Зарубежная любовная лирика

Античная лирика

Греческая поэзия

Алкей

К Сапфо

Сапфо фиалкокудрая, чистая,

С улыбкой нежной! Очень мне хочется

Сказать тебе кой-что тихонько,

Только не смею: мне стыд мешает.

Сапфо

«Богу равным кажется мне по счастью…»

Богу равным кажется мне по счастью

Человек, который так близко-близко

Пред тобой сидит, твой звучащий нежно

Слушает голос

И прелестный смех. У меня при этом

Перестало сразу бы сердце биться:

Лишь тебя увижу, уж я не в силах

Вымолвить слова.

Но немеет тотчас язык, под кожей

Быстро легкий жар пробегает, смотрят,

Ничего не видя, глаза, в ушах же —

Звон непрерывный.

Пóтом жарким я обливаюсь, дрожью

Члены все охвачены, зеленее

Становлюсь травы, и вот-вот как будто

С жизнью прощусь я.

Но терпи, терпи: чересчур далеко

Все зашло…

«Я к тебе взываю, Гонгила, – выйди…»

Я к тебе взываю, Гонгила, – выйди

К нам в молочно-белой своей одежде!

Ты в ней так прекрасна. Любовь порхает

Вновь над тобою.

Всех, кто в этом платье тебя увидит,

Ты в восторг приводишь. И я так рада!

Ведь самой глядеть на тебя завидно

Кипророжденной!

К ней молюсь я…

«Мнится, легче разлуки смерть…»

Мнится, легче разлуки смерть, —

Только вспомню те слезы в прощальный час,

Милый лепет и жалобы:

«Сапфо, Сапфо! Несчастны мы!

Сапфо! Как от тебя оторваться мне?»

Ей в ответ говорила я:

«Радость в сердце домой неси!

С нею – память! Лелеяла я тебя.

Будешь помнить?.. Припомни все

Невозвратных утех часы, —

Как с тобой красотой услаждались мы.

Сядем вместе, бывало, вьем

Из фиалок и роз венки,

Вязи вяжем из пестрых первин лугов, —

Нежной шеи живой убор,

Ожерелья душистые, —

Всю тебя, как Весну, уберу в цветы.

Мирром царским волну кудрей,

Грудь облив благовоньями,

С нами ляжешь и ты – вечерять и петь.

И прекрасной своей рукой

Пирный кубок протянешь мне:

Хмель медвяный подруге я в кубок лью…»

«…Те, кому я…»

…Те, кому я

Отдаю так много, всего мне больше

Мук причиняют.

«Зачем венком из листьев лавра…»

Зачем венком из листьев лавра

Себе чело я обвила

И лиру миртом убрала?..

Так! Мне оракул Эпидавра

Предрек недаром чашу мук:

Ты мне неверен, милый друг!

Ты очарован новой страстью

У ног красавицы другой.

Но овладеть она тобой,

Скажи, какой умела властью?

Ничто, ни мысль ни чувство, в ней

Границ холодных не преступит;

Она бессмысленных очей

Не озарит огнем страстей

И вдруг стыдливо не потупит;

Не может локонов убрать

Небрежно, но уловкой тайной

Ни по плечам, как бы случайно,

Широко ризы разметать.

Анакреонт

«…бросился я…»

…бросился я

в ночь со скалы Левкадской

И безвольно ношусь

в волнах седых,

пьяный от жаркой страсти.

Алкман

«И сладкий Эрос, милостью Киприды…»

И сладкий Эрос, милостью Киприды,

Нисходит вновь, мне сердце согревая.

«Нет, не Афродита это, Эрос это бешеный…»

Нет, не Афродита это, Эрос это бешеный

дурачится, как мальчик.

Сердце, берегись его! Несется

по цветущим он

верхушкам кипериска…

Ивик

«Эрос влажно мерцающим взглядом очей…»

Эрос влажно мерцающим взглядом очей

Своих черных глядит из-под век на меня

И чарами разными в сети Киприды

Крепкие вновь меня ввергает.

Дрожу и боюсь я прихода его.

Так на бегах отличавшийся конь неохотно

под старость

С колесницами быстрыми на состязанье идет.

Бакхилид

«…Пленяет разум…»

…Пленяет разум

Сладкой неволей отрада кубков полных.

Бьется сердце, шепчет мне: «Близка

любовь…»

Ты сам, Дионис, нам вливаешь в грудь отвагу.

Мы высоко залетели мыслью, други!

Мы сокрушаем в мечтах своих твердыни:

Над

вселенной побежденной мы царим!

Палаты – все в золоте, все в кости слоновой;

Много богатств корабли тропой лазурной,

Много пшеницы везут нам из Египта:

Так

за кубком над вселенной мы царим.

Нет ни тучных стад, ни злата; нет и тканей

пурпуровых.

Только в сердце есть веселье, сладкий мир.

Есть и муза нежных песен, – да в сосудах

беотийских

Гроздьев нектар!

Римская поЭзия

Валерий Катулл

«Спросишь, Лесбия, сколько поцелуев…»

Спросишь, Лесбия, сколько поцелуев

Милых губ твоих страсть мою насытят?

Ты зыбучий сочти песок ливийский

В напоенной отравами Кирене,

Где оракул полуденный Аммона

И где Батта старинного могила.

В небе звезды сочти, что смотрят ночью

На людские потайные объятья.

Столько раз ненасытными губами

Поцелуй бесноватого Катулла,

Чтобы глаз не расчислил любопытный

И язык не рассплетничал лукавый.

«Милая мне говорит: лишь твоею хочу быть…»

Милая мне говорит: лишь твоею хочу быть

женою,

Даже Юпитер желать стал бы напрасно

меня.

Так говорит. Но что женщина в страсти

любовнику шепчет,

В воздухе и на воде быстротекущей пиши!

«Нет, ни одна среди женщин такой похвалиться…»

Нет, ни одна среди женщин такой похвалиться

не может

Преданной дружбой, как я, Лесбия, был

тебе друг.

Крепче, чем узы любви, что когда-то двоих

нас вязали,

Не

было в мире еще крепких и вяжущих

уз.

Ныне ж расколото сердце. Шутя ты его

расколола,

Лесбия! Страсть и печаль сердце разбили

мое.

Другом тебе я не буду, хоть стала б ты

скромною снова,

Но разлюбить не могу, будь хоть

преступницей ты!

«Лесбия вечно ругает меня. Не молчит…»

Лесбия вечно ругает меня. Не молчит

ни мгновенья,

Я поручиться готов – Лесбия любит меня!

Ведь и со мной не иначе. Ее и кляну

и браню я,

А поручиться готов – Лесбию очень люблю!

«Если желанье сбывается свыше надежды…»

Если желанье сбывается свыше надежды

и меры,

Счастья нечайного день благословляет

душа.

Благословен же будь, день золотой,

драгоценный, чудесный,

Лесбии милой моей мне возвративший

любовь.

Лесбия снова со мной! То, на что

не надеялся, – сбылось!

О, как сверкает опять великолепная

жизнь!

Кто из людей счастливей меня? Чего еще

мог бы

Я пожелать на земле? Сердце полно

до краев!

«Жизнь моя! Будет счастливой любовь наша…»

Жизнь моя! Будет счастливой любовь наша,

так ты сказала.

Будем друг другу верны и не узнаем

разлук!

Боги великие! Сделайте так, чтоб она

не солгала!

