Печёрин Тимофей

Парад обреченных

Тимофей Печёрин

Парад обреченных

Пролог

Ночевать не дома — вряд ли добрый знак. Разве что покинуть родные стены человека заставила влюбленность или гульба. Но чаще все-таки провести ночь вдали от домашнего уюта вынуждают совсем другие обстоятельства. Куда менее приятные. Хоть зов долга, а хоть и любая из двух пакостных сестер: тюрьма или сума.

В случае с вором по имени Киф дела обстояли даже хуже. Родного угла он лишился давно — рано осиротев. И несколько лет мотался по улицам, кормясь мелкими кражами да отбиваясь от шаек таких же сироток-бродяжек. Пока некий карманник из эльвенстадской гильдии воров не приметил шустрого мальчишку. И не захотел взять его учеником.

И хотя жизнь у Кифа с той поры вроде пошла на лад, но кое-чего в ней по-прежнему не хватало. Ибо, сколь ни хотел, но не мог юный вор назвать городские катакомбы домом, а гильдию — семьей. Как не смог и до сих пор, спустя много лет.

Потому и предал собратьев по ночному ремеслу этот неприметный, похожий на крысу, человечек легко. Ни минуты не раздумывая и даже с чуточкой злорадства. Потому как обиду успел затаить едва ли не на каждого члена гильдии. Пусть даже легкую.

И более всех Кифу успел досадить не кто иной как предводитель гильдии. Старый кровопийца Манус, охочий до его, Кифа, денежек. Каковые доставались Кифу отнюдь не по щучьему веленью. И с неба в карман не падали. Хоть немного навредить этому мерзавцу Киф мечтал уже давно. А тут такой шанс подвернулся — грех было упустить!

Ну да по поводу собственной греховности Киф не переживал. Ведь настоятель Собора обещал полное прощение и отпущение. Если что и волновало Кифа после той исповеди-доноса, так разве что сохранность собственной шкуры. Которая хоть и почиталась бренной, но была ему дорога.

Киф намеревался покинуть город. Дабы не напороться ненароком на нож кого-нибудь из прихвостней Мануса. Однако не успел. И то, что до него не добрался никто из гильдии, утешало Кифа не слишком. Потому как беда пришла, откуда он ждал меньше всего.

Бывшего вора и незадачливого беглеца опознали и повязали два монаха — плотных и коренастых, почти квадратных. Причем, повязали, что обидно, в каких-то двух десятках шагов до городских ворот. Так что очередную ночь в своей жизни Кифу пришлось провести не абы где, но в подвалах под Собором. На дыбе, в камере пыток. И, разумеется, даже без единой мысли о сне.

И вот ведь злая ирония! Именно такой участи Киф желал предводителю теперь уж бывшей своей гильдии. Но тот, не иначе, опять вышел сухим из воды. Оставшись недосягаемым даже для инквизиции.

Впрочем, справедливости ради, самого страшного с новоиспеченным узником пока не произошло. Притащив Кифа в камеру пыток и вздернув на дыбе… собственно, к пыткам инквизиторы переходить не спешили. А значит, подумалось вору-ренегату, в отношении него цепные псы церковные еще не определились. Что давало хоть мизерные, но шансы покинуть казематы живым. И, что немаловажно, относительно целым.

Двух часов ожидания Кифу хватило, чтобы в душе его затеплился слабенький огонек надежды. А потом огонек этот даже полыхнул на мгновение. Когда в камеру наконец пожаловали два человека. И незадачливый вор узнал в одном из них епископа. Высокий и худощавый, в митре своей тот походил на огромную свечу.

Вторым из вошедших был низкорослый толстяк-инквизитор — брат Теодор. Но на него Киф в тот момент не обратил ни малейшего внимания. Лицом и голосом обратившись к одному лишь епископу.

— Ваше преосвященство! — плаксиво вскричал вор, — произошла страшная ошибка! Я на вашей стороне… настоятель… он обещал отпустить все грехи! Это не я должен находиться здесь! Почему?..

— Довольно, — веско молвил епископ, обрывая эту жалостливую тираду, — когда на твоей стороне Хранитель и сам Господь… то не все ли равно, чью сторону занимает какое-то городское отребье?

При этом он вскинул руку, невольно или нарочно изобразив символ веры — Длань Хранителя. И лишь когда Киф умолк, тихонько всхлипнув, перешел к разговору по существу.

— Грехи, да будет тебе известно, отпускаются на исповеди. А на исповеди следует говорить правду. Ложь же сама по себе является грехом. И тем более попытка обмануть Церковь.

Огонек надежды угас под такой отповедью, как под сильным зимним ветром. Оставив в душе Кифа лишь дым и запах гари. О вылазке людей Мануса и посланцев рыцаря-разбойника вор еще не знал. Но понемногу догадывался: что-то пошло не так.

— Само собой, здесь должен находиться не ты, — сообщил чертов толстяк-инквизитор, мерзко причмокнув, — в этой камере я надеялся поговорить… по душам с алхимиком Аль-Хашимом. Что только притворялся ученым мужем и мудрецом. А на деле впал в грех колдовства и продал душу дьяволу.

При этом брат Теодор потирал свежий синяк, примостившийся под левым глазом. Подарочек от одного из негодяев, что явились вызволять алхимика. Другие члены шайки вроде звали его Вилландом.

— Алхимик?! Аль-Хашим?! — переспросил Киф, преисполняясь искреннего возмущения, — но я же предупредил вас! Манус собирался…

— Предупредил, — передразнил его епископ, не скрывая презрения, — скорее, ты нас обманул. Утверждал, что этот твой… Манус собирался вызволять еретиков через неделю, а то и через месяц. Когда их поведут на костер. Да, именно их — нескольких человек. На деле же побег случился прошлой ночью. Непосредственно из этого места. И совершить его помогли только одному: алхимику, колдуну и еретику Аль-Хашиму.

— Проще говоря, случилось то, чего менее всего ожидали, — вторил брат Теодор, — а значит, не были готовы. А по чьей вине, догадайся сам!

Глаза инквизитора при этом гневно сверкнули. Отчего лицо на миг утратило мягко-добродушные черты. Из безобидного увальня брат Теодор превратился в того, кем и был на самом деле. В озлобленного цепного пса, готового кому угодно перегрызть горло. Если служба того потребует.

— Надеюсь, твоя тушка на костре послужит мне достаточным утешением, — подытожил инквизитор, — а заодно и уроком всем тем, кто предает Церковь и истинную веру. Или… у тебя есть другие предложения?

От его слов Кифу захотелось плакать. Чего он не делал давным-давно, еще с детских лет. А теперь не выдержал, осознав свою обреченность.

Но вот последняя фраза прозвучала неожиданно обнадеживающе. Ее, насколько помнил вор, произносил еще покойный Риган. Графский дознаватель, на которого ему не так давно довелось работать.

Собственно, другим предложением со стороны Кифа тогда было согласие сотрудничать. Предоставить свои услуги… вместо того, чтобы угодить на виселицу. Ничего иного не оставалось вору, попавшему под руку графского правосудия как таракан под подошву. Когда даже родная гильдия могла не спасти.

Что ж. Сделанный тогда выбор себя оправдал. К обоюдной выгоде и вора, и дознавателя Ригана. А в том, что в итоге дознаватель преждевременно покинул мир живых — вина исключительно его самого. Переоценил свои силы, как же иначе.

А главное, что вынес Киф из сотрудничества с Риганом — это понимание одной простой истины. Если тебя сразу не убивают, разговоры ведут и даже о чем-то спрашивают, значит видят в тебе какую ни на есть пользу. Ну а если даже обращаются насчет «других предложений», то имеется шанс и в выигрыше остаться.

Посему надежда снова затеплилась в греховной воровской душе. А мозг мучительно нащупывал хоть мелкую, но возможность оказаться полезным инквизиции.

И мозг нащупал… как только Киф вспомнил гостей Мануса. Точнее, одну гостью — подстилку так называемого «рыцаря-разбойника». Она же последний трофей Ригана. Взятый, кстати, при его, Кифа, деятельном участии.

— Предложения… есть! — выпалил в озарении вор, — я знаю, кому понадобилось освобождать алхимика. И куда… куда примерно они направятся.

— Они? — повторил епископ с какой-то неуместной флегматичностью.

— Да! Да! Да! — Киф чуть ли не содрогался от возбуждения, — люди Родрика из Тергона… прозванного еще рыцарем-разбойником. Это они спрашивали Мануса об Аль-Хашиме! Зачем-то алхимик понадобился этому Родрику.

— Интересно… а как же Черная Месса… кровь младенцев? — с сарказмом и сугубо риторически вопрошал епископ, — уж не лжешь ли ты и на сей раз?

— Да полно вам… ваше преосвященство, — Киф как будто забыл, что висит на дыбе и даже позволил себе нотки обиды в голосе, — ну, преувеличил тогда… немного. Так Манус-то ведь действительно… не ангел.

— Не ангел, — согласился епископ, — да и Родрик этот существует на самом деле. И от него, как я слышал, немало страдает торговля с севером.

— Ну-ну, — парировал брат Теодор, — а колдун Аль-Хашим удерет куда угодно. Хоть к хозяину своему — в преисподнюю. Пока мы отвлекаемся на побасенки этой двуногой крысы.

Насупившись, лицом инквизитор сделался похожим на крупного и капризного младенца. Однако его слова епископа не проняли.

— Тем не менее, проверить эту версию стоит, — безапелляционно заявил тот, — и заняться этим я поручаю именно вам.

— Да сколько ж можно?! — воскликнул брат Теодор.

Но епископ остался непоколебим.

— Не забывайтесь, инквизитор, — последовала строгая отповедь, — тем более что напрягаться в одиночку вам не придется. Возьмете столько людей, сколько пожелаете. И более того, я поговорю с графом. Пусть обеспечит вас охранной грамотой. Дабы мирские законы не путались под ногами. Если посланцы Родрика уже покинули Эльвенстад — попробуем их перехватить. Отправим почтовых голубей к барону Тергонскому. Не думаю, что этот Аль-Хашим сможет пройти мимо его людей незамеченным. Все-таки иноземцы-алхимики редко заглядывают в те края.

Затем епископ перевел взгляд на Кифа.

— Если не ошибаюсь, прежде тебе уже доводилось выслеживать людей Родрика?

— Истинно так, ваше преосвященство! — елейным голосом и с выражением лица как у голодного щенка отвечал вор.

— Значит, выследишь их и еще раз. Отправишься с братом Теодором. И… почему он еще на дыбе, инквизитор?

Вздохнув, брат Теодор с грустью покосился на дыбу и распятого на ней Кифа. После чего высунулся в коридор и окликнул пару помощников. Дабы помогли освободить узника, так нежданно оказавшегося полезным.

1. От Эльвенстада до Ларны

Способны ли мертвые видеть сны?

Не так давно подобные вопросы показались бы мне даже не бессмысленными — идиотскими. С тем же успехом можно было бы спросить, бывает ли соль сладкой или сколько молока дадут десять козлов.

Не так давно это было… и в то же время бесконечно далеко от меня нынешнего. В другом мире. И в совсем ином моем, так сказать, качестве. Был я в ту пору живым человеком, из костей и мяса. Более-менее толковым пареньком, успевшим больше года проучиться в универе, на кафедре астрономии. И, что немаловажно, не сподобился лишить жизни другого человека. Как, впрочем, и иное живое существо крупнее бабочки.

И так бы, наверное, до сих пор учился. Наверняка и до диплома мог дойти. Не тупица какой все же. Едва ли пришлось бы мне в таком случае кого-то убивать. Тем более собрата по биологическому виду. А о том, что существуют иные миры, похожие на мою Землю, я бы, может, и задумывался. На досуге. Но уж точно не стал бы забивать голову бессмыслицей вроде посмертных снов.

Если да кабы… только вот та роковая маршрутка все изменила. Я погиб, даром что не до конца. И продолжаю существовать в виде бесплотного духа. В другом мире. И на правах квартиранта в теле одного доброго человека. Охотника по имени Вилланд.

Но что удивительно, некое подобие снов оказалось доступно и в теперешнем моем состоянии. Ночами, когда сам Вилланд засыпает, расслабляюсь и я. Отчего словно воспаряю сознанием над землей.

Я вижу небо, воплощающее в себе мечту любого астронома. Несметная россыпь ярких звезд густо покрывает глубокое темное небо. И никакие помехи вроде городской иллюминации, уличных фонарей или самолетов не отвлекают от этого зрелища. Не вклиниваются в него, как вопль пьяного зрителя в оперную арию. Жаль только, что знакомых созвездий в небе другого мира не сыскать.

Когда надоедает витать под небесами, я устремляю взор к земле. Непроглядная темень средневековой ночи мешает разве что живым. Но не мне. Всматриваясь, я даже сквозь темноту способен увидеть многое. И невзирая на расстояния.

Вот я оглядываюсь на юг — и вижу стены, крыши, башни и шпили Эльвенстада. Города, из которого мы с Вилландом, а также Эдной и алхимиком Аль-Хашимом благополучно удрали еще пару дней назад. На городской стене трепещут огоньки: это стража ходит с факелами. А может, разводит костры, пытаясь защититься от холодных ночей.

Других источников света в этот поздний час в городе не увидеть. И оттого даже на фоне темной земли Эльвенстад сверху выглядит громадным чернильным пятном. Прямо как в известной присказке про черный-черный город.

Невесомый, увлекаемый силой мысли, я устремляюсь на север. Навстречу холодному блеску далеких горных вершин. Что-то сказочное видится мне в них, в сумраке ночи похожих на кристаллы сапфира.

А между северными горами и окрестностью Эльвенстада раскинулся Тергон. Полудикий, лесисто-болотистый край. Куда, собственно, мы и держали путь — втроем, а может и вчетвером. С какой стороны посмотреть…

Хоть в этом мире я сравнительно недавно, но собственное впечатление о Тергоне составить успел. Такое, что даже людское его население напоминало мне все то же болото. Тихую трясину. Нечто, застоявшееся от боязни перемен. Лишь изредка его оглашало чье-то кваканье или кряканье. Глас какого-нибудь пророка, кликуши или юродивого. А как вариант — правителя, чья воля и сила духа явно преобладали над разумом.

Еще в оном болоте охотно кормились хищники, вроде нашего знакомца Родрика. Хоть пришлые, а хоть и из местных. Благо, пищи хватает, а помех почти никаких. У здешнего барона до всяких рыцарей-разбойников, видать, руки не доходят. Что до короля или графа, то едва ли происходящим в этой глуши они хотя бы интересуются.

В общем, Тергон — идеальное место, чтобы спрятаться. В том числе… и особенно от преследования властей.

Но в эту ночь человечье болото было словно чем-то взбудоражено. По дорогам, ведущим из Эльвенстада, сновали конные патрули. Группы вооруженных всадников с горящими факелами. И хватали подвернувшихся путников, чтобы сразу же, на месте, их допросить.

Странно все это, думалось мне. Точно не к добру. Можно, конечно, утешать себя разными предположениями. Причем вполне правдоподобными. Что конники с факелами охотятся на Родрика. Или выслеживают шабаш ведьм. А может, назревает очередная междоусобица. Событие отнюдь не редкое по меркам средних веков.

Но лучше все-таки предположить худшее. И перестраховаться. Тем более, когда ты и впрямь имеешь грехи перед законом. Или не ты лично, но твои живые спутники.

С такими мыслями я был вынужден оторваться от созерцания ночного мира. И вернулся в тело Вилланда. Торопливо так вернулся, резко. Настолько, что сам охотник проснулся тоже. И даже привстал, чем привлек внимание разбойницы Эдны. Ее черед дежурить как раз выпал на этот час.

— Ты чего? — вполголоса спросила разбойница.

— Да… — Вилланд зевнул, лениво помаргивая, — все Игорь… этот.

Непохоже, чтоб пробуждение охотнику было в радость. Скорее, к моему поспешному возвращению он отнесся, как сам я когда-то к звуку будильника. Что чуть ли не каждое утро грубо и назойливо сообщал мне: пора вставать и грызть гранит науки. Радуясь, коль пока еще жив.

— Ох уж этот Игорь, — с ворчливыми нотками сказала Эдна, — да и ты хорош. Не пора ли уже привыкнуть? Всяко лучше, чем бессонницей страдать.

— Да не в том дело, — вздохнул охотник, окончательно придя в себя и внимая моему беззвучному говору, — он весточку принес: опасно нам в Тергон возвращаться. Там сейчас облавы идут. По нашу душу, наверное.

— Наверное, — разбойница хмыкнула, — и когда только успели?..

И ведь действительно, когда? В мире, где нет радио и телевидения, не говоря уж о сотовой связи, новости должны распространяться медленно. Может, и впрямь не про нашу честь суета?.. Но Вилланд одной фразой похоронил даже эту слабую надежду.

— Так птичек могли из Эльвенстада прислать, — на лету сообразил он, — голубей… ну или воронов. Птички летают быстро. Да и барон со своими людьми может быть расторопным. Если письмо, принесенное птичками, окажется достаточно убедительным.

— Ну… может быть, — согласилась Эдна, — только вам ли с Игорем бояться какого-то патруля. Забыл, как на пару раскатали защитников каравана?

И Вилланд не забыл, и я о том вроде помнил. Однако и про ахиллесову пяту свою тоже отнюдь не запамятовал. Стоит кому-то из наших противников заподозрить колдовство или происки нечистой силы — и вскоре я оказываюсь вне игры. Связанный молитвой по рукам и ногам.

И охотник мой окажется тогда в одиночестве против численно превосходящего противника. Рисковать же приютившим меня телом как-то не хотелось бы. Как не пожелал рисковать собою и сам Вилланд.

— Я ведь говорил уже: Игорь ненадежен, — напомнил он, будучи осведомленным насчет моей слабости, — мечом не достать, но стоит кому-то хотя бы Длань на себя возложить… и все. Он становится не полезнее обычного мертвеца.

Разговор, даром что негромкий, разбудил третьего участника нашего похода. А может, и четвертого. Покашливая, приподнялся с пыльного покрывала Аль-Хашим. И зачем-то уставился недовольной физиономией на догорающий костер.

— Что-нибудь случилось, о, дети тревоги? — поинтересовался он тихим грустным голосом.

— Может случиться, — с готовностью отвечал ему Вилланд, — если… в общем, лучше б нам не торопиться в Тергон.

— Неужели? — в тоне алхимика проскользнуло хоть немного, но радости, — да прольются все ручьи к вашим ногам, о, храбрый Вилланд и прекрасная Эдна!

Спасение спасением, но вот идею бегства в тергонскую глушь он воспринял без энтузиазма. Потому как с надеждами на обогащение на старости лет Аль-Хашиму следовало распрощаться. Довольствуясь жизнью в болотном замке рыцаря-разбойника. Да в услужении у его шайки. А по сути — на правах боевого трофея.

Но таковы уж суровые законы средневековья. Не может быть свободным тот, кто неспособен себя защитить. Да к тому же лучшего убежища для обвиняемого в колдовстве чужеземца пока было не сыскать. И даже придумать некогда. Другой город — столь же большой, как Эльвенстад? Так Церковь достанет везде.

Потому и воодушевила алхимика эта новость. Что спасители-де передумали. И планы по его сокрытию среди болот, в руинах старого замка, отменяются. Но как ни жаль было спутникам разрушать чужие надежды, но взаимопонимание при совместных действиях все-таки важнее. Так что Вилланд поспешил внести ясность:

— До границы с Тергоном — дня два пути. Или три. И если сунемся прежде, чем барон угомонится, нас могут повязать. Найдут повод. Даже если мы ни при чем.

— Повод! Да один дознаватель чего стоит, — вторила Эдна, припомнив свое спасение от виселицы.

— Хоть дознаватель, а хоть и иноземец-иноверец, — продолжал охотник, — или знакомство с тем же Родриком. Поэтому я предлагаю отсидеться где-нибудь… с недельку.

«Еще можно в обход пойти, — осторожно предложил я, — патрули-то у южной границы шныряют».

Но вот уверен в том не был. Ни в последнем утверждении, ни, тем более, в возможности легкого обхода патрулируемой зоны. Ибо знания мои в географии Фьеркронена пока оставляли желать лучшего.

Впрочем, идею Вилланда насчет «отсидеться» тоже не приняли безоговорочно.

— Отсидеться? Да еще с недельку? — со скепсисом парировала Эдна, — а ты часом ничего не забыл? Ну, что из Эльвенстада тоже могут погоню послать? Если уже не послали. Да и где схорониться-то?..

— Вот! Думаю, — с некоторой резкостью отвечал охотник и зачем-то хлопнул себя ладонью по лбу, — вспомнить пытаюсь… Ах, да! Тут неподалеку поселок есть… этих, Вольных Рудокопов. Ларна, называется.

— Неподалеку? — переспросил насторожившийся Аль-Хашим. Вероятно, дорога радовала его даже меньше, чем перспектива до конца жизни прозябать в болоте.

— Ну, денек-то пройти придется, — пояснил Вилланд, — может, чуть побольше. Главное, что ни барону ни графу Ларна вроде как неподвластна. Вольные Рудокопы даже с королем через договор общаются. Старый такой договор. И весьма вольготный — для них.

* * *

К сожалению, кое о чем охотник забыл.

Да, Ларна действительно пользовалась своим промежуточным положением. Располагаясь у горной цепи, разделявшей графство Эльвен и Королевские земли. И успешно лавировала между обоими соседями — кого-то из них поощряя данью, а кому-то банально мстя. Прекращением поставок столь нужной цивилизации железной руды, например. Или, наоборот: поставками оной сопернику неугодного сюзерена.

Тем самым Вольные Рудокопы обеспечивали себе защиту от короля… силами графа Эльвенского. Или от того же графа — силами короля. Так что взяться за кнут и силой решить вопрос владения рудниками не осмелился ни тот, ни другой. Во всяком случае, ни разу за последние два века. И уж тем более ни король ни граф не интересовались внутренним жизненным укладом Ларны.

Вот только эльвенстадские беглецы имели несчастье перейти дорогу не графу и не королю. Но Церкви. Чьи иерархи плевать хотели с колоколен Собора на какие-то уложения и договоренности промеж мирян. Пусть даже мирян коронованных. Ведь Хранитель, от имени которого действовала Церковь, почитался выше всех титулов и голубых кровей.

Погоню снарядили уже на следующий день после допроса Кифа. В авральном темпе — в течение нескольких часов. Обошлось без заминки даже при получении охранной грамоты от графа. Интерес, правда, у его сиятельства имелся свой. От налетов Родрика на караваны несла убытки в том числе казна Эльвена. Поимка же людей рыцаря-разбойника давала шанс отыскать и его самого.

Так почему бы не загрести жар чужими руками? Тем более руками Церкви. Раз обстоятельства сложились так замечательно. И коль инквизиция в лепешку готова расшибиться ради поимки одного, хоть и донельзя злостного, еретика.

Разумеется, в путь брат Теодор да бывший вор и несостоявшийся узник Киф отправились не вдвоем. В помощь инквизитору и дабы стеречь ненадежного союзника, было отряжено шесть монахов. Вооруженных. Более чем достаточно, чтобы сладить с парой противников. Сколь бы умелыми в бою те ни были. И как бы плохо ни сказывался монастырский образ жизни на боевых навыках.

А вот Аль-Хашима брат Теодор в качестве боевой единицы даже не рассматривал. Уже убедившись, что немощный старик-алхимик по большому счету неопасен.

Возможно, новоиспеченный отряд мог настичь трех беглецов достаточно быстро. Однако за поспешными сборами пришли первые трудности. Для начала выяснилось, что брат Теодор не умеет держаться в седле. Так что для его перемещения пришлось задействовать повозку. И тем самым немало замедлить погоню.

К тому же нельзя было забывать о возможных уловках со стороны беглецов. Не простачки же они. И вряд ли пойдут в направлении Тергона напрямик. Открыто вышагивая по тракту, словно законопослушные путешественники. Наверняка алхимик и его спутники примутся петлять. Могут свернуть на узкие побочные тропки. А то и вовсе вроде бы отклониться от выбранного пути.

И вот как раз для их выслеживания брату Теодору сотоварищи был придан вор Киф. Тем же самым он, кстати, занимался, работая на дознавателя Ригана. Только вот на сей раз возникла проблема доверия… точнее, недоверия по отношению к такому союзнику. Ведь если Киф пойдет впереди погони, высматривая и вынюхивая Вилланда, Эдну и Аль-Хашима — то кто в таком случае присмотрит за самим Кифом? Не то, чего доброго, сбежит. Все-таки нет им ворам, доверия.

Впрочем, хотя бы последняя из проблем более-менее благополучно разрешилась. Посовещавшись на первом же привале, святые братья решили просто взять с Кифа клятву. Что он ни сам удрать не попытается, ни подгадить всему отряду.

Поклялся бывший вор охотно. На старом потрепанном экземпляре «Откровения», который постоянно таскал с собой один из монахов. Да возложение Длани совершил — как полагается. А от себя еще добавил: «зря вы волнуетесь. Все равно бежать мне некуда. Среди воров-то я… хе-хе, отступник. Так что разговор со мной будет короткий. Чирк по горлу ножиком, и прости-прощай. Только и остается теперь, что в монахи постричься…»

Над последним обещанием брат Теодор лишь усмехнулся про себя. Но, справедливости ради, клятву Киф не нарушил. И с обязанностями своими справлялся мастерски.

Первым делом он обнаружил невдалеке от обочины тракта остатки костра — относительно свежие. А рядом примятую траву… примятую вроде тремя телами. И кости глухаря. Причем костей оказалось столько, что стало ясно: всю немаленькую птицу съели за один ужин. А это многовато для одного человека. Зато для двух-трех в самый раз.

«Хм, похоже один из них охотник, — рассуждал Киф, осматривая место стоянки, — самое то занятие для тергонца! Особенно если ты разбойник из леса. Ведь налеты бывают и неудачными. А жрать хочется всегда».

Еще на траве обнаружилась прядь светлых волос. Такие же волосы были у подстилки Родрика, иждивением Кифа угодившей в руки графского правосудия. Тот же цвет… и не шибко длинные, что среди женщин редкость. С другой стороны, мало ли во Фьеркронене светловолосых людей?

Так что все находки эти могли оказаться совпадением, не более. И потому, доложившись патрону-инквизитору, вор продолжил свои изыскания. Для чего наведался в пару окрестных трактиров и в деревушку.

В первом из этих трактиров Кифа постигла неудача. Даром, что располагался он немного севернее найденной стоянки. То есть вроде бы на предполагаемом пути Аль-Хашима и подручных рыцаря-разбойника.

Однако ни вор, ни инквизитор не отчаивались. Предположив, что беглецы решили сделать зигзаг, дабы запутать погоню. И предположение в некоторой степени оправдалось. В еще одном придорожном заведении, к востоку от стоянки и впрямь останавливались старик-чужестранец да коротко стриженая женщина. А с ними еще темноволосый бородатый детина в буро-зеленом охотничьем костюме. Его Киф тоже видел в гостях у Мануса.

О столь нужных ему постояльцах вор узнал у жившей при трактире девчонки. Предварительно поощрив ее словоохотливость медяком. Благо, большего этой приживале-сироте и не требовалось. Сама-то она привыкла исполнять мелкие поручения хозяев трактира разве что за кормежку.

В означенном заведении трое беглецов надолго не задержались. Скоротали ночь и покинули его примерно за сутки до визита Кифа. Видели их и в ближайшей деревне.

Сомнений не осталось: Аль-Хашим и его спутники сошли с тракта, ведущего в Тергон. И теперь движутся на восток. Чтоб схорониться во владениях короля, а то и в самом Краутхолле. Что едва ли можно счесть разумным.

