.

Хотя все во мне кричит и беснуется, я позволяю герцогине закрепить серебряный поводок на моем бархатном ошейнике. Часть меня все еще в шоке. Другая часть боится новой оплеухи, как и грубой силы ратников. И лишь одна крохотная частичка моей души все понимает, а потому смиренно наблюдает за тем, как герцогиня крепит к браслету на своем запястье серебряную цепь, которой мы отныне связаны. Я понимаю, что у нее свой тайный замысел, частью которого стала и я, и этим жестом она лишь напоминает мне, что я ее собственность.

Я все понимаю, но простить не могу. Я ненавижу ее за это.

– Вуаль, Кора, – требует герцогиня, и Кора опускает черное кружево на мое лицо. Вуаль закрывает глаза, нос, рот и падает мне на плечи.

Я на цепи, прикованная, скрытая от всего мира. Впервые я чувствую себя заключенной.

– Пойдем, – говорит герцогиня и шагает вперед. Поводок натягивается, дергает меня за шею, и теперь я догадываюсь, для чего нужен бархатный ошейник – чтобы не исцарапать кожу.

У меня нет выбора, кроме как следовать за ней. Щеки мои пылают от унижения, и я сжимаю руки в кулаки с такой силой, что ногти впиваются в ладони. Боль обостряет все чувства, среди которых на первое место выходит злость.

Двое лакеев распахивают перед нами стеклянные двери, и яркий солнечный свет пробивается сквозь мою вуаль. Солнце теплое, хотя дует прохладный ветерок, и я покрываюсь гусиной кожей. Гнев и стыд, возмущение несправедливостью происходящего на миг отступают, когда я оглядываюсь по сторонам. Парадный двор поражает своим размахом, а сам дворец будто облицован алмазными пластинами. Его многогранный фасад искрится радугой, и голубые флаги на многочисленных башенках гордо развеваются на ветру. Кристально голубое озеро простирается передо мной, а вдалеке виднеются ворота.

Какое-то движение в одном из окон первого этажа привлекает мое внимание. Я вижу фигурку девушки, которая стоит, скрестив на груди руки, и буравит меня взглядом. А, может, она смотрит на герцогиню. Трудно сказать.

Поводок снова дергается, когда герцогиня устремляется в сторону автомобиля, какой я видела только на фотографиях. Настоящий легковой автомобиль. Гладкий и белый, с длинным носом и металлическими накладками на передних колесах. Рядом с ним электрические дилижансы кажутся громоздкими и старомодными. Лакей открывает дверцу, и герцогиня усаживается на заднее сиденье; я неуверенно следую за ней, едва не стукаясь головой о низкую дверную раму. Сиденья обиты мягкой светло-коричневой кожей и нагреты солнцем. Лакей хлопает дверцей. Водитель приветствует герцогиню и запускает двигатель. Гравий хрустит под колесами, когда мы катимся вниз по длинной подъездной аллее. Я нахожу очень удобным такой способ передвижения и даже могла бы получить удовольствие от путешествия, если бы не сидела на цепи.

Я оглядываюсь назад и смотрю на дворец. Девушки в окне уже нет.

Герцогиня как будто не замечает меня и нетерпеливо постукивает пальцем по подлокотнику. Она достает пудреницу из своего черного шелкового клатча и подкрашивает губы красной помадой. Потом изучает свое отражение в крошечном зеркальце и вздыхает.

– Как это страшно – стареть, – говорит она. Я молчу. Да и все равно мне нечего на это сказать. По мне, так герцогиня вовсе не выглядит старой.

Золотые ворота венчает герб дома Озера – лакированный голубой круг, перечеркнутый двумя серебряными трезубцами. Я уже видела его в своих покоях, над каминами и на часах, а еще на мундирах ратников. Автомобиль выруливает на асфальтированную дорогу; ее поверхность настолько гладкая, что кажется, будто мы скользим, а не едем. Я вспоминаю грязные, изрытые колеями дороги Болота, по которым мы тряслись, когда ехали прощаться со своими родными; глинобитные лачуги; запах грязи и серы в воздухе; пыль, в которой тонет все. Какой разительный контраст со здешними красотами.

Жемчужина застроена сплошь дворцами, они будто громоздятся друг на друга, хотя разделены высокими толстыми стенами, утыканными острыми пиками. Сами дворцы можно разглядеть только через широкие ворота, куда впускают не всякого. Когда алмазный дворец герцогини скрывается из виду, я мельком замечаю многоуровневое сооружение из мрамора и оникса со ступенями по внешней стороне каждого уровня, что придает ему четкую геометрическую форму. Мне сразу вспоминаются строительные кубики, в которые мы с Охром играли в детстве.

На дороге все больше машин, и все как будто следуют в том же направлении. Мы проезжаем дворец за дворцом, многие отделаны цветными кристаллами – розовыми, бирюзовыми, изумрудными, оттенков топаза и граната. Одни с высокими башенками, другие – с куполами, есть и экзотические конструкции, каких я в природе не видела.

Дворец, похожий на пирамиду из треугольников, напоминает мне вечнозеленое дерево, тем более что построен он из нефрита и золота. Прямо перед ним разбит огромный розовый сад, хотя сейчас он спит, поскольку близится зима, но поздноцветущие бутоны все еще цепляются за лианы, расцвечивая их бледно-розовыми и красными лепестками. Герб на воротах – зеленый бриллиант с крестом из двух роз. На подъездной аллее стоит черный автомобиль.

– Как всегда, опаздываем, – бормочет герцогиня.

И тут стены как будто расступаются, и я забываю о том, что не хочу разговаривать с герцогиней, забываю про поводок и вуаль, потому что я узнаю здание, к которому мы приближаемся. Здание, которое я и не чаяла увидеть наяву.

– Это же Королевский концертный зал! – восклицаю я. Огромный фасад из розового камня, увенчанный бледно-зеленым куполом и двумя золотыми статуями прекрасных женщин с длинными тонкими трубами в вытянутых руках. Ошалев от изумления, я смотрю и вспоминаю всех великих музыкантов, которые выступали в знаменитом зале – Корнетт Странд, Гайда Балабан и мой любимый Страдивари Тэнглвуд. Я не могу себе представить большего счастья, чем возможность играть на этой сцене.

Я не свожу глаз с Королевского концертного зала, пока он не исчезает из поля зрения.

Дорога взбирается выше, и мы въезжаем в лес. Вереница автомобилей петляет среди деревьев, уже начинающих менять окраску, и всполохи красного, оранжевого и желтого расцвечивают пышную зелень. Наш водитель уверенно входит в повороты, но я все-таки хватаюсь за ручку двери, чтобы не сползти к сиденью герцогини. Она задумчиво смотрит в окно.

– Я любила этот лес, когда была маленькой, – говорит она. – Но мой отец никогда не разрешал мне здесь гулять. Говорил, что это слишком опасно. – Она качает головой. – Все из-за мужчин и их любви к оружию и охоте забавы ради. – Я никак не могу представить герцогиню ребенком и уж тем более играющей в лесу. – Мне нравилось притворяться, будто я умею разговаривать с деревьями, как младшая из сестер в «Колодце желаний». Ты знаешь эту историю?

Я ошеломлена. Неужели герцогиня читала «Колодец желаний»?

– Говори, – резко приказывает она, видя, что я молчу.

– Да, – отвечаю я. – Знаю. – И добавляю неохотно: – Моя госпожа.

– Я так и думала. Это очень… провинциально. Моя гувернантка читала мне эту книжку, а она была очень простой женщиной. Отец был просто в ярости, когда узнал об этом. Мне следовало читать классику, а не сказки. Он бросил мою гувернантку в темницу. Больше я никогда ее не видела. – Герцогиня так буднично рассказывает об этом, что у меня холодок бежит по спине. – Полагаю, тебе ее читала мама? В Болоте гувернанток нет, полагаю.

– Мне читал отец, моя госпожа.

– О? – Она удивленно выгибает бровь. – И в каком же округе работает твой отец?

– Он умер, – холодно отвечаю я. И уже не добавляю «моя госпожа».

Герцогиня улыбается.

– А ты мне нравишься. В тебе прекрасно уживаются послушание и характер.

Я сжимаю челюсть и отворачиваюсь к окну. Меня бесит, что я не могу ей ответить, бесит, что моя смелость доставляет ей такое же удовольствие, как моя покорность.

Лес резко обрывается, и новые удивительные открытия затмевают мое плохое настроение. Автомобиль ползет через экзотический сад с фигурно подстриженными деревьями. Живая изгородь из огромных чудищ высотой футов в десять тянется вдоль дороги; стволы деревьев изогнуты, переплетены или льнут к земле.

– Почти приехали, – радостно объявляет герцогиня.

Мы сбавляем скорость, потому что дорога забита автомобилями, и взбираемся еще выше, пока не въезжаем на большую площадь с фонтаном. В центре фонтана скульптурная композиция – четверо мальчишек стоят спина к спине и дуют в трубы, из которых выбиваются струи воды, стекающие в чашу. На дальней стороне площади стоит дворец – настолько экстравагантный, что может принадлежать только Курфюрстине и Курфюрсту. Отделанное полированным золотом, здание полыхает на солнце, как жидкий огонь, а его колонны, пилястры, купола и башенки выше, чем в любом из дворцов, которые я уже видела. Низкие, широкие ступени, вымощенные гладким серым камнем, ведут к массивным распашным дверям.

Знатные дамы, все в черном, расхаживают по площади; многие из них в сопровождении суррогатов, тоже на поводках, в черных одеждах и вуалях, как и я. Зрелище очень мрачное, и мне интересно, что происходит.

Водитель останавливает машину и быстро выходит, открывая дверцу для герцогини. Я начинаю скользить через сиденье, стараясь держаться ближе к ней. Мне ненавистно ощущение того, как натягивается мой поводок.

Дамы расступаются при появлении герцогини, делают реверанс и бормочут: «Ваша светлость». Я вглядываюсь в лица суррогатов под вуалями, выискивая Рейвен. Она должна быть здесь. Наверняка во дворец приглашены все четыре дома.

– Доброе утро, Иолит, – обращается герцогиня к рыжеволосой женщине в черном боа. Серебряный браслет поблескивает у нее на запястье, и цепочка тянется от него под вуаль суррогата.

– Пёрл! – восклицает женщина. Они с герцогиней обмениваются воздушными поцелуями. – Как ты поживаешь?

Герцогиня дает какой-то вежливый ответ, но я уже ничего не слышу, потому что все мое внимание приковано к суррогату на цепи.

Девушка беременна и, видимо, скоро должна родить.

Я не могу разглядеть ее лица под вуалью, тем более что она держит глаза опущенными. Но она не может быть намного старше меня.

Реальность – неумолимая и жестокая – застает меня врасплох.

Я понимаю, что смотрю на свое будущее.

Окружающие звуки постепенно возвращаются.

– …так жаль, что я не смогла быть на Аукционе, – говорит женщина в боа.

– Ну, не печалься, тебе и нужды-то особой не было, – утешает ее герцогиня.

– О, я знаю, но в этом году списки выглядели так заманчиво, – хнычет женщина. Списки. Меня тошнит. – Какой лот ты приобрела?

– 197, – самодовольно заявляет герцогиня.

– Она, наверное, была популярна?

– Да, интерес к ней был большой. – Герцогиня бросает взгляд на беременную. – Я смотрю, у тебя скоро роды.

– Примерно через месяц, – говорит женщина, поглаживая необъятный живот суррогатной матери, и мне хочется провалиться сквозь землю. Девушка не поднимает глаз и вообще никак не реагирует на прикосновение своей хозяйки.

– Кажется, только вчера ты ее купила, – сетует герцогиня.

– О, да, – соглашается дама. – Время летит, не так ли?

– Вы уже выбрали имя для своего сына?

– Мы с лордом дома Стекла решили подождать, пока он родится. Но на примете есть несколько имен, – подмигивает она.

Эта дама, должно быть, леди дома Стекла – я хорошо помню из уроков истории двора, что все королевские особы, рангом ниже представителей четырех главных домов, носят титулы «лорд» или «леди». Она округляет глаза и машет кому-то у меня за спиной:

– Аметрин!

«Какие странные имена у этих женщин», – думаю я, когда к нам присоединяется графиня дома Роз, тяжело опираясь на черную трость, в норковом манто, накинутом на плечи. «Львица» скрывается под вуалью, но я чувствую исходящие от нее волны раздражения. Бьюсь об заклад, она ненавидит поводок еще сильнее, чем я.

– Как печально, не правда ли? – говорит графиня, но по ее лицу этого не скажешь – опечаленной она не выглядит.

– Да, – приглушенным голосом, но с намеком на улыбку отвечает леди дома Стекла. – И так… неожиданно.

– Действительно, – с иронией замечает герцогиня.

Я понятия не имею, о чем они говорят, но что-то в их тоне вызывает у меня беспокойство.

Под рев труб распахиваются парадные двери дворца. В окружении ратников на крыльцо выходит немолодой мужчина, в его черных волосах заметна седина, особенно на висках. Сразу становится тихо, и толпа гостей низко кланяется. На этот раз я и сама догадываюсь, что надлежит сделать реверанс, потому что даже мне это лицо знакомо. Я видела его сотни раз на обложках журналов Лили, на официальной королевской печати, в газетах, что читали смотрительницы…

Курфюрст.

Он высок ростом, красив лицом, и его не портят даже морщины. На нем черный мундир с красными пуговицами и гербом королевской семьи на левой стороне груди, который изображает увенчанное короной пламя с двумя скрещенными копьями.

– Ее Королевская милость благодарит вас за поддержку в это скорбное время, – произносит он. У него богатый тенор. – Но она не хочет видеть суррогатов в этих стенах. Если вы желаете выразить свои соболезнования, вам придется оставить их здесь. Разумеется, под защитой моей личной гвардии.

Изумленные вздохи и ропот возмущения прокатываются по толпе. Леди дома Стекла хмурится, поглядывая на живот своего суррогата, а лицо графини дома Роз выражает откровенный ужас.

– Оставить их здесь? – шипит она герцогине. – Одних?

Герцогиня впивается взглядом в Курфюрста, и ее рот кривится в улыбке.

– Очень умно, – бормочет она и, дергая за поводок, притягивает меня к себе. – Ты будешь вести себя, как положено, – произносит она голосом резким и холодным, как осколки льда. – Или будешь наказана. Это понятно?

Стискивая зубы, я послушно киваю. Герцогиня задерживает на мне взгляд и, снимая с запястья браслет, застегивает его на моей руке. Другие дамы следуют ее примеру, многие – не без колебаний.

Черный поток устремляется к открытым дверям, дамы приседают в реверансе перед Курфюрстом, а в это время красный поток берет в кольцо суррогатов. Гвардейцы Курфюрста вооружены винтовками, их лица суровы. Может быть, это просто мое воображение, но они кажутся мне более рослыми по сравнению с ратниками герцогини. Девушки испуганно шарахаются от этих верзил, когда они плотнее смыкают кольцо. Мы сбиваемся в кучку, и я случайно сталкиваюсь с беременной, наступая ей на ногу.

– О, прошу прощения, я так виновата, – поспешно извиняюсь я. Девушка ничего не говорит, но ее рука ложится на живот. – Как он… в порядке?

– Брыкается, – шепчет она, и я не знаю, говорит она со мной или сама с собой, но тут она поднимает взгляд. Глаза у нее карие и печальные, как у оленя, и кажутся еще более выразительными на худом лице с выступающими скулами и заостренным подбородком. Призрачная улыбка мелькает на ее губах.

– Это… хорошо? – Я понятия не имею, каково это – быть беременной. У меня сохранились смутные воспоминания о моей матери, когда она носила Хэзел, но меня тогда больше интересовало, как эта малышка повлияет на мою жизнь, а о том, что испытывает мама, я даже не задумывалась. Но я помню, что мама всегда светилась от счастья и не была таким скелетом, как эта девушка.

– Он знает, что мне страшно. – Девушка нежно поддерживает живот. – Он знает, что я не люблю выходить из дома.

– Как он может знать, что тебе страшно? – недоумеваю я.

– Ты сама поймешь, – говорит девушка. – Когда это случится с тобой.

Вдруг кто-то хватает меня за руку.

– Фоун? – Незнакомая девушка вглядывается в мое лицо сквозь вуаль.

– Н-нет, – запинаясь, отвечаю я. – Вайолет. – От того, что я могу произнести свое имя вслух, на душе сразу становится легче.

– Ты не видела девушку с темно-русыми волосами и веснушками? Ты из Западных Ворот?

– Нет, – говорю я. – Извини. Я из Южных. Фоун – твоя подруга?

– Она моя сестра, – со слезами на глазах произносит девушка. – Я… я не могу ее найти. – Она поворачивается к «львице», хватает ее за руку. – Вы не видели девушку с темно-русыми волосами и веснушками?

«Львица» выдергивает руку.

– Не прикасайся ко мне, – холодно говорит она.

Девушка шмыгает носом и поворачивается в другую сторону, с мольбой повторяя свой вопрос. «Львица» перехватывает мой неодобрительный взгляд и фыркает.

– Что?

– Я тебя не понимаю, – говорю я. – Она просто просила о помощи.

«Львица» смеется.

– А я не понимаю тебя. Всех вас. Вы ведете себя, как слабаки, боитесь своих хозяек. Мы рожаем их детей. У нас власть.

– Может быть, – возражаю я. – Но ты тоже не сама выбирала эту жизнь.

– Вайолет!

Звук моего имени заставляет меня забыть все, что я хотела сказать.

– Рейвен? – ахаю я.

– Вайолет!

– Рейвен! – Я кричу громче и, отчаянно работая локтями, пробираюсь на ее голос. Смелость Рейвен вдохновляет других девочек, и все больше имен звучит в толпе.

– Фоун! – ищет сестру девушка.

– Скарлет!

– Джинджер!

Толпа суррогатов начинает корчиться, как многоглавое чудовище, вытягиваясь, растекаясь по площади; я выкрикиваю имя Рейвен уже во всю мощь своего голоса, и вот она – я бросаюсь к ней, обнимаю знакомую фигурку.

– Как ты? – спрашивает она.

– Все в порядке, а ты…

И вдруг выстрелы разрывают воздух, когда гвардейцы начинают палить из ружей, чтобы усмирить толпу. Мы сбиваемся вместе, как стадо оленей, затихая в напряженном молчании. Я сжимаю руку Рейвен.

– Как дворец дома Озера? – спрашивает Рейвен. – Герцогиня хорошо к тебе относится?

– Я… не знаю. Она ударила меня. Но потом подарила виолончель. И еда отменная. – Рейвен смеется, и я улыбаюсь. – А как графиня дома Камня?

Она ухмыляется.

– Не думаю, что мы с ней поладим.

– Почему? Что ты имеешь в виду?

– Не беспокойся обо мне, Вайолет. – Рейвен хитро усмехается. – Я заставлю ее проклинать тот день, когда она купила меня.

– Рейвен, не надо, – умоляю я. Меня восхищает храбрость моей лучшей подруги, но боюсь, что тут не прокатит, как с розыгрышами в Южных Воротах. – Она может отомстить тебе.

– Да. Я знаю. – Рейвен отрешенно смотрит куда-то вдаль. – Ты уже была у врача?

– Нет.

– Скоро пойдешь. И тогда все узнаешь. – Мышца дергается на ее скуле. Рейвен вздыхает. – А может, и нет. Может быть, герцогиня совсем другая. Но графиня… с ней что-то не так, Вайолет.

– Рейвен, ты меня пугаешь, – говорю я.

Она сжимает мою руку.

– Не волнуйся, я справлюсь.

Очередной залп выстрелов сотрясает воздух. Королевские особы покидают дворец.

– Я не хочу расставаться с тобой, – шепчу я Рейвен.

– Я тоже. – Она храбро улыбается. – Но мы ведь будем видеться. Мы же из Домов-основателей, верно?

– Верно, – говорю я, стараясь казаться увереннее, чем себя чувствую. Дамы начинают разбирать своих суррогатов, закрепляют браслеты на запястьях и ведут девушек на поводках к автомобилям.

– Она не должна видеть нас вместе, – говорит Рейвен, напряженно замирая. Графиня дома Камня, легко узнаваемая туша, медленно спускается по ступеням. И вот уже моя рука повисает одиноко, а Рейвен растворяется в море черной вуали.

– Ну как? – вдруг раздается рядом со мной голос герцогини. Она забирает у меня браслет и защелкивает его на своем запястье. – Ты хорошо себя вела?

– Да, моя госпожа, – бормочу я, опуская глаза.

– Вот и славно. Мы едем домой.

Лес за окном автомобиля расплывается мутным пятном.

Мои мысли путаются, я все пытаюсь понять, что хотела сказать Рейвен. Что с ней происходит в доме Камня? Что сделал доктор?

– Видела кого-нибудь из знакомых?

Голос герцогини врывается в мои мысли.

– Там, на площади, – продолжает она. – Видела кого-нибудь из своих? Ты какая-то рассеянная.

Я стараюсь казаться невозмутимой.

– Нет, моя госпожа.

Ее рот дергается, словно она борется с улыбкой.

– Ты отъявленная лгунья. – Она вынимает булавку из волос, снимает шляпу-таблетку и кладет ее на колени. – Можешь поднять вуаль. Наш траур закончился.

Я с радостью убираю с лица вуаль.

– По кому мы скорбим, моя госпожа?

Герцогиня касается уголка рта своим длинным пальцем.

– Вчера утром умерла суррогат Курфюрстины.

Все плывет у меня перед глазами, я задыхаюсь, как будто получила удар под дых. Она говорит о Далии.

– Ты же видела ее, помнишь? За ужином. Такая крошка. Будем надеяться, что Ее Королевская милость станет более осмотрительной в будущем. Титул не гарантирует защиту от невзгод.

Я не могу говорить. Я не могу думать. Далия была так молода… она была такая маленькая…

– Как? – вздохом вырывается у меня вопрос. Губы не слушаются.

Герцогиня улыбается про себя.

– Я всегда находила это… унизительным, как одна крошечная капля растительного экстракта может уничтожить человека. Мы такие хрупкие и уязвимые, не так ли? Один глоток вина, и вдруг… конец. Как легко забрать жизнь.

Голова идет кругом, когда до меня доходит смысл ее слов.

– Но почему?

Герцогиня поднимает бровь.

– Курфюрстина, кажется, забыла, что я живу здесь намного дольше, чем она. Я потомок одного из четырех Домов, а не какая-нибудь лавочница из Банка. Она решила, что может менять правила. Она позор для престола, унижение для королевского титула, и вчера она узнала, что никто не является неприкасаемым. – Похоже, ее забавляет выражение растерянности на моем лице, и она ухмыляется. – Добро пожаловать в Жемчужину.

11

Когда мы возвращаемся во дворец, Аннабель ждет меня, чтобы отвести в мои покои.

Герцогиня снимает поводок, и меня передергивает от прикосновения ее рук, от запаха ее духов, от нависающих зловещими тенями фигур ее телохранителей. Все кажется каким-то странно искаженным. Нереальным. Как в тумане, я поднимаюсь следом за Аннабель вверх по изогнутой лестнице.

Далия мертва. Герцогиня убила Далию.

Мной владеет убийца.

Я вдруг с ужасом осознаю, что и сама могла стать жертвой. Курфюрстина делала ставки на меня. И это мое тело могли оплакивать разодетые в траур королевские особы.

Но я не могу понять, что толкнуло герцогиню на убийство. Вина Далии была лишь в том, что ее купила Курфюрстина. Не так ли?

Злость клокочет во мне, заглушая все доводы разума. Отталкивая Аннабель, я первой влетаю в свою спальню, сдираю с головы вуаль вместе с клоком волос, но даже не чувствую боли. Я бегу в гардеробную, на ходу расстегивая молнию на своем черном платье. Аннабель следует за мной по пятам, пытаясь помочь.

– Нет, – говорю я, излишне резко отмахиваясь от нее. – Мне не нужна твоя помощь. Мне ничего этого не нужно!

Застежка рвется, этот треск только раззадоривает меня, и я с наслаждением тяну молнию вниз. Мне доставляет удовольствие портить ее вещи в ее собственном доме.

И у меня есть три гардероба, набитые ее одеждой.

Я открываю двери шкафа, хватаю первое, что попадается под руку – расшитое бисером платье, – и рву по шву. Оно осыпается каскадом разноцветных бусин. Я отшвыриваю его в сторону и принимаюсь за следующее, впиваясь ногтями в кружевные рукава и шелковые юбки. Я готова уничтожить весь гардероб с его идиотскими оборками, кружевами, шелками, я хочу разорвать их в клочья, чтоб от них не осталось и следа.

Слезы льются по моим щекам, дыхание вырывается болезненными прерывистыми вздохами, и я вдруг ловлю себя на том, что со стороны выгляжу, наверное, жалкой и беспомощной, как ребенок. Я плюхаюсь в груду тряпья, утопая в бархате, парче и атласе, и меня захлестывает невероятная тоска по маме. Я хочу, чтобы она обняла меня сейчас, окутала теплым и родным ароматом своей кожи, утешила.

Бархатное колье все еще у меня на шее, и я цепляюсь за него неуклюжими пальцами. Я чувствую, как жалят кожу ногти, оставляя на ней царапины, но мне все равно.

Маленькая ручка обхватывает мое запястье. Легкий рывок – и ошейник падает.

Аннабель гладит меня по волосам, нежно прижимая мою голову к своим коленям. Я поднимаю взгляд и смотрю на ее бледное лицо в веснушках.

– Она мертва, – говорю я надтреснутым шепотом. Огромная слеза скатывается по моей щеке и теряется в волосах.

Аннабель кивает, и я догадываюсь, что она знает. Вот почему сегодня утром она вела себя так странно.

– Ее звали Далия. – Для меня важно, чтобы Аннабель знала, что Далия – человек, а не какой-то безымянный суррогат. – Она из Северных Ворот. Мы познакомились в комнате ожидания перед Аукционом. Она была… она была доброй… она…

Но мой голос срывается, слезы уже градом катятся по щекам, и Аннабель укачивает меня в ворохе платьев.

На следующий день я отказываюсь покидать свою спальню.

Я не стану одеваться только потому, что этого хочет герцогиня. Я не хочу быть хорошенькой куклой, которую она может таскать за собой и показывать своим подругам. Еще не хватало, чтобы и меня кто-нибудь убил.

Эта мысль не дает мне покоя, она сидит во мне осколком льда. Меня могут убить. Я вспоминаю тот злосчастный ужин, колкости, которыми обменивались дамы, и с содроганием осознаю, что герцогиня в меньшинстве. А это значит, что и Курфюрстина, и графиня дома Камня, и герцогиня дома Весов могут желать моей смерти и плести свои заговоры.

Надо что-то делать. Я не могу просто сидеть здесь и ждать, когда меня убьют.

Аннабель пытается заставить меня поесть, предлагает сыграть в «Хальму» или позаниматься на виолончели, но каждый раз я отвечаю ей отказом. Я не хочу наслаждаться прелестями жизни в этом дворце. Далия мертва. Что-то происходит и с Рейвен, что-то плохое, но я не знаю, что именно и как это остановить. Я думаю о беременной суррогатной матери, вижу ее большие глаза, изможденное лицо, вспоминаю, с какой нежностью она поглаживала свой огромный живот. Я не хочу всего этого. Я не хочу быть такой, как она.

Лучше я буду ломать спину на Ферме или глотать копоть и дым в Смоге. Я бы с радостью работала судомойкой или уборщицей в Банке, драила кастрюли и полы, стирая руки в кровь. Но все, что могла предложить мне жизнь, перечеркнул один-единственный анализ крови.

Я вспоминаю дикую девушку, которую казнили на моих глазах. Может, она была права. Может быть, она знала, каково жить в Жемчужине, а потому не боялась смерти на плахе. «Вот как это начинается», – сказала она тогда. Возможно, она воспринимала смерть как еще один путь к свободе.

От этих мыслей уже болит голова, и щиплет в глазах, но я не могу придумать, как мне сбежать из этой комнаты, из этого дворца, вырваться из ненавистной золотой клетки. Когда я, наконец, засыпаю, мне снятся Южные Ворота, моя Рейвен и время, когда королевский двор был не более чем картинкой в глянцевом журнале.

На следующее утро я резко просыпаюсь от того, что с меня срывают одеяло.

– Аннабель! – хнычу я, зябко поеживаясь. Но надо мной стоит не Аннабель.

Это герцогиня.

– Вставай, – приказывает она. Аннабель мнется в дверях, на ее лице паника и мольба. Я подумываю устроить бунт, но герцогиня – не Аннабель, и с ней шутки плохи.

Быстро и бесшумно я выбираюсь из постели и встаю перед ней. Хотя и ниже меня ростом, она излучает власть и силу.

– Сядь, – говорит она, указывая на кресло. – У нас будет разговор наедине.

Она бросает взгляд в сторону Аннабель, и та делает реверанс и закрывает дверь, оставляя нас одних.

Я присаживаюсь на краешек кресла. Герцогиня устраивается на диване и внимательно смотрит на меня.

– Существует два учения в отношении суррогатов, – начинает хозяйка. – Одни говорят, что индивидуальность суррогата является помехой для развития плода. Другие считают это ценным качеством, весьма полезным для создания оптимального ребенка. К счастью для тебя, я придерживаюсь второй точки зрения. Поэтому требую от тебя сотрудничества на период нашего совместного проекта. Я не идиотка, чтобы рассчитывать на твою любовь, и, разумеется, я тебе не мать. Но мы с тобой состоим в партнерских отношениях. Жемчужина может быть и замечательным, и страшным местом. Полагаю, ты предпочтешь первый вариант.

Я смотрю на нее пустыми глазами, не уверенная в том, что понимаю, о чем она говорит.

– Ты уже знаешь, что благоразумие вознаграждается. Ты хорошо вела себя за ужином и получила виолончель. Если ты и дальше будешь вести себя, как подобает, я сделаю все, чтобы твоя жизнь здесь была приятной, насколько это возможно. Ты ведь хочешь этого, не так ли? Приятной жизни?

От ее улыбки мне хочется скрежетать зубами.

– Что вам от меня нужно? – спрашиваю я.

Герцогиня поджимает губы.

– Ты производишь впечатление неглупой девушки. Полагаю, разговор за столом не прошел мимо твоих ушей.

Я мысленно возвращаюсь в тот вечер, но вспоминаю лишь ехидные замечания, лицо Рейвен и ужасный эпизод с фокусом Далии. Герцогиня выглядит разочарованной.

– Курфюрстина недавно отпраздновала рождение своего первого ребенка, сына. Он будущий Курфюрст, и моя дочь должна быть обручена с ним. Ты должна сделать так, чтобы это исполнилось. Моя дочь должна быть красивой. Но внешность – это еще не все, в чем я убеждаюсь, глядя на своего сына. Она должна быть умной и сильной. Должна быть честолюбивой, решительной и храброй. Я хочу, чтобы она была неотразимой. Но, разумеется, – она взмахивает рукой, – все эти качества придут позже. Для того чтобы она по-настоящему выделялась уже в младенчестве, ты должна заставить ее расти. Быстрее, чем другие.

Я трясу головой, словно от этого слова герцогини могут выстроиться в логическую цепочку и обрести смысл.

– Я не… понимаю.

Герцогиня выпрямляет спину, вид у нее недовольный.

– Тебе известно, сколько было суррогатов с высшим баллом по третьему Заклинанию за всю историю Аукциона?

– Нет.

– Семь человек. Такое случается раз в пятьдесят лет. Я кропотливо изучала статистику Аукциона. Последний раз высший балл показывала девушка, которую приобрела моя мать, и это она вынашивала меня. – Она выглядит гордой, как будто имеет какое-то отношение к способностям своей суррогатной матери. – Конечно, моя родная мать не имела ни малейшего понятия, как развить тот потенциал, которым обладал суррогат. А я знаю. Я очень долго ждала тебя.

– Так вы хотите, чтобы я родила ребенка быстрее, чем все остальные, и еще сделала ее красивой, смелой и все такое? Но откуда вы можете знать, что у меня будет дочь?

Герцогиня хмурится.

– Возможно, ты не так умна, как я думала. Женщинам королевского рода разрешено иметь только двоих детей, девочку и мальчика. Сын у меня уже есть.

– Но Курфюрстина… за ужином она сказала, что собирается посадить на трон свою дочь, а не сына.

– Однако чтобы это произошло, ей необходимо иметь дочь, не так ли?

У меня все холодеет внутри. Так вот почему она убила Далию. Чтобы Курфюрстина не смогла получить дочь.

– Так вы что же, собираетесь убивать всех суррогатов, которых будет покупать Курфюрстина? – спрашиваю я.

Затянувшееся молчание давит на меня, пугает.

– Так, значит, с этого ты хочешь начать наше партнерство? – тихо, но с угрозой произносит герцогиня. Я плотно сжимаю губы. – То-то же. И не драматизируй понапрасну. Смерть не понадобится. Да и в этот раз она была ни к чему, поскольку Курфюрст никогда не согласится с тем, чтобы женщина наследовала престол. Мне просто хотелось слегка насолить Ее королевской милости.

Меня тошнит от этой женщины. Она убила невинную девочку просто из вредности.

– Но Курфюрстина сказала, что сможет переубедить Курфюрста, – настаиваю я.

Герцогиня вскидывает брови.

– Неужели? И как же она собирается это сделать?

Я смущаюсь, вспоминая, что этот разговор происходил в отсутствие герцогини, когда она вышла из комнаты.

Герцогиня впивается в меня взглядом.

– Говори.

Я стискиваю зубы и упрямо вскидываю голову.

Двигается она на удивление проворно. Только что мы сидели друг против друга, и вот она уже нависает надо мной, и ее пальцы сомкнуты на моей шее. Они, как железные когти, вонзаются в меня и сжимаются все туже, так что я едва могу дышать. Я царапаю ее руку, пытаясь высвободиться, но она еще сильнее сдавливает горло. Силища у нее невероятная.

– Слушай меня, – произносит она зловещим шепотом. – Я позволила тебе оплакивать твою подругу. Я закрыла глаза на то, что ты уничтожила годовой запас одежды. Я разрешила тебе проявить характер и побыть букой. Пока я терплю твои выходки, хотя могу прекратить их в один миг, как только захочу. Но одного я не позволю: это неуважение ко мне. Понятно?

Я пытаюсь говорить, но лишь сдавленный шипящий звук вырывается из моего горла. Ее ногти все глубже утопают в моей коже, и вот уже звезды взрываются надо мной, и мои отчаянные усилия становятся все слабее, кончики пальцев начинает покалывать, кружится голова, и глаза затягивает мутной пеленой…

Сознание возвращается вместе с яркими красками и четкими очертаниями, когда герцогиня отпускает меня. Я падаю на подлокотник, судорожно заглатывая воздух, которого мне все мало, и захлебываюсь от кашля. Мне не сразу удается прийти в себя, унять дрожь в теле. Когда я поднимаю глаза, герцогиня пристально смотрит на меня сверху вниз, и ее лицо безучастно.

– Ты поняла? – повторяет она.

Измученная, я киваю головой.

– Д-да, моя госпожа, – вырывается у меня с хрипом.

– Хорошо. Итак. Что сказала Курфюрстина?

– Она сказала… сказала, что убедит его с помощью своего тела. – Мне неловко произносить это, и я краснею.

Герцогиня слегка округляет глаза и ухмыляется.

– В самом деле? Что ж, пожелаю ей удачи. – Странное выражение мелькает на ее лице, отчего на миг она кажется какой-то беззащитной. Но оно быстро исчезает, и она снова смеется. – Надевай халат. Мы идем к врачу.

Я будто проваливаюсь в пустоту.

– Сейчас? – еле слышно спрашиваю я.

– Да. Сейчас.

Герцогиня, кажется, не замечает моего подавленного состояния. Когда я надеваю халат, у меня такое чувство, что мое тело стало полым, и только сердце бьется в этой гулкой пустоте, и его удары эхом отдаются в ушах.

Не ожидала, что это случится так скоро. Я не готова к этому.

Через оранжерею мы попадаем в открытую галерею, увешанную красочными картинами. Оттуда сворачиваем направо, потом налево и оказываемся в небольшом холле, отделанном дубовыми панелями. Он упирается в позолоченную решетчатую дверь с изысканным орнаментом, и, подойдя ближе, я вижу, что это лифт. У нас в Южных Воротах тоже был лифт, но, конечно же, не такой роскошный. Герцогиня открывает решетку, и мы ступаем в кабину. На полу лежит толстый синий ковер. Герцогиня нажимает медный рычаг, двери закрываются, и лифт спускается в темноту.

Я вжимаюсь в стену, мечтая раствориться в ней и исчезнуть. Нам говорили, что процедура имплантации совершенно безболезненная, но сейчас это не очень-то обнадеживает.

Я не хочу, чтобы хоть какая-то частичка герцогини жила во мне.

Полоска света ложится на мои ступни, поднимается выше по икрам и коленям, когда лифт замедляет ход и останавливается.

Двери открываются в стерильную чистоту медицинского кабинета. Он похож на тот, что был в Южных Воротах, только гораздо меньшего размера и рассчитан на одного человека. Рядом с белой больничной кроватью стоит лоток со сверкающими серебряными инструментами, а сверху льется яркий свет от ламп, гроздьями свисающих со стальных опор. Конструкция напоминает многоглазое насекомое.

Я не могу двигаться. Не могу проглотить ком, что стоит в горле.

– Доктор Блайт, – говорит герцогиня и, хватая меня за руку, выводит из лифта. Я вижу сгорбившуюся фигуру доктора за столом в левом углу кабинета.

– Добрый день, моя госпожа, – говорит он. – Вы на редкость пунктуальны.

Доктор Блайт – пожилой, с глубокими морщинами вокруг глаз и рта и похож на большинство врачей, к которым меня водили. У него смуглая кожа, и шоколадного цвета веснушки горстями разбросаны по щекам и переносице, что добавляет мальчишеского задора его немолодому лицу. Его черные с проседью волосы зализаны назад, хотя волна все-таки пробивается. Светло-каре-зеленые глаза излучают тепло, и это, пожалуй, отличает его от других докторов. Он видит во мне человека, а не подопытного кролика.

– Ага, – говорит он. – Привет.

Он улыбается мне. Я не знаю, что делать. Голова идет кругом, и я близка к обмороку.

Улыбка меркнет на его губах.

– Ваша светлость, вы, конечно же, сообщили своему суррогату, что это сугубо предварительный осмотр? Она что-то… бледная.

Предварительный осмотр. Эти слова возвращают меня к жизни, хотя от облегчения подкашиваются ноги.

– Я не сочла это необходимым, – отвечает герцогиня.

Доктор качает головой.

– Моя госпожа, мы ведь уже говорили об этом, и не раз. Вы согласились следовать моим указаниям, и я вынужден настаивать на том, чтобы вы их исполняли.

Я тотчас проникаюсь симпатией к этому человеку. Любой, кто смеет давать указания самой герцогине, мне по душе.

– Очень хорошо, – жестко говорит она. – Я жду вашего отчета сегодня вечером.

Доктор склоняет голову.

– Конечно, моя госпожа.

Она входит обратно в кабину лифта, и он медленно исчезает из поля зрения. Доктор дожидается, пока она уедет, и только тогда обращается ко мне.

– Доктор Блайт, как ты уже, наверное, догадалась, – говорит он, протягивая мне руку. – Я буду твоим лечащим врачом.

Я беру его за руку – она мягкая и теплая.

– Как тебя зовут? – спрашивает он. Я не решаюсь назвать свое имя. – Все в порядке, мне ты можешь сказать.

– Вайолет.

– Какое красивое имя, – говорит он. – Кто его выбрал?

– Мой отец, – отвечаю я. – Это из-за моих глаз.

Доктор Блайт улыбается.

– Да, они у тебя самого необычного цвета. Никогда не видел ничего подобного.

– Спасибо.

– В каком инкубаторе ты жила?

– Южные Ворота.

– Доктор Стил там по-прежнему главный врач?

Я киваю.

– Какой странный он человек. Блестящий доктор, но… – Доктор Блайт качает головой. – Давай, начнем, Вайолет? Как я уже сказал, это только предварительный осмотр, но мне придется попросить тебя снять ночную сорочку. Ты можешь оставить нижнее белье, и, если захочешь, надень вот этот халат.

Он отворачивается, пока я раздеваюсь и облачаюсь в халат, не одноразовый, как те, что нам выдавали в Южных Воротах, а из белой махровой ткани, хотя и без пояса. Я обхватываю себя руками, нервно поглядывая на лоток с инструментами.

– Пожалуйста, сядь, – говорит доктор Блайт, указывая на больничную кровать.

Я несколько успокаиваюсь, пока он проводит осмотр, похожий на сотни других, которые мы проходили в Южных Воротах. Он осматривает мои уши, нос, глаза, горло, измеряет температуру и кровяное давление, проверяет рефлексы. Задает привычные неприятные вопросы о моем месячном цикле.

– Разве у вас нет этой информации из Южных Ворот? – спрашиваю я.

Доктор Блайт улыбается.

– Я люблю все тщательно проверять. – Он помечает что-то на своем планшете, потом начинает закреплять крошечные электроды на моих висках и внутренней стороне запястий, после чего порывается распахнуть мой халат. – Ты позволишь?

Я изумленно смотрю на него.

– Вы первый, кто спрашивает разрешения.

Он улыбается и аккуратно кладет два электрода по обе стороны моего живота, чуть ниже линии трусиков, а еще один электрод крепит к груди, над сердцем. Он осторожно приподнимает мои ноги, устанавливая электроды под коленками и на щиколотках. И, наконец, размещает электроды на затылке и в основании позвоночника.

– Я полагаю, что тебе проводили только исследования головы и матки? – спрашивает доктор Блайт. Я киваю. – Теперь нам надо сделать более детальные измерения, поскольку ты вступаешь в… практическую фазу суррогатного материнства.

– Мне нужно пройти тест на Заклинания? – спрашиваю я. Всякий раз, когда врачи проводили исследования на мониторах, от нас требовалось выполнение задания по Заклинаниям.

– Да, но ты не волнуйся. Только по разу на каждое. – Он подходит к стене, нажимает красную кнопку, и с потолка спускается плоский белый экран. Пододвинув стул к моей кровати, доктор садится и стучит по уголку экрана, который начинает светиться, а его гладкую поверхность расцвечивают разноцветные квадраты. Доктор чуть поворачивает экран, чтобы мне тоже было видно.

– Вайолет, – говорит он, – ты наделена редким даром. – Я стараюсь не закатывать глаза, когда доктор прикасается к экрану, и желтое свечение озаряет его лицо. – На протяжении веков, с самого начала эпохи Аукционов, суррогаты ставят медиков в тупик. Но ты, наверное, и сама знаешь историю?

– Королевский род постепенно вымирал, – повторяю я то, что вдалбливали нам все эти годы в Южных Воротах. – Их дети рождались больными или калеками и умирали. Некоторые из них вообще не могли иметь детей. Суррогаты позволяют выжить королевскому роду. Заклинания устраняют хромосомные повреждения у королевских эмбрионов.

– Все верно, – говорит доктор Блайт. – Чистота крови, конечно, очень важна для королевской семьи, но, когда выбирать не приходится… – Он стучит по экрану. – Доктор Осмий Корр, пожалуй, самый известный врач в истории Одинокого города, открыл первых суррогатов. – Тут уж я не могу сдержаться и закатываю глаза. Врачи Южных Ворот все уши нам прожужжали про этого доктора Корра. Рейвен шутила, что они, наверное, и у себя дома устроили алтари, где молятся его мощам. – Он выявил странную генетическую мутацию, которая встречается только у молодых женщин беднейшего из пяти кругов – Болота, – что позволило королевским особам получать собственных детей без риска врожденных дефектов и преждевременной смерти. Но Заклинания приносят не только чудо рождения здоровых детей. Каждое из них отвечает за определенную фазу развития. Скажем, – он тянется к лотку с инструментами и берет в руки кусок голубого мрамора, – первое Заклинание, на цвет, влияет на некоторые физические особенности ребенка.

Он передает мне кусок мрамора – камень тяжелее, чем я ожидала, и очень гладкий.

– Сделай его красным, пожалуйста.

Первое: увидеть предмет как он есть. Второе: нарисовать мысленный образ. Третье: подчинить его своей воле.

Я рисую мысленный образ, и красные трещинки появляются на гладкой голубой поверхности. Уже в следующее мгновение мрамор становится красным. Тупая боль пульсирует за левым ухом, и я рассеянно потираю его.

– Очень хорошо, – говорит доктор Блайт, снова прикасаясь к экрану. – Первое Заклинание может повлиять на цвет кожи, цвет волос, глаз… но оно простейшее из трех. Совсем несложное.