Пусть ее слово идет чистым от чистой

души!

Пусть проживем мы в веселье спокойные,

долгие годы,

Дружбы взаимной союз ненарушимо

храня.

Гораций

«Астерия плачет даром…»

Астерия плачет даром:

Чуть немножко потеплеет —

Из Вифинии с товаром

Гига море прилелеет…

Амалфеи жертва бурной,

В Орик Нотом уловленный,

Ночи он проводит дурно,

И озябший, и влюбленный.

Пламя страсти – пламя злое,

А хозяйский раб испытан:

Как горит по гостю Хлоя,

Искушая, все твердит он.

Мол, коварных мало ль жен-то

Вроде той, что без запрета

Погубить Беллерофонта

Научила мужа Прета,

Той ли, чьи презревши ласки,

Был Пелей на шаг от смерти.

Верьте сказкам иль не верьте —

Все ж на грех наводят сказки…

Но не Гига… Гиг крепится:

Скал Икара он тупее…

Лишь тебе бы не влюбиться

По соседству, в Энипея, —

Кто коня на луговине

Так уздою покоряет?

В желтом Тибре кто картинней

И смелей его ныряет?

Но от плачущей свирели

Все ж замкнись, как ночь настанет…

Только б очи не смотрели,

Побранит, да не достанет…

«Давно ль бойца страшились жены…»

Давно ль бойца страшились жены

И славил девы нежный стон?..

И вот уж он, мой заслуженный,

С любовной снастью барбитон.

О левый бок Рожденной в пене

Сложите, отроки, скорей

И факел мой, разивший тени,

И лом, и лук – грозу дверей!

Но ты, о радость Кипра, ты,

В бесснежном славима Мемфисе,

Хоть раз стрекалом с высоты

До Хлои дерзостной коснися.

«Легче лани юной ты…»

Легче лани юной ты

Убегаешь предо мною.

Залепечут ли листы,

Ветерок ли над водою

Пробежит, или в кустах

Слышен ящерицы шорох —

Уж ее объемлет страх,

Гнутся ноги, огнь во взорах.

Но я жду, что на бегу

Ты оглянешься к врагу,

И замедлишь шаг и рядом

Вдруг очутишься со мной,

Страх забыв, потупясь взглядом,

Мне внимая всей душой!

Западно-европейская поэзия

Италия

Франческо Петрарка

(1304–1374)

Из «Канцоньере»

III

Был день, в который, по Творце вселенной

Скорбя, померкло Солнце… Луч огня

Из ваших глаз врасплох настиг меня:

О госпожа, я стал их узник пленный!

Гадал ли я, чтоб в оный день священный

Была потребна крепкая броня

От нежных стрел? что скорбь страстного дня

С тех пор в душе пребудет неизменной?

Был рад стрелок! Открыл чрез ясный взгляд

Як сердцу дверь – беспечен, безоружен…

Ах! ныне слезы лью из этих врат.

Но честь ли богу – влить мне в жилы яд,

Когда, казалось, панцирь был ненужен? —

Вам – под фатой таить железо лат?

LXI

Благословен день, месяц, лето, час

И миг, когда мой взор те очи встретил!

Благословен тот край, и дол тот светел,

Где пленником я стал прекрасных глаз!

Благословенна боль, что в первый раз

Яощутил, когда и не приметил,

Как глубоко пронзен стрелой, что метил

Мне в сердце бог, тайком разящий нас!

Благословенны жалобы и стоны,

Какими оглашал я сон дубрав,

Будя отзвучья именем Мадонны!

Благословенны вы, что столько слав

Стяжали ей, певучие канцоны, —

Дум золотых о ней, единой, сплав!

LXXIV

Я изнемог от безответных дум —

Про то, как мысль от дум не изнеможет

О вас одной; как сердце биться может

Для вас одной; коль день мой столь угрюм

И жребий пуст – как жив я; как мой ум

Пленительной привычки не отложит

Мечтать о вас, а лира зовы множит,

Что брег морской – прибоя праздный шум.

И как мои не утомились ноги

Разыскивать следы любимых ног,

За грезою скитаясь без дороги?

И как для вас я столько рифм сберег? —

Которые затем порой не строги,

Что был Амур к поэту слишком строг.

LXXV

Язвительны прекрасных глаз лучи,

Пронзенному нет помощи целебной

Ни за морем, ни в силе трав волшебной.

Болящему от них – они ж врачи.

Кто скажет мне: «Довольно, замолчи!

Все об одной поет твой гимн хвалебный!» —

Пусть не меня винит, – их зной враждебный,

Что иссушил другой любви ключи.

Творите вы, глаза, непобедимым

Оружие, что точит мой тиран,

И стонут все под игом нестерпимым.

Уж в пепл истлел пожар сердечных ран;

Что ж день и ночь лучом неотвратимым

Вы жжете грудь? И петь вас – я ж избран.

CXI

Та, чьей улыбкой жизнь моя светла,

Предстала мне, сидящему в соборе

Влюбленных дум, с самим собой в раздоре,

И по склоненью бледного чела —

Приветствие смиренному – прочла

Всю смуту чувств, и обняла все горе

Таким участьем, что при этом взоре

Потухли б стрелы Зевсова орла.

Я трепетал; не мог идущей мимо

Я благосклонных выслушать речей

И глаз поднять не смел. Но все палима

Душа той новой нежностью очей!

И болью давней сердце не томимо,

И неги новой в нем поет ручей.

CXXIII

Внезапную ту бледность, что за миг

Цветущие ланиты в снег одела,

Я уловил, и грудь похолодела,

И встречная покрыла бледность лик.

Иных любовь не требует улик.

Так жителям блаженного предела

Не нужно слов. Мир слеп; но без раздела

Я в духе с ней – и в мысль ее проник.

Вид ангела в очарованье томном —

Знак женственный любовного огня —

Напомню ли сравнением нескромным?

Молчанием сказала, взор склоня

(Иль то мечта?), – намеком сердца темным:

«Мой верный друг покинет ли меня?»

CXXXII

Коль не любовь сей жар, какой недуг

Меня знобит? Коль он – любовь, то что же

Любовь? Добро ль?.. Но эти муки, Боже!..

Так злой огонь?.. А сладость этих мук!..

На что ропщу, коль сам вступил в сей круг?

Коль им пленен, напрасны стоны. То же,

Что в жизни смерть, – любовь. На боль

похоже

Блаженство. «Страсть», «страданье» —

тот же звук.

Призвал ли я иль принял поневоле

Чужую власть?.. Блуждает разум мой.

Я – утлый челн в стихийном произволе,

И кормщика над праздной нет кормой.

Чего хочу – с самим собой в расколе, —

Не знаю. В зной – дрожу; горю зимой.

CLIV

Сонм светлых звезд и всякое начало

Вселенского состава, соревнуя

В художестве и в силе торжествуя,

Творили в ней Души своей зерцало.

И новое нам солнце возблистало,

И каждый взор потупился, предчуя,

Что бог любви явил ее, ликуя,

Чтоб изощрить на дерзком злое жало.

Пронизанный очей ее лучами,

Течет эфир пылающей купиной,

И может в нем дышать лишь добродетель.

Но низкое желание мечами

Эдемскими гонимо. Мир свидетель,

Что красота и чистота – едино.

CLVII

Тот жгучий день, в душе отпечатленный,

Сном явственным он сердцу предстоит.