Ну или, как вариант беглецы задумали остановиться где-нибудь на полпути и отсидеться. И через некоторое время вернуться на прежний путь.

Недолго Кифу и брату Теодору пришлось размышлять и над тем, где именно беглецы захотят переждать открытую на них охоту. В рудничном поселке Ларна. Ибо не имелось более подходящего места вдоль дороги, на которую свернули посланцы Родрика.

С одной стороны Ларна не была маленькой деревушкой. Где все жители вместе пуд соли съесть успели, и каждый у остальных на виду. В силу чего пришельцы издалека замечаются сразу же. А уж спрятаться в деревне у них вряд ли бы получилось.

Другая же сторона медали — это относительная свобода, которой пользовался поселок Вольных Рудокопов. Ни дать ни взять, государство в государстве. Едва ли там заинтересуются прегрешениями чужаков перед короной. Главное, чтоб иной чужак самой в Ларне не набедокурил.

«Но ведь, наверное, это очень закрытая община, — робко предположил, пробуя возражать, брат Теодор, — наверняка негостеприимная».

Чем вызвал смешки как у Кифа, так и у одного из монахов.

«Можешь мне поверить, брат, — пояснил монах, — я сам родом из Ларны, знаю, о чем говорю. Народ там простой: плюет на все эдикты, указы, титулы и проповеди. А по-настоящему верит лишь в звонкую монету. Есть у тебя деньги — значит, будет и еда, и ночлег».

Крыть мнение уроженца вольного поселка инквизитору было нечем. Так что по окончании привала отряд двинулся к Ларне.

* * *

Не будет лишним, наверное, сказать еще кое-что об этом поселке. Располагалась Ларна в почти круглом ущелье. Из которого во внешний мир, на восток и на запад вело лишь по одной дороге. Причем ни широкими, ни идеально ровными эти дороги отнюдь не являлись.

Близлежащие горы и скалы отбрасывали немалую тень. Поэтому даже летом в полдень на долю жителей поселка приходилось совсем немного солнечного света. И за это непривычный глаз какого-нибудь чужака мог счесть Ларну местом холодным и мрачным. Хуже кладбища.

В склонах ущелья зияло несколько рукотворных проемов — входов в рудники. От них вились многочисленные тропки к каменным домам под черепичными крышами. Сообразно форме ущелья, размещались дома по окружностям… или, скорее, вдоль спирали.

А еще в Ларне наличествовало свое «сердце», расположенное чуть ли не в самом центре ущелья. Причем досталась эта роль отнюдь не мрачноватому массивному зданию Управы, словно выточенному из цельного камня. И уж точно не маленькой церквушке с прохудившейся крышей.

Нет: средоточием общественной жизни в поселке считалась таверна. С характерным названием «Кирка и лопата». Соответствующие инструменты как раз изображались на вывеске у входа.

Заведение это служило одновременно постоялым двором для приезжих, а также смесью кабака и трапезной для всех. И именно сюда первым делом направились Эдна, Вилланд и Аль-Хашим. Как только добрались до Ларны и мало-мальски осмотрелись.

Хотя вечер еще не наступил, недостатка в посетителях «Кирка и лопата» не испытывала. Способствовали тому особенности горняцкого труда. Когда рабочая смена не ограничена световым днем. Зато по окончании ее выпадает выходной. Провести который труженики рудника вправе по собственному усмотрению. Хоть семье внимание уделив, хоть навестив друзей. Ну или просто предавшись заслуженному безделью.

Однако большинство, как видно, предпочитало всем видам отдыха посиделки в таверне.

С порога приметив стойку, а за нею держателя таверны, Эдна направилась к нему — договориться насчет комнаты. Одной на всех, по соображениям экономии… и безопасности, кстати, тоже. Ведь в случае какой неприятности оборонять одно помещение будет легче.

— Эх! Жаль, что ты не умеешь золото создавать, — тем не менее посетовала разбойница. Адресуя эти слова увязавшемуся за ней Аль-Хашиму.

— Увы, о, мечтательная юница с золотым сердцем, — отвечал на это алхимик с виноватой улыбкой, — создать сие доступно лишь Всевышнему. И не нам, простым смертным, пытаться превзойти Его.

А Вилланд тем временем уже озирался в поисках свободного стола в трапезной. Ну или хотя бы места за столом.

— Зацени-ка его, — между делом проговорил охотник, рукой указывая на одного из посетителей.

Обращался он при этом к Игорю — неприкаянной душе, подселившейся в его тело. Однако говорил вслух, забыв про осторожность. И, вполне ожидаемо, слова эти услышал один из ларнцев. Что как раз проходил мимо.

— Что бы ты понимал, птичка залетная, — буркнул тот, нарочно задевая Вилланда плечом, — посмотрел бы я на тебя… если б твою жену ведьма сглазила.

Выяснять отношения с местным жителем охотник не стал — предпочел промолчать. Не то, чего доброго, на трех гостей добрая половина поселка ополчится. Однако посетителя, столь удачно примеченного, из виду выпускать не стал. Не забыв про вторую цель своего пути.

Речь шла о том, чтобы найти для Игоря новое тело. Причем непременно живое. Однако занятое столь слабой душой, чтоб изгнать ее не составило труда.

Узнать человека со слабой душой, если верить Аль-Хашиму, было проще простого. Человек этот явно не цепляется за жизнь. Но напротив, приближает ее конец всеми доступными способами. Начиная от горького беспробудного пьянства и заканчивая попытками вскрыть вены либо затянуть петлю на шее.

И надо сказать, что посетитель таверны, на которого указал Вилланд, действительно производил такое впечатление. Вены резать он, правда, не спешил. Зато пиво поглощал без меры, в одиночестве сидя за одним из столов.

«Да, похоже, именно об этом говорил Аль-Хашим, — согласился голос в голове охотника, — тем более, не старый он еще, этот мужик. А травит организм алкоголем… мое будущее тело! Надо бы его остановить…»

Слова «организм» и «алкоголь» Вилланд, разумеется, не понял. Зато уловил общий смысл. Что одинокий пьяница и горюн себя-де травит. А вот с последней фразой решительно не согласился.

И хотя он подсел за тот же стол, напротив печального одиночки… однако не за тем, чтобы остановить. Но, напротив, довести беднягу до нужного состояния. Вроде того, в котором пребывал сам незадолго до знакомства с Игорем. И тем самым облегчить духу-квартиранту переселение. Совместив заодно приятное с полезным.

— Приятного дня, — обратился Вилланд к соседу по столу и для приветствия протянул руку, — смотрю, частенько тут бываешь. Меня, кстати, Вилландом кличут.

Насчет «частенько» охотник говорил не иначе как наобум. Справедливо подозревая, что если человек принимается даже не пьянствовать, но спиваться, то не должен делать в этом самоубийственном занятии длительных перерывов.

— Ивар, — коротко бросил сосед по столу, поднимая на Вилланда помутневший взгляд. Но вот на рукопожатие так и не ответил. И вообще воодушевления от знакомства не выказал.

Зато и сам охотник, и невидимый бесплотный Игорь смогли получше присмотреться к этому бедолаге. Человеком Ивар оказался относительно молодым — не больше тридцати лет отроду. И, возможно, в былые времена слыл даже симпатичным. Пока не распухло и не покраснело от пьянства его лицо. И не покрылось морщинами, ранними, но уже глубокими.

— Эй, красавица! — гаркнул Вилланд на всю трапезную, — по кружке пива мне и моему новому другу.

Обращался он к рослой дородной служанке. Обладательнице косматых и сальных волос, давно не стираного передника и, вероятней всего, уязвленного самолюбия. Впрочем, в заведении для горняков только с подобной внешностью и можно было спокойно работать. Не опасаясь домогательств со стороны пьяных мужланов.

Если для кого служанка и впрямь могла сойти за красавицу, то налакаться они перед этим должны были до полного одеревенения. Когда рукой-ногой пошевелить трудно. А хотя бы десяток шагов до уборной вообще тянут на подвиг.

Так или иначе, но немудреный комплимент Вилланда, оброненный как бы невзначай, подействовал. Служанка, ранее стоявшая, привалившись к стойке, оживилась. И медленно, как бы нехотя, подойдя к одной из огромных бочек, открутила краник. Темная пенная жидкость потекла из него, наполняя одну за другой две кружки.

Затем с этими кружками в руках служанка подошла к Вилланду и Ивару. И поставила перед ними на стол.

— Ты не думай, — развязным тоном, но с доверительными нотками обратился охотник к новому знакомцу, — я тебя не осуждаю… понимаю все.

Словно в подтверждение этих слов он схватил свою кружку. Чтоб залпом влить в себя половину ее содержимого. После чего рыгнул и продолжил беседу:

— Мне ж и самому порой напиться хочется. Веришь, нет? От жизни такой. Как посмотришь вокруг…

И осекся на полуслове. Ибо, судя по безразличному взгляду, брошенному Иваром в ответ, высмотренное Вилландом вокруг не очень-то его интересовало. И поняв, что так он вряд ли произведет нужное впечатление, охотник решил прибегнуть к вранью. Врал он, кстати, умеючи. Во всяком случае, сообразно моменту.

— Так нет, еще мало… еще и дома все кувырком! Колдун проклятый… Я ж откуда знал, что он колдун? Вот скажи… у них что, на лбу написано: «я колдун, не смей меня трогать, а то порчу наведу»? Нет ведь…

— А мозги человеку на что? — холодно и сухо возразил Ивар, — на то как раз, чтоб таких ошибок не совершать. От которых… близкие твои страдают. Пошевелил бы мозгами вовремя — глядишь, все б в порядке было.

После этой отповеди он схватился за кружку — далеко не первую со времени прихода в таверну. И, припав к ней, принялся поглощать пенный хмельной напиток.

Судя по тону, слова охотника у его соседа по столу не вызвали ни капли сочувствия. А глаза смотрели даже с враждебностью. Словно Ивар хотел сказать: «а не пошел бы ты отсюда, трепло».

Впрочем, после равнодушного молчания даже такую реакцию можно было назвать достижением. Тем паче, Вилланд был не из тех, кто пасует перед равнодушием или недовольством собеседника. Продавая добычу с очередной охоты, общаясь с торговцами, он научился упорству. А также худо-бедно заговаривать зубы. Да и врать был приучен. Особенно при встречах с собратьями по ремеслу.

— Чес-слово, — стыдливым тоном молвил охотник, — тот колдун… он ведь как обычный человек выглядел. Как ты, я. Ну, просто дядька такой… средних лет. И одет был как простой горожанин — не бедный, но и не сказать, что богатый. И вот когда такой типчик… хм, это… с тобой в карты играть садится. А ты видишь, как он мухлюет. И что же? Как такому в морду не заехать?

— И что потом? Он проклял тебя? — оторвавшись от опустевшей кружки, второй раз снизошел до разговора Ивар.

— Да ладно бы меня! Он же, тварь, на дочери моей отыгрался. Знаешь, какая у меня дочь была? Не знаешь… откуда тебе. Хорошенькая… стройненькая такая. Кучерявая… Милашка такая росла. Кому на зависть, а мне в радость. Уже кто-то и влюбиться в нее успел… наверняка. Как без этого. А этот ублюдок… из-за него у моей девочки за ночь горб вырос! Знал бы ты, как она кричала, плакала. И в конце концов возьми да утопись в пруду. Красавица… эй! Еще нам по кружке!

— Сам виноват, — сказал как отрезал собеседник Вилланда, — нечего по любому поводу в морду давать. На хороших людей порчу и сглаз не наводят. И на близких их…

— Хороших людей, — передразнил охотник с почти искренней досадой, — а кто это у нас тут… из хороших людей? Уж не ты ли?

Ивар в ответ сокрушенно покачал головой.

— Если бы, — кажется, его наконец проняло, — так я ведь еще глупее оказался. Как-то в Ларну старуха пожаловала. Сразу видать, что ведьма — не то что колдун твой. Горбатая такая, низенькая… и нос крючковатый. И чего ей именно в наш дом приспичило постучать?.. Да ночью еще…

— Так ночь — самое время для всякой нечисти, — осторожно предположил Вилланд, но собеседник будто не услышал. Ибо не говорить желал, но выговориться.

— Дайте, говорит, хлеба… налейте водички. А я едва после смены вернулся… устал как собака. Вдобавок, Нара… ну, жена моя ребенка ждала. Ну, осерчал я тогда… а может, испугался. Обругал ту старую уродину… последними словами. А та в ответ: «ну и не видать счастья тебе да тем, кого ты любишь…»

На какое-то время история прервалась: принесли новую порцию пива. И по своему обыкновению Ивар присосался к кружке. Не отрываясь, пока та не опустеет.

— И что же потом? — в нетерпении осведомился Вилланд. Сам он отпивал из своей кружки маленькими осторожными глотками. С перерывом в несколько секунд.

— Что-что… суп с котом, — срифмовал, отвлекаясь от выпивки, его собеседник, — сперва у Нары выкидыш случился. Через неделю. Потом она распухла вся, пятнами красными покрылась. Потом еще и язвами. Смотреть страшно! И запах, запах, черт побери! Как у тухлого мяса. Я с ней не то что спать… да в одной комнате даже не мог находиться. Хорошо, дом у нас большой. Нашел, где запереть.

На последних словах Ивар зажмурился — глаза защипало. И, рывком поднявшись над столом он воскликнул аж навзрыд:

— Это все я виноват! Что я за дерьмо-человек! Нет мне прощения!

Чуть ли не все посетители таверны обернулись в его сторону. А Ивар уже снова плюхнулся на стул — добро, хоть не мимо. Приподняв одну из кружек и перевернув, он нашел ее пустой. После чего поставил на стол, да так неловко, что кружка опрокинулась на бок.

— Всего два дня назад, — пробормотал Ивар, обхватив лицо руками, — сперва она есть перестала… а к вечеру… она… она…

И затрясся от тихого рыдания.

— Красавица, — Вилланд не нашел ничего лучше, кроме как снова окликнуть служанку, — еще нам… того же самого.

Однако раньше очередной пары кружек к их с Иваром столу подоспела Эдна. Успевшая уладить вопрос с ночлегом.

— А, Вилланд, вот ты где, — молвила она ворчливо, — обыскалась тебя в этом сборище. И… что это ты делаешь? Договорились ведь: деньги беречь. А не на выпивку тратить.

— Много ты понимаешь, женщина, — отозвался охотник, уже начавший хмелеть, — нам… для дела надо. Поняла? Я… если надо, какую-нибудь зверюшку еще подстрелю. Продам — и будут у нас еще деньги.

— Это… э, Вилланд, — Ивар худо-бедно успокоился и обратился к соседу по столу, зачем-то тряся указующим перстом, — зря ты с ней так… грубо. Любить надо женщин. Любить… внимание уделять… пока они с нам-ми. Да!

«Я, пожалуй, приму здесь сторону Эдны, — прозвучал в голове охотника голос Игоря, — в том смысле, что попойку пора заканчивать. Для вас обоих. Включая этого парня. А то мне в пьяного забулдыгу тоже вселяться не тянет».

— Как хочешь, — вслух, причем не так уж тихо, отвечал ему Вилланд, — я просто помочь хотел. А раз помощь больше не требуется — валяй. Произноси свое заклинание… если не забыл. И оставь наконец мое несчастное тело.

* * *

Нет, не забыл я того заклинания, благодаря которому, собственно, и смог удрать в этот мир. А теперь вот, если верить Аль-Хашиму, сумею обрести новую оболочку. Мне-то она всяко нужнее, чем этому нытику и пьянице. Да вдобавок, подкаблучнику… судя по всему.

И потому, когда Вилланд сказал «валяй…», я медленно с расстановкой проговорил магическую фразу. И одновременно вперился в лицо Ивара глазами моего охотника. Пока еще моего.

Мгновение… и я больше не видел перед собой трапезной «Кирки и лопаты», стола и сидящего напротив Ивара. Как, впрочем, и Вилланда с Эдной. Вообще ничего не мог разглядеть, провалившись в густую, тягучую черноту. А вернее, влип в нее, как муха в банку с медом.

Хотя нет… сравнение с медом выглядело слишком оптимистичным. Вкус у черноты оказался горький, точно у яда. И какое-то шестое чувство подсказывало мне, что яд этот может быть опасен даже для бесплотного меня.

Еще чернота душила. И стягивалась вокруг меня, не давая пошевелиться. Ловушка? Неужели целый и вроде живой человек мог оказаться ловушкой? Западней для беспечных призраков вроде меня. Но зачем?..

Вслед за этими измышленьями, бессмысленными и мимолетными, мой мозг разродился-таки кое-чем полезным. Вспомнилась сказка, читанная в далеком детстве. Про двух лягушек, попавших в крынку с молоком. Ну, когда одна из них покорилась судьбе и утонула, а вторая барахталась-барахталась, да и взбила из молока масло. В коем утонуть, разумеется, уже не могла. Так сказать, сама спаслась и мир вокруг себя хоть в ничтожной мере, но изменила.

Движимый этим воспоминанием, я тоже хотел было побарахтаться. Расшевелить, так сказать, черноту. Но увы: держала она меня крепко. Даже шевельнуться оказалось трудно. Коротко ругнувшись, я напомнил себе, что не всякую мудрость, позаимствованную из фольклора, стоит воспринимать буквально.

А тогда — что? Правильно, решение должно быть сообразно проблеме. А какое самое эффективное средство против темноты? Правильный ответ: хотя бы слабенький источник света.

Недолго билась моя голова над вопросом, где этот источник взять. В свое время я смог одним лишь подсознанием сотворить интерьеры старинного дома внутри Кристалла Душ. Силы воображения хватило, чтобы обзавестись маркером. Дабы рисовать на полу старинного дома магическую фигуру. Факел же или свечка — предмет едва ли сложнее маркера.

Стоило лишь вообразить что-то горящее и яркое, сосредоточиться на данном образе — и готово. Факел вспыхнул в моей правой руке… да даже обжог ее маленько. А уже во вторую очередь высветил кусок пространства, заполненного тягучей темной массой. «Темной карамелью», как назвал я ее невзначай.

Прозвище определило и впечатление от этой, пленившей меня, гадости. Выглядела она отталкивающе, раздражала своей навязчивостью. Но уже нисколечко не пугала.

Я хотел осмотреться, пошарив рукой с факелом в пространстве. И то ли случайно, но может, интуитивно задел горящим концом «темную карамель».

Та вспыхнула не хуже сухой травы в знойный день. Не вся, конечно, сразу. Однако разрасталось пламя ежесекундно. И очень скоро густая чернота обратилась в море огня. А уж каким жутким запахом наполнилось окружающее пространство! Куда рядом с ними густому духу «карамели»…

Съежившись от ужаса, задыхаясь, я сумел-таки разглядеть просвет в огненной стене. И устремился туда… прорываясь через остатки «карамели».

Черная масса за моей спиной корчилась в огне, стремительно усыхая. И рассыпалась пеплом. Оседая, пепел покрывал… стены, деревянный стол с тремя стульями, кровать в углу, люльку-зыбку — пустую. Печь. Заурядную обстановку обычной комнаты. Обычной, разумеется, для домов этого мира и эпохи.

Только вот двери в той комнате не было. Зато имелось окно — с двумя ставнями, одна из которых оказалась приоткрытой. Через нее в помещение проникал тусклый свет.

Кашляя и отмахиваясь от пепла, заполнившего воздух, я ринулся к окну. Чтобы настежь распахнуть его и, щурясь от хлынувшего света… миг спустя снова оказаться в таверне. В качестве бесплотного духа.

Пока я безуспешно пытался переселиться в новое тело, Ивар успел сверзиться со стула. Однако уже поднимался и взирал теперь на мир каким-то иным взглядом. Неожиданно прояснившимся, протрезвевшим. Если приглядеться, можно было даже заметить искорки в глазах моего несостоявшегося носителя. Отсветы пожара, очищавшего его душу.

Нетрудно было заметить и иные перемены во внешности Ивара. Плечи, прежде опавшие и ссутуленные, теперь расправились. И оттого казались шире. Перестала клониться голова. А лицо, взамен хмельной горечи, выражало теперь… недоумение.

С недоумением Ивар озирался, то натыкаясь взглядом на пивные кружки на столе перед собой, то косясь на давешнего собутыльника — Вилланда. Как и на его спутницу.

С недоумением… стремительно переходящим в недовольство.

— Ох ты! Да какой же сегодня день?! — растерянным тоном вопрошал Ивар. Причем после «ох ты» вклинилось непечатное выражение.

Еще одно подобное выражение последовало за вопросом.

— Как я мог… меня же, наверное, из бригады поперли. А деньги… осталось ли хоть что-то? Или все пропил… о, Хранитель!

И он принялся судорожно рыться по карманам. А затем встряхнул изрядно похудевший кошель.

— Уф! Вроде кое-что есть, — заключил Ивар с облегчением, — значит, не пропаду. Надеюсь, снова возьмут… хоть туда же, а хоть и к другому мастеру. Не калека ведь, не доходяга. Да и молодой еще…

Он говорил, ни к кому конкретно не обращаясь. Кроме разве что себя. И голосом пользовался, я думаю, исключительно от избытка чувств. Не задумываясь о том, слышит его кто-то или нет.

Однако заметив терпеливо сидевшего Вилланда и стоявшую рядом Эдну, Ивар удостоил несколькими фразами и их тоже.

— Простите, люди добрые. Мне… просто выговориться надо было. И вроде полегчало. А то чуть совсем в скотину не превратился.

— Я ж говорил, что тебя не осуждаю, — с благодушием подвыпившего человека отвечал Вилланд, — понимаю потому что. Любимая жена все-таки…

— Жена! — бросил Ивар с неожиданно циничной небрежностью, — да мало ли баб на свете. Я ж еще не старый! И в монахи, вроде, не собирался.

С этими словами он, выйдя из-за стола, направился было к выходу. Ну а я, уже вынужденный признать поражение, собирался вернуться в тело Вилланда.

Но хотеть, знаете ли, не вредно. Или, как говаривал один мой однокурсник, «как ни вспомнишь про хорошего человека — так и выплывет оно». Вестимо что он имел в виду: ту субстанцию, которая принципиально не тонет.

Внезапно дверь таверны отворилась, и на порог один за другим прошествовало аж семеро монахов. Во главе со старым знакомцем: круглолицым инквизитором-колобком из подвалов Собора.

Следом за монахами легкой, почти бесшумной, походкой в трапезную пожаловал еще один знакомец. Причем даже менее приятный, чем инквизитор. Вор по имени Киф, к коему имелись счеты и у моего охотника, и у Эдны. Да и не только у них.

— Она здесь! Вон она! — возопил Киф, цепким взглядом приметив среди посетителей Эдну, — любимая шлюшка рыцаря-разбойника!

И простер в сторону разбойницы руку.

Эдна тоже его заметила — бывшего прислужника у графского дознавателя. И рука женщины инстинктивно потянулась к ножнам то ли с легким мечом, то ли со шпагой. Трофеем, полученным от встречи с тем же дознавателем.

— Как здорово! — молвил колобок, хлопнув в ладоши, — на ловца, как говорится, и зверь бежит. Прекрасная работа, Киф. Тем более что рядом с этой… разбойницей я вижу того вахлака, что осквернил своим присутствием Собор. И поднял руку на святого брата.

Теперь уже и черед Вилланда настал вспомнить об оружии. Об охотничьем кинжале, например.

— Дорогой малопочтенный вахлак, — проговорил инквизитор с торжественностью официального лица на каком-нибудь юбилее, — помнится, я говорил, что забуду о нашей встрече. Так вот… люди предполагают, а Хранитель располагает. И мой долг перед Ним не позволил мне выполнить то обещание. Взять этих двоих!

На последней фразе, обращенной уже к монахам, колобок возвысил голос. Сразу четверо его подручных, держа наготове шипастые дубинки, направились в сторону Вилланда и Эдны. Те, конечно, тоже ни страха ни покорности не выказали. В их руках уже сверкали извлеченные из ножен лезвия. Только вот, когда враг превосходит тебя числом, шансов на победу много не бывает.

И самое обидное, что помочь своим живым спутникам я ничем не мог. Уже в шаговой близости к святым братьям я чувствовал слабость, даже столбенел. Замирал, не в силах отвести взгляда от здешнего символа веры. Фигурки в виде растопыренной пятерни, что висела на шее каждого из монахов.

Или все-таки?.. Что если стулом в этих бравых молодчиков запустить. Но хватит ли силенок? Стулья-то в средневековье делались массивные, прочные. А если смогу — то насколько это поможет?

Пока я раздумывал, намечающую схватку остановил сам инквизитор-колобок. Как это ни странно.

— Стоять! Подождите! — выкрикнул он, и четверка монахов послушно замерла на полпути, — а где же алхимик? Мне нужен прежде всего он.

Аль-Хашима, вероятно, Эдна оставила в уже снятой комнате. О чем инквизитор, вероятно догадывался.

— Я и к вам обращаюсь, тергонское отребье, — под последним колобок подразумевал Эдну и Вилланда, — если скажете, куда дели старого еретика и колдуна, мы разойдемся с миром. В конце концов… разбойники тоже люди. А за грехи ваши вам все равно воздастся на том свете. Так что лучше обойдемся без крови на этом!

На серенькой физиономии Кифа я заметил что-то вроде досады. Не иначе, он успел лично возненавидеть то ли Эдну, то ли Вилланда. А может их обоих. Надеялся поквитаться с ними руками инквизиции. А тут такой внезапный поворот.

Честно говоря, ни нянчиться с Аль-Хашимом, ни, тем более, подставляться из-за него под удар я смысла не видел. Потому как узнал от алхимика все, что мне было нужно. И теперь этот старикан далеко не ангельского характера сделался для меня бесполезным. Так что, коль хочется инквизитору, то пускай забирает.

Такое мнение на сей счет было у меня. Мертвого… точнее, бесплотного, а значит и бессердечного, существа. Только вот спутники мои покамест были живы. И потому придерживались другой точки зрения.

— Нетушки, — с вызовом молвил Вилланд, поигрывая кинжалом, — без Аль-Хашима я не уйду. Обещал ведь… привести его в безопасное место.

— Присоединяюсь, — грубовато, с нотками крайнего недружелюбия, вторила ему Эдна, — зря что ли спасали? У Родрика насчет алхимика свой интерес. Не то стал бы он и меня отправлять, и Мануса тревожить.

— Что ж, — едва ли не с грустью подытожил инквизитор-колобок, — у вас был шанс. Но вы сделали свой выбор.

А затем обратился к спутникам-монахам.

— Обыщите это заведение, — скомандовал он, — хоть переверните все кверху дном. Но алхимика приведите.

И монахи уже готовы были броситься исполнять приказ. Но тут из-за стойки вышел и направился им навстречу хозяин таверны.

— Ну уж нет! — на ходу рявкнул он так, что подручные инквизитора замерли в нерешительности, — ты что себе позволяешь, хряк в рясе? Какое к хрену «обыщите»? Это моя таверна, ты понял? И никто здесь никого обыскивать не будет. Пока я не разрешу.

— Похоже, это ты кое-чего не понимаешь, — в ответ процедил колобок, презрительно оттопырив мясистую губу, — я здесь представляю его сиятельство графа Эльвенского. Но особливо — волю Святой Церкви и Хранителя нашего, Господом посланного. Мог бы показать грамоту… но не уверен, что такие как ты умеют читать.

— Да можешь подтереться своей грамотой! — прямо в лицо ему бросил держатель таверны, — Ларна — поселение вольное. У нас свои законы. И один из них: гостей в обиду не даем. И еще один… в чужом доме либо уважай хозяина, либо проваливай. Я к тому, что проваливал бы ты со своей сворой.