Я никогда не думала, что Заклинания могут влиять на что-либо еще, кроме здоровья ребенка. Нам никогда об этом не говорили. Но, кажется, указания герцогини и ее ожидания, связанные со мной, начинают обретать смысл.

– А теперь, – продолжает доктор Блайт, – не могла бы ты сделать для меня звезду?

Образ звезды рождается у меня в голове. Я накрываю мраморный шарик рукой. Пальцы начинает покалывать, я чувствую, что мрамор становится тягучим, как замазка, и, когда открываю ладонь, вижу, что он превратился в прозрачное алое стекло. Я мысленно прорисовываю линии, и мрамор покрывается рябью, постепенно приобретая заданную форму. Головная боль между тем усиливается.

– Отлично. – Доктор что-то чертит на экране. – Второе Заклинание, на форму, как ты уже, наверное, догадалась, влияет на физические параметры ребенка – длину ног, форму лица, глаз или носа. Влияет и на размер органов, что исключительно важно для здоровья ребенка. Многие женщины именно по этой причине ставят Заклинание на форму выше двух других.

Доктор Блайт забирает у меня звезду и возвращает ее в лоток. У меня ломит спину, головная боль пульсирует резким и отрывистым стаккато. Я уже знаю, что будет дальше.

Он протягивает мне цветок, всего лишь маленький бутон с плотно сжатыми лепестками. Я провожу пальцами по стеблю.

– Заставить его расти? – опережаю я его. Он улыбается и кивает. Я делаю глубокий вдох.

Жизнь в этом цветке не так сильна, как в лимонном дереве, потому что он был срезан. Скоро он умрет. Я легко вытягиваю ниточки жизни, и знакомое покалывание в глазах кажется сущей ерундой, когда бутон превращается в розу, лепестки раскрываются насыщенным розовым. У меня даже нет носового кровотечения.

Я роняю розу в лоток. Еще мгновение я могу чувствовать ее жизнь, мерцающую в моих венах. Но вот и это ощущение проходит.

Доктор Блайт вскидывает брови.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает он.

Я не обращаю внимания на головную боль и лишь пожимаю плечами.

– Хорошо.

– Ты справилась быстрее, чем я ожидал. Весьма впечатляет.

– Я была лучшей по третьему Заклинанию. – Не могу сдержать нотку гордости в голосе.

– Ты была лучшей по третьему Заклинанию среди участниц Аукциона, – говорит он.

Я тереблю выбившуюся нитку на халате.

– Герцогиня сказала, что отличниц было не так много.

Доктор Блайт кивает.

– Она права. Хотя рейтинг складывается из всех показателей. Лот 200 была выдающимся талантом во всех трех Заклинаниях, особенно учитывая ее возраст. Это трагедия, что суррогату так и не удалось выносить ребенка.

Мои глаза щиплет от слез, как только я вспоминаю о Далии.

– Ты хорошо ее знала? – спрашивает он. – Мне сказали, что ты очень бурно отреагировала на ее смерть.

– Такое часто происходит? – тихо спрашиваю я. – Что суррогатов… убивают?

Доктор Блайт поджимает губы.

– Тебе не стоит об этом беспокоиться. Герцогиня будет хорошо о тебе заботиться. – Он еще несколько раз стучит по экрану и смущенно откашливается.

– Третье Заклинание, на рост, очень коварное, – продолжает он. – Если оно проходит успешно, то может повлиять на интеллект, творческие способности, честолюбие… в общем, на личность будущего ребенка.

– А в чем же подвох? – спрашиваю я. Меня несколько угнетает мысль о том, что я могу сделать ребенка на заказ.

– Оно не всегда работает. Мы пока не знаем, почему иногда ребенок рождается с тем набором качеств, которые желает видеть в нем мать, а бывает, что результат обратный, причем не всегда приятный. Зачастую королевские особы даже не связываются с третьим Заклинанием, опять же из-за его непредсказуемости. Но в случае успеха продукт получается уникальный. Однако, как правило, в ущерб двум другим Заклинаниям. И это риск.

– Вот почему герцогиня купила меня? Как лучшую в Заклинании на рост?

– Она уже говорила с тобой?

Я киваю.

– Она перечислила целый список качеств, которыми хочет наделить своего ребенка. Но я не знаю, как это сделать.

– И это еще не все, Вайолет, – говорит доктор Блайт. – Она хочет, чтобы ее дочь родилась первой. Она считает, что при твоих способностях ребенок может родиться раньше, чем через девять месяцев. И что это будет… одаренный младенец. Ты можешь ускорить процесс не только физического, но и умственного развития.

Я чувствую легкое головокружение.

– И как скоро я должна родить этого ребенка?

Доктор Блайт пристально смотрит на меня.

– Наша цель – три месяца. Каждый триместр за месяц.

Три месяца. Я на грани истерики.

– Что? Да это же безумие.

Врач только улыбается.

– Посмотрим.

– Почему нам не говорят об этом в Южных Воротах? Я имею в виду, про силу Заклинаний и зачем они на самом деле.

Доктор Блайт заносит в свой планшет еще какие-то показатели и начинает снимать электроды.

– Вайолет, в Южных Воротах вам вообще ничего не рассказывают. Вам даже не разрешают смотреть на себя в зеркало. Чем меньше вы знаете, чем меньше понимаете о себе, тем легче вами управлять.

– Тогда почему вы мне сейчас об этом рассказываете?

– Потому что твоя добрая воля жизненно необходима для всего процесса. И потому что ты уже ничего не можешь изменить. Ты изолирована во дворце герцогини. Ты больше никогда не увидишься ни со своей семьей, ни с подругами. Ты никогда не покинешь Жемчужину. – Доктор Блайт нажимает красную кнопку, и экран исчезает в потолке. – Когда ты родишь герцогине дочь, тебя стерилизуют и отправят в центр, очень похожий на Южные Ворота, где ты останешься до конца своих дней и будешь жить вместе с другими суррогатами, исполнившими свою миссию.

Обратно в инкубатор? Выходит, я вечно буду жить по чужим правилам, даже после того, как сделаю свою работу?

– Герцогиня сказала, что королевским семьям разрешено иметь только одного мальчика и одну девочку, – говорю я. – Мне и это придется контролировать?

– Нет, – отвечает доктор Блайт. – Это в руках врачей.

– Почему им положено иметь только двоих детей?

– Чтобы сохранить чистоту крови и, как говорится, эксклюзивность своего клуба. Сын сохраняет семейный титул, а дочь выходит замуж, чтобы обеспечить альянс с нужным домом. Альянсы здесь крайне неустойчивы. – Он вздыхает и качает головой. – Герцогиня очень разочарована своим сыном. Поэтому возлагает невероятно большие надежды на дочь.

Доктор отворачивается, и я быстро натягиваю ночную сорочку. Его слова все крутятся у меня в голове. Ребенок за три месяца. Но с чего вдруг герцогиня решила, что я по доброй воле захочу ей помочь?

12

На следующее утро я неспешно потягиваю кофе в своей гостиной, стараясь не думать о визите к врачу, когда является герцогиня.

– Идем со мной, – говорит она.

Начинается. Не могу думать ни о чем другом. Она ведет меня к доктору Блайту. Кажется, я даже не могу себя заставить встать.

– Куда мы идем, моя госпожа? – полушепотом спрашиваю я. Аннабель бросает на меня выразительный взгляд, но я его не понимаю. Герцогиня хмурится; видимо, мне не положено задавать вопросы.

– Я кое-что хочу тебе показать. Вставай.

Еле живая от страха, я плетусь за ней по коридорам и галереям, и мне кажется, я знаю, куда мы идем. Меня охватывает паника. Но тут герцогиня сворачивает в другую сторону, к парадной лестнице, и я испытываю невероятное облегчение.

Напротив лестницы – распашные двери с золотыми ручками в форме крыльев. Герцогиня поворачивается ко мне.

– Доктор Блайт настроен очень оптимистично, он считает, что ты сможешь выполнить мои требования. Меня это чрезвычайно радует. Поэтому… – Она открывает двери, и меня обдает теплом, в котором я улавливаю запахи дерева, ткани и пыли, легкий аромат сосны. Когда я вижу, что за дверями, у меня отвисает челюсть.

Это концертный зал. Ряды кресел, обитых красным бархатом, тянутся к массивной сцене в обрамлении тяжелых красных штор с золотыми кистями. Изумление толкает меня вперед, и я ступаю по мягкому бордовому ковру, оглаживая пальцами плюшевые подлокотники кресел. Сводчатый потолок отделан позолотой и медью, а круглые светильники заливают зал теплым светом. Сверху открывается ярус, и ряды кресел уходят ввысь. Я и представить себе не могла более заманчивого места для исполнения музыки, разве что Королевский концертный зал.

Как по команде, на сцене появляются два лакея – один выносит стул и пюпитр, другой – мою виолончель.

– Ты можешь играть здесь, когда захочешь, в любое время, – говорит герцогиня. – Я надеюсь, это сделает тебя… счастливой. – Ее слова звучат не очень-то искренне, но меня это не волнует. Мне не терпится взять в руки смычок. Акустика в этом зале, должно быть, потрясающая.

– Я могу сейчас поиграть? – спрашиваю я, поспешно добавляя: – Моя госпожа?

– Конечно, – отвечает герцогиня. Она уходит, и Аннабель занимает свое место – видимо, она шла следом за нами. Я поднимаюсь на сцену.

Никогда еще мне не доводилось стоять на сцене. Оглядывая бескрайние ряды пустующих кресел, я дрожу от волнения. В них так много ожидания. В журналах Лили меня всегда интересовали только фотографии с концертов. Я устраиваюсь на стуле и закрываю глаза, сжимая виолончель коленями. Представляю, будто выступаю в Королевском концертном зале, перед нарядной публикой, которая собралась послушать мою игру. Слышу шелест программок, шепот разговоров, но они стихают, как только я поднимаю смычок. Все с нетерпением ждут моего выступления, и я чувствую себя королевой, способной одним простым жестом усмирить целый зал. Я исполняю куранту до мажор, и, когда музыка смолкает, раздаются оглушительные аплодисменты. Я выбираю другую пьесу, потом еще одну и еще. Я играю несколько часов. Здесь, на этой сцене, я могу притвориться, что это моя профессия, что я не суррогатная мать, а музыкант, профессионал, такой же уважаемый, как Страдивариус Тэнглвуд.

Близится вечер, когда я, наконец, останавливаюсь, но все еще пребываю в эйфории. Аннабель хлопает в ладоши, и ее овации еле слышны в огромном пустом зале.

Все?

– На сегодня, думаю, хватит, – отвечаю я.

Красиво звучит.

– Спасибо, – усмехаюсь я. – Надеюсь, ты не заскучала.

Аннабель улыбается и трясет головой. Она нажимает кнопку на стене, и вскоре появляются два лакея, чтобы отнести виолончель и стул обратно в мои покои.

– Что теперь будем делать? – спрашиваю я, спускаясь со сцены. Я вне себя от счастья и восторга.

Экскурсия?

– По дворцу?

Аннабель кивает.

– Было бы здорово.

Концертный зал – не единственная достопримечательность дворца дома Озера.

Верхний этаж занимают в основном кабинеты и читальни. Здесь же комната с урнами, в которых, как подсказывает Аннабель, хранится прах прежних герцогов и герцогинь дома Озера. У меня мурашки ползут по коже от такого соседства, но она уверяет, что такие комнаты есть в каждом дворце. Мы осматриваем картинные галереи, гостевые покои, но Аннабель показывает мне только половину верхнего этажа, старательно обходя восточное крыло.

– А что там? – спрашиваю я.

Мужские покои.

– О-о. Там спит герцог?

Аннабель кивает.

И Гарнет.

– Понятно. – Я мысленно представляю себе красавца-сына герцогини. И, повинуясь какому-то безотчетному порыву, спрашиваю: – А он здесь сейчас?

В школе, будет веч.

– О. – Я тереблю пуговицу на своем платье. – Он очень красивый, правда?

Аннабель краснеет.

Очень.

Она дважды подчеркивает слово, и я хихикаю.

Нижний этаж еще больше похож на сложный лабиринт. Аннабель провожает меня в бальный зал с паркетным полом, широкими арочными окнами и фреской на потолке – по ярко-голубому небу разбросаны кудрявые белые облака и порхают разноцветные птицы. Здесь же главная гостиная с видом на озеро и просторная галерея, заполненная скульптурами из белого мрамора. Мы проходим мимо закрытой двери, откуда тянет неприятным едким запахом.

– Что там? – спрашиваю я.

Аннабель корчит гримасу.

Курительная комната герцога.

– А, кстати, где герцог? – интересуюсь я. – Что он вообще делает?

Аннабель ухмыляется.

То, что ему приказывает Г.

Я смеюсь.

Наконец она показывает мне библиотеку, и я сразу же влюбляюсь в эту комнату. Она огромная, с высокими потолками и витражными окнами, и здесь так чудесно пахнет старой бумагой, клеем и кожей. Длинные деревянные лестницы расставлены вдоль стеллажей, а золотая винтовая лестница ведет на балкон.

В центре есть открытая зона для чтения, с кожаными креслами и мягкими диванами, разбросанными вокруг большого круглого стола. Столешница инкрустирована драгоценными камнями, которые я поначалу принимаю за броши, но, подойдя ближе, вижу, что это гербы. Я узнаю среди них круг и трезубец дома Озера.

– Что это? – спрашиваю я.

Королевские дома Жемчужины.

– Все? – Их здесь, должно быть, не одна сотня; они собраны в круги, очерченные тонкими серебряными линиями. В центре – коронованное пламя Королевского дворца. Четыре ближайших к нему герба, видимо, принадлежат домам-основателям. Но другие… – Вот почему я никогда не блистала на уроках истории и культуры королевского двора, – говорю я. – Разве можно запомнить столько домов?

Аннабель еле сдерживает улыбку. Она указывает на центральный герб.

Курфюрст.

– Его я знаю. А эти четыре – дома-основатели, верно?

Она кивает и указывает на соседний круг, объединяющий гербов сорок, не меньше.

Дома 1-го класса.

Рядом еще один круг, в котором уже около сотни гербов.

2-й класс.

И, наконец, внешний круг с самым большим количеством гербов.

3-й класс.

– Да, но… – Я указываю на герб во втором ярусе – сверкающий красный овал с двумя скрещенными белыми линиями. – Его почти не отличишь от этого. – Я тычу пальцем в герб из третьего яруса, белый овал с двумя скрещенными красными линиями.

Аннабель поводит бровью и качает головой, указывая на красный овал.

Дом Огня.

Потом переводит взгляд на белый овал.

Дом Света.

– Отлично, – говорю я. – Слушай, если ты все знаешь… тогда скажи, что это?

Я указываю на серебряный круг в первом ярусе, с двумя скрещенными золотыми перьями.

Дом Пера.

– Ладно, это было легкое задание. А как насчет этого? – Третий ярус, бледно-зеленый прямоугольник, пересеченный двумя изогнутыми люминесцентными линиями.

Дом Вуали.

Я качаю головой.

– Сдаюсь. Ты выиграла.

Аннабель печально улыбается.

Она проводит меня вдоль стеллажей, показывая, где стоят книги по искусству и истории, любовные романы, рассказы для детей. Целая полка отдана музыкальным нотам, и я копаюсь среди них, выискивая старые любимые произведения и открывая новые пьесы, которые мне не терпится разучить.

– Мне можно их брать? – спрашиваю я.

Конечно.

Я достаю с полки целую кипу нот и усаживаюсь на пол, раскладывая их на ковре и раздумывая, что взять с собой.

– Кто ты?

Тонкий гнусавый голос заставляет меня вздрогнуть от неожиданности, и, поднимая голову, я вижу перед собой девушку, которая стояла у окна в день похорон Далии. Ее колючие глаза впиваются в разбросанные листки бумаги.

– Я… – Мне так и хочется сказать «Вайолет», но Аннабель поднимает свою дощечку. Похоже, на ней уже написано слово суррогат.

– О. – Она критически оглядывает меня, совсем как временами герцогиня. – Лучше бы ты убрала этот хлам.

– Кто ты? – резко спрашиваю я.

Девушка ухмыляется. У нее заостренные нос и подбородок, а глаза посажены слишком близко.

– Я не обязана отвечать на твои вопросы. Ты всего лишь суррогат.

Мои щеки вспыхивают, и я возвращаюсь к прерванному занятию, не обращая на нее внимания. Краем глаза я вижу подол ее юбки – девушка стоит и наблюдает за мной. Я продолжаю копаться в нотах. Герцогиня может мне приказывать, но не эта девчонка.

Юбка исчезает, и я поднимаю взгляд.

– Кто это был? – шепотом спрашиваю я у Аннабель.

Племянница Г.

– Она что, гостит здесь?

Здесь живет.

– Она не очень-то любезна, да?

Аннабель качает головой.

Слуги ненавидят ее.

Потом подносит палец к губам и подмигивает мне. Я улыбаюсь.

Видя, что я увлечена нотами, Аннабель решается ненадолго оставить меня. Она тычет пальцем в грудь и пишет:

Книги по искусству.

– Хорошо, я тебя там найду, – отвечаю я.

Когда у меня скапливается внушительная стопка нот – а сколько еще не разобрано, сколько меня ждет открытий, – я возвращаю на полку нотные сборники и отправляюсь на поиски Аннабель. Должно быть, я сворачиваю не в ту сторону, потому что выхожу к лестнице, ведущей на балкон. Я возвращаюсь назад, иду вдоль длинных стеллажей с солидными томами в кожаных переплетах, и упираюсь в дверь, слегка приоткрытую. Из щели струится свет, оставляя золотистую полоску на ковре. Я слышу шелест страниц. Любопытство толкает меня вперед, и я распахиваю дверь.

Комната совсем небольшая, ее стеллажи заполнены книгами с древними покореженными корешками и стопками выцветшего, пожелтевшего пергамента. Я вижу одинокий деревянный стол и склонившуюся над ним очень знакомую фигуру.

– Люсьен! – взвизгиваю я.

Он поднимает голову, бледнея от ужаса.

– О боже, – говорит он. – Какой приятный сюрприз. Только давай уйдем отсюда. Тебе нельзя здесь находиться.

Он берет меня за руку и выводит из комнаты. Я успеваю рассмотреть пергамент, который он изучает, – лист, испещренный голубыми линиями и цифрами, похож на светокопию. Но вот мы уже за дверью, в главном зале библиотеки.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я.

– Я доставлял письмо хозяйке дома.

– От Курфюрстины?

Он склоняет голову.

– У герцогини самая большая библиотека в Жемчужине. Она была так любезна, что позволила мне посмотреть кое-какие книги перед возвращением в Королевский дворец. – Его нежный взор становится серьезным. – Как тебе здесь живется?

Я не знаю, что сказать. Люсьен, кажется, понимает меня и без слов.

– Давай присядем на минутку, – предлагает он.

Я следую за ним в дальний угол, где стоит небольшой столик с двумя стульями, обитыми плюшем. Он отодвигает для меня стул, позвякивая связкой ключей на поясе.

– Знаешь, я вполне способна сама отодвинуть стул.

Он пожимает плечами.

– Привычка.

Я сажусь, и он подходит к другому стулу, снимая что-то с брелка, но это не ключ. Вещица похожа на маленький серебряный камертон. Люсьен прикладывает палец к губам, потом постукивает камертоном по столу и отпускает его. Инструмент зависает в воздухе, вибрируя и издавая слабое жужжание.

– Что это? – спрашиваю я. Камертон медленно возвращается на место.

– Это избавит нас от чужих ушей, – объясняет Люсьен. – Когда поживешь с мое в Жемчужине, научишься осторожности.

– И давно ты здесь? – Я почему-то думала, что Люсьен родился в Жемчужине.

– С десяти лет.

– Что, правда? А из какого ты округа?

Гладкое лицо Люсьена каменеет.

– Почему бы нам не поговорить о чем-то более важном? Как у тебя дела?

– Не знаю, – признаюсь я. – Вроде бы все в порядке. Лучше, чем у некоторых. – В горле встает ком, когда я думаю о Далии. – Ты успел с ней познакомиться?

Люсьену не нужно спрашивать, кого я имею в виду.

– Немного, – печально произносит он. – Она казалась очень милой.

– Да, она и была такой.

– Она из вашего инкубатора?

Я качаю головой.

– Мы встретились только в комнате ожидания.

Мы оба молчим.

– Это герцогиня, – еле слышно шепчу я. – Это она убила ее.

Люсьен кивает.

– Да. Я знаю.

Я в замешательстве.

– Знаешь?

– Нетрудно было догадаться. – Его лицо искажает гримаса.

– А Курфюрстина знает? – Мое сердце бьется сильнее от страха. – Не будет ли… возмездия?

Он похлопывает меня по руке.

– Нет. Этот яд не оставляет следов. Курфюрстина не сможет ничего доказать, а обвинения в адрес одного из главных домов может лишить ее их поддержки. С такой родословной, как у нее, нельзя себе позволить потерять хотя бы одного союзника. Так что рисковать она не станет. – Его рот кривится. – К тому же через год она сможет купить другого суррогата.

– Что же это за место? – спрашиваю я. – Почему никто не знает, что происходит? – Я бы наверняка услышала, если бы в Южных Воротах рассказывали об убийстве суррогата. Новости у нас распространялись, как лесной пожар.

Люсьен с жалостью смотрит на меня.

– Никому нет дела до смерти суррогата. – Он замолкает, задумчиво вычерчивая пальцами какие-то линии на столе.

– Вчера я была у врача, – говорю я.

Люсьен поднимает голову.

– И как все прошло?

– Герцогиня хочет, чтобы ее дочь стала следующей Курфюрстиной.

Он вздыхает.

– Да, уверен, что она этого хочет. Как и все другие женщины Жемчужины, купившие суррогатов в этом году, чтобы родить дочерей.

– Но герцогиня думает, будто я могу сделать то, что не под силу другим суррогатам. Она надеется, что я выношу ребенка быстрее… не знаю, как-то смогу ускорить весь процесс. Но возможно ли это? Ты слышал, бывало такое раньше?

Люсьен застывает, лицо становится непроницаемой маской. Он как будто старается ничем не выдать своих мыслей.

– Люсьен? – Я робко окликаю его. – С тобой все в порядке?

Наши взгляды встречаются, и я замечаю, какие у него глубокие синие глаза.

– Я бы очень хотел помочь тебе, – говорит он, и в его голосе сквозит такая тревога, что меня бросает в дрожь. – Но, похоже, у меня совсем не остается времени.

– Времени для чего?

– Чтобы привести план в действие. Чтобы убедиться в том, что я могу тебе доверять.

– Ты можешь мне доверять, – говорю я, выпрямляя спину, словно это поможет доказать мою надежность.

Люсьен улыбается.

– Да, думаю, что могу. – Он наклоняется ко мне. – Я помогу тебе выбраться отсюда, – шепчет он.

Слова повисают в воздухе.

– Из дворца? – шепчу я.

– Из Жемчужины, – отвечает он.

Приближающиеся шаги заставляют нас отпрыгнуть друг от друга. Одно ловкое движение – и камертон возвращается в связку ключей на поясе Люсьена, а в следующее мгновение появляется Аннабель, держа в руках увесистую книгу по искусству. Она бросает взгляд на Люсьена и тотчас приседает в реверансе. Люсьен встает.

– Я вижу, тебя повысили, – говорит он, отвешивая поклон. – Ты теперь фрейлина нового суррогата?

Аннабель заливается румянцем и кивает.

– Твоя мать, наверное, очень гордится.

Аннабель снова кивает. Мое сердце отчаянно колотится, и я стараюсь казаться невозмутимой, когда Люсьен поворачивается ко мне.

– Было приятно увидеться, 197. – В его глазах я читаю тайное обещание, когда он произносит: – Уверен, скоро мы встретимся снова.

Я морщусь при упоминании номера моего лота, но не успеваю попрощаться с Люсьеном, потому что он исчезает за дверью маленькой комнаты. Дверь за ним закрывается, и я слышу, как щелкает замок.

Аннабель вопросительно смотрит на меня.

– Он был моим мастером, – объясняю я. – Готовил к Аукциону. – Я в полной растерянности от нашего разговора и его резкой концовки. Я бы так и сидела на этом стуле, дожидаясь, пока выйдет Люсьен, чтобы расспросить его подробнее. Но уверена, что мне запрещено общаться с Люсьеном. Если он говорит, что скоро мы снова встретимся, то нужно просто ждать и верить, что так оно и будет. Придется набраться терпения. – Я… я нашла все, что мне нужно. И теперь хотела бы вернуться к себе.

Обратный путь я помню смутно.

Выбраться из Жемчужины.

Люсьен только что предложил мне свободу.

13

В воскресенье я просыпаюсь рано утром.

Вот уже неделя, как я живу во дворце герцогини.

Свобода. Слово, такое манящее и неуловимое, крутится у меня в голове. Иногда мне кажется, будто я сама его придумала, но потом вспоминаю встречу с Люсьеном, и оно обретает особый смысл. Я отчаянно хочу верить Люсьену, его обещаниям вызволить меня отсюда, но мысль о возможном разочаровании охлаждает мой энтузиазм. А если он меня обманывает? Если просто ошибся? Что, если мне все почудилось?

Мысленно я вновь со своими родными. Воскресенье – день отдыха. Охре не надо идти на работу, а Хэзел – в школу. Интересно, что они делают сегодня. Я надеюсь, что, что бы это ни было, им весело. И они счастливы. Что бы они подумали, увидев меня здесь, в окружении всей этой роскоши? Наверное, решили бы, что я тоже счастлива.

Может быть, Люсьену удастся вернуть меня домой. Я бы снова увидела свою маму, наблюдала бы, как подрастает Хэзел. Я могла бы принимать собственные решения. Могла бы выбрать ту жизнь, какую я хочу.

Мне нужно еще раз поговорить с Люсьеном. Он должен пообещать мне, что все это сбудется.

Я сажусь в постели и вызываю Аннабель.

– И что герцогиня собирается делать со мной сегодня? – спрашиваю я, пока она сервирует завтрак.

Стараюсь, чтобы мой голос звучал непринужденно, но не уверена, что у меня получается.

Ничего.

– Ничего?

Аннабель улыбается.

После вчерашней вечеринки Г. нездоровится.

– О. – Я пробую кофе. – А к врачу мне не надо?

Аннабель качает головой.

– Что же мы будем делать?

Она задумывается на мгновение.

Сад?

– Здесь есть сад?

Аннабель усмехается.

Сад – не совсем подходящее слово.

Необъятный задний двор полыхает разноцветьем крон – оранжевых, красных, золотистых. Осенние цветники перемежаются островками газонной травы со статуями, купальнями для птиц и фонтанами. Чем дальше мы отходим от стен дворца, тем гуще становятся заросли, и мы бредем по нехоженым тропинкам. Прямо посреди сада построен гигантский лабиринт из живой изгороди высотой не меньше семи футов, и мы с Аннабель блуждаем по нему, играем в прятки, хохочем, гоняясь друг за другом, пока не выбиваемся из сил. В самом сердце лабиринта находится огромная оранжерея, где садовник выращивает цветы для украшения дворцовых покоев. Внутри тепло и влажно, пахнет сырой землей и сложной смесью цветочных ароматов. Я прикасаюсь к хрупким лепесткам орхидеи, в которых сливаются оттенки лаванды, пурпура и сливок.

Похоже, что каждый раз, когда Жемчужина заставляет меня сердиться, грустить или тосковать, я открываю в ней что-то красивое.

В течение следующей недели я ежедневно встречаюсь с доктором. Люсьен так и не возвращается во дворец дома Озера.

Теперь Аннабель вместо герцогини провожает меня в медицинский кабинет, и мне так спокойнее. Каждый прием у врача начинается одинаково.

– Это произойдет сегодня? – спрашиваю я. Доктор Блайт улыбается и качает головой.

– Нет, Вайолет, – отвечает он. – Не сегодня.

Мне назначают все те же обследования, с заклинаниями и мониторами, хотя однажды все-таки был и инвазивный осмотр.

Я всегда ненавидела эти процедуры в Южных Воротах и спасалась только тем, что закрывала глаза, съеживаясь от холодного прикосновения инструментов, и представляла себе, что музицирую, мысленно проигрывая знакомые пьесы.

Однако к концу недели тесты на заклинания становятся все сложнее. Неудивительно, что доктора Блайта особенно интересует третье из них, на рост. Со срезанными цветами работать проще простого – их жизнь угасает, и ею легко управлять. Небольшие растения, такие как папоротники или сорняки, тоже не вызывают проблем. С саженцами немного сложнее. Но самое мучительное – это повторение, потому что теперь доктор Блайт засекает время, проверяя, сколько заклинаний на рост я могу выполнить, прежде чем начнется кровотечение и боль станет невыносимой.

– Спасибо, Вайолет, – говорит он в конце каждого сеанса. – Это очень впечатляет.

Я никогда не знаю, что сказать в ответ.

Но герцогиня держит слово, и моя жизнь – если отбросить визиты к доктору – протекает довольно приятно. Мне позволено гулять по дворцу, хотя Аннабель неизменно сопровождает меня. Кормят превосходно, и у меня такое чувство, будто на кухне уже знают мои вкусы. Каждый день я ищу в библиотеке Люсьена, но там никого нет, разве что иногда заходит кто-то из горничных или лакеев, да еще племянница герцогини, но мы с Аннабель стараемся ее избегать. Однажды мы видели Гарнета, но он задержался ненадолго. К тому же Аннабель так густо покраснела, что мне пришлось спрятаться вместе с ней за стеллажами с любовными романами и дожидаться, пока он уйдет.

Я уговариваю себя быть терпеливой. Убеждаю себя в том, что Люсьен не стал бы обнадеживать меня, если бы не был уверен в своих возможностях.

Иногда я сижу в своем любимом кресле, большом и уютном, у окна в чайной комнате и наблюдаю за гостями, прибывающими во дворец. Аннабель просвещает меня, рассказывая, кто есть кто. Часто бывает графиня дома Роз; Аннабель говорит, что дома Роз и Озера – давние союзники. Когда-то дом Озера состоял в союзе с домом Камня, но лет тридцать назад они поссорились и с тех пор ненавидят друг друга. Это похоже на правду, думаю я, вспоминая первый званый ужин.

– Ты не знаешь, из-за чего была ссора? – спрашиваю я.

Аннабель пожимает плечами и качает головой.

Произошло после смерти отца Г.

– О-о. Сколько же лет было герцогине?

16.

Что-то похожее на жалость шевелится в моей груди. Я вдруг ловлю себя на мысли, что у нас с герцогиней есть кое-что общее – наши отцы умерли, когда мы были совсем юными.

Рыжеволосая леди дома Стекла – тоже частая гостья, хотя я больше не вижу рядом с ней беременного суррогата.

Мечта о побеге так заманчива и так иллюзорна, что иногда мне кажется, будто все это мне приснилось. Но я все равно держусь за нее, пока хватает сил, хотя с каждым днем она ускользает все дальше.

Однажды после обеда Аннабель протягивает мне бледно-голубое пальто.

– Для чего это? – спрашиваю я. – Мне казалось, что пора идти к доктору.

Аннабель кивает и слегка встряхивает пальто, настаивая, чтобы я его надела. Мы идем не к лифту, а спускаемся по небольшой лестнице на первый этаж. Проходим мимо бального зала, и она выводит меня через заднюю дверь в сад. Мы бредем по аккуратно подстриженным тропкам, минуя лабиринт из живой изгороди, углубляясь в лес. Листья уже опадают, и деревья шуршат оголенными ветками и стонут под натиском ноябрьского ветра.

Тропинка обрывается у раскидистого могучего дуба. Его ствол настолько толстый, что я легко могла бы спрятаться за ним, и никто бы меня не нашел. Неухоженная крона только начинает менять окраску, покрываясь ярко-оранжевым и тускло-желтым налетом.

– Добрый день! – Из-за дерева выходит доктор Блайт. Он в светло-коричневом костюме и опирается на трость с серебряным набалдашником, в другой его руке – небольшой черный саквояж. Странно видеть его не в стенах врачебного кабинета, и еще более странно – без привычного белого халата.

– Почему мы в саду? – спрашиваю я. Доктор Блайт кивает Аннабель, и она, сделав реверанс, спешит обратно по тропинке.

– Видишь ли, Вайолет, – начинает он, – сегодня мы приступаем к особому проекту. Твои способности действительно уникальны, и мы еще толком их не исследовали. Поэтому я хотел бы поставить перед тобой сложную задачу. Это же хорошо – ставить перед собой цель, ты согласна?

Я хмурюсь, не понимая, к чему он клонит.

– Что вы от меня хотите?

Доктор Блайт переводит взгляд от меня к дубу.

– Заставь его расти, – просто говорит он.

На секунду я думаю, что он шутит. Оглядываю дерево с его тысячами ветвей, жесткой, морщинистой корой, толстыми узловатыми корнями, уходящими глубоко в землю. Оно, должно быть, очень старое.

Никогда и ничего подобного я еще не пробовала.

– Но как? – спрашиваю я.

Доктор Блайт пожимает плечами.

– Как тебе удавалось заставить расти цветы и папоротники?

– Да, но… – Я с опаской подхожу к дереву. Дуб не только старый, он еще и огромный. Я протягиваю руку и прикасаюсь к шершавой коре. Почему-то рядом с ним я чувствую себя ребенком. Разве можно сравнить этого исполина с хилым бесплодным лимоном на заднем дворе нашего домика? Этот дуб – сама жизнь.

Я вдыхаю носом воздух и на мгновение задерживаю дыхание. Потом нащупываю сучок от сломанной ветки и накрываю его рукой. Дерево пахнет сухой землей и отмирающими листьями.

Первое: увидеть предмет как он есть. Второе: нарисовать мысленный образ. Третье: подчинить его своей воле.

Ничего.

Я ничего не чувствую.

Со мной такого не бывало со времен самого первого урока по заклинаниям в Южных Воротах.

Я закрываю глаза и сосредотачиваюсь.

«Давай, Вайолет, – говорю я себе. – Ты можешь это сделать».

Первое: увидеть предмет как он есть. Второе: нарисовать мысленный образ. Третье: подчинить его своей воле.

Кончики пальцев начинает покалывать. Дуб, который неожиданно заполняет мои мысли, не то чтобы гигант, но он полон красок, и его листья куда более живые и яркие. Он стоит посреди открытого поля, где гуляет ветер, и ветки дуба пускаются в пляс. Я не знаю, откуда взялся этот образ, но неожиданно дерево откликается.

Я изумленно ахаю и крепче хватаюсь за сучок, потому что не хочу разорвать эту связь. Никогда еще во мне не было столько энергии, столько древней, могучей силы. Мое тело сливается с дубом, и сердце бьется за двоих. В этом дереве бурлит жизнь, я чувствую ее мощное течение. Это не тонкие нити сорняков, которыми легко манипулировать, это толстые провода тепла, глубоко вросшие в землю. Я потрясена чистой и красивой силой природы.

Очень осторожно, я прощупываю свой разум, пытаясь понять, удастся ли мне прорастить хотя бы одну веточку. И в тот же миг дерево словно угадывает мой замысел, острая боль простреливает спину, и противный вкус крови заполняет рот. Я вскрикиваю и падаю на землю, ладонь горит в том месте, где она касалась коры.

Земля качается подо мной, и я слышу голос доктора Блайта, но слов не разобрать. Кровь хлещет из носа в рот, и я уже не могу дышать. Я захлебываюсь, кашляю, судороги разрывают мое тело, и мне остается лишь скорчиться и ждать, когда отступит дурнота. Я чувствую себя слабой, изможденной, во мне трепещет незнакомая жизнь, и до меня не сразу, но доходит: дуб сильнее меня.

Мир постепенно успокаивается, и голос доктора Блайта звучит отчетливее.

– Вайолет? С тобой все в порядке? – Он протягивает мне платок, и я зажимаю нос, осторожно приподнимаясь, чтобы не коснуться дерева.

– Все хорошо, – отвечаю я, но мой голос дрожит. У меня такое чувство, что позвоночник раздроблен на мелкие косточки, и в голове стучит, как никогда прежде. Но это даже не боль; такое ощущение, будто мозг распух и ему уже тесно в черепной коробке.

Носовое кровотечение останавливается. Доктор Блайт вытирает мне лицо, но шикарное пальто, которое подобрала Аннабель, забрызгано кровью.

– Что случилось? – спрашивает доктор Блайт.

Я смотрю на дуб и пытаюсь представить теплый поток жизни внутри него.

– Ничего, – говорю я. – Ничего не случилось. Я не смогла… Не смогла заставить его расти.

Доктор Блайт вздыхает.

– Полагаю, мне и не следовало этого ожидать. Что ж, ладно.

Он помогает мне подняться, но меня уже захлестывает злость. Впервые он не сказал мне, что впечатлен моими достижениями. Мне не нужна похвала, но думаю, что как раз сейчас я ее заслуживаю.

– Доктор Блайт. – К нам по тропинке спешит Кора, следом за ней Аннабель.

– Добрый день, Кора, – приветствует ее доктор Блайт.

– Герцогиня срочно требует ее к себе, – говорит Кора.

– Конечно. Тем более что на сегодня мы закончили.

Кора поджимает губы при виде испачканного кровью пальто.

– Снимай, – говорит она. Я протягиваю ей пальто, и она передает его Аннабель. Кора хмурится, оглядывая мой наряд.

– Что-то не так? – спрашиваю я. Мне нравится, как я одета – на мне простое темно-синее платье в тонкую полоску и свободный кашемировый свитер серого цвета.

Кора вздыхает.

– Ладно, сойдет, переодеваться нет времени. Идем. – Она поворачивается к Аннабель. – Чтобы крови на пальто не было.

Аннабель кивает.

Кора ведет меня в парадную гостиную, отделанную в голубых и серебристых тонах. Герцогиня сидит на диване, рядом с ней ее племянница. Девушка выглядит угрюмой, и тусклые волосы, заколотые в маленький пучок, не добавляют ей привлекательности. На меня она смотрит с прищуром.

– А вот и она, – говорит герцогиня.

Только тогда я замечаю двух других женщин. Одна из них, очевидно, королевская особа; на ней богатое кремового цвета платье из атласа, в ушах сверкают бриллианты, а на лице обилие грима. Другая – суррогат, в серебряном ошейнике, тонкой цепью прикованная к браслету на запястье хозяйки.

Мне становится дурно при виде поводка.

– Этот суррогат сделает мою дочь исключительной. Ни один ребенок с ней не сравнится, – хвастает герцогиня. – Более чем достойная партия для будущего Курфюрста. И ты можешь быть абсолютно уверена в том, что союз с моим домом будет выгоден дому Огня и не только укрепит его репутацию, но и преумножит богатство.

Эта женщина, должно быть, леди дома Огня. Она владеет молочной фермой, где работает Охра. Образ моего брата встает у меня перед глазами, и я вспоминаю наш прощальный ужин, когда он хвалил ее дом за отношение к работникам.

Мой взгляд опять возвращается к поводку.

Леди дома Огня скептически оглядывает меня с головы до ног.

– Ну, не знаю, Пёрл. Ни в чем нельзя быть уверенной.

– А я уверена.

– А как же дома Камня и Весов? У них ведь тоже в этом году появятся дочери. Так что, как ни крути, почти каждый дом, который купил суррогата, мечтает о дочери. Боже мой, у меня ведь тоже в этом году будет дочь, хотя я не питаю никаких иллюзий насчет сына Курфюрста. Но многие мечтают породниться с королевской семьей. Почему ты так уверена, что Курфюрст и Курфюрстина выберут именно твою дочь? – Не дожидаясь ответа, леди дома Огня переключается на племянницу герцогини. – Между прочим, она не совсем королевских кровей. Я не хочу лишать своего сына каких-либо преимуществ. Наш дорогой Курфюрст может пережить позор, но мой дом…

– В ее жилах течет кровь дома Озера, – резко замечает герцогиня. При этом она даже не смотрит на племянницу. – Она обеспечена хорошим приданым.

– А как насчет моей репутации? – возражает леди дома Огня. – Пока она безупречна. И каждый знает, что дом Озера уже не тот, что был раньше.

Губы герцогини сжимаются в тонкую линию.

– Что именно ты имеешь в виду?

Леди Огня быстро сдает назад.

– Только то, о чем все уже давно знают: что Королевский дворец благоволит к домам Камня и Весов. Похоже, дом Озера несколько утратил свой вес. И, возможно, обручить свою дочь с будущим Курфюрстом будет не так легко, как ты думаешь.

От хрупкой герцогини веет таким холодом, что я невольно отступаю на шаг. Леди дома Огня нервно делает глоток чая. Герцогиня берет из вазочки миниатюрное глазированное печенье и вертит его в пальцах.

– Уверяю тебя, Сапфир, дом Озера силен, как и прежде. Если тебе нужны какие-то доказательства степени моего влияния, я буду счастлива их предоставить. – Она окунает печенье в чай и откусывает крошечный кусочек.

– Нет, это лишнее, – поспешно произносит леди. – Я не об этом… я лишь хотела сказать… есть еще проблема у Гарнета…

– У тебя проблемы с моим сыном?

– Да ладно, Пёрл, не делай вид, будто не замечаешь его поведения. Каждый месяц в газетах всплывают подробности новых скандалов. Он просто слишком… слишком… – Я вижу, как она с трудом подбирает слова, чтобы не обидеть герцогиню. – Непредсказуемый.

Герцогиня ухмыляется.

– Что такое жизнь без куража?

– Но всем известно, что ты никак не можешь подыскать ему жену. Может быть, лучше подождать, пока он женится, а уж потом выбирать партию для племянницы?

– Что ж, Сапфир, – говорит герцогиня, и я слышу едкие нотки в ее голосе, – я тронута твоей искренней заботой о благополучии моей семьи. Но как мне управлять собственным домом – с этим я сама разберусь. И сейчас мы обсуждаем будущее твоего сына, а не моего.

Легким порывистым движением она поднимается с дивана и подходит ко мне.

– Поскольку ты не дала мне возможности ответить на твой вопрос раньше, позволь мне ответить на него сейчас. Ты спросила, почему я так уверена, что этот суррогат сделает мою дочь выдающейся? – Она берет меня за руку и подводит к столику, где среди хрустальных статуэток стоит небольшое растение в горшке. У растения длинные стебли с бледно-зелеными листьями и крошечными сердцевидными соцветиями. Герцогиня выжидающе смотрит на меня. – Давай, – говорит она. – Заставь его расти.

Мои руки непроизвольно сжимаются в кулаки. Это отвратительно, выступать перед ними, как дрессированное животное. Особенно после того, как я только что едва не захлебнулась собственной кровью в саду. Я еще не восстановилась, жизнь дуба затухает во мне, моя кожа горячая и слишком чувствительная. Но взгляд герцогини предупреждает о том, что меня ждет, если я ослушаюсь.

Мои пальцы захватывают стебли растения, ломая некоторые из них вместе с цветками.

Первое: увидеть предмет как он есть. Второе: нарисовать мысленный образ. Третье: подчинить его своей воле.

Жизнь дуба еще шевелится во мне, и растение взрывается ростом.

Толстые стебли ползут вверх по полкам на стене, сшибая фарфоровые тарелки и стеклянные фигурки. Леди дома Огня вскакивает с дивана и пятится, увлекая за собой суррогата, а герцогиня с племянницей прижимаются к окну, широко распахивая глаза.

Цветок все растет.

Он поднимается выше, разрастается вширь, захватывая и разрушая все новые полки. Вот уже зеркало разбито вдребезги, картина падает со стены, и отваливается кусок рамы, книги сыплются на пол. Впервые в жизни я не хочу останавливать заклинание. Я хочу разнести весь этот дворец, не оставить камня на камне. Мой гнев наполнил растение мощной живительной силой, и я чувствую, что моя голова в огне и волосы искрят энергией.

К чести герцогини, она даже не вздрогнула. Наконец огонь затухает и растение прекращает рост. Я убираю руку прочь и сглатываю ком желчи, что стоит у меня в горле. Пронзительная боль в шее и спине сменяется тупой и ноющей.

Герцогиня поворачивается к леди дома Огня.

– Довольна? – злорадствует она.

Раздается стук в дверь.

– Извините, я сейчас, – говорит герцогиня, хватая меня за руку. Мой взгляд на мгновение выхватывает лицо суррогата – девушка испуганно смотрит на меня. Как странно. Я еле заметно улыбаюсь ей, и она застывает, опуская глаза, когда герцогиня ведет меня за дверь.

– Вот это да, – говорит она, когда мы встречаемся в коридоре с Корой. – Это было… грандиозно, если не сказать больше. Пожалуй, мне придется повысить жалованье доктору Блайту. Я думала, что Сапфир грохнется в обморок. «Не тот, что был раньше», надо же такое сказать про мой дом… идиотка. – Герцогиня вздыхает и потирает лоб ладонью. – Я устала от этого сводничества, Кора, – бормочет она. – Мне кажется, что в последнее время я только тем и занимаюсь, что устраиваю браки. Не знаю, кого труднее будет сосватать – мою племянницу или сына. – Она поворачивается ко мне. – Благодари судьбу, что тебе не придется иметь собственных детей.