Чье мастерство его изобразит?

Но мысль лелеет образ незабвенный.

Невинностью и прелестью смиренной

Пленителен красы унылой вид.

Богиня ль то, как смертная, скорбит?

Иль светит в скорби свет богоявленный?

Власы – как злато; брови – как эбен;

Чело – как снег. В звездах очей угрозы

Стрелка, чьим жалом тронутый – блажен.

Уст нежных жемчуг и живые розы —

Умильных, горьких жалоб сладкий плен…

Как пламя – вздохи; как алмазы – слезы.

CXCIX

Прекрасная рука! Разжалась ты

И держишь сердце на ладони тесной.

Я на тебя гляжу, дивясь небесной

Художнице столь строгой красоты.

Продолговато-нежные персты,

Прозрачней перлов Индии чудесной,

Вершители моей судьбины крестной,

Я вижу вас в сиянье наготы.

Я завладел ревнивою перчаткой!

Кто, победитель, лучший взял трофей?

Хвала, Амур! А ныне ты ж украдкой

Фату похить иль облаком развей!

Вотще! Настал конец услады краткой:

Вернуть добычу должен лиходей.

CCXI

Ведет меня Амур, стремит Желанье,

Зовет Привычка, погоняет Младость,

И, сердцу обещая мир и сладость,

Протягивает руку Упованье.

И я ее беру, хотя заране

Был должен знать, что послан не на радость

Вожатый мне; ведь слепота не в тягость

Тому, Кто Разум отдал на закланье.

Прелестный лавр, цветущий серебристо,

Чьи совершенства мною завладели,

Ты – лабиринт, влекущий неотвратно.

В него вошел в году тысяча триста

Двадцать седьмом, шестого дня апреля,

И не провижу выхода обратно.

ССХХ

Земная ль жила золото дала

На эти две косы? С какого брега

Принес Амур слепительного снега —

И теплой плотью снежность ожила?

Где розы взял ланит? Где удила

Размерного речей сладчайших бега —

Уст жемчуг ровный? С неба ль мир и нега

Безоблачно-прекрасного чела?

Любови бог! кто, ангел сладкогласный,

Свой чрез тебя послал ей голос в дар?

Не дышит грудь, и день затмится ясный,

Когда поет царица звонких чар…

Какое солнце взор зажгло опасный,

Мне льющий в сердце льдистый хлад и жар?

CCLXXVIII

В цветущие, прекраснейшие лета,

Когда Любовь столь властна над Судьбою,

Расставшись с оболочкою земною,

Мадонна взмыла во владенья света.

Живая, лишь сиянием одета,

Она с высот небесных правит мною.

Последний час мой, первый шаг к покою,

Настань, смени существованье это!

Чтоб, мыслям вслед, за нею воспарила,

Раскрепостясь, душа моя, ликуя,

Приди, приди, желанная свобода!

По этой муке надобна и сила,

И промедленья боле не снесу я…

Зачем не умер я тому три года?

CCLXXIX

Поют ли жалобно лесные птицы,

Листва ли шепчет в летнем ветерке,

Струи ли с нежным рокотом в реке,

Лаская брег, гурлят, как голубицы, —

Где б я ни сел, чтоб новые страницы

Вписать в дневник любви, моей тоске

Родные вздохи вторят вдалеке,

И тень мелькнет живой моей царицы.

Слова я слышу… «Полно дух крушить

Безвременно печалию, – шепнула, —

Пора от слез ланиты осушить!

Бессмертье в небе грудь моя вдохнула.

Его ль меня хотел бы ты лишить?

Чтоб там прозреть, я здесь глаза сомкнула».

CCLXXXIX

Свой пламенник, прекрасней и ясней

Окрестных звезд, в ней небо даровало

На краткий срок земле; но ревновало

Ее вернуть на родину огней.

Проснись, прозри! С невозвратимых далей

Волшебное спадает покрывало.

Тому, что грудь мятежно волновало,

Сказала «нет» она. Ты спорил с ней.

Благодари! То нежным умиленьем,

То строгостью она любовь звала

Божественней расцвесть над вожделеньем.

Святых искусств достойные дела

Глаголом гимн творит, краса – явленьем:

Я сплел ей лавр, она меня спасла!

CCCII

Восхитила мой дух за грань вселенной

Тоска по той, что от земли взята;

И я вступил чрез райские врата

В круг третий душ. Сколь менее надменной

Она предстала в красоте нетленной!

Мне руку дав, промолвила: «Я та,

Что страсть твою гнала. Но маета

Недолго длилась, и неизреченный

Мне дан покой. Тебя лишь возле нет, —

Но ты придешь, – и дольнего покрова,

Что ты любил. Будь верен; я – твой свет».

Что ж руку отняла и смолкло слово?

Ах, если б сладкий все звучал привет,

Земного дня я б не увидел снова!

CCCXII

Ни ясных звезд блуждающие станы,

Ни полные на взморье паруса,

Ни с пестрым зверем темные леса,

Ни всадники в доспехах средь поляны,

Ни гости с вестью про чужие страны,

Ни рифм любовных сладкая краса,

Ни милых жен поющих голоса

Во мгле садов, где шепчутся фонтаны, —

Ничто не тронет сердца моего.

Все погребло с собой мое светило,

Что сердцу было зеркалом всего.

Жизнь однозвучна. Зрелище уныло.

Лишь в смерти вновь увижу то, чего

Мне лучше б никогда не видеть было.

CCCXV

Преполовилась жизнь. Огней немного

Еще под пеплом тлело. Нетяжел

Был жар полудней. Перед тем как в дол

Стремглав упасть, тропа стлалась отлого.

Утишилась сердечная тревога,

Страстей угомонился произвол,

И стал согласьем прежних чувств раскол.

Глядела не пугливо и не строго

Мне в очи милая. Была пора,

Когда сдружиться с чистотой достоин

Амур, и целомудренна игра

Двух любящих, и разговор спокоен.

Я счастлив был… Но на пути добра

Нам смерть предстала, как в железе воин.

CCCXXXVI

Я мыслию лелею непрестанной

Ее, чью тень отнять бессильна Лета,

И вижу вновь ее в красе расцвета,

Родной звезды восходом осиянной.

Как в первый день, душою обаянной

Ловлю в чертах застенчивость привета.

«Она жива, – кричу, – как в оны лета!»

И дара слов молю из уст желанной.

Порой молчит, порою… Сердцу дорог

Такой восторг!.. А после, как от хмеля

Очнувшийся, скажу: «Знай, обманула

Тебя мечта! В тысяча триста сорок

Осьмом году, в час первый, в день апреля

Шестый – меж нас блаженная уснула».

CCCLVI

Когда она почила в Боге, встретил

Лик ангелов и душ блаженных лик

Идущую в небесный Град; и клик

Ликующий желанную приветил.

И каждый дух красу ее приметил

И вопрошал, дивясь: «Ужель то лик

Паломницы земной? Как блеск велик

Ее венца! Как лен одежды светел!..»

Обретшая одну из лучших доль,

С гостиницей расставшаяся бренной,

Оглянется порою на юдоль —

И, мнится, ждет меня в приют священный.

За ней стремлю всю мысль, всю мощь,

всю боль…

«Спеши!» – торопит шепот сокровенный.