Монахи вскинули дубинки, готовясь покарать хозяина «Кирки и лопаты» за дерзость. Однако одновременно оживились посетители. Не менее двух десятков человек уже вылезали из-за столов или готовились вылезти. И на монахов смотрели недобро и решительно. Целая толпа здоровых мужиков, разогретых выпивкой — подраться они были не прочь. Лишь повод дай.

— Что ж, — трезво оценил шансы своего отряда инквизитор-колобок, — Хранитель терпел и нам велел. Так что мы потерпим, ничего страшного. Подождем снаружи. Рано или поздно твоим… гостям придется покинуть этот притон. Монеты-то имеют свойство заканчиваться. А деваться некуда.

Затем, причмокнув, он как бы невзначай добавил:

— Как, кстати, и тебе, крикливый мой. А то, чего доброго, окажется, что в подвале у тебя поселился… дьявол. И нашептывает тебе, наущает обманывать легковерных посетителей. Цену завышать, выпивки не доливать, кормежку из тухлятины готовить. А между делом еще и грубить служителям Господа.

Вдоволь высказавшись, колобок развернулся и зашагал к выходу. Другие монахи, а также вор Киф устремились следом. И я был на сто процентов уверен, что вся эта нечестная компания так и встанет лагерем чуть ли не у входа в таверну. И будет терпеливо, день за днем, ждать. Покуда Вилланд, Эдна, но особенно Аль-Хашим не будут вынуждены покинуть «Кирку и лопату».

Хотелось помочь им… нет, скорее, подгадить назойливым преследователям. Но как? Отвесить кому-нибудь невидимого пинка, огреть чем-нибудь? Уже сомнительно. А уже от вселения моего монахи были защищены.

Монахи! Но не Киф. Вычленив это слабое звено из рядов противника, я решил ударить по нему всеми доступными способами. Перво-наперво, когда замыкающий шествие вор ступил на крыльцо, я со всей силы толкнул его в спину. Как когда-то, в своем родном мире, криминального бонзу по прозвищу Жорж.

Результат вышел, конечно, не такой же. Ибо четырем ступенькам крыльца все же было далеко до лестницы в особняке Жоржа. Да и Киф, этот дрищ, намного уступал убиенному мной криминальному авторитету в комплекции. Тот-то был человеком-горой… точнее сказать, горой мяса.

Так что максимум, чего я добился первой своей атакой — Киф потерял равновесие и свалился на землю. Да обзавелся при этом наверняка хотя бы одним синяком.

С вором вместе повалился и ближайший, шедший впереди него, монах. Причем здоровый, падла! И хотя ни смертельным ни даже чреватым переломом падение с крыльца не стало и для него, однако и я останавливаться не собирался.

При падении, может всего на миг, но Киф утратил контроль над собой. Чем я успешно воспользовался, произнеся заклинание. И вторгся в его бренную оболочку.

Впечатление, я скажу, не из приятных. Во-первых, от близости к символам здешней веры. А чужое тело от них вовсе не защищало. По крайней мере, не до конца. А во-вторых, внутренний, так сказать, мир прожженного вора напоминал не то свинарник, не то мусорный бак изнутри. Покидал я его через маленькое окошко с решетчатым люком. И покидал с облегчением.

А прежде успел кое-что. Во-первых, обнаружить под одеянием Кифа нож. И вонзить его руками вора в повергнутого мною… а может, и им монаха. Прямо в шею, ближе к основанию черепа. Чтоб не оставить вообще никаких шансов на выживание.

Шея у монаха оказалась могучей, можно сказать бычьей. Да и ткань рясы была достаточно толстой, чтобы задержать легкое лезвие. Но не остановить! А когда монах взревел в агонии, захлебываясь кровью, я уже подскочил на ноги. И с ножом ринулся на второго монаха.

Ему я успел разве что оцарапать руку, сжимавшую дубинку. Не так уж мало, все равно ущерб для боеспособности. Но и не столь много, как того мне хотелось. Потому что в следующее мгновение сразу два монаха атаковали меня со спины. Обрушив дубинки на мою несчастную голову.

Хотя нет, не на мою — Кифа. Я же поспешил покинуть его обреченное тело. После чего насладился несколькими мгновениями, когда монахи дружно принялись пинать неверного союзника. Остановил их инквизитор-колобок, оказавшийся отнюдь не глупым.

— Да оставьте вы… хватит, — велел он строго, — не понимаете что ли? Наверняка тут без дьявола не обошлось.

И сопроводил свои слова движением, которое лично мне напомнило набившую оскомину «зигу» из моего мира. Приложил ладонь с растопыренными пальцами сперва к сердцу, потом ко лбу.

Я же поспешил убраться восвояси. То есть в трапезную «Кирки и лопаты». А еще точнее — в тело Вилланда. Сразу почувствовавшего мое возвращение.

Дела, кстати, у моих спутников складывались не лучшим образом.

— Поймите, ничего личного, — словно оправдывался перед ними хозяин таверны, — но вам придется отсюда уйти. За одну ночь у вас уплачено, так что я согласен подождать до утра. Но не более. И ни за какие деньги. Все-таки инквизиция — не лучшие соседи для моего заведения.

Вилланд и Эдна слушали его молча. И с изрядно помрачневшими лицами.

Но откуда не ждали, приходит не только беда. Как оказалось — спасение тоже! К хозяину таверны и его нежеланным постояльцам подошел Ивар.

— Этот человек помог мне, — заявил он, становясь рядом с Вилландом, — помог облегчить душу… просто чудо сотворил. Не то я бы так и гнил здесь заживо. Пивом захлебываясь.

— Ну и? — непонимающе вопрошал хозяин, уперев руки в бока.

— Покажи им потайной ход, Дэр. Я же знаю, видел. Да и не только я. Покажи, ну чего тебе стоит. Так они и из таверны уйдут — и в лапы монахов не угодят.

— Ладно, — держатель таверны вздохнул, — будет вам ход. Идемте за мной, в подвал. Хотя стоп… сперва третьего с собой прихватите. Ну, с вами ведь еще старик был.

С Вилландом они остались ждать. В то время как Эдна отправилась в снятую комнату за Аль-Хашимом.

— Деньги за ночлег я вам не верну, — не мог не внести ясность в этом вопросе хозяин, — считайте это платой за раскрытие одной из тайн этого места. Как и вообще главного секрета Ларны.

— Жизнь дороже, — пожал плечами охотник.

2. Подземная дорога

Со времен основания поселка Вольных Рудокопов его жители не только глубоко вгрызлись в породу близлежащих гор. Они и землю под самой Ларной успели изрыть не хуже матерых кротов.

И вот теперь под поселком вились и петляли многочисленные туннели, коридоры, ходы и лазы. Целый лабиринт. Конечно же, в большинстве своем эти подземные тропинки уходили в горы. Там они соединялись со штольнями рудников, плавно в них перетекая. И отчасти облегчали транспортировку руды.

Однако имелось под Ларной и несколько туннелей, что уходили еще дальше. Тянулись под горами, пронизывая их — и выводили в чужие земли. Эти-то туннели считались для поселка чем-то вроде последнего козыря. Давая надежду на спасение даже при самом безнадежном раскладе.

Благодаря им Ларна пережила не одну осаду. Окруженный скалами, поселок совершенно не нуждался в крепостной стене. А пару относительно узких проходов во внешний мир оборонять было проще простого. Однако любую оборону можно было сломить измором. Сломили бы, наверное, и Вольных Рудокопов… если б не подземные дороги. По ним то из Эльвена, то из Остенвинда или Королевских земель порой проходили целые караваны с провизией. Чтобы вернуться обратно с грузом железной руды.

Так уж устроен мир: когда у тебя есть враг, то и друзья вскорости сыщутся. Будучи врагами твоего врага.

Еще, если верить одной легенде, подземный лабиринт позволил Ларне пережить нашествие кочевников, прозванных «степными шакалами». О том, чтобы принять бой с ордой кочевников, не могло быть и речи. Те смахнули бы немногочисленных защитников поселка, глазом не моргнув. В крайнем случае могли бы завалить трупами.

Однако явившись в ущелье, «шакалы» застали в нем покинутые дома, из которых было вынесено все мало-мальски ценное. И брошенные рудники, в которых никто не работал.

Кочевники не знали, что жители Ларны заблаговременно укрылись в подземельях под поселком. Прихватив с собой деньги, вещи и запас еды. Поэтому, овладев очередным поселением на своем пути, кочевники так и не смогли отвести душу в полной мере. Нечего там было им грабить, некого насиловать и убивать.

Ограничились тем, что сожгли половину домов. Каменные, они, кстати, разгорались с неохотой. А уже на следующий день орда потекла дальше, вглубь Фьеркронена. Чтобы в течение нескольких лет частично погибнуть, частично рассеяться в чужой земле. Превратившись в мирных землепашцев и скотоводов.

Не один век минул с той поры. И сильные соседи убедились, что пытаться покорить, поработить Вольных Рудокопов — занятие безнадежное. Торговать-то выгоднее оказалось.

Так что мало-помалу значимость подземных дорог и убежищ померкла и в глазах самих ларнцев. Сделавшись чем-то вроде памятника героям давней войны. Ну или пророчества о Конце Света. Которое, конечно, пугает кого-то, а кому-то вселяет надежду. Но исполнение оного слишком удалено по времени от дня сегодняшнего. Так что принимать его близко к сердцу ни к чему. Несерьезно как-то.

Тем не менее, о тайных ходах под Ларной помнили. Так, на всякий пожарный. И память эта теперь пригодилась. В деле помощи хоть не самим жителям поселка, но вызывающим сочувствие чужакам.

Возможно, Эдна, Вилланд и Аль-Хашим были не первыми и не последними, кому удалось уйти от преследования благодаря ларнским туннелям. Не исключено даже, что Вольные Рудокопы за определенную плату помогали удирать и скрываться беглым преступникам. Что считались таковыми для короля, графа, их вассалов. Но уж никак не для жителей поселка, живущего по своим законам.

Вернемся однако к трем беглецам, коих за порогом таверны ждали посланцы инквизиции. Аль-Хашим, как оказалось, успел задремать, притомившись с дороги. И потому необходимость снова отправляться в путь его, мягко говоря, не обрадовала. Даром, что иного способа оторваться от погони не было.

«Эх, — не удержался от ворчания алхимик, узнав, что инквизиция не забыла о нем и едва не достала, — будь тут необходимые условия и ингредиенты… я бы мог сварить Зелье Невидимости. Или Зелье Неуязвимости… будь у меня нужные ингредиенты. И тогда…»

Что тогда — ни сам Аль-Хашим толком не объяснил, ни спутники его не поинтересовались. Ведь что толку мечтать о заведомо недоступном? Труд алхимика сложен. Не зря же ему в свое время понадобилась целая лаборатория. Отдельное помещение, причем немаленькое, куча сосудов и материалов. К тому же ингредиенты, коими грезил старик, наверняка встречались редко и были жутко дороги. Не то бы все кому не лень могли по доступной цене стать хоть невидимыми, хоть неуязвимыми. Пускай и на ограниченное время.

«За нас не волнуйтесь, — зачем-то напутствовал Вилланда и его спутников Ивар, — ту шайку в рясах мы отсюда выкинем. Всей Ларной. Если под ногами путаться будут. А то на кой ляд нам такие гости? Хлеб разделить с нами брезгуют, угрожают».

Голос его звучал по-боевому бодро, уверенно и даже как-то весело. Глаза блестели. А от былой горечи и безысходности не осталось следа.

Попрощавшись с Иваром, трое беглецов в сопровождении хозяина «Кирки и лопаты» направились первым делом в подвал. Ну или в погреб, а может, подпол. Просторное, с каменными стенами и деревянными подпорками, помещение. Где наверняка было бы темно, не возьми держатель таверны с собой свечу.

В прохладе подвала-погреба-подпола хранились мясные туши, окорока и сыры. Здесь же стояли, выстроенные в ряд, как воины на параде, бочки вина и пива. Из темной глубины, из дальних углов подземного хранилища доносился легкий шорох, перемежаемый сердитым писком.

— Крысы? — вся подобралась, прислушиваясь к этим звукам, Эдна, — а может, мыши…

— На самом деле попадаются и те и другие, — не преминул сообщить хозяин таверны, — гнусные твари, что и говорить. То сырную голову обкусают… хоть выбрасывай. То бочку прогрызут, и прощай сколько-то вина или пива. А могут просто нагадить где-нибудь. Какашки у них хоть и мелкие, но кремом для пирожных от этого все равно не становятся.

Слова сии разбойницу отнюдь не утешили. Даже передернуло от них бедную. Содрогнувшись от очередного шороха-писка, Эдна почему-то предпочла держаться поближе к Вилланду. А тот заметил. И не преминул подколоть неожиданно боязливую спутницу.

— Только не говори, что такая бой-баба испугалась маленького мышонка, — хмыкнул охотник, обернувшись к ней, — в Тергоне-то, небось, даже с медведем встречаться доводилось. Да что там… вспомни, со сколькими людьми пришлось помахаться. Человек-то, порой, еще и поопасней медведя бывает.

— Человек, медведь, — беззлобно проворчала в ответ Эдна, — вот их-то и вправду бояться ни к чему. Они либо есть поблизости — либо нет. Либо нападают, либо идут себе мимо. Сразу увидишь, не ошибешься. А от этих мышей не знаешь, чего ждать.

— Ага, — попробовал сыронизировать Вилланд, — вдруг сожрут. Горло перегрызут…

— Между прочим, — присоединился к беседе и Аль-Хашим, — в какой-то стране, что даже дальше отсюда, чем моя родина… так там мышь считается священным животным.

— Скажи еще, что их не ловят и не травят, — сам того не желая, алхимик Эдну чуток развеселил, — а кошек… ха-ха, сжигают на кострах за святотатство. Как у нас еретиков.

— Эх, в этой стране тоже было время, что кошек сжигали, — вспомнил старик-алхимик, — считали их то ли подручными колдунов, а то и воплощениями дьявола. И что же? Быстро передумали, как только от мышей да крыс житья не стало. А еще… я только сейчас вспомнил: мертвая мышь — одна из ключевых составляющих в приготовлении Зелья Невидимости.

Так, за разговором, процессия миновала вереницу бочек и остановилась перед глухой стеной.

— Пришли… почти, — сообщил хозяин таверны, — на всякий случай: тот туннель ведет на восток. В личные владения его величества. Может, даже столицу увидите. Хотя, мне кажется, ничего там особенного. Та же Ларна… только очень большая, шумная и тесная.

С этими словами он подошел к стене. И, приговаривая «так, вспомнить бы еще», принялся шевелить свободной рукой некоторые камни из кладки. На какие-то держатель «Кирки и лопаты» нажимал. Другие, напротив, тянул на себя.

Завершилось это действо тем, что стена задрожала. А затем приличный ее кусок отошел в сторону — на манер двери. Подземелье с другой ее стороны дыхнуло сыростью и затхлостью. А еще холодом, даже большим, чем царил в подвале-погребе-подполе.

Ну и, наконец хозяин зажег от свечи один из факелов. После чего протянул его Вилланду. И не удержался от прощального совета:

— Главное, идите прямо… вернее, вдоль. И никуда не сворачивайте. И поосторожнее. Возможно, в тех подземельях можно найти кое-какие сокровища. Однако раз их до сих пор не нашли — значит, есть веская на то причина. Не жадничайте, в общем.

И уже после этого трое беглецов медленным опасливым шагом прошли в открывшийся проем.

* * *

Поначалу туннель не сильно отличался по интерьеру от подвала под таверной «Кирка и лопата». Те же стены, выложенные камнем. Тот же сводчатый потолок — достаточно высокий, чтобы затеряться в темноте. И тот же пол из основательно утрамбованной земли.

Разве что никто не шуршал и не пищал в темноте. Вероятно, для грызунов туннель был гораздо менее привлекательным местом для жизни, чем подвал. В последнем хоть было, чем поживиться.

Так подземелье выглядело первые несколько метров, не больше. Затем постепенно стены сделались земляными. Куски каменной кладки на них еще попадались, но с каждым нашим шагом все реже. Потолок понемногу клонился книзу. Так что с какого-то момента Эдне и Вилланду пришлось пригибать голову. Потом, правда, необходимость в этом отпала. Но все равно потолок висел достаточно низко, чтоб его можно было при желании достать рукой.

Временами сверху свешивались корни деревьев. Бывавшие порой весьма длинными и толстыми. И оттого непоколебимыми. Тогда нам оставалось либо пригибаться, либо вовсе обходить их стороной.

Земля под ногами тоже не отличалась постоянством. Твердая как камень и ухабистая — она могла через пару шагов сделаться вязкой. Да почище тергонских трясин. Недолго и влипнуть. Хотя влип бы, конечно, не лично я, а тело, которое довелось мне делить с охотником Вилландом. Но все равно, приятного мало.

Еще временами туннель сужался. Настолько, что мы… вернее, мои живые спутники, могли пройти через него лишь поодиночке. Или даже боком — и больше никак. А ведь по подвалу таверны все трое шли почти рядом. Да и в проем за каменной дверью вступили без малейших стеснений.

Так, мало-помалу мы провели в пути час. А то и все два. В тесноте, влажной духоте и мраке, лишь чуточку нарушаемом светом факела в руке Вилланда. Над головами тянулся каменисто-земляной свод. И ощущенье было — словно он давил всей толщей земли, под которой мы проходили.

Туннель не был прямым. Однако никакие извивы или повороты не сбивали нас с пути. От избранного направления мы если и отклонялись, то незначительно. А главное — ненадолго. Отростки же туннеля, невесть куда уводящие, мы игнорировали. Да только, как оказалось, до поры до времени.

Проблема заключалась в том, что долго идти без продыху никто не в силах. Во всяком случае, ни одно существо из плоти и крови. А спутники мои даже толком не успели передохнуть по прибытии в Ларну. И вот теперь им со мною выпала новая дорога. До столицы или около того. Преодолевать ее, наверное, под землей всяко легче, чем через горы, соседствующие с вольным поселком. Но все равно путь не делался оттого короче.

И первым выказал недовольство Аль-Хашим. Как самый старый из честной компании. А значит и наименее приспособленный к бремени затянувшегося бегства.

— Не пора ли устроить привал, о, дети спешки и друзья суеты? — вежливо, но с видимой досадой вопрошал он.

— Оно бы, конечно, не помешало, — отвечал Вилланд с ноткой ворчливости, — да только где? Места, чтоб хотя бы присесть, маловато. Опять же костер разжечь не из чего. Хотя бы корни найти какие…

Поскольку чувства у обоих нас общие, я знал: мой охотник и сам был не прочь передохнуть. Хоть и не был дряхлым, как Аль-Хашим. Хоть и не успел сильно захмелеть в компании Ивара, а силы не были беспредельными и у него. И они почти совсем оставили Вилланда.

— Костры здесь лучше не жечь, — со знанием дела сообщила Эдна, — и так воздуху маловато. Но вот… хотя бы перекусить я и сама не откажусь. Ну и присесть… а лучше прилечь ненадолго. А то ноги отваливаются.

Но увы и еще раз увы. Условий для привала действительно пока не было. Поэтому мы прошли еще немного. Может, минут пятнадцать. Пока не наткнулись на то, что лично я совсем не ожидал здесь увидеть: дверь.

Была дверь широкой, массивной и металлической. Причем проржаветь успела чуть ли не насквозь. В таком состоянии ей, наверное, хватило бы единственного пинка посильнее, чтобы рассыпаться. И тем не менее, изрядно покосившись, дверь еще висела хотя бы на единственной петле. Из последних сил держась за свое шаткое существование.

Само собой, на серьезную преграду она уже не тянула. Даже если не учитывать, что встретила нас эта дверь приоткрытой. Почти половина проема зияла черной пустотой. А ведь сам проем был широк. Так что хотя бы боком протиснуться внутрь мог даже такой здоровяк, как Вилланд.

Проделан был проем, кстати, не в земляной толще, но в камне. В большом куске каменной стены. Сам камень был не в пример тому, что обычно красуется в постройках этого мира. Куда там! Тесанный до идеально ровных плит, в подземной темноте он мог показаться даже монолитом.

Впрочем, при более близком рассмотрении то тут, то там на стене виднелись многочисленные щербины. Метки времени. А сам проем был обрамлен рельефными рисунками. Маленькие и стертые до нечеткости, до конца они все-таки не исчезли. Отдельные фигурки я даже смог узнать. Птичку, длинноусого жука… и то ли извивающуюся змею, то ли земляного червя. На последнюю ассоциацию меня навело окружающее подземелье.

— Какая-то комната, — предположил Вилланд, осторожно подходя к проему и поднося к нему факел, — попробуем тут и остановиться.

— А… может, не стоит? — с таким, казалось бы, неожиданным вопросом обратился к нему я.

— Чего это вдруг? — с недовольством студента, вдруг получившего повестку из военкомата, парировал охотник.

И ведь действительно — «чего»? А с того, что стоило ему приблизиться к древней двери, как с другой ее стороны до меня донеслись какие-то шепотки. Тихие, торопливые и невнятные, они тем не менее были именно человеческой речью. И не чем-то иным. А на контрасте с окружающей тишиной прозвучали резко, словно выстрел. Вот поэтому…

— Там кто-то есть, — пояснил я, — люди… чей-то шепот. Разве сам не слышишь?

— Ха! Игорь! — Вилланд усмехнулся, — это я сегодня выпил, а не ты. Причем не столько, чтоб Белую Даму привечать.

— Ты о чем? — окликнула его, не поняв этих слов, Эдна.

— Да Игорь мой пугает почем зря, — отвечал охотник с досадой, — говорит, кто-то там за дверью разговаривает. Шепчется. И из-за этого, видите ли, лучше туда не заходить.

— Вот уж правда глупость, — сказала на это разбойница, — во-первых я тоже ничего не слышу. А во-вторых… ну даже если кто там засел. Мы-то сами — что? Тоже не деревянным башмаком кашу черпаем. Пусть лучше эти… которые внутри, сами нас боятся.

В общем, мое скромное мнение живыми спутниками было безапелляционно проигнорировано. Когда ты сделан из мяса, никакие аргументы не пересилят жизненно важных инстинктов. И стремление к отдыху — один из таковых.

Первым в найденную комнату прошел Вилланд. С факелом в одной руке и кинжалом наготове в другой. Я прямо внутренне сжался, когда он переступал порог. И таинственный шепот зазвучал еще громче. Превратившись в торопливое бормотание с шипеньем напополам. Но по-прежнему неразборчивое.

Пятно света от горящего факела поползло по стене. И тогда из темноты проступали рельефные рисунки — сохранившиеся куда лучше, чем их собратья у проема. И бывшие гораздо сложнее. Теперь я мог полюбоваться сценками из жизни древних людей. Иные из которых, вроде, на людей походили не вполне. У кого-то хвост, у кого-то крылья… ну или голова, как у зверя.

Время от времени пятно света натыкалось на каменные… столы? Нет, куда больше они походили на огромные ящики, рядами стоявшие в комнате. С ними соседствовали кувшины — формы хоть изящной, но красотой давно не блещущие.

А вот живых людей в помещении не обнаружилось. Ибо, как я уже догадывался, им вообще-то здесь быть не полагалось. Потому что…

— Так это ж… гробы! — воскликнула шедшая за Вилландом Эдна, очевидно имея в виду каменные ящики, — о, Хранитель!

— Саркофаги, — поправил, словно расставляя точки над i, Аль-Хашим, — а это гробница. Там, откуда я родом, до сих пор так хоронят знатных людей. Не пойму только, откуда такая же гробница взялась во Фьеркронене.

Тем временем шепот стал до того громким, что я даже различал отдельные слова и фразы. «Кто-то здесь… один из нас… я чувствую его…». А воздух наполнился каким-то вязким и липким холодом.

«Он будет наш… один из нас… среди нас… еще один…»

Из-под каменных крышек саркофагов пошел… нет, потек дым. До того густой и молочно-белый, что я мог разглядеть его даже в темноте. Но к сожалению, только я. Мои живые спутники даже бровью не повели. Разве что Аль-Хашим высказал мало-мальски здравую мысль.

— Не советую задерживаться здесь… надолго, о, поборники любопытства, — проговорил старик мрачно, — хоть я и сам устал… но предпочел бы стереть стопы в кровь, но отойти от подобного места подальше.

Эх! Жаль только, что Вилланд и Эдна даже не думали внимать его словам.

— Да полноте! — с раздражением бросил охотник. И сугубо для проформы осенил себя здешним священным жестом. Ладонь к сердцу — ладонь ко лбу.

— Мы и не собираемся надолго, — словно поспешила успокоить алхимика Эдна, — посидим, перекусим. Не думаю, что… ха-ха, хозяин гробницы будет возражать. К тому же здесь, наверное, есть сокровища. Что тоже лишними не будут.

Тем временем дым обернулся огромными призрачными руками с тонкими длинными пальцами. Со всех сторон они потянулись к моему охотнику… нет, ко мне. Священный жест, сделанный Вилландом, заставил руки-щупальца разве что отступить. Немножко сдать назад. Да и то на считанные мгновения.

«Наш-наш… будешь наш…» — оглушающим свистом звучало под сводами гробницы. Словно клубок змей бесновался, побеспокоенный внезапным вторжением.

Потом призрачные руки сомкнулись — прямо у горла Вилланда. И окружающий мир померк, скрывшись за клокочущей белой пеленой. Следом пришел совсем уж нестерпимый холод… который я мог почувствовать не иначе как через тело охотника. А это значило, что встревоженные духи гробницы добрались-таки и до него. Так сказать, за компанию.

Свист и шипение сменились стройным хором множества голосов — столь прекрасных, что даже звезды мировой оперы могли позавидовать. Звучал хор торжественно, завораживающе. Даром что ни слова разобрать я не мог.

Когда бурлящая белизна рассеялась, резко умолкло и чарующее пение. А вид, что предстал перед моими глазами, оказался на диво знакомым. Да еще как!

Я стоял посреди коридора университетской общаги. Той самой, где имел несчастье обитать в последний месяц своей короткой жизни. Другой вопрос, что выглядела общага, мягко говоря, непривычно.

Прежде всего, в ней царила абсолютная тишина — о каковой студент вроде меня даже ночью смеет только мечтать. Никто не бубнил, не орал, не пел песни, бренча на гитаре. Не слыхать было бормотания телевизора или радиоприемника в чьей-нибудь комнате. Нигде не вибрировали работающие холодильники. И даже всегдашний шум с улиц и пролегавшей поблизости трассы досюда больше не доносился.

Пройдя по коридору десяток-другой шагов и осмотревшись, я заметил и другие странности. Электричество оказалось отключенным. Ни один из выключателей не сработал. А тусклый свет проникал только сквозь оконные стекла. Вблизи те оказались чрезмерно помутневшими и грязными даже по меркам обиталища студентов-раздолбаев.

Двери в комнаты были либо наглухо заперты, либо частично сорваны с петель. В первом случае я мог стучать хоть до посинения — никто не открывал и не отзывался. Однако и за сорванными дверями не обнаружилось ни души. Предметы мебели в этих комнатах были перевернуты, опрокинуты или изувечены до полной непригодности. А раскиданные в беспорядке вещи часто соседствовали с серовато-бурым песком. Целыми кучами песка, занесенными, вероятно, через окна. Последние в таких случаях оказывались заваленными почти полностью.

Лифт, разумеется, не работал. В раскрытом проеме чернела пустая шахта… и еще что-то. Заглянув в эту шахту всего на несколько секунд, я судорожно и резко отпрянул. Так кстати вспомнив афоризм Ницше насчет бездны, которая вглядывается в тебя.