Я морщусь. Она произносит это так небрежно, будто я сама решила не иметь детей, и никто не лишал меня права выбора.

– Как все проходит, моя госпожа? – спрашивает Кора.

– Как и следовало ожидать, хуже некуда, – отвечает герцогиня. – Он еще не приехал?

– Прибыл, моя госпожа.

– Надеюсь, он того стоит. Во времена моей молодости они не были такими дорогими.

– Уверена, он вам понравится, моя госпожа.

Герцогиня снова вздыхает.

– Поскорей бы мне с этим управиться. Постучишься еще раз через три минуты, якобы с каким-то важным сообщением. Мы еще не совсем закончили, но не думаю, что смогу продержаться дольше.

– Да, моя госпожа.

– И скажи на кухне, чтобы приготовили для нее что-нибудь особенное. – Герцогиня кивает в мою сторону. – Она это заслужила.

– Конечно, моя госпожа.

Герцогиня возвращается в гостиную, и Кора поворачивается ко мне.

– Сейчас же иди в свою комнату, – сухо говорит она.

– Хорошо.

Она кивает и спешит по коридору.

Я не двигаюсь с места. Впервые с тех пор, как меня привезли во дворец герцогини, я остаюсь совершенно одна.

14

Мой пульс зашкаливает, когда я чуть ли не бегом устремляюсь по коридору в сторону бального зала.

Я хочу в одиночку, хоть немного изучить этот дворец, сама выбирая, куда пойти и что посмотреть. Несколько горничных моют окна, выходящие в сад, и я быстро проскакиваю мимо, пока меня никто не видит.

Я прохожу через застекленную солнечную террасу, оставляя позади скульптурную галерею и главный вестибюль. Неприятный запах подсказывает мне, что где-то рядом курительная комната герцога. Заслышав негромкие голоса и тяжелый топот сапог, я ныряю в маленький кабинет и, подглядывая через щель в двери, вижу пару ратников, которые направляются к библиотеке. Пока я сижу в засаде, мне на глаза попадается крошечный портрет герцогини в овальной раме, что стоит на бюро.

Образ рождается сам собою, и я осторожно прикасаюсь пальцем к щеке герцогини.

Первое: увидеть предмет как он есть. Второе: нарисовать мысленный образ. Третье: подчинить его своей воле.

Зловещие зеленые трещины испещряют ее гладкую кожу, вытесняя светлую карамель. Никогда еще я не добивалась таких потрясающих результатов заклинания на цвет. Нравятся мне сеансы доктора или нет, но они, бесспорно, улучшают мои навыки. Я усмехаюсь – теперь герцогиня выглядит так же уродливо, как и ведет себя.

Я знаю, что это рискованно, но решаю оставить свое творение как памятный сувенир среди всей этой роскоши.

Я проскальзываю обратно в холл, прохожу мимо библиотеки и сворачиваю налево, затем направо. Крадучись я пробираюсь мимо главной столовой и оказываюсь в галерее, которой прежде никогда не видела. Полностью из стекла, она служит мостиком, соединяющим главный дворец с восточным крылом.

На первый взгляд восточное крыло ничем не отличается от остальных дворцовых покоев. Но, чем дальше я углубляюсь, тем проще кажется обстановка. Залы окрашены, а не оклеены бумажными обоями, цвета неяркие, приглушенный бежевый и сиреневый. Картины на стенах – размытые пейзажи в простых рамах.

Настороже, я иду все дальше. Звенящая тишина внушает тревогу – мои шаги звучат слишком громко.

– …все-таки не думаю, что это справедливо.

Женский голос застает меня врасплох, и я замираю.

– Я знаю, Мэри, но ты ничего не можешь изменить, – отвечает другая девушка.

Я не могу сказать, откуда доносятся голоса. Я ищу место, чтобы спрятаться, толкаю дверь слева от меня, но она заперта. Так же, как и дверь справа.

– Немая на два года моложе меня. Я должна была стать фрейлиной суррогата.

Немая. Она говорит про Аннабель.

Я спешу назад по коридору, проверяя каждую дверь, но все они упорно заперты.

– Может, с этим суррогатом ничего и не получится, – говорит вторая девушка. – Вон, суррогат Курфюрстины уже умерла. И не только она. Герцогиня не будет дважды использовать одну и ту же фрейлину.

Они приближаются. Я пытаюсь вернуться прежней дорогой, но, по правде говоря, понятия не имею, где нахожусь и откуда пришла.

– Я слышала, эта какая-то особенная. Герцогиня прямо лебезит перед ней. Мне было интересно, купит ли она вообще когда-нибудь суррогата. Можешь себе представить – девятнадцать лет подряд ходить на Аукцион и возвращаться с пустыми руками?

Я цепенею. Они говорят обо мне, это ясно, но в их словах слишком мало правды. Сказать, что герцогиня лебезит передо мной – это уж чересчур.

– Ты видела ее? – спрашивает вторая девушка. Теперь я уже отчетливо слышу их шаги. Я дохожу до конца коридора и сворачиваю, но попадаю в тупик. Я в ловушке. Передо мной только две двери, другого спасения нет.

– Один раз, когда убиралась в библиотеке. Цвет глаз у нее странный, – говорит девушка по имени Мэри.

Я толкаю первую дверь – заперта.

– Это я тоже слышала. Она милая?

Ладони у меня уже липкие от пота, когда я подхожу ко второй двери – нельзя допустить, чтобы меня поймали. Как я смогу объяснить, почему оказалась здесь, одна, без сопровождения?

Пожалуйста, умоляю я, пожалуйста, пожалуйста…

И вот ручка поворачивается. На мгновение я застываю от неожиданности. Но, спохватившись, бросаюсь в комнату, быстро и бесшумно закрываю за собой дверь.

Я слышу шелест юбок, стук каблучков. Прижимаюсь к двери и жду, пока они пройдут…

– Откуда мне знать? Она же со мной не разговаривала. Не я ее фрейлина. – Голос Мэри звучит прямо за дверью.

– По крайней мере, Карнелиан скоро выдадут замуж. И нам больше не придется терпеть ее капризы.

– Эту свадьбу скоро не жди. – Мэри фыркает. Звуки шагов стихают, и голос доносится издалека. – А ты слышала…

Всё, ушли.

Я выдыхаю тяжело, со свистом, упираясь лбом в дверь и прижимая руку к сердцу, которое едва не выпрыгивает из груди.

– Ох, Вайолет, – шепчу я вслух. – Глупо, глупо, глупо. Больше никогда.

И тут на меня накатывает истерический смех, от облегчения я, кажется, глупею. Я поворачиваюсь и обнаруживаю, что нахожусь в небольшом кабинете; напротив меня еще одна дверь, у стены широкий диван на когтистых ножках и низкий столик перед ним. Предвечерний солнечный свет струится в одинокое арочное окно, а на стене рядом со мной висит большая картина маслом, на которой изображен мужчина в зеленой охотничьей куртке с породистой собакой у ног.

Я все еще хихикаю, когда открывается дверь в углу.

Мое сердце подскакивает к самому горлу, я задыхаюсь. Прятаться нет времени. Кто-то заходит в комнату, и я уже не думаю о том, что мне негде укрыться, я все равно не могу пошевелиться, даже если бы захотела, потому что меня накрывает волна головокружения.

В дверях стоит мальчик. Нет, не мальчик, а молодой человек – с виду он ровесник сына герцогини. Высокий и стройный, с растрепанными русыми волосами и крепкой нижней челюстью, он чуть кривит рот, как будто сдерживает улыбку. Он держит руку в кармане, воротник его рубашки расстегнут.

Но меня сразили его глаза. Теплые, серо-зеленые, они смотрят на меня так, как не смотрел никто с тех пор, как я оказалась в Жемчужине. Они видят во мне девушку, личность, а не суррогата. И еще: они смотрят на меня так, что я становлюсь невесомой и воспаряю ввысь.

– Здравствуй, – говорит он. Голос у него мягкий, музыкальный, приятный на слух, даже моя виолончель не издает таких мелодичных звуков.

Он смотрит на меня выжидающе. Я понятия не имею, что сказать.

– Я не слышал, как ты вошла, – произносит он наконец. – Прошу прощения, если заставил ждать.

Я могу только таращиться на него. Его рот изгибается в широкой улыбке, и я чувствую, что пропадаю.

– Твое волнение вполне объяснимо. Я знаю, что ты здесь недавно. К Жемчужине надо привыкнуть.

Я с трудом заставляю себя кивнуть головой, и это лучше, чем ничего. Откуда он знает, кто я?

Он закрывает за собой дверь. Комната вдруг становится слишком тесной для нас двоих.

– Не желаешь ли присесть? – любезно предлагает он. Я не уверена, что могу двигаться; даже мои губы как будто склеены. Я хочу что-то сказать, но голова не работает. Я могу лишь смотреть на него, любоваться простым изяществом его движений, изгибом рта, этими необыкновенными серо-зелеными глазами. Он смеется, и мое сердце раздувается как воздушный шар, от чего перехватывает горло. – Я знаю, что у тебя никогда не было компаньона, но ты можешь говорить со мной. Все в порядке. Я здесь к твоим услугам.

Надежда пробуждается во мне, заполняя собой все клеточки тела. Он здесь ради меня?

– Зачем? – то ли квакаю, то ли покряхтываю я, и мои щеки заливаются краской стыда от звука собственного голоса.

Он, кажется, рад, что наконец-то добился от меня ответа.

– Разве твоя мама никогда не объясняла тебе, для чего нужны компаньоны?

Я мотаю головой.

– Но наверняка у кого-то из твоих подруг они были?

Я задумываюсь на мгновение.

– Что, все компаньоны… так выглядят?

Он снова смеется, на этот раз громче.

– Не в точности, но, пожалуй, что да.

– Нет, – отвечаю я. – Тогда не было.

Его лицо становится задумчивым.

– Почему бы нам не присесть?

– Хм, ладно. – Я задеваю ногой угол журнального столика, приближаясь к дивану.

– С тобой все в порядке? – спрашивает он.

– Да, все хорошо, – вздыхаю я, стараясь не обращать внимания на боль в ноге. Неужели я всегда такая неуклюжая? Мне кажется, что мои конечности отделились от тела и не знают, что им теперь делать.

– Что ж, – продолжает он. – Почему бы тебе не рассказать немного о себе?

Меня так давно никто не просил об этом.

– Что ты хочешь знать?

Он откидывается назад и закидывает руку на спинку дивана. Я задыхаюсь, чувствуя близость его тела, глядя на форму его рук и плеч, цвет кожи, тугие мышцы. Какая досада, что мои щеки предательски горят. Хорошо бы открыть окно.

– Все. Все, что ты захочешь рассказать. Что ты больше всего любишь?

– Я… занимаюсь музыкой.

– Правда? – Его глаза загораются. – И на каком же инструменте ты играешь?

– На виолончели.

– Это один из моих любимых. – Он улыбается. – Знаешь, в прошлом году я слушал Страдивариуса Тэнглвуда в Королевском концертном зале.

Мое волнение как рукой снимает.

– Да ты что? Живьем? Самого Страдивариуса?

– Я так понимаю, ты его поклонница.

– Поклонница? Да Страдивариус Тэнглвуд – самый талантливый виолончелист столетия! Он… я хочу сказать, да разве можно его не… – Я не могу сформулировать свою мысль. «Поклонница» прямой шрифт кажется таким банальным словом. Наш граммофон в Южных Воротах почти вышел из строя – так часто я слушала записи концертов Тэнглвуда. Он был моим вдохновением.

– Тогда я удивлен, что тебя там не было, – говорит он. – Это был удивительный концерт.

– Могу себе представить. Он играл менуэт ре минор?

Кажется, он восхищен.

– Да, играл. Хотя моя любимая – прелюдия соль мажор. Я знаю, это немудреная пьеса, но…

– Это и моя любимая! – Я не хотела кричать – вид у парня немного встревоженный. – Это… первая пьеса, которую я разучила, – добавляю я чуть спокойнее.

– Возможно, он будет снова выступать в ближайшие несколько месяцев. Я бы с радостью пригласил тебя. Хотя, признаюсь, я предпочитаю Рида Пёрлинга.

У меня отвисает челюсть.

– Рида Пёрлинга? Ты шутишь? Пёрлинга даже сравнивать нельзя с Тэнглвудом! Он уступает в технике, манере игры, его фразировка всегда ужасно неуклюжая, а эмоциональный диапазон как у дверной ручки… – Помню, я до хрипоты спорила об этом с учительницей музыки в Южных Воротах. – Это все равно что сравнивать ограненный бриллиант с куском кварца.

Он смеется.

– Никогда не встречал девушек из Банка, которые бы так любили музыку и разбирались бы в ней. – Его рука спускается со спинки дивана, и он нежно проводит кончиками пальцев по моей щеке. – Мне не терпится познакомиться с тобой поближе.

В моей груди настоящий переполох, сердце стучит оглушительно громко, но я ни о чем не могу думать, только чувствую прикосновение его пальцев, от которого странное тепло разливается по моему телу.

Но откуда-то из самых глубин моего замутненного сознания все-таки просачиваются его слова.

– В каком смысле «девушку из Банка»?

Он убирает руку, и его серые глаза смотрят настороженно.

– Как «в каком смысле»? Ты же из Банка.

Отчаяние захлестывает меня, заволакивает глаза мутной пеленой, и свет как будто покидает эту комнату. Конечно. Мне следовало догадаться. Он принимает меня за другую девушку. Меня вообще здесь не должно быть.

Он вглядывается в мое лицо.

– Ты не из Банка?

Я качаю головой, в горле стоит ком.

– Из Болота, – шепотом выдавливаю я из себя.

Он вскакивает, как будто я ударила его током.

– Нет, – говорит он, медленно качая головой. – Нет. – Он щиплет себя за переносицу. – Пожалуйста, скажи мне, что ты не суррогат.

Это слово хлещет меня пощечиной, и, когда он снова поднимает на меня глаза, они уже совсем другие, и я знаю, что теперь он смотрит на меня, как все, и видит только мою функцию, а не человека. Он больше не видит меня.

Правда написана у меня на лице. Я чувствую ее кожей, эту предательскую правду, которая кричит ему, что я опасна, что общаться со мной запрещено. Что я никто.

– Что ты здесь делаешь? – шипит он, оглядываясь по сторонам, словно опасаясь, что за нами кто-то наблюдает.

– Я… я…

Он хватает меня за руку.

– Ты должна уйти. Сейчас же.

Вдруг раздается стук в дверь. Мы оба застываем в оцепенении, с одинаково испуганными выражениями лиц.

– Одну минуту, – громко произносит он, и его голос удивительно спокоен при всем драматизме ситуации. Он прикладывает палец к губам и тянет меня в гардероб, заталкивая внутрь и закрывая дверь. В шкафу темно и пахнет нафталином. Я опускаюсь на пол и прижимаю глаз к замочной скважине.

Он пробегает рукой по волосам, поправляет ворот рубашки и открывает дверь.

– Здравствуй, – говорит он так же весело и непринужденно, как при встрече со мной.

– Добрый день. – Голос тонкий и гнусавый, и я сразу узнаю его. Он принадлежит племяннице герцогини.

Нет. Не может быть, чтобы он был здесь для нее.

– Моя тетя просто невыносима, – жалуется она. – Прошу прощения за опоздание.

– Ничего страшного, – тепло произносит молодой человек. – Пожалуйста, проходи.

Я вижу отблеск фиолетовой ткани, но фигура юноши загораживает от меня девушку.

– Хочешь чего-нибудь выпить? – спрашивает он.

– Нет.

Он исчезает из поля зрения. Воцаряется долгое молчание.

– Разве ты не собираешься говорить со мной? – обиженно спрашивает девушка.

– Разумеется. Конечно. Мои извинения. Почему бы тебе не рассказать немного о себе?

Я ненавижу его за то, что он задает ей тот же вопрос, что и мне.

– Разве ты не должен говорить мне приятные слова? Все мои подруги, у которых были компаньоны, рассказывали, что те постоянно восторгались их красотой.

Если бы я так отчаянно не надеялась на это, то, возможно, и не заметила бы неловкой паузы, прежде чем он сладко произнес:

– Ты очень симпатичная.

Я слышу шелест юбок, и девушка попадает в объектив замочной скважины. Я не могу отделаться от ощущения, что испытываю самодовольное удовлетворение от того, что она совсем не симпатичная.

– Иди сюда, – требует она, и я стискиваю зубы. Мне не нравится ее тон. Молодой человек встает, и теперь я вижу и его. – У меня еще никогда не было компаньона.

– Я знаю. Твоя тетя желает тебе лучшего будущего, поэтому она обратилась за моими услугами.

Девушка фыркает.

– Моя тетя плевать на меня хотела. Она хочет поскорее отделаться от меня, выдав замуж.

Парень пожимает плечами.

– Возможно, так и есть, я не знаю. Ее светлость не делится со мной своими планами.

Девушка играет с рюшами на платье.

– Ну… ты собираешься учить меня, как угождать мужчине?

Что? Нет. Ни в коем случае. Он не может быть здесь для этого. Или…?

Его губы складываются в соблазнительную улыбку.

– Я здесь для того, чтобы научить тебя, как сделать так, чтобы мужчина угождал тебе.

Я не могу винить девушку за растерянность, которая читается в ее округлившихся глазках-бусинках и приоткрытом рте.

– Когда же мы начнем? – спрашивает она.

Он смеется.

– В ближайшее время. Это всего лишь знакомство.

– О. – Она хмурится, а я вздыхаю с облегчением. Она протягивает ему руку. – Меня зовут Карнелиан, Карнелиан Силвер. Но ты уже, наверное, знаешь.

Карнелиан. Что за дурацкое имя.

Он берет ее руку и слегка прижимается к ней губами.

– Очень приятно познакомиться, Карнелиан. А я – Эш Локвуд.

Эш. Его зовут Эш… Я беззвучно произношу это имя в темноте гардероба и улыбаюсь.

– Нам ведь позволено целоваться? У моей подруги Шалис был компаньон, и она рассказывала, что им разрешали целоваться, трогать друг друга, и все такое. – Карнелиан жадно смотрит на него, с нетерпением ожидая подтверждения своих надежд.

Мне показалось, или Эш действительно покосился на шкаф?

– У нас будет достаточно времени, чтобы обсудить правила моего поведения, – говорит он. – Но сейчас, полагаю, тебе пора одеваться к ужину.

– Ты ведь будешь за ужином? – спрашивает Карнелиан.

– Да. Так что мне тоже нужно переодеться.

Карнелиан оглядывает его с головы до ног.

– Я думаю, что ты прекрасно выглядишь и так, – говорит она почти застенчиво. – Может быть, моя жизнь здесь уже не будет такой тоскливой.

Она подходит к двери и ждет, когда Эш откроет.

– Было очень приятно познакомиться с тобой, Карнелиан Силвер, – говорит он.

Она улыбается в ответ, и я не сомневаюсь, что победной улыбкой.

– Мне тоже было приятно познакомиться, Эш Локвуд. До скорой встречи.

Он запирает дверь и прислоняется к ней головой, закрывая глаза. Мне вдруг становится не по себе от мысли, что он попросту забыл про меня. Но в следующее мгновение он стремительно направляется к гардеробу и распахивает дверцу.

– Ты хоть представляешь, как трудно это было, зная, что ты здесь? – шипит он.

– Я не виновата. – Я выкарабкиваюсь из шкафа, но ноги сводит судорогой, и я теряю равновесие. Эш успевает схватить меня за локоть, и мой пульс учащается.

– Убирайся отсюда, – говорит он. – Быстро. И никому не говори, что видела меня или говорила со мной и… вообще ничего не говори. Ты поняла? – Впервые я вижу трещину на его безупречном фасаде. Кажется, он по-настоящему перепуган.

– Кому мне рассказывать? – тихо говорю я. – Никто со мной не разговаривает. Никто не слушает.

Я вижу вспышку чего-то похожего на жалость в его глазах.

– Убирайся отсюда, – повторяет он.

Спотыкаясь, я иду к двери и останавливаюсь, взявшись за ручку.

– Я не знаю… не знаю обратной дороги.

Эш вздыхает.

– Я тоже, – говорит он, пожимая плечами. – Извини. Помочь не смогу.

Я долго смотрю на него, задаваясь вопросом, увижу ли его еще когда-нибудь.

– Что? – спрашивает он.

– Я никогда не встречала такого, как ты, – говорю я. И отчаянно краснею, чего мне совсем не хочется.

Но что-то в моих словах заставляет его рассмеяться холодным невеселым смехом, и он садится на диван, обхватывая голову руками.

– Пожалуйста, – говорит он устало, – уходи.

Мои щеки все еще пылают от стыда, и я выскальзываю за дверь, прежде чем скажу что-нибудь еще, о чем могу потом пожалеть.

15

Как в тумане я бреду назад по лабиринту коридоров, снова через стеклянную галерею, влево, вправо, вправо, влево…

В дворцовых покоях ничего не изменилось, но мне почему-то кажется, что все теперь выглядит по-другому. Наконец я останавливаюсь у дверей бального зала, но не помню, как я сюда попала. Мои мысли тонут в серо-зеленых глазах.

Поднимаюсь по одной из лестниц на второй этаж и сталкиваюсь с Аннабель. Она в панике, немой тревоге.

– Я решила прогуляться по дворцу, – говорю я, стараясь выдержать невинный тон. – Это что, не разрешается?

Одна?

– Да.

НЕТ!

– О-о. Извини. – Я надеюсь, что вид у меня виноватый. Аннабель нервно прижимает руку к груди, и я замечаю капельки пота у нее на лбу. – Аннабель, прости меня, – говорю я, на этот раз более искренне.

Никогда без разрешения.

Она пишет коряво и косо.

– Или я буду наказана, верно?

Аннабель качает головой и указывает на себя. У меня замирает сердце.

– Ты будешь наказана?

Аннабель кивает.

– Хорошо, хорошо, извини. Я больше так не буду, обещаю. – Как эгоистично с моей стороны было не подумать о том, что же может случиться с ней, если меня поймают.

В моих покоях нас дожидается герцогиня.

– Где ты была? – резко произносит она.

– Мы были в саду, – отчаянно лгу я, добавляя, – в лабиринте. – Это на случай, если она искала нас и не увидела.

Она пропускает мимо ушей мои объяснения.

– Сегодня вечером я устраиваю семейный ужин, – говорит она. – Ты будешь присутствовать. – герцогиня переводит взгляд на Аннабель. – В семь тридцать она должна быть одета и в столовой.

Аннабель приседает в реверансе.

– Значит, я наконец увижу герцога? – спрашиваю я, пока Аннабель зашнуровывает на мне бледно-серебристое платье с крошечными сапфирами в цветочном узоре на юбке.

Она кивает.

– Какой он?

Аннабель пожимает плечами и корчит гримасу, из чего я понимаю, что она находит его не очень-то интересным. Она усаживает меня за туалетный столик и начинает завивать мои волосы, укладывая локоны в высокую прическу.

Лицо Эша встает у меня перед глазами уже в сотый раз за последний час. Как он смотрел на меня, говорил со мной по-человечески, на равных, пусть даже несколько минут… для меня это как выдох после слишком долгой задержки дыхания.

Я смотрю на свое отражение – розовые щеки, неуловимая улыбка, сияющие глаза… девушка в зеркале выглядит по-настоящему счастливой, впервые в своей жизни.

Я никогда особо не задумывалась о поцелуях, но когда представляю губы Эша на своих губах…

Я хихикаю. Аннабель смотрит на меня с любопытством, и я прогоняю с лица улыбку.

Я знаю, что это глупо. Я никогда не смогу поцеловать его. Скорее всего, я больше и не увижу его.

– Ой! – вскрикиваю я, вдруг вспоминая, что Эш будет сегодня за ужином.

Аннабель с тревогой и заботой смотрит на меня.

– О, мм… шпилька впилась мне в голову. Извини, все в порядке.

Аннабель закусывает губу и продолжает укладывать мои волосы с излишней осторожностью.

У меня такое чувство, будто мои легкие наполовину уменьшились в объеме, в то время как сердце бьется вдвое быстрее. К тому времени как Аннабель втирает ароматное масло в мои запястья и одними губами объявляет, что все готово, я уже еле дышу.

– Прекрасно, – говорю я. Мой голос звучит немного сдавленно. Платье мерцает на моей коже, подобно лунному свету, а прическу Аннабель украсила булавками с сапфиром и жемчугом. Мои губы переливаются розовым блеском, глаза подведены бледно-фиолетовым карандашом, что еще ярче выделяет их природный цвет. Мне интересно, понравлюсь ли я Эшу.

«Прекрати, Вайолет, – говорю я себе. – Понравишься ты ему или нет, не имеет значения».

Когда мы выходим в парадный вестибюль, я уже начинаю жалеть о том, что приглашена на этот ужин. Нервы у меня натянуты, как струны виолончели. У дверей столовой мы останавливаемся, и Аннабель еще раз придирчиво оглядывает меня, поправляя складки на юбках.

Норм?

Я киваю, потому что от волнения не могу произнести ни слова. Аннабель показывает на дверь и улыбается.

Хорошо поесть.

Я нервно смеюсь. Она дает знак лакею, который замер по стойке «смирно». Он распахивает дверь и объявляет:

– Суррогат дома Озера.

Меня трясет, когда я вхожу в столовую.

Столовая все та же, какой я ее помню.

Полированная дубовая мебель, бордовые стены, люстра со свечами. Только за столом другая компания. Слева от меня – герцогиня и двое мужчин в смокингах. Герцогиня, в платье темно-голубого шелка и длинных перчатках, изящно держит в руке бокал шампанского. Справа от меня – рыжеволосая леди дома Стекла, Карнелиан и – тут мое сердце делает сальто! – Эш.

Прошла всего пара часов с момента нашей встречи, но мне кажется, что за это время он стал еще красивее. Кажется, я краснею всем телом.

Все взгляды обращены на меня, только Эш, кажется, слишком увлечен, наполняя бокал Карнелиан.

Я совсем забыла, что Карнелиан тоже будет здесь. Хотя и не без досады, я отмечаю, что кто-то одел ее в очень красивую, расшитую бисером тунику, и ее волосы уложены в стильную прическу.

– Иди сюда, – командует герцогиня.

– Так это и есть суррогат? – спрашивает мужчина, тот, что повыше. Он очень худой, с медной кожей и большим носом. Глаза у него темные, как у герцогини, но круглые, и они изучают меня из-под густых черных бровей. Он делает глоток янтарной жидкости из хрустального бокала. – Я все думал, когда же мне ее покажут.

– Ах, милый, ты был так занят, – говорит герцогиня. – И что ты на это скажешь?

Мужчина пожимает плечами.

– Тебе виднее, дорогая. Но она определенно краше, чем та, что родила Гарнета.

Это, должно быть, герцог. Мне не нравится, как он говорит, как смотрит на меня исподлобья – от этого взгляда у меня по коже ползут мурашки.

– Моя жена говорит, что у вас большие планы на нее, – встревает другой мужчина. Он краснощекий, дородный; пуговицы так и трещат на жилетке, обтягивающей его огромный живот.

– Да, – говорит герцогиня. – Я довольно долго искала такого суррогата. Моя дочь будет исключительной.

– Наша дочь, – поправляет ее герцог.

Герцогиня одаривает его ледяной улыбкой.

– Совершенно верно. Наша дочь.

Дверь открывается, и я слышу, как лакей объявляет:

– Гарнет, сын дома Озера.

С важным видом входит Гарнет, куда более собранный, чем в прошлый раз. По крайней мере, сейчас он не пьян. Светлые волосы зачесаны назад, одет он безукоризненно, смокинг сидит как влитой на его широкоплечей фигуре.

Я перевожу взгляд с него на Эша и обратно. Они оба очень привлекательные, но во внешности Эша определенно больше естественной красоты. Черты лица Гарнета безупречны – полные губы, прямой нос, бледная кожа. Он как будто сошел со страниц глянцевых журналов Лили. В нем нет и капли сходства с кем-то из родителей; я предполагаю, что его суррогатная мать была мастерицей заклинаний на форму и цвет.

– Мама, отец. – Гарнет кивает герцогу и герцогине и берет бокал шампанского, который подает ему лакей. – Я не опоздал?

Щека герцогини дергается, но тут звенит колокольчик.

– Что ж, к столу? – радостно восклицает герцог.

Я занимаю место справа от герцогини, герцог слева от нее, рядом с ним Гарнет. По правую руку от меня садятся леди дома Стекла, ее муж, потом Карнелиан и Эш. В результате такой рассадки мы с Эшем оказываемся практически напротив друг друга.

Эш не смотрит на меня. Его взгляд скользит мимо, словно меня здесь и нет. Словно я невидимка.

Меня это ранит, и я физически ощущаю боль, как после заклинания, разве что иголки впиваются не в голову, а в сердце. Я пытаюсь справиться с собой, старательно разглаживая на коленях салфетку.

Я не должна испытывать таких чувств. Это глупо. Я даже не знаю его. Какое это имеет значение, смотрит он на меня или нет?

Слуга ставит передо мной блюдо с салатом из шпината, свеклы и козьего сыра, но впервые после смерти Далии у меня нет аппетита. Мой пересохший рот – как наждачная бумага.

– Пёрл, – обращается к герцогине леди дома Стекла, пока слуга наполняет вином ее бокал, – твоя племянница рассказывала мне очаровательные истории о жизни в Банке. Ты знала, что она помогала своему отцу в типографии? Только представь себе!

Слова вроде бы искренние, но каким тоном они сказаны… Впечатление такое, будто леди и герцогиня вспоминают какую-то приватную шутку насчет Карнелиан.

Красные пятна смущения проступают на щеках Карнелиан.

– Всего один раз, – говорит она тетушке. – Когда заболел его подмастерье.

– Прекрасно, – спокойно замечает герцогиня. – Я уверена, это очень способствует становлению личности.

Леди дома Стекла делает глоток вина, чтобы не прыснуть от смеха.

– Я смотрю, ты наконец нашла для нее компаньона, – говорит Гарнет герцогине, дожевывая свеклу. Он вытирает рот салфеткой и протягивает руку Эшу. – Кстати, я Гарнет.

Эш вежливо пожимает ему руку.

– Эш Локвуд.

– А он красавчик, не правда ли, кузина? – обращается Гарнет к Карнелиан, поднимая бровь. – Во сколько он тебе обошелся, мама?

У герцогини раздуваются ноздри, но Эш невозмутимо разряжает обстановку.

– Перед ужином Карнелиан показывала мне библиотеку, – говорит он. – У вас самая обширная коллекция из всех, что я видел, моя госпожа. Очень впечатляет.

– Спасибо, мистер Локвуд, – отвечает герцогиня.

– Да, моя жена фанатично предана прошлому, – вступает герцог. – Должен признаться, я совсем не понимаю этого увлечения.

– Тебе и не надо понимать, дорогой, – бормочет герцогиня. – Из всех книг ты читаешь только гроссбухи.

– Кто-то же должен присматривать за финансами, – парирует герцог, многозначительно поглядывая на лорда дома Стекла. – Разве не так, Берилл?

– О да, – подмигивает лорд.

– Дом Озера – один из четырех домов-основателей, – строго произносит герцогиня. – Мои предки помогали строить Великую стену, без которой этот остров давно бы ушел под воду. Я являюсь прямым потомком первой Курфюрстины, которая основала Одинокий город и создала пять округов, в том числе и нашу любимую Жемчужину. Это не просто честь для меня, но и мой долг сохранить литературу их времен. Конечно, я понимаю, почему она не представляет интереса для тех, чьи родословные не тянутся из глубины веков.

Леди дома Стекла ерзает на стуле, а ее муж старательно ковыряет салат. Рука герцога крепче сжимает вилку.

– Ой, да ладно, мать, не принижай отца за то, что он карабкался вверх по социальной лестнице, – говорит Гарнет, чуть ли не залпом осушая свой бокал и знаком требуя от лакея налить еще. – Ты бы сделала то же самое, если бы родилась в доме Стекла.

– Спасибо, сын, – коротко благодарит герцог.

Карнелиан тоже вставляет свое слово.

– Мама всегда говорила: важно не кто ты, а что ты делаешь в этой жизни.

– Твоя мама много чего говорила, – огрызается герцогиня. – И ничего из этого не нужно повторять за моим столом.

Ледяное молчание воцаряется в комнате. Я кладу в рот пару кусочков свеклы, просто чтобы занять себя хоть чем-то. По мне, так последний ужин был приятнее, чем этот. По крайней мере, там была Рейвен. И Люсьен.

– А вы слышали новость, – щебечет леди дома Стекла и тянется к герцогине прямо через меня, – про леди дома Замко´в?

Герцогиня настораживается.

– Что там еще?

– Ну, что в этом году она купила своего первого суррогата? – Герцогиня кивает. – Она таскает ее за собой повсюду! – восклицает леди. – По магазинам, на обеды, даже в мой дом приводила на чай. Не представляю, что она себе думает?

– Какая бестактность, – соглашается герцогиня. – Думаешь, она просто хвастается?

Дамы взрываются злорадным смехом. Герцог, лорд дома Стекла и Гарнет увлечены дебатами по поводу нового налога, которым Курфюрст собирается обложить Ферму, а Карнелиан обсуждает с Эшем свои планы на выходные. Я чувствую себя невероятно одинокой.

– И на каком лоте она сломалась? – спрашивает герцогиня.

– 102, – отвечает леди дома Стекла.

– 102? И она бравирует ею, как будто та из первой десятки?

– Вот и я о том же. Кто-нибудь должен поговорить с ней.

– Думаю, тут дело даже не в безопасности. Не могу себе представить, чтобы кто-то стал марать руки о суррогата из третьесортного Дома. Просто это плебейство какое-то.

– Возможно, она пробует новую стратегию, чтобы добиться внимания Курфюрстины, – высказывает свои соображения леди Стекла, и они обе опять хохочут.

– У нее тоже будет дочь, полагаю?

– Разумеется. Но я не думаю, что Курфюрста прельстит альянс с домом Замков.

– Кстати, раз уж мы заговорили, – спохватывается герцогиня, – ты уже подобрала платье для королевского бала?

– Да. Я так боялась, что Курфюрстина заставит его отменить бал после всей этой истории с ее суррогатом. Какое было бы разочарование!

Я стискиваю зубы – как она смеет вот так, вскользь, упоминать о смерти Далии! Интересно, знает ли леди Стекла, что разговаривает сейчас с убийцей? Хотя сомневаюсь, что это могло бы ее взволновать.

Официанты забирают тарелки и подают следующее блюдо – ягненка с мятным желе и жареным картофелем. Еда отменная, но мне кусок в горло не лезет. Я бы предпочла поужинать у себя в комнате вместе с Аннабель, вместо того чтобы слушать этих женщин, которые обсуждают суррогатов, как домашних питомцев или новую пару туфель.

Мои глаза неотступно следят за Эшем, но лучше бы они этого не делали. Им как будто наказали подмечать за ним все, что только можно. Как он загадочно улыбается временами. Как его глаза меняют цвет от серого до зеленого. Он терпеливо слушает Карнелиан, не выказывая скуки и не перебивая. Его пальцы обвивают бокал, а я все вспоминаю их прикосновение к моей щеке. Что со мной? Он просто мальчишка. На редкость смазливый мальчишка, который знает музыку и говорил со мной всего несколько минут, хотя и поверг меня в трепет…

Я делаю глоток вина.

– Конечно, Курфюрстина не единственная, кто пережил утрату. – Слова герцогини возвращают меня в настоящее. – Ты слышала о леди дома Колокола?

– Да, – бормочет леди дома Стекла. – Я слышала, что ее суррогата нашли в ванне, утонувшую. Теперь она уж точно выбывает из гонки за выгодную партию для наследника Курфюрста. Ей придется ждать еще год, прежде чем она сможет купить нового суррогата.

Герцогиня пожимает плечами.

– Это послужит ей уроком, будет знать, что дом надо охранять как следует. В наше время бдительность превыше всего. – Она отрезает кусочек баранины. – Вот почему я никогда не позволяю своему суррогату принимать ванну. В душе ведь не утонешь, правда?

– Что, уже начался сезон охоты на суррогатов?! – кричит Гарнет через стол. Его щеки порозовели, и глаза сверкают, когда встречаются с моими глазами. – Будь осторожна, новенькая. Этот год просто обречен быть убийственным, ведь на кону драгоценная ручка маленького Курфюрста.

Кровь отливает от моего лица, и краем глаза я замечаю, как напряглись плечи Эша. Герцогиня с силой хлопает ладонью по столу, от чего все вздрагивают.

– Ты немедленно выйдешь из-за стола, – произносит она таким холодным голосом, что кажется, будто и температура в комнате упала на несколько градусов.

Гарнет допивает свое вино.

– С удовольствием, – говорит он, вставая и отвешивая герцогине чересчур замысловатый поклон. После чего разворачивается и шагает к двери.

За столом повисает зловещая тишина. Герцогиня по-прежнему стоит, желваки на ее скулах напряжены, будто она пытается сообразить, что сказать.

– Все знают, сколько лет я терпеливо ждала, – произносит она в пустоту. – Я сделала все, чтобы обеспечить безопасность моего суррогата. С ней ничего не случится. Я этого не допущу.

Я чувствую, что она говорит это для меня, но не показывает виду. Ей будто бы неловко утешать меня в присутствии других.

Подают десерт, и я стараюсь получить удовольствие от чизкейка со свежей малиной, но в голове все крутятся мысли о том, сколько суррогатов уже убито со дня Аукциона. Я беспокоюсь за Рейвен и Лили.

– Скажите, мистер Локвуд, – меняет тему герцогиня, – как долго вы работаете компаньоном?

Я упираюсь взглядом в свою вилку и обращаюсь в слух.

– Три года, моя госпожа, – отвечает Эш. – С пятнадцати лет.

– И в каком округе вы родились?

– В Смоге, моя госпожа.

Я в изумлении. Смог? Мне казалось, что он из Банка или Жемчужины. Но то, что он из низов… похоже, у нас есть что-то общее. Тепло разливается в моей груди, прежде чем я напоминаю себе, что меня это не должно волновать.

– В каком квартале проживает ваша семья? – интересуется герцог.

– В восточном, мой господин.

– Надо же, у нас есть несколько фабрик в восточном квартале. Как вы сказали, ваша фамилия?

– Локвуд, мой господин. Но мой отец делает шкафы на мебельной фабрике «Джойндерз».

– Это же владения дома Камня, не так ли?

– Да, мой господин.

– Дорогой, – вступает герцогиня, – нам надо посмотреть, сможем ли мы найти более подходящую работу на одной из наших фабрик для отца этого молодого человека.

– Ваша светлость очень любезны, – говорит Эш, но в его взгляде проступает жесткость.

– Я недавно говорила леди дома Стекла, как это удивительно, что естественное зачатие до сих пор способно производить такие… блестящие экземпляры. Ваши родители, должно быть, очень красивая пара. – Герцогиня не сводит с Эша голодного взгляда, потягивая вино из бокала.

Леди дома Стекла спешно меняет тему.

– Карнелиан, дорогая, скажи, какой номер лота был у суррогата, которого твоя мать покупала для тебя?

Вопрос, похоже, вызывает у Карнелиан неловкость.

– Ее не особо интересовали номера и рейтинги. Она всегда говорила, что просто хочет видеть меня здоровой.

– Что ж, – говорит леди дома Стекла, – я уверена, что она приобрела лучшее из того, что могла себе позволить.

– Берилл, думаю, все эти разговоры о суррогатах следует оставить для дам, ты согласен? – обращается герцог к лорду дома Стекла. – Как ты смотришь на то, чтобы выпить бренди в курительной комнате?

И тут двери распахиваются, и Джеймс, дворецкий, с поклоном входит в комнату.

– Прошу прощения, Ваша светлость, но пришло срочное сообщение из дома Стекла. – Он поворачивается и кланяется леди. – У вашего суррогата начались роды.

– О! – восклицает леди дома Стекла. – Но она должна разрешиться не раньше чем через две недели.

Все приходит в движение: гости в смятении, лакеи двигают стулья, торопятся принести пальто, герцог и герцогиня поздравляют счастливых родителей.

– Все будет хорошо, – уверяет герцогиня. – Гарнет тоже родился на две с половиной недели раньше и получился… ну, во всяком случае, он был здоров. Возьмите мою машину, так будет быстрее.

– О, спасибо, спасибо! – леди дома Стекла, расчувствовавшись, целует герцогиню в щеку. Ее муж и герцог пожимают друг другу руки, и супружеская чета спешит к двери.

– Дорогая, – говорит герцог, – пожалуй, мне пора отдохнуть.

И, даже не глядя на жену, стремительно выходит из комнаты.

Герцогиня устало опускается в кресло.

– На сегодня все, – говорит она, взмахивая рукой. – Убирайтесь.

Я только рада подчиниться.

Эш, Карнелиан и я выходим из столовой. Служанка в черном платье и белом фартуке ожидает Карнелиан, но Аннабель нигде не видно.

– Ваша фрейлина скоро вернется, – говорит служанка, и я узнаю ее голос, который слышала в восточном крыле. Это девушка по имени Мэри. – Она занята с Гарнетом в библиотеке.

– О, спасибо, – говорю я.

– Как прошел ужин, мисс? – спрашивает она Карнелиан.

– Ужасно, – ворчит та. – Может ли мистер Локвуд проводить меня в мою комнату?

– Вряд ли это удобно, – говорит Эш и целует ей руку. – Но завтра мы обязательно увидимся.

Карнелиан улыбается и уходит в сопровождении своей горничной.

В коридоре никого, кроме нас двоих.

Эш осознает это в ту же минуту, что и я, и отступает в сторону, словно не хочет приближаться ко мне. Я не знаю, что сказать, но хочу сказать хоть что-нибудь. Он направляется к выходу, но вдруг поворачивает обратно.

– И тебе это не впервой, да? – говорит он. – С суррогатами всегда так обращаются. Просто я раньше не замечал.

Я открываю рот, но, прежде чем успеваю спросить, что он имеет в виду, Эш быстро разворачивается и исчезает в коридоре.

16

– Оно непременно должно быть таким тесным?

Спустя несколько дней после семейного ужина мне сообщили, что я иду на королевский бал вместе с герцогиней и ее семьей. Вот уж никогда не думала, что ради бала женщины готовы не дышать весь вечер.

Аннабель закатывает глаза и туже затягивает мой корсет. Я пробегаю пальцами по жестким косточкам – мне еще не доводилось носить корсеты, но я уже знаю, что не буду по ним скучать.

Аннабель тянет меня прочь от зеркала и помогает надеть бесчисленные нижние юбки, прежде чем достает ворох сверкающей ткани. Осторожно, чтобы не испортить мою прическу, втискивает меня в платье. Потом отступает на шаг назад, чтобы полюбоваться своей работой, и хлопает в ладоши.

– Теперь можно смотреть? – ворчу я. Подготовка к королевскому балу заняла несколько часов, и я уже сыта по горло.

Аннабель тихо смеется и поворачивает меня к трехстворчатому зеркалу.

– Ох! – вздыхаю я в изумлении. – О, Аннабель…

Платье цвета лаванды расцвечено золотом, широкая юбка грациозно падает на пол, лиф туго обтягивает корсет, который, как я вынуждена признать, подчеркивает мою фигуру. Возможно, немного слишком – грудь сильно приподнята и обнажена чуть больше, чем мне бы хотелось. Волосы, завитые в локоны, прихвачены сбоку заколкой и падают на плечо; макияж сегодня непривычно яркий, глаза густо подведены.

Аннабель выглядывает из-за моего плеча, ее лицо сияет.

– О, не смотри так самодовольно, – говорю я, но и сама не могу удержаться от улыбки. – Герцогиня будет в восторге.

Аннабель провожает меня в парадный вестибюль, где в вечернем свете искрится фонтан. Эш и Карнелиан уже там, и мое сердце рвется из груди, когда я смотрю на него.

– Я не знала, что ты тоже идешь, – говорит Карнелиан. Ее розовое платье богаче и красивее моего, с кружевными рукавами и гораздо более пышной юбкой.

– А я не думала, что ты идешь, – парирую я.

Эш не смотрит на меня, но уголки его рта подергиваются в усмешке.

Появляются герцог и герцогиня, следом за ними семенит Кора.

– Мы опаздываем, – бросает герцогиня вместо приветствия. – Где Гарнет?

Она строго оглядывает каждого из нас, как будто мы прячем его в своих карманах. Затем испускает раздраженный вздох.

– Даже не знаю, зачем я потрудилась спрашивать. Идем.