«Промчались дни мои, как бы оленей…»

Промчались дни мои, как бы оленей

Косящий бег. Срок счастья был короче,

Чем взмах ресницы. Из последней мочи

Я в горсть зажал лишь пепел наслаждений.

По милости надменных обольщений

Ночует сердце в склепе темной ночи,

К земле бескостной жмется, средостений

Знакомых ищет – сладостных сплетений…

Но то, что в ней едва существовало,

Днесь, вырвавшись наверх, в очах лазури

Пленять и ранить может, как бывало,

И я догадываюсь, брови хмуря,

Как хороша, к какой толпе пристала,

Как там клубится легких складок буря.

«Когда уснет земля и жар отпышет…»

Когда уснет земля и жар отпышет

И на душе зверей покой лебяжий,

Ходит по кругу ночь с горящей пряжей,

И мощь воды морской зефир колышет.

Чую, горю, рвусь, плачу – и не слышит —

В неудержимой близости все та же —

Целую ночь, целую ночь на страже, —

И вся, как есть, далеким счастьем дышит.

Хоть ключ один – вода разноречива —

Полужестка, полусладка – ужели

Одна и та же милая двулична?

Тысячу раз на дню себе на диво

Я должен умереть – на самом деле —

Я воскресаю так же сверхобычно.

Торквато Тассо

(1544–1595)

К Лукреции, герцогине Урбино

Ты в юности казалась нежной розой,

Что, лепестков лучам не открывая,

За зеленью стыдливо, молодая,

Еще таит мечты любви и слезы.

Иль может, ты (не с миром нашей прозы

Тебя равнять) была зарею рая,

Что, тени гор и поле озаряя,

На небесах полна невинной грезы.

Но для тебя года прошли неслышно,

И молодость в своем уборе пышном

Сравнится ли с твоею красотою?

Так и цветок душистее раскрытый,

И в полдень так лучи с небес разлиты

Роскошнее, чем утренней зарею.

Франция

Эварист Парни

(1753–1814)

Источник

Буря умолкла, и в ясной лазури

Солнце явилось на западе нам;

Мутный источник, след яростной бури,

С ревом и с шумом бежит по полям!

Зафна! Приближься: для девы невинной

Пальмы под тенью здесь роза цветет;

Падая с камня, источник пустынный

С ревом и с пеной сквозь дебри течет!

Дебри ты, Зафна, собой озарила!

Сладко с тобою в пустынных краях!

Песни любови ты мне повторила;

Ветер унес их на тихих крылах!

Голос твой, Зафна, как утра дыханье,

Сладостно шепчет, несясь по цветам.

Тише, источник! Прерви волнованье,

С ревом и с пеной стремясь по полям!

Голос твой, Зафна, в душе отозвался;

Вижу улыбку и радость в очах!..

Дева любви! – я к тебе прикасался,

С медом пил розы на влажных устах!

Зафна краснеет?.. О друг мой невинный,

Тихо прижмися устами к устам!..

Будь же ты скромен, источник пустынный,

С ревом и с шумом стремясь по полям!

Чувствую персей твоих волнованье,

Сердца биенье и слезы в очах;

Сладостно девы стыдливой роптанье!

Зафна, о Зафна!.. смотри… там, в водах,

Быстро несется цветок розмаринный;

Воды умчались – цветочка уж нет!

Время быстрее, чем ток сей пустынный,

С ревом который сквозь дебри течет!

Время погубит и прелесть и младость!..

Ты улыбнулась, о дева любви!

Чувствуешь в сердце томленье и сладость,

Сильны восторги и пламень в крови!..

Зафна, о Зафна! – там голубь невинный

С страстной подругой завидуют нам…

Вздохи любови – источник пустынный

С ревом и с шумом умчит по полям!

Андре Шенье

(1762–1794)

«Я был еще дитя; она уже прекрасна…»

Я был еще дитя; она уже прекрасна…

Как часто, помню я, с своей улыбкой ясной

Она меня звала! Играя с ней, резвясь,

Младенческой рукой запутывал не раз

Я локоны ее. Персты мои скользили

По груди, по челу, меж пышных роз

и лилий…

Но чаще посреди поклонников своих,

Надменная, меня ласкала, а на них

Лукаво-нежный взор подняв как бы случайно,

Дарила поцелуй, с насмешливостью тайной,

Устами алыми младенческим устам.

Завидуя в тиши божественным дарам,

Шептали юноши, сгорая в неге страстной:

«О, сколько милых ласк потеряно напрасно!»

Лида

«Ланиты у меня на солнце загорели,

И ноги белые от терний покраснели.

День целый я прошла долиною; влекли

Меня со всех сторон блеяния вдали.

Бегу, – но, верно, ты скрываешься, враждуя;

Все пастухи не те! О, где же, где найду я

Тебя, красавец мой? Скажи, поведай мне,

Где ты пасешь стада? В которой стороне?

О нежный отрок, ты краснеешь предо мною!

Взгляни, как я бледна, – истомлена тобою:

Люблю твое чело невинное и нрав.

Пойдем. – Не все ж искать ребяческих забав.

О нежный отрок мой, узнай, как я страдаю:

Хочу забыть тебя – и все не забываю.

Прекрасное дитя, к тебе влекут мечты:

Как дева робкая, склоняешь взоры ты.

Грудь белая твоя, полуприкрыта тканью,

Еще не отдалась любовному желанью.

Пойдем. Узнаешь все. Тебя я научу.

С душою девственной беседовать хочу,

Пока, преодолев невольное смущенье,

Как я, познаешь ты и вздохи и томленье,

А детских щек твоих вот этот пышный

цвет —

Единственно моих лобзаний будет след.

О, если б наконец ты раннею зарею

Пришел на грудь ко мне приникнуть

головою!

Я, сон лелея твой, боялась бы дохнуть,

Чтоб не будить тебя, дышала бы чуть-чуть,

И, складки тонкого раскинув покрывала,

Я

б от твоих ланит горячих отгоняла

И дерзких комаров, и беспокойных пчел».

. . . . . . . . .

И Нимфа, отрока сыскав, стоит, вздыхает,

Трепещет и его с собою увлекает.

Садится на траву. Ей уступает он,

И горд, и втайне рад, и явно пристыжен.

Уж прикоснулася неверными перстами

Она к нему. Одна ее рука кудрями

Играет отрока, другая же рука

Ласкает шелк ланит младенческих слегка.

«Дитя, – зовет она, – приди на зов мой

страстный,

Прекрасен, юн, ко мне, и юной, и прекрасной,

Ко мне, прелестный друг, ты на колени сядь.

Скажи, как много лет успел ты сосчитать?

Бывал ли первым ты борцом между друзьями?

Им нынче, говорят, скользящими руками,

Счастливцам, жать пришлось тебя

к груди своей,

И на тебе сиял струящийся елей.

Ты потупляешь взор? О, как должна

гордиться

Та, у которой мог, красавец, ты родиться!

Богинею рожден ты, верно. Что с тобой?

Ты весь дрожишь. Дитя, коснись вот здесь

рукой:

Грудь у меня пышней, чем у тебя,

скруглилась.

Но это – знаешь ли? – быть может,

опустилась

Одежда женская перед тобой хоть раз? —

Но это не одно различие у нас.

Ты улыбаешься, краснея? Как сияет

Огонь твоих очей! Как твой румянец тает!

Не Гиацинт ли ты, любимый сын небес?

Иль тот, за кем орла ниспосылал Зевес?