Не зная, куда деваться, я вышел на лестницу. И направился было вниз: к выходу из этого малоприятного места. Однако пройти смог всего один пролет. После чего остановился. Сделать еще хотя бы шаг мне не хватило духу.

А виной тому оказались… тени. Целая толпа теней, вернее, темных безликих людских силуэтов. Они оккупировали каждую ступеньку. И стояли, как солдаты в почетном карауле. Словно в ожидании… и я даже знал, кого именно они ждали.

«Ты наш-ш-ш…» — прошелестело в неподвижном воздухе.

Я бросился назад, точнее наверх. На тот этаж, где теней-силуэтов не было. Что делало его, по крайней мере, меньшим из зол.

«Ну уж нет, обломитесь, ребятки, — лихорадочно соображал я на бегу, — думаете, я не знаю, в чем прикол? То дом старинный и заброшенный, то общага. Но у меня один ответ на все ваши заморочки!»

Один ответ — вестимо какой! В каждом из концов коридора общаги располагалось по большому окну. К одному из них я и подбежал. Чтоб затем с трудом вскарабкаться на узкий скользкий подоконник.

Шпингалеты на раме поддавались с трудом. То ли проржавели в конец, то ли вросли в нее из-за редкого использования.

Наконец, не утерпев, я изловчился и саданул в мутное стекло ногой. Сухо звякнув, оно пошло трещинами. И уже осколками посыпалось наружу. Я устремился следом… однако ожидаемого слепящего света не увидел. Зато успел напоследок удивиться, пока падал вниз.

Города вокруг общаги больше не существовало. Всюду, насколько хватало глаз, расстилалась равнина, покрытая серовато-бурым песком. Само здание общежития торчало из песка, точно заноза из пальца. Да успело, вдобавок, накрениться на манер пизанской башни.

Долго лететь не пришлось. Я мягко упал в песок… но не успел ни подняться, ни даже шевельнуться. Потому что уже секунду спустя начал стремительно проваливаться в сыпучую массу. Буквально затягивавшую… нет, поглощавшую меня.

А у горизонта песчаная равнина сливалась с небом. Совсем уж бесцветным, пустым.

* * *

Не очень-то благоволила судьба и к брату Теодору.

Внезапное нападение Кифа… или, правильнее было бы сказать, посредством Кифа, имело всего одну положительную сторону. Укрепив инквизитора в его подозрениях. Потому что Аль-Хашим оказался не просто колдуном, но колдуном могущественным и опасным. А значит, брат Теодор не зря отправился в свой поход. И уж точно не вправе был отступать — особенно теперь.

Хотя, с другой стороны, когда это Церковь делала что-то зря? Уж к чему, а к подобным подозрениям инквизитор склонности не питал. Почитая их за ересь. А уж отступать тем паче было не в его обыкновении.

Но вот признать неудачу… конечно же, временную, брату Теодору ума хватало. А так уж получилось, что совращенный дьяволом иноземец пока избежал уготованной участи. Прикрывшись ничего не подозревающими мирянами из числа Вольных Рудокопов. Не говоря уж про парочку тергонских разбойников. Которые, в отличие от простачков-ларнцев, наверняка понимали, за кого вступились. Но за греховностью своей не увидели в союзе с колдуном ничего предосудительного.

«Что ж, у них будет время осознать свою ошибку, — со злой досадой думал брат Теодор, — много времени: целая вечность… в преисподней!»

Вдобавок, его отряд понес первые потери. Один из монахов погиб от ножа Кифа. Добро, хоть не мучился долго. Второй из святых братьев отделался раной. И перевязанной рукой. Рука, к несчастью, оказалась правой. А значит, сражаться какое-то время подранок не мог.

Пострадал и сам вор, чей слабый дух чуть не попал в колдовские сети. Остальные монахи успели порядочно отделать Кифа, прежде чем брат Теодор остановил расправу. В итоге одна рука была переломана, плечо саднило, а хромал несчастный, кажется, аж на обе ноги. Так что проку от него теперь было даже меньше, чем от раненого в руку монаха.

Иными словами, боеспособная часть отряда чуть ли одномоментно уменьшилась наполовину. Или, в лучшем случае, на треть. Если исходить из заведомой ненадежности Кифа, как союзника. В любом случае перевес в силах уже не казался брату Теодору очевидным. Оставшаяся четверка монахов, даром что вооруженных, могла и не совладать с двумя матерыми бойцами, каковыми являлись люди рыцаря-разбойника. А уж если ту парочку поддерживает колдун…

Расклад, прямо скажем, не из лучших. Если что и удерживало инквизитора от отчаяния и уныния, то только усердная молитва.

Но даже неудачей с захватом Аль-Хашима и подлым колдовским ударом мытарства брата Теодора и его отряда не ограничивались. Посланцы Церкви, невзирая на трудности и потери, были готовы к главному. Денно и нощно ждать, пока колдун и его приспешники оставят таверну «Кирка и лопата». Рано или поздно они должны были это сделать. И инквизитор намеревался встретить их прямо у порога. Но не тут-то было!

Святые в своей простоте, жители Ларны тем не менее не испытывали радости от такого соседства. В чем брат Теодор успел убедиться ближе к ночи. Когда посетители таверны мало-помалу начали расходиться по домам.

Пьяные до свинства — каждый из них считал своим долгом оскорбить святых братьев, вставших лагерем в нескольких футах от крыльца. «Ого! Святошам тоже выпить захотелось, — во весь голос вещал иной ларнец, дурашливо похохатывая, — да вы заходите, не бойтесь. Чай, Хранитель вас не покарает!»

И это в лучшем случае. Когда к отряду обращались одиночки — шумные, но в общем-то безобидные. Хуже было иметь дело с целыми компаниями подгулявших горняков.

Одни, уже без обиняков, отпускали в адрес монахов сальные шуточки. В частности, про особенности взаимоотношений святых братьев в отсутствие и при недоступности женщин. Да подбадривали друг дружку гоготом и короткими, зато громкими, репликами.

Другие вовсе не скрывали враждебного отношения к чужакам в рясах. Этим было даже не до шуточек. «Пшли вон отсюда, — ревел вожак одной из таких компаний, — ублюдки скопленные! Оглохли что ли? Пошли во-о-н! Не то отделаем…» А за спиной его переминались в предвкушении драки подельники-собутыльники. Со сжатыми кулаками и злобными взглядами.

Все нападки инквизитор и его спутники сносили молча. Отвечать словестно значило во-первых оказывать ларнским гулякам честь, а во-вторых провоцировать их на переход к действию. Не желали посланники Церкви и ввязываться в драку. Во-первых, численный перевес чаще бывал не на их стороне. А во-вторых, не ровен час, попытка отбиться от шайки местных буянов могла перерасти в противостояние со всем поселком. А здесь отряд брата Теодора не имел ни шанса.

Но любому терпению приходит конец.

— Похоже, сегодня нам здесь ничего не светит, — заключил инквизитор ближе к полуночи, — да и в неприятности можем влипнуть. Придется поискать другой приют… должен же в Ларне быть хотя бы один храм истиной веры. Там и остановимся. Опять же покойника надо похоронить. Брат Андреас был верным слугой Господним и праведником, каких мало. Негоже будет лишать его последних почестей.

Правило «о мертвых либо хорошо, либо ничего» брат Теодор соблюл неукоснительно. Ни словом не упомянув, что так называемый праведник питал нездоровый интерес к детям. Особенно к мальчикам. А до пострига служил старшим помощником капитана на какой-то посудине с сомнительной славой. Где как-то забил до смерти строптивого матроса.

— А чтобы колдун и его приспешники не смогли незаметно улизнуть, — продолжал инквизитор, причмокнув, — мы оставим здесь Кифа. Слышишь, Киф? Остановишься в таверне под видом постояльца. И за всем проследишь. Надеюсь, что тебе, как сирому и увечному, не откажут.

— Конечно, — согласился бывший вор, сделав попытку улыбнуться рассеченным окровавленным ртом, — ученого учить — только портить!

И, времени зря не тратя, он скрылся в дверях «Кирки и лопаты». Тогда как отряд снимался с места. Не забыв навьючить труп брата Андреаса на спину одной из лошадей.

Храм в поселке имелся. Правда, совсем небольшой и явно обделенный щедростью прихожан. Кирпичи, слагавшие его, потемнели от времени. Единственный колокол заржавел. Да и звенел, возвещая о наступлении новых суток, он как-то неуверенно, даже жалобно.

В нефе многие скамьи были выщерблены временем… а заодно повреждены некоторыми прихожанами. Из числа самых бессовестных и лицемерных. Кое-где на спинках и сиденьях те не поленились оставить целые надписи, вырезанные ножами. Причем содержание их было далеко не благочестивым.

Настоятель обнаружился в келье. Причем оказался, к досаде брата Теодора, под изрядным хмельком. Рядом с ним на столе стояла здоровенная глиняная бутыль. Опорожненная примерно наполовину.

— Как не стыдно, святой отец! — высказался на сей счет инквизитор, — вы же примером должны быть для паствы! А не уподобляться ей.

— Пр-рстите, братья во… Хранителе, — неуклюже оправдывался священник, с трудом шевеля заплетающимся языком, — пр-рсто… ну трудно удер-ж-жаться. При… при виде т-того… что совершается…

— Грешники были и будут всегда, — строго парировал брат Теодор, — и наш долг как раз в том, чтобы наставлять их на путь истинный. Или спасать души тех, кого наставить уже невозможно. Но не потакать им! Ни в коем случае!

Состояние у святого отца было не то, чтобы разводить диспуты. Он лишь виновато кивнул. А сильно давить на подвыпившего беднягу резона у гостей не было. Тем более, кое-что священнику следовало даже поставить в заслугу.

Так, во-первых, в Ларне у него имелся отдельный дом. Небольшой, зато почти пустой. Благо, семьей настоятель местного храма не обзавелся из-за целибата. А прислуги не держал, поскольку не был обременен лишними деньгами. В том-то доме гости-монахи и заночевали. Благо, дойти до своего порога священник был пока в состоянии.

Во-вторых, проспавшись, он, словно в оправдание, вызвался взять заботу о похоронах брата Андреаса на себя. Ну и покаялся, конечно. Хоть и не преминул между делом пожаловаться собратьям по Церкви.

«Здешний люд к истинной вере в большинстве своем равнодушен, — говорил он с грустью, — даже на пятничную проповедь храм бывает полупустым. Много свободных скамей остается. А все почему? Да потому, наверное, что людей больше заботят земные дела… да плотские радости. Копаться в грязи, выковыривая камни на продажу, для них важнее, чем спасать душу!»

Внимательно выслушав сетования священника, брат Теодор посоветовал ему молить Хранителя о ниспослании сил. И ни в коем случае не предаваться унынию. Как и другим грехам.

А после полудня с донесением явился Киф. Да не один. С ним к порогу дома святого отца пожаловал низкорослый щуплый подросток. С простым лицом отпрыска семьи работяг… и хитрым внимательным взглядом начинающего воришки. Пока еще, правда, мелкого. Ну так и величайшие города мира не сразу строились.

Паренек работал в «Кирке и лопате», да там же, при таверне, и обитал. Трудился за еду, кое-какие обноски, называемые одеждой… но чаще — за колотушки. На которые и хозяин был щедр, да и старшие работники не скупились.

Разумеется, такая плата паренька решительно не устраивала. Не считал он ее достойной за свой труд, суть которого выражалась двумя фразами: «иди, куда скажут» и «делай, что велят». И потому быть честным по отношению к держателю «Кирки и лопаты» паренек не видел для себя смысла.

По этой причине он не прочь был чем-нибудь поживиться на кухне. Ну или в подвале, служившем одновременно складом. Там-то паренек узнал про потайной подземный ход. Ведущий и из таверны… а также из Ларны и вообще за горы.

Чем эти россказни могли быть полезны брату Теодору? А тем, что одна из вылазок паренька в подвал случилась как раз вчерашним вечером. Благодаря чему тот стал свидетелем бегства троих постояльцев через подземный ход. Причем один из постояльцев подходил под описание чужеземного старика, данное Кифом.

Известие одновременно обескуражило инквизитора… и в то же время слегка приободрило. Да, колдун Аль-Хашим и его наперсники вновь ускользнули из-под носа. Зато узнал брат Теодор об этом своевременно. А значит, сберег сколько-то дней от бездарной траты на напрасные ожидания. Оставалось решить, что делать дальше.

Первую нечаянную идею, захватить хозяина таверны и выпытать секрет подземного хода, брат Теодор быстро отмел. Во-первых, цапаться с местными резона теперь было даже меньше, чем днем ранее. А во-вторых, как-то не хотелось инквизитору бродить по подземельям. Этим преддвериям преисподней.

То есть продолжать преследование он предпочел по земле, а не под землей. А чтобы хоть косвенно опередить беглецов, следовало отправить весточку местным властям. Чтоб позаботились.

Правда, для этого следовало выяснить, куда именно вел потайной ход. С этим вопросом брат Теодор и обратился к пареньку-доносчику.

«К столице… кажется», — отвечал тот, малость смутившись.

* * *

Все произошло в считанные мгновения. Внезапно упал на ровном месте Вилланд. А Эдна едва успела метнуться и подхватить выпавший из его руки факел. Ведь в темном подземелье трудно представить себе что-то более ценное, чем свет. А без огня осталось бы разве что грибы-гнилушки искать.

Но, к счастью, сноровка разбойницу подводила редко. Не подвела и на сей раз. Так что погружение в полную темноту беглецам из Эльвенстада не грозило. Зато явно угрожало что-то другое. То, что явно затаилось в гробнице — и как раз сразило Вилланда.

Правда, возможности хоть немного подумать над этим вопросом Эдне не дал Аль-Хашим. С неожиданной силой и не по-старчески торопливо потянувший ее за руку прочь из гробницы.

Вдобавок алхимик ворчал, искренне поражаясь непониманию спутницы:

— О, отважная юница… да ниспошлет тебе Всевышний ума под стать твоей храбрости. Разве не видишь ты, что приключилось с этим неразумным мужем? Нас может ждать то же самое… если мы не покинем это страшное место.

— Ну допустим, — строго молвила разбойница, когда они оба вышли за порог гробницы, вернувшись к подземной дороге, — и что ты предлагаешь дальше? О, пугливый и болтливый старикан…

На последней фразе Эдна нарочно пыталась подражать тону и интонациям алхимика. Тот, впрочем, ее иронии не уловил.

— Продолжить путь… разумеется, — от этих слов Аль-Хашима разбойница помимо воли нахмурилась, теряя самообладание. Словно услышала грязное оскорбление.

— Без Вилланда? — недовольно вопрошала она.

Старик кивнул — вроде как виновато.

— Надеюсь, что силе, запертой в гробнице, хватит этого неразумного мужа. В качестве жертвы… и все в таком духе. И что нас она не успела затронуть. А теперь мы вне ее досягаемости.

— А если нет? — Эдна возвысила голос на манер торговки с площади, — надеется он, видите ли… Да к тому же не знаешь, кому своей волей обязан? О, ду-урень неблагодарный! Если б не Вилланд, я бы сейчас моталась на дереве. Головой в петле. И точно не взялась бы тебя вызволять из лап инквизиции. Понял, нет? О, сын крысы и книжного червя…

— Вот предков моих поносить не стоит, — строгим тоном отвечал ей Аль-Хашим, — в случившемся их вины нет, о, яростная юница. И коль тебе так важно спасение Вилланда… я подумаю, что тут можно сделать.

— Подумай-подумай, — сказала Эдна, уперев руки в бока, — что-нибудь в голову приходит?

— Да есть у меня кое-какие соображения, — отвечал Аль-Хашим робко, словно нерадивый школяр, — скорее всего, дело в этом… Игоре. Душе, которая, за не имением лучшего, вселилась в тело твоего спутника.

— Тогда спешу напомнить, что избавиться от Игоря Вилланд был бы только рад. Зачем только его самого зацапывать?

— Согласно все тому же вселенскому закону, что заставляет подобное тянуться к подобному, а большее поглощать меньшее, — с важностью произнес алхимик, блеснув очами, — здесь же… Бьюсь об заклад: здесь постарался кто-то из моих… как ни стыдно это признать, собратьев по ремеслу. Превратив гробницу во что-то вроде гигантского Кристалла Душ. Удержав души похороненных здесь людей между жизнью и полным небытием. Как когда-то я Игоря.

— И им, наверное… стало скучно, — не без иронии предположила Эдна, — вот и решили к себе Игоря пригласить. Вроде как в гости. Или, правильнее сказать, затащить. Ну и Вилланда заодно.

— Так ручьи впадают в реки, а реки — в моря, — молвил алхимик с некоторой торжественностью в голосе, — так звери сбиваются в стада. А люди при всем желании не могут жить в одиночку. Вынужденные объединяться в племена, государства, цеха и гильдии. И, о, храбрая, но простодушная юница! Кабы речь шла только о пребывании в гостях, тревожиться было бы не о чем. Ибо из гостей можно уйти по собственной воле. Но как море не отпускает обратно воды реки…

— Понятно, — резко, чуть ли не грубо, перебила его разбойница, — знаешь, как этому помешать? Или так и будешь по ушам ездить?

— Знать-то я знаю, о, сестра недоверия. Если успеем, сможем разрушить путы, которые держат души Вилланда и Игоря. Для этого нужен Порошок Рассеяния. Дабы снять морок, порожденный духами гробницы.

— Если успеем, — передразнила Эдна, — так успевай, о, верный друг словоблудия. Бери порошок и рассеивай… пока есть время.

— Время есть… но к большому прискорбию, нет порошка, — Аль-Хашим виновато развел руками, — и, более того, я вряд ли смогу его здесь приготовить. Даже ингредиентов нет.

От отчаяния разбойница готова была вцепиться себе в волосы. А лучше — в бороду треклятого старика. Чтоб голову ему оторвать, более ни на что не годную.

Однако за вспышкой гнева пришло озарение.

— Слушай, алхимик, — проговорила Эдна с непривычной для себя робостью, — а вот собрат по ремеслу твой… он ведь, получается, тоже был алхимиком?

Аль-Хашим кивнул, снисходительно улыбнувшись. А разбойница продолжила. Все так же осторожно, словно внезапная догадка была неким хрупким и драгоценным предметом. Каковой можно и разбить нечаянно, и потерять.

— Вот. Наверняка он должен был работать где-то поблизости. Опыты проводить. Чем таскаться с всякими зельями-порошками, целые мили, наверное, проходя. Если не лиги.

— Ты хочешь сказать, — спросил, уточняя, алхимик, — что лаборатория этого древнего негодяя должна располагаться отсюда совсем недалеко?

— Да-да! Она самая… тория! — радостно воскликнула Эдна, — там, наверняка, и эти… ингриденты найдутся. А то и запасы порошка.

— Что ж, — Аль-Хашим кивнул, — возможно, ты и права. А сам я как-то не додумался. Что ж. Будем искать.

Разумеется, лаборатория давно почившего в бозе алхимика обнаружилась не в паре шагов от гробницы. И даже не за ближайшей дверью. Их, этих дверей, разбойнице и алхимику пришлось обойти не меньше трех. А уж имелось их немало. На этом участке туннеля, где стены были выложены ровными каменными плитами.

А когда, наконец, в дрожащем свете факела из темноты проступили обросшие паутиной сосуды, пара пожелтевших книг, свечи и аптекарские весы — Аль-Хашим не сдержал восторженного возгласа. И заметался по помещению, заглядывая то в шкаф у стены, то в сундуки по углам.

— Да, да, ты была права! — восклицал при этом алхимик, — о, мудрейшая из юниц! Да прольются все ручьи под твои благородные стопы. Ибо здесь именно то, что нам нужно. И даже больше!

— Странно, что хозяин бросил это добро без присмотра, — флегматично молвила Эдна, зажигая от факела свечи. Одну за другой.

— Хозяин, — Аль-Хашим хмыкнул, — я думаю, он первым пал жертвой своих опытов. Сколь опасных, столь же и мерзостных перед очами Всевышнего.

— Что ж. Тебе карты в руки, — подытожила разбойница, — делай, что нужно. И возвращаемся в гробницу. Не смею тебе мешать. Хотя поторопить, наверное, стоит.

— Нет-нет! — небрежно бросил Аль-Хашим, — не стоит. Это не займет много времени… для знатока своего дела, вроде меня!

* * *

Я то судорожно отплевывал песок, то стряхивал его с лица. И все же постепенно до меня доходило, что сыпучая серовато-бурая дрянь являлась лишь фантомом. И такими же фантомными были ощущения от нее.

Следом я понял, что стою на ногах. Особенно меня в том убедила тряска. Земля или пол под моими ступнями поминутно вздрагивал. Заставляя мои руки судорожно шарить в воздухе, ища опору. И те нашли-таки. Нащупав нечто тонкое и длинное, вроде палки или шеста. Но прочное. Уцепившись за него обеими руками, я избежал падения, которое при тряске неизбежно. И более мог его не опасаться.

А уже в последнюю очередь я открыл глаза. И не удержался от крепкого выражения. Чего прежде не позволял себе почти никогда.

А обнаружил я себя стоящим… в салоне маршрутки. Вроде той, что везла меня в универ в роковое утро. Я стоял, привычно держась за поручень. Что выглядело теперь чистой воды идиотизмом. При пустом салоне-то.

Правда, повернув голову и осмотревшись, я понял, что был не единственным здесь пассажиром. С одного из сидений на меня взирал человек совершенно неподобающей внешности. Пришелец из средневековья. В салоне маршрутного такси смотревшийся столь же дико, как чернокожий рэпер в замке какого-нибудь короля или графа.

— Так вот ты какой, Игорь, — сообразительности средневековому человеку по имени Вилланд было не занимать, — может, знаешь, что это за катафалк? Даже без махонького ослика едет…

— Катафалк, ага, — подтвердил я, — лучше и не скажешь! Это, между прочим, та повозка, из-за которой я погиб. Ну… вроде той.

— Вон оно что, — Вилланд сочувственно кивнул, — тогда неудивительно. Я и сам ее боюсь… даже с сиденья подняться. Вон как несется… Куда едем-то хоть — знаешь?

Сквозь грязные стекла салона ничего видно не было. Как ранее — из окон фантома общаги. Лобовое стекло оказалось заметно чище. Но там я снова увидел серовато-бурую пустыню под мертвым бесцветным небом. Лишь немного красок этому миру придавали сполохи пламени. Кроваво-красные, те маячили где-то у горизонта. Маршрутка неслась им навстречу. Неслась по песку без малейшего намека на дорогу.

За рулем сидел не человек — черный безликий силуэт. И не требовалось иметь семь пядей во лбу, чтобы догадаться: этот водитель не сделает остановку по требованию. Довезет строго до конечной.

— Куда едем, говоришь? — чисто риторически переспросил я, — не в самое приятное место, это точно!

— Все гробница, да? — с грустью проговорил Вилланд, — голоса эти… про которые ты говорил. Эх, зря я тебя не послушал.

Я сам в тот момент еле удержался. Чтоб не предаться унынию, самоедству или запоздалому поиску виноватых. Не то нашел бы занятие, чтоб скоротать время пути. Смешно-с… Однако, чего-чего, а нытиков я никогда не любил. И себя от того предостерегал. Так что даже в столь безнадежной ситуации раскисать не следовало.

Тем паче, как вскоре и оказалось, я был прав. Не в смысле безнадежности. А насчет раскисания. Потому что внезапно маршрутка резко остановилась. Мотор заглох.

Снова выглянув в кабину, я обнаружил ее пустой. Водитель-силуэт исчез. Даром, что до кровавых огней было еще далековато.

— Что? Передумали нас везти? — с ехидством изрек со своего сиденья Вилланд, — ну, туда, откуда нет возврата…

— Похоже, да, — только рад был согласиться я, — теперь бы выпустили еще.

Это на старых маршрутках отечественного производства двери открывались вручную — прямо из салона. Благодаря чему любой пассажир теоретически мог выйти где угодно. Хоть на проезжую часть выскочить, прямиком под чьи-нибудь колеса.

Однако с недавних пор в городе, куда я приехал учиться, на смену таким маршруткам успели прийти новые. Отпрыски американского или корейского автопрома. С такой досадной особенностью, как автоматическая дверь.

Не стало исключением и это транспортное средство.

Однако отчаиваться все равно не следовало. Я кое-как пролез в кабину. И принялся нажимать на все подвернувшиеся рычажки и кнопочки панели управления. В поисках той единственной, что и освободит нас.

Краем глаза я заметил, что кровавые сполохи на горизонте померкли. Да и сама пустыня сделалась какой-то плоской и блеклой, точно графика в старых компьютерных играх. А затем под руку подвернулась-таки нужная кнопка. И дверца салона со скрипящим звуком отъехала в сторону. После чего маршрутка озарилась нестерпимо ярким, слепящим светом.

«А ведь я мог с панелью-то не возиться, — еще подумалось запоздало, — так, через кабину, и выбрался бы… Только блокировку снять. Хотя… ведь вылез бы я тогда один, без Вилланда. А у него комплекция не та, чтоб в кабину пролазить».

3. Столичный город Краутхолл

Чем больше город, тем быстрее течет в нем жизнь. И тем дороже любой торговец, ремесленник или даже простой работяга ценит свое время. Ведь его золотоносная городская суета стремится отнять без остатка. А взамен наполняет чьи-то карманы блестящими кругляшами с профилем короля. И хотя бы не дает протянуть ноги с голоду всем остальным.

Сколько б ни было времени — его никогда не хватает. Вот потому пословица про тех, кто рано встает, в больших городах справедлива как нигде больше.

Но в час, когда лишь первые солнечные лучи показались над крышами Краутхолла, на улицах было почти пусто. Редкие прохожие едва попадались на глаза. Чтобы миг спустя снова скрыться в утренней тени. Не давил на голову неизменный шум. Эта солянка из грохота телег, ржанья лошадей, криков зазывал и глашатаев. Разве что откуда-то с соседней улицы доносился звон кузнечного молота.

Так что продираться через толпу Катрине не пришлось. Никто не оскорблял ее ни взглядом, ни окриком — хоть осуждающим, а хоть и похотливым. Ничто не отвлекало от мыслей. Даром, что мысли эти были не того рода, чтоб встречать с ними солнечное утро нового дня.

Катрина всерьез подумывала о преждевременном расставании со своею короткой жизнью. Размышляя даже не о том, стоит ли это делать. А о способах решения сего насущного вопроса.

Чуть больше пары недель назад Катрине исполнилось девятнадцать лет. «Девушка», — назвали бы ее надменные потомки. Те, что к своему времени должны были додуматься и до повозок, катящихся без лошадей, и до движущихся картинок.

Только вот в своей эпохе Катрина считалась женщиной. Что успела испытать все прелести женской доли, включая замужество. Ровно столько, чтоб однажды сказать «довольно!» Сказать, разумеется, самой себе. Потому как не видела Катрина рядом с собой человека, достойного хотя бы толики ее доверия.

Нельзя сказать, что муж ей достался бедный. Или стареющий самодур и жмот. Нет. Во всяком случае, не беднее подавляющего большинства краутхоллцев. Не был он и намного старше своей «второй половинки». Внешность? Ну, во всяком случае, не урод. И, возможно, Катрину супруг даже любил — хоть и по-своему.

Но имелись два обстоятельства, безнадежно отравивших семейное счастье. Во-первых, при всех достоинствах, муж Катрины оказался человеком пьющим, а значит, слабохарактерным. Чем успешно пользовалась хотя бы властная свекровь. Помыкавшая всеми в доме, включая молодых супругов.