Она в темно-синем платье, поблескивающем под бархатным плащом. Берет герцога под руку и выводит его за дверь. Аннабель накидывает мне на плечи плащ, а Эш ухаживает за Карнелиан.

– Где Гарнет? – шепотом спрашиваю я.

Аннабель усмехается и пожимает плечами.

Два автомобиля ожидают нас на подъездной аллее. Воздух прохладный под чернильно-синим небом, и я плотнее запахиваю плащ. Герцог и герцогиня проходят к первой машине, а Кора провожает нас троих – меня, Эша и Карнелиан – к другой.

Дорога до королевского дворца кажется бесконечной. Я сижу рядом с Карнелиан, Эш напротив нас. Я упорно смотрю в окно и стараюсь не обращать внимания на трескотню Карнелиан, которая постоянно расспрашивает о дворцах или хихикает над шутками Эша. Но он всегда в поле моего зрения, черно-белый контур, который я не могу стереть или не замечать.

Вечером дворцы выглядят еще более роскошными, чем днем. В мягких разноцветных огнях они светятся, как леденцы из драгоценных камней. Королевский концертный зал мерцает бледно-розовым золотом. Эш упоминает о концерте Страдивариуса Тэнглвуда, и я невольно морщусь, когда Карнелиан спрашивает: «А кто это?»

В лесу нас встречает кромешная тьма, которую с трудом пробивает свет фар, и я поднимаю взгляд на небо. Сотни тысяч звезд мерцают над головой. Мне вспоминается тот вечер, когда я смотрела на небо и утешала себя тем, что под ним мы с Хэзел всегда будем вместе. Интересно, смотрит ли она сейчас на небо. Я надеюсь, что да.

И тут до меня доходит, что сегодня вечером я увижу Люсьена. Какая же я идиотка, что не подумала об этом раньше. С этими никчемными переживаниями из-за Эша я окончательно поглупела. Я слегка встряхиваю головой, словно пытаясь привести мысли в порядок. Мне нужно сосредоточиться. Я найду способ поговорить с Люсьеном. Наедине.

Мы оставляем позади экзотический сад с его диковинными деревьями, усеянными сотнями крошечных белых огней, и въезжаем на площадь с фонтаном.

Королевский дворец сияет огнями, его купола и башенки пронизывают темное небо, отбрасывая красно-золотистый свет по всей площади. Водитель останавливается у подножья широкой лестницы, где лакеи открывают перед нами двери и помогают выйти из машины. Эш, Карнелиан и я поднимаемся следом за герцогом и герцогиней вверх по ступеням к открытому парадному входу. Слуга забирает наши плащи, и лакей провожает нас дальше по вестибюлю, устланному золотистым ковром. На стенах висят огромные картины маслом. До меня доносится тихая музыка, которая звучит где-то поблизости.

Мне не терпится увидеть и Рейвен. Прошел почти месяц с нашей последней встречи на похоронах Далии. Кажется, что это было сто лет назад. Она должна быть здесь, с графиней дома Камня.

Мы останавливаемся у двойных дверей, украшенных причудливым орнаментом, и лакей торжественно распахивает их перед нами. Другой слуга, старик с массивным посохом в руке, отступает в сторону, три раза бьет им об пол и громко объявляет:

– Герцог и герцогиня дома Озера.

Бальный зал полон гостей: мужчины в смокингах, женщины в ярких платьях, юбки шуршат, пары вальсируют под музыку в исполнении небольшого оркестра, размещенного на приподнятой сцене в дальнем углу. На другом конце зала восседают на одинаковых тронах Курфюрст и Курфюрстина. На редкость странная пара – она выглядит маленькой куколкой, сияет и хохочет, в то время как он сидит с каменным лицом, сжимая в руке бокал вина.

Герцогиня прокладывает путь через толпу гостей; многие мужчины кланяются ей, а дамы приседают в реверансе. Герцог берет два бокала шампанского с подноса официанта и передает один бокал жене. Я вижу, как смуглая герцогиня дома Весов разглядывает мою хозяйку. Рядом с ней стоит «торт-мороженое», послушная и молчаливая. Я высматриваю в толпе Люсьена и Рейвен. Графиня дома Камня необъятна, уверена, что отыскать ее будет проще простого…

Зал освещен огромной люстрой с шарами-светильниками, которые парят в воздухе, как планеты вокруг солнца из драгоценных камней. Стены оклеены обоями оттенков золота, меди и бронзы, пол выложен мозаикой полированного дерева. Подходит официант с шампанским, и Эш берет два бокала – для себя и Карнелиан.

– Это невероятно, – восхищается Карнелиан, разглядывая потолок. – Ты бывал здесь раньше?

– Да, не раз, – отвечает Эш. В его голосе проскальзывает то ли грусть, то ли сожаление, и мне интересно, какие воспоминания навевает ему этот зал.

– Я всегда хотела попасть на бал, – тараторит Карнелиан, не обращая внимания на его настроение. – Но моя тетя раньше меня не пускала.

– Вот почему я здесь, – говорит Эш. – Тебе нужен эскорт.

– Гарнет однажды сопровождал меня на вечеринку Самой Длинной ночи, – продолжает Карнелиан. – В Банке. Но это совсем не то, что здесь.

Я продолжаю искать Люсьена или Рейвен, краем глаза поглядывая, не проносят ли мимо подносы с канапе – могу поспорить, еда здесь отменная. Герцог исчез, а герцогиня увлечена разговором с графиней дома Роз.

Музыка меняется.

– Не хотела бы ты потанцевать? – спрашивает Эш, обращаясь к Карнелиан.

Она становится пунцовой.

– Я… я бы с удовольствием, – заикаясь, бормочет она.

Эш выводит ее на танцпол. Я закипаю от неразумного гнева, когда вижу, как он обхватывает ее за талию, а их лица опасно сближаются.

Герцогиня даже не смотрит в мою сторону, поэтому я незаметно хватаю бокал шампанского и делаю большой глоток. Пузырьки бьют мне в нос.

В дверях объявляют о прибытии еще одной пары. Я не могу расслышать их имен, но дама ведет на поводке суррогата. Правда, перед входом в бальный зал она снимает его и передает лакею. Я отворачиваюсь – с меня довольно, насмотрелась этих поводков на всю оставшуюся жизнь.

Среди танцующих много молодых пар, причем кавалеры очень красивые, и я невольно задаюсь вопросом – они тоже компаньоны или королевские отпрыски, выношенные суррогатами? Я изучаю гостей. Королевские особы держатся с непринужденным высокомерием, их глаза так и мечутся по комнате, будто выискивая достойных собеседников или кого-нибудь, с кем можно посплетничать.

Суррогатов легко обнаружить – мы все покорно стоим рядом со своими хозяйками, выглядим неуверенно и не к месту. Неподалеку от меня «львица», ее заплетенные волосы уложены в элегантную корону. Она с прищуром смотрит на бокал в моей руке, и я быстро допиваю шампанское, возвращая пустой бокал на поднос официанта. Я вижу, как мечтательно смотрит на танцпол «торт-мороженое». Но ни Люсьена, ни Рейвен я так и не могу найти.

Разговор герцогини вдруг привлекает мое внимание.

– Достаточно скоро, – говорит она графине. – Доктор Блайт очень доволен результатами тестов.

Графиня смеется.

– Да, у Сапфир только и разговоров, что о чудесах в твоем доме. Я слышала, твой суррогат разрушил целую коллекцию посуды.

Герцогиня пожимает плечами.

– Ерунда, там нет ничего такого, что нельзя заменить. И это стоит того. Надеюсь, сказка достигнет нужных ушей.

– Я слышала, как герцогиня дома Весов говорила леди…

– Александрит меня не волнует, – пренебрежительно отмахивается герцогиня. – Она не принадлежит к домам-основателям, да и всего-то два года замужем за герцогом. Нет, кто меня беспокоит, так это Эбони.

Эбони – это же хозяйка Рейвен. Я придвигаюсь чуть ближе к герцогине и обращаюсь в слух.

– Да, она последнее время очень скрытная, – соглашается графиня. – Нехороший знак.

– Все встанет на свои места, когда моя дочь родится первой, – говорит герцогиня. – Это решающий фактор. Его не сбросишь со счетов. Она будет уникальной с первого вздоха. Курфюрст не сможет оставить это без внимания.

– А как быть с Курфюрстиной? – спрашивает графиня.

– В конце концов, это не ей решать, а Курфюрсту, – отвечает герцогиня. – И как бы она ни изворачивалась, как бы ни строила из себя королевскую особу, она все равно нам не ровня и никогда ею не будет. – Герцогиня поворачивает голову, и холодный пронизывающий взгляд падает на Курфюрста, восседающего на троне. – Запомни это, Аметрин. Никто не знает его лучше, чем я.

Графиня дома Роз смущенно переминается. Я тоже чувствую себя неловко, как будто вторгаюсь в личную жизнь герцогини.

– Скажи мне, – говорит графиня, меняя тему, – как продвигаются свадебные хлопоты?

Герцогиня стонет.

– Которые из них? Дом Пера должен дать мне ответ на этой неделе. По крайней мере, Гарнет приходит к ним с титулом. А Карнелиан … – Я слежу за их взглядами, которые перемещаются на танцпол, где Карнелиан демонстрирует чудеса неповоротливости в объятиях Эша. – Я думаю, с такими задатками у нее мало шансов на хорошую партию, ты согласна?

– Компаньон, которого ты для нее отыскала, весьма приятный, – замечает графиня. – Пожалуй, лучший из всех, кого я видела за последние годы.

Герцогиня ухмыляется.

– О да, вполне. – В ее взгляде опять появляется этот голодный блеск, когда она смотрит на Эша; и мне становится не по себе. От нечего делать я украдкой беру еще один бокал шампанского и залпом выпиваю половину. В голове появляется приятная легкость. Мимо проплывает поднос с крекерами со сливочным сыром и копченым лососем, и я запихиваю один крекер в рот, пока внимание герцогини приковано к танцующим. Бокал с шампанским я ловко маскирую в складках своего платья.

Танец заканчивается, и Эш возвращает нам Карнелиан.

– Ох, до чего же здорово! – Карнелиан счастлива. – Мистер Локвуд говорит, что на этой неделе мы поработаем над моими танцевальными навыками.

– Мудрая идея, – сухо произносит герцогиня.

– Вы двое – очаровательная пара, – расплывается в улыбке графиня, едва скрывая сарказм.

Я не могу сдержаться и закатываю глаза. В какое-то мгновение, клянусь, я вижу проблеск веселья на лице Эша, но он тут же обращается к герцогине.

– Смею ли я просить оказать мне честь потанцевать со мной, моя госпожа?

Герцогиня принимает приглашение, и Эш выводит ее на середину залы.

Отлично. Было противно наблюдать за ним с Карнелиан, но смотреть, как он танцует с герцогиней, просто ужасно. Я осушаю припрятанный бокал, замечая, что «львица» тоже пригубливает шампанское – тоже незаметно стащила один с подноса. Я поднимаю бровь. Она пожимает плечами и делает огромный глоток.

И вдруг кто-то падает на меня, едва не сбивая с ног, под взрыв хриплого смеха. Я роняю бокал на пол и чуть не заваливаюсь на Карнелиан. Булавки летят из моей прически, и выбившиеся локоны падают на спину.

– Ой! – вскрикиваю я, пошатываясь. После шампанского я нетвердо стою на ногах.

– Гарнет! – с укором шипит графиня дома Роз.

Галстук-бабочка у него набекрень, щеки пылают. Похоже, он уже и сам изрядно накачался шампанским. Гарнет в компании с четырьмя сверстниками, и все одинаково пьяные. Хотя они стараются держать марку перед графиней, у них это плохо получается.

Между тем Гарнет даже не пытается скрыть свое состояние.

– Мои самые искренние извинения, Ваша светлость. – Он отвешивает преувеличенно пышный поклон. – Я вас не заметил.

– В самом деле, неужели так трудно вести себя прилично? – выговаривает ему графиня. – Думаешь, что твоей матери мало других забот?

– Вы имеете в виду мою предстоящую свадьбу? Или ее отсутствие? – Гарнет смеется и поворачивается к своим дружкам. – Кто бы мог подумать, что это, – он обводит рукой свое лицо, – будет так трудно продать?

Карнелиан усмехается.

– Ты свинья, – говорит она.

– А ты, кузина, кошмар светской хроники, но кто считает? – Гарнет хватает очередной бокал шампанского. – Спорим на десять тысяч диамантов, что мне она найдет партию быстрее, чем для тебя.

Карнелиан меняется в лице.

– У меня нет десяти тысяч диамантов.

– Это верно. – Он обращается к своим друзьям. – Давайте убираться отсюда, пока ее королевская милость не вернулась с танцпола. Там сзади есть сад.

– Гарнет, – говорит один из его друзей, коротко кивая в мою сторону. – Разве ты не собираешься извиниться?

– За что? – удивляется Гарнет. Его замутненный взгляд падает на меня. – А, так это всего лишь суррогат моей матери. Пошли.

Они проталкиваются сквозь толпу, и их смех перекрывает музыку. Я ощупываю затылок в том месте, откуда выпали булавки.

– Здесь все в порядке? – спрашивает знакомый голос. Я быстро поворачиваюсь и вижу перед собой улыбающегося Люсьена. Открываю рот, но он еле заметным движением головы заставляет меня молчать.

– Гарнет, как всегда, очаровательно непосредственен, – отвечает графиня. – Он, кажется, огорчил этого суррогата.

– О боже. – Люсьен разглядывает мою растрепанную прическу. – Какая неприятность. Но не волнуйтесь, я сейчас все исправлю, и прическа будет как новая, прежде чем закончится танец. Ты, – говорит он резко, и я вздрагиваю. – Иди за мной.

Я следую за ним через толпу, не поднимая головы, стараясь выглядеть кроткой овечкой. Мы выходим из бального зала, и Люсьен ведет меня по коридору, позвякивая связкой ключей на поясе. Наконец мы останавливаемся перед дверью, которая ведет в небольшую дамскую комнату. Зеркало в ней занимает целую стену, вдоль него тянется мраморная столешница с умывальником, заставленная туалетными принадлежностями, флакончиками духов и помадами.

– Люсьен! – восклицаю я, когда он закрывает дверь. – Где ты…

Люсьен прикладывает палец к губам, и я умолкаю. Он снимает камертон с кольца для ключей и стучит им по столешнице; инструмент зависает в воздухе и тихо жужжит. Только после этого Люсьен улыбается мне.

– Ты выглядишь восхитительно.

Я не могу не улыбнуться в ответ.

– Спасибо. Я искала тебя в библиотеке. Где ты был?

– В Жемчужине неразумно встречаться дважды в одном и том же месте, – отвечает Люсьен.

– Ты серьезно сказал, что поможешь мне выбраться отсюда? – задаю я вопрос, который не дает мне покоя.

– Да. Но сейчас нет времени говорить об этом. – Люсьен оценивает ущерб, нанесенный моей прическе, и поднимает выбившиеся пряди. – У меня был разработан целый план, как встретиться с тобой наедине, но сынок герцогини с его ужасными манерами подвернулся как нельзя кстати.

Наши глаза встречаются в зеркале, и он достает другой камертон, похожий на тот, что зависает сейчас в воздухе. Очень осторожно он закрепляет его в моих волосах и прикрывает локонами.

– Спрячь его, когда вернешься во дворец. Он тебе понадобится завтра в полночь, – тихо говорит он мне на ухо. – А теперь давай вернемся к твоей хозяйке.

Он вешает свой камертон на брелок, и я молча следую за ним обратно, ошеломленная таким поворотом событий и сознанием того, что мои волосы хранят большой секрет.

17

Герцогиня все еще танцует с Эшем, когда мы возвращаемся в бальный зал.

– Ступай обратно к графине и жди свою хозяйку, – громко произносит Люсьен резким, командирским тоном, предназначенным для чужих ушей. Я киваю и смотрю, как он пробирается через толпу к Курфюрстине. Когда он подходит к королевскому подиуму, Курфюрстина жестом подзывает его к трону. Он наклоняется, и она что-то шепчет ему на ухо. Мне интересно, что она говорит.

– Вайолет?

Я вздрагиваю от звука собственного имени, произнесенного хриплым шепотом. Рейвен выглядывает из-за колонны. Она в красивом алом платье, с золотыми браслетами на запястьях.

– Рейвен! – чуть ли не вскрикиваю я, быстро и осторожно пробираясь к ней.

– Ш-ш, – шипит Рейвен. – Она не должна знать, что я отошла.

Она дергает головой, показывая через плечо. Я вижу широченную спину графини дома Камня, беседующей с дамой, в которой я узнаю леди дома Огня.

– Я тебя обыскалась, – говорит Рейвен.

Как только проходит первое потрясение, я замечаю, как исхудала моя подруга. Она как будто усохла, высокие скулы стали еще острее, под глазами залегают темные круги.

– С тобой все в порядке? – шепчу я.

Рейвен улыбается, ее губы того и гляди треснут, растягиваясь в улыбке.

– Ты все такая же красивая, – говорит она, – какой я тебя помню. – Взгляд у нее затуманивается. – Знаешь, иногда мне кажется, что Южные Ворота были сном. У тебя не возникает такого чувства?

– Нет, – говорю я. – О чем ты?

Но Рейвен, похоже, не слышит меня.

– Там была еще одна девушка. Наша подруга. Красивая и глупенькая блондинка. Как же ее звали?

Ком встает у меня в горле.

– Лили, – говорю я. – Ее звали Лили.

Рейвен вздыхает с облегчением.

– Да, точно. Лили. Кажется, иногда я бывала с ней груба.

Она рассеянно потирает запястье, и я вижу, что золотые браслеты на самом деле наручники, прикрепленные друг к другу тонкой цепочкой.

– Что это? – ужасаюсь я.

Улыбка Рейвен выглядит зловещей.

– Она не очень-то меня любит. Я уже сказала ей, что она ничего от меня не получит. Теперь она думает, что может отобрать у меня память, но я этого не позволю. Я не забуду тебя. Обещаю. Я не забуду тебя.

– Рейвен, ты меня пугаешь, – говорю я.

– Ты ведь тоже не забудешь меня, да, Вайолет? – Рейвен медленно пятится назад.

– Нет, – шепчу я со слезами на глазах. – Никогда.

Рейвен спешит занять свое место подле хозяйки и успевает вовремя – графиня дома Камня как раз поворачивается, чтобы схватить канапе с проплывающего мимо подноса.

Кто-то берет меня за локоть, и я взвиваюсь от испуга.

– Я думал, что ты уже вернулась к герцогине. – Люсьен стоит рядом со мной, и в его глазах сквозит предостережение. – Позволь, я провожу тебя.

Я следую за ним, но мысли мои с Рейвен. Из головы не идут ее изможденное лицо, золотые наручники на запястьях, настойчивая просьба не забывать ее.

– Вот она, моя госпожа, – говорит Люсьен, и его голос возвращает меня в настоящее. Я снова стою рядом с графиней дома Роз и Карнелиан. – Как новенькая.

Танец заканчивается, и пары начинают покидать паркет. Я понимаю, что герцогиня и Эш вот-вот будут здесь, но никак не могу прийти в себя после встречи с Рейвен.

– Вот, держи, – говорит Люсьен, протягивая мне бокал шампанского. – Освежись немного. Не стоит так переживать, все будет в порядке.

Его голос звучит резко, и я улавливаю двойной смысл в его словах – интересно, знает ли он про Рейвен? – но тут он кланяется и исчезает в толпе.

– А вы искушенный танцор, мистер Локвуд, – доносится до меня счастливый голос герцогини. Она смеется.

– Как и вы, моя госпожа, – отвечает Эш.

Карнелиан немного дуется. Взгляд герцогини скользит по толпе.

– Полагаю, мне следует найти своего мужа. Аметрин, давай еще немного поболтаем, пока мы не уехали.

– Конечно, – откликается графиня.

Герцогиня косится на меня, и я благодарна Люсьену за шампанское – мне есть чем занять руки и прикрыть лицо. И это хорошее оправдание румянцу на моих щеках и блеску в глазах. Герцогиня выхватывает бокал из моих рук.

– Ты не имеешь права пить без моего разрешения, – отрывисто произносит она, возвращая бокал официанту. Вдруг раздается громкий стук, и музыка стихает. Курфюрст и Курфюрстина встают со своих тронов, и толпа замолкает, мужчины кланяются, а женщины приседают в глубоком реверансе. Я чувствую себя ужасно неловко, потому что корсет больно впивается в бедра.

– Мы благодарим вас за то, что вы посетили наш ежегодный бал. – Громкий голос Курфюрста разносится по залу. – Вы остаетесь в наших сердцах как благодетели и продолжатели рода нашего великого города. Мы поднимаем свои бокалы в вашу честь!

Курфюрст и Курфюрстина поднимают бокалы, и я замечаю, что улыбка Курфюрстины выглядит немного неестественной. Гости выпрямляются и тянутся за шампанским.

– Этот год, безусловно, особенный для нашей семьи, – продолжает он. – Позвольте представить всем вам… моего сына и наследника, будущего курфюрста.

Выплывает няня в белом чепце, с ребенком на руках, и встает возле трона. Наследник одет в распашонку, расшитую рубинами и жемчугом. Его маленькое личико морщится, и, когда королевские особы начинают хлопать и подбадривать его, он испускает длинный и долгий вопль. Курфюрст бросает суровый взгляд на няню, и младенца спешно уносят из бального зала, а его вопли тонут в овациях толпы.

– А теперь давайте развлекаться! – объявляет Курфюрстина. – Здесь сегодня так много новых суррогатов. Посмотрим, кто из них самый талантливый?

Удивительно, как это королевским особам удается задавать вопросы, которые и вопросами-то не назовешь, потому что ответ заранее известен. Может быть, именно поэтому герцогиня дала мне виолончель – не как подарок или награду, но для подготовки к участию в конкурсе суррогатов? Я украдкой поглядываю на нее, опасаясь, что она назовет мое имя, но ее взгляд прикован к Курфюрсту.

– Моя – танцовщица, Ваша светлость, – выкрикивает герцогиня дома Весов. – Лучшая из всех, кого я знаю. – «Торт-мороженое» заметно бледнеет.

Курфюрстина весело смеется и хлопает в ладоши.

– Замечательно! Очистить пол.

Я испытываю жалость к девушке, которую выводят на пятачок прямо перед королевским троном. Толпа напирает, все хотят прорваться в первые ряды. Белокурые локоны «торта-мороженого» дрожат, глаза с мольбой смотрят на хозяйку, но та строго кивает головой. Боюсь даже думать о том, что может произойти с бедняжкой дома, если она станцует плохо.

Девушка останавливается на краю танцевального круга и скидывает туфли. Затем, под изумленные ахи и охи, развязывает верхнюю юбку, которая падает к ее ногам, и остается в корсете и нижней юбке.

– О боже! – восклицает Курфюрстина.

Герцогиня дома Весов, кажется, довольна вниманием.

– Иначе она не сможет танцевать, Ваша милость, – объясняет она. – Юбка слишком длинная.

Курфюрстина хихикает.

– Понимаю. Ей нужна какая-нибудь особенная музыка?

– Нет, Ваша милость, – с высокомерной улыбкой отвечает герцогиня. – Она может танцевать под любую музыку.

Курфюрстина обращается к дирижеру.

– Сыграйте ноктюрн.

Вступает одинокая скрипка, и к ее тоскливым нотам тотчас присоединяются вторая скрипка, альт и виолончель. Я не могу не заметить, что виолончель слегка расстроена, и струна ля звучит резковато.

«Торт-мороженое» закрывает глаза, поднимает руки над головой и начинает танцевать.

Она прекрасна. Я никогда не видела, чтобы кто-то двигался с такой изящной плавностью – ее кости будто резиновые, они сгибаются, растягиваются и создают формы, которые, кажется, не способно вылепить человеческое тело. У меня такое чувство, будто девушка рассказывает свою историю, сотканную из прыжков и фуэте. Каким-то странным образом это напоминает мне собственные ощущения при игре на виолончели.

Пьеса заканчивается, и «торт-мороженое» замирает в изящной позиции. Курфюрстина хлопает в ладоши. Тотчас к ее аплодисментам присоединяется толпа гостей, и я тоже не могу удержаться. Танец девушки был для меня сном, пусть и не моим, и я получила невероятное наслаждение.

«Торт-мороженое» опускается в реверансе, затем быстро собирает ворох юбок и туфли и спешит к своей госпоже.

– Это было потрясающе, – говорит Курфюрстина, и аплодисменты резко смолкают. – Не правда ли, дорогой?

– Потрясающе, – соглашается Курфюрст.

– Я не могу себе представить что-нибудь более приятное. – Курфюрстина улыбается герцогине дома Весов, которая вспыхивает от удовольствия и приседает в реверансе. – Александрит, я думаю, что вы, возможно, приобрели самого талантливого суррогата последнего Аукциона.

– Мне придется с этим не согласиться, Ваша милость.

Толпа ропщет, и меня пробирает холодная дрожь страха. Герцогиня дома Озера пристально смотрит на Курфюрста, ее черные глаза поблескивают в свете люстры. На его губах будто появляется намек на улыбку.

Если Курфюрстина и замечает этот неуловимый диалог, виду она не подает. Наоборот, ее лицо выражает полный восторг.

– В самом деле? Вы думаете, что ваш сможет затмить суррогата Александрит?

Герцогиня излучает самодовольство.

– Я в этом уверена.

– О, я обожаю хорошее соревнование. Она должна сейчас же выступить, ты согласен, дорогой?

Курфюрст постукивает пальцем по бокалу с вином.

– В чем ее талант, Пёрл? – спрашивает он.

Что-то загорается в глазах герцогини.

– Она играет на виолончели, Ваша милость.

Курфюрст кивает.

– Приведите ее на сцену, – велит он своим лакеям. Я чувствую железную хватку на моей руке.

– Не разочаруй меня, – цедит сквозь зубы герцогиня и, словно спохватившись, добавляет: – Пожалуйста.

Меня ведут к оркестру, и я чувствую напряжение толпы, которая так и ждет моего провала. Сцена приближается, и, приподнимая полы платья, я всхожу по ступенькам. До меня доносятся сдавленные смешки, щеки мои горят.

Музыкант с седыми усами неохотно передает мне свою виолончель. Мои пальцы смыкаются вокруг полированного деревянного грифа, и я протягиваю свободную руку за смычком.

Собравшись с духом, я поворачиваюсь лицом к зрителям. Курфюрст с Курфюрстиной покинули свой подиум и теперь стоят у подножия лестницы, шагах в десяти от меня. Я вижу герцогиню за спиной Курфюрста, рядом с ней герцог, Карнелиан и Эш. А за ними – море лиц, и все обращены ко мне, их глаза неотрывно следят за каждым моим движением. Смычок дрожит в моей руке. Никогда еще я не играла перед такой аудиторией. Мои воображаемые слушатели в концертном зале герцогини всегда были доброжелательными и отзывчивыми. Я осторожно присаживаюсь на краешек стула, расправляю юбки так, чтобы виолончель уютно устроилась между коленями. Когда ее гриф ложится на мое плечо, волнение слегка отпускает меня. С виолончелью в руках становится спокойнее.

– Есть ли у вас какие-либо музыкальные предпочтения, Ваша милость? – спрашивает герцогиня, хотя и непонятно, к кому она обращается – к Курфюрсту или Курфюрстине.

Отвечает, тем не менее, Курфюрстина.

– Мне бы очень хотелось послушать то, что больше всего нравится ей самой.

По толпе проносится шепот, некоторые женщины ухмыляются, но я не понимаю, в чем смысл этого недовольства, да меня это и не особенно заботит. Я должна показать себя с лучшей стороны. Приходится подумать.

Что мне нравится больше всего…

В одно мгновение сцена передо мной преображается, потому что я точно знаю, что хочу сыграть, и страха больше нет.

Прелюдия соль мажор. Первая пьеса, которую я разучила. Я уверена, что герцогиня предпочла бы более современную и сложную вещь, чтобы произвести впечатление или даже фурор. Но эта прелюдия напоминает мне о Рейвен, Лили и всех девочках, которые приехали вместе со мной на поезде. Она напоминает мне столовую в Южных Воротах, мою крохотную спальню и торт с именем Хэзел, напоминает о тех временах, когда смех был искренним, напоминает о дружбе и доверии.

Я провожу смычком по струнам и начинаю играть. Ноты наплывают друг на друга, льются водопадом звуков, и я мысленно покидаю этот бальный зал и переношусь в простенький музыкальный класс, где пахнет полированным деревом и где передо мной только лица девочек, которым хочется слушать, как я играю. И не потому, что я одаренная, не потому, что мой музыкальный талант делает меня особенной, а просто потому, что я играю с любовью. Воспоминания согревают меня изнутри, как пламя свечи; и смычок порхает по струнам, ноты поднимаются все выше, и я чувствую себя свободной, по-настоящему свободной, потому что никто не может тронуть меня здесь, на этой сцене, никто не может причинить мне боль; и когда смычок высекает финальную квинту и аккорд эхом разносится по гулкому залу, я ловлю себя на том, что улыбаюсь, и слеза катится по моей щеке.

В зале тишина.

Я поднимаю голову и встречаюсь с серо-зелеными глазами, в которых теперь пылает огонь. Впервые Эш не отводит глаз, так же как и я. Его взгляд пронзительный и обжигающий, и я снова чувствую себя живой. Он смотрит не на суррогата – он смотрит на меня.

И тут Курфюрст начинает хлопать. Его аплодисменты подхватывают в толпе, и вскоре они перерастают в оглушительные овации, но я как будто уже не с ними; звуки глохнут для меня, потому что я замечаю в толпе проблеск золота и теперь вижу только одно лицо, которое смогло заставить меня отвести взгляд от Эша.

Рейвен.

Она выделяется среди моря лиц, ее скованные золотой цепочкой руки прижаты к груди, и Рейвен выглядит счастливой, по-настоящему счастливой. Наши глаза встречаются, и я скрещиваю два пальца правой руки и прижимаю их к сердцу. Это символ взаимоуважения между суррогатами и моя клятва: что бы ни случилось, я никогда ее не забуду.

18

Ближе к ночи веселье на балу в самом разгаре.

Шампанское льется рекой, танцы становятся все более зажигательными, а смех и болтовня – оглушительными.

Герцогиня получает много поздравлений после моего выступления, что само по себе нелепо, поскольку она ничего не делала. Каждый раз, когда я вижу Рейвен, подруга как будто приклеена к графине дома Камня и стоит с поникшей головой, прижимая к груди скованные браслетами руки.

От духоты в зале, да еще после шампанского, у меня кружится голова. Герцогиня танцует с герцогом. Карнелиан и Эша нигде не видно, а Люсьен беседует с лакеями. Гарнет с приятелями хохочут, разглядывая девушек. Мне нужно на воздух. Отыскав дверь, я незаметно выскальзываю в сад.

Вечерняя прохлада остужает кожу, и я вдыхаю глубоко-глубоко, как только позволяет мой дурацкий корсет. Отираю вспотевший лоб. Так приятно побыть в одиночестве хотя бы минутку.

Я в маленьком саду с фонтаном. Две фигуры сидят на скамейке в дальнем углу, сливаясь в объятиях. Справа от меня возвышается живая изгородь, и я скрываюсь за ней, подальше от парочки и шумного бала.

Лунный свет отражается в небольшом пруду, на берегу которого стоит беседка. Здесь так спокойно, так мирно. Я осторожно приседаю у воды, стараясь не замочить подол платья, и кончиком пальца прикасаюсь к стеклянной глади. Лунная дорожка расползается, лениво собирается в круг, и снова все замирает.

– Привет, – доносится до меня голос.

Я едва не грохаюсь в пруд. Вскакивая на ноги, вижу его, Эша, в полумраке беседки. Он уже без смокинга, рукава его рубашки закатаны.

– Привет, – еле слышно выдыхаю я.

Какое-то время мы просто смотрим друг на друга.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает он.

– Я… я не знаю. Мне стало жарко. И там очень шумно.

– Да, пожалуй. – Он опускает глаза. – Тебе нельзя здесь находиться.

– Наверное, нельзя.

Но он не прогоняет меня. И сам не уходит.

– Это было невероятно, – говорит он, встречаясь со мной глазами. – Я никогда еще не слышал такого блестящего исполнения.

– О, – отвечаю я. И добавляю, спохватившись: – Спасибо.

– Они не понимают, – говорит он, устремляя взгляд на огни бального зала. – Они думают, что твоя музыка принадлежит им. Как будто деньги гарантируют им это право собственности.

– Разве нет? – с горечью замечаю я.

Он пристально смотрит на меня, его лицо непроницаемо.

– Нет, – отвечает он.

– Что ж, в любом случае, я не Страдивариус Тэнглвуд, – говорю я, пытаясь оживить разговор. – Даже и не Рид Пёрлинг.

Эш смотрит в сторону, его лицо становится задумчивым.

– Знаешь, я никогда раньше этого не делал. В смысле, не перечил клиенту. Это запрещено.

– Тогда почему перечишь мне?

– Не знаю. Я просто… – Он вздыхает. – Просто захотелось сказать правду.

– Тебя послушать, так ты совершил преступление.

– В моей профессии это так и есть.

– Моя профессия и вовсе запрещает любые разговоры, – возражаю я. – Так что мне ты можешь говорить правду. Я все равно никому не смогу рассказать.

– Отличная идея. – Эш ухмыляется. – Сказать по правде… я ненавижу авокадо.

Я смеюсь.

– Что?

– Авокадо. Я их ненавижу. Они скользкие и на вкус, как мыло.

– Авокадо совсем не как мыло. – Я снова смеюсь. – А я ненавижу этот корсет. – Я тычу пальцем в жесткий панцирь. – Почему мужчин не заставляют носить такие идиотские доспехи?

– Я не думаю, что герцог выглядел бы в них так же изящно, как ты, – отвечает Эш.

Мои щеки заливает румянец.

– Я выгляжу ничуть не лучше, чем большинство женщин на этом балу.

– Не сравнивай себя с ними, – резко произносит он. Я застываю от удивления. Он смущается. – Извини. Я виноват, я…

– Все хорошо. Я неправильно выразилась. – Я бросаю взгляд на дворец. – Я совсем не такая, как они, – бормочу я.

– Да, – соглашается Эш. – Ты не такая. – Его слова жалят, как оскорбление, пока он не добавляет: – И я нахожу это высшей формой комплимента.

– Сколько раз ты бывал здесь? – спрашиваю я.

– В королевском дворце? Вот уже двенадцатый раз я удостоен приглашения.

Я не могу удержаться от улыбки.

– При мне можно не выражаться так высокопарно. Я всего лишь суррогат, ты не забыл?

Эш улыбается.

– Наверное, привычка. – Он замолкает. – Это действительно звучит нелепо. Иногда мне кажется, что я уже не слышу себя настоящего. Впрочем, меня никто и не слушает.

– Я слушаю, – тихо говорю я.

Молчание. И все равно он не двигается.

– О чем ты думала? – спрашивает он. – Когда играла? Ты словно была где-то далеко.

– Я снова была в Южных Воротах. Это наш инкубатор. Играла для своих девчонок. Они любили слушать меня, когда я репетировала.

Он встает. Я чувствую, что он сейчас уйдет, а мне этого совсем не хочется. И вдруг слова сами собой слетают с моих губ.

– Если ты когда-нибудь захочешь послушать… ну, музыку… иногда я играю в концертном зале. Нет, не подумай… это просто для себя, не концерт какой-нибудь, но… – Мой голос обрывается.

Эш пробегает рукой по волосам, его лицо выражает досаду. Он выходит из беседки и идет ко мне, останавливаясь так близко, что я чувствую тепло его тела. Мои пальцы зудят от желания прикоснуться к нему, прочертить овал его лица, рельефные мышцы груди. Я хочу, чтобы он обнял меня, прижался губами к моим губам, зарылся руками в моих волосах. Желание – сильное и необъяснимое – захлестывает меня, и оно мне приятно.

– Почему ты оказалась в моей комнате? – спрашивает он. – Что ты там делала?

– Я… я заблудилась.

– Ты заблудилась, – повторяет он, но по его тону чувствуется, что он имеет в виду нечто совсем другое. Его взгляд прожигает меня насквозь, но тут он качает головой и, не произнося ни слова, поворачивается и уходит, оставляя меня в изумлении и одиночестве.

На следующее утро я просыпаюсь с пульсирующей головной болью.

– О… – Со стоном прижимаю руку ко лбу. Во рту сухо, послевкусие жуткое. Мне не следовало пить столько шампанского.

Прежде чем вызвать Аннабель, я достаю из ящика своего комода маленькую инкрустированную шкатулку, где вчера вечером спрятала камертон, пока Аннабель развешивала мое платье. В шкатулке есть второе дно, и, чтобы открыть его, я вытряхиваю серьги, браслеты, кулоны. Камертон лежит на бархатной подушечке, и я любовно поглаживаю его пальцем. Не знаю, что случится сегодня в полночь, но горю желанием узнать.

Я складываю обратно драгоценности и убираю шкатулку в ящик. Только после этого дергаю за шнур звонка, вызывая Аннабель.

После завтрака я чувствую себя гораздо лучше. Мы с Аннабель проводим тихий день в моей комнате. Она несколько раз обыгрывает меня в «Хальму», потом я делаю вид, что увлеченно читаю, но мысленно сама то с Эшем у беседки возле пруда, то с камертоном сегодня в полночь.

Внезапно распахивается дверь, да с такой силой, что сотрясаются стены. Мы с Аннабель подпрыгиваем в креслах, когда входит герцогиня в сопровождении своих гвардейцев.

– Вон отсюда, – приказывает она Аннабель, которая тут же исчезает из комнаты.

Герцогиня сверлит меня суровым взглядом.

– Я хорошо о тебе заботилась, не так ли? – спрашивает она.

– Д-да, моя госпожа, – запинаясь, бормочу я.

– И твоя жизнь была приятной, как я и обещала, не так ли?

Я киваю, пытаясь понять, что я такого натворила. Может, она знает про Люсьена? Или видела меня с Эшем?

– Тогда потрудись объяснить, почему одна из горничных нашла вот это. – Она швыряет на кофейный столик какой-то овальный предмет.

Это портрет, который я изменила заклинанием на цвет. На нем кожа герцогини по-прежнему отвратительно зеленая. Я внутренне съеживаюсь от страха, и, когда поднимаю глаза, догадываюсь, что на моем лице виноватое выражение.

– Я… я… – Оправданий не находится.

– Ты… что? – мурлычет герцогиня. – Сочла это забавным?

Я мотаю головой.

– Может, ты испортила еще что-нибудь из моего имущества?

Она удивительно спокойна. Но от этого я волнуюсь еще больше, и меня прошибает пот.

– Нет, моя госпожа, – шепчу я.

Герцогиня поднимает бровь.

– Давай-ка проверим, говоришь ли ты правду.

Я была так поглощена герцогиней, что совсем забыла об ее ратниках. Двое вытаскивают меня из кресла и ставят на колени, а третий прижимает мою голову к столешнице, где стоит портрет герцогини. Я чувствую тяжесть на щиколотках, как будто кто-то на них наступил. Пошевелиться я не могу и с трудом соображаю.

Мне видно только то, что находится прямо перед глазами, и на мгновение герцогиня исчезает из поля зрения. Я пытаюсь сопротивляться ратникам, но острая боль пронизывает мое плечо, а голову и щиколотки сдавливают еще сильнее.

Герцогиня возвращается, держа в руке виолончель и серебряный молоток. Я чувствую, что проваливаюсь в бездну, и пол разверзается подо мной. От ужаса я становлюсь невесомой.

– Ты портила что-нибудь еще из моего имущества? – снова спрашивает герцогиня. Я пытаюсь покачать головой, но в руках ратника это невозможно.

– Нет, – говорю я, не в силах оторвать глаз от молотка. – Нет, моя госпожа. Клянусь, что ничего не портила.

Герцогиня долго обдумывает мои слова.

– Хорошо, – говорит она. – Я тебе верю.

И тут она бьет молотком по корпусу моей виолончели. Зияющая дыра уродует лакированную поверхность, и струны отзываются печальным нестройным хором.

– Нет! – кричу я, но она снова поднимает молоток и колотит снова и снова, сокрушая гриф, разрывая струны, которые повисают кусками проволоки, лишенные своей красоты. Герцогиня крушит мою виолончель с остервенением, до неузнаваемости. После чего небрежно швыряет на пол искореженные останки.

Слезы застилают мои глаза, и я не вижу, что она делает, но вдруг мне заламывают левую руку и прижимают ладонь с растопыренными пальцами к деревянной поверхности столика. Герцогиня становится на колени, и мы встречаемся глазами.

– Я хочу, чтобы ты помнила, что я говорила про неуважение ко мне. – Она прижимает холодный молоток к костяшкам моих пальцев. Я не могу сдержать всхлип, что вырывается из моего горла. Я хочу быть храброй, но не знаю, как справиться со страхом – животным, настоящим.

Герцогиня поднимает молоток, и я внутренне сжимаюсь в предчувствии боли. Молоток зависает меньше чем на волосок от моих пальцев.

– Если это повторится, – говорит она, – я переломаю тебе руки. Это понятно?

Я дрожу всем телом, дыхание вырывается прерывистыми толчками.

– Да, – шепчу я. – Да, моя госпожа.

Герцогиня улыбается, швыряет молоток в груду обломков виолончели и выходит из комнаты.

Ночью, когда бархатистая тьма укрывает мою спальню, я сижу в постели и кручу в руках камертон.

Мне не видно часов на каминной полке, так что я не знаю, сколько еще ждать полуночи. Да это и ни к чему. Я все равно не смогла бы заснуть после того, что случилось. Уже в который раз потираю костяшки пальцев на левой руке. Я до сих пор вижу занесенный над ними молоток, по-прежнему ощущаю парализующий страх. Мне приходится напоминать себе о том, что этого не произошло. Я должна убеждать себя, что со мной все в порядке.

Камертон начинает вибрировать. Это так неожиданно, что я роняю его, и он падает на мое одеяло, а потом, отталкиваясь, зависает в воздухе, медленно вращаясь и издавая слабое жужжание. Я изумленно смотрю на него, не зная, что делать, когда вдруг слышу голос.

– Алло?

– Люсьен? – шепчу я. – Где ты? – Его голос очень далекий, словно доносится с конца длинного туннеля.

– В королевском дворце, – отвечает он. – Где же еще мне быть?

– Но… но… как?

– Это мои арканы. Я сам их изобрел. Они позволят нам вести тайные разговоры, которые никто не сможет подслушать.

Я внимательно разглядываю камертон.

– Выходит… мы разговариваем через эту штуку?

– Да. У меня в руках главный аркан. Твой отвечает моему. Между ними существует связь. – Он делает паузу и продолжает: – Но у нас с тобой есть более важные темы для обсуждения.

Я чувствую, как встают дыбом волоски на затылке.

– Могу я быть уверенным в том, что ты действительно хочешь сбежать из Жемчужины?

– Да.

– Подумай еще раз: если тебя поймают, то непременно казнят. Возможно, пострадает и твоя семья. Ты готова к этому?

Я снова растираю костяшки пальцев. Готова ли я подставить под удар свою семью ради собственной безопасности? Не знаю. Но я не могу сказать «нет» Люсьену, тем более сейчас.

– Да, – шепчу я. – Когда?

– В настоящее время я разрабатываю сыворотку, которая погрузит тебя в кому настолько глубокую, что это создаст иллюзию твоей смерти. Никто не усомнится в этом и не станет заниматься расследованием – суррогаты часто умирают от медицинских осложнений. Или их попросту убивают враждующие Дома, как тебе уже известно. У герцогини полно недоброжелателей, которые с радостью отправили бы тебя на тот свет.

Мне что-то не по себе.

– Это безопасно?

– Предупреждаю сразу: мой план очень опасный от начала и до конца. Но если ты его принимаешь, то должна выполнять все, что я говорю. Следовать любым моим указаниям, нравится тебе это или нет. Ты понимаешь?

– Да.

– Хорошо. Скоро в Королевском дворце будет проходить зимний бал Самой Длинной ночи. – Этот древнейший праздник Одинокого города отмечают в середине декабря, так что ждать еще несколько недель. – Там я передам тебе сыворотку. Следующим вечером ты ее примешь. Как только тебя объявят мертвой, твое тело перевезут в морг, где я тебя выведу из комы и тайно переправлю на товарном поезде на Ферму. А там уже спрячу тебя в безопасном месте.

– И где это безопасное место? – спрашиваю я, не представляя себе, где в городе можно укрыться от властей.

– Этого я не могу сказать, чтобы не подвергать тебя лишнему риску. Теперь слушай меня очень внимательно. Пока ты живешь во дворце герцогини, ты будешь выполнять все ее требования. Более того, ты станешь образцовым суррогатом. Послушным и покорным. Больше никаких портретов, меняющих цвет, или разбитых полок, это понятно?