Иль тот, кто, зарожден пленять богинь

собою,

Из лона Мирры шел, одетого корою?[1]

Дитя, кто б ни был ты, хочу тебя обнять!

Дитя, люби меня! Как часто отвергать

Умела юношей я пыл неукротимый;

Но ты, ты будь моим, хочу я быть любимой!

. . . . . . . . .

И возвестит векам мой камень гробовой,

Что Гименеем был развязан пояс мой».

Шарль Мильвуа

(1782–1816)

Возвращение

На кровы ближнего селенья

Нисходит вечер, день погас.

Покинем рощу, где для нас

Часы летели как мгновенья!

Лель, улыбнись, когда из ней

Случится девице моей

Унесть во взорах пламень томный,

Мечту любви в душе своей

И в волосах листок нескромный.

Леконт де Лиль

(1818–1894)

Негибнущий аромат

Если на розу полей

Солнце Лагора сияло,

Душу ее перелей

В узкое горло фиала.

Глину ль насытит бальзам

Или обвеет хрусталь,

С влагой божественной нам

Больше расстаться не жаль:

Пусть, орошая утес,

Жаркий песок она поит,

Розой оставленных слез

Море потом не отмоет.

Если ж фиалу в кусках

Выпадет жребий лежать,

Будет, блаженствуя, прах

Розой Лагора дышать.

Сердце мое как фиал,

Не пощаженный судьбою,

Пусть он недолго дышал,

Дивная влага, тобою;

Той, перед кем пламенел

Чистый светильник любви,

Благословляя удел,

Муки простил я свои.

Сердцу любви не дано —

Но, и меж атомов атом,

Будет бессмертно оно

Нежным твоим ароматом.

«О ты, которая на миг мне воротила…»

О ты, которая на миг мне воротила

Цветы весенние, благословенна будь.

Люблю я, лучший сон вздымает сладко грудь,

И не страшит меня холодная могила.

Вы, милые глаза, что сердцу утро дней

Вернули, – чарами объятого поныне

Забыть вы можете – вам не отнять святыни:

В могиле вечности я неразлучен с ней.

Сюлли-Прюдом

(1839–1907)

Идеал

Прозрачна высь. Своим доспехом медным

Средь ярких звезд и ласковых планет

Горит луна. А здесь, на поле бледном,

Я полон грез о той, которой нет;

Я полон грез о той, чья за туманом

Незрима нам алмазная слеза,

Но чьим лучом, земле обетованным,

Иных людей насытятся глаза.

Когда бледней и чище звезд эфира

Она взойдет средь чуждых ей светил, —

Пусть кто-нибудь из вас, последних мира,

Расскажет ей, что я ее любил.

«С подругой бледною разлуки…»

С подругой бледною разлуки

Остановить мы не могли:

Скрестив безжизненные руки,

Ее отсюда унесли.

Но мне и мертвая свиданье

Улыбкой жуткою сулит,

И тень ее меня томит

Больнее, чем воспоминанье.

Прощанье ль истомило нас,

Слова ль разлуки нам постыли?..

О, отчего вы, люди, глаз,

Глаз отчего ей не закрыли?

Разбитая ваза

Ту вазу, где цветок ты сберегала нежный,

Ударом веера толкнула ты небрежно,

И трещина едва заметная на ней

Осталась… Но с тех пор прошло

не много дней,

Небрежность детская твоя давно забыта,

А вазе уж грозит нежданная беда!

Увял ее цветок, ушла ее вода…

Не тронь ее: она разбита.

Так сердца моего коснулась ты рукой —

Рукою нежной и любимой, —

И с той поры на нем, как от обиды злой,

Остался след неизгладимый.

Оно, как прежде, бьется и живет,

От всех его страданье скрыто,

Но рана глубока и каждый день растет…

Не тронь его: оно разбито.

Шарль Кро

(1842–1888)

Смычок

У нее были косы густые

И струились до пят, развитые,

Точно колос полей, золотые.

Голос фей, но странней и нежней,

И ресницы казались у ней

От зеленого блеска черней.

Но ему, когда конь мимо пашен

Мчался, нежной добычей украшен,

Был соперник ревнивый не страшен,

Потому что она никогда

До него, холодна и горда,

Никому не ответила: «Да».

Так безумно она полюбила,

Что когда его сердце остыло,

То в своем она смерть ощутила.

И внимает он бледным устам:

«На смычок тебе косы отдам:

Очаруешь ты музыкой дам».

И, лобзая, вернуть он не мог

Ей румянца горячего щек, —

Он из кос ее сделал смычок.

Он лохмотья слепца надевает,

Он на скрипке кремонской играет

И с людей подаянье сбирает.

И, чаруя, те звуки пьянят,

Потому что в них слезы звенят,

Оживая, уста говорят.

Царь своей не жалеет казны,

Он в серебряных тенях луны

Увезенной жалеет жены.

. . . . . . . .

Конь усталый с добычей не скачет,

Звуки льются… Но что это значит,

Что смычок упрекает и плачет?

Так томительна песня была,

Что тогда же и смерть им пришла;

Свой покойница дар унесла;

И опять у ней косы густые,

И струятся до пят, развитые,

Точно колос полей, золотые…

Анри де Ренье

(1864–1936)

Прогулка

Заветный час настал. Простимся и иди!

Побудь в молчании, одна с своею думой,

Весь этот долгий день – он твой и впереди,

О тени, где меня оставила, не думай.

Иди, свободная и легкая, как сны,

В двойном сиянии улыбки, в ореолах

И утра, и твоей проснувшейся весны;

Ты не услышишь вслед шагов моих тяжелых.

Есть дуб, как жизнь моя, увечен, и живуч,

Он к меланхоликам и скептикам участлив

И приютит меня – а покраснеет луч,

В его молчании уж тем я буду счастлив,

Что ветер, ласковым движением крыла,

Отвеяв от меня докучный сумрак грезы,

Цветов, которые ты без меня рвала,

Мне аромат домчит, тебе оставя розы.

Поль Верлен

(1844–1896)

«Я долго был безумен и печален…»

Я долго был безумен и печален

От темных глаз ее, двух золотых миндалин.

И все тоскую я, и все люблю,

Хоть сердцу уж давно сказал: «Уйди, молю»,

Хотя от уз, от нежных уз печали

И ум и сердце вдаль, покорные, бежали

Под игом дум, под игом новых дум,

Волнуясь, изнемог нетерпеливый ум,

И сердцу он сказал: «К чему ж разлука,

Когда она все с нами, эта мука?»

А сердце, плача, молвило ему:

«Ты думаешь, я что-нибудь пойму?

Не разберусь я даже в этой муке.

Да и бывают ли и вместе, и в разлуке?»

«Я не люблю тебя одетой…»

Я не люблю тебя одетой, —

Лицо прикрывши вуалетой,

Затмишь ты небеса очей.

Как ненавистны мне турнюры —

Пародии, карикатуры

Столь пышной красоты твоей!

Глядеть на платье мне досадно, —

Оно скрывает беспощадно

Все, что уводит сердце в плен:

И дивной шеи обаянье,

И милых плеч очарованье,

И волхование колен.

А ну их, дам, одетых модно!

Спеши прекрасную свободно,

Сорочка милая, обнять,

Покров алтарный мессы нежной

И знамя битвы, где, прилежный,

Не уставал я побеждать.

«Я не имею…»

Я не имею

Копейки медной за душой, —

Но я владею

Тобою, друг желанный мой.