Ну, а во-вторых… как ни крути, но замуж Катрину отдали не по любви. И потому она могла с полным основанием посмеяться над всеми, кто на сей счет горазд был обманывать и себя, и других. Прибегая к затертым до пошлости фразам, вроде «время лечит» и «стерпится — слюбится». Другое дело, что смех выходил горький и злой.

Любовь? Нельзя сказать, что это чувство Катрину обошло стороной. Любимым человеком Хранитель ее не обделил. Но опять же, если задуматься, то Хранитель ли? Потому что дома встречи с любимым наверняка сочли бы грехом пуще колдовства.

Вдобавок, с недавних пор Катрина сомневалась, что с третьим лишним ее связывает именно любовь. А не жалость, к примеру. Что чувство тоже доброе, однако счастья не приносящее.

Сомневаться было от чего. Именно жалость мог в первую очередь вызвать любовник — этот сирота без собственной крыши над головой. Приживал и мальчик на побегушках в доме родного дядьки. Да оным дядькой постоянно третируемый. Причем, безответно.

Стоило Катрине хоть немного поразмыслить на сей счет, и ей становилось ясно: будущего отношения с таким человеком не имеют. Ничего в них нет, кроме жалости для него и сомнительного утешения для нее. Что-де есть на свете кто-то еще более несчастный, чем сама Катрина.

А с кем у нее будущее есть? С мужем-рохлей? Или со всем большим городом, полным равнодушно-злобных людей. Равнодушных к чужой беде. Но готовых даже без команды «фас» прикрутить Катрину к столбу. Забросать тухлыми помидорами, а то и камнями. И всего лишь за то, что она поступает иначе, чем от века заведено.

Так что выбор свой Катрина уже сделала. Вернее, первую часть этого выбора. И лишь заминка со второй удерживала несчастную женщину в мире живых.

Сунуть голову в петлю? Нет, Катрина знала: даже веревку нужную скрутить не так-то просто. И, чего доброго, застанет ее за этим занятием кто-то из домочадцев. Остановить попробует. Или, не приведи Хранитель, отговорить.

Выбрать крышу повыше и спрыгнуть с нее? Забавно… ведь не так давно Катрина задавалась пустопорожним, казалось бы, вопросом. Почему, видите ли, люди не летают, как птицы. А теперь вот ей грозило стать к этому вопросу живой иллюстрацией. Правда, живой — не так уж надолго. А главное, быстро и без лишних усилий.

А если не выйдет?.. Если окажется недостаточно высоко? И несостоявшаяся самоубийца лишь покалечит себя? И остаток жизни проведет, маясь от боли, беспомощности и постыдной жалости. Нет уж, серьезные решения требуют надежности. В данном случае — более надежного способа сказать миру «прощай!»

Еще Катрина могла утопиться. Хоть в полноводной реке Морна, рассекавшей надвое столицу. А хоть даже и в крепостном рве. Конечно, когда ты умеешь плавать, надо сильно постараться, чтобы утонуть. Да и смерть вряд ли придет мгновенно. Не говоря уж о том, что компанию утопленнице непременно составят тонны нечистот и разного мусора. Что с равным усердием сливаются как в реку, так и в ров.

И что же? глотать такую воду, чтобы захлебнуться? Нетушки! Здесь брезгливость Катрины явно перевешивала ее роковую решимость.

Так что, проведя утро за этими мрачными размышлениями и прогулкой по городу, Катрина не нашла варианта лучше, чем броситься в ров с городской стены. Вроде как два способа самоубийства сразу. И птице, хоть ненадолго, но уподобишься. И можно не бояться, что просто переломаешь руки-ноги.

Смерть может не прийти сразу, но она все равно придет быстро. Так или иначе, Катрину убьет вода. Прежде чем женщина нахлебается ее вдосталь, сам удар об воду при падении тоже может оказаться смертельным. С такой-то высоты.

Конечно, не только шагнуть с края стены может оказаться непросто. Но даже взойти на эту каменную громадину. Нет, сил на этот, последний в жизни, путь Катрина бы не пожалела. Так ведь на стене круглые сутки несут вахту стражники. И попробуют беглянке из беспросветной жизни помешать. А то и вовсе не подпустить к самому верху.

Ну да стражников ли бояться Катрине в ее положении? Самое большее, что они могут ей сделать — ровно то, что этой женщине и нужно. Так что пиками и мечами ее не напугать. Катрина с радостью бросится на выставленное перед ней острие. Разрешив свои проблемы мгновенно и почти безболезненно.

Такие рассуждения воодушевили Катрину. В направлении городской стены она не просто пошла, ускорив шаг. Но устремилась чуть ли не бегом, вприпрыжку. Впервые за несколько лет чувствуя себя свободной.

Ты обречена — значит, бояться больше нечего. Ты обречена, и оттого не должна некому и ничего. Ты обречена по собственной воле, а, проще говоря, стала сама себе хозяйкой. Сама распоряжаешься своей единственной жизнью. И никто не в силах тебе помешать.

Сперва угрюмые мысли, затем нахлынувшая после них эйфория ослепили Катрину. Лишили бдительности и даже простого внимания. По городу женщина двигалась, как передвигается муравей: вслепую, по давно проторенным тропкам. И один раз из-за этого врезалась в какую-то бабу с ведрами. Та разразилась руганью, до ушей Катрины уже не доходившей.

Еще она чуть не столкнулась с парнем, катившим тачку. Разминулись в последний момент. И, наконец, Катрина не заметила вовремя какого-то детину, неотступно следовавшего за ней последние полмили.

Внешность преследователь имел неприятную, даже дикую. Здоровенный, заросший, со шрамом на лице. Волосы детины явно заждались цирюльничьих ножниц. А одежде, хоть и добротной, не помешала бы стирка.

Словно лесной житель пожаловал. Или варвар с северных или восточных пределов. Даже городские нищие смотрелись, хоть безобразнее, но куда безобидней, чем он.

Но вот глаза детины с его внешностью не вязались. Умные, проницательные. Цепкие. Точно это чучело взяло их в аренду. Словно насквозь смотрели эти глаза, видя то, что другим не заметно. Еще так мог смотреть торговец, прицениваясь к дорогому товару.

А сама Катрина заметила бородача со шрамом, лишь когда до стены осталось несколько сотен шагов. И когда он сам вышел вперед, заступая женщине путь.

— Что тебе нужно? — мгновенно придя в себя, прошипела Катрина, словно сердитая кошка, — тебе меня не остановить, ясно? Никому из вас меня не остановить!

На последней фразе женщина вовсе изошла на крик. Отчего на нее оглянулось не меньше десятка прохожих. Что понемногу заполняли улицы, со свежими силами вливаясь в нескончаемую городскую сумятицу.

— Дайте мне… хоть раз самой решить за себя, — столь же резко перешла Катрина на шепот, подведя черту.

— Так мы… я, в общем-то, не против, — молвил детина миролюбиво, — только у меня одно предложение. Если уж ты решила закончить жизнь раньше срока… может, сделаешь это наиболее быстро… и без боли?

А вот это женщину уже заинтересовало. Быстрее, чем в ров со стены? И совсем-совсем без боли? Что ж, почему бы и нет. Терять-то все равно нечего.

* * *

Все лучшее… кому? В том мире и в стране, где я родился, расхожий лозунг утверждал, что детям. Насколько соответствовал он действительности, вопрос отдельный. Тем более что уже ко времени моей юности этот лозунг начал забываться. С другой стороны, поводов для жалобы на детские годы лично у меня вроде не было. Беззаботная пора, и этим все сказано.

А вот во Фьеркронене аналогичный лозунг, вероятно, звучал как «все лучшее — королю». Во всяком случае, именно такое впечатление у нас сложилось, когда мы наконец миновали туннель Вольных Рудокопов. И через основательно скрытый за кустами ход выбрались в Королевские земли. Потому что в вотчину себе здешний монарх отобрал, кажется, самый лакомый и жирный кусок страны.

Вдоль широкого и ровного тракта тянулись поля. Кусто засаженные злаками, они казались золотыми от зрелых налитых колосьев. Поля чередовались с лугами — зелеными коврами из сочной травы. Ее неспешно щипали тучные коровы; топтали, резвясь, лошади. Здесь же прогуливались, лакомясь и обмениваясь блеющими репликами, козы и овцы.

Ни в Тергоне, ни даже в окрестностях Эльвенстада я не видел столь многочисленных стад и табунов. Многочисленных — и явно не жалующихся на недостаток корма. Спутники мои тоже не видели. О чем я догадался по их удивленным и любопытным лицам.

Благоденствовала во владениях короля не только скотина. В тех нескольких поселениях, что мы прошли, нам не встретилось ничего похожего на привычное убожество тергонских деревень.

Дома здесь стояли крепкие, просторные. Основательные. С бревенчатыми стенами, черепичными крышами и высокими дощатыми заборами. На крышах красовались резные коньки и печные кирпичные трубы. Что в Тергоне, например, были в диковинку.

К домам прилегало по нескольку надворных построек — столь же солидного вида. И ни одной лачуги, ни одного домишки, крытого соломой.

Местные жители оказались под стать. Хоть и не роскошествовали сильно, не щеголяли в нарядах. Однако и лохмотья здесь были редкостью. Все больше в моде были рубахи, штаны или платья. Пошитые либо из тканей ярких цветов — либо цветастые же от вышитого орнамента. Даже заплатки на крестьянских одеждах смотрелись красиво. Гармонично и красочно.

При этом, правда, беззаботностью эти крестьяне отнюдь не грешили. Оттого, наверное, что им было, чего терять. Двух вооруженных людей и старика родом явно не из Фьеркронена здесь провожали тревожными взглядами. А одна из женщин при появлении моих живых спутников даже юркнула за ворота ближайшего дома. Мимоходом подхватив двухлетнего ребенка. Тот еще во весь голос возмутился так грубо прерванной прогулкой.

По мере приближения к Краутхоллу на тракте становилось тесно. Вместе с нами в направлении столицы тянулись телеги, груженные овощами, капустными кочанами, тушами свиней и баранов. Запах от всего этого добра стоял специфический. Причем свою лепту в него частенько вносили также волы и лошади. Что, оказавшись в упряжке, быть живыми существами вовсе не перестали.

В противоположную сторону рвались, подстегивая коней, гонцы. Спеша разнести королевскую волю по городам и весям. Неведомо куда, но точно не на прогулку, направлялись конные латники. А с ними пешие молодцы при кольчугах, мечах и открытых шлемах.

Еще мимо нас просеменила стайка монашек, чуть ли не путавшихся в своих одеяниях. Эдна проводила их взглядом не то презрительным, не то снисходительным. Сама, видно, страшилась для себя такой участи. И потому не понимала ту часть женщин, что заточили себя в монастыри добровольно.

Не оставили монашки равнодушным и Аль-Хашима. Только алхимик взирал на них с нескрываемой ненавистью и вполголоса бормотал проклятья. Натерпевшись от инквизиции, он едва ли мог питать теплые чувства к людям в рясах.

Лично мне изобилие людей, повозок и ездовых животных на подступах к столице напоминало… пробку. Типичный дорожный затор в моем родном мире. Видимо, врут те из моих современников, кто утверждает, что в пробках повинны прежде всего личные автомобили и их владельцы. Вон, в этом мире об автомобилях даже не помышляют. Однако и пробки встречаются… и даже дорожно-транспортные происшествия.

Стать свидетелями одного из них, кстати, довелось и нам. Две телеги не могли разъехаться. Да так и раскорячились посреди дороги. Пока возчики ворчливо объясняли один другому, кто должен уступить и посторониться. Причем оба нагрузились под завязку. И тем сильно ограничили возможности для маневра. Соответственно, быть уступающей стороной ни один не хотел.

Другие повозки, всадники или пешеходы тем временем обходили и объезжали спорщиков. Успешно… и в то же время несколько теряя в скорости.

Между тем, столица понемногу приближалась. Уже когда мы обходили тех, не поделивших дорогу, возчиков, я мог разглядеть впереди городскую стену. Высокая, массивная, она изначально, видимо, была белокаменной. А ныне посерела от времени.

Другие следы беспощадного времени на краутхоллской стене оказались заметны вблизи. Кое-где каменная махина успела покрыться щербинами и даже трещинами высотою в немаленькое дерево. Но все равно смотрелась внушительно… и даже величественно как-то.

А вот в городе, расположившемся за этой стеной, лично я не увидел ничего выдающегося. Тот же Эльвенстад. Только больше, а значит, суматошнее и шумнее. Да владельцы экипажей, особенно дорогих, казались еще более заносчивыми и хамоватыми.

А вот чего здесь было меньше, так это свежего воздуха и свободного пространства. С символическими утешительными призами в виде площадей, украшенных фонтанами и статуями. Видимо, кто-то из фьеркроненских королей страдал… а может, наслаждался манией величия. Потому и увековечил в камне многократно себя, членов семьи, и, возможно, кого-то из придворных фаворитов.

Планы наши по прибытии в Краутхолл были следующие. Первым делом мы намеревались остановиться где-нибудь на пару-тройку деньков. Дабы как следует отдохнуть и отоспаться. И уже потом искать дорогу в Тергон. «Еще один день на ногах меня убьет», — жаловался Аль-Хашим. Впрочем, путь этот, обернувшийся крутым зигзагом, и Эдну с Вилландом успел утомить.

Оставалось надеяться, что из-за этого зигзага погоня во главе с инквизитором-колобком потеряла-таки наш след. В Тергоне же, после нескольких дней напрасных ожиданий, должны были счесть тревогу по нашему поводу ложной. И снова вернуться к привычной трясинной тишине.

Как бы то ни было, но выполнить даже первый пункт нашего плана оказалось не так-то просто. Во всей огромной столице мы еле-еле нашли постоялый двор со свободными комнатами. Успев натолкнуться на виновато разведенные руки и качающиеся головы держателей аж пяти заведений.

«Ну мы прямо как младенец-Хранитель и его земной отец, — сострил по этому поводу Вилланд, — их ведь тоже… только какой-то бедняк в своей лачуге и согласился пустить на ночлег. Чем, кстати, заслужил благодарность небес и вскоре перестал быть бедняком».

Уж не знаю, чью благодарность заслужил владелец шестого из обойденных нами постоялых дворов. Или не благодарность, но проклятье. Коль помог отнюдь не праведникам. Однако в его заведении нам улыбнулась удача.

И не беда, что была только вторая половина дня, и над столицей вовсю сияло солнце. Все равно, едва добравшись до комнаты… не просторной, но скорее, вместительной, мои живые спутники тотчас же захлопнули ставни. И завалились на кровати, чтоб наконец предаться долгожданному сну. К пущей радости в том числе и меня. Потому что усталость тела Вилланда ощущалась и мною тоже.

Вот так, в целительных грезах, мы провели остаток дня, а затем и ночь. А проснулись, исполненные сил и бодрости… но к сожалению, рановато. Солнце только-только приподнялось над крышами домов. Улицы были почти пусты и погружены в тишину. А хоть ранняя, но все-таки осень напоминала о себе утренней прохладой.

Да, выходить в город в этот час смысла почти не имело. Но еще менее полезным было бы бесцельно валяться на кроватях, пялясь в потолок. Тем более что кровати на постоялом дворе могли показаться удобными разве что усталым путникам. На них, собственно, и будучи рассчитанными.

Первым решился покинуть временное пристанище мой охотник. «Может, стрел прикуплю, — объяснил он, — или еще какое оружие. Раз уж спокойной жизни у нас не выходит».

Однако менее получаса прогулки через утренний Краутхолл нам с Вилландом хватило, чтоб забыть и про оружие, и про недостаточно спокойную жизнь. Зато вспомнить об одной из целей нашего путешествия. А именно, о стремлении охотника сплавить куда-нибудь лишнюю душу.

И вот тут наше ранее пробуждение пришлось как нельзя кстати. Случись оно попозже, нужного человека мы могли просто не заметить. Затерялся бы бедняга в толпе… и то в лучшем случае. А в худшем успел бы навсегда расстаться с миром живых.

То есть, правильнее в данном случае было бы сказать «затерялась» и «успела». Потому как новое потенциальное вместилище для бродячей души было девушкой примерно одних со мной лет.

Конечно, к перемене пола я сроду относился с непониманием и даже с неприятием. Как к придури не слишком умных людей. Не умеющих, к тому же, занять себя никакой полезной деятельностью. Однако бывают моменты, когда приходится поступаться принципами. Коль иного выбора не остается.

Тем более, с первого взгляда мы с Вилландом поняли: подвернувшаяся девица — как раз из тех, кто нам нужен. Ссутулившись на ходу, она казалась нелепой и некрасивой. Притом, что, природой обижена не была. Фигура стройная, волосы до плеч и даже ниже; загорелое лицо. Но как же все-таки уродует человека собственная не сложившаяся судьба!

Шла… или, правильнее будет сказать, двигалась девушка медленно и неровно. Не как в тумане — потому что через туман нужно идти, хоть без поспешности, но осмотрительно. И не так, словно была пьяной, ибо даже у пьяного человека есть цель пути. Дом, кабак или хотя бы ближайшая подворотня, где можно прикорнуть почти незаметно для окружающих.

А путь этой девушки отличала очевидная бесцельность. Словно она была не живым человеком, а заводной игрушкой. Причем неисправной. Еще так же, никого вокруг не замечая и никуда не стремясь, могли напоследок побродить по полу и стенам отравленные тараканы.

Или черепаха… да-да! Вспомнил, как в седьмом классе соседка по парте притащила на урок черепаху. И эта мелкая уродливая тварь оказалась еще и тупой. Вот так же, сослепу и напролом шла она по парте. И вряд ли хотя бы дрогнула, дойдя до края. Но могла бесстрашно шагнуть в пропасть, не подхвати ее хозяйка и не разверни в обратную сторону.

А теперь вот нам с Вилландом предстояло развернуть девушку-сомнамбулу. Тем более что, когда охотник поравнялся с ней и мельком взглянул в лицо, последние сомнения у нас отпали. Точно такой же отсутствующий взгляд был у Ивара из «Кирки и лопаты».

Потом апатия внезапно сменилась воодушевлением. Столь же нездоровым и неестественным, будто наигранным. Девушка чуть ли не на бег перешла. Так что во второй раз нагнал ее Вилланд с немалым трудом. Не готовый к столь резкой перемене.

И вот тогда-то девушка заметила моего охотника. «Никому из вас меня не остановить! Дайте мне… хоть раз самой решить за себя», — гневно бросила она ему в лицо. Чем подтвердила все наши подозрения. Более того, даже выполнила и перевыполнила, как говорили в советские времена.

Перед нами была не просто погруженная в депрессию неудачница. Но особа явно помешанная, нацелившаяся на самоубийство. Причем желающая оного как можно быстрее. Мы же с Вилландом могли предложить ей только одно.

«Если уж ты решила закончить жизнь раньше срока, — примиряюще молвил охотник, — может, сделаешь это наиболее быстро… и без боли?»

Действительно, что может быть безболезненнее, чем просто уступить свое тело некой неприкаянной душе? Коль самой оно по большому счету не нужно. Так зачем пропадать добру?

Объяснять эти детали Вилланд девушке, разумеется, не стал. Да она и не интересовалась. Но просто приняла как должное, что для сведения счетов с жизнью неким быстрым и безболезненным способом лучше отправиться в укромное место. С незнакомым человеком — ну да не все ли равно? Когда в любом случае терять нечего.

Означенным укромным местечком должна была стать наша комната на постоялом дворе. Однако до самой комнаты мы так и не дошли. Еще в сотне шагов от входа в заведение нам навстречу бросилась Эдна. Крайне встревоженная, расстроенная и разгневанная.

— Аль-Хашим! — на ходу выпалила она, — его забрали… стражники. Говорят, по приказу то ли советника королевского, то ли самого короля. Их чуть ли не десяток был… я не смогла помешать. Вдобавок, хозяин постоялого двора меня выставил… и тебя, значит, тоже. Мол, с разбойниками дел не имею… как-то так.

— Ну ё-мое, — протянул разочарованный Вилланд, — так хорошо день начался… А я только Игорю новое вместилище подобрал.

И он кивнул в сторону девушки-самоубийцы. Та стояла молча и отрешенно, даже лицом не дрогнула. Будто происходящее ее не касалось. Уже не касалась вся эта мирская суета и канитель.

— Подождет твой Игорь… с вместилищем, — строго парировала Эдна, смерив девушку неприветливым взглядом, — придется ему еще раз бойцовым привидением поработать. Без него не справимся.

— Справимся… с чем? — брякнул Вилланд, и уже следом догадался, что имеет в виду спутница-разбойница, — а это обязательно? Ну, алхимика вызволять?

— А ты как думал, — со злой иронией отвечала Эдна, — что мы в Эльвенстад перлись, Мануса потревожили, инквизиции подгадили, потом таскались с этим стариком — и все лишь за тем, чтоб королю вручить? На тарелочке… на золотом блюдечке!

Потом еще раз глянула на приведенную нами девушку и добавила:

— А эта… вместилище никуда не денется. Я тут поблизости сарайчик присмотрела. Вроде бесхозный. Там до поры и оставим. Вряд ли кто-то заметит. Если еще привязать как следует, да рот заткнуть.

* * *

Увели Аль-Хашима не так уж далеко. В казармы городской стражи, чьи доблестные бойцы его и сцапали. А по прибытии — почему-то ни в карцер не бросили, ни в цепи не заковали.

Вместо этого алхимика конвоировали прямиком в штаб. Одноэтажный бревенчатый домик посреди обширного двора. Где как раз упражнялись в фехтовании и стрельбе из лука несколько бойцов. Старика, происходившего явно не из этих мест, они проводили любопытными взглядами.

В штабе, вернее, одном из кабинетов, Аль-Хашима тоже не стали ни бить, ни давить угрозами и руганью. Но напротив, подали стул. А затем еще ковш с водой поднесли — горло промочить.

— Могу предложить чего-нибудь покрепче, — обратился к алхимику хозяин кабинета, высокий поджарый офицер средних лет, — есть у меня небольшой запас. Как раз на случай высоких гостей.

Но старик в ответ покачал головой.

— Да воздастся тебе за доброту твою и вежливость на небесах, — произнес он виновато, не скрывая грусти, — но… нельзя. Никак. Хмель разрушает разум и обращает душу в выгребную яму. А я хотел бы сохранить и то, и другое в целости и чистоте.

А про себя исполнился надежды. Зацепившись за фразу о высоких гостях, как сорвавшийся с горы альпинист за подвернувшийся кустик. Ведь как ни крути, а гость и пленник — это не одно и то же. Тем более высокий гость.

Однако в самом деле хозяин кабинета имел в виду не Аль-Хашима. По крайней мере, даже на сей раз не только его. Однако отказ алхимика встретил с пониманием и сочувствием. А может, своеобразная речь гостя-пленника его покорила. Так сказать, с непривычки.

— Что ж. Дело твое… ваше, — молвил хозяин чуть ли не с робостью, — ну… раз так, то хотя бы перекусите? А то, наверное, даже позавтракать толком не успели. Да и в любом случае лишним не будет. Чтоб ждать было нескучно.

О том, из-за чего Аль-Хашиму не довелось сегодня позавтракать, офицер дипломатично умолчал. Не стал касаться этого вопроса и сам алхимик. И разумеется, не отказался от вскоре принесенной миски с кашей. И голод с ее помощью утолил… и время ожидания скоротал. Прежде чем появился подлинный дорогой гость казармы. Королевский советник. По чьей милости Аль-Хашима и задержали.

Немолодой, но крепкий, лысеющий, одетый в черный бархатный дублет с золотой цепью на груди — советник смотрелся внушительно. И в то же время извечной придворной спеси не выказывал. С хозяином кабинета он вовсе по-свойски поздоровался за руку. Не иначе, оба были знакомы задолго до того, как один угодил в гарнизон, а другой снискал милость короля.

— Не буду миндальничать и мяться, как недоросль перед шлюхой, — обратился советник уже к Аль-Хашиму, — расклад у нас с тобой следующий. По твою душу недавно письмо пришло. Самому королю… а вернее, таким как я. Без кого его величество — слепой, глухой и безрукий калека. Письмо из инквизиции, если быть точным. И, более того, со дня на день в столице будет их человек. Последствия для тебя описывать?

Голос у него был могучий, басистый. Говорил советник не столько властно, сколь веско. Так, что не поверить ему было сложно. Да и возражать было бы как-то не к месту. Вообще говорить что-либо. Алхимик лишь мотнул головой. Как бы признавая, что все понимает. И в дополнительных объяснениях не нуждается.

А советник, грозно щелкнув невидимым кнутом, следом не забыл и про пряник.

— Однако выход есть всегда, — сообщил он доверительно, зачем-то склонившись к лицу сидящего Аль-Хашима, — тебе ли, как мудрецу, этого не знать. Видишь ли… приказывать его величеству никто не смеет. Даже Церковь с ее цепными шавками. Письмо содержало… просьбу задержать и выдать тебя, алхимик Аль-Хашим. Король же вправе удовлетворить эту просьбу. Или послать просителя лесом.

— Предпочел бы… второе, о, благородный господин, — робко молвил на это старик. Суровое лицо советника озарилось довольной улыбкой.

— Вот! — торжествующе провозгласил он, выпрямляясь, — это я и называю ответом, достойным истинного мудреца!

А затем прошелся по кабинету, заложив руки за спину.

— В письме тебя назвали злым и могущественным колдуном, — чеканил советник фразы, как собственные шаги, — а также алхимиком, продавшим душу дьяволу. В обмен на мастерство, другим недоступное. От себя скажу, что сам в колдунов и ведьм не верю. По мне порчи их могут навредить только очень легковерным и внушаемым людям. Но вот мастерство уважаю. Независимо от того, как и где оно получено. В связи с чем нам остается пустяк. Убедить его величество, что с вышеназванным мастерством ты принесешь пользу короне. И стране, которой вечно не достает всего… кроме врагов.

— Создавать золотые слитки недоступно даже мне, — осторожно признался Аль-Хашим. На что советник небрежно хмыкнул.

— И никому, — сразу согласился он, — ты не первый из вашей братии, кто говорит мне про золото… которое можно получить только из золота. И ни из чего больше. Но на этот счет можешь не переживать. Казну мы пополним как-нибудь сами. Простых человеческих усилий на это вполне хватает… пока. А интересует меня вот что.

Советник снова приблизился к алхимику и заговорил вполголоса.

— В молодости, в бытность моряком, побывал я в одной стране… дальней. И там видел чудодейственный порошок, который сами местные жители называют «черной пудрой». Если его поджечь, он взрывается со страшным грохотом.

Так вот. В наших краях эту диковинку наверняка сочли бы колдовством. А там с ней умеет обращаться даже простолюдин… неграмотный вояка. Черную пудру используют, чтобы грохотом отпугивать всяких недругов. Ну, если те вдруг вздумают напасть. Нападают-то они все больше конницей. А кони шибко бояться грохота. В ужасе разбегаются, сам видел. Бах — и грозная рать становится больше похожей на сборище вспугнутых кур.

Людям от взрывов тоже несладко. В лучшем случае в штаны накладывают. В худшем — без рук-ног остаются. Если в них начинают шары с черной пудрой метать. И какой-нибудь шар достигает цели.

И вот хочется мне рецепт этого порошка получить. А еще лучше — производство наладить. Как я уже сказал, уж чего, а недругов Фьеркронену хватает. По самое «не могу». А черной пудрой можно и целое войско рыцарское в бегство обратить… представляю, как они все обделаются со страху. Да и кальдмундских варваров припугнуть. Наверняка они примут грохот взрывов за гром с небес… гнев своих богов.

Аль-Хашим слушал эти рассуждения с все убывающей надеждой. Потому что сподобился иметь дело со многими порошками, знал немало рецептов. Однако ничего, похожего на черную пудру, среди них не было.