Я уже готова возразить, но Люсьен не дает мне вставить и слова.

– Она должна поверить, что ты на ее стороне. Ты должна внушить ей доверие. Это наш единственный шанс быстро и безопасно выбраться отсюда.

– Хорошо, – неохотно соглашаюсь я.

– Я знаю, что это трудно, милая, но обещаю тебе – я не подведу.

– Вайолет, – вставляю я.

– Прошу прощения?

– Это мое имя, – говорю я. – Вайолет.

– Вайолет, – повторяет Люсьен, и я слышу улыбку в его голосе.

Я комкаю одеяло в руках.

– Почему ты мне помогаешь?

Повисает долгое молчание.

– Надо что-то делать, – тихо произносит он. – Никто не заслуживает такой жизни. Человека нельзя лишать права выбора.

Я думаю о Рейвен, в наручниках на балу, и ее обещании не забывать меня.

– Люсьен, я безропотно выполню все, что ты скажешь, но не мог бы ты сделать кое-что для меня?

Он отвечает не сразу.

– Чего ты хочешь?

– Вчера на балу я видела свою лучшую подругу. Она тоже суррогат. И я подумала, не мог бы ты… разузнать что-нибудь о ней. Где она, как живет… и все такое. Это очень важно для меня.

Затаив дыхание, я ожидаю ответа. Проходит вечность.

– В каком она доме?

Можно выдохнуть.

– В доме Камня.

– Дом Камня? – И, к моему удивлению, Люсьен начинает смеяться.

– Что такое? – обиженно спрашиваю я.

– Извини. – Голос Люсьена тотчас становится серьезным. – Просто… поместье графини дома Камня лежит по ту сторону западной границы дома Озера.

До меня не сразу доходит смысл.

– Постой… ты хочешь сказать…

– Я говорю, – мягко произносит Люсьен, – что твоя подруга живет по соседству.

19

Рейвен живет по соседству.

Это первое, о чем я думаю, просыпаясь утром. И эта мысль волнует меня даже больше, чем план Люсьена.

Все это время она была так близко.

– Я бы хотела пойти в сад, – говорю я после завтрака. Аннабель кивает и выбирает для меня теплое платье и пальто с меховым воротником. Мы выходим на улицу, в ноябрьский холод.

Воздух свежий и вкусно пахнет поздней осенью. Редкие сухие листочки еще цепляются за ветки деревьев, но пора листопада уже позади. Опавшие листья хрустят у меня под ногами, когда я иду к западной стене, в противоположную сторону от большого дуба.

Аннабель садится на лавочку и открывает книгу. Я углубляюсь в дикую часть сада, сбиваясь с тропинки, так что меня не видно, но я все равно поблизости.

Мое дыхание вырывается белыми облачками пара, когда я останавливаюсь у забора, разделяющего нас с Рейвен. Вот бы найти способ поговорить с ней. Если бы у нас была пара арканов, или можно было бы подать какой-то знак, показать ей, что я рядом. Будь у меня возможность, я бы взобралась на увитую плющом стену и прокричала ее имя.

И тут меня осеняет. Плющ.

Я обхватываю рукой длинный тонкий побег и нащупываю тугой бугорок в том месте, где засох и отвалился лист.

Первое: увидеть предмет как он есть. Второе: нарисовать мысленный образ. Третье: подчинить его своей воле.

Я чувствую жизнь лозы, цепляюсь за нее, и крохотный росток пробивается сквозь мои пальцы и начинает карабкаться вверх по стене. Нити жизни в этом плюще тонкие и гибкие, ими легко управлять, подчиняя своей воле. Я не обращаю внимания на резкую боль от невидимых иголок, впивающихся в затылок. Ничто не мешает мне сосредоточиться.

Мысленный образ вырисовывается ясно и четко, и моя рука пылает, проталкивая лозу все выше по стене. У меня ломит спину, но я не собираюсь сдаваться.

Лоза добирается до самого верха стены, но я заставляю ее ползти еще дальше, вплетаясь между острыми зловещими пиками. Я направляю всю силу мысли на единственный образ, и он уже готов вырваться на поверхность. Крошечные нити жизни извиваются и корчатся, формируя цветок, и его лепестки раскрываются прямо на глазах, поражая своими красками.

Я создала фиалку.

Капля крови падает из носа, растекаясь по земле темным пятном. Фиалка качается на ветру – безобидный, но полный смысла цветок. Я надеюсь, что Рейвен его увидит и поймет, что это от меня.

Еще какое-то время я брожу в диких зарослях сада, прежде чем возвращаюсь к Аннабель. Она закрывает книгу и встает, кивая в сторону дворца.

– Пора идти? – спрашиваю я.

Пора к доктору.

– Здравствуй, Вайолет. – Доктор Блайт приветствует меня в своем кабинете. – Как прошли выходные?

«Будь послушной и покорной», – напоминаю я себе.

– Спасибо, хорошо. А у вас?

Он смеется.

– О, как всегда, ничего особенного. Полагаю, ты помнишь, какую задачу мы поставили перед тобой на прошлой неделе?

Я киваю.

– Вы хотите, чтоб я заставила это дерево расти.

– Да.

– Я не уверена, что это когда-нибудь произойдет. – Жизнь в дубе слишком сильна.

Доктор Блайт пожимает плечами.

– Что ж, посмотрим. – Он обкладывает все мое тело электродами и опускает экран с потолка.

Но на этот раз, вместо того чтобы вручить мне объект для первого заклинания, он берет из лотка с инструментами шприц и вставляет в него длинную иглу. Во рту сразу пересыхает.

– Для чего это? – спрашиваю я.

– Ты очень талантливая, Вайолет, и я искренне верю, что твои способности могут обеспечить результат, к которому стремимся мы с герцогиней. Но у нас очень жесткий график. Это поможет ускорить процесс. Пожалуйста, сними платье и ляг на кушетку лицом вниз.

– Что… что вы собираетесь делать?

– Ложись, пожалуйста, – повторяет доктор Блайт.

В горле у меня комок, я с трудом шевелю ногами, заставляя себя встать и повернуться. Халат падает с моих плеч на хрустящую белую простыню, пахнущую лимоном и аммиаком. Я съеживаюсь, когда доктор прикасается к моей пояснице. До меня вдруг доходит, что в этот раз он не поставил там электрода.

– Я хочу, чтобы ты сделала несколько глубоких вдохов, Вайолет. Расслабься. – Он серьезно заблуждается, если думает, что сейчас я смогу расслабиться. Но глубокие вдохи я все-таки делаю. – Хорошо. Будет лучше, если ты не станешь дергаться. Боюсь, может быть больно.

В следующее мгновение иголка проникает под кожу, и моя поясница в огне. Я кричу, доктор сильнее прижимает руку, пытаясь удержать меня; инстинктивно я вырываюсь, и спину как будто прожигают раскаленным прутом.

Вскоре боль уходит.

– Вот и все, – говорит он. – Готово.

Слезы льются ручьями, оставляя темные пятна на белой простыне. Мое тело вялое, дыхание сбивчивое, еле слышное.

Доктор Блайт размазывает что-то прохладное по моей пояснице, объясняя:

– Потенциал, заложенный в суррогатах, неограниченный. Но иногда ты сама себе мешаешь – сомнения, злость и страх могут повлиять на твои способности как в лучшую, так и в худшую сторону. Благодаря современной медицине, мы нашли способ стабилизировать это влияние. Так что сегодня мы попытаемся оценить, на что ты действительно способна. – От его возбужденного голоса меня тошнит. – Пожалуйста, оставайся в том же положении.

Я не думаю, что могу пошевелиться, даже если бы захотела; мне кажется, что мои конечности принадлежат кому-то другому. Я слышу звук открываемой банки, звон стекла и скрежет металла.

– Все в порядке. – Доктор снова попадает в поле зрения. В одной руке он держит странный серебристый предмет, похожий на пистолет, но вместо ствола у него светящийся белый цилиндр. – Это так называемый стимулирующий пистолет. Он ускорит процесс заклинания и поможет полностью раскрыть твой потенциал.

Он что-то вкладывает мне в руку, и я вижу, что это семя, размером с желудь.

– Ты ее чувствуешь? Жизнь внутри?

Конечно, чувствую. Ее пульс трепещет, как крылышки колибри.

– Да, – шепчу я.

Теплые зеленые глаза доктора Блайта смотрят печально.

– Отлично, – тихо произносит он.

Он поднимает пистолет и прижимает светящийся цилиндр к моему позвоночнику в месте укола.

Кажется, я кричу. Но не уверена в этом.

Боль повсюду. Она поглощает меня целиком. В голове взрывается бомба, начиненная иголками. Вены будто набиты бритвенными лезвиями, которые скребутся с каждым ударом моего сердца. Глазные яблоки пожирает огонь. Кожа горит.

Я чувствую, как отзывается семя. Оно лопается в моей руке и пускается в рост с невероятной скоростью, но я ничего не вижу, потому что глаза подернуты пеленой слез. Я слышу металлический треск и резкий щелчок. Что-то горячее и жидкое стекает из моего носа в рот. Я захлебываюсь от привкуса собственной крови.

И вот все останавливается. Я отрыгиваю мерзкую жижу, отхаркиваю кровь со слюной.

– Всё-всё-всё. – Доктор Блайт вытирает мне нос и глаза мягкой влажной салфеткой. – Успокойся…

Он отходит в сторону, и я слышу, как он постукивает по экрану.

– Ты можешь сесть, когда будешь готова, – говорит он.

Дыхание восстанавливается не сразу. Я возвращаюсь в свое тело мелкими шажочками, сначала чувствуя кожей простыню, потом ощущая щекотные прикосновения волос к шее и плечам. Очень медленно я перекатываюсь на бок, а потом, отталкиваясь, пробую сесть.

Медицинская кушетка покрыта густой зеленой лозой, повторяющей контуры моего тела. Лоток с серебряными инструментами опрокинут, самые хрупкие из них разбиты вдребезги. Лианы ползут вверх по шесту, на котором крепится экран. Часть простыни залита моей кровью. Я все еще чувствую жизнь лозы внутри меня. Мое тело – как после побоища, в синяках и ссадинах, и в голове стучит.

– Ты показала очень, очень хороший результат, – говорит доктор Блайт, протягивая мне одежду. Я боюсь, что если открою рот, то меня просто вырвет. – Мне еще нужно взять образец крови, и на сегодня это все.

Я почти не чувствую, как входит в вену иголка.

Я-то думала, что этот человек вроде как друг. Почему я такая глупая? Он работает на герцогиню. Ему нет до меня никакого дела.

Доктор Блайт забирает кровь на анализ и оглядывает свой кабинет, увитый лозой.

– Никогда за все двадцать девять лет моей врачебной практики я не видел ничего подобного, – бормочет он.

А мне хочется накинуть ему на шею одну из этих лоз и задушить его. Но голос Люсьена шепчет мне на ухо: «Ты будешь образцовым суррогатом».

Но даже это меня не останавливает.

– Ненавижу вас, – тихо говорю я.

Глаза доктора Блайта снова грустнеют, когда он встречает мой взгляд.

– Да, – говорит он. – Могу себе представить.

Остаток дня и следующие сутки я провожу в постели.

Малейшее движение причиняет боль. Кости кажутся хрупкими, словно их превратили в стекло. Аннабель приносит мне чай и суп, но у меня нет аппетита.

«Я буду послушной, – повторяю я про себя. – Я не буду жаловаться. И я выберусь отсюда».

Спустя несколько дней я выздоравливаю, хотя поясницу все еще ломит. Мы с Аннабель сидим на моей кровати, играем в «Хальму» перед сном, когда раздается стук в дверь и входит герцогиня.

Я не припомню, чтобы герцогиня когда-либо стучалась в дверь. По крайней мере, в мою дверь.

– Оставь нас, – говорит она. Аннабель собирает игру и спешит уйти, бросая обеспокоенный взгляд в мою сторону.

Платье герцогини поблескивает в свете затухающего огня, когда она проходит к дивану. Вид у нее измученный. Когда она говорит, ее голос тихий, почти нежный.

– Пожалуйста, – говорит она, опираясь рукой на свободное место рядом с собой. – Сядь ко мне.

Диван настолько мал, что наши колени едва не соприкасаются. От запаха ее духов меня тошнит.

Герцогиня расправляет юбки.

– Я пыталась сделать все по правилам, но не уверена… В общем, у меня возникли некоторые трудности… – Она качает головой и улыбается. – Со мной редко такое бывает, что я теряюсь в словах. Ты очень много значишь для меня. Иногда, я знаю, меня подводит мой характер. Я прошу прощения за это.

Я не знаю, что сказать. Почему-то эта странно притихшая герцогиня пугает меня больше, чем холодная и злая.

– Я завидую тебе, – признается она. – Твоим… способностям. – Должно быть, она видит недоверие в моих глазах, потому что смеется. – О, ты можешь мне не верить, но это правда. Мы все завидуем суррогатам. Неужели ты думаешь, что я бы не сделала это сама, будь у меня хоть малейшая возможность? У меня есть богатство, да, и титул, и власть. Но у вас есть то, чего нет у меня. Я не могу создать жизнь.

Мне вспоминаются слова «львицы» на похоронах Далии: «Мы рожаем их детей. У нас власть».

– Поэтому мы превращаем вас в свою собственность, – продолжает герцогиня. – Выводим вас в свет, наряжаем. Для нас вы не больше чем домашние питомцы. Так уж заведено в Жемчужине. Статус – наша единственная забота. Сплетни – наша валюта. – Хозяйка бросает на меня пронзительный взгляд. – Знаешь, ты ведь можешь это сделать. Я читала заключение врача, видела результаты стимулятора. Твои способности гораздо выше, чем я воображала даже в самых смелых мечтах. Ты хоть представляешь, чего мы могли бы добиться вместе? Мы будем делать историю, ты и я.

Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не рявкнуть на нее, напомнив, что ее роль в этом процессе ничтожна, она лишь поставщик эмбриона. Мы ничего не сделаем вместе.

Герцогиня изучает меня, как будто умеет читать мои мысли.

– Я рассердила тебя, – говорит она.

Я перевожу дыхание, прежде чем ответить.

– Я просто не понимаю, моя госпожа, – осторожно говорю я. – Эту одержимость. Стремление всегда быть первой. Почему бы не родить обычного ребенка в положенное время?

Ее взгляд становится отстраненным, когда она смотрит на угасающие угли. В комнате надолго воцаряется тишина.

– Знаешь, я должна была стать Курфюрстиной, – тихо произносит она.

Мои глаза расширяются.

– Мне был месяц от роду, когда состоялась помолвка, и шестнадцать лет, когда ее расторгли. Курфюрст и я… мы были очень близки. Это была идеальная партия. Дом-основатель и будущий Курфюрст. Я была рождена для славы. – Она кажется совсем молодой и ранимой, и я даже вижу, как что-то поблескивает в уголках ее глаз. – Моя жизнь должна была стать счастливой, – шепчет она.

– Что же случилось? – робко спрашиваю я.

Герцогиня пожимает плечами.

– Мужчинам нельзя доверять. Тебе повезло, что ты никогда этого не испытаешь на собственной шкуре. – Она неожиданно хлюпает носом, поигрывая подвеской на браслете. – Какой была твоя жизнь? Я имею в виду, до Южных Ворот. Ты была счастлива?

Мне не хочется откровенничать с ней. Не хочу, чтобы она вторгалась в мою прошлую жизнь.

– Да, моя госпожа. Я была очень счастлива.

– Расскажи мне об этом.

Я смотрю на огонь в камине и представляю, что сижу в гостиной Южных Ворот, разговариваю с Рейвен.

– У меня есть младшие брат и сестра. Я заботилась о них, пока мои родители работали. Мы с сестрой любили устраивать всякие розыгрыши для нашего братца. – Пожалуй, этого достаточно.

– У меня тоже была сестра, – задумчиво произносит герцогиня. – Мать Карнелиан. Мы не ладили.

Я хмурюсь.

– Я думала, что королевским особам можно иметь только одного мальчика и одну девочку.

– Да. Но иногда рождаются близнецы. Обычно эту проблему решают устранением одного эмбриона, но моя дорогая мамочка была недостаточно сильной, чтобы принять такое решение, а мой отец во всем ей потакал. – Ее рот кривится, как будто она попробовала что-то гадкое. – Наверное, ты очень любила свою мать.

– Я по-прежнему ее люблю.

На губах герцогини грустная полуулыбка.

– Конечно. – Она смотрит на меня каким-то странным взглядом. – Все, чего я хочу для своей дочери, это чтобы она была счастливой, – говорит она. – Я сделаю все, чтобы дать ей лучшую жизнь. Неужели это возбраняется? – Она смеется, и в ее смехе нет привычной резкости или сарказма. – Я, наверное, несу сентиментальную чушь? Мой отец, должно быть, переворачивается в гробу.

Она вдруг резко поднимается с дивана, и от ее мягкости не остается и следа. Передо мной все та же холодная маска, к которой я привыкла.

– Я хочу, чтобы ты чувствовала себя здесь как дома. Поэтому можешь гулять по дворцу без сопровождения. Твою новую виолончель доставят завтра. Я надеюсь, ты найдешь ее удовлетворительной. – Она подходит к двери и останавливается на пороге.

– Надежда – это великая ценность, не так ли? – тихо говорит она. – Но понимаем мы это, только когда она уходит.

Она закрывает за собой дверь, а я откидываюсь на спинку дивана, пытаясь сообразить, что это было.

20

Виолончель доставляют на следующий день, как и обещано.

Хоть я и не рассказываю Аннабель о своем разговоре с герцогиней, она уже знает, что во дворце мне больше не требуется эскорт. Когда я говорю ей, что собираюсь в концертный зал, она лишь улыбается и кивает, продолжая застилать мою постель.

Я музицирую минут двадцать, но ни вибрации струн, ни движения смычка не занимают мои мысли. Этот пистолет-стимулятор чрезвычайно порадовал и доктора, и герцогиню. Надо бы расспросить в следующий раз Люсьена, что это за штука.

Мне интересно, не на это ли намекала Рейвен, когда спрашивала, была ли я у врача. Может, из-за пистолета у нее такие потухшие глаза? А вдруг ее подвергают пыткам в доме Камня?

Я должна проверить, как там моя фиалка. Нужно узнать, видела ли Рейвен мое послание.

Я оставляю виолончель на сцене и сбегаю вниз по лестнице, проскальзывая через заднюю дверь в сад. Я не захватила с собой пальто, и ветер треплет мои волосы, пробивается холодом сквозь тонкую ткань моего платья. Я подхожу к западной стене и смотрю на фиалку, дрожащую на ветру.

Дыхание перехватывает. Там, наверху, еще один цветок, и он обвивает мою фиалку. Это лилия, но лепестки у нее не белые, а угольно-черные.

Надежда загорается в моей груди. Рейвен нашла мою фиалку.

«И теперь, – думаю я, посылая наверх второй цветок, – она знает, что я рядом».

Чуть ли не бегом я возвращаюсь в концертный зал.

Люсьен, наверное, не одобрит мою цветочную переписку с лучшей подругой, но меня это не волнует. Никто не догадается, в чем смысл этих цветов, и есть ли он вообще. Зато теперь я знаю, что с Рейвен все в порядке.

Я устраиваюсь на сцене и вдыхаю аромат бархата и дерева. Виолончель плотно зажата между коленями, и я наигрываю несколько мелодий, просто чтобы убедиться, что она настроена.

Начинаю с сарабанды ре минор, следом исполняю куранту в той же тональности, потом сарабанду фа мажор. Пока я играю, на душе у меня покой. Мне не надо думать ни о боли, которую причинил мне доктор Блайт, ни о планах герцогини. Пока звучит музыка, я не суррогат. Я просто живу.

Я помню, что сказал Эш в ту ночь, на балу. Что королевские особы ведут себя так, будто моя музыка принадлежит им. Будто это их собственность.

Когда смолкают последние звуки сарабанды, раздаются тихие аплодисменты, и я в изумлении оглядываюсь по сторонам.

Эш стоит за сценой, скрываясь за занавесом, и на мгновение мне кажется, что это игра моего воображения. Он перестает хлопать и засовывает руки в карманы.

Я должна уйти. Уйти сейчас же. Я не могу говорить с ним – вот так, открыто, когда нас могут увидеть.

Но моя виолончель с легким стуком опускается на пол, и мои атласные тапочки шлепают по сцене, когда я подбегаю к нему. Этот выбор неосознанный – он выплывает из глубин, где нет ни логики, ни страха.

За занавесом уютно и темно. Мы стоим так близко друг к другу, и мне кажется, будто меня накачали адреналином. Кружится голова. Меня слегка знобит.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я. На нем рубашка с закатанными рукавами. Я борюсь с желанием пробежаться пальцами по его плечам.

– Хотел послушать, как ты играешь. Кажется, я был приглашен. – Его голос звучит нервно.

– О. – Когда он рядом, мое красноречие мне изменяет. То узкое пространство, что нас разделяет, как будто заряжено током. – Да, верно. Тебе понравилось?

– Очень.

Он делает шаг ко мне, и я удивлена тем, что не вижу искр, рассыпающихся в воздухе. Это неправильно, я знаю, что это неправильно, только вот не могу вспомнить, почему.

– Я… я… – Он качает головой и опускает взгляд. – Я не могу перестать думать о тебе, – признается он тихо.

Мы так близки, что подол моей юбки трется о мысы его туфель.

– Правда? – спрашиваю я.

Он смеется.

– Я думал, что выразился понятно.

– Я… я не очень-то опытна в таких делах.

– Думаю, что совсем неопытна, – мягко произносит он.

– Ты прав, – признаюсь я.

– Справедливости ради скажу, что у меня тоже нет большого опыта.

Я хмурюсь.

– Разве не этим ты занимаешься с Карнелиан?

Лишь только ее имя слетает с моих губ, я тотчас жалею об этом. Тень пробегает по лицу Эша.

– Ты сама не знаешь, о чем говоришь.

– Я просто подумала…

– Что я соблазняю каждую встречную женщину? – спрашивает он устало.

– Нет, – твердо говорю я. – Просто… Я видела вас вместе.

Его глаза полыхают серо-зеленым огнем, как тогда, на балу.

– Ты исполняешь приказы герцогини, даже если тебе этого не хочется?

– Да, всегда.

– А бывало такое, что не подчинялась?

Я закусываю губу, вспоминая разбитую виолончель на полу моей спальни.

– Я знаю. Это чревато последствиями. – Кончики его пальцев касаются моей руки. – Ты хочешь, чтобы я ушел?

«Будь образцовым суррогатом», – шепчет Люсьен.

– Нет, – отвечаю я.

Еле заметная улыбка озаряет его лицо.

– Могу я тебя кое о чем спросить?

Я вся трепещу, вдыхая его запах – мыла, чистого белья и чего-то еще, должно быть, мужского.

– О чем угодно.

– Как тебя зовут?

Мое сердце взрывается фейерверком сверкающих осколков.

– Вайолет, – шепчу я.

Он закрывает глаза, будто запоминает мое имя как ответ на загадку или секретный ключ.

– Вайолет, – шепчет он. И его губы накрывают мой рот.

Я полностью во власти неизведанных ощущений. Губы Эша нежно скользят по моим губам, и я открываю в себе новую Вайолет, о существовании которой даже не догадывалась. Неужели в моем теле живут все эти чувства? Выходит, я совсем не знала себя.

Эш отстраняется, берет мое лицо в свои ладони, прижимается лбом к моему лбу.

– Это опасно.

– Да.

– Здесь нельзя оставаться.

– Нет, – соглашаюсь я, хотя и не уверена, имеет он в виду концертный зал, или дворец, или саму Жемчужину.

– Ты сможешь встретиться со мной в библиотеке через пятнадцать минут?

Я чувствую, что могла бы встретиться с ним и на Луне, если бы он попросил об этом.

– Да.

– Тогда у последнего стеллажа на восточной стороне возле окна. Ищи «Очерки перекрестного опыления» Кадмия Блейка.

Меня забавляют его странные инструкции.

– Как ты сказал? – смеясь, переспрашиваю я.

Он усмехается.

– Доверься мне. – Но тут его лицо становится серьезным. – Только подумай хорошенько. Это твой выбор, и я тебя пойму, если ты не придешь.

Я киваю, и он исчезает за кулисами.

Это свидание в библиотеке мало того что может вызвать недовольство Люсьена, но если еще узнает герцогиня… я даже думать не хочу о том, что может случиться. Что-то очень, очень плохое. Я не должна этого делать. Я уверяла Люсьена, что мне можно доверять. Обещала быть паинькой.

Но я только и делаю, что исполняю приказы – неважно чьи, герцогини, Люсьена или доктора, и никогда не делаю то, чего хочется мне. И если я собираюсь сбежать и скрываться всю оставшуюся жизнь, разве не могу я напоследок исполнить свое единственное желание? Пусть это будет эгоизм, неуважение, глупость, что угодно – мне все равно. По крайней мере, спустя годы я смогу оглянуться назад, вспомнить свидание с Эшем и сказать, что это был мой выбор.

Я легкомысленно хихикаю, возвращаясь с виолончелью в свои покои.

Небо темнеет, и, чтобы не мерзнуть от холодных ноябрьских ветров, во дворце разжигают камины. Когда я вхожу в библиотеку, двое лакеев как раз возятся с поленьями. Они кланяются мне, прежде чем продолжить свою работу. Эш сказал, что будет ждать меня у восточной стены, возле окна, и кратчайший путь туда лежит через центральную читальню. Я так уверена в себе, когда ступаю по ковру, пересекая открытое пространство читального зала. Мне нравится моя гордая осанка, легкая свободная походка.

И вдруг я цепенею – знакомый мерзкий запах, от которого мне хочется чихать, возвращает меня в настоящее.

Герцог сидит в одном из кресел возле гербового стола, попыхивая сигарой; на коленях у него раскрытый гроссбух, на столе бокал с янтарным напитком. Глаза у него красные, воспаленные, и он делает пометки в своей бухгалтерской книге, что-то бормоча себе под нос. Я улавливаю лишь обрывок фразы: «ветреная женщина». Я застываю. Никогда раньше я не видела герцога в библиотеке.

Он поднимает голову.

– О-о. Это ты.

Я не знаю, что сказать, поэтому делаю неловкий реверанс.

Он долго пыхтит сигарой, выдувая облако зловонного дыма.

– Ну?

Мои глаза округляются. Что… ну?

Он смеется.

– Ты не очень-то смекалистая, как я догадываюсь? – Он постукивает сигарой о выступ хрустальной пепельницы и взмахивает рукой. – Разве ты пришла сюда не за книгой? – спрашивает он, чуть громче обычного, как будто я ребенок, не понимающий его языка.

– Д-да, мой господин, – запинаясь, бормочу я.

– Так иди же, выбирай. – Он залпом допивает содержимое бокала и утыкается в гроссбух. Я снова делаю реверанс и, с бьющимся сердцем, устремляюсь к стеллажам, торопясь уйти от него. Надо же такому случиться – именно сегодня он пожаловал в библиотеку!

Я вся дрожу, плутая среди стеллажей восточного крыла. В этом закутке библиотеки пустынно, и теперь я вижу, почему. Все книги навевают скуку – это научные труды по растениеводству и животноводству, методам орошения. Мне интересно, зачем герцогиня держит такие книги. Я пробегаюсь пальцами по корешкам, выискивая нужное название: «Очерки перекрестного опыления» Кадмия Блейка.

– Ты опоздала.

Я вздрагиваю. Эш стоит, прислонившись к книжному шкафу в соседнем ряду. Его руки сложены на груди, и на лице игривое выражение.

– Привет, – выдыхаю я.

Он усмехается и, отталкиваясь от шкафа, приближается ко мне.

– Ты не заблудилась, пока искала это место?

– Нет, просто… – Я морщусь. – Столкнулась с герцогом.

– Да, и мне показалось, что воняет его мерзкими сигарами. – Эш корчит гримасу. – Я думаю, когда-нибудь герцогиня все-таки прикончит его в собственной постели.

Я смеюсь, но он даже не улыбается, поэтому я умолкаю. Неужели он говорит это серьезно?

– Ну, и… что мы здесь делаем? – спрашиваю я. Конечно, это уединенное место, но все же… неподалеку герцог, и лакеи возятся с освещением, да и мало ли кому захочется зайти за книгой. Мне кажется, что в концертном зале было безопаснее.

Его рот кривится в полуулыбке.

– Ты умеешь хранить секреты?

Мне почему-то смешно.

– Да, умею.

Он подходит к книжному шкафу, где стою я, и очень осторожно тянет за верх корешка книгу «Очерки перекрестного опыления», наклоняя ее под углом. Часть стеллажа отъезжает в сторону, как дверь, за которой открывается темное помещение.

Тусклые лампы под потолком освещают стены, выложенные из грубого камня. Туннель, извиваясь, тянется далеко вперед.

Я потрясена и чувствую, что это написано у меня на лице.

– Куда он ведет? – шепотом спрашиваю я.

Эш берет меня за руку, от чего меня бросает в счастливую дрожь.

– Пойдем, – говорит он и тянет меня вперед, закрывая за нами книжные полки.

Он прикладывает палец к губам и крепче сжимает мою руку, увлекая меня вниз по туннелю, который петляет и разветвляется, так что я уже теряю ориентацию в пространстве.

В какой-то момент мы начинаем подниматься в горку, впереди темнота, зато я вижу гладкую деревянную дверь с тяжелой железной ручкой.

Эш поворачивает ручку, и тусклый серый свет проникает в туннель. Он знаком предлагает мне войти первой.

Я тотчас узнаю этот кабинет. Здесь мы впервые встретились. Я помню этот диван с когтистыми лапами, низкий столик, кресло у одинокого окна. Из окна открывается вид на озеро, но не такой, как из моей комнаты. Ручейки дождя бегут по стеклам.

Тихий щелчок заставляет меня повернуться. Эш закрывает потайную дверь, спрятанную за огромным портретом мужчины в зеленой охотничьей куртке с собакой.

Я оглядываю уже знакомые мне двери. В одну из них я прокралась, когда пряталась от горничных. Выходит, другая ведет в его спальню? У меня горят уши.

Повисает неловкое молчание. Эш пробегает рукой по волосам и откашливается.

– Не хочешь чего-нибудь выпить? – вежливо предлагает он.

– Мм, да, хорошо. Спасибо. – В полумраке концертного зала и темноте туннеля мне было гораздо спокойнее. Здесь, в холодном сером свете его комнаты, я смущаюсь и не знаю, как себя вести. Я присаживаюсь на диван, и Эш наливает нам чай из чайника, что стоит на боковом столике.

– Вот, – говорит он, протягивая мне чашку и устраиваясь рядом со мной.

– Вот, – говорю я, так и не придумав ничего лучшего.

Часы на каминной полке тикают слишком громко. Я отхлебываю чай.

– Может быть, для начала нам следует представиться друг другу, – говорит он. – Я Эш Локвуд.

– Вайолет Ластинг, – говорю я и усмехаюсь.

– Что-то смешное?

– Нет, просто… когда-то я думала, что Вайолет Ластинг ушла навсегда.

Что я несу? К чему сейчас эти воспоминания?

– Когда?

Я моргаю.

– Что?

– Когда это было?

– О. – Я опускаю взгляд в чашку. – На платформе вокзала в Южных Воротах. Когда нас торжественно отправляли сюда. – Они как живые у меня перед глазами: толстяк с рубиновым кольцом, лица суррогатов, воспитательницы…

– Перед тем как ты попала на Аукцион? – спрашивает Эш.

Я киваю.

– В то утро.

– Тебе, наверное, было очень страшно.

Я пожимаю плечами.

– Как это было?

– А как, по-твоему, это могло быть? – Не могу скрыть в голосе горечь. – Меня вывели на сцену и оставили одну. Дамы предлагали за меня деньги. У меня отобрали имя. Отобрали дом. Они отобрали у меня… все.

Долгое молчание. Я делаю еще глоток чаю. Совсем не таким я представляла себе наш разговор, и мне хочется сменить тему.

– Извини, – говорю я. – Я…

– Они и у меня отобрали дом, – говорит Эш. Я поднимаю глаза. Его лицо очень серьезно. Прядь русых волос упала на лоб, и я борюсь с желанием откинуть ее назад, пробежаться пальцами по его волосам.

– В самом деле? – спрашиваю я.

– Разница лишь в том, что я сам им это позволил.

– Почему?

– Моя младшая сестра была больна. Однажды я не пошел в школу и повел ее в бесплатную клинику. Целый день мы просидели там, ожидая, когда нас примет доктор. Там меня и нашла мадам Кюрьо. – Он улыбается воспоминаниям, но его улыбка невероятно грустная. – «Бьюсь об заклад, ты сводишь с ума всех девчонок». Вот что она сказала мне тогда. Я понятия не имел, о чем она говорит.

– Что случилось с твоей сестрой? – спрашиваю я.

– У нее был антракоз, болезнь легких. Обычная вещь в Смоге. Лечится, если ты можешь позволить себе лекарства. Мы не могли. Когда мы вернулись домой, мадам Кюрьо уже поджидала меня. Она сказала, что поможет Синдер – это моя сестра. Обещала дать мне работу, денег, которых хватило бы не только на лечение Синдер, но и на безбедную жизнь для моей семьи. Только при одном маленьком условии: я больше никогда их не увижу. – Он с трудом сглатывает. – На следующий день я уехал вместе с ней.

Он ставит свою чашку на стол, и его голос снова становится сдержанным.

– Извини меня. Это… совершенно неподходящий разговор. Не надо было… Я не привык говорить о себе так много. Это не разрешается. Приношу свои извинения.

– Мы сегодня нарушаем много правил, так ведь?

Эш усмехается и слегка успокаивается.

– Похоже, что да.

– Ты совершил очень смелый поступок ради своей сестры.

– Выбирать не приходилось.

– И все-таки, – бормочу я. – Если бы у меня был выбор… не знаю, как бы я поступила.

– Я так не думаю, – говорит Эш.

Он прав. Если бы Хэзел отправляли на том поезде и я могла бы ее спасти, пожертвовав собой, я бы сделала это, не задумываясь.

– Сколько тебе было лет? – спрашивает он.

– Двенадцать. – Я до сих пор помню, как стояла в очереди на тестирование, держась за руку матери. Помню холодные пальцы доктора, которые ощупывали меня. Резкий запах антисептика. Жало иглы. – Тестирование обязательно для всех девочек после… ну, ты понимаешь… после того как они становятся женщинами. – Мои щеки горят, и я не смею поднять на него глаз. – Во всяком случае, в тот вечер они пришли за мной.

Я гоню прочь эти воспоминания, пряча лицо за глотком чая. Он уже остыл.

– Иногда у меня такое чувство, будто я вспоминаю чужую жизнь, – говорит Эш. – Человека, которого больше нет.

– Он есть, – шепчу я.

– Трудно вспомнить, каким ты был, когда постоянно притворяешься кем-то другим.

– Я уверена, что бывают минуты, когда ты можешь быть самим собой.

Выражение его лица разом смягчается.

– Сразу видно, что ты здесь недавно.

Меня задевают его слова.

– Может быть, но я могу понять, что ты имеешь в виду. К тому же у тебя гораздо больше свободы, чем у меня. Ты можешь говорить, когда захочешь, одеваться, как тебе нравится, ходить куда угодно. К тебе относятся с уважением.

– Ты действительно думаешь, что это уважение, когда герцогиня не сводит с меня глаз за ужином или когда Карнелиан требует, чтобы я бесконечно танцевал с ней? Ты думаешь, их волнует, что я устал или голоден, или что на самом деле ненавижу танцы? Они не уважают меня, Вайолет. Они владеют мной, как собственностью.

Мы молчим, погруженные каждый в свои мысли.

– Нет, нет, – вдруг восклицаю я. Эш удивленно поднимает бровь. – Если бы ты был их собственностью, ты не пришел бы сегодня в концертный зал. И если бы я действительно принадлежала им, как вещь, меня бы здесь не было.

– Это очень оптимистичный взгляд на наше положение, – говорит Эш.

– Ты не согласен?

– Я… – Эш вздыхает. – Я слишком давно живу здесь. Трудно оставаться оптимистом. – Его рука ложится мне на шею, и он поглаживает большим пальцем мой подбородок. – Но вот что я тебе скажу: когда я проснулся сегодня утром, то поймал себя на том, что снова могу дышать. Словно с меня сняли какой-то груз, и я впервые за долгие годы стал самим собой.

– А что произошло сегодня утром?

Он улыбается.

– Я решил найти тебя.

Тишина окутывает нас, но мне в ней уютно. Эш убирает руку с моей шеи и опирается на спинку дивана.

– По чему ты больше всего скучаешь? – спрашивает он. – Из своей прошлой жизни.

– По моей семье, – отвечаю я и ставлю чашку с холодным чаем на столик. – Особенно по младшей сестренке, Хэзел. Она так выросла. – Я горько улыбаюсь. – И стала очень похожа на нашего отца.

– А ты на кого похожа?

Я смеюсь.

– Ни на кого. Мой отец, бывало, шутил, что у мамы наверняка был роман с молочником. – Теплая грусть разливается в моей груди.

Эш наматывает на палец мой локон.

– Он хороший человек, твой отец?

– Он умер, – говорю я тихо.

Его рука замирает.

– Вайолет, я… прости.

– Ничего. Это было давно.

– Сколько лет тебе было?

– Одиннадцать.

Он разматывает накрученную прядь волос.

– Могу я спросить, как это произошло?

Я отворачиваюсь к окну и начинаю рассказывать.

– Он возвращался домой после поздней смены в Смоге. Там, у таверны на вокзале, была драка – двое жестоко избивали третьего. Мой отец… он попытался остановить их. – Я сглатываю ком. – Один из них пырнул его ножом. К тому времени, как ратники принесли его домой, он был уже мертв. – Я закрываю глаза и вижу все как наяву – мой отец, весь в крови и грязи, мокрый от дождя, лежит бездыханный на кухонном столе. Моя мать воет от горя, издавая страшные, нечеловеческие звуки. Я отвела Хэзел и Охру в нашу комнату, но и оттуда были слышны ее стенания. Мы втроем свернулись на кровати и проплакали всю ночь. Утром тело отца уже забрали.

Слеза стекает по моей щеке, и я быстро смахиваю ее, смущенная. Сейчас не время плакать.

– Извини. Я давно не вспоминала о той ночи.

– Он пытался кому-то помочь, – шепчет Эш. – Это был очень смелый поступок.

Я пожимаю плечами.

– Наверное.

– Мне очень жаль.

Мы снова молчим.

– Расскажи про свою семью, – прошу я.

– А что про них рассказывать?

– Я не знаю. Что-нибудь. Вы были очень близки с отцом?

Эш жестко усмехается.

– Нет. Я не был близок с моим отцом. Мы … не понимали друг друга. Я был не такой, как два моих старших брата. Они близнецы – Рип и Пенел. Не знаю… они всегда были буйными, все время дрались, от них было много шума, и они были намного крупнее меня. Я предпочитал тишину. Если бы у нас дома были книги, я был бы счастлив сидеть у печки и читать.

– Так вот почему ты оказался в беседке? – спрашиваю я. – Там, на балу, было так шумно.

Его рука сплетается с моей, и я растворяюсь в ощущении этой близости.

– Да, отчасти. И еще потому, что только так мог заставить себя не смотреть на тебя.

– Ну, конечно, – говорю я краснея.

– Это правда. – Он придвигается ближе. – Вайолет, если мы не остановимся сейчас, я боюсь… боюсь, что уже никогда не смогу остановиться.

Никогда. Слово не кажется преувеличением. Я тоже не думаю, что когда-нибудь захочу это прекратить. Я вдруг с грустью осознаю, что, когда покину Жемчужину, то расстанусь и с Эшем.

Но я прогоняю эту мысль, пусть подождет. Ведь он сейчас здесь, рядом со мной, и ничто не может помешать нам насладиться этим мгновением.

Я склоняюсь к нему. Пальцы Эша трутся о мою щеку, и по ней бегут мурашки предвкушения.

– Ты собираешься поцеловать меня снова? – спрашиваю я с надеждой.

Он улыбается.

– Да, Вайолет. Я собираюсь снова поцеловать тебя.

Его губы касаются моих губ, сначала нежным, потом все более настойчивым поцелуем, и я обвиваю его руками, проваливаясь вместе с ним в мягкие подушки дивана.

21

– Ты готова, Вайолет? Вайолет?

Мы с доктором Блайтом в саду, под дубом. Позднее послеполуденное солнце просачивается сквозь его листья.

Время ведет себя как-то странно после моей вчерашней встречи с Эшем. Порой минуты тянутся как часы, а потом вдруг скачут вприпрыжку, и я не успеваю оглянуться, как оказываюсь совсем в другом месте и не могу вспомнить, как здесь оказалась.

– Извините. Да. Я готова.

Я снимаю перчатки и убираю их в карманы пальто. Доктор Блайт улыбается.

– Ты сегодня слегка рассеянная, – говорит он. – Это естественно, что ты нервничаешь. Но я думаю, что после нашего сеанса в понедельник ты сама себе удивишься.

У меня нет никаких иллюзий насчет того, что я смогу приручить это дерево. Но я сдерживаю улыбку и послушно киваю. Нащупываю узелок на коре дуба и поглаживаю его пальцами, ощущая закрученную спираль его нитей.

Первое: увидеть предмет как он есть. Второе: нарисовать мысленный образ. Третье: подчинить его своей воле.

Появляется образ дерева зимой, его голые ветви черные на фоне бледно-серого неба. Падает легкий снег, белые хлопья кружатся и тают, едва касаясь земли. Есть что-то печальное и красивое в этой картинке. Во мне оживает необъяснимая тоска по дому.

Я ощущаю жизнь дерева, и она все такая же могучая, как раньше. Но сейчас я лучше подготовлена к этой силе. Я чувствую, как она бьется в мою ладонь, растекается по моим венам. И очень хочу, чтобы образ, рожденный в моем сознании, стал реальностью.

Дерево признаёт меня – я чувствую, как оно откликается на мой призыв, на знакомое биение жизни во мне. Я задыхаюсь и падаю на колени, но моя рука по-прежнему крепко прижата к узелку. Никогда еще я не испытывала таких острых ощущений. Это головокружительно и странно, потому что дерево не может чувствовать так же, как я. Меня захлестывает такая нежная печаль, что мне хочется плакать и в то же время кричать от восторга, потому что я чувствую, как нестареющая вечность тянется к обновлению.

Усилием воли я вытягиваю из дуба толстые жилы жизни. К моему удивлению, одна из них приходит в движение. Я нежно обхватываю ее, но, едва между пальцами пробивается щекотка, отскакивает от меня, и в моем теле что-то надламывается, и острая боль разрывает спину, крушит позвоночник.

Я падаю навзничь, кровь хлещет из носа прямо в грязь. Внезапная потеря контакта с деревом дезориентирует меня, и мои пальцы скребут по земле в поисках утраченной связи.

Доктор Блайт хлопает в ладоши.

– Браво, Вайолет, – произносит он со спокойной уверенностью. – Браво.

Он протягивает мне носовой платок. Я прижимаю его к носу и смотрю на дерево. Крошечный листик, пробившийся из узелка, трепещет на ветру.

– Вот видишь, – говорит доктор, опускаясь рядом со мной на корточки и открывая свой саквояж. – Пистолет-стимулятор усиливает твои способности, но истощает физически. Если им злоупотреблять, это может вызвать крайне нежелательные побочные эффекты. Я хотел убедиться, что твой организм успел восстановиться. Но в тебе, Вайолет, живет такая мощная природная сила, что даже после однократного использования пистолета ты превзошла все мои ожидания. Я работал со многими суррогатами, и никто из них не достигал таких высот, как ты. – Он втирает мне в ноздри мазь, которая щиплет и пахнет эвкалиптом, но кровотечение останавливается. – Герцогиня проявила мудрость, дождавшись тебя. Я чувствую, что мы с легкостью выполним поставленную перед нами задачу.

Он помогает мне подняться и очищает мое лицо марлей, смоченной спиртом.

– Ну, вот. Теперь как новенькая.

Моя кожа истончена до хрупкости. Внутренности как желе, и плавают, пытаясь занять свои прежние места. Жизнь дерева еще обвивает мою грудную клетку.

– Думаю, на сегодня это все, – говорит доктор Блайт, похлопывая меня по плечу. – Увидимся завтра.

Он спускается вниз по заросшей тропинке. Я задерживаюсь возле дерева и смотрю на созданный мною листок. По форме напоминающий маленькую варежку, он окрашен в нежный зеленовато-коричневый цвет. Я ловлю его пальцами и ощупываю исчерченную прожилками поверхность.

– Прости меня, – шепчу я дереву.