С игрой и пляской

Творишь ты радостный обряд.

Какою лаской

Твои слова всегда горят!

Внимаю ль речи

Твоей живой, ловлю ль твой взгляд,

Нагие ль плечи

Твои лобзаю, – я богат.

На отдых нежный

Склонился я – и вмиг весь пыл

На белоснежной

Твоей груди восстановил.

Конечно, мало,

Увы, любим тобою я:

Ты изменяла

Мне часто, милая моя.

Но что за дело

Мне до измен твоих, когда

Ты завладела

Моей душою навсегда!

Песня к ней

Мне говорят, что ты – блондинка,

И что блондинка – неверна,

И добавляют: «Как былинка…»

Но мне такая речь смешна!

Твой глаз – яснее, чем росинка,

До губ твоих – душа жадна!

Мне говорят, что ты – брюнетка,

Что взор брюнетки – как костер,

И что в огне его нередко

Сгорает сердце… Что за вздор!

Ты целовать умеешь метко,

И по душе мне твой задор!

Мне говорят: «Не будь с шатенкой:

Она бледна, скучна чуть-чуть…»

Смеюсь над дружеской оценкой!

Дай запах кос твоих вдохнуть,

Моя царица, – и коленкой

Стань, торжествуя, мне на грудь!

Шарль Бодлер

(1821–1867)

Красота

Стройна я, смертные, как греза изваянья,

И грудь, что каждого убила в час его,

Поэту знать дает любовь – и с ней терзанье,

Безгласно-вечное, как вечно вещество.

В лазури я царю как сфинкс непостижимый;

Как лебедь бледная, как снег я холодна;

Недвижна Красота, черты здесь нерушимы;

Не плачу, не смеюсь, – мне смена не нужна.

Поэты пред моим победно-гордым ликом

Все дни свои сожгут в алкании великом,

Дух изучающий пребудет век смущен;

Есть у меня для них, послушных, обаянье,

Два чистых зеркала, где мир преображен:

Глаза, мои глаза – бездонное сиянье.

Смерть влюбленных

Постели, нежные от ласки аромата,

Как жадные гроба, раскроются для нас,

И странные цветы, дышавшие когда-то

Под блеском лучших дней, вздохнут

в последний раз.

Остаток жизни их, почуяв смертный час,

Два факела зажжет – огромные светила,

Сердца созвучные, заплакав, сблизят нас —

Два братских зеркала, где прошлое почило.

В вечернем таинстве, воздушно-голубом,

Мы обменяемся единственным лучом —

Прощально-пристальным и долгим, как

рыданье.

И ангел, дверь поздней полуоткрыв, придет

И, верный, оживит и, радостный, зажжет

Два тусклых зеркала – два мертвые сиянья.

Англия

Вильям Шекспир

(1564–1616)

Сонеты

XVIII

Я с летним днем сравнить тебя готов,

Но он не столь безоблачен и кроток;

Холодный ветер не щадит цветов,

И жизни летней слишком срок короток:

То солнце нас палящим зноем жжет,

То лик его скрывается за тучей…

Прекрасное, как чудный сон, пройдет,

Коль повелит природа или случай,

Но никогда не может умереть

Твоей красы пленительное лето,

Не может смерть твои черты стереть

Из памяти забывчивого света.

Покуда кровь кипит в людских сердцах,

Ты не умрешь в моих живых стихах.

XXI

Любимую и небо на весы

Не брошу ради рифменного жара,

Как те, кто для малеванной красы

К соблазну стихотворного базара

Измыслили сравнений гордый ряд,

Где солнце и луна восходят разом,

Где о красе божественной твердят,

И нет числа кораллам и алмазам.

В любви правдив, пишу правдивый стих;

И верьте, что возлюбленная мною

Прелестна всей красой детей земных,

Хотя едва ли блещет неземною:

Пусть как угодно вознесут другую;

Яне хвалю того, чем не торгую.

XXV

Пускай живущий в милости у звезд

За гордый титул лезет вон из кожи;

А я, забыт судьбой, смирен и прост,

Лелею то, что мне всего дороже.

Любимец принца, словно златоцвет,

Притрет лучами солнечного ока;

А хмурится оно – спасенья нет,

И процветавший гибнет раньше срока.

Герой, стократ испытанный в бою,

Единожды не выигравши боя,

Навеки потеряет честь свою,

И мир отвергнет этого героя.

А я, который любит и любим —

Незабываем и неуязвим.

XXIX

Когда, гонимый миром и судьбою,

Над участью своей я плачу в тишине

И, проклиная жизнь, напрасною мольбою

Тревожу небеса, не внемлющие мне;

Когда, завидуя с отчаяньем скупого

Всем благам ближнего, я для себя б хотел

Талантов одного и почестей другого

И недоволен всем, что мне дано в удел…

О, если в этот миг бесплодного мученья

Случайно вспомню я, подруга, о тебе

(Как птичка Божия, почуяв пробужденье

Светила дня), я гимн пою судьбе.

И так счастлив тогда любовию моею,

Что лучшей участи желать себе не смею.

XL

Все, все мои любви, да, все возьми!

Но станешь ли от этого богаче?

Верней моей не назовешь любви:

Она не больше станет от придачи.

Когда, любя, любовь мою возьмешь,

Я буду рад, что ею обладаешь:

Но больно, если сам себе ты лжешь,

По прихоти взяв то, что отвергаешь.

Прелестный вор! Прощаю я тебя,

Хоть ты украл все, что имел я, бедный.

Мы больше сокрушаемся, терпя

Зло от любви, чем от вражды победной.

О неги власть, где зло глядит добром,

Убей меня – не будешь ты врагом!

XLII

Она твоя – я не о том горюю,

Хотя люблю ее я горячо.

Что ты ее – об этом слезы лью я:

Тебя утратить мне больней еще.

Изменники! вас все ж я извиняю.

Ты полюбил ее за то, что я

Ее люблю; она ж, тебя лаская,

Нежна к тебе, конечно, для меня.

Тебя утрачу – выигрыш подруги;

Утрачу ли ее – ты приобрел.

Теряю я; но вы нашли друг друга,

И ради вас мне крест мой не тяжел.

Ведь друг и я – одно, и я лелею

В душе мечту, что я любим лишь ею.

LIV

О, красота еще прекраснее бывает,

Когда огонь речей в ней искренность являет!

Прекрасен розы вид, но более влечет

К цветку нас аромат, который в нем живет.

Пышна царица гор, лесов, садов и пашен,

Но и шиповник с ней померится на вид:

Имеет он шипы и листьями шумит

Не хуже, чем она, и в тот же цвет окрашен.

Но так как сходство их в наружности одной,

То он живет один, любуясь сам собой,

И вянет в тишине; из розы ж добывают

Нежнейшие духи, что так благоухают.

Так будешь жить и ты, мой друг,

в моих стихах,

Когда твоя краса и юность будут – прах.

LV

Ни мрамор статуй, ни дворцов гранит

Не смогут пережить могучий стих;

Сонет тебя во блеске сохранит,

А камни скроет мох веков иных.

Свергает изваянья злоба смут,

Война сжигает здание дворца;

Разящий меч и пламя не возьмут

Нетленное творение певца.

Но смерти вопреки, назло вражде

Все громче зазвенит тебе хвала,

Сердца пленяя всюду и везде,

Покуда мир износится дотла.