И потому…

— Увы! И да простит меня благородный господин, — с сожалением развел он руками, — но об этой пудре я слышу впервые. И не владею рецептом ее изготовления.

— Неужели? — советник сменил тон на разочарованный, — тогда еще раз напомню про инквизицию. И про то, что его величество вряд ли пойдет на конфликт с Церковью, не получая ничего взамен. И советую подумать. Хорошенько подумать — и попробовать. Уверен, что с твоим мастерством любая проблема по плечу.

— Кроме золота, — напомнил Аль-Хашим.

— Кроме золота, — согласился его собеседник, — а чтобы думалось и работалось лучше, распоряжусь доставить тебя в королевский замок. И не вздумай потянуть время. Ну, до того, как инквизитор отвяжется. Потому что гнев короля — тоже не детские шалости.

С этими словами он направился к выходу из кабинета. И в дверях едва не столкнулся с потным перепуганным парнем в форме городского стражника.

— Где капитан?! — возопил он прямо в лицо советнику, в панике, видно, забыв о субординации, — на гарнизон нападение! С колдовством!

Услышав про колдовство, советник вначале презрительно усмехнулся. И зря. Ибо происходящее в гарнизонном дворе объяснить чьей-то легковерностью ну никак бы не получилось.

А началось все с того, что боец, с арбалетом дежуривший на вышке возле ворот, неожиданно повалился на землю. Именно повалился, а не спрыгнул по собственной воле. Притом, что никто его вроде не толкал.

Дальше — больше. Поверженный боец со сломанной шеей валяется себе у ворот. Тогда как оружие его, напротив, поднялось над землей примерно на пару футов. Само, точно летать научилось! И пустило маленькую стрелу прямо в глаз одному из караульных.

Второй забормотал молитву… благополучно забыв о боевой бдительности. За что и поплатился. Неподалеку звякнула тетива охотничьего лука. И несчастный караульный нечленораздельно завопил, схватившись рукой за простреленное колено.

«Дорога приключений ведет таких как я, — со злорадством подумал Вилланд, эту стрелу и пустивший, — а тебе, служака, только и гнить в казарме. Как цепному псу в конуре».

Узнать местонахождение спутника-алхимика им с Эдной оказалось даже легче, чем думалось. Один из стражников, накануне нагрянувших на постоялый двор, как раз возвращался на свой пост. Один. И по счастливой не для себя, но для разбойницы и охотника, случайности встретился им на пути.

В одиночку стражник оказался на редкость сговорчив. Особенно в узком переулке. И будучи обезоруженным неведомой силой. Сперва его меч сам выскользнул из ножен. А затем и алебарда сделалась непривычно тяжелой. Так, что сдвинуть трудно.

В свете всего этого на вопросы Вилланда и Эдны он ответил охотно. И честно. А после еще и радовался, что смог уйти живым. Отделавшись лишь фонарем под глазом.

Но вернемся к казарме городской стражи. Где взбунтовавшийся арбалет нацелился на бойцов, тренировавшихся во дворе. Щелкая, арбалетные болты устремлялись в полет не прицельно, но часто. Кого-то даже ранив. Для устроения полноценной паники этого оказалось достаточно.

За происходящим во дворе королевский советник наблюдал, молча стоя у входа в штаб. И с каждой минутой лицо высокого гостя мрачнело. Последней каплей стала горящая головня, выдернутая из какого-то очага. Кто-то невидимый забросил головню на крышу барака. Та неохотно, но занялась — отвлекая пожаром бойцов.

«Вот тебе и внушение», — с досадой подумал советник. Чья картина мира от увиденного изрядно пошатнулась. Однако мозг еще способен был сводить концы с концами. И он же указал своему хозяину на возможного виновника начавшейся заварухи.

— Значит так, — грозно проговорил советник, вернувшись в кабинет, — либо ты немедленно прекращаешь свои колдовские штучки… Либо переговоров с тобой больше не будет. Я лично провожу в казематы инквизиции!

Все эти слова адресовались Аль-Хашиму, безмятежно сидевшему на предоставленном стуле.

— Не понимаю благородного господина, — произнес он таким же невозмутимым тоном. Чем окончательно лишил советника самообладания.

— Да что там инквизиция… я сам! — взревел тот, надвинувшись на алхимика и доставая из ножен шпагу.

Так, со шпагой, нацеленной на Аль-Хашима, его и застали Вилланд с Эдной. Под шумок прорвавшиеся к штабу. Их невидимый союзник остался с другой стороны двери — тылы прикрывать.

— Эй! — окликнула советника разбойница, — отойди от старика!

Ловко развернувшись на каблуках, тот скрестил с Эдной шпаги. Ни сил, ни умения обращаться с оружием советнику было не занимать. Он парировал один удар разбойницы, второй, третий. После чего с силой подался вперед, контратакуя. И отбросил противницу к стене.

Не успела Эдна прийти в себя, а советник направил шпагу уже на Вилланда. Попытавшегося броситься на помощь спутнице, напасть с тыла. Но, по причине спешки, всего лишь с кулаками.

— Не шути со мной, вахлак, — строго и в то же время насмешливо предупредил его советник.

И напрасно забыл про Аль-Хашима… вернее, не принял его в расчет. Тогда как алхимик, невзирая на возраст, не собирался оставаться в этой схватке лишь наблюдателем. Оружия у него, правда, не было. Зато ковш для воды по-прежнему стоял на столе, рядом. И старик догадался пустить его в ход.

Нет, удар ковшом по голове вреда советнику большого не причинил. Сам по себе, по крайней мере. Зато отвлек внимание. Чем и поспешили воспользоваться Вилланд и Эдна.

Сначала охотник от души врезал ногой в живот советнику. Тот со стоном согнулся, невольно опустив оружие. А затем вообще рухнул на пол, пронзенный клинком подоспевшей Эдны.

— О, дети мести с пылающими сердцами, — посетовал Аль-Хашим на сей счет, — все-таки зря вы обошлись так жестоко. С этим почтенным благородным господином, что не о себе заботился, но о благе для родной страны.

— Уж извиняй, — развела руками разбойница, — не люблю, когда это благо достигается за мой счет.

* * *

Как человек, вселяясь в новое жилище, первой впускает кошку — так и отряд брата Теодора, прибыв к столице, выпустил вперед себя вора Кифа. Инквизитор еще не подозревал, что видится с ненадежным союзником последний раз.

Да что там: сам Киф тоже ни о чем подобном не помышлял. Хоть его и прельщала эта идея — затеряться-раствориться в огромном городе. А вернее, начать воровскую карьеру с чистого листа. Примкнув к местной гильдии, где о старых его прегрешениях не знают, а новых он постарается не допускать.

Как бы то ни было, но мечты эти до поры оставались мечтами. Причем столь робкими, что вор-перебежчик о них даже вспоминать лишний раз побаивался. Ибо на собственной шкуре успел убедиться, насколько скора на расправу бывает инквизиция. Улизнуть же от нее не так-то просто. Во всяком случае в стране, где Церковь вездесуща. Не имея своих приходов разве что при разбойничьих шайках.

Посему, оказавшись в Краутхолле, Киф поначалу честно приступил к выполнению задания. Первым делом обойдя многочисленные постоялые дворы. Там он вначале порасспросил держателей, а затем обратился к прислуге низшего ранга. То есть, людям, лишними деньгами не избалованным. Благодаря чему их словоохотливость обошлась вору и его патронам совсем недорого.

Обход принес плоды. Мало-помалу удалось выяснить, что старого чужестранца и двух его более молодых спутников-простолюдинов видели аж в шести заведениях. Причем в одном из них подозрительная троица даже останавливалась на ночлег. Наутро, правда, всем троим пришлось постоялый двор покинуть. Причем старику — под конвоем городской стражи. Приказ шел, как говорили, чуть ли не от самого короля.

«Хорошая новость для брата Теодора, — подумал Кифу, — выходит, Аль-Хашим уже в руках его величества. Инквизитор может хоть сейчас топать в королевский замок да забирать этого пресловутого алхимика. Если отдадут, конечно, хе-хе…»

Однако с донесением вор не спешил. Ибо известие, могущее порадовать брата Теодора, самому Кифу удовлетворения не принесло. Да, старик-алхимик взят под стражу, а значит, их поход по большому счету закончен. Но в том-то и заключалась соль, что лично против Аль-Хашима вор-перебежчик ничего не имел. Куда больше мечтал он об отмщении шлюшке Родрика. И ее новому дружку-охотнику. Тогда как они королевского правосудия вроде избежали. Но, изгнанные с постоялого двора, скрылись в неизвестном направлении.

Ну то есть как — неизвестном. Только для людей невнимательных, ленивых и нелюбопытных. Кифу же, как он сам думал, хватило бы и внимания, и усердия, чтобы напасть на любой след. Посему, взвесив все «за» и «против», вор решил продолжать поиски. Перво-наперво побродив в окрестностях постоялого двора, где ночевали Аль-Хашим сотоварищи.

Полезные сведения не заставили себя ждать. Так, людей, похожих на разбойницу и охотника, действительно видели недалеко от оставленного ими заведения. Причем уже сегодня. Приметил их, в частности, ошивающийся на этой улице попрошайка. И он же обещал Кифу сообщить об этой парочке дополнительные сведения… за два медных гроша. «По монетке за каждого», — шутливо пояснил попрошайка, подмигивая единственным глазом и ухмыляясь беззубым ртом.

Когда затребованные монетки были получены, Киф узнал следующее. Возле постоялого двора охотник и разбойница не то с сообщницей встретились, не то пленницу взяли. Девку молоденькую, которую затем отвели в заброшенную хибару, тут поблизости. Хибара эта, кстати, не была попрошайке чужой. Он частенько ночевал там. Особенно, если не было дождя, а значит и не текла крыша. Но еще чаще хаживал, чтобы справить нужду.

На сей раз, правда, попрошайка за подгнившие утлые стены даже не заглядывал. Побоялся. И потому про судьбу сообщницы-пленницы ничего дельного сообщить не мог.

Киф, признаться, тоже не слыл шибко храбрым. Однако и останавливаться на полпути не привык. И потому в названную попрошайкой хибару направился без сомнений и лишних раздумий. В крайнем случае… если, например, ему встретится тот здоровяк-охотник, вор надеялся вовремя улизнуть.

Но ни охотника, ни разбойницы в хибаре не обнаружилось. Вообще не было ничего, кроме паутины, запаха нечистот… а также девушки. Основательно связанная по рукам и ногам, она тихо сидела в самом темном углу. С первого взгляда и не заметишь.

Подойдя поближе, Киф заметил, что рот девушки завязан грязной тряпкой. И тихое мычание было единственным звуком, который та могла издавать в таком положении.

«Похоже, все-таки пленница, — про себя решил вор, — но зачем? И если причины здесь держать ее все-таки есть… то вдруг она что-нибудь знает».

Придя к такому выводу, Киф выдернул тряпку изо рта девушки.

— Ты что ли должен сделать все быстро и без боли? — были первые ее слова вместо «спасибо» и «помогите», — тогда сразу говорю, что с быстротой у тебя уже не вышло. Я полдня тут просидела… наверное. Так что обойдись хотя бы без боли.

Черту под этой отповедью подвел плевок. Девушка, а вернее, молодая женщина по имени Катрина даже без кляпа продолжала ощущать во рту его противно-горький привкус. От которого пыталась избавиться таким неэстетичным способом.

Вот только Киф истолковал этот плевок по-своему. Тем более что попал он ему аккурат под ноги. От слов же Катрины вор и вовсе вздрогнул как от удара. Нет, благодарности он не ждал и ждать не привык. Но и странную претензию со стороны девицы даже понять оказался не в силах. А тем более принять.

Да не очень-то и хотелось.

— Ты, — выдохнул Киф и, коротко размахнувшись, ударил Катрину по лицу, — слушай ты, сука. Мне плевать, кто там тебе чего должен… и как быстро. Если не перестанешь нести бред, я развернусь и уйду. И ты сдохнешь здесь… тебя сожрут крысы. Поняла? Если же ты хочешь жить… придется отвечать на мои вопросы. Про людей, которые тебя здесь оставили.

Реакцию на свою речь он ожидал всякую. Хоть малодушные слезы с мольбами о пощаде. А хоть даже и встречные угрозы. Или еще один плевок. Но уже целенаправленный. Много чего ожидал Киф… кроме того, что получил на деле.

— А почему это ты вдруг решил, — вкрадчиво протянула Катрина, — что я… хочу жить?

Глаза у нее при этом сверкнули безумным блеском. А опухшие разбитые губы растянулись в улыбке. Только не в безумной уже… но лукавой какой-то. Игривой.

Ошеломленный Киф не нашел ничего лучше, кроме как ударить снова. Но занесенная рука так и зависла в воздухе. Как на невидимую преграду наткнувшись на… смех. Да-да, на одновременно торжествующее и искренне-веселое хихиканье пленницы. Очень быстро переросшее в хохот безумия. Так могла смеяться гиена — зверь, обитающий в родных краях Аль-Хашима. Или ведьма, на шабаше сподобившаяся свиданию с бесами. Причем с несколькими сразу.

От такого смеха Кифу хотелось зажать уши. А еще больше — попятиться прочь. И вообще забыть дорогу в эту чертову развалюху.

— Ну что же ты, паренек, — проговорила, отсмеявшись, Катрина, — то смертью мне грозил. А теперь даже ударить боишься.

Невзначай… хотя скорее все-таки намеренно интонациями она напомнила вору уличных шлюх. Тех единственных представительниц слабого пола, что соглашались иметь с ним дело. Даже с ним…

— В этом все вы, мужики, — не унималась пленница, — на словах-то силой, храбростью кичитесь. На воителей легендарных киваете… ха-ха. А как доходит до дела — рохля на рохле. И слюнтяем погоняет.

И… ты правда хочешь знать, зачем я здесь? Да, пожалуйста! Слушай. Я собиралась распорядиться своей жизнью, как хочется мне. А не мужу, свекрови, соседу. И не дожидаясь, пока Господь меня призовет. Какой-то добрый человек согласился помочь мне в этой затее. Но он оказался мужиком — вот беда. А мужики никогда ничего не доводят до конца. Потому что рохли! Слабаки!

Вдоволь выговорившись, Катрина как бы между прочим облизала разбитую губу. Язык у нее, как заметил Киф, был… хм, весьма недурен. Как, впрочем, и сама молодая пленница. Взглянув на нее с этой, изначально неожиданной, стороны, вор понял, как мог бы отомстить. И за насмешки, моральное унижение — и просто за напрасно потраченное время. Ибо след, оставленный парочкой недругов, оказался ложным.

— Покончить с собой мечтаешь, — прошептал вор, склоняясь над связанной Катриной, — а вот не надейся. Такой радости я тебе не дам. Лучше освобожу тебя… выпущу на все четыре стороны. Но прежде… доставлю радость себе.

С этими словами он принялся было развязывать веревки, опутавшие пленницу. Затем, плюнув с досады, выхватил нож. И грубо перерезал путы… как бы случайно повредив платье Катрины. И не абы где, а возле груди. Что только раззадорило вора.

И не его одного, как вскоре стало ясно. Освободившимися руками женщина сперва сама рванула на себе платье. Отчего оно разошлось, открывая грудь и плечи. Затем с неожиданной силой Катрина обхватила Кифа за шею, подаваясь вперед, прижимаясь к вору. В первый миг тот было решил, что пленница пытается его задушить. Но ласковый шепоток развеял все опасения.

«Прости, милый… я ошиблась… ты не рохля… давай, помоги же мне!»

И эти двое помогли друг другу. Помогли… для начала избавиться от столь неуместной сейчас одежды. Да, они почти не знали друг дружку. Не знали, но нуждались — он в ней, она в нем. И даже далеко не стерильная обстановка грязного сарая их не остановила. В конце концов о нормах гигиены жителям этого мира только предстояло озаботиться. Причем не один век спустя.

…хибару, где свела их судьба, Киф и Катрина покинули вместе. Ближе к вечеру. А дальше их след терялся в дебрях столицы. Но одно можно было утверждать с уверенностью: домой, к мужу и свекрови, несостоявшаяся самоубийца так и не вернулась. Именно так: несостоявшаяся — потому что труп ее не нашли тоже. Ни всплывший со дна Морны или крепостного рва, ни разбившийся о булыжники мостовой.

Не стал возвращаться и Киф под начальственную длань брата Теодора.

* * *

Что до самого инквизитора, то донесений от вора он прождал до вечера. После чего, признав потерю еще одного человека в отряде, отправился в Краутхолл лично. Потрясая охранной грамотой, брат Теодор дошел аж до королевского замка. Где был охотно принят, хоть и не королем, но советником его величества. Не последней фигурой при дворе.

Советник был тяжело ранен, лежал в постели и даже говорить мог медленно и еле слышно. Придворный лекарь предостерегал его от приемов в таком состоянии. И до поры советник, в общем-то не возражал. Однако, узнав, что явился инквизитор, да еще по поводу беглого алхимика, всеми предостереженьями пренебрег. Состояние, мол, вряд ли улучшится. А то, что он хотел сообщить, сам считал крайне важным.

Правда, выслушав советника, брат Теодор ничего полезного не узнал. Да, Аль-Хашима еще утром взяли под стражу. Но видно зря не доставили сразу в темницу королевского замка — считающегося неприступным. Потому что вскоре алхимику удалось сбежать. Причем с помощью колдовства, не то собственного, не то примененного его сообщниками. Эти-то последние и едва не спровадили советника к праотцам.

Пробовали ли злоумышленников перехватить, задержать? Да, пробовали, как, словно в оправдание себе, говорил советник. Но без толку. То ли стража городская состояла из безнадежных лопухов, то ли колдовство оказалось слишком могущественным. Скорее всего второе, потому что потери стражи не ограничились погибшими только при побеге Аль-Хашима из казармы.

Дальше советник впал в забытье. И понес какую-то ахинею про черный порошок, который-де грохочет как небесный гром, если его поджечь. Крайне обескураженный, брат Теодор попрощался. Напоследок пообещав молиться о здравии государственного мужа.

Итак, след беглецов обрывался вновь. Да, вдобавок, отряд преследователей заметно поредел. В распоряжении инквизитора осталась лишь пятерка монахов. Или, правильнее будет сказать, вооруженных дуболомов. В том, что им под силу будет сладить с Аль-Хашимом и его сообщниками, брат Теодор уже сомневался. Не говоря уж о том, что алхимика сотоварищи еще нужно настичь. А как это сделать без Кифа — инквизитор себе не представлял.

Впору было впасть в отчаяние. Но брат Теодор отродясь не позволял себе такого греха. А вместо этого, как и подобает духовному лицу, обратился к Богу и Хранителю. Взмолившись о ниспослании удачи. И удача действительно улыбнулась инквизитору на обратном пути к городским воротам.

Сначала в редеющей по мере приближения ночи толпе он различил священный символ. Большую черную Длань на белом фоне. Затем, придерживая рясу, чтобы не споткнуться, брат Теодор засеменил следом. Стараясь настичь Длань, ну или хотя бы не потерять ее из виду.

Продираясь через толпу, инквизитор вскоре смог рассмотреть предмет своих вожделений поближе. Священный знак, как оказалось, был вышит на сюрко, надетом поверх кольчуги. Саму же кольчугу носил на себе высокий человек, подпоясанный мечом, а лицо скрывавший под шлемом.

Рыцарь-храмовник! Миряне таких еще прозвали дланеносцами.

И без того могучий, в облачении своем рыцарь выглядел чуть ли не великаном. Неспешно, степенно шествовал он вдоль улицы, время от времени посматривая на темнеющее небо. Словно с минуты на минуту ожидал оттуда божественного знака.

Ускорившись вновь, брат Теодор настиг-таки священного воина. Со стороны инквизитор-колобок выглядел при этом весьма комично. Но ему на то было плевать.

— Мир тебе, брат во Хранителе, — обратился инквизитор к храмовнику, сопровождая слова торопливым возложением Длани, — не желаешь ли ты… совершить подвиг во имя истинной веры.

Последняя фраза если и была вопросом, то в ответе на него брат Теодор не сомневался.

4. Священный Лес

Тяжело… Стоит закрыть глаза, и снова видишь опушку, заваленную трупами и обильно политую кровью. Крови столько, что траву уже трудно назвать зеленой. Вся зелень скрылась за многими оттенками красного.

Поодиночке, но чаще целыми грудами валяются тела с черной пятерней, вышитой на спине и груди. Кто-то утыкан стрелами, кого-то изрубили мечами и секирами. Сыны и дочери Великого Рода бились чуть ли не как сами боги. И каждый забрал с собой двоих, если не троих «рукоблудов». Тех презренных подобий мужчины, что добровольно признали себя рабами. И готовы с гордостью поминать о том по любому поводу. А главное — всех, кто еще дорожит своей волей и наследием предков, эти холуи в доспехах готовы обратить в прах.

Много прихвостней чужой, рабьей веры осталось тогда на опушке Священного Леса. Кормить птиц и зверей. Но и самих защитников полегло немало. Включая Драгониса, родного брата Велемира.

Драгонис-весельчак, Драгонис — горячее сердце… Драгонис, чья храбрость граничила с безрассудством, а долг перед сородичами раз за разом гнал в самую гущу битвы. А еще Драгонис слыл в общине любимцем женщин. За что мужская половина порой готова была расправиться с ним. Расправиться… но не изгнать. Потому что изгоняют лишь самых трусливых и презренных, позор всего Рода. Драгонис же сородичам мог досаждать, но чтобы опозорить — никогда.

И вот теперь Драгониса пожирало пламя погребального костра. Доблестный воитель отправился в Небесный Чертог. Пировать за одним столом с богами и предками. Ох и нелегок же был его путь до костра… нелегок для Велемира и других сородичей. Не допустивших, чтобы погибшие герои остались гнить на той поляне. Гнить и служить кому-то пищей.

Нелегок был путь… но еще труднее Велемиру было смотреть, как сгорает то, что еще сегодня было его братом. А иного не оставалось. Чуть только зажмурившись, Велемир вновь возвращался на ту роковую битву. Битву, что закончилась славно для Великого Рода. Но для Драгониса — несправедливо. Потому что он сейчас, обращаясь в дым и пепел, готовился вознестись к небесам. Тогда как брат его младший до сих пор топтал землю.

Не мог Велемир и просто отвести взгляд от охваченного огнем помоста. Ведь это значило признаться в собственном малодушии. Перед целой толпой сородичей, каждый из которых потерял сегодня близкого человека. И все они, включая женщин, стояли перед костром, не шелохнувшись. С лицами, твердыми и неподвижными, как божественные лики. А некоторые так и вовсе вперили в бушующее пламя пристальные взгляды. Точно ожидали последнего прощального знака от любимого чада или родителя, брата или сестры, а может, лучшего друга.

И ни у кого не блеснуло на глазах даже маленькой слезинки. За павших надлежало радоваться. Ибо они-то свой земной путь, полный мучений и хлопот, уже прошли. Не в пример тем, кто остался по эту сторону от костра. Велемир понимал эту простую истину. Но примириться с ней почему-то был не в силах.

И если что согревало душу парня, то не радость, но, скорей, злорадство. Насчет врагов «рукоблудов» Велемир был уверен: уж их-то останки погребет сама земля. А проводит в последний путь разве что ворон, прилетевший выклевать иноверным воителям глаза. Он же, наверное, их и оплачет.

Потому как больше-то некому. Нет у них близких людей, не говоря о сородичах. Нет, и быть не может ничего своего! У этих существ, выбравших участь раба и жизнь скопца. А все, что им осталось — это расшибать лбы об землю в унизительных поклонах. Слушая полубредовое бормотание потных и жирных попов.

Ну и еще погибнуть, истребляя оставшихся еще на свете свободных людей. Вернее, безуспешно пытаясь истребить.

— …ты о чем-то задумался, мой мальчик?

В ответ на добрый строгий голос Велемир резко развернулся. И встретился лицом к лицу со сгорбленным, опирающимся на посох, стариком в белых одеждах. На узловатом посохе чудесным образом народилось два хрупких молоденьких побега с зелеными листочками. Борода старика стелилась чуть ли не до земли. Отмеряя его мудрость — сравниться в которой никто не мог во всей общине.

Волхв! В детстве Велемир часто виделся с ним. И старец, чья борода тогда вроде была немного короче, ни на совет мудрый не скупился, ни хотя бы на слова утешения.

Но сейчас «мой мальчик» ростом превосходил волхва больше чем на голову. И в плечах успел раздаться изрядно. А лицо уже покрывала хоть редкая, но щетина. Потому и досадовал немного Велемир, что пропустил появление старца из чащи. Дав тому чуть ли не вплотную подойти со спины. И опять незаметно.

Говорили, впрочем, что в этой оплошности Велемир вовсе не был одинок. Просто волхв всегда приходил внезапно. И показывался на глаза, лишь когда хотел того сам. Бесполезно было искать встречи с ним. И уж тем более, ни у кого не выходило застать его врасплох. Ни у кого и никогда. Даже у матерых, самых умелых, воинов… один из которых как раз догорал на помосте погребального костра.

— Что-то снедает твою душу, мой мальчик, — проговорил волхв, хватая Велемира за подбородок и всматриваясь в его лицо, — не горе… нет. И не жажда мести. Хотя она присутствует тоже. Больше всего на свете… ты мечтаешь снова встретиться со своим братом. Хоть не под сенью Священного Леса, но в стенах Небесного Чертога.

Старец не задавал вопросов — он отвечал. Всегда отвечал, даже если собеседник не спрашивал. Зная об этом, Велемир и не думал перечить волхву, пускаясь в бессмысленный спор.

— Да. Я хочу отомстить, — твердо заявил парень, и лицо его враз посуровело, став похожим на деревянную маску, — хочу, чтобы как можно больше «рукоблудов» погибло в схватке со мной. И если оттого паду и я сам… не беда. Пусть трусы держаться за жизнь… а я не трус. Ведь меня ждет Небесный Чертог, а врагов моих — темная бездна. Промозглые пещеры подземного царства Выя.

— Вот как? — на бородатом лице волхва мелькнула слабая улыбка.

Или показалось?..

— Что ж, будет тебе месть, мой мальчик. Всем нам будет. Но вот жизнь свою ты все же побереги. Великому Роду она может понадобиться… в другой раз.

А вот по поводу таинственного «другого раза» волхв не обмолвился уже ни словом. И Велемир знал: спрашивать было бессмысленно. Мудрый старец, древний почти как весь Священный Лес, говорил ровно столько, сколько считал нужным. И на писк комара обращал больше внимания, чем на попытки выспросить что-то еще.

Оставив Велемира, волхв неторопливой, но легкой, неслышной походкой вышел на середину поляны. Прямо к погребальному костру. Старца здесь чтили и сразу узнали. Но ни у кого и мысли не возникло пасть перед ним ниц или хотя бы отвесить поклон. Пусть те, кто назвался рабами, отбивают поклоны своим королям или даже ловкачам, присвоившим себе землю и собирающим дань.

А питомцы Священного Леса все от рожденья равны. Просто некоторые успели в этой жизни больше остальных. Потому и достойны почтения… а порой и приветствия. Криками радости — их при появлении волхва прозвучало не меньше десятка.

— Сыны и дочери Великого Рода! — надтреснутым, но еще сильным голосом обратился волхв к собравшимся.

Рука с посохом его при этом простерлась над головой, вверх. Словно пыталась достичь крон древних деревьев. А то и дотянуться до темного ночного неба.