Я пытаюсь представить, каково это – вырастить в себе ребенка со скоростью дубового листа, вылупившегося из узелка. И содрогаюсь при мысли о том, что мой живот раздуется так быстро.

«Тебе больше не нужно беспокоиться об этом, – говорю я себе. – Люсьен вызволит тебя отсюда».

Я дрожу от холода. Воздух остыл, и солнце прячется за тонким слоем облаков. Я возвращаюсь к западной стене и смотрю на сплетенные цветы. Моя первая фиалка уже увядает.

Я должна отправить еще одно сообщение. Пока я здесь, Рейвен должна знать, что я не забыла о ней. Правда, с приближением зимы обилие цветов может вызвать подозрение. Я роюсь в карманах пальто и достаю старую ленту для волос, с бахромой на кончиках, нежно-розового цвета. Рейвен ненавидит этот цвет, поэтому я быстро рисую другой образ, и бледно-голубые нити расползаются по атласной поверхности. Я создаю новый росток плюща, обвиваю его лентой и заставляю карабкаться вверх по стене.

Я надеваю перчатки и спешу обратно во дворец. Когда я прохожу мимо бального зала, какое-то движение в окне привлекает мое внимание. Осторожно подкрадываясь, заглядываю внутрь. Мое сердце леденеет и падает камнем вниз.

Эш и Карнелиан танцуют в паре. Он обнимает ее за талию, его ладонь лежит у нее на спине, а их лица едва не соприкасаются. Одной рукой она держит его за шею, другая рука лежит в его ладони. Его движения плавные и грациозные, Карнелиан неуклюже поспевает за ним.

Мне не следует на это смотреть. Но я не могу заставить себя отвернуться.

И вдруг на мгновение, которое кажется вечностью, время останавливается. О, ужас – он наклоняет голову, касаясь губами ее губ. Боль пронзает меня, и я хватаюсь за оконную раму в поисках опоры. Моя рука скребется по стеклу, и я отпрыгиваю к стене, моля о том, чтобы меня не увидели. Сердце колотится так, что его удары отдаются в теле крупной дрожью.

И я бегу прочь.

Спотыкаясь на скользком гравии, я углубляюсь в сад, ныряю в лабиринт, сворачивая наугад то вправо, то влево, теряясь в путанице живой изгороди. Все, что я вижу – это его губы, которые целуют ее.

Передо мной тупик, и я падаю на землю, задыхаясь. Я чувствую себя последней тупицей. Глупая маленькая девчонка, которая ничегошеньки не знает о любви. Все это время он целовал ее.

Я ненавижу его. Но себя ненавижу еще больше, за то, что была такой идиоткой и поверила в счастье. Хотя бы такое. Решив, что я сделала свой выбор, который что-то да значит, я ослушалась Люсьена, предала его доверие, и все зря.

Не знаю, как долго я сижу здесь, уткнувшись головой в колени, обливаясь слезами, дрожа от холода и медленно покрываясь инеем.

– Вайолет? – Я вздрагиваю от звука его голоса, но не отвечаю и не поднимаю голову.

Я слышу, как он садится рядом со мной, чувствую его тепло.

– Вайолет, я так виноват. Позволь мне объяснить. – Пауза. – Посмотри на меня, пожалуйста.

– Нет. – Если я посмотрю на него, то снова расплачусь. А я не хочу плакать перед ним.

Он вздыхает.

– То, что ты видела… это моя работа, Вайолет. Я должен это делать. Должен… целовать ее. – Я слышу, как он колеблется, подбирая слова. – Но это не то, чего я хочу. Я думал… думал, что ты это поймешь. – Я слышу, как шуршит трава. – Ты хоть представляешь, насколько я ненавижу свою жизнь? Мне приходится лгать постоянно. Я лгу этим девушкам, говорю им то, что они хотят услышать, и хуже всего то, что их это, похоже, не волнует. Им плевать, говорю я им правду или нет. Им плевать на меня. Они не видят меня, они не знают меня. Для них я вещь, которую можно таскать с собой на бал. Да, я не испытал на себе прелестей Аукциона, но меня постоянно покупают и продают, и это ничем не лучше.

Я поднимаю голову и встречаюсь с ним взглядом. Слова застревают в горле, не в силах вырваться наружу. Потому что я все понимаю. Я хорошо знаю, что он чувствует. И не могу ни осуждать, ни обвинять его.

Он улыбается моей любимой загадочной улыбкой.

– Можно, я расскажу тебе кое-что?

Я киваю.

– В день, когда мы встретились, я услышал, как ты смеялась. Поэтому я вышел в гостиную. – Я тут же вспомнила, как истерически хохотала, когда сумела спрятаться и не столкнуться со служанками. – И там ты, раскрасневшаяся и улыбающаяся, и я подумал, что ты самая красивая девушка, которую я когда-либо видел. И у тебя был такой ошеломленный вид… – Он тихо смеется и заправляет мне за ухо выбившуюся прядь волос.

– Да, и я едва не снесла твой столик, – морщусь я.

Эш снова смеется, чуть громче.

– Да. Но ты заставила меня снова почувствовать себя… живым человеком. Ты увидела меня, Вайолет. Ты это понимаешь?

Я ума не приложу, почему это происходит. Почему именно сейчас? Я сижу в этом лабиринте и смотрю на единственного человека, который по-настоящему меня понимает. И это его я должна отвергнуть, потому что это правильно, потому что так надо? Слушать Люсьена и просто подчиняться.

Нет, это несправедливо. И я не могу так поступить.

Мне все равно придется оставить его рано или поздно. И это уже наказание. Мне придется оставить его, а еще придется врать.

– Вайолет? – Вид у него встревоженный, и я боюсь, он испугался выражения моего лица.

Всего несколько недель остается до Самой Длинной ночи. Всего несколько коротких недель, чтобы побыть с ним. Я думаю, что стоит рискнуть.

Я хватаю его за ворот пальто и притягиваю к себе, впиваясь в него губами. Мы друзья по несчастью, мы оба – собственность, лишенные права выбора. Но мы свободны в своем праве быть вместе. И никто не присвоит это мгновение нашей близости. Я чувствую, как он удивлен моим порывом, как напрягаются его плечи, но страсть берет верх, и вот уже его пальцы погружаются в мои волосы, и мы падаем на холодную траву.

На следующее утро я сижу в своем любимом кресле у окна в чайной гостиной и наблюдаю за машинами, которые то и дело подъезжают к парадному входу.

Сегодня их намного больше, чем обычно – лакеи снуют взад-вперед, таскают какие-то столики, рулоны тканей и охапки цветов.

– Что там происходит? – спрашиваю я Аннабель. Ее лицо становится грустным, а щеки вспыхивают румянцем.

– Что? Аннабель, в чем дело?

Она пожимает плечами.

Помолвка Г.

– Гарнета?

Она кивает.

– С кем?

Дом Пера.

– О.

Вечеринка завтра.

– И как настроение у Гарнета?

Аннабель улыбается, вскидывая брови.

– Да уж. – Я смеюсь. – Могу себе представить, как ему все это противно.

Вдруг распахивается дверь, и в гостиную вплывает герцогиня.

– Пойдем со мной, – сухо произносит она. Я бросаю взгляд на Аннабель – она бледнеет, и вид у нее встревоженный.

– Куда мы идем, моя госпожа? – спрашиваю я, пока мы идем по цветочной галерее. Она не отвечает, но, когда мы подходим к лифту, я уже знаю ответ.

Доктор Блайт стоит к нам спиной, и у меня внутри все холодеет от страха. Неужели он снова достанет свой пистолет?

– Как ты себя чувствуешь сегодня? – спрашивает доктор.

Я полагаю, он обращается ко мне.

– Отлично, – говорю я.

– На улице стало прохладнее. Насморк, кашель, боль в горле – ничего не беспокоит?

– Со мной все в порядке, – повторяю я. Почему герцогиня все еще здесь?

– Вы готовы, доктор? – нетерпеливо спрашивает она и железной хваткой впивается мне в руку, словно удерживая меня от побега. Как будто мне есть куда бежать.

– Одну минутку, моя госпожа, – отвечает доктор Блайт.

– Вы сказали, что сроки должны быть точными, – говорит герцогиня.

– Не волнуйтесь, никаких проблем, моя госпожа. – Я улавливаю скрытое возбуждение в его голосе; он оборачивается и улыбается мне теплой улыбкой, которая сразу же настораживает меня. Осторожно ступая, он подходит ко мне. – Не пугайся, – говорит он.

И только тогда я замечаю отливающие серебром стремена в изножье кушетки.

Иглу в его руке я замечаю слишком поздно.

Острое жало впивается мне в шею, и мир становится черным.

22

Я слышу слабый гул, напоминающий звук аркана.

Пытаюсь открыть глаза, но веки неподъемные. Язык опух, и глотать приходится с усилием.

– Она просыпается, доктор.

Голос герцогини просачивается сквозь густой туман тьмы. Я чувствую, что в моей руке что-то сидит. Хочу пощупать, но не могу пошевелиться.

– Не беспокойтесь, моя госпожа. Мы почти закончили.

Доктор Блайт. Медицинский кабинет. Игла. Стремена.

Сознание возвращается стремительно, и я заставляю себя поднять тяжелые веки. Сначала я ничего не могу различить кроме ярко-белого свечения. Но наконец мир обретает очертания.

Лучше бы я оставалась без сознания.

Мои руки привязаны ремнями, ремень тянется и по плечам. В сгибе локтя торчит внутривенная игла. Ноги полусогнуты и широко расставлены, жесткая белая простыня накинута на колени, словно шатер.

Легкие как будто сдавлены, и я никак не могу отдышаться.

Лицо герцогини встает надо мной.

– Успокойся, – говорит она, вытирая мой лоб влажной салфеткой. – Иначе тебе будет трудно дышать.

Мне не хватает воздуха. Сердце отчаянно бьется, слишком быстро, слишком быстро.

– Что… происходит? – вырывается у меня хрипом.

– Дыши глубже, – доносится из-за белой простыни голос доктора Блайта. – Расслабься. С тобой все в порядке.

– Я не… я не… чувствую ног… – Я задыхаюсь, перед глазами появляются белые вспышки. Сердце вот-вот взорвется.

– Моя госпожа, слева от вас кислородная маска. Не могли бы вы приложить ее к носу и рту?

Что-то твердое и пластмассовое ложится на мое лицо, и я вдыхаю удивительно чистый, свежий воздух. Сердцебиение замедляется.

– Вот видишь? Все хорошо. – Герцогиня снова промокает мой лоб салфеткой. – Ты проснулась слишком рано, – говорит она, как будто это моя вина.

– Все готово, – говорит доктор Блайт, выныривая из-за простыни и снимая с лица светло-голубую хирургическую маску. Я съеживаюсь от щелчка латекса, когда он стягивает с себя перчатки. – Все прошло просто замечательно, моя госпожа.

– Отлично, – резко бросает герцогиня. – Мне пора заняться вечеринкой по случаю помолвки.

Я слышу, как открываются и закрываются двери лифта. Доктор осторожно высвобождает из стремян мои ноги, и они безвольно свисают с кушетки.

– Я дал тебе мягкое успокоительное, – говорит он, прижимая пальцы к моему запястью, чтобы проверить пульс. – Его эффект уже проходит. – Он берет маленький фонарик и светит мне в глаза, затем делает какие-то пометки на экране. – Думаю, это нам больше не понадобится, – говорит он, расстегивая ремни на моих руках и плечах. Я пытаюсь сесть, но комната наклоняется, и меня сбивает волной головокружения.

– Ляг обратно, Вайолет, – говорит доктор Блайт. У меня нет выбора. Я смотрю на ровный белый потолок и жду, пока утихнет головокружение. В локтевом сгибе ощущается слабое жжение, когда доктор вынимает внутривенную иглу. – Тебе еще нужна кислородная маска?

Мотаю головой. Я хочу выбраться отсюда. Слезы закипают в моих глазах. Доктор Блайт снимает маску. Я чувствую покалывание в пальцах ног, будто утыканных булавками и иголками. Я хочу знать, что это было, но вопрос стоит комом в горле. Я не хочу слышать ответ. Доктор Блайт сидит напротив, смотрит на меня, ждет.

Покалывание поднимается выше, к икрам и бедрам. Головокружение исчезает. Очень медленно я опускаюсь обратно на кровать, вытягиваясь в струну. Тело как мертвый груз, движения неуклюжие.

Доктор Блайт улыбается.

– Хочешь воды?

Я киваю. Он держит в руках чашку с соломинкой, и я делаю маленький глоток, смачивая пересохшие губы.

– Сегодня вечером у тебя могут возникнуть легкие судороги, – деловито сообщает доктор, – но завтра ты уже будешь чувствовать себя нормально, обещаю. Результаты мы узнаем примерно через неделю.

– Результаты? – хриплю я.

– Да, Вайолет. Результаты. – Доктор Блайт сжимает мою руку. – Через неделю мы узнаем, беременна ли ты.

Беременна.

Слово звучит странно, как будто на чужом языке, и чем чаще я повторяю его, тем меньше в нем остается смысла. Вечером я лежу в своей постели, разглядывая кружевной балдахин, и пытаюсь уловить какие-то перемены в себе. Прижимаю руки к животу, словно могу почувствовать слабое сердцебиение или небольшую выпуклость. Ничего. Ровным счетом ничего.

– Пожалуйста, сделай так, чтобы ничего не получилось, – шепчу я, как будто желание, произнесенное вслух, может осуществиться. – Пожалуйста…

Я чувствую себя заразной. В меня запихнули что-то без моего разрешения, против моей воли. Одно дело – знать, что это произойдет, и совсем другое – это пережить.

По крайней мере, я больше не плачу. Я проплакала весь день, пока не иссякли слезы, а потом из моей груди рвались лишь сухие, хриплые рыдания. Я снова и снова звала Люсьена через аркан, пока молчание не разозлило меня настолько, что я швырнула камертон об стену. Теперь он опять в своем тайнике.

Я очень стараюсь не думать об Эше. Как глупо было переживать из-за того, что нас могут увидеть вместе. Все, наше время истекло.

Раздается робкий стук в дверь, и в комнату заглядывает Аннабель. Она что-то строчит на своей дощечке, но я даже не поворачиваю голову. Я тупо смотрю в потолок.

Дощечка возникает у меня перед глазами.

Г. здесь.

Не говоря ни слова, я поднимаюсь с подушек и сажусь, подтягивая колени к груди. Аннабель сжимает мое запястье и выскальзывает за дверь. Герцогиня входит медленно, словно боится напугать меня.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает она.

– Хорошо, моя госпожа, – говорю я сквозь зубы.

Она подходит ближе и садится на край моей кровати.

– Я знаю, тебе, должно быть, тяжело, – говорит она.

– Нет. – Мой голос звучит безучастно, я больше не хочу лгать. – Вы не можете знать.

– Только не надо дуться и делать вид, будто ты не знала, что это произойдет, – говорит герцогиня. – Доктор сказал, что процедура прошла очень успешно.

– Да, моя госпожа.

– Если тебе что-нибудь нужно, сразу скажи мне или Аннабель.

Я бросаю на нее свирепый взгляд.

– Мне нужно, чтобы меня оставили в покое.

– Почему ты на меня так смотришь? – злится она. – Как будто я злодейка. Разве я не заслуживаю благодарности за все, что делаю для тебя? Лучшие наряды, изысканная еда, новая виолончель, украшения, балы… все для тебя, я стараюсь заботиться о тебе. Я пытаюсь сделать тебя счастливой.

– Вы украли мое тело и мою жизнь, а теперь ждете благодарности? – Мне надо успокоиться, но это так трудно. Я слишком зла на нее.

– Какую жизнь? – удивляется она. – Неужели ты хотела бы жить в бедности? В голоде и грязи вонючего Болота?

– Да! – кричу я. – Только чтобы быть со своей семьей. Проживать свою жизнь, делать свой выбор. Я бы все отдала ради этой свободы.

– Я же дала тебе свободу! – взвизгивает она.

– Прогулки по дворцу без эскорта – это не свобода! – опять кричу я.

В напряженном молчании мы сердито смотрим друг на друга. Герцогиня шумно втягивает носом воздух.

– Не я устанавливала эти правила, – говорит она. – Не я забирала тебя из семьи. Не я придумала Аукцион. Многие в Жемчужине не дали бы тебе и малой доли того, что дала я.

Я отвожу взгляд, отказываясь отвечать. Герцогиня вздыхает.

– Тебе известно, что Курфюрстина хочет отменить Аукционы?

Я снова поворачиваюсь к ней, надежда пробуждается в моей груди.

– Правда?

Герцогиня смеется над моей наивностью.

– О нет, она не хочет отказываться от суррогатного материнства. Речь только об Аукционе. Она презирает суррогатов.

– Почему?

Герцогиня с жалостью смотрит на меня.

– Потому что ей они не нужны. Она ведь не королевских кровей, если ты помнишь. Она могла и сама родить своих детей. Но для того, чтобы выйти замуж за Курфюрста, ей пришлось отказаться от этого дара. Все женщины королевского рода проходят стерилизацию при вступлении в брак – это необходимая мера предосторожности против беременности. – Что-то мелькает в ее глазах, но я не могу угадать. Она чуть наклоняется ко мне. – Помнишь, я рассказывала тебе о том, что существуют два мнения о том, как стоит относиться к суррогатам? Я верю в то, что ваша личность имеет значение. Но многие с этим не согласны, и Курфюрстина на их стороне. У нее есть план… приспособить суррогатов.

– В каком смысле? – спрашиваю я.

– Зачем возиться с обучением своего суррогата? Зачем тратить деньги, рискуя при этом получить нежелательный результат только потому, что у твоего суррогата есть изъян в характере или она недостаточно старается, а то и вовсе бунтует? Все, что нам на самом деле нужно, это ваши тела. Стимулирующий пистолет сам справится с заклинаниями. Курфюрстина придерживается той точки зрения, что ваш разум не имеет никакой пользы для нас.

Я изумленно вздыхаю.

– Она что же, хочет… провести лоботомию суррогатов?

– Совершенно верно.

Мне становится не по себе.

– Она не может этого сделать.

– Еще как может. Она же Курфюрстина. Курфюрст не заинтересован в суррогатном материнстве. Как и все мужчины Жемчужины, он считает это чисто «женской проблемой». – Герцогиня закатывает глаза. – Если она заручится поддержкой влиятельных людей, ничто не помешает ей ввести новый закон.

– И что ее останавливает?

– До сих пор эксперименты не давали обнадеживающих результатов. Но как только они появятся… – Герцогиня пожимает плечами. – Не будет больше никаких инкубаторов. Никаких компенсаций семьям суррогатов. Как только девушка будет готова к беременности, она просто исчезнет. – Она смотрит мне в лицо, ее черные глаза сверкают. – Ты же понимаешь, что есть и другие желающие завладеть рукой молодого курфюрста, ввести свою дочь в Королевский дворец, чтобы она продолжила начатое Курфюрстиной дело. Мы не можем этого допустить.

Мне не нравится, что она ставит нас вместе, на одну сторону, хотя именно на это надеялся Люсьен.

– Почему вы так сильно ее ненавидите? – спрашиваю я. – Просто потому, что она вышла замуж за Курфюрста, а не вы?

Все краски сходят с лица герцогини.

– Ты абсолютно не понимаешь, о чем говоришь. Этой женщине нельзя позволить принимать новый закон. Я не допущу, чтобы она вошла в мой круг – мой круг, созданный моей семьей — и осквернила его своей нечистой кровью и грубыми манерами, да еще лепила свою историю.

– Но… даже если вы устроите эту партию, ваша дочь будет слишком мала, чтобы что-то решать. Это же младенец.

На губах герцогини мелькает жестокая улыбка.

– О, тебе не стоит об этом беспокоиться. Твое дело – родить ее как можно быстрее.

Я инстинктивно втягиваю живот.

– Я знаю свое дело, моя госпожа.

Ее улыбка становится шире.

– Вот и хорошо.

– Здесь кто-нибудь кого-нибудь любит? – спрашиваю я. – Есть ли в вашей душе хоть какая-то частичка, которая просто хочет ребенка?

Лицо герцогини становится очень спокойным.

– Я любила так сильно, как тебе и не снилось. – На мгновение она преображается, передо мной как будто другой человек. Я слишком ошеломлена, чтобы вымолвить хоть слово.

Герцогиня, кажется, понимает, что наговорила лишнего. Она поднимается, расправляет юбки.

– Значит, договорились. Как ты, возможно, слышала, мой сын помолвлен. Банкет завтра вечером. Ты будешь присутствовать. Я подготовила зал для твоего выступления, дашь небольшой концерт. – Она оглядывает комнату, будто подыскивая нужные слова, чтобы закончить этот разговор, но, видимо, не находит. – Спокойной ночи, – говорит она, избегая встречаться со мной взглядом.

Я слышу, как в дверях она говорит Аннабель:

– Сделай так, чтобы она выглядела ослепительно.

23

Аннабель не подводит.

Без пяти минут семь я стою у дверей бального зала, одетая в бледно-зеленое платье, от которого лакей не может оторвать изумленного взгляда. Платье и впрямь достойно восхищения: лиф с открытыми плечами, а юбка ниспадает складками-лепестками, которые отделаны по краю сверкающими кристаллами. Бриллиантовое колье обвивает мою шею, а в ушах переливаются бриллиантовые серьги.

Из зала доносится шум голосов, звучит приглушенная музыка. Лакей отвешивает мне поклон и распахивает двери.

– Суррогат дома Озера, – объявляет он. Но это слышат только те, кто стоит поблизости.

Зал полон – мужчины в смокингах, женщины в ярких платьях, их звонкий смех эхом отскакивает от расписного потолка. Гарнет стоит, словно кол проглотил, рядом с девушкой примерно моего возраста; вид у него жалкий. Белокурые локоны и большие голубые глаза невесты напоминают мне о Лили. Леди и лорд дома Стекла подходят к Гарнету с поздравлениями. Мне интересно, что с их ребенком. Его суррогатная мать, должно быть, уже отправлена в один из инкубаторов.

Я нахожу глазами герцогиню – в бледно-золотистом платье с кружевными рукавами буф – и направляюсь в ее сторону. Она увлеченно беседует с Курфюрстиной, и я, стараясь сохранить нейтральное выражение лица, останавливаюсь рядом.

– Боже мой, это же неземная красота! – восклицает Курфюрстина. На ней платье из малинового бархата с юбкой, расшитой богатым узором в виде огромного дракона, и кажется, будто ткани слишком много для такой хрупкой фигурки. С ярко накрашенными губами, она снова, как тогда, на Аукционе, напоминает мне ребенка, примерившего взрослый наряд. Трудно представить ее в роли злого гения, экспериментирующего с мозгом молодых девушек. Хотя для этого у нее наверняка есть подручные. – Когда вы планируете зачатие?

– Когда доктор решит, что она готова, Ваша милость, – гладко лжет герцогиня.

– Только не затягивайте с этим. Суррогат леди дома Зеркала уже беременна, и у леди дома Звезды тоже. Вы же не хотите отстать.

Герцогиня пожимает плечами и делает глоток шампанского.

– Я не переживаю из-за этого, Ваша милость. Но благодарю вас за вашу заботу.

Курфюрстина оглядывает меня с любопытством. Я стискиваю зубы и заставляю себя изобразить подобие улыбки.

Люсьен появляется возле нее, протягивает ей бокал шампанского, и мое сердце подпрыгивает.

– Спасибо, Люсьен, – радостно произносит Курфюрстина и поворачивается к герцогине. – Надеюсь, вы не возражаете… это из моего собственного винного погреба. Я стала ужасно привередливой в выборе напитков, поэтому решила принести свое любимое шампанское.

Полагаю, что тоже стала бы разборчивой, если бы отравили моего суррогата.

– Конечно, Ваша милость, – фальшиво улыбается герцогиня. Я слышу, как объявляют о прибытии очередного гостя, но не могу разобрать имени.

– О! Лапис! – Курфюрстина делает знак даме с каштановыми волосами, в золотистом платье, похожем на платье герцогини. – Мои поздравления. Дом Пера, должно быть, в восторге от этой помолвки.

Леди дома Пера опускается в реверансе.

– Да, Ваша милость. Моя дочь не могла и мечтать о лучшей партии.

Мы все переводим взгляды на счастливую пару – Гарнет выбирает именно этот момент, чтобы почесать себя в самом неподходящем месте. Я с трудом сдерживаю смех. Леди дома Пера становится пунцовой.

– Да, – с ухмылкой произносит Курфюрстина. – Он просто находка. Ах, Карнелиан.

Мое сердце ухает вниз так стремительно, что кружится голова. Карнелиан и Эш присоединяются к нам.

Я не рискую поднять глаза – боюсь, что не совладаю с собой и брошусь ему на шею. Я так давно не видела его лица. Чтобы хоть чем-то себя отвлечь, разглядываю рубиновый кулон на груди Карнелиан.

– Следующая очередь твоя, моя дорогая, – говорит Курфюрстина.

– Да, Ваша милость, – отвечает Карнелиан. – Я жду с нетерпением.

Звучит вальс, и Курфюрстина всплескивает руками.

– О, это один из моих любимых. Я должна танцевать. Извините меня, дамы, я отправляюсь на поиски мужа.

Праздник продолжается – с танцами, смехом, реками шампанского, хотя герцогиня сразу предупреждает меня, что в этот раз мне нельзя ни глотка. Графиня дома Камня, похоже, не приглашена, и, значит, я не увижусь с Рейвен. Хорошо бы она нашла мою ленту. Я провожу большую часть времени у стола, заваленного разноцветным миндальным печеньем, стараясь не смотреть на вальсирующего Эша и надеясь, что Люсьен найдет предлог, чтобы остаться со мной наедине.

Спустя несколько часов герцогиня призывает к тишине. Она стоит в углу бального зала, рядом с ней герцог, чуть поодаль Гарнет и его невеста.

– Спасибо всем вам за то, что вы присоединились к нам, чтобы отпраздновать это знаменательное событие! – восклицает герцогиня. – Давайте поднимем бокалы за счастливую пару – Гарнета, сына дома Озера, и Корал, дочь дома Пера.

Все поднимают бокалы и кричат «ура».

– А сейчас, – продолжает герцогиня, – мой суррогат исполнит для вас короткую музыкальную программу. Приглашаю всех перейти в концертный зал.

Я выхожу в сопровождении лакея, и он ведет меня окольным путем – видимо, за кулисы, – но тут его останавливают.

– Ее светлость просила, чтобы я сопровождал суррогата, – говорит Люсьен. – Вы можете вернуться на свой пост.

Лакей мнется, но подчиняется.

– Конечно, – отвечает он с поклоном.

Как только он уходит, Люсьен уже не скрывает улыбки.

– Пройдемте? – говорит он, предлагая мне руку.

Я улыбаюсь и беру его под руку.

– Как ты? – спрашивает он.

Слова путаются, застревают в горле. Люсьен останавливается. Он приподнимает мой подбородок и изучает мое лицо.

– Это произошло? – спрашивает он. Я киваю. – Когда?

– Вчера, – шепчу я.

– Выходит, результатов ты еще не знаешь.

Я качаю головой.

Люсьен поглаживает пальцами мою щеку.

– Все в порядке. Это, конечно, не идеальный вариант, но мы с ним справимся. Самая Длинная ночь уже совсем скоро, верно?

Я покусываю губу.

– Люсьен, ты что-нибудь знаешь о планах Курфюрстины? О лоботомии для суррогатов?

Люсьен поводит бровью.

– Кто тебе это рассказал?

– Герцогиня.

Он поджимает губы.

– Да, я в курсе. Но мы не можем отвлекаться на это. К тому же неизвестно, будет ли когда-нибудь проведена хоть одна успешная операция, так что давай пока думать о твоей безопасности, хорошо? Помни, какова наша цель.

– Но другие девушки, Люсьен. Я не могу…

– Послушай меня. – Люсьен останавливается у двери, ведущей за кулисы, и кладет руки мне на плечи. – Речь идет не только о твоем спасении. На карту поставлено гораздо больше, Вайолет.

Дрожь пронизывает меня.

– Что ты имеешь в виду? – шепчу я.

Люсьен загадочно улыбается.

– Всего один маленький камешек может запустить лавину. Я собираюсь помочь и другим девушкам, и это будет такая помощь, о которой ты даже не догадываешься. Я собираюсь помочь каждому, кто оказался под гнетом королевской семьи. Но все это будет бесполезно, если я не смогу помочь тебе.

Он открывает дверь, прежде чем я успеваю расспросить его подробнее. До меня доносится гул разговоров зрителей, занимающих свои места. Моя виолончель и пюпитр уже на сцене.

– Ты готова? – спрашивает он.

Мои вопросы тонут в волнении, растекающемся холодком в животе.

– Да, – отвечаю я.

Он касается моего лба легким поцелуем.

– Удачи.

Я делаю глубокий вдох и выхожу на сцену, под гром аплодисментов.

Атмосфера здесь гораздо лучше, чем на королевском балу. Воздух напоен взволнованным ожиданием публики, и я не чувствую никакой враждебности. Эти люди действительно хотят послушать, как я играю, а не ждут моего поражения в каком-то глупом соревновании. Я сажусь на стул, устраиваю виолончель и оглядываю ряды зрительного зала. Все кресла заняты.

Моя мечта, воплотившаяся в реальность.

Герцогиня сама подбирала репертуар. Я открываю первую страницу и вижу, что для начала она выбрала прелюдию соль мажор – несомненно, чтобы напомнить всем о моем предыдущем выступлении. Я улыбаюсь и начинаю играть.

Я сразу чувствую, что со мной что-то не так. Вместо того чтобы расслабиться, нервы все туже скручиваются в узел внизу живота, угрожая приближением судорог. Я заканчиваю прелюдию и вежливо улыбаюсь в ответ на аплодисменты. Это, конечно, не лучшее мое выступление, но они, похоже, ничего не заметили.

Я протягиваю руку, чтобы перевернуть нотную страницу; это движение отдается тупой болью в пояснице, и я невольно морщусь. Герцогиня выбрала еще одну прелюдию, на этот раз ре минор, похожую на ноктюрн, под который танцевала «торт-мороженое». Я прикасаюсь смычком к струнам.

Мне удается исполнить только первые несколько тактов, прежде чем боль становится невыносимой – спазмы в животе заставляют корчиться, поясница в огне. Но только когда я чувствую влагу между ног, мой смычок дает сбой, с резким скрежетом скользит по струне ля и падает на пол.

Я смотрю на свои колени и вижу ярко-красное пятно. Цветные прожилки бегут по бледно-зеленым лепесткам моего платья, как на первом Заклинании, но это не моих рук дело.

До меня не сразу доходит, что я уронила виолончель, которая с грохотом падает на пол. Боковым зрением я вижу вспышку белого за кулисами. Я накрываю пятно руками, и мои пальцы становятся липкими от крови, и глухой стук в ушах вытесняет все остальные звуки.

– Помогите, – шепчу я.

И падаю.

Я ожидаю удара об пол, но меня подхватывает пара мягких рук.

Звуки возвращаются.

– Врача, быстро! – орет Люсьен. Я слышу крики, вопли, сбивчивый лепет; какие-то люди бегут на сцену, но все кажется размытым. Еще одна судорога скручивает меня.

У меня вырывается стон, когда Люсьен аккуратно опускает меня на пол и прикладывает руку ко лбу.

Я вижу нависающую надо мной фигуру герцогини.

– Доктор в Банке! – восклицает она. Лицо ее бледное, глаза полны страха. Никогда еще я не видела ее испуганной.

– Мы пришлем кого-нибудь немедленно, – доносится откуда-то справа голос Курфюрста.

– Нет времени, мы должны остановить кровотечение, – говорит Люсьен. – Моя госпожа, где у вас медицинский кабинет? – Герцогиня в оцепенении и лишь смотрит на меня. – Моя госпожа!

Она вздрагивает, очнувшись.

– Сюда.

Люсьен поднимает меня на руки – он на удивление сильный – и уносит со сцены, выходя через зрительный зал. Встревоженные лица плывут надо мной в золотой дымке, но одно выделяется четко. В широко раскрытых серо-зеленых глазах Эша мечется паника.

Боль разрывает меня на части, и я не могу сдержать крик.

– Мы почти пришли, милая, – шепчет мне на ухо Люсьен. – Держись. Мы уже на месте.

– Больно, – хнычу я.

– Я знаю.

Я слышу, как открывается решетка лифта, потом перед глазами опять темнота и, наконец, яркий свет медицинского кабинета. Люсьен кладет меня на кровать, и я сворачиваюсь калачиком, обхватывая себя окровавленными руками.

– Она в порядке? – доносится откуда-то слева голос герцогини, сдавленный, испуганный. – С ней ничего не случится?

Лицо Люсьена заслоняет все вокруг, и я чувствую, как его пальцы прощупывают мой локоть, а потом вводят в вену иглу.

Веки тяжелеют. Лицо Люсьена расплывается и становится лицом Эша. Я хочу протянуть руку и погладить его по щеке, но не могу пошевелиться. Когда он говорит, я слышу голос Эша, доносящийся с конца длинного туннеля.

– Вот так, хорошо. Засыпай.

Тьма поглощает меня.

24

Что-то прохладное и мокрое ложится на мой лоб. Приятно.

Мои веки сами поднимаются.

Я в своей спальне. Герцогиня склоняется надо мной с влажной салфеткой.

– Доктор! – кричит она, присаживаясь на край кровати. – Как ты себя чувствуешь?

Во рту у меня сухо, губы склеены. Набухший язык еле ворочается. Герцогиня наполняет стакан водой из кувшина на тумбочке и подносит его к моим губам.

– Вот так, – нежно говорит она. Я делаю несколько маленьких глотков. Капли стекают по подбородку, и герцогиня обтирает его салфеткой. Дверь открывается, и вбегает доктор Блайт.

– Она проснулась? – Он спешит к постели, и герцогиня двигается в сторону, улыбаясь мне, пока он проверяет мой пульс. – Приятно снова видеть твои глаза открытыми.

– Что… случилось? – хрипло спрашиваю я.

– Первая попытка нередко заканчивается неудачей. Однако реакция твоего организма была необычайно жестокой. Ты чуть не умерла. Впредь мы должны действовать крайне осторожно, – говорит доктор Блайт.

– Мы уже отстаем от графика, – протестует герцогиня.

– Если мы ее потеряем, – резко отвечает доктор, – это уже будет не важно.

У меня голова идет кругом.

– Так, значит, я… не беременна?

Доктор открывает свой саквояж.

– Уже нет.

Он достает градусник и сует мне его под язык.

– Как мы поступим? – спрашивает герцогиня.

– Мы выждем еще как минимум полный цикл до следующей попытки. Четыре или пять недель, никак не меньше. Ей нужно позволить полностью оправиться.

– Хорошо, – соглашается герцогиня. – Но вы останетесь здесь. Я сегодня же распоряжусь, чтобы вам отвели комнату.

– Как пожелаете, моя госпожа.

Не могу сказать, что меня утешает мысль, что доктор будет жить по соседству. Но, по крайней мере, у меня в запасе еще четыре или пять недель. Самая Длинная ночь наступает через пять с половиной недель. Люсьен может передать мне сыворотку раньше, чем они предпримут новую попытку. Доктор вынимает у меня изо рта градусник.

– Где Люсьен? – спрашиваю я. Доктор Блайт хмурится, а герцогиня как будто в замешательстве. И я понимаю, что мне, наверное, не положено знать Люсьена.

– Разумеется, он вернулся в королевский дворец, – отвечает доктор.

– Он спас мне жизнь, – говорю я, надеясь, что этого будет достаточно, чтобы оправдать мой вопрос.

– Да, спасибо ему, – отвечает доктор. – Тебе очень повезло, что он оказался здесь. – Он убирает градусник в свой саквояж. – Теперь твое лучшее лекарство – полный покой.

Я киваю, выжатая как лимон.

– Я пошлю кого-нибудь привезти ваши вещи, – говорит герцогиня доктору. Она снова прикладывает салфетку к моему лбу, удивляя меня своей нежностью, потом бросает ее на тумбочку и спешит к двери.

– Кое-кто рвется повидать тебя, – улыбается доктор Блайт. Он открывает дверь и выходит из комнаты, а ко мне бросается Аннабель.

– Аннабель. – Я тихо плачу. Она опускается на колени возле кровати и берет мою руку, прижимая ее к своей щеке. Сейчас ей не нужна дощечка, чтобы выразить свои чувства, я и так знаю, о чем она думает. – Со мной все в порядке, – говорю я. – Просто устала.

Она кивает, но в ее глазах стоят слезы.

– О, Аннабель. Я в порядке. Правда.

Она целует тыльную сторону моей ладони.

– Думаю, мне нужно поспать, – говорю я. – Ты останешься здесь?

Аннабель залезает на кровать и ложится рядом со мной. Я кладу голову ей на плечо.

– Спасибо, – шепчу я. Ее губы нежно прижимаются к моим волосам.

Несколько дней я прикована к постели.

Доктор приходит с осмотром каждое утро, а герцогиня навещает меня после обеда, но большую часть времени я провожу за чтением или игрой в «Хальму» с Аннабель.

Каждый прожитый день приближает меня к свободе. Я мысленно отмечаю их галочками, отсчитывая, сколько дней остается до Самой Длинной ночи. Нет, им не удастся опередить меня, герцогине и доктору.

Мне интересно, что Люсьен имел в виду, когда сказал, что на кону стоит больше, чем просто спасение моей жизни. Не затевает ли он бунт? Освобождая суррогатов, он ставит под угрозу саму основу королевской жизни – без нас они не способны производить потомство. Но тогда ему придется прятать всех девушек из инкубаторов, и это не считая суррогатов Жемчужины. И если он все-таки попытается свергнуть королевскую власть, я встану рядом с ним. Я не хочу скрываться в безопасном уголке Фермы. Герцогиня заслуживает того, чтобы знать, каково это – жить на поводке.

Тысячу раз на дню я мысленно прощаюсь с Эшем, как будто от этого мне легче смириться с разлукой. Попытка искусственного зачатия почти убила меня. Но другие суррогаты умирают, и я могу их спасти. Если Люсьен вызволит меня отсюда, он сможет помочь и им. Я должна отнестись к этому со всей ответственностью и выполнять то, что велит Люсьен. Все, больше никаких тайных свиданий и поцелуев в садовом лабиринте. Я буду образцовым суррогатом. Слишком много поставлено на карту.

Я убеждаю себя, что так будет лучше. Все равно наш роман обречен, и, наверное, лучше покончить с ним раньше, чем позже. Притворяюсь, будто это гениальная идея. Делаю вид, что счастлива.

И надеюсь, что у Рейвен все хорошо. Мне очень жаль, что я не встретилась с ней на помолвке. Хотя и рада, что она не видела, как я истекала кровью на сцене.

В пятницу доктор Блайт объявляет, что я уже достаточно окрепла и могу снова гулять по дворцу.

– Мы можем пойти в сад? – спрашиваю я Аннабель. – Хочу подышать свежим воздухом.

Она кутает меня в самое теплое пальто и шарф, и мы выходим на улицу через заднюю дверь у бального зала. Я притворяюсь, что бесцельно брожу взад-вперед по саду, и дожидаюсь, пока Аннабель усядется на скамейку. На несколько минут я остаюсь одна и спешу к западной стене.

Наши цветы мертвы – и фиалки, и лилия. Я прижимаюсь к стене и шепчу:

– Я скучаю по тебе. – Что бы сделала Рейвен на моем месте? Она бы, наверное, отругала Люсьена за то, что он так медлит.

В траве что-то поблескивает. Я разгребаю опавшие листья и обнаруживаю новый побег. Его тонкие усики обвивают маленький брелок от браслета, серебряного терьера. У Рейвен и ее брата был щенок терьера – они дали ему кличку Опасный, потому что он был слишком мал, и они решили, что такая грозная кличка вдохновит его на то, чтобы стать сильным. Их мать продала щенка судье, когда стало не на что его кормить.

Я целую подвеску и прячу ее в карман. По крайней мере, я знаю, что Рейвен рядом и все еще помнит меня. Я срываю пуговицу со своего пальто, обвиваю ее лозой и отправляю вверх по стене.

Углубляюсь в лес. Как же здесь хорошо! Холодный воздух освежает, бодрит, очищает меня изнутри. Я спускаюсь вниз по незнакомой тропинке, даже не задумываясь, куда иду. Я выхожу к крошечному пруду, где плещутся разноцветные рыбки – золотые, оранжевые, сливочно-белые, – и вдруг останавливаюсь как вкопанная, чувствуя, что нечем дышать.

На скамейке у пруда сидит Эш.

Он тотчас вскакивает. На нем простое коричневое пальто и серый шарф, и он идеально вписывается в лесной пейзаж.

– Вайолет?

– Привет, – говорю я.

– Ты… – Он хлопает глазами, как будто не верит, что это я. – Ты как?

– О, все хорошо, – говорю я, внутренне морщась от своего холодного тона. – Спасибо.

Пространство между нами как будто расширяется и сжимается одновременно.

– Я места себе не находил, – говорит он. – Я слышал… говорили, что ты чуть не умерла.

Я пожимаю плечами.

– Мне уже лучше. – Хоть я и приказываю себе развернуться и уйти, но ноги меня не слушаются. И глаза не хотят отрываться от его лица.

– Почему ты на меня так смотришь? – спрашивает он.

– Как?

Эш хмурится.

– Так. Как будто боишься меня.

– Я не… – В горле першит, и я отворачиваюсь. – Я должна идти.

– Идти? – Он ошеломлен. – Последний раз, когда я видел тебя, ты истекала кровью, и теперь ты просто уходишь?

Пошатываясь, я пытаюсь уйти, чтобы не поддаться искушению его тепла, его сильных и нежных объятий. Все это уже не для меня. Я должна отпустить его.

– Вайолет, остановись.

Мое тело послушно ему, даже если разум и кричит, что надо бежать. Я слышу хруст листьев под его сапогами, чувствую нежное прикосновение его руки к моему плечу.

– Что происходит? – спрашивает он.

Я поворачиваюсь к нему.

– Мы больше не можем видеться.

Люсьен мог бы гордиться мной. Но сердце мое разрывается от боли.

Эш цепенеет. Он стоит передо мной, словно замороженная статуя. Но вот он возвращается к жизни и отступает назад. Растерянно смотрит по сторонам – на пруд, на скамейку, на деревья, как будто этот сад может подсказать ему, что делать, что говорить. Он закрывает глаза и, когда открывает их, что-то меняется в его лице, и я вижу боль, ее рваную, кровоточащую рану. Он делает над собой усилие, и в следующее мгновение его лицо становится бесстрастной маской.

– Очень хорошо, – говорит он. Его голос спокойный, отстраненный.

– Я… мне очень жаль, – шепчу я. Теперь, когда это случилось, я хочу вернуть все обратно. Мне не нравится этот Эш, его вежливая маска, приятные манеры. Это королевский Эш, не мой.

– Прошу прощения, у нас с Карнелиан занятия по этикету.

Он проходит мимо меня, и я инстинктивно хватаю его за руку.

– Эш, подожди…

Он вырывает свою руку.

– Нет, – говорит он. Я чувствую его злость, она исходит от него волнами. – Ты больше не можешь говорить, что мне делать. Ты утратила эту привилегию.

Я как будто под водой. Все вокруг заторможенное, мутное. Мои легкие уже не дышат.

И тут врывается осознание того, что я натворила, и мир снова оживает, и меня захлестывает ярость. Это несправедливо, что он сердится на меня, когда все, что я пытаюсь сделать – это помочь другим девушкам, и меня бесит, что я не могу ничего объяснить ему. Я вдруг обрушиваюсь на него с кулаками, колочу его в грудь, и он, спотыкаясь, пятится назад.

– Ты думаешь, мне легко? Ты думаешь, я этого хочу?

Я заношу руку для нового удара, но он перехватывает ее и крепко держит за запястье.

– А ты думаешь, что это легко для меня? – шипит он. – Ты хоть знаешь, каково…

Он притягивает меня за руку с такой силой, что наши лица оказываются совсем близко друг к другу. Я почему-то ловлю себя на мысли, что восхищаюсь его силой.

– Ты не знаешь, – рычит он. – Ты говоришь со мной так, будто мне привычно то, что у нас… что я думал, было у нас. Секс, да, я много чего об этом знаю, как и про похоть, ложь и предательство. Но с тобой? – Его хватка становится все жестче. – Я рискую своей жизнью каждый раз, когда я с тобой. Ты это понимаешь? Если нас поймают, меня казнят.

Я чувствую, что у меня подкашиваются ноги, и весь мой воинственный запал разом улетучивается.

– Что? – шепчу я.

– О, перестань, Вайолет. А то ты не знаешь, как это бывает? Ты здесь всего несколько недель, но, наверное, уже заметила, что это за люди.