Ты в судный день восстанешь, а пока

Живи строкой, пронзающей века.

LVIII

Избави Бог, судивший рабство мне,

Чтоб я и в мыслях требовал отчета,

Как ты проводишь дни наедине.

Ждать приказаний – вся моя забота!

Я твой вассал. Пусть обречет меня

Твоя свобода на тюрьму разлуки:

Терпение, готовое на муки,

Удары примет, голову склоня.

Права твоей свободы – без предела.

Где хочешь будь; располагай собой

Как вздумаешь; в твоих руках всецело

Прощать себе любой проступок свой.

Я должен ждать – пусть в муках изнывая, —

Твоих забав ничем не порицая.

LXIII

Придет пора, когда моя любовь,

Как я теперь, от времени завянет,

Когда часы в тебе иссушат кровь,

Избороздят твое чело и канет

В пучину ночи день твоей весны;

И с нею все твое очарованье,

Без всякого следа воспоминанья,

Потонет в вечной тьме, как тонут сны.

Предвидя грозный миг исчезновенья,

Я отвращу губящую косу,

Избавлю я навек от разрушенья

Коль не тебя, то черт твоих красу,

В моих стихах твой лик изобразив —

В них будешь ты и вечно юн, и жив!

LXXI

Когда умру, забудь меня тотчас,

Как скорбно скажет колокола медь,

Что в гнусном этом мире я угас,

И средь червей гнуснейших буду тлеть.

Ты, глядя в эти строки, слез не лей;

И руку, что писала их, забудь:

Я должен сгинуть в памяти твоей,

Чтобы со мной ушла утраты жуть.

И разорви прощальный мой сонет,

И тут же позабудь былые дни;

На свете за любовь пощады нет,

И ты со мной любовь похорони,

Чтоб мир не смог подслушать и проклясть

Твой горький плач, твою былую страсть.

LXXII

Чтоб не пытали, где твоя любовь

Хорошее во мне живом сыскала,

Умершему забвенье уготовь,

Поскольку стоил он отменно мало.

Ведь во спасенье призванная ложь

Прибавит лишь позора, а не блеска:

Как жалкие достоинства ни множь —

У истины не вымолить довеска.

О, пусть любовь не выучится лжи!

Чтоб не грешить любви священной ради,

Ты память вместе с прахом положи,

На кладбище одном, в одной ограде,

Дабы молва оставила в покое

Любившую ничтожество такое.

LXXIII

Я той порою года предстаю,

Когда последний лист уже исчез,

И птицы песнь окончили свою,

И мертвым храмом стал холодный лес.

Я предстаю поблекшей полосой

На западе, когда закат ослеп;

И ночь, как смерть, разит ее косой,

И замыкает мир, как черный склеп.

Я предстаю мерцающим огнем,

Истлевшим в пепле юности былой,

Что ясный жар поддерживала в нем,

И погубила, сделавшись золой.

И ты с двойною нежностью во взоре

Глядишь на то, чего лишишься вскоре.

LXXIX

Когда я звал тебя один, тогда звучали

Одни мои стихи чудесно, дорогой!

Но муза в недуге моя, полна печали,

Теперь принуждена здесь место дать другой.

Для песен в честь тебя, о друг мой,

я согласен,

Должно бы взять перо победное в борьбе;

Ты полон нежных чар, пленителен, прекрасен.

Поэт твой лишь крадет все, что дает тебе.

О, в добродетель, друг, тебя он наряжает.

Но слово то он взял из добрых твоих дел

И красоту со щек твоих же похищает,

Всем обладаешь ты, что он в стихах воспел.

О друг мой, не нужна ему твоя уплата:

Все, что тебе он дал, – все от тебя же взято.

LXXX

Нет, не могу я петь. Мой дух изнемогает!

Сильнейшего твоя пленяет красота.

Иной в хвалу тебе стихи теперь слагает,

Пред силою его – немы мои уста.

Но чары все твои, как океан, безбрежны.

В стихии мощной их и судно, и ладья

Свободно могут плыть. И челн мой

безмятежно

Направлю

по волнам глубоким смело я.

Мне помоги; пущусь вперед я, как бывало,

Как он, что носится в бездонных глубинах.

О, если разобьюсь – так что ж? —

челнок я малый,

Великий он корабль в бесчисленных снастях.

Пусть к цели он придет. Пусть

погружусь в пучину.

Случится худшее: друг, от любви я сгину.

XC

Так ты разлюбишь? Разлюби сейчас:

Сейчас весь мир моей враждебен воле.

Со злобою судьбы объединясь,

Покинь меня, и не вернись уж боле!

О, не вернись! Молю тебя о том:

Не мучай дольше сердца, где жила ты.

Да не продлится утренним дождем

Полночный вихрь назначенной утраты!

Оставь меня в преддверьи мелких бед,

Немедля разлюби, не напоследок;

Покинь – но до напастей, не вослед,

И вкус беды иной не будет едок,

И прочие утраты и печали

Ужасными покажутся едва ли.

XCV

Каким прелестным делаешь ты стыд,

Который, словно червь в пахучей розе,

Слух о тебе в зародыше пятнит:

Твои грехи подобны вешней грезе.

Кто о тебе вещает, описав

Сластолюбивый пыл твоих забав, —

Не может порицать без восхищенья.

И против воли шлет благословенье.

Что за приют! Какой прелестный кров,

Избрав тебя, нашли себе пороки!

Твоей красы блистающий покров

Меняет грязь в прозрачные потоки.

Но берегись, сокровище мое!

У лучшего ножа тупеет острие.

XCVII

Когда простились мы – какой зимой

нежданной

Повеяло вокруг! Как сумрачны поля,

Как тяжек небосклон, угрюмый и туманный,

Какой пустынею казалася земля!

А ведь она цвела: сады – в уборе новом —

Сияли золотом, дыханья роз полны, —

И осень пышная – подобно юным вдовам —

Несла плоды любви умчавшейся весны.

Но умирающей казалась мне природа…

Ты – лето для меня, а нет тебя со мной —

И немы соловьи, и если с небосвода

Польется робко песнь над чащею лесной,

Так сумрачна она, что, чутко ей внимая,

Поникшие цветы бледнеют, умирая…

XCVIII

Весна цвела – был от тебя вдали я;

Апрель нарядный красками сверкал,

Во все вливалась юности стихия,

И сам Сатурн смеялся и плясал.

Но песни птиц, цветов благоуханье,

Краса лугов – все было чуждо мне;

Я сладкого не ощущал желанья

Сорвать цветок, воспеть хвалу весне;

Я презирал красу лилеи бледной,

Румяных роз я не ласкал, любя!

Вся прелесть их – я знал —

лишь список бедный

С их образца единого – тебя!

Казалось мне, что вкруг – зима! Мечтами

С тобою весь, я лишь шутил с цветами.

CXVI

К слиянью честных душ не стану

больше вновь

Я воздвигать преград! Любовь —

уж не любовь,

Когда меняет цвет в малейшем измененьи

И отлетает прочь при первом охлажденьи.

Любовь есть крепкий столп, высокий,

как мечта,

Глядящий гордо вдаль на бури и на горе;

Она – звезда в пути для всех плывущих

в море;

Измерена же в ней одна лишь высота.

Любовь верна, хотя уста ее бледнеют,

Когда она парит под времени косой;

Любовь в теченьи лет не меркнет,

не тускнеет

И часто до доски ведет нас гробовой.