— Сегодня я заглянул в Вечность, но увидел наше будущее, покрытое туманом. Ибо неспроста прислужники самозваного Хранителя снова ударили по Священному Лесу… разлучив нас со многими славными воинами. Было мне видение… Вый, властвующий над темными силами, возжаждал крови и вырвался из заточения. И будет он проливать нашу кровь, насылая бедствия и страдания до тех пор, пока не насытиться… или пока мы не насытим его!

Сородичи ответили тихим ропотом. Известие, принесенное волхвом, обрадовало их даже меньше, чем недавняя битва. А уж как угнетало непонимание того, что надлежит с ним делать. Но к чести волхва, на сей раз он снизошел и до более подробных объяснений.

— Выю нужны жертвы, — заявил старец, свернув глазами, — либо наши жизни, либо жизни наших врагов. И если нас он забирает сам, без разбору… то прислужников Хранителя мы должны ему преподнести. Не убивая в бою, но лишая жизни в Жертвенном Круге. Тогда вечный голод повелителя темных сил будет утолен быстрее. И бедствия прекратятся.

Ропот стих, хотя ни радости, ни воодушевления на лицах не было. Все-таки в Роду предпочитали честную схватку пленению. И тем более лишению жизни беспомощных людей.

Чувствовал это легкое, но стойкое недовольство и волхв. А потому решил подсластить горькое кушанье.

— Сегодня смерть опять коснулась Великого Рода, — заговорил он уже с торжественностью, — но склоняться перед ней, унывать и смиряться — удел не для нас. И потому я призываю вас всех… назло небытию и темным силам… этой ночью и прямо здесь восславить жизнь! Непрерывное ее продолжение!

С этими словами волхв воткнул посох в землю. И один за другим из узловатой палки потянулись во все стороны ветви. Чтобы затем стремительно обрасти свежей зеленой листвой. А к тому времени, когда посох обратился в молодое деревце, поляна близ догорающего костра сделалась местом оргии. Супружеская верность, узы дружбы и просто пристрастия здесь были забыты на целую ночь.

Велемир тоже не остался в стороне. Успев сойтись с двумя девушками, ни одну из которых он прежде почти не знал. Разве что видел пару раз, да и то мельком.

«До чего ж все-таки разрослась… до чего же велика стала наша община, — думал парень на следующее утро, — до чего велика… и непоколебима».

* * *

Немножко стыдно признаться, но прежде я не понимал, что значит эта фраза — «идти, куда глаза глядят». Ведь человек вроде как должен заранее знать, куда пошел и зачем. Разумное существо все-таки. Просто так ничего не делает… прежде думал я. А глаза же могут глядеть и в пропасть. Так не идти же туда.

А пришло ко мне понимание только теперь. После того, как мы с Вилландом и Эдной атаковали казарму городской стражи в Краутхолле. И, несмотря на успех, та спасательно-боевая операция опрокинула к чертям все наши прежние планы. Ни о каком дальнейшем отдыхе в столице не могло быть и речи. Более того, даже покидать Краутхолл нам пришлось с боем. При моем активнейшем участии, как невидимого и неуязвимого бойца.

А о несостоявшейся оболочке моей мы едва вспомнили. Да и то лишь по другую сторону городских стен. Ее разумеется было жалко — девушку, оставленную связанной и беспомощной в углу дощатой развалюхи. Но до того ли, когда на дыбы по твою душу поднимается вся городская стража. Да и как потом оказалось, не только она. Завидная бдительность! Воякам из Эльвенстада было чему поучиться у столичных коллег.

Нам же оставалось только сокрушаться по поводу собственной глупой затеи. Вернее, глупой затеи Эдны. Собственно, и предложившей связать и оставить в укромном месте найденную нами девушку.

«Ей же вроде как самой жить надоело, — только и могла ответить разбойница в собственное оправдание, — так не все ли равно, от чего она умрет: от голода… например или повесится? А если на самом деле она только из-за блажи детской о самоубийстве думала, то вместилища из нее, один черт, не получилось бы».

Логика в ее словах, несомненно, была. И все-таки…

«Да обещал я ей, — не мог не возразить Вилланд, — что все пройдет быстро и без боли. А не долго и мучительно».

Впрочем, он тоже понимал бессмысленность этого спора.

А вздохнуть свободно мы не смогли даже вырвавшись за городскую стену. Ибо явно что-то недооценили. Может, живучесть советника и его упорство. Ну или, как вариант, возможности всех тех лиц, что были заинтересованы в пленении Аль-Хашима.

Как бы там ни было, а факт оставался фактом. Когда для стражников из Краутхолла мы сделались недосягаемыми, на охоту за нами вышли разъезды латников и даже безземельных рыцарей. Группами из трех-пяти человек они сновали вдоль тракта. А потом объявились и на всех мало-мальски хоженых дорогах.

Избежать встречи с супостатами в латах нам не удалось аж трижды. И всякий раз я тихо радовался оттого, что ни священников-монахов, ни даже символов веры при наших противниках не оказывалось. Не то бы не отбились.

После каждой схватки Аль-Хашим на разный лад сетовал об одном и том же. Что приготовил бы Зелье Невидимости… да только не из чего. И негде, по большому счету. Ибо последняя алхимическая лаборатория на нашем пути осталась в достопамятном подземелье. Где мы с Вилландом угодили в плен к призракам древней гробницы. И не выбрались бы из него, не приготовь срочно Аль-Хашим некий чудодейственный порошок.

Странно, что впрок никакими реактивами и ингредиентами старый алхимик в той лаборатории не поживился. А я-то считал его человеком ушлым. Из тех, кто своей выгоды не упустит ни за что, нигде и никогда. Сдает, видно. В силу возраста.

Вернемся, однако, к нашему бегству и стычкам с конными патрулями. Мы понимали: успех нам сопутствует ровно до первого удачного выстрела из арбалета. Если кто-то из наших противников, случайно или от смышлености, догадается снять выстрелом Вилланда, то вскоре в небытие отправлюсь и я. Если не сразу. И останутся Эдна с Аль-Хашимом по большому счету беззащитными.

А значит, расслабляться не стоит. Но куда разумнее было бы новых таких встреч избежать. Руководствуясь этим соображением, мы не столько куда-то шли, сколько спешили убраться откуда-то. А именно, с дороги, относительно широкой и людной. Вот тогда действительно нам приходилось идти, куда глаза глядят. А глядели у нас глаза в сторону мест глухих и почти ненаселенных. Где вместо дорог разве что вьются полузаросшие тропки.

Определенного успеха мы при этом достигли. И только позже выяснилось, что успех этот — промежуточный, а из огня мы угодили в полымя. А уж никак не в бассейн с шампанским. Пока же мы имели возможность порадоваться тому, что вроде оторвались от конных патрулей. Во всяком случае, к концу недели встречать их мы перестали. И даже вдалеке не видели. Как, впрочем, и людей вообще.

Очередная тропинка обрывалась посреди луга, густо заросшего высокой, чуть ли не по грудь, травой. Впереди темнел лес — расстилаясь в обе стороны, насколько хватало глаз.

Поскольку день стоял солнечный, Вилланд попробовал сориентироваться на местности. Делал он это точь-в-точь, как в учебнике природоведения: спиной к солнцу, руки в стороны, а тень указывает на север.

— Похоже, на восток нас несет, — заключил охотник, — неудивительно, что народу вокруг ни души. Дальше, говорят, вообще никаких стран и городов нет. Одни племена кочевые. Да звери диковинные. С другой стороны… хм.

Вилланд задумался, точно с трудом пытался что-то вспомнить. Да не что-то, а географию своей родины. О которой, в отсутствие карт и опыта дальних путешествий, имел не слишком точные представления. Я бы даже сказал — весьма приблизительные.

— Если на север повернем, — наконец разродился мой охотник, — то сможем попасть в Остенвинд. А оттуда и в Тергон… я надеюсь.

— Да-а-а, — с сарказмом молвила Эдна, — затягивается, смотрю, наше путешествие. Сходили, называется, в Эльвенстад и обратно.

Тем временем Вилланд продолжал говорить. Вернее, рассуждать вслух:

— Даже если повернуть… ну, чтобы на дорогу не выпереться, нечаянно и раньше времени, придется через лес идти. Хотя почему нет? Тем более, я давно не охотился… по-настоящему.

— А мне этот лес почему-то не нравится, — осторожно проговорила разбойница, косясь на зеленеющие впереди дубы, осины и березы.

— Вряд ли тамошние зверушки будут опаснее всех этих рыцарей и стражников, — полушутливым тоном парировал Вилланд, — не говоря уж об инквизиторе с его прихвостнями. И не забывай, я охотник… все-таки.

Вероятно, он все же не был так уверен в собственных доводах. Иначе не поглядывал бы на Аль-Хашима. Надеясь, не иначе, на поддержку старого и вроде бы мудрого спутника. Но тот хранил благоразумное и непривычное для себя молчание. Трезво оценивая свои знания, ограниченные областью алхимии и некоторыми вопросами колдовства. И понимая в глубине души, что мудрость и глубокомысленная речистость — как ни крути, вещи разные.

— Ну, можем хоть монетку бросить, — обескураженным тоном предложила мой охотник. И, не дожидаясь ответа, извлек из кошеля блестящий кругляш. С профилем короля на одной стороне. Да тремя маленькими и одной большой короной — с другой.

Но Эдна в ответ лишь небрежно махнула рукой.

— Ладно, в лес, так в лес, — бросила она таким же тоном, с каким преподаватель из моего мира соглашается поставить тройку опостылевшему студенту на экзамене.

Эх, если бы разбойница тогда настояла на своем… Да что там: если бы и я не стал отмалчиваться, весь такой невидимый и скромный. А сказать и мне было чего. Ибо с первого взгляда в сторону леса я почувствовал в нем некую странность. Причем странность недобрую. А когда мы подошли поближе, я смог даже увидеть ее конкретное воплощение. Своим уникальным зрением, живому человеку недоступным.

Со стороны леса… точнее, из его глубины во все стороны тянулись призрачные щупальца… нет, скорее лапы с множеством пальцев… или даже ветви. Нечто похожее я наблюдал еще в гробнице. Только на сей раз призрачные конечности были почему-то зелеными, а не белыми. А всмотревшись, я понял, почему.

На несколько мгновений в сознании промелькнул фантом поляны. И стоявшего посреди нее дерева. Необычным в этом дереве было то, что росло оно буквально не по дням, а по часам. По секундам даже. На моих глазах превращаясь из тощенького почти саженца в молодой, но уже полноценный… кажется, тополь.

Дерево разрасталось, набираясь сил. А от ветвей его отходили те самые, призрачные, отростки, которые я и заметил вначале. И они тянулись к моим спутникам, ничего не подозревающим. Оплетали их, тянули к лесу.

Вот тут мне и стоило предостеречь хотя бы упрямца Вилланда. Но я почему-то не решился. Боялся, видно, что опять не поверит. Впрочем, не все ли равно? Прошедшего не воротишь. И от этих «если» да «кабы» проку нет. Терзания одни.

«Да чтоб я, охотник, боялся леса, — приговаривал Вилланд, раздвигая подвернувшиеся на пути кусты и ступая под сень высоченных деревьев, — пускай лучше он меня боится».

Разделял его бравурно-благодушный настрой разве что Аль-Хашим. Да и то лишь в силу возраста. Когда не столько боишься смерти, сколько чувствуешь усталость от жизни. А вот Эдна с первых шагов по лесу держала руку на эфесе шпаги… или легкого меча. Был напряжен и я. Готовясь в любой момент покинуть тело охотника и вступить в схватку. Только пока неясно было, с кем.

Нет, поначалу лес и не думал подтверждать наши подозрения. Зловещим местом, где водятся чудовища или царит древнее проклятье, он вовсе не выглядел. Наоборот, даже мог показаться красивым… слишком красивым и пышущим жизнью.

Здесь все было чересчур. Чересчур густая зелень на деревьях — даром, что и в этот мир уже пришла осень. Чересчур высокая трава: временами она даже Вилланду достигала груди. Такой высоты я не встречал не то что у себя на родине, что можно было списать на экологию. В Тергоне тоже травка была заметно ниже.

На некоторых кустах росли цветы — опять-таки, чересчур яркие, пышные и крупные. Грибы же, что встречались нам, были столь велики, что любого из них хватило бы на полноценный обед одному человеку. Тут даже снедаемая тревогой Эдна не выдержала. И, наклонившись, прихватила один из грибов да положила его в дорожную сумку.

Да и сам зеленый цвет здешних листьев и травы… Был он настолько сочным и ярким, что мог бы, наверное, считаться эталоном. Хоть в Палату мер и весов помещай. Да и гринписовцам, наверное, пришелся бы по нраву.

Однако очень скоро всем нам стало ясно: эта нарочитая красота вокруг — гибрид обманки и приманки. Наподобие безупречного внешнего вида и подчеркнутой вежливости жуликоватого риэлтора и ушлого продавца-консультанта.

А случилось прозрение на первом же привале. Сначала, краем глаза, мой охотник приметил невдалеке темную фигуру, мелькнувшую меж деревьев. Затем со свистом в нашу сторону вылетела стрела. И упала на траву, на облюбованной нами поляне.

Испуганно вскрикнул Аль-Хашим. Вилланд, вполголоса бранясь, сам потянулся за луком. Пригнувшись к земле Эдна всматривалась в лесную чащу, уже сжимая в руках легкий меч или шпагу. Что касается меня, то я лишь гадал: промахнулись ли, стреляя в нас, или просто хотели предупредить.

Более правильным оказался второй вариант. В противном случае ни к чему было новоявленным врагам бросаться в ближнюю атаку.

А те бросились. С окружавших поляну деревьев спустилось десять человек. Семеро светловолосых, как один крепких, парней и три девахи им под стать. Соскользнули по веревкам, чем напомнили не то пауков, не то промышленных альпинистов. И с мечами да топорами надвинулись на нас с трех сторон сразу.

— Вот и «рукоблуды» пожаловали, — проговорил один из нападавших. Изъяснялся он на том же языке, что и другие жители Фьеркронена, но с заметным акцентом.

И оскорбление его, оброненное мимоходом, отнюдь не свидетельствовало о желании мирно побеседовать. А тем паче с миром же разойтись.

— О, дети недоверчивости, — совсем некстати подал голос старик-алхимик, — мы вовсе не желаем никому зла… и денег у нас собой совсем немного. Если на десятерых разделить, останутся жалкие гроши.

— Ты что, старик, — усмехнулся один из нападавших, — за татей нас принял? Ха! Не нужны нам ваши деньги… нам вообще деньги не нужны. Нет, мы пришли… за вами.

— Сложите оружие и топайте, куда скажем, — добавил его товарищ, — тогда проживете… немного подольше.

— Нет уж, — сухо отвечала Эдна, — лично у меня другие планы.

И ответила она, по сути, за нас всех. Потому что атакой своей сделала дальнейшие переговоры бессмысленными.

Метнувшись в сторону ближайшего из противников, разбойница пронзила его шпагой. Пронзила без труда, ибо доспехов у нападавших не было. Только штаны, да белые, вышитые зеленым узором, рубахи. То есть, с виду обычные крестьяне… если б не оружие.

Им, кстати, новоиспеченные супостаты владели неплохо. Мстя за рухнувшего замертво, окровавленного товарища, на Эдну накинулись сразу двое: парень и девушка. Да скрестили с ней клинки.

— Эй, как там тебя… Игорь, — крикнула разбойница, с трудом отбивая атаку за атакой, — ты-то чего ждешь?

И действительно, чего?.. Вырвавшись из тела Вилланда, я подхватил меч, выпавший из рук первого и пока единственного, сраженного Эдной, противника. Оружие оказалось тяжеловатым, даже громоздким. Однако мне хватило сил, чтобы вывести из игры аж троих врагов. Первому я подрубил ноги, второму изловчился и отсек руку, сжимавшую топор. А третьему меч угодил в живот. Извлечь же его обратно я не успел.

«Дух! Нечистый дух здесь!» — загомонили оставшиеся противники. Двое даже попятились, подарив надежду на нашу победу. Но, надежду, как вскоре стало ясно, тщетную.

Из темнеющей чащи на поляну выступил еще один человек. Безоружный — если не считать за оружие длинную узловатую палку-посох. Да и внешность имел совсем не боеспособную. Низенький сгорбленный старик… постарше даже Аль-Хашима, пожалуй. Весь в белом. И с седой опять же до белизны бородой, что едва не касалась земли.

А направился старик… прямо ко мне! Как будто видел. На что живые, не имеющие Кристалла Душ, вообще-то неспособны.

Ну да ладно. Я тоже двинулся навстречу старику, надеясь избавиться от него одним ударом. Но не тут-то было. От старца с посохом исходила неведомая и непреодолимая сила. Даже инквизитор-колобок казался более уязвимым. И те амулеты, что носил белый старец под одеждой — я не видел, но живьем ощущал каждый из них.

Но даже неуязвимость старика помешала мне меньше, чем совершенное им действие. Приблизившись, старик ткнул посохом в землю. И, обойдя меня кругом, проделал в ней небольшую борозду. Так, чтобы я оказался внутри круга.

— Дух пленен… на какое-то время, — провозгласил старик.

И действительно, покинуть очерченный пятачок я не мог при всем желании. Точно натыкался на невидимую, но глухую и сверхпрочную, стену.

Возможно, я так бы и остался на поляне. И борозда, проделанная посохом, держала меня прочнее бетона. Но хоть по мелочи, а мне повезло. Еще пробуя обороняться, слишком близко к борозде подошел Вилланд. В тот момент я и смог вернуться в наше общее с ним тело.

Хорошие новости на этом заканчивались. Без моей поддержки ни сам охотник, ни Эдна долго не продержались. Не говоря уж про Аль-Хашима. Тем более что на помощь первому десятку пожаловали новые группы вооруженных людей. Целая толпа в бело-зеленых рубашках стекалась к поляне.

Убить, правда, моих спутников так никто не убил. Зато сумели обезоружить и скрутить. И бока всем троим намяли, что называется, от души.

* * *

Рыцаря-храмовника звали сэр Готтард. И надо сказать, что его присоединение к отряду брата Теодора принесло тому не только пользу.

Нет, конечно, боеспособность отряда от такого пополнения только выросла. И заметно. Что пришлось как нельзя кстати в продолжающемся походе. Когда, например, на пути отряда встретилась шайка разбойников, великан в доспехах разделался с ними в одиночку. Кого-то растоптал копытами своего огромного коня. Кого-то зарубил на скаку. А прочих добил, уже спешившись.

Монахам, не говоря уж про брата Теодора, в этой схватке досталась лишь роль зрителей — причем благоговейных и восхищенных. Кто-то даже захлопал в ладоши, уподобившись детям на представлении уличного балаганчика.

А инквизитор внутренне порадовался своей удаче и сообразительности. Благодаря которым он, собственно, и обрела столь могучего союзника. Тем более что путь отряда лежал на восток — в земли дикие и безбожные. Где опасности ждали похлеще каких-то отбросов рода людского, взявшихся за луки и тесаки. И где эльвенстадские монахи едва ли могли обойтись собственными силами.

Но видно прав был некий схоласт, утверждавший, что добро и зло неразлучны, как день и ночь. А значит, стремясь к первому человек помимо воли, неизбежно порождает второе. Потому что издержки рыцарь-храмовник принес с собой в отряд тоже. И отнюдь не в качестве лишнего рта — путешествовал-то сэр Готтард тоже не налегке.

Дело было в другом. Каким скользким типом ни слыл сбежавший вор Киф, а с ним отряду было легче. Ибо на Кифа, как и на любого другого мирянина монахи привыкли смотреть свысока и снисходительно. Как на младшего брата или большого ребенка.

Со своей репутацией предателя и перебежчика, со своими немудрящими интересами, вроде денег, выпивки, вкусной кормежки и баб, бывший вор не только напрашивался на дежурное порицание. А то даже на воспитательный подзатыльник. При нем и сами монахи считали, что имеют право немного расслабиться. И то крепкое словечко употребить, то вином-пивом потешиться. Благо, один пост недавно закончился, а до следующего далеко. Не было смысла изображать смиренных святош, которые даже по нужде не ходят. И коим только нимба не хватает для полного счастья да отреченья от всего мирского.

Но теперь… Первого же привала в компании с храмовником монахам хватило, чтобы усомниться: а точно ли сэр Готтард не имеет нимба? Или, может, просто им, грешникам, не полагается его видеть?

А началось с того, что накануне, в придорожной лавке святые братья прикупили вина. Чтобы с его помощью скрасить досаду от очередной неудачи. Аль-Хашим-то со своими сообщниками опять ушел от погони. Предложили хмельной напиток и рыцарю… однако тот решительно отказался. Да еще смерил предложившего монаха холодным и пустым взглядом.

Не то чтобы сэр Готтард выразил презрение, впав в грех гордыни. Скорее, к вину он был заведомо равнодушен. Не считал нужным пить его, как волк не считает съедобными для себя ягоды и грибы. А корова — мясо.

Более того. Когда монахи пытались шутить, храмовник даже бровью не повел в ответ на вымученные пьяные остроты. А все попытки разговоров с ним сводил к обсуждению некоторых глав «Откровения». Оказавшись грамотным… но отнюдь не к радости спутников. Потому что более всего сэра Готтарда интересовали жития мучеников за веру, истории про особо ярых праведников… а также о божественных карах на головы грешников. И про всяческие искушения с неизбежной расплатой.

Само собой, это были не самые лучшие темы для болтовни под хмельком. И, естественно, что окончание таких разговоров было скорым, предсказуемым и далеко не приятным. Очередной собеседник предпочитал отвалить от рыцаря-храмовника. Причем с ощущением собственной неполноценности. Сам же сэр Готтард продолжал молча сидеть в сторонке. На спутников почти не оглядываясь.

Но не только угрюмость и холодность храмовника, да его подчеркнутое презрение к мирским радостям досаждали другим участникам похода. Вдобавок именно сэр Готтард указал направление поисков. Погнав весь отряд к восточным рубежам Фьеркронена, если не дальше.

И здесь у брата Теодора появился новый повод вспомнить пройдоху Кифа с теплом. В очередной раз сожалея о его бегстве. Потому что Киф, будь он хоть трижды пройдохой, работу свою выполнял умело и добросовестно. Можно даже сказать честно. Да что там: просто выполнял. Изучая следы да по сходной цене находя свидетелей пребывания беглого трио в очередном поселении или постоялом дворе. А главное — чертов ворюга, перебежчик и предатель умел убедить в верности своих выводов и предположений самого инквизитора. Который, не будучи дураком, ворюге-перебежчику не шибко доверял.

И вот Киф бесследно растворился в дебрях Краутхолла. Не иначе, вернувшись к прежнему ремеслу. У нового же спутника и союзника вопрос «куда идти?» решался во сто крат проще.

«Сегодня ночью ангел явился ко мне, — заявил сэр Готтард на третий день совместного похода, — и велел идти на восток. В Лес Великого Рода… или Священный Лес, как зовут то место его жители-язычники. Именно туда отправился безбожный колдун».

Голос у рыцаря-храмовника был, кстати, глухой и низкий. Куда больше он, наверное, подошел бы каменной или бронзовой статуе, если б та ожила. Но гораздо тягостнее брату Теодору было не слушать сам голос, а воспринимать смысл сказанных им слов.

В голове инквизитора тараканами носились злобно-ехидные реплики. «Ишь, как все просто!» «А почему мне за всю жизнь ангел ни разу не являлся?» «А если с утеса в пропасть шагнуть тебе во сне велят — ты шагнешь?» И все в таком духе. Лишь от понимания, что эдак можно и в ересь впасть, брат Теодор вовремя остановился. Так и не произнеся ни одной из этих фраз вслух.

Более того, через час окончательно успокоившись, инквизитор подумал: а почему бы и нет? Известие о том, что в некоем лесу могут жить люди… и не только разбойники, его несколько удивило. Хотя о стычках с язычниками именно на восточных рубежах брат Теодор был наслышан. В отличие, скорее всего, от мирян, включая Аль-Хашима и посланцев рыцаря-разбойника. Эти-то как раз могли счесть лесистые и почти безлюдные земли к востоку от Фьеркронена безопасными. И вполне подходящим убежищем как от инквизиции, так и от королевского гнева. Особенно если сами привыкли жить среди лесов и болот.

С другой стороны, конечно, оставался вопрос, а что сам отряд будет делать, достигнув Священного Леса. Ведь искать трех человек в чащобе не легче, чем иголку в стоге сена. Не говоря уж про язычников, которые вряд ли встретят очередных чужаков гостеприимно.

И имелся соблазн повернуть обратно в Эльвенстад. С надеждой, что беглецы либо сами сгинут посреди Священного Леса, либо попадут к его обитателям в плен. Где неизбежно будут съедены или принесены в жертву какому-нибудь камню с глазами, Великому Пню или чучелу медведя.

Но не привык брат Теодора полагаться на счастливые совпадения. А тем паче — бросать дело на полпути, признавая собственное поражение. И, наконец, как бы странно это ни прозвучало, инквизитор боялся разочаровать рыцаря-храмовника. Или не боялся, но стеснялся, но не суть важно.

А как ни крути, именно брат Теодор сам призвал сэра Готтарда обещанием совершить подвиг во имя веры. Всякий святой воитель не смеет и мечтать о большем. И что ж теперь — идти на попятную? Инквизитор предчувствовал, что духу ему не хватит. Не выдержит он холодного, твердого и тогда уж точно презрительного взгляда храмовника.

Посему колебался брат Теодор недолго. И в тот же день велел отряду следовать на восток. А где-то на полпути к Священному Лесу наткнулся на первое, хотя бы косвенное, подтверждение своих догадок и видений сэра Готтарда.

Трое конных латников, как известно, сила внушительная. Даже против целой пешей толпы, не говоря о горсточке путников. Однако толпе в этих, уже малолюдных, местах взяться было неоткуда. Зато у обочины полузаросшей дороги валялись три человеческих трупа в доспехах. Тут же нашла вечный покой оседланная лошадь. Ворона как раз теребила клювом ей голову. И испуганно вспорхнула, почуяв приближение людей.

Наличие этих трупов инквизитор не мог объяснить иначе как колдовством. Колдовством сродни тому, коим владел не то Аль-Хашим, не то кто-то из его спутников. И с которым сам брат Теодор уже успел познакомиться в Ларне — добро, хоть не слишком близко.

Когда отряд достиг опушки Священного Леса, участникам похода пришлось спешиться. Так удобнее будет передвигаться через чащу, уверял спутников сэр Готтард. Само собой, брату Теодору тоже пришлось оставить повозку. Оставить с неохотой: в чем должно выражаться обещанное удобство далеко не худенький инквизитор не понимал.

Когда один из монахов принялся искать подходящие деревья, дабы привязать лошадей, рыцарь-храмовник осадил его.

— Не стоит их мучить… отпусти, — произнес он привычным, тяжелым и лишенным эмоций, голосом, — пусть бегут, куда хотят. Хоть маленький шанс выжить появится.

— А… как же мы? — не понял и оттого возмутился монах, — сами-то как возвращаться будем?

— Скорее всего, нам не придется возвращаться, — отрезал сэр Готтард.

И вот ведь чудо! В каком-то ином случае подобное заявление вызвало бы ропот, желание повернуть назад и убраться подальше от заведомо опасного места. Но здесь, глядя на лес впереди себя, брат Теодор с удивлением поймал себя на мысли, что ни капельки не боится. Напротив, инквизитор чувствовал что-то вроде почитаемого за грех азарта. Действительно ли ему суждено погибнуть? Или все-таки выдюжит, вернется в Эльвенстад с триумфом?

Подобные настроения владели и спутниками-монахами. Никто ни словом не выказал страха и желания вернуться. Наоборот, все принялись на разный лад хвалиться, что уж с какими-то дикарями непременно должны сладить.