– Но… но почему? Почему ты вообще поцеловал меня в первый раз?

– Потому что это совсем другое! – кричит Эш. – Я смотрю на тебя и снова чувствую себя человеком. Я смотрю на тебя и ощущаю себя личностью. Ты не так хорошо меня знаешь, Вайолет, но поверь мне, я не обманывал тебя, когда сказал, что был сломлен до встречи с тобой. Я не могу к этому вернуться.

Кажется, до него доходит, что он по-прежнему держит меня мертвой хваткой. Мои пальцы уже онемели. Эш отпускает меня и засовывает руки в карманы. Кровь приливает к кончикам пальцев, покалывая их иголками.

– И даже если нас не поймают, – продолжает он уже более сдержанным тоном, – я никогда не смогу представить тебя своей семье. Я никогда не смогу ходить с тобой за руку по родным улицам, или отвести тебя в Комиссию Мирового суда и объявить своей женой. Как только Карнелиан будет помолвлена, я уйду из этого дома. Меня продадут другой семье, и в моей жизни все будет по-прежнему, как будто тебя в ней и не было. Но ты в ней была и есть. И я никогда не смогу это забыть. – Он моргает и смотрит на мое запястье. – Я не хотел сделать тебе больно. Прости.

Моя хрупкая решимость трещит по швам. Я думаю о том, каким человеком я хочу стать. Я обязана Люсьену своей жизнью и буду верна ему до конца. Но Эш не имеет к этому никакого отношения. Эш – это совсем другая часть моей жизни, только моей. Да, есть вещи, которые выше нас. Спасение суррогатов. Свержение королевской власти. Стóит ли любовь к Эшу того риска, что она несет?

Но, когда я смотрю в его глаза – глаза, которые впервые увидели именно меня, а не суррогата, – я вижу в них все, что пытается спасти Люсьен. Ведь что такое жизнь без любви? Мы с Эшем вращались в разных мирах, но, вопреки всему, нашли друг друга и, что важнее всего, решили быть вместе.

После того, как я покину Жемчужину, оглядываясь назад, на эти последние недели, в моих воспоминаниях и запутанных чувствах будет зиять дыра величайшего сожаления, звучать пустое эхо того, что могло бы быть, если бы я только набралась смелости и сказала: «Сколько бы времени нам ни осталось, я хочу провести его с тобой».

Эш заслуживает того, чтобы рядом с ним был кто-то такой же смелый, как и он.

– Эш, не уходи. – Я делаю робкий шаг ему навстречу. – Я была неправа. Прости. Останься со мной.

Он не двигается.

– Не знаю, смогу ли я, Вайолет. Смогу ли я доверять тебе, как прежде.

– Только из-за того, что я пыталась быть ответственной? Потому что совершила ошибку? Знаешь, я ведь человек. И я не идеальна. Я пыталась поступить правильно, но знаешь что? Теперь мне все равно. Я не хочу быть правильной, не хочу быть хорошей. Я так же, как и ты, не думала, что у нас с тобой будет то, что было. И если ты не можешь простить мне минутную слабость или момент неуверенности, то, возможно, ты прав, и я тебя совсем не знаю. Но не думай, что я не хочу тебя, потому что я хочу тебя, пусть даже я так коряво изъясняюсь. Я хочу быть с тобой всю жизнь, Эш, но это невозможно, и я это понимаю. Но я буду с тобой столько времени, сколько смогу, и не растеряю ни одного мгновения.

Молчание длится долго. Мы пристально смотрим друг на друга, и моя мысль лихорадочно работает, пытаясь придумать, что бы еще сказать.

Медленная улыбка расползается по лицу Эша.

– Для того, кто так коряво изъясняется, это было… очень впечатляюще.

Я краснею.

– Ты меня просто взбесил.

– О, неужели? Я взбесил тебя?

– Ладно, допустим, я первая начала, но…

Эш протягивает руку и прижимает палец к моим губам.

– Тебе позволено закончить эту речь, – тихо произносит он.

– Я знаю, но я не хочу. Рядом с тобой я чувствую себя целой. Здесь, где терзают наши тела и души, ты напоминаешь мне о том, кто я настоящая. Какой я была.

Он обвивает мою талию одной рукой и притягивает меня к себе. Я наконец-то могу дышать полной грудью. От него пахнет сухими листьями и шерстью.

– Больше никогда не поступай так со мной.

– Не буду, – обещаю я. Чувство вины корчится во мне, но я о нем забываю.

– Я серьезно, Вайолет. Потому что я не могу…

– Эш. – Я не даю ему договорить. Моя кожа в огне, нервы натянуты как струны, потому что он так близко и все же недостаточно близко. – Пожалуйста. Заткнись и поцелуй меня.

Он еле заметно улыбается и нежно прижимается к моим губам. Но я не хочу нежности.

Я обвиваю его шею руками, впиваюсь в него всем телом, словно хочу раствориться в нем. Он крепче прижимает меня к себе, и я чувствую, что в нас обоих что-то щелкает и отпускает. Наш поцелуй становится грубым и диким, в нем необузданная страсть, и я знаю, что, даже если доживу до ста лет, не забуду чувство, рожденное им.

Чувство, которое испытываешь, когда принадлежишь кому-то всецело, без остатка.

25

Следующие четыре недели – самые счастливые в моей жизни в Жемчужине.

Я счастлива, потому что доктор отложил следующую попытку оплодотворения, и герцогиня оставила меня в покое, тем более что сама она занята приготовлениями к свадьбе Гарнета. Раз в неделю мы с доктором Блайтом навещаем наш дуб, но мне так и не удается заставить его расти без стимулирующей силы пистолета.

Каждое воскресенье в полночь я общаюсь с Люсьеном через аркан. Я рассказываю ему о том, какая я послушная, что, в общем-то, правда – с герцогиней я веду себя как образцовый суррогат. Он с облегчением воспринимает новость об отложенной попытке оплодотворения. Мне так и не удается выведать у него, где я буду скрываться до конца своих дней, и в чем заключается его великая цель. Видимо, слишком опасно говорить об этом в Жемчужине, даже через аркан. Но он уверяет меня, что его планы в стадии завершения, и что после моего освобождения он вызволит из Жемчужины и других девушек. Мне очень жаль, что я больше ничем не могу ему помочь.

Я вижусь с Эшем почти каждый день – он оставляет мне записки в «Очерках перекрестного опыления», указывая день и время встречи, и мне не составляет труда найти повод, чтобы пойти в библиотеку, а уж оттуда проскользнуть в потайной ход. Наши свидания короткие, не дольше часа, пока Карнелиан на уроке, а я свободна от сеансов с доктором. Мы вспоминаем время, которое называем «До», говорим о доме, семье, друзьях. Я учу его играть в «Хальму». Иногда мы читаем друг другу. А порой просто лежим на диване и молчим. Лишь бы вместе.

С Рейвен мы общаемся так часто, как только удается, и в этом нам по-прежнему помогает плющ. Мы обмениваемся безделушками, которые со стороны выглядят бессмысленными. Клочок кружева. Прядь волос. Мраморный кубик из игры «Хальма». Пружинка из часов.

Но нам они говорят: «Я здесь. Я в порядке».

Пасмурным декабрьским днем мы с Эшем лежим на диване в его гостиной, моя голова у него на груди, его пальцы путаются в моих волосах. Юбка раскинута веером над нами, и я чувствую, как его сердце бьется в мою щеку.

Остается всего неделя до Самой Длинной ночи. Семь коротких дней, прежде чем я навсегда покину Жемчужину. Жаль, что я не могу сказать ему об этом. Я ненавижу ложь. Каждый раз, когда он невзначай говорит про «будущий год», или размышляет о том, как долго мы еще можем быть вместе, или радуется тому, что Карнелиан так трудно выдать замуж, меня гложет чувство вины. Пару раз я уже была готова признаться ему во всем, но голос Люсьена, остерегая, звучит у меня в голове.

– Что не так? – спрашивает Эш. Он очень хорошо чувствует мое настроение. Я поднимаю голову, чтобы посмотреть на него.

– Я не хочу быть без тебя. – Это самый честный ответ, который я могу дать.

Эш целует меня в лоб.

– Если смотреть на вещи оптимистически, то сегодня Карнелиан получила очередной отказ, от дома Листьев. Так что тебе придется потерпеть меня еще немного.

Когда он так говорит, мне становится еще хуже.

– Что, если у доктора все получится, и я забеременею? Тогда ты не захочешь быть со мной.

Эш хмурится. Обычно мы избегаем разговоров о суррогатном материнстве.

– Вайолет, даже будь у тебя перепончатые лапы и третий глаз, я все равно хочу быть с тобой. И ты не думай, будто я не понимаю твоего… положения в этом доме.

Я закатываю глаза.

– Вас что, учат выражаться эвфемизмами в этой вашей школе компаньонов, или это природный дар?

Эш усмехается.

– Думаю, всего понемногу.

Я тереблю пуговицу на его рубашке, борясь с искушением расстегнуть ее, почувствовать его обнаженную кожу. Мы стали так близки за эти последние недели, но ведь есть еще и другая близость, которой мы не испытали. И теперь, когда нам остались считаные дни, мне хочется успеть насладиться им сполна.

Мы могли бы сделать это прямо сейчас. Самое время. Мы одни. На этом диване. Наверное, это надо делать лежа? Дыхание перехватывает в горле. Мне интересно, что я почувствую. Интересно, будет ли больно.

– О чем ты думаешь? – шепчет Эш. Тепло приливает к моим щекам. Я осторожно расстегиваю пуговицу на его рубашке, и мои пальцы скользят по его коже. Она гладкая, и я чувствую под ней напряжение тугих мышц.

– Вайолет? – спрашивает он настороженно.

– М-м… – Я не могу себя заставить произнести это вслух, поэтому моя рука перемещается к следующей пуговице. Я дрожу, но разве так не должно быть? Мои пальцы неловкие, но мне удается расстегнуть вторую пуговицу.

Его пальцы смыкаются вокруг моей руки.

– Что ты делаешь? – нежно спрашивает он.

– Я… Разве ты не знаешь?

– У меня есть теория, – говорит он, но не отпускает мою руку.

– И?.. – Мое сердце учащенно бьется.

– Вайолет, я не думаю, что это хорошая идея.

Его неожиданный отказ обжигает меня горячей колючей волной.

– О… – говорю я.

Одним быстрым движением Эш приподнимается, усаживает меня к себе на колени, нежно берет меня за подбородок. Я не могу смотреть ему в глаза.

– Эй, – говорит он. – Посмотри на меня.

Нехотя я поднимаю взгляд.

– Ты уже делал это прежде.

– Да, – говорит он тихо. – Делал.

Лицо Карнелиан проносится у меня перед глазами.

– Ты просто не хочешь делать это со мной.

– Нет, Вайолет, это не так. Ты знаешь, что я хочу. Ты должна это знать.

Я пожимаю плечами. Откуда мне знать? Я вообще ничего не знаю о мальчишках.

– Для меня это все впервые, – бормочу я.

Он улыбается.

– Возможно, ты забыла, но для меня тоже.

– Тогда почему нет? Разве со мной что-то не так?

Я не знаю, откуда во мне взялась эта настойчивость.

Эш грустно смеется.

– Нет, с тобой все так. – Я смотрю на него с любопытством. Он отводит взгляд, как будто сожалея о том, что сказал. – Не бери в голову.

Я чуть не падаю с дивана, когда он резко встает и подходит к окну, застегивая рубашку.

– Эш, – прошу я. – Что бы это ни было, ты можешь сказать мне.

– Поверь мне, – с горечью произносит он. – Тебе лучше этого не знать.

Я выпрямляю спину.

– Поверь мне, я хочу это знать, – настаиваю я.

Он надолго замолкает, и я чувствую, что не стоит прерывать это молчание. Его взгляд становится жестким, когда он поворачивается ко мне.

– Компаньонам запрещено спать с клиентами. Но зачастую хозяйка дома проявляет… особый интерес.

Лицо герцогини маячит передо мной.

– Что? – вырывается у меня изумленным вздохом.

– Не герцогиня, – поспешно говорит он, как будто читая мои мысли. – Нет, ее интерес в другом месте.

На меня накатывает такое облегчение, что руки и ноги становятся ватными.

– Не герцогиня, – повторяю я.

– Нет. Но другие девушки, у которых я был компаньоном… – Желваки дергаются на его скулах.

– Ты спал с их матерями? – робко спрашиваю я.

– Да. Я должен это делать… я их собственность. Они… заплатили за меня. Вот как я вынужден поддерживать свою семью. И сохранять жизнь сестре. – Он садится в кресло, обхватывая голову руками. – Я говорил тебе тогда в саду. Я нехороший человек. – Его голос еле слышен. – Я пойму, если я тебе противен. Я сам себе противен.

Я не знаю, что сказать. Честно говоря, мысль о том, что Эш спит с этими старухами, меня убивает. Я думаю о тех, что мне знакомы – графиня дома Роз с ее седыми волосами и морщинами, графиня дома Камня с мясистыми руками и жестокими глазами – и содрогаюсь.

Мне невдомек, что Эш наблюдает за мной.

– Я понимаю, – вздыхает он.

– Что? Эш, нет. – Я подбегаю и опускаюсь на колени рядом с ним. – Я не… дай мне минутку, ладно? Просто это… не то, что я ожидала.

Выражение его лица напряженное, и он молча кивает. Я беру его за руку. Она такая же, как и прежде. Разве то, что он вынужден терпеть, не хуже того, что довелось пережить мне? Участь каждого из нас незавидна и по-своему ужасна.

– Эш, неужели то, что ты делал по принуждению, может изменить тебя самого? Ты хороший человек, и не позволяй никому убеждать тебя в обратном. – Я прижимаюсь ладонью к его щеке. – Вот здесь, сейчас, мы настоящие. Я вижу тебя, помнишь об этом? Я знаю тебя. У нас есть то, к чему они не могут прикоснуться, чего не могут отнять. А то, что они заставляют нас делать, не имеет значения.

Он снова усаживает меня к себе на колени, и я целую его в лоб. Он пробегает пальцами по бисерному узору на моей юбке.

– Вайолет, – говорит он, и когда смотрит мне в глаза, у меня внутри все переворачивается. – Я думаю… думаю, я люблю тебя.

Я распадаюсь на тысячи молекул, поражаясь тому, как три коротких слова могут полностью изменить мое существование.

– Я думаю, что тоже люблю тебя, – шепчу я в ответ.

26

Как в тумане я возвращаюсь обратно по подземному туннелю.

Я не хотела уходить, но у Карнелиан заканчиваются уроки, да и Аннабель может всполошиться и пойти искать меня. Моя рука скользит по грубой каменной стене, а в голове все звучат его слова, произнесенные шепотом.

Я влюблена. Эш любит меня.

Я открываю потайную дверь в библиотеку, все еще погруженная в блаженную задумчивость.

– Что это ты тут делаешь, а? – раздается сварливый голос.

Я резко оборачиваюсь. Карнелиан стоит в тени стеллажей, на ее губах полуулыбка. Она водит пальцем по корешку какой-то книги.

– Наверное, ищешь, что почитать перед сном?

Мое сердце колотится как бешеное.

– Просто ходила по залам, – отвечаю я как можно более невозмутимо.

– Забавно. – Она делает шаг в мою сторону. – Я здесь уже полчаса, но тебя не видела.

– Я думала, что у тебя уроки этикета. – Слова слетают с моих губ, прежде чем я успеваю опомниться.

Карнелиан прищуривается.

– Откуда ты это знаешь?

– М-м, наверное, Аннабель обмолвилась. – Усилием воли я заставляю себя не краснеть, но, кажется, щеки горят еще ярче. – В любом случае, библиотека большая. Может, ты меня просто не заметила.

Карнелиан подходит ближе, и нас разделяет всего лишь шаг. Я замечаю прыщ, назревающий у нее на щеке.

– Я не знаю, что ты затеваешь, – говорит она. – Но собираюсь это выяснить.

Я сглатываю.

– Ничего я не затеваю. Просто… люблю книги.

Карнелиан фыркает.

– Хорошо. Посмотрим.

– Какие-то проблемы, милые дамы? – Мы обе вздрагиваем, когда из-за угла выныривает Гарнет.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает Карнелиан. – Кажется, ты должен быть у портного, снимать мерки для своего смокинга.

Гарнет изображает удивление.

– В самом деле? Надо же, совсем запамятовал. – Он оглядывает меня сверху вниз. – Мучаешь суррогата, кузина? Смотри, как бы матушка тебя не застукала.

– Я ее не боюсь. – Карнелиан вскидывает голову.

– Еще как боишься, – пренебрежительно бросает Гарнет. – Послушай, а где тот компаньон, которого она тебе купила? Я слышал, ты от него ни на шаг не отходишь.

Карнелиан покрывается красными пятнами. Мне даже кажется, что она вот-вот заплачет. Она бросает на меня уничтожающий взгляд, резко поворачивается и исчезает.

– Она всегда была слишком чувствительной, – говорит он, пожимая плечами. – О, кстати, я Гарнет.

– Я знаю.

Он смеется.

– Конечно, знаешь. – Он отвешивает мне изысканный поклон. – Позвольте сопроводить вас обратно в вашу комнату?

– О, не стоит, – говорю я. Гарнет, конечно, забавный парень, но, признаться, я его побаиваюсь. Я помню, как леди дома Огня назвала его непредсказуемым.

– Я настаиваю. – Он берет меня за локоть. – Скажи, – спрашивает он, когда мы выходим из библиотеки. – Кого ты ненавидишь больше? Мою мать или моего отца?

– Прошу прощения? – Я не могу поверить, что он посмел задать мне такой вопрос. Как будто я скажу ему правду.

– Наверное, все-таки мою мать, – продолжает Гарнет, пропуская мимо ушей мою реплику. Ратник в зале встает по стойке «смирно» при нашем приближении, и я чувствую на себе его любопытствующий взгляд. – Мой отец страшный зануда, но, по крайней мере, на него можно не обращать внимания. А вот игнорировать мою мать – тут уж нет, не пройдет.

Я предпочитаю молчать. Не буду поддерживать этот разговор.

– Она стала совсем несносной с тех пор, как у нас поселилась Карнелиан. Бедное дитя. Сначала умирает ее отец, потом мать кончает жизнь самоубийством. Скандальная история. Позор дома Озера.

– Мать Карнелиан покончила с собой? – Я потрясена.

Гарнет кивает.

– Она была странной женщиной, моя тетя. Странной и грустной. Я так и не успел познакомиться с ней поближе, потому что моя мать презирала ее. Думаю, Карнелиан ненавидит свою мать так же сильно, как и скучает по ней. Что делает ее крайне неприятной особой.

– Почему же она ее ненавидит? – спрашиваю я.

– Потому что мать оставила ее одну, – отвечает Гарнет.

Теперь я понимаю. Карнелиан – круглая сирота. Герцогиня терпеть ее не может, королевские особы смеются над ней, а Эш… неудивительно, что она его обожает. Он единственный, кто хорошо к ней относится.

Я чувствую укол вины. Я не хочу жалеть Карнелиан.

– А почему герцогиня презирала вашу тетю? – спрашиваю я.

Гарнет бросает на меня удивленный взгляд, как будто сомневается в том, что я говорю серьезно.

– Потому что она умерла. Вы хоть газеты читаете в своем Болоте? – Прежде чем я успеваю ответить, он продолжает: – Тетя Опал была слеплена из другого теста. Она была чужой в доме Озера. Особенно после того, как отвернулась от своей королевской родословной и сбежала с каким-то газетчиком из Банка. – Он усмехается. – Да уж, моей матери пришлось несладко. Сумасшедшая сестра, расторгнутая помолвка – и не с кем-нибудь, а с Курфюрстом, а тут еще… я. Ага, вот мы и пришли.

Мы стоим у моих покоев. Гарнет стучит в дверь, и Аннабель открывает.

– Аннабель! – кричит Гарнет, обнимая ее одной рукой. Аннабель становится пунцовой. Она пытается сделать реверанс, но это сложно в объятиях Гарнета.

– Я вернул суррогата в целости и сохранности, – говорит он. Аннабель кивает головой в знак благодарности. – Было очень приятно познакомиться с тобой официально. Уверен, мы скоро увидимся. И держись подальше от Карнелиан, если только можешь, – добавляет он и подмигивает мне. – Я думаю, у нее на тебя большой зуб. – С этими словами он поворачивается и уходит.

В ту ночь я не могу заснуть.

Все, что рассказал мне Эш о нравах королевского двора, о своей профессии, о том, как к нему относятся в Жемчужине… никто другой, наверное не смог бы понять, почему он этим занимается и как вообще оказался в этой роли. Никто, кроме меня. Они взяли его душу и сломали ее, так же как надругались над моим телом.

Я знаю, как больно подчиняться приказу, когда все в тебе кричит и призывает сопротивляться. Но мы с Эшем нашли друг друга. И мы нарушили все их правила.

Я до сих пор слышу его голос, нашептывающий мне на ухо.

Я люблю тебя.

Мое решение принято молниеносно, я больше не могу ждать ни минуты. У меня слишком мало времени. Если я действительно этого хочу, я должна сделать это сейчас.

Я сбрасываю с себя одеяло и тихонько выскальзываю за дверь.

Ночью залы дворца выглядят совсем по-другому, погруженные в темноту, загадочные и незнакомые, но я могла бы пройти этот путь и с завязанными глазами. Тишина жутковатая. Я вхожу в библиотеку, порхаю мимо стеллажей, которые стоят, как часовые на посту. Потайная дверь открывается с легким скрипом, и вот я уже бегу по туннелю, в его покои. Окно не зашторено, и в лунном свете гостиная как будто серебрится. Я осторожно ступаю на цыпочках по ковру и открываю дверь в спальню Эша.

Я здесь впервые.

Шторы задернуты, но я вижу его очертания под бледно-голубым одеялом, слышу его ровное дыхание. Я подкрадываюсь ближе – торчит только голова, тело укрыто простынями. Я кладу руку на его плечо.

– Эш, – шепчу я, нежно расталкивая его.

Он еле слышно вздыхает.

– Эш. – Я трясу его чуть более настойчиво.

Он открывает глаза и вскрикивает, так что я отпрыгиваю в сторону. Я смотрю на его голую грудь, встрепанные ото сна волосы, и чувствую прилив желания, смешанного со страхом.

– Вайолет? – шипит он. – У меня чуть сердце не разорвалось! Что ты здесь делаешь?

– Я… я… – Я вдруг теряю дар речи. Мой взгляд прикован к его коже, мерцающей в полоске света, пробивающегося из открытой двери.

Эш сбрасывает одеяло, и я вижу, что он одет в широкие пижамные штаны.

– Вайолет. – Он встает с постели и кладет руки мне на плечи, словно пытаясь успокоить меня. Неужели я дрожу? Кажется, да. Я чувствую тепло его пальцев. – С тобой все в порядке? Что-то случилось?

– Я… я люблю тебя, – запинаясь, говорю я.

Он замирает, ошеломленный. Потом улыбается и притягивает меня к себе.

– Ты поэтому здесь? – Странный звук вырывается из моего горла, то ли всхлип, то ли писк. Я чувствую его жаркое дыхание возле моего уха, когда он шепчет: – Я тоже люблю тебя.

Мое сердце готово выпрыгнуть из груди, и я обвиваю его руками, прикасаясь ладонями к его твердым лопаткам, прочерчивая пальцами изгиб его позвоночника. Его запах повсюду, и я прижимаюсь щекой к его груди. Одной рукой он обнимает меня за талию, а другой гладит мои расплетенные длинные волосы.

Я поднимаю голову, навстречу его губам.

Поначалу это обычный поцелуй – уютный, знакомый, теплый. Но вот он становится глубже, настойчивее, и во мне просыпается страсть. Мои руки ложатся ему на грудь, скользят по упругим мышцам, поднимаются к шее, пальцы трутся о его скулы. Желание нарастает во мне и отзывается болью.

Я сама не понимаю, что толкнула его назад, пока мы не падаем на кровать, укрываясь занавесом моих волос.

– Вайолет. – В его голосе звучит предупреждение. Но я не могу остановиться. Не могу не целовать его. Я чувствую, что он уступает моему натиску, его руки глубже погружаются в мои волосы, мышцы наливаются возбуждением. Я крепче прижимаюсь к нему.

– Вайолет, стой, – задыхаясь, произносит он, перекатывая меня на спину.

– Я… я… – Горячие слезы наполняют мои глаза. – Извини.

Но он гладит мое лицо, целует мои волосы.

– Пожалуйста, не говори так, – бормочет он. – Ты же знаешь, что я этого хочу. Очень хочу.

– Тогда почему нет? – Я не могу скрыть отчаяние в голосе.

– Я могу сделать тебе больно, – тихо признается он. – Я никогда не… я хочу сказать…

– Но это все, чего я хочу, – шепчу я. Мой голос хрупкий, ломкий, как я сама сейчас. – Я хочу только тебя.

Эш колеблется. Я провожу рукой по его груди и прикасаюсь губами к его плечу.

Он наклоняется и целует меня в шею, в ложбинку над ключицей… Голова начинает кружиться, когда его пальцы спускаются по моей руке к талии, хватаясь за ночную рубашку; до меня вдруг доходит, что между нами лишь тонкая преграда из шелка и хлопка.

Его губы ласкают мою шею.

– Ты уверена?

Никогда и ни в чем я еще не была так уверена, но почему-то именно сейчас мне не хватает слов, чтобы сказать об этом. Мое тело в огне, в нем бушует невиданная жизненная сила, и она управляет мною, когда я, осмелев, прижимаюсь к нему еще теснее. Низкий стон вырывается из его горла, и в следующее мгновение его губы накрывают мой рот.

Это действительно больно. Но мне не привыкать к боли – сколько ее было в моей жизни.

Эта боль совсем другая. Она стоит того, чтобы ее терпеть. И на этот раз я не одна.

27

Теперь я другая.

Я сижу в кровати, в своей кровати. Мне совсем не хотелось уходить от Эша прошлой ночью, но, увы, иначе нельзя. Я прижимаю пальцы к губам и улыбаюсь воспоминаниям, которые уносят меня к нему, и я снова чувствую его тело, впитываю его запах…

Я как будто невесомая. Я встаю с постели и расхаживаю по комнате, восхищаясь чудесной новизной моего тела. Мне кажется, что я порхаю, и ноги едва касаются пола. Моя кожа неестественно теплая, как если бы я стала крошечным солнцем, излучающим свет и тепло, и мне это нравится.

Я люблю его.

Я открываю дверь в свою чайную гостиную и замираю от восхищения – каждый цветок в вазах, расставленных по всей комнате, вдруг расцветает, лопаются бутоны, лепестки раскрываются самыми неожиданными красками, куда более яркими, чем прежде. Наверное, это все я. Не знаю, как я это делаю, но других объяснений нет. Случайное заклинание. Я готовлюсь к приступу боли, но она не приходит. Лишь приятное жужжание в груди и животе.

Открывается дверь, и входит Аннабель с подносом для завтрака. Она застывает на месте, ошеломленная этим буйством цветения – некоторые растения распускаются прямо на глазах.

– Доброе утро, – говорю я бодро.

Аннабель ставит поднос на стол и наливает мне кофе. Я сажусь в свое любимое кресло и делаю глоток. Кофе горчит.

– Аннабель, можно мне еще немного сахара? – прошу я. Обычно кофе у нее вкуснее, чем сегодня.

Она краснеет и добавляет еще одну ложку, но я уже далеко – в полутемной спальне, и пальцы Эша на моей коже, и его горячее дыхание обжигает ухо…

Кофе все равно слишком горький. Я отставляю чашку и чувствую, как немеют кончики пальцев.

– Аннабель, что-то… что… – Язык с трудом ворочается, и я не могу говорить.

Перед глазами встает виноватое лицо Аннабель. Очертания комнаты расплываются.

Она опоила меня каким-то зельем.

Аннабель не пользуется дощечкой, а произносит одними губами:

– Прости.

Я падаю в ее раскрытые руки, и темнота смыкается надо мной.

Я просыпаюсь и не могу сообразить, где нахожусь.

Когда мои глаза привыкают к темноте, я вижу, что лежу в своей постели, в своей спальне. Кто-то переодел меня в ночную сорочку.

Доктор спит в кресле, уткнувшись подбородком в грудь. Я зажигаю свет, и он резко просыпается, растерянно моргая и озираясь.

– Добрый вечер, – говорит он, подавляя зевок. – Или, скорее, доброе утро.

– Что вы здесь делаете? – спрашиваю я.

– Я хотел быть рядом, когда ты проснешься, – отвечает он. – Аннабель слегка перестаралась со снотворным, которое я ей дал. Думаю, исправляла нашу прошлую ошибку – не хотела, чтоб ты опять проснулась во время процедуры.

Процедура. Во мне все переворачивается. Я ощупываю локоть – так и есть, в сгибе крошечный бугорок от внутривенного укола.

– Вы снова это сделали, – шепчу я.

– Да. Я надеюсь, на этот раз не будет никаких осложнений, но на всякий случай прописываю тебе строгий постельный режим, пока мы не убедимся в том, что эта попытка была успешной. И отныне ты будешь под постоянным присмотром.

– Что? – вскрикиваю я. – Нет!

Доктор Блайт похлопывает меня по плечу.

– Не стоит так волноваться. Герцогиня выполнит все твои пожелания. Я уверен, время пролетит незаметно.

Время не летит.

Верный своему слову, доктор ни на минуту не оставляет меня одну. Аннабель, Кора, другие горничные сменяют друг друга на дежурстве у моей постели. Даже ночью кто-то всегда спит на кушетке в моей спальне.

Я чувствую, что, так или иначе, Люсьен узнает, что произошло. Должно быть, и Эш тоже слышал. Жаль только, Рейвен нельзя отправить весточку.

Нужно придумать, как передать записку Эшу. Он должен знать, что я не забуду его, что бы ни произошло.

Я люблю его. Он любит меня.

Только эта мысль придает мне сил. Он любит меня. Я вспоминаю мамины глаза, когда я вернула ей кольцо моего отца, и сейчас понимаю ее чувства. Как тяжело ей было расстаться даже с такой частичкой его памяти. И как, должно быть, тяжело ей жить без него.

Когда я уйду, для меня хотя бы будет утешением знать, что Эш жив. Что он будет не так далеко, как мой отец.

Самая Длинная ночь все ближе. Я уже начинаю беспокоиться, что герцогиня не позволит мне пойти на Зимний бал. Доктор Блайт приходит с осмотром два раза в день – утром и перед ужином, – и каждый раз я спрашиваю, можно ли мне встать с постели. Он неизменно отвечает отказом.

Иногда Кора читает мне вслух, чаще мы с Аннабель играем в «Хальму», а однажды герцогиня прислала ко мне струнный квартет. Этот концерт, скорее, вызвал у меня раздражение. Виолончелист был не очень хорош.

Мне позволено вставать с постели, только чтобы принять душ и воспользоваться туалетом.

Мое время на исходе.

До Зимнего бала остается один день, и я понимаю, что медлить нельзя, пора действовать.

– Позови ко мне герцогиню, – говорю я Аннабель. – Скажи, что я хочу ее видеть. Сейчас же.

У Аннабель округляются глаза. Она мнется, не зная, что делать.

– Меня не волнует, что это не по протоколу, – говорю я. – Мне нужно увидеть ее.

Герцогиня приходит через двадцать минут, выражение ее лица убийственное. Она громко хлопает за собой дверью.

– Кем ты себя возомнила? – гневно вопрошает она. – Ты не имеешь права вызывать меня, это понятно?

– Мне очень жаль, моя госпожа, но… – Я собираюсь с духом, до конца не уверенная в том, что смогу сказать то, что задумала. – Поскольку я вынашиваю, возможно, будущую Курфюрстину Одинокого города, я подумала, что, может быть, вы уделите мне несколько минут.

Она прищуривается, вглядываясь в мое лицо.

– Чего ты хочешь?

– Мне надоело валяться в постели. Я прекрасно себя чувствую. Я не хочу, чтобы меня сторожили днем и ночью. И завтра я хочу пойти на Зимний бал.

Герцогиня поднимает бровь.

– И почему я должна исполнять твои прихоти?

– Потому что… потому что мы договорились о партнерстве, не забыли? Вы же хотите, чтобы я помогала вам добровольно. Вы хотите, чтобы я приложила все усилия к тому, чтобы ребенок рос как можно быстрее, верно? Так вот в обмен на это вы должны выполнить и мои просьбы.

Герцогиня поджимает губы и задумывается.

– Хорошо, – говорит она. – Я поговорю с доктором об отмене постельного режима. Но ты обязана немедленно сообщать о любой боли и недомогании.

– Конечно, моя госпожа.

– Аннабель приготовит тебе новое платье для бала.

– Благодарю вас, моя госпожа.

Она останавливается у двери и, уже держась за ручку, улыбается.

– А ты умная девочка, – говорит она. – Я поступила мудро, купив тебя.

«Я бы не была так уверена в этом, моя госпожа», – думаю я.

Я говорю Аннабель, что хочу выйти на воздух.

Взявшись за руки, мы гуляем по саду. Я чувствую, что она ни на секунду не оставит меня одну, но я должна проверить, как там Рейвен. Вот уже неделю от меня нет вестей. В последний раз я посылала ей сувенир в тот день, когда узнала о том, чем на самом деле занимается Эш.

Я думаю, что ничего страшного, если Аннабель увидит послание от Рейвен. Она все равно не поймет его смысла, а вскоре меня здесь не будет. Я веду ее к западной стене, где разросся плющ нашими с Рейвен стараниями. Я замечаю, что в одном месте побеги плюща ободраны или смяты, но не помню, всегда ли так было или кто-то приходил сюда, пока я была в заточении. Вдруг кто-то забрал безделушки Рейвен? Неужели кто-то знает нашу тайну?

Я нахожу то место, где меня всегда ждали подарки Рейвен.

Там пусто.

Я разгребаю траву, отдираю от стены побеги плюща, пока Аннабель наблюдает за мной с растерянным выражением лица.

Ничего нет.

Ужас, тяжелый и липкий, овладевает мной.

Что-то не так. Что-то совсем не так.

28

Самая Длинная ночь названа так потому, что она наступает в самый короткий день года.

А еще она символизирует самый мрачный период в истории Одинокого города, когда океан угрожал затопить остров; тогда-то королевский двор и взялся за строительство Великой Стены. Электричества в те времена не было, поэтому по традиции в этот день отключают свет и зажигают свечи. Для Болота это обычное дело, поскольку электричество там большая редкость. Подарками обмениваются в полночь. Я помню, как отец подарил мне никелированную губную гармошку. Это был самый удивительный подарок в моей жизни, хоть я и не могла сообразить, как на ней играть. Он обещал научить меня. В тот год мы в последний раз праздновали Самую Длинную ночь всей семьей; а через несколько дней отца убили.

Еще одна традиция – надевать белое, в честь пятилистного морозника, что цветет в зимние месяцы. Я разглядываю себя в зеркале, пока Аннабель завивает мне локоны. Мое платье без бретелек из многослойного шифона цвета слоновой кости ниспадает струящимися складками. Ожерелье из рубинов и бриллиантов сверкает на моей шее. Аннабель укладывает кудри в затейливую высокую прическу, закрепляя ее булавками, усыпанными крошечными белыми и красными цветками из драгоценных камней. Она улыбается мне.

Я изучаю свое отражение в зеркале. Что-то во мне изменилось. Я уже не перепуганная девчонка, которая сидела здесь в тот вечер, когда Кора и Аннабель готовили меня к первому званому ужину. Мне пришлось многое пережить за то короткое время, что я живу в Жемчужине. Меня изменили, выковали из меня более мудрую и сильную женщину. Я повзрослела.

Аннабель набрасывает мне на плечи белую меховую накидку, и мы выходим в парадный вестибюль.

Пока мы спускаемся по главной лестнице, у меня есть ровно три секунды, чтобы мои глаза успели налюбоваться Эшем. На нем белый смокинг поверх черной жилетки с галстуком, но все, что я вижу, это лишь его обнаженное тело в полумраке спальни.

Эш бросает мимолетный взгляд в мою сторону и тут же отворачивается, на его губах лишь намек на улыбку. Карнелиан, в белом кружевном платье, закрывающем ее по самую шею, смотрит на меня, сложив на груди руки. Ее взгляд напоминает мне о том, что следует быть осторожной. Герцог накидывает длинный плащ на плечи герцогини. Гарнет стоит, прислонившись к колонне, и при виде меня присвистывает от восторга. Мои щеки вспыхивают румянцем, и герцогиня морщится, потирая виски, словно ее мучает головная боль.

– Гарнет, прошу тебя, – говорит она, подхватывая герцога под руку. – Все, выходим.

На улице холодно, и крошечные хлопья снега лениво осыпаются с ночного неба. В машине я вспоминаю свою последнюю поездку в Королевский дворец. Моя жизнь как будто повторяется, но в какой-то странной форме.

– Ты уже бывала в Королевском дворце? – спрашивает меня Гарнет.

Я в недоумении смотрю на него, не шутит ли он.

– Да, – медленно говорю я. – Вы… чуть не сбили меня с ног на балу.

Карнелиан фыркает.

– Что, серьезно? – Гарнет хмурит брови. – Хм. Ну, считай, что ты ничего не видела, пока не побывала на Зимнем балу.

Когда мы прибываем в Королевский дворец, нас провожают в крыло полностью из стекла. Тысячи зажженных свечей наполняют ее золотистым сиянием. Женщины в белом, похожие на изящные снежинки, потягивают шампанское из хрустальных бокалов, держа под руку мужчин в белых смокингах. Ветки морозника с красными всполохами ягод вечнозеленого остролиста свисают с полыхающих огнями люстр. Пол сделан из голубого стекла, и огромные ледяные скульптуры поблескивают в мерцающем свете.

Теперь я понимаю, о чем говорил Гарнет, – здесь настоящее волшебство.

Раздается громкий стук, и я вижу Курфюрста и Курфюрстину в дальнем конце зала, они стоят с поднятыми в руках бокалами.

– Добро пожаловать на Зимний бал, праздник Самой Длинной ночи, – объявляет Курфюрст.

Зимний бал – это феерия. Градус веселья здесь неизмеримо выше, чем на прошлом балу.

Можно сказать, что он начинается на той ноте, на которой заканчивался бал Курфюрста. Я держусь подальше от танцпола, старательно отвожу взгляд от Эша и Карнелиан и все время ищу глазами Рейвен. Мне нужно увидеть ее лицо, чтобы знать, что с ней все в порядке.

Но вместо Рейвен я замечаю Люсьена на хрустальном подиуме, где он беседует с Курфюрстиной. Интересно, под каким предлогом он останется со мной наедине, чтобы передать сыворотку. Я стою рядом с ледяной скульптурой крылатого коня, радуясь тому, что никому до меня нет дела, даже герцогине. Оставив меня в одиночестве, она словно показывает, что доверяет мне. Это именно то, чего хотел Люсьен.

Танец за танцем… я все прячусь в тени крылатого коня, жду, пока меня найдет Люсьен, и выискиваю в толпе лицо Рейвен. Вокруг расхаживают гости, болтают и смеются, но я не прислушиваюсь к их разговорам, пока до меня не долетает знакомый, будто детский смех.

– Я же говорила тебе, Эбони, что с ней будут проблемы, – говорит Курфюрстина. Она стоит с другой стороны скульптуры, и я едва могу различить ее фигуру, искаженную льдом. – Но ты настояла на том, чтобы выбрать самый строптивый лот.

– Зачем размениваться по мелочам? – Голос графини дома Камня повергает меня в холодную дрожь. – Если мне удастся укротить ее, с остальными проблем не будет.

Должно быть, они говорят о Рейвен. Я напрягаю слух, стараясь не пропустить ни слова.

– Только не нажимай слишком сильно. Помни, что случилось с последним. Ты поступила мудро, оставив этого дома. – Курфюрстина вздыхает. – Если бы только можно было придумать способ попроще…

– Величие никогда не достигается легко, Ваша милость, – отвечает графиня дома Камня. – Если мы победим, вы станете самой почитаемой Курфюрстиной со времен Диаманты Великой, которая открыла первый Аукцион. Вы сможете изменить лицо истории.

Курфюрстина хихикает, и мне становится не по себе.

– Да. Я докажу этим высокомерным выскочкам, что родословная – это еще не все. И герцогиня дома Озера падет так низко, что будет выпрашивать приглашение на третьесортный пикник. Ты знаешь, что она солгала мне на помолвке своего сына? Она сказала, что еще не начинала оплодотворение, а ее суррогат едва не истекла кровью на сцене.

– Внимание и осторожность, Ваша милость. Внимание и осторожность. Пёрл нам не угрожает. Пока.

– Ах, да, да, я знаю. Ну, довольно этих мрачных разговоров. В конце концов, сегодня Самая Длинная ночь. Я должна танцевать. Леди дома Вуали недавно приобрела потрясающего компаньона… как ты думаешь, он удостоит меня своей руки?

Она снова смеется, и я слышу, как они уходят. Такая же замороженная, как и скульптура рядом со мной, пытаюсь уложить в голове все, что услышала. Если Курфюрстина стремится к лоботомии суррогатов, похоже, что они проводят испытания на Рейвен. Должно быть, на это намекала Рейвен, когда говорила мне, что графиня пытается лишить ее памяти.

Начинается новый танец, и герцогиня покидает танцпол, присоединяясь к леди дома Стекла, Карнелиан и Эшу. Она подзывает меня к себе и берет бокал шампанского с подноса проходящего мимо официанта.

– Не хочу предвосхищать события, Иолит, – говорит герцогиня. Они обе раскрасневшиеся, сияют улыбками. – Но, возможно, в ближайшие день или два у меня будут очень хорошие новости.

Она протягивает руку и слегка похлопывает меня по животу. Я все еще в оцепенении, у меня перед глазами моя лучшая подруга, привязанная к столу, как подопытный кролик. Они не могут этого сделать. Только не с Рейвен. Она такая сильная, такая храбрая…

– О! – чуть ли не визжит леди дома Стекла. – О, Пёрл, как это чудесно!

– Успокойся, успокойся, – смеется герцогиня. – Пока еще рано об этом говорить. Но доктор Блайт на этот раз совершенно уверен в успехе. Всю неделю она провела на строгом постельном режиме. Больше никаких случайностей.

Мышца дергается на лице Эша.

– О, – восклицает герцогиня, показывая куда-то. – Леди дома Света с сыном. Пойдем, Карнелиан, посмотрим, может, и найдем кого-нибудь, кто пожелает снять тебя с моей шеи.

Карнелиан тянется за Эшем, но герцогиня шлепает ее по руке.

– Не глупи, девочка, ты не можешь привести с собой компаньона.

Леди дома Стекла ухмыляется. Карнелиан позволяет себя увести, бросая жалобный взгляд на Эша. Мы стоим бок о бок, не решаясь взглянуть друг на друга.

– Мне нужно встретиться с тобой, – еле слышно произносит Эш. – Наедине. Сейчас.

Звук его голоса отдается во мне мелкой дрожью. Он поворачивается, не дожидаясь ответа, зная, что я приду. Я выжидаю немного и следую за ним, стараясь держаться в нескольких шагах. Опустив голову, проскальзываю сквозь толпу и выхожу через стеклянные двери в тихий коридор, устланный плюшевыми коврами. Его спина исчезает за углом, и я тороплюсь, чтобы не отстать.

Этот коридор меньше и уже. Где-то на полпути, Эш открывает дверь и скрывается за ней. Я ускоряю шаг и, доходя до двери, быстро поворачиваю ручку – в комнате темно. Пальцы Эша смыкаются вокруг моего запястья, и он увлекает меня в темноту.

– Эш, я…

Но он не дает мне договорить. Его губы горят желанием, и мое тело тотчас отвечает ему. Его пальцы ласкают мою обнаженную спину, и я содрогаюсь от истомы.

– Это не очень хорошая идея, – задыхаясь, шепчу я.

– Я знаю, – говорит он, и его губы уже терзают мою шею. – Но я не мог…

Я нахожу губами его рот. Во мне все поет, когда я прижимаюсь к его груди, чувствуя его крепкие мышцы, обтянутые рубашкой.

Я слышу вздох, и включается свет. Мы с Эшем отпрыгиваем друг от друга. Люсьен стоит в дверях, его лицо белое от ужаса.

Я не могу пошевелиться. Ничего не соображаю.

Люсьен быстро приходит в себя, закрывает за собой дверь и поворачивается к нам лицом.

– Что происходит? – шипит он. Его глаза мечутся между мной и Эшем. Я чувствую, как во мне горячей волной поднимается стыд, и опускаю взгляд в пол.

Молчание становится зловещим.