Но вот лошадей все равно пришлось отпустить.

Уверенность в победе… ну или хотя бы не в полной безнадежности похода, вовсе не притупила бдительности. Уже преодолевая или обходя заросли, огибая деревья и переступая через коряги, монахи держали наготове дубинки. И настороженно озирались по сторонам.

— Стрелы в спину можете не бояться, — вроде как успокаивал их сэр Готтард, — у местных жителей своеобразные понятия о чести. Они предпочитают ближний бой. Так, чтобы встретиться с врагом лицом к лицу. И даже если засады устраивают, все равно в спину не бьют.

— Странные дикари, — не удержался от замечания брат Теодор, — а я вот читал, что в дальних странах, где вечное лето… и где тоже язычники живут… так там они как раз из-за угла стреляют. Маленькими такими отравленными стрелами через трубочки.

— Язычник язычнику рознь, — молвил на это рыцарь-храмовник, — я никогда не был в дальних странах и даже не читал про них. Но вот с жителями этого места знаком не понаслышке. Они называют себя Великим Родом… это что-то вроде королевства, только без короля. Или Церкви, но без понтифика… ордена без магистра.

— Звучит примерно как «человек без головы» или «корабль без парусов», — неловко сострил инквизитор.

— О, голова-то как раз у язычников есть, — возразил сэр Готтард, — только это им не очень-то помогало… до сих пор. Я часто хаживал к Священному Лесу — то один, то с целым отрядом. И всякий раз, возвращаясь, видел дым от погребальных костров язычников. Как он поднимается над верхушками деревьев.

— Наверное, и мы увидим, — подал голос один из монахов, поигрывая дубинкой, — только пока что я не вижу самих дикарей. А без них беда: некому по башке настучать.

И сам же расхохотался над собственной грубой шуткой. Смех его оказался недолгим. Вмиг оборвался, едва из-за деревьев показались человеческие фигуры.

Местные жители подоспели незаметно. И появились сразу в большом количестве. На каждого члена отряда брата Теодора приходилось по двое, если не по трое язычников. Мягкой уверенной поступью они вышли навстречу чужакам — лишенные доспехов, но оттого не менее опасные. Ибо вооружены были отнюдь не палками и каменными топорами. В руках лесных людей поблескивала сталь клинков. А за спинами ждали своей очереди двуручные секиры.

С некоторым удивлением инквизитор приметил в рядах противников не только мужчин, но и женщин. Даром, что в меньшинстве.

— На ловца и зверь бежит. Сложите оружие и проживете немного дольше, — обратился к отряду брата Теодора старший из язычников. Высокий бородатый воин с лицом, покрытым застарелыми шрамами.

— Никогда! — громыхнул в ответ голос сэра Готтарда, — никогда верные слуги Хранителя не сдадутся грязным безбожникам!

Одновременно он вынул из ножен меч. Мгновение — и ближайший из жителей Священного Леса рухнул на траву, пронзенный клинком. А рыцарь-храмовник, яростно взревев, уже ворвался в гущу врагов. Разя направо и налево. Язычники падали один за другим.

Вооруженные монахи выстроились в ряд, спинами прикрывая брата Теодора. А вот сам инквизитор свою боеспособность оценивал трезво. И потому предпочел припасть к земле, да отползти за ближайшее дерево.

Между тем, сами монахи тоже показали себя далеко не лучшими бойцами. Да, храбрости им было не занимать. Но одной только храбростью битвы не выигрываются. Необходим опыт. А его святым братьям, мягко говоря, не доставало. Чаще всего силу им приходилось применять лишь для задержания безоружных еретиков. При собственном заведомом численном перевесе. Ну и для пыток, разумеется. Когда превосходство тем более очевидно.

Теперь перевес был на другой стороне. А дубинки оказались не очень-то действенны против мечей и секир. Так что продержались монахи считанные минуты. Четверых из пяти просто зарубили на месте. Еще один, бросив оружие, кинулся было наутек. Но развить прыть ему помешал во-первых сам лес с пеньками и густо растущими деревьями. А во-вторых, собственный живот вкупе с немаленьким весом.

Вдогонку беглому монаху бросились сразу три шустрых парня. А настигнув, скрутили и чуть ли не волоком потащили за собой.

Еще один язычник… вернее, язычница с мечом наперевес подошла к сомнительному укрытию брата Теодора. Тот посмотрел и на меч и на его обладательницу грустными задумчивыми глазами.

— Надеюсь, первое предложение еще в силе, — молвил инквизитор столь же печальным голосом, — тем более, что у меня и оружия-то нет.

И в подтверждение развел руками, демонстрируя пустые ладони.

— Руки! — коротко велела лесная женщина. И, потянувшись, достала из-за пояса веревку.

Уже когда его вели со связанными руками, брат Теодор не мог не оглянуться на сэра Готтарда. Дела и у рыцаря-храмовника шли не лучшим образом. И хотя трупов вокруг него валялось не меньше десятка, еще больше противников оставалось в живых. Не иначе, подмога пожаловала.

Сперва лесным людям удалось выбить из рук рыцаря меч. А затем и самого его повергнуть на землю, удерживая за плечи и за ноги.

Сэр Готтард еще пробовал сопротивляться: кого-то оттолкнул, а кому-то, изловчившись, врезал кулаком. Но силы даже этого могучего воителя не были беспредельны. И уже оставляли его.

«А ведь могли хоть сейчас зарубить! — неожиданно осенило брата Теодора, — однако ж он явно им живьем понадобился… как и я! А значит, убьют меня вряд ли…»

Даже в, казалось бы, безнадежной ситуации порой находится место спасительной мысли. Согрела она чуток теперь и душу инквизитора.

* * *

Посреди лесной чащи обнаружился целый город. Ну или, на худой конец, крупное поселение. На могучих, наверное тысячелетних, деревьях располагались не то домики, не то хижины-шалашики. Одни, как огромные грибы, лепились к стволам. Другие покоились прямо на громадных ветвях… и падать вроде не спешили.

Подобные постройки, если верить фильмам, любят возводить американские дети. Так они убивают сразу двух зайцев. И играть могут без родительского надзора, и при этом не отходят от дома сколько-нибудь далеко.

На полянах вокруг огромных деревьев кипела обычная жизнь городских улиц. Туда-сюда бегали с визгом и смехом играющие дети. Из взрослых многие тоже, скорее, не шли, а бежали, торопясь по делам. Но кто-то, наоборот, неспешно прохаживался или коротал время за непринужденной беседой.

Таковых, впрочем, нашлось немного. Потому что дел в поселении хватало на каждого. Возвращались охотники с тушами оленей и лосей. Или целыми связками подстреленных птиц. Не дети, но скорей уже подростки вышагивали с полными корзинами грибов и ягод. Попались мне на глаза и три человека, буквально обвешанных рыбой. Неужели где-то в лесу озеро есть? Или речка через него протекает…

Дымили многочисленные костры и очаги, распространяя запах готовящейся пищи. Откуда-то издали доносились разноголосые стуки: то топора по дереву, то кузнечного молота по железу. Один раз поперек нашего с конвоем пути какой-то бородатый мужик протолкал тачку, груженную черными комками угля. М-да… Назвать лесных людей дикарями было бы крайне опрометчиво.

И в то же время кое-каких признаков цивилизации я здесь так и не увидел. Домашнего скота, например, в лесном поселении принципиально не держали. Ни одной коровы, козы или хотя бы курицы. Вообще ни одна живая тварь не удостоилась приручения. Кроме разве что собак, этих помощников в охоте. Но и собаки здешние походили скорее на волков, чем на домашних питомцев. Во всяком случае, погладить такую псину я бы не решился. Как, впрочем, и местные дети.

Еще на поселковых полянах не нашлось места рынку. И даже маленькой лавочке, ларьку или лотку. Один из пленивших нас аборигенов не зря сказал, что деньги им не нужны. Как же тогда, интересно, распределяют здесь еду и другие материальные ценности? По-братски или по-честному? А может, на каждого по потребности? Хе-хе, дедушка Ленин остался бы доволен.

Отсутствовали и питейные заведения. Как и подвыпившие гуляки, которых в Эльвенстаде, например, можно было встретить в любое время суток. Впрочем, сей момент следовало поставить обитателям леса в заслугу. А кому-то даже поучиться у них. И не только в этом мире.

Эх, все-таки странный я человек! В плен угодил, где меня невесть что ожидает. Причем вряд ли что-то хорошее. А веду себя, точно турист на экскурсии. И ни капельки не волнуюсь. Неужели все потому, что у меня даже тела постоянного нет. А значит и терять вроде как нечего. Или я просто привык к собственной неуязвимости? К тому, что всегда-де смогу хоть куда-то, но улизнуть? Хотя от подобных иллюзий вроде и отвыкать пора. Особенно после злополучной гробницы.

А закончилась наша прогулка у трех одноместных клеток. Каждая размером с телефонную будку или лифтовую кабинку у нас в общаге. Находиться внутри можно было лишь стоя. В лучшем случае — сидеть скрючившись.

Подвесили клетки примерно в трех-четырех метрах над землей. А внизу любого, кто попробует сбежать, поджидал посаженный на цепь медведь. Представитель еще одного вида, сподобившегося здесь приручению.

Кстати, когда нас подводили к клеткам, здоровенный зверь отчего-то разъярился, взревел. Уж не меня ли почуял? Успокаивать и сдерживать его пришлось аж пяти аборигенам.

Вот так, подвешенными в тесных клетках да с медведем по соседству, нас и оставили на ночь. Добро, хоть накормили немного.

«Сможешь мишку убрать?» — спрашивал у меня Вилланд.

Смочь-то я, может быть, и смог бы. Как и за оружием сгонять до ближайшей кузницы или склада. И медведя зарубить, и клетки спустить. Да еще в поселке шухер навести не хуже, чем в казармах Краутхолла. Но вот загвоздка: лесные люди тоже были не дураки. И такой ход с нашей стороны предусмотрели. Едва канат с крюками поднял клетки над землей, как пожаловал треклятый белый старикан с посохом. И обойдя кругом пятачок земли, над которым нас подвесили, очертил его бороздой.

Медведь, кстати, только при виде белого старикана и угомонился. Сидел на траве, глядя на него глазами верного пса. Наверное, и хвостом бы замахал, не будь оный слишком коротким.

— Земля исцеляется быстро, — сообщил старец стоявшим поблизости лесным людям, — через день защитный круг придется подновлять.

Те только плечами пожали. Известное дело, мол.

— Эй! — выкрикнула из своей клетки Эдна, — кто-нибудь объяснит?.. Зачем вы вообще нас схватили? Что вам нужно?

Обращалась она к белому старику, коего признала здесь за главного. И тот, как ни странно, ответил. Хотя ответ его по внятности напоминал слова какого-нибудь дипломата или успешного политикана.

— Вы нам нужны, чтобы отвести беду от Великого Рода, — зычным голосом молвил старик.

Да, нечего сказать: спасибо, порадовал! Приятно чувствовать, что ты хоть кому-то нужен.

«И зачем мы вообще сюда сунулись?» — запоздало сетовал Вилланд.

Я мог бы напомнить, что это была его блестящая идея. Но предпочел признание… даром, что запоздалое. «Это все дерево, — отвечал я охотнику, отдавая себе отчет, насколько нелепо звучит мой ответ, — какое-то дерево… колдовское. Оно как магнитом людей сюда притягивает. Вот только зачем?..»

На это Вилланд ничего не ответил. То ли не видел смысла… а может, просто пришел в замешательство от слова «магнит».

А после тревожной и почти бессонной ночи нас ждал сюрприз. Который в других обстоятельствах я нашел бы даже приятным. Похоже, злополучное дерево притянуло не только нас. Привели новых пленников — еще троих человек. Причем одним из них оказался уже знакомый нам инквизитор-колобок.

Горазда все-таки судьба на шутки, причем недобрые. Охотники и добыча нашли-таки друг друга. Оказавшись в одинаково незавидном положении.

Признал колобка и мой охотник.

— Охо-хо! Какие люди, и без свиты! — выкрикнул он с издевкой, — ну что, святой брат, помогла тебе охранная грамота?

— Смейся-смейся, дурачина, — флегматично молвил колобок, по привычке причмокнув, — на том свете видно будет, кому стоит смеяться. А кого ждут вечные слезы… причем очень скоро.

— Он прав, — зачем-то проговорился с усмешкой один из лесных людей, — по поводу «скоро». Но вот на смех не надейтесь. Никто. С Выем не посмеешься.

«С Выем?.. — вскинулся я, вспоминая что-то из школьной программы, — это что… который сам себе веки поднять не может?»

«Скорее уж тот, с кем встречаться никому не хочется, — отвечал вмиг погрустневший Вилланд, — а уж о зрении его заботиться… Какой-то местный божок, видимо. А встретиться с ним можно единственным способом. Через жертвоприношение. Теперь понятно, почему нас сразу не убили. Трупы-то этому божку без надобности. Эх, не думал, что позавидую тебе, Игорь. А у тебя хотя бы маленький шанс спастись есть».

От последних двух фраз я бы, наверное, прослезился. Кабы не был бесплотным духом. Уж очень сентиментально, к удивлению моему, они прозвучали. Действительно, шанс был — если в кого-нибудь вселиться. И при условии, что борозда от посоха белого старика позволит.

Между тем крохотный шанс на спасение забрезжил и для моих живых спутников. Голос неожиданно подал еще один из новых пленников. Человек-гора в доспехах, украшенных изображением растопыренной пятерни на спине и на груди. И в закрытом шлеме лишь с небольшой щелью вдоль лица. Для дыхания, наверное. Человек-гора был столь огромен, что даже Вилланд на его фоне смотрелся не слишком внушительно. И плечи заметно уже, и ростом еле до плеча достает.

— Смотрю, давно вы захватываете приверженцев истинной веры, — пробасил гигант, покосившись на наши клетки, — беззащитных женщин хватаете, стариков.

— Не твое дело, «рукоблуд», — прикрикнул на него один из аборигенов, — сейчас ты тоже окажешься в клетке. По соседству с ними. А когда придет время, вы вместе отправитесь к Выю.

— Зачем вам жизни этих мирных крестьян? — не унимался человек-гора, — в чем они провинились? В том, что просто молятся Господу нашему и Хранителю… так же, как вы чтите своих богов?

— О, храбрейший из благородных мужей, — донеслось из соседней клетки блеяние Аль-Хашима, — не могу не признаться, что сам я веру в Хранителя…

Возможно, он хотел сказать «не разделяю» или «отвергаю». Однако не успел. Алхимика грубо, но своевременно перебила Эдна.

— Молчи, о, пустомеля из пустобрехов, — яростно вполголоса проговорила она, — не понимаешь: в живых ведь можем остаться.

А человек-гора продолжал:

— Если кто здесь и враг вам, то только я. Это такие как я убивали вас за то, что вы не хотите принимать нашу веру. И я один готов искупить вину перед вами собственной жизнью. Отправиться хоть к Выю, а хоть даже и в преисподнюю. И там обагрить руки нечистой кровью.

Похоже, под доспехами с нарисованной пятерней скрывался очередной несчастный, коему жить надоело. Если вообще когда-нибудь нравилось. Но отдам ему должное. В отличие от Ивара и девицы из Краутхолла этот хотя бы пытался своей смертью принести кому-то пользу.

Новое вместилище — эх, как не вовремя ты встретилось! Или все-таки?..

— Хватит! — рявкнул один из жителей лесного поселка, открывая клетку, предназначенную человеку-горе, — не тебе решать, «рукоблуд».

Сразу двое лесных людей подтолкнули огромного пленника к клетке. Тот не сдвинулся с места ни на шаг.

— Значит, договориться вы не хотите, — голос человека-горы звучал угрожающе, словно не человек говорил, а лев обрел дар речи, — тогда я требую… Божьего Суда. Верните мне оружие… а если не вернете, я голыми руками любому здесь башку оторву!

И он вскинул над головой могучие руки, даром что связанные веревкой. И до чего же эта веревка показалась мне в тот момент тонкой и ненадежной. Ее, наверное, человек-гора мог вообще разорвать одним движением.

— Божий Суд? Он не для «рукоблудов»! — как помет или гнилые помидоры полетели в его сторону реплики лесных людей. Но исполина в доспехах было уже не пронять словами. И уж точно не остановить.

— Вы все! — взревел он, — найдется среди вас хоть один настоящий воин? Кто осмелится бросить мне вызов? И, быть может, победить… но если будет на то воля божья — принять смерть?! Или вы только с бабами и стариками воевать горазды? Да со святошами смиренными?

Лесные люди загомонили на разные голоса — тревожно, растерянно. Кто-то вовсе нашел неожиданный повод поскорее убраться подальше. Оно и понятно: прилюдно признать себя трусом вряд ли кому-то захочется. Но еще меньше хотелось связываться с огромным чужаком. Причем чужаком, судя внешности, отнюдь не чуждым битве.

— Ну? Что же? — вопрошал человек-гора, — неужели некому откликнуться на вызов сэра Готтарда из Фрезинбурга?

— Я готов, — вышел на поляну и выступил вперед светловолосый парень, — я, Велемир, сын Дарабора и Мавиславы, брат Драгониса, принимаю твой вызов, Готтард из Фрезинбурга. Мой брат погиб, сражаясь с «рукоблудами». Он был славный воин… и я хочу быть достойным его. Хочу тоже… пировать в Небесном Чертоге. Рядом с ним.

Ба, неужели еще один самоубийца! Определенно, пришел мой день. Оставалось выбрать, в кого вселиться. Ну, то есть, в кого — понятно: в победителя. Но в кого именно?

Ответ на сей вопрос не казался мне очевидным. Да, этот Велемир не столь могуч как Готтард. Но так и пословицу про большой шкаф никто не отменял. С другой стороны, Велемир еще молод. Чуть постарше, чем был я накануне той злополучной поездки в универ. Так что опыта боевого у него должно быть меньше.

И доспехи! Про доспехи не стоит забывать. У Велемира их нет. А с другой стороны история помнит: в моем родном мире доспехи порой не только не спасали. Но, напротив, становились причиной гибели своих владельцев.

Вопросы, вопросы… Решить их было покамест невозможно. Во всяком случае, до начала поединка.

— Готовы ли вы освободить меня и моих братьев во Хранителе? — подвел черту под вызовом Готтард, — если божий промысел дарует победу мне?

— Пожалуй… готовы, — это подал голос белый старик с посохом. Что появился на поляне внезапно, точно черт из табакерки. И никто из лесных людей не произнес ни слова поперек.

Старик обошел поляну, очертив место импровизированного ристалища. Вокруг столпились местные жители, болевшие ясно за кого. Некоторые подбадривали Велемира короткими одобрительными возгласами.

Готтарду между тем развязали руки и вернули меч — огромный, двуручный. Сделав несколько круговых движений клинком, точно примеряясь, человек-гора ступил в круг. Поступь у него была тяжелая и неумолимая.

И когда участники поединка сошлись, когда обменялись первыми ударами, мне стало ясно: они стоят один другого. А вернее, каждый из соперников хорош по-своему.

В доспехах и с огромным мечом, Готтард был подобен скале. И об эту скалу, как морской прибой, бессильно разбивались все атаки его соперника. Что касается Велемира, то он напомнил мне ветер — такой же легкий и неуловимый. Раз за разом он успешно уклонялся от атак человека-горы, кружа по ристалищу да еще выделывал пируэты мечом. Оружие у Велемира, кстати, было куда легче, чем у противника. Житель лесного поселения успешно управлялся с ним одной рукой.

Любой успешный удар со стороны Готтарда грозил Велемиру смертью. Но чтобы нанести этот единственный удар — такой возможности парень ему не давал. Уклонялся, отскакивал… и как ни в чем не бывало, снова рвался в бой. Целил Велемир в щель шлема Готтарда. То единственное, им распознанное, уязвимое место. Целил… но успеха тоже пока не снискал.

Так удары следовали за ударами, минуты за минутами. Глазами Вилланда я внимательно следил за поединком из клетки. На пару с охотником затаив дыхание. И понемногу мне становилось понятно, что время работает отнюдь не на нашего добровольного заступника. В своем, отнюдь не легоньком, облачении он стремительно выбивался из сил. На это, видимо, и рассчитывал Велемир, понемногу изматывая Готтарда наскоками, маневрами и короткими атаками. Атаками заведомо неудачными, а по сути ложными.

Что ж. Для юноши, как самурай стремящегося к смерти, лесной человек действовал толково. Когда твой соперник — бронированная глыба, а на тебе только домотканые штаны и рубаха, лучшей стратегии и впрямь не придумаешь. Неужели взамен смерти Велемир готов удовольствоваться утешительным призом в виде славы?

А стратегия, избранная им, себя оправдала. Движения Готтарда становились все медленнее и неуклюжей. И все ближе, все чаще наскакивал на него соперник. Как петух, прям… в хорошем смысле этого слова.

Наконец, сделав неудачный встречный рывок, сэр Готтард пошатнулся. Затем припал на одно колено, пытаясь опереться на меч. Но равновесия удержать не сумел. Подоспевший Велемир ударил соперника клинком в грудь. И хотя кольчугу пробить ему не удалось, но от прямого удара человек-гора завалился на спину. Для закрепления результата лесной человек снова атаковал. Уже без всякого оружия — просто ударом ноги.

Выпуская из рук меч, сэр Готтард рухнул на траву. Шлем слетел с его головы открывая лицо. Серое, потное лицо человека средних лет. Причем выбритое наголо.

— Ха! — с презрением воскликнул Велемир, — да у тебя и усов даже нет! Как у бабы… или как у младенца.

И занес меч для финального удара.

Медлить дальше смысла не было. Оставалось надеяться, что заклинание Аль-Хашима преодолеет окружности-борозды, проделанные посохом белого старика.

Заклинание преодолело. Будучи рассчитанным, видно, и на преграды посущественней. Однако, проникнув в тело лесного жителя, я успел пожалеть об этом. Треск, яркие ослепительные вспышки, жгучий жар, чередующийся с нестерпимым холодом — вот что ждало меня в новом вместилище. А чего там не было, так это ожидаемой пустоты. Все кипело, бурлило и бушевало. Буйство первозданного хаоса, иначе не назовешь.

Хаос, противоречие, внутренняя борьба не на жизнь, а на смерть. И в пучину, в эпицентр этой борьбы я имел несчастье угодить. Не знаю, правду ли говорят насчет бессмертия души. Но… о-хо-хо, как же не хочется самому это проверять!

Эпилог

Но все-таки хорошая штука — память. Особенно если она не подводит в критический момент. Помню, вот меня как-то подвела… на экзамене, который я тогда завалил. За что и вынужден был переехать из общаги почти в центре города на окраину. А в универ добираться на маршрутке. Всякий раз продираясь через утренние пробки. Одна из таких поездок и порушила мне всю судьбу.

Но дважды так облажаться я не имел права. Поэтому, столкнувшись с кипящей-бурлящей душой Велемира я, за миг до гибели… теперь уже окончательной, вспомнил-таки про спасительное заклинание. И поспешно перескочил с его помощью в тело сэра Готтарда.

И вовремя. Тем более, что вселение мое пришлось кстати. Две души в одном теле не каждый выдержит. Включая Велемира.

Роняя меч, лесной житель схватился руками за голову и неуклюже попятился, спотыкаясь. Оглушенный и ослепленный, он сделался беспомощней новорожденного щенка. Чем дал возможность сопернику переломить ход поединка.

Грузно поднявшись, сэр Готтард подхватил свое оружие с земли. И на ходу, размахнувшись, снес Велемиру голову. Под разочарованные и огорченные вопли зрителей, до последнего надеявшихся на победу сородича.

А салютовал мечом в знак успешного окончания поединка уже я. Даром, что руками сэра Готтарда. Вселение в новое тело прошло, что называется, без сучка без задоринки. И просто удивительно, что такое могучее вместилище могло принадлежать столь слабой душе.

Впрочем, это уже лирика. Как я уже говорил, лесных людей исход боя, мягко говоря, не порадовал. Но и на обман с вероломством они не решились. Не стали нарушать обещание, данное сэру Готтарду.

«Что ж поделаешь, — высказался по этому поводу белый старик, — Божий Суд есть Божий Суд. Надеюсь, что жертв для Выя нам хватит и без вас».

Может быть я ошибаюсь… Но, как мне кажется, это отсутствие товарно-денежных отношений столь положительно сказалось на честности местных жителей. Или они боятся гнева своих богов — вердикт вынесших в поединке Готтарда с Велемиром. Кто знает…

Так или иначе, но и спутников моих выпустили из клеток. А на правах ложки дегтя, освободили от пут инквизитора-колобка с еще одним плененным монахом. Немного досадно, с одной стороны. Но с другой реальной опасности для нас эти субчики уже не представляли. Во-первых, потому что оказались в меньшинстве. Втроем-то с Вилландом и Эдной мы разделались бы с ними на раз. А во-вторых, главной целью инквизитора по-прежнему являлся Аль-Хашим. Он же в нынешних обстоятельствах становился для церковников из Фьеркронена недосягаемым.

А дело вот в чем. Узнав, что алхимик не исповедует культ Хранителя, лесные люди стали относиться к нему гораздо лояльнее, чем вначале. И даже позволили поселиться в своих владениях. Причем следовало признать: лучшего прибежища обвиняемому в колдовстве и ереси Аль-Хашиму найти было бы сложно. С этим пришлось согласиться и Эдне. Хотя сама она надеялась поставить искусного алхимика на службу шайке Родрика. Надеялась… но не всяким надеждам суждено сбыться.

Вдобавок, остаться в лесу… нет, пардон, в Священном Лесу Великого Рода Аль-Хашима заставила жажда знаний. Чувство, позарез необходимое всякому ученому. То ли алхимик надеялся освоить новые рецепты — с использованием местной растительности. А может, решил приобщиться к здешнему колдовству. С тем же белым старцем опытом обменяться.

В общем, в обстоятельствах этих убивать инквизитора и последнего из его подручных нам было не с руки. Ограничились строгим предупреждением и взяли слово, что колобок оставит попытки преследовать Аль-Хашима или кого-то из нас троих.

Инквизитор охотно согласился. До того потрясла и впечатлила его метаморфоза с сэром Готтардом. Совсем недавно — рыцарем-храмовником, преданным Церкви до самозабвения. А теперь вдруг превратившимся во врага. И вообще в другую личность… нет, просто в личность с собственными интересами.

Так что пришлось святым братьям аки побитым собакам возвращаться в Эльвенстад ни с чем. Путь Вилланда и Эдны лежал на северо-запад: через Остенвинд к родному Тергону. Охотника ждало привычное ремесло, разбойницу — возвращение к возлюбленному. Пожелаю им удачи: людям, ради меня терпевшим лишения и не раз рисковавшим жизнью.

А вот куда отправлюсь я сам… еще не определился. Да и, признаться, не пришел в себя до конца. Мне ж ведь заново предстоит привыкнуть ко многим вещам. И прежде всего — к тому обстоятельству, что отныне я смертен и уязвим. Да видим для окружающих. А еще, чтобы жить, мне требуется есть, пить, спать и так далее. Добро, хоть ходить и разговаривать снова учиться не надо. Так что, думаю, справлюсь.

Всем привет и адьез от меня — бывшего студента и бывшего привидения, нашедшего новую жизнь в новом мире!

22 сентября — 20 октября 2014 г.

Content

Печёрин Тимофей Парад обреченных

Тимофей Печёрин Парад обреченных

Пролог

1. От Эльвенстада до Ларны

2. Подземная дорога

3. Столичный город Краутхолл

4. Священный Лес

Эпилог