– Вайолет. – Голос Люсьена холоден, и на этот раз мне совсем не нравится звук моего имени. Я заставляю себя встретиться с ним глазами и вижу в них гнев и недоверие, к которым примешивается что-то еще, гораздо хуже. Разочарование. – Ты сошла с ума?

Эш с недоумением смотрит на нас.

– Вы… вы знаете друг друга?

– М-м… – Я не знаю, кому ответить первому.

Люсьен не обращает внимания на Эша.

– Да что с тобой случилось? – отчитывает он меня. – Это не игра. Ты что, совсем не понимаешь, какой опасности ты себя подвергаешь? Он компаньон, Вайолет. Компаньон.

– Я знаю, кто он, – огрызаюсь я. – И ничего ему не рассказывала. Он не имеет к этому никакого отношения.

– К чему я не имею отношения? – спрашивает Эш.

– Убирайся, – приказывает Люсьен.

Я понимаю, что, если Эш сейчас уйдет, я больше никогда не останусь с ним наедине. Даже не смогу с ним попрощаться.

– Эш… я ухожу, – запинаясь, бормочу я.

– Вайолет! – кричит Люсьен. Но уже слишком поздно. Слова сказаны.

– Он никому не расскажет, – настаиваю я.

– Может мне кто-нибудь объяснить, что происходит? – просит Эш.

– Люсьен помогает мне сбежать отсюда. Из Жемчужины. Я ухожу… завтра. – Облегчение, которое я испытываю от наконец-то произнесенной правды, тут же сменяется ужасом, в который меня повергает выражение его лица. Мне казалось, что страшнее обвиняющего взгляда Люсьена ничего быть не может.

– Я не понимаю, – медленно произносит Эш.

– Мне так жаль, – шепчу я.

Эш на миг закрывает глаза.

– Как? Как ты могла даже…

– Люсьен сделал сыворотку, – говорю я. Люсьен дергается, протестуя, но я останавливаю его жестом. – Нет. Я обманывала его больше месяца. Пожалуйста, позволь мне договорить.

– Больше месяца! – восклицает Люсьен.

Я не обращаю на него внимания и говорю очень быстро:

– Сыворотка введет меня в кому, и все подумают, что я умерла. Люсьен вывезет мое тело из Жемчужины и спрячет меня… где-нибудь. Это все, что я знаю.

– Именно поэтому я не стал говорить тебе, где спрячу, – бурчит Люсьен.

Эш как будто рассыпается на куски.

– И ты хотела, чтобы я думал, будто ты умерла? – спрашивает он.

– Я… – Слезы наполняют мои глаза. – Я дала обещание.

– А как насчет твоих обещаний мне? – взрывается Эш. – Или они ничего не значат? Могу ли я верить всему, что ты мне говорила? Или я был нужен лишь для того, чтобы удовлетворить кое-какие желания, прежде чем сбежать неизвестно куда и неизвестно с кем?

– Конечно, нет, – возражаю я. – Не говори так. Как еще я могла поступить?

– Ты могла довериться мне, – говорит Эш.

– Я это и делаю.

– Все, довольно. – Люсьен встает между нами, сурово глядя на Эша. – Убирайся!

Эш выдерживает его взгляд.

– Зачем ты это делаешь? Какой у тебя в этом интерес? И не делай вид, будто его нет, потому что и ты, и я, мы оба знаем, что в этом кругу никто и ничего не делает бескорыстно.

Губы Люсьена кривятся в презрительной усмешке.

– Еще не хватало, чтобы мою чистоплотность ставил под сомнение какой-то низкопробный компаньон.

– Люсьен, не надо… – начинаю я, но Эш меня перебивает.

– Я знаю, какие слухи о тебе ходят. О твоей лаборатории, твоих экспериментах. Она тебе нужна для этого? Как тестовый образец? Лабораторная крыса?

– Эш, это не… – На этот раз я сама осекаюсь. Что он такое говорит? Я знала, что Люсьен изобретатель, но какие еще эксперименты?

– Ты ничего не знаешь обо мне, – рычит Люсьен. – Ее необходимо защитить. Ее необходимо спасти.

– Она сильнее, чем ты думаешь, – возражает Эш.

– Ее предназначение гораздо выше, чем ты можешь себе представить, и она покидает тебя. Все, что она делает, отныне не твоя забота. Так что сделай всем одолжение и уйди. Вон.

Эш поворачивается ко мне.

– Значит, все? Так мы расстаемся?

Я открываю рот, но слова не вылетают. Я должна уйти, я это знаю, только вот не знаю, как сказать ему «прощай».

– На кону стоит гораздо больше, чем какая-то глупая интрижка, – резко произносит Люсьен. – Если Вайолет не покинет это место, причем немедленно, она умрет.

Мы с Эшем смотрим на него, цепенея от ужаса.

– Что? – Мой шепот еле слышен.

Взгляд Люсьена по-прежнему прикован к Эшу.

– Ты хочешь знать, что на самом деле происходит с суррогатами после рождения королевских детей? – Холодные струйки страха бегут по моему телу. – Они умирают. Они все умирают. Роды убивают их.

Комната приобретает странные очертания. У меня такое чувство, будто я наблюдаю за чужой жизнью, и слова Люсьена – они не про меня.

– Нет. – Голос Эша глухой и безжизненный. В нем не осталось даже злости.

– Что ж, тогда слушай, – с издевкой произносит Люсьен. – Ты много чего знаешь о королевских особах, гораздо больше, чем она. Неужели ты и впрямь веришь, что они построили центр для суррогатов, которые уже бесполезны? Она умрет, если не выберется отсюда. Ты этого хочешь?

Эш надолго замолкает. Жаль, что я не могу знать, о чем он думает.

– Мне лучше уйти, – говорит он.

– Да, – подхватывает Люсьен. – Наконец-то.

– Нет! – кричу я, снова обретая голос. – Эш, пожалуйста… – Но нет слов, которые могут удержать его.

Эш останавливается у двери.

– Было бы легче забыть тебя и эти последние недели, что мы провели вместе. Было бы легче, если бы я мог тебя ненавидеть. Но печальная правда в том, что я, скорее всего, буду любить тебя до конца моих дней.

И он уходит.

Меня вдруг охватывает паника. Слезы потоком струятся по моим щекам, и я даже не пытаюсь их остановить. Сглатывая тяжелый ком, я смотрю на Люсьена.

– Я правда умру?

Люсьен кладет руки мне на плечи.

– Если ты будешь рожать ее ребенка, – говорит он, – да.

– Почему? Как же так?

Люсьен пожимает плечами.

– Возможно, ваши тела не совместимы с плодом. Может, это связано с заклинаниями. Никто не знает. Да и не стремится узнать.

– Почему ты мне не сказал? Как ты мог не сказать мне об этом, Люсьен?

– Я… – Люсьен вздыхает. – Я пытался защитить тебя. Не хотел, чтобы ты еще и из-за этого переживала.

Мне хочется сесть, но в комнате нет никакой мебели.

– Не могу поверить, что у тебя был роман с компаньоном, – говорит Люсьен. – Я не могу поверить, что ты нарушила мое доверие.

Я медленно качаю головой. Мне трудно до конца осознать, что Эш ушел, что я никогда уже не услышу его смех, не почувствую, как бьется его сердце о мою кожу.

– Он не расскажет, – твержу я.

– Будем надеяться, что нет. Потому что если он станет опасен, есть способы эту опасность устранить. Один компаньон может легко исчезнуть.

– Не смей! – кричу я.

– Не надо мне приказывать, юная леди. Помни, что ты обещала. Ты выполняешь все, что я говорю, и никаких вопросов, никаких жалоб.

– Почему ты это делаешь для меня? Действительно. Почему хочешь меня спасти? – не унимаюсь я. – Не понимаю. Почему именно я, почему именно сейчас? Может быть, Эш прав? И дело вовсе не во мне, а в том, что это дает тебе?

Люсьен стискивает зубы.

– У меня была сестра. Азалия. – Он произносит ее имя с такой нежностью, что его голос дрожит. – Она была суррогатом. Я пытался ей помочь, пытался сохранить ей жизнь, и на какое-то время мне это удалось. Пока однажды не произошло непоправимое. – Он качает головой и отворачивается от меня. – Еще не так давно меня волновала только ее безопасность. Важно было только это. Что поделать, если умирают безымянные, безликие суррогаты – главное, что моя Азалия защищена. Но она стала беспокойной, мятежной. Она хотела положить конец аукционам, страданиям невинных молодых девушек. Она верила, что суррогаты могут использовать свой природный дар для свержения королевской власти. Там был другой голос, что шептал ей на ухо, и, в конце концов, этот голос вытеснил любовь брата.

Я потрясена. Использовать заклинания для свержения королевской власти?

Люсьен потирает лоб рукой.

– Она оставила мне записку перед смертью: «Вот как это начинается»… – Эти слова кажутся мне смутно знакомыми, но сейчас нет времени копаться в памяти. – Ее смерть заставила меня действовать. Потому что я больше не могу мириться со всей этой несправедливостью. Стоит появиться одной небольшой трещинке, как от нее расползаются сотни других. И вот уже стены, которые, казалось, строились на века, начинают рушиться.

– А потом я просматривал фотографии для Аукциона и увидел тебя. – Наши глаза встречаются. – Ты так похожа на мою сестру. И если выбирать, кому из суррогатов помочь, почему бы мне не спасти того, кто будет всегда напоминать мне, во имя кого я это делаю? – Он улыбается. – Когда я познакомился с тобой, ты мне еще больше напомнила Азалию. Она тоже была упряма и решительна, в ней было много сострадания. И у нее было доброе сердце.

– Так ты думаешь, что я чем-то могу помочь изменить систему? – недоверчиво спрашиваю я.

Люсьен вздыхает.

– Я думаю, что ты можешь помочь покончить с этой системой. Но я не тот, кто сможет объяснить, как это сделать. Для этого тебе понадобится вот что.

Люсьен берет мою руку и надевает мне на палец кольцо – большой овальный топаз в окружении крошечных бриллиантов.

– Сыворотка внутри. В камне тайник. – Он показывает мне крошечную застежку, спрятанную в алмазах. – Примешь ее завтра в полночь.

Я поглаживаю пальцами драгоценную поверхность кольца.

– Спасибо тебе, Люсьен, – безучастно говорю я.

Он целует меня в лоб.

– Мы можем это сделать. Поверь мне. А теперь я отведу тебя обратно к герцогине.

29

Утром я просыпаюсь с ощущением особой тяжести в груди.

Сегодня мой день. В полночь я приму сыворотку и покину Эша и Рейвен, потому что, если останусь здесь, умру.

Я смотрю в потолок и жду, пока Аннабель принесет завтрак.

Но когда открывается дверь моей спальни, входит не Аннабель. Это доктор Блайт.

– Доброе утро, Вайолет, – бодрым голосом произносит он, выставляя на тумбочку свой черный саквояж. – Хорошо повеселилась на балу?

Да уж, повеселилась от души.

– Да, спасибо, – заученно говорю я.

– Сегодня очень волнующий день для всех нас, – говорит доктор, потирая руки. Я даже не берусь вникать в смысл его слов. Он достает шприц с иглой и плоский квадратик из пластика с двумя войлочными кружками на нем. Он вводит мне в вену иглу и забирает небольшое количество крови. Меня это сразу настораживает – он давно не забирал кровь на анализ.

– Да, очень волнующий день, – повторяет он, смачивая один из войлочных кружков моей кровью. – Если другой кружок станет зеленым, это означает положительный результат. Если он останется белым – значит, результат отрицательный.

Мне вдруг становится нечем дышать, и сердце бьется уже в горле. Мы с доктором неотрывно смотрим на маленький кружок из войлока.

Секунды кажутся вечностью.

И тут меня осеняет – боже, это же так очевидно, и почему мне это раньше не приходило в голову?

Если выяснится, что я беременна… что, если это не ребенок герцогини?

Полутемная спальня Эша проносится у меня перед глазами.

Что, если ребенок мой?

На меня накатывает тошнота.

– Прошу прощения, – бормочу я, задыхаясь. Доктор Блайт быстро отходит в сторону, когда я вскакиваю с кровати и пулей лечу в туалетную комнату. Я успеваю добежать до раковины, когда из меня фонтаном вырывается рвота.

Я включаю кран и полощу рот водой, вытирая лицо мягким голубым полотенцем. Я смотрю на свое отражение в зеркале. Мое лицо бледнее обычного, пряди черных волос липнут ко лбу и щекам.

Вид у меня испуганный. Мне действительно страшно.

Ребенок может быть моим.

Я никогда не хотела быть беременной, и я, конечно, никак не предполагала сценарий, когда беременность будет моей. Мысль о том, что во мне будет жить частичка герцогини, всегда была ненавистна, но ничего другого я и представить себе не могла.

Я бережно прижимаю руку к животу.

Я не хочу быть беременной. Но если ребенок – это часть меня и Эша… как я могу его ненавидеть?

В голове полный сумбур. Меня опять тошнит.

– Вайолет?

Я вздрагиваю. Доктор Блайт стоит в дверях.

– С тобой все в порядке?

Мне удается кивнуть. Он держит в поднятой руке тест на беременность.

– Отрицательный, – печально произносит он.

Из меня будто выкачали весь воздух, и кружится голова. На этот раз доктор Блайт, кажется, угадывает мое желание.

– Я оставлю тебя ненадолго. Необходимо немедленно сообщить Ее светлости.

Я опускаюсь на плюшевый голубой коврик.

Отрицательный.

На меня накатывает приступ истерического смеха. Я прислоняюсь к стенке умывальника и смеюсь, смеюсь до колик в животе.

– Аннабель, – зову я. Мне слышно, как открывается дверь в мою спальню.

– Доброе утро. – Голос герцогини заставляет меня вздрогнуть, и в следующее мгновение она появляется в дверях.

Я вскарабкиваюсь на ноги. Она в золотистом халате, с распущенными волосами. Этот домашний вид так не вяжется с суровым выражением ее лица.

– Мне не стоило возлагать такие надежды на успех, – говорит она. Я не знаю, что сказать в ответ. Мы стоим в тишине.

– Когда мы с сестрой появились на свет, – прерывает молчание герцогиня, – мой отец сразу сказал, что я рождена для великих дел. Я была его любимицей. Всю свою жизнь он готовил меня к тому, чтобы я заняла трон – он был жесткий человек, но научил меня многому. Силе духа. Хитрости. Честолюбию. Решительности. Я обладаю всеми качествами, которыми он восхищался. И посмотри, что со мной стало. – Она грустно улыбается.

– Вы королевская особа, – хмуро отвечаю я. Какую чушь она несет. – У вас есть все. Чего вам еще желать?

Глаза герцогини вспыхивают огнем. Я едва успеваю заметить занесенную для удара руку, как боль уже пронзает щеку и глаз.

– Я стала той женщиной, какой хотел меня видеть отец, но этого мало. Ты должна еще больше постараться. Я все поставила на тебя.

Медленно я расправляю плечи и устремляю на нее взгляд, исполненный вызова. Я почти не чувствую боли. Это уже не важно. Я готова стерпеть еще тысячу пощечин герцогини. Потому что она не может причинить мне боли сильнее той, чем я уже выстрадала.

Догадываясь, что я не собираюсь отвечать, она говорит:

– Сегодня я устраиваю обед. Аннабель подготовит тебя. Будь в два пополудни в столовой.

Аннабель сосредоточенно застегивает пуговицы на моем бледно-розовом платье, чувствуя, что я не расположена к беседе.

Я покручиваю на пальце кольцо с топазом – к нему я добавила пару других и браслет. Впрочем, это излишняя предосторожность, вряд ли кто его заметит. У меня столько украшений, что уследить невозможно. И сегодня это кольцо должно быть при мне. Еще десять часов, и я приму сыворотку.

Я подхожу к столовой. Лакей кланяется мне и открывает дверь.

– Суррогат дома Озера, – объявляет он.

Гости все те же, что и на семейном ужине, разве что пожаловала графиня дома Роз вместе с «львицей». Я встаю рядом с герцогиней. Герцог тоже здесь, но, судя по его отрешенному виду, мысленно он совсем в другом месте. Гарнет у столика с бутылками, в его руке бокал с янтарной жидкостью, на лице кривая усмешка – он приветствует меня, поднимая бокал. Карнелиан стоит рядом с ним, как всегда, угрюмая.

И позади нее – он, Эш.

У меня в груди что-то ухает, как будто я пропустила ступеньку, спускаясь по лестнице. Его глаза впиваются в меня огненным взглядом, но всего на мгновение, прежде чем в них снова разливается пустота. Он сохраняет вежливую улыбку, но по тому, как напряжены его плечи, я могу догадаться, что он злится. Мои губы слегка приоткрываются, но я не могу говорить с ним здесь.

Я больше никогда не смогу с ним говорить.

Герцогиня и леди дома Стекла сокрушаются, поглядывая на меня.

– Представляю, как ты разочарована, – еле слышно говорит леди. – Но выглядит она совершенно здоровой.

– Да, доктор согласен, что нам не придется долго ждать до следующей попытки, – отвечает герцогиня.

Подходит графиня дома Роз, тяжело опираясь на трость.

– Главное – это терпение, – говорит она. – Хотя мое, признаюсь, на исходе.

Она бросает взгляд в сторону окна, где стоит «львица», одетая в черное; ее руки сцеплены за спиной, голова опущена.

– Доктор Плам опасается, что она вообще не годится. Это так неприятно. Надо, чтобы перед Аукционом все-таки производили отбраковку.

Леди дома Стекла сочувственно кивает. «Львица» не поднимает глаз, но я уверена, она слышит, что говорят о ней. Я вспоминаю девушку, которую впервые увидела в зале ожидания аукционного дома, с золотыми нитями в косах, в платье с радужными кистями, с волевым лицом. Девушку, которая хвасталась властью суррогатов на похоронах Далии и тайком глотала шампанское на королевском балу. Теперь ее плечи поникшие, она как будто сутулится, стараясь казаться невидимкой.

Дверь в столовую открывается.

– Графиня дома Камня. И суррогат, – объявляет лакей. Мое сердце подпрыгивает от радости. Рейвен! Рейвен здесь!

– Что? – злобно шипит леди дома Стекла.

– Я думала, что ты отозвала приглашение, – бормочет графиня дома Роз.

– Я так и сделала, – отвечает герцогиня.

Графиня дома Камня настолько огромна, что Рейвен и не видно из-за ее спины. На ней необъятный меховой плащ, который она скидывает с плеч и протягивает лакею.

– Пёрл, – восклицает она. – Как это любезно с твоей стороны пригласить меня.

Она бросается к герцогине с воздушными поцелуями в обе щеки.

– О, это счастье для меня, – отвечает герцогиня с ледяной улыбкой. Два лакея поспешно выставляют на стол дополнительные приборы.

Графиня дома Камня так же тепло приветствует графиню дома Роз, но едва удостаивает взглядом леди дома Стекла. Ее глаза устремлены на меня – или, вернее, на мой живот.

– Я так понимаю, все еще не везет?

– Доктор Блайт надеется, что следующая…

– Все доктора – идиоты, – фыркает графиня дома Камня. – Главное – это суррогат. – Она щелкает пальцами.

Рейвен шаркающей походкой появляется из-за спины графини. При виде ее у меня перехватывает горло. Как и «львица», она стоит, понурив голову, и непривычно длинные волосы скрывают ее лицо. Но я вижу, что она стала еще тоньше, чем была на балу Курфюрста, и ее обтягивающее платье будто нарочно подчеркивает эту худобу. Вот почему я поначалу не могу понять, откуда взялся чуть выпирающий живот.

Пока Рейвен не поглаживает его своей костлявой рукой.

Не знаю, как мне удается сдерживать рвущийся из груди крик, но я сохраняю внешнее спокойствие.

Рейвен беременна.

У меня в голове не укладывается. Даже если она забеременела сразу после Аукциона, это еще не должно быть заметно, разве не так? Прошло всего два месяца.

– Должно быть, вы очень взволнованны, – говорит леди дома Стекла.

Графиня дома Камня в упор ее не видит.

– Она забеременела с первой попытки. С первой попытки. Только представьте себе!

– Представляю, – сухо повторяет герцогиня. – Хотя, наверное, тебе стоило бы подкармливать ее время от времени.

Графиня пожимает плечами.

– Она от природы худая.

Я не могу отвести глаз от Рейвен. В считаные месяцы моей лучшей подруги не станет.

Лучше бы я этого не знала. Лучше бы Люсьен не говорил мне об этом. Я сглатываю слезы, потому что здесь нельзя плакать. Звенит колокольчик, и герцогиня радостно хлопает в ладоши.

– Прошу к столу! – приглашает она.

Я занимаю свое место рядом с герцогиней – «львица» и Рейвен тоже садятся со своими хозяйками. Я пытаюсь перехватить взгляд Рейвен, но она по-прежнему сидит с опущенной головой. Худой немощный старик садится по другую сторону от графини дома Роз, и я полагаю, что это и есть граф. Какими жалкими выглядят эти королевские мужчины рядом со своими женами. Герцог и лорд дома Стекла уже достаточно выпили – они громко смеются и похлопывают друг друга по спине. Взгляд леди дома Стекла мечется между мужем и графиней дома Камня, словно она боится, что лорд произведет плохое впечатление.

Лакеи ходят вокруг стола, наполняют бокалы вином и водой, подают закуски. Эш не смотрит на меня с тех пор, как я пришла. Гарнет опять поддразнивает Карнелиан, от чего ее лицо меняет цвет от розового до пунцового. Рейвен так и не поднимает головы. Она не притрагивается к еде. И даже не берет вилку.

Но вот она вскидывает голову, и я не могу сдержать испуганный вздох при виде моей некогда красавицы-подруги.

Ее скулы выпирают, обтянутые кожей сероватого оттенка. Она выглядит опустошенной, отсутствующей. Наши глаза встречаются, но я не вижу в них и проблеска узнавания, это просто пустой взгляд.

Как будто Рейвен уже мертва.

30

Нет. Она не может уйти из жизни.

Внезапно я осознаю, что в комнате стоит тишина. Все взгляды устремлены на меня.

Я поворачиваюсь к герцогине.

– Графиня спросила, как ты себя чувствуешь, – говорит она.

Я не уверена, о какой графине идет речь, поэтому пытаюсь придумать уклончивый ответ.

– Я чувствую себя хорошо, моя госпожа, – обращаюсь я словно ко всем присутствующим.

При звуке моего голоса Рейвен моргает и растерянно оглядывается по сторонам, будто просыпается ото сна. В ее глазах снова жизнь, и, когда она видит меня, призрачная улыбка появляется на ее бледных губах.

Меня захлестывает волной невероятного облегчения. Она все еще здесь. Рейвен все еще со мной.

Я должна спасти ее. Я не могу оставить ее здесь.

Обед проходит, как обычно, и ничем не отличается от всех скучных застолий, на которых я с трудом высиживаю. Все тот же бессмысленный треп и сплетни, ехидные комментарии, скрытые под маской вежливости. Я все пытаюсь привлечь внимание Рейвен, но она лишь изредка выныривает из своего беспамятства и снова погружается в него – ее глаза стекленеют, или она подолгу смотрит на свою тарелку, или ее вилка застывает на полпути ко рту.

Может быть, потому, что я так остро чувствую ее присутствие, или просто потому, что слишком хорошо ее знаю, но я почти чувствую ее боль, еще до того, как все начинается.

Рейвен вдруг вскрикивает и начинает задыхаться – одна ее рука скользит по животу, а другой она хватается за край скатерти. Цветные прожилки проступают сквозь ее сжатый кулак – чернильно-синие, они расползаются по столу, окрашивая белоснежную скатерть. Карнелиан визжит, а лорд дома Стекла валится со стула.

И в этот миг я уже знаю, что мне нужно делать.

– Позовите врача! – кричит кто-то. В смятении я вскакиваю, опрокидывая свой стул, делая вид, что запуталась в юбках, и падаю на пол. Уверенно и быстро я рисую в голове образ, и трещины бриллиантовой зелени расползаются по всему ковру. Дамы вопят, мужчины подпрыгивают, пытаясь перескочить через цветные полоски. Я подползаю к Рейвен и стаскиваю ее со стула.

Я снимаю с пальца кольцо Люсьена и надеваю ей на палец.

– Не снимай его. Там, под бриллиантами, застежка, – говорю я быстро. – Выпей то, что внутри, в полночь.

Рейвен моргает.

– Вайолет? – шепчет она, и из ее горла хлещет кровавая рвота.

Тяжелая рука хватает меня за шею. Одним быстрым рывком меня поднимают на ноги, и я смотрю в холодные глаза графини дома Камня.

– Отойди от нее, – говорит графиня.

– Она… она больна, – лепечу я. Кровь, теперь уже и из носа, стекает по подбородку Рейвен прямо на платье.

Графиня отшвыривает меня в сторону, как тряпичную куклу.

– Эбони! – кричит герцогиня. – Не смей и пальцем тронуть моего суррогата.

Ковер уже полностью зеленый. На мгновение в комнате воцаряется тишина. Две женщины смотрят друг на друга – хрупкость против глыбы. Но трудно сказать, кто из них выглядит более угрожающе.

– Убирайся. Вон. – Голос герцогини резкий и повелительный.

Графиня дома Камня мерзко кривит рот.

– Как пожелаешь, Пёрл. – Она хватает Рейвен за руку и поднимает ее с пола. Рейвен покорно следует за ней к двери. Кольцо Люсьена у нее на пальце.

– Что ж, – говорит герцогиня. – Думаю, обед окончен. – На обеденный стол страшно смотреть – теперь уже синяя скатерть залита вином и завалена опрокинутыми блюдами. На лицах гостей одинаковые выражения растерянности и паники. Она поворачивается к герцогу. – Дорогой, почему бы тебе не пригласить джентльменов в курительную комнату? Гарнет, ты присоединишься к ним?

Гарнет бросает на стол салфетку, которую все еще держит в руках.

– Спасибо, мама, но я бы предпочел заняться своими делами.

Взгляд герцогини становится жестким.

– Тогда займись хоть чем-то полезным. Желательно без участия горничных.

Герцог уже выводит графа и лорда за дверь. Гарнет отвешивает поклон.

– Как пожелаете, матушка.

– С тобой все в порядке? – спрашивает меня герцогиня.

– Да, моя госпожа.

– Пусть Аннабель отведет тебя на прогулку в сад. Свежий воздух пойдет тебе на пользу. – Я делаю реверанс. – Прошу, дамы, давайте перейдем в гостиную.

Когда герцогиня выходит из столовой, увлекая за собой дам, я слышу, как графиня дома Роз бормочет:

– Очень хорошая дрессировка, Пёрл.

«Львица» покидает комнату последней. Она оглядывается на меня, и на мгновение я вижу проблеск былой ярости в ее глазах. Это напоминает мне то, как она смотрела на Далию в зале ожидания – как будто завидовала.

Мне интересно, как ей живется в доме Роз. А ведь я даже не знаю ее имени.

В комнате только я, Гарнет, Карнелиан и Эш. Карнелиан все еще таращится на окровавленный ковер.

Гарнет откашливается и в своей привычной непринужденной манере объявляет:

– Хорошо, пойду поищу служанок. Увидимся за ужином.

Входят лакеи и начинают разбирать беспорядок. Карнелиан тянет Эша за рукав.

– Мы можем покататься на машине, Эш? – просит она. – Я хочу выбраться из этого дома.

Его улыбка настолько искренняя, что могла бы обмануть меня, если бы я не знала его как облупленного.

– Конечно. Я распоряжусь, чтобы подали машину.

Карнелиан берет его под руку, бросает на меня самодовольный взгляд, и они выходят за дверь, оставляя меня наедине с надеждой, что Рейвен поняла мои инструкции, и ощущением пустоты на пальце, где не хватает кольца Люсьена.

В ту ночь я не могу заснуть и просто лежу, прислушиваясь к тиканью часов на каминной полке.

Рейвен уже должна принять сыворотку. Не знаю почему, но я уверена, что она меня услышала, что она поняла. Интересно, что подумает Люсьен, когда увидит в морге ее тело, а не мое.

Я могу подождать. Каким бы ни был его план, что бы он ни думал о моем участии в свержении королевской власти, все это может подождать. Потому что я не могу допустить, чтобы Рейвен умерла. Во всяком случае такой смертью. И не в этом дворце, где над ее мозгом проделывают чудовищные эксперименты, и где она вынашивает чужого ребенка.

Может быть, в конце концов, я в чем-то такая же, как Люсьен. Хочу спасти Рейвен ценой жизни других. Как он это сделал с Азалией. Может быть, я слишком эгоистична, чтобы стать спасительницей суррогатов.

Но это уже не имеет значения. Я сделала выбор. Теперь я должна загладить свою вину.

Я скидываю одеяло, выскальзываю за дверь и спешу по темным залам дворца в сторону библиотеки.

Я быстро добегаю до восточного крыла, и на какое-то пугающее мгновение мне кажется, что чья-то тень промелькнула среди стеллажей. Я замираю, сердце учащенно бьется. Тень движется снова, и я вижу, что это просто ветер раскачивает ветки дерева за окном.

Я спускаюсь по секретному туннелю в гостиную Эша, на цыпочках подхожу к двери его спальни и тихо открываю ее. Он уже спит, прикрывая рукой лицо, его дыхание медленное и ровное.

– Эш, – шепчу я. Он бормочет что-то нечленораздельное. – Эш. – Я трясу его за руку.

– А… – Он резко вскакивает. Его волосы растрепаны, заспанные глаза растерянно моргают, оглядывая комнату. Увидев меня, он замирает. – Что ты здесь делаешь?

Я сажусь на край кровати.

– Я отдала ее Рейвен.

– Что?

– Сыворотку Люсьена. Я отдала ее Рейвен.

Кажется, до него доходит – я рассказывала ему о своей лучшей подруге.

– Суррогат графини дома Камня? Это Рейвен?

Я киваю.

Эш шумно выдыхает, как будто я ударила его под дых. Он прижимает ладони к глазам. Я жду, что он скажет хоть что-нибудь, но он молчит.

– Я не ухожу, – робко говорю я.

– Да, я уже догадался. – Он обхватывает голову руками.

– Я не могла этого допустить, Эш. Не могу позволить, чтобы она умерла здесь, если у меня есть хоть малейшая возможность спасти ее.

– Ты считаешь, что будет лучше, если ты умрешь здесь? – Эш резко вскидывает голову и сурово смотрит на меня.

– Мы не знаем, что произойдет.

– Нет, мы знаем. Мы знаем, Вайолет. Люсьен знает, о чем говорит. Он давно живет в Королевском дворце, поэтому если он сказал, что ты умрешь во время родов, так оно и будет. – Он хватает меня за плечи и встряхивает. – Ты не можешь умереть, Вайолет, разве ты этого не понимаешь?

Его пальцы впиваются в мою руку, на его лице смесь гнева и панического страха. Я нежно прижимаю ладонь к его щеке.

– Я сделала выбор, Эш, – говорю я. – Так же, как сделала выбор быть с тобой, в тот день, в концертном зале.

– Это не одно и то же, – злится он.

Я глажу его по щеке. Его кожа все еще теплая ото сна. Я уже и не думала, что смогу когда-нибудь снова прикоснуться к нему.

– Это моя жизнь. И только я решаю, как ее прожить. Не ты, не Люсьен, я сама.

Мне кажется, что он сейчас опять вспылит, но он ослабляет хватку на моих руках.

– Ты действительно невыносимо упрямая, не находишь?

Я неуверенно улыбаюсь.

– Ты сможешь простить меня за то, что я обманывала тебя?

Эш вздыхает.

– Я могу простить тебе то, что ты не рассказала мне о побеге и участии в нем Люсьена. Да, это было бы немыслимо опасно. Но как ты смогла бы позволить мне думать, что ты мертва?

Моя рука соскальзывает с его щеки и ложится на грудь. Его сердце снова бьется под моей ладонью.

– Мне очень жаль, – шепчу я.

– Я знаю. Но все равно это неправильно.

– Я согласна. – Мы долго смотрим друг другу в глаза. – Могу я остаться у тебя? – спрашиваю я, наконец. Он имеет полное право выгнать меня и больше никогда со мной не разговаривать.

По его лицу можно сказать, что он обдумывает такой вариант. Но вот он улыбается моей любимой улыбкой и качает головой.

– Клянусь, ты будешь моей смертью.

– Не смешно.

Эш берет меня за руку и откидывается на подушки, увлекая меня за собой. Я устраиваюсь у него на плече.

– Как ты думаешь, Люсьен очень рассердится? – спрашивает он. – Когда узнает, что ты отдала сыворотку кому-то другому?

Я улыбаюсь, уткнувшись ему в ключицу.

– Его, наверное, хватит удар.

– Или два. Или десять. – Эш целует мои волосы. – Что произошло сегодня в столовой?

– Ты имеешь в виду заклинания?

– Я не знаю. Это так называется? Никогда не видел ничего подобного.

Я приподнимаю голову.

– Ты не знаешь про заклинания?

Эш закатывает глаза.

– Вайолет, я ничегошеньки не знаю о суррогатах. В школе компаньонов нас учили относиться к вам как к мебели. Нам говорили, что у вас есть какие-то отклонения, и, если мы увидим что-то странное, на это не следует обращать внимания. Никому из нас и в голову не приходило рисковать своей жизнью из-за суррогата. – Его челюсть напрягается.

Я целую его впадинку за ухом.

– Ты очень храбрый, правда?

Он усмехается.

– Но не такой храбрый, как некоторые.

И вдруг раздается оглушительный грохот, сопровождаемый тяжелым топотом сапог, и дверь в спальню выбивают ногой. Я вскрикиваю, когда вламываются вооруженные ратники. Мы с Эшем прижимаемся к спинке кровати, он прикрывает меня своим телом. В голове у меня гудит, нервы натянуты как струны. Я не понимаю, что происходит. Я не могу отвести глаз от этих ружей, что целятся прямо в нас.

– Так-так-так. – Кровь леденеет в моих жилах, когда в комнату входит герцогиня. – Что у нас здесь?

Повисает долгая, томительная тишина.

– Она не виновата, – говорит Эш. – Это моя вина. Я единственный, кто…

Герцогиня взглядом обращается к ратникам. Они бросаются к Эшу, вырывают его из постели, один из них бьет его рукоятью пистолета в лицо. Кровь брызжет на бледно-голубое одеяло.

– Нет! – кричу я, когда другой ратник выдергивает из постели меня, заламывая руку за спину. Я знаю, что должна чувствовать боль, но я не чувствую ничего. Окровавленная рукоять пистолета снова крушит голову Эша, и рваная рана открывается над его глазом, заливая кровью щеку.

– Прекратите это! – Голос Карнелиан врывается в мое сознание. Она стоит позади герцогини, уставившись на Эша с таким же выражением ужаса, как и на моем лице. – Ты сказала, что не причинишь ему вреда.

Лед в моих венах тает от разливающегося в них огня. Это ее рук дело.

– Заткнись, дура, – огрызается герцогиня. – Что ты себе вообразила? В самом деле, Карнелиан, даже принося пользу, ты остаешься большим разочарованием. – Она поворачивается к ратникам, которые держат Эша. – Бросьте его в темницу.

Они тащат его безвольное тело из комнаты.

– Эш! – кричу я ему вслед. Этого не может быть. Это не может быть наяву. – Эш!

Но его уже нет.

Я все пытаюсь вырваться из железных лап ратника. Герцогиня осторожно подходит ко мне.

– Ты меня разочаровала, Вайолет.

Звук моего имени, слетевшего с ее уст, словно парализует меня. Я изумленно смотрю на нее.

– Что? – ласково произносит она. – Ты не думала, что я знаю твое имя? – Какое-то мгновение мы молча смотрим друг на друга. И тут она снова хлещет меня по лицу, наотмашь, и искры сыплются из моих глаз. – Я доверяла тебе! – визжит она. – И так ты мне за это отплатила? Ты, маленькая шлюха. – Она бьет меня снова, и я чувствую вкус крови во рту.

– Эш, – бормочу я.

– Компаньон – предатель. А ты знаешь, как расправляются с предателями в Жемчужине, нет, Вайолет? – Она наклоняется ко мне чуть ли не вплотную. В ее черных глазах полыхает огонь. – Их казнят.

Она поворачивается к ратнику.

– Отведите суррогата в ее покои и охраняйте. Перекройте все выходы. Уберите ее с глаз моих.

Она разворачивается и вылетает из комнаты. Карнелиан маячит в дверях, ее глаза широко распахнуты.

– Я не знала, – шепчет она. – Клянусь, я не знала. Она сказала, что не тронет его.

Сила возвращается ко мне, и со сдавленным воплем я вырываюсь из хватки ратника, не чувствуя боли, которая простреливает плечо. Мои мысли только об Эше, перед глазами его окровавленное лицо, и во всем этом виновата Карнелиан. Она кричит и пятится назад, когда я тянусь к ней руками, чтобы свернуть ее тощую шею.

Еще один ратник встает у меня на пути, толкает меня к стене, и весь запас воздуха с оглушительным свистом покидает мои легкие. В глазах взрываются искры, и все кружится. Двое ратников хватают меня за руки, и я уже не могу бороться с ними, а лишь судорожно глотаю воздух, но как будто подушка прижата к моему лицу и не дает дышать. Ратники тянут меня вперед; ноги у меня подкашиваются, и они волоком тащат меня из спальни, мимо Карнелиан, застывшей с белым от ужаса лицом, в залы восточного крыла.

Вдруг, к счастью, мои легкие оживают, и я заглатываю воздух, кашляя и задыхаясь в отчаянной попытке дышать.

– Эш, – хриплю я, пока они волокут меня по стеклянной галерее, куда забрела я в тот день, когда встретила его. Слезы стекают по моим щекам. Дышать уже легче, и постепенно ко мне приходит осознание происходящего.

– Эш, – все повторяю я. Она убьет его. Герцогиня убьет его.

Пальцы ратников больно впиваются мне в руки, и я спотыкаюсь, пытаясь идти в ногу с ними, но они маршируют слишком быстро.

– Эш! – кричу я в надежде, что он меня услышит, где бы ни находился.

Он должен знать, что я здесь, что я не покинула его, что я люблю его. Две заспанные служанки жмутся возле скульптурной галереи, провожая меня любопытными взглядами. Но мне все равно. Пусть хоть весь дворец проснется от моего крика.

– Эш! – кричу я снова и снова, и темные залы дворца расплываются у меня перед глазами, залитыми слезами. Когда мы подходим к моим покоям, я различаю хрупкую фигурку в белой ночной рубашке, длинные медные волосы, рассыпанные по плечам, и на какое-то мгновение, когда наши взгляды встречаются, я вижу распахнутые от ужаса глаза Аннабель, и ее губы шевелятся, как будто она хочет что-то сказать. Но ратники уже втаскивают меня в мою гостиную, подальше от нее.

Они грубо заталкивают меня в спальню и запирают дверь на ключ. Я скребу дерево ногтями, стучу кулаками, изо всех сил дергаю дверную ручку, кричу что есть мочи.

Никакого ответа, тишина.

В груди уже болит, и я сдаюсь, сползая по упрямой двери на пол, распластываясь, прижимаясь щекой к мягкому зеленому ковру.

Этого не может быть. Это страшный сон.

Я закрываю глаза.

Пожалуйста, пусть это будет не наяву.

Но это не сон. Страх разливается в моей груди жидким свинцом, затягивая в пустоту, где меня ничего не ждет, кроме страдания и муки, и, наконец, смерти, потому что мне никогда не вырваться из Жемчужины. Я умру здесь.

Не знаю, как долго я лежу на полу, проникаясь страшной мыслью о том, что все кончено. Но в какой-то миг в мое сознание просачивается неясный шум. Слабое жужжание доносится из моего туалетного столика.

Я напрягаю слух.

Аркан.

Я вскарабкиваюсь на ноги, открываю ящик столика и хватаю шкатулку с двойным дном – она вся вибрирует. Я вываливаю из нее ненавистную мишуру – жемчужные браслеты, серьги с бриллиантами, броши, кольца, рубиновые подвески, – судорожно открываю тайник и достаю аркан. Он гудит между моими пальцами.

– Люсьен? – шепчу я. – Люсьен, это ты?

Никакого ответа, ни звука, кроме гула ожившего камертона.

И вдруг раздается голос, но не Люсьена, и от изумления я едва не роняю аркан.

– Не волнуйся, – говорит Гарнет. От его обычно самоуверенного тона не осталось и следа, теперь в его голосе звучит твердая решимость. – Мы вызволим тебя отсюда.

Аркан замолкает и падает из моих рук, утопая в груде драгоценных камней, разбросанных по моему туалетному столику.

Список «говорящих» имен

Аметрин (Ametrine) – прозрачный камень фиолетово-желтого цвета

Вайолет Ластинг (Violet Lasting) – цветущая фиалка

Гарнет (Garnet) – гранат

Джинджер (Ginger) – имбирь

Иолит (Iolite) – прозрачный камень темно-синего цвета

Карнелиан Силвер (Carnelian Silver) – сердолик серебро

Кроу (Crow) – ворон

Лапис (Lapis) – лазурит

Мёрси (Mercy) – милосердие

Охра (Ochre) – охра, желтовато-коричневый цвет

Пейшенс (Patience) – кротость

Пёрл (Pearl) – перламутр

Рейвен (Raven) – ворона

Сейбл (Sable) – соболь, черный цвет

Синдер (Cinder) – зола

Скарлет (Scarlet) – ярко-красный

Фоун (Fawn) – олененок, желтовато-коричневый цвет

Хэзел (Hazel) – ореховый цвет

Черити (Charity) – благотворительность

Эбони (Ebony) – эбонитовый, цвета черного дерева

Эш (Ash) – пепел

Посвящение

Джесс, с благодарностью за всё

Благодарности

Прежде всего я выражаю благодарность моему удивительному литературному агенту, Чарли Олсену, спасибо тебе за твою неизменную поддержку, безграничный энтузиазм и за то, что ты такой же неисправимый ботаник, как и я. Мы действительно стали одной командой, рожденной в «Серых небесах». Я благодарна и Линде Блессинг, которая своим самоотверженным трудом вывела этот роман в большой мир.

Мне очень повезло, что у меня была возможность работать с Барбарой Лалики, моим замечательным первым редактором, чье понимание слова и сути обогатило книгу и наполнило ее силой, о которой я даже не мечтала. Я благодарю Карен Чаплин, которая с легкостью взяла бразды правления в свои руки – мне не терпится снова поработать с тобой над продолжением этой истории. Розмари Броснан и Алиса Миле, спасибо вам за то, что с вами я чувствовала себя как дома. Спасибо всем сотрудникам издательства HarperTeen, которые превратили этот сумасшедший процесс в огромное удовольствие – Сьюзен Кац, Кейт Джексон, Андреа Паппенхаймер; менеджерам по продаже – Сэнди Ростан и Оливии де Леон; команде рекламы – Дайане Нафтон, Кимберли Вандеуотер, Линдси Блехман, службе маркетинга. Я безмерно благодарна Барбаре Фицсиммонс и Каре Петрус, а также всей команде дизайнеров, за создание сногсшибательной обложки. Джош Вайс, редакторы Гвен Мортон, Мелинда Вейгел, Энн Хослер, спасибо вам за острый глаз и за укрощение моей любви к восклицательным знакам.

Я благодарна Джесс Верди, которой посвящаю эту книгу – что я могу сказать? Нет таких слов, чтобы выразить мое восхищение тобой. Я не могу представить написание этой книги (как и любой другой) без тебя, ты всегда в моем сердце. Ты была первой, кто услышал намек на эту идею, и на твоем плече я рыдала, когда казалось, что невозможно двигаться вперед, и это твоя поддержка заставляла меня делать следующий шаг. Нет никого, с кем мне было бы приятнее пить вино и смотреть «Дневники вампира». Мне так повезло быть твоей подругой. 1864.

Ридди Парек, Каэла Картер, Мэри Томпсон, мои замечательные друзья из литературной группы, благодарю вас за бесконечную мудрость и вдохновение во время моего последнего безумного семестра в Новой школе.

Огромное спасибо моим рецензентам Кори Хайду, Алисон Гербер и Дониэль Клэйтон за ваше время и терпение и за то, что вы, как и я, полюбили Эша.

Обращаюсь и к другим членам Новой литературной школы для детей выпуска 2012 – Сону Чарайпотре, Кевину Джойнвиллю, Эмбер Хипполайт и Джейт Мун – вы прочитали столько страниц из тех, что никогда не будут опубликованы. Тысяча благодарностей.

Джил Сантополо, потрясающий советчик, спасибо, что приняла эту историю и превратила ее в то, что оказалось достойным публикации. Без твоей помощи ни одно заклинание не смогло бы существовать.

Примечания

1

Многие имена в романе – «говорящие». См. список основных имен в конце книги.

Content

Эми Эвинг
Драгоценность

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

Список «говорящих» имен

Посвящение

Благодарности

Примечания