Когда ж мои уста неправдой погрешили,

То значит – я не пел, а люди не любили!

CXVII

Суди меня за то, что я, как мот,

Казну любви отправил на распыл;

Что раздавал чужим, теряя счет,

И только ты отвергнут мною был;

За то, что я бродил из храма в храм,

Святых твоих даров не оценя;

И парус подставлял любым ветрам,

Чтоб только прочь несли они меня.

Суди за то, что много черных дел

Свершили эта воля и рука;

Прищурь глаза, как щурятся в прицел,

Но не спускай подъятого курка;

Ибо, греша, я выведать хотел,

Положен ли твоей любви предел.

CXXX

Глаза ее сравнить с небесною звездою

И пурпур нежных уст с кораллом —

не дерзну,

Со снегом грудь ее не спорит белизною,

И с золотом сравнить нельзя кудрей волну,

Пред розой пышною роскошного Востока

Бледнеет цвет ее пленительных ланит,

И фимиама смол Аравии далекой

Амброзия ее дыханья не затмит,

Я лепету ее восторженно внимаю,

Хоть песни соловья мне кажутся милей,

И с поступью богинь никак я не смешаю

Тяжелой поступи красавицы моей.

Все ж мне она милей всех тех, кого толпою

Льстецы с богинями равняют красотою.

CLIV

Однажды крепко спал Амур, любви божок,

Отбросив факел свой, для всех сердец

опасный, —

И к месту этому вдруг подлетел кружок

Нимф, давших клятву жить в невинности

бесстрастной.

И вот – одна из них рукой своей

прекрасной

Схватила факел тот, что множество поджег

Сердец, замученных потом тоской напрасной,

И бросила его на дно в речной поток, —

И, словно без меча, что полководцу нужен,

Влюбленных армий вождь лежал обезоружен,

Поток же стал горяч, целебен навсегда.

И я им излечить хотел любви невзгоду,

Но – нет! Огонь любви разгорячает воду,

А пламенной любви не холодит вода.

Томасас Мур

(1779–1852)

«Прощай, Тереза! Печальные тучи…»

Прощай, Тереза! Печальные тучи,

Что томным покровом луну облекли,

Еще помешают улыбке летучей,

Когда твой любовник уж будет вдали.

Как эти тучи, я долгою тенью

Мрачил твое сердце и жил без забот.

Сошлись мы – как верила ты наслажденью,

Как верила счастью, – о Боже!.. И вот,

Теперь свободна ты, диво созданья, —

Скорее тяжелый свой сон разгоняй;

Смотри, и луны уж прошло обаянье,

И тучи минуют – Тереза, прощай!

Барри Корнуолл

(1787–1874)

«Пью за здравие Мери…»

Here’s a health to thee, Mary[2].

Пью за здравие Мери,

Милой Мери моей.

Тихо запер я двери

И один без гостей

Пью за здравие Мери.

Можно краше быть Мери,

Краше Мери моей,

Этой маленькой пери;

Но нельзя быть милей

Резвой, ласковой Мери.

Будь же счастлива, Мери,

Солнце жизни моей!

Ни тоски, ни потери,

Ни ненастливых дней

Пусть не ведает Мери.

Джордж Гордон Байрон

(1788–1824)

Ты счастлива

Ты счастлива, – и я бы должен счастье

При этой мысли в сердце ощутить;

К судьбе твоей горячего участья

Во мне ничто не в силах истребить.

Он также счастлив, избранный тобою —

И как его завиден мне удел!

Когда б он не любил тебя – враждою

К нему бы я безмерною кипел!

Изнемогал от ревности и муки

Я, увидав ребенка твоего;

Но он ко мне простер с улыбкой руки —

И целовать я страстно стал его.

Я целовал, сдержавши вздох невольный

О том, что на отца он походил,

Но у него твой взгляд, – и мне довольно

Уж этого, чтоб я его любил.

Прощай! Пока ты счастлива, ни слова

Судьбе в укор не посылаю я.

Но жить, где ты… Нет, Мэри, нет! Иль снова

Проснется страсть мятежная моя.

Глупец! Я думал, юных увлечений

Пыл истребят и гордость и года.

И что ж: теперь надежды нет и тени —

А сердце так же бьется, как тогда.

Мы свиделись. Ты знаешь, без волненья

Встречать не мог я взоров дорогих:

Но в этот миг ни слово, ни движенье

Не выдали сокрытых мук моих.

Ты пристально в лицо мне посмотрела;

Но каменным казалося оно.

Быть может, лишь прочесть ты в нем успела

Спокойствие отчаянья одно.

Воспоминанье прочь! Скорей рассейся

Рай светлых снов, снов юности моей!

Где ж Лета? Пусть они погибнут в ней!

О сердце, замолчи или разбейся!

Подражание Катуллу

Елене

О, только б огонь этих глаз целовать, —

Я тысячи раз не устал бы желать!

Всегда погружать мои губы в их свет,

В одном поцелуе прошло бы сто лет!

Но разве душа утолится, любя?

Все льнул бы к тебе, целовал бы тебя.

Ничто б не могло губ от губ оторвать:

Мы все б целовались опять и опять:

И пусть поцелуям не будет числа,

Как зернам на ниве, где жатва спела.

И мысль о разлуке – не стоит труда;

Могу ль изменить? – Никогда, никогда!

Посвящается Мэрион

Что ты, Мэрион, так грустна?

Или жизнью смущена?

Гнев нахмуренных бровей

Не к лицу красе твоей.

Не любовью ты больна,

Нет, ты сердцем холодна.

Ведь любовь – печаль в слезах,

Смех, иль ямки на щеках,

Или склон ресницы томной, —

Ей противен холод темный.

Будь же светлой, как была,

Всем по-прежнему мила,

А в снегах твоей зимы

Холодны, бездушны мы.

Хочешь верности покорной —

Улыбайся, хоть притворно.

Суждено ль – и в грустный час

Прятать прелесть этих глаз?

Что ни скажешь – все напрасно;

Их лучей игра прекрасна,

Губы… Но чиста, скромна,

Муза петь их не должна:

Она краснеет, хмурит брови,

Велит бежать твоей любови,

Вот рассудок принесла,

Сердце вовремя спасла.

Так одно сказать могу

(Что б ни думал я – солгу):

Губы нежные таят

Не одной насмешки яд.

Так, в советах беспристрастных

Утешений нет опасных:

Песнь моя к тебе проста,

Лесть не просится в уста;

Я, как брат, учить обязан,

Сердцем я с другими связан;

Обману ли я тебя,

Сразу дюжину любя?

Так, прости! Прими без гнева

Мой совет немилый, дева;

А чтоб не был мне в упрек

Мой докучливый урок,

Опишу тебе черты

Властной женской красоты:

Как ни сладостна для нас

Алость губ, лазурность глаз,

Как бы локон завитой

Ни прельщал нас красотой,

Все же это плен мгновенный, —

Как нас свяжет неизменно

Легкий очерк красоты?

Нет в нем строгой полноты.

Но открыть ли, что нас свяжет,

Что пажам вас чтить прикажет

Королевами всего?

Сердце, – больше ничего.

Любовь и смерть

Я на тебя взирал, когда наш враг шел мимо,

Готов его сразить, иль пасть с тобой в крови,

И, если б пробил час, – делить с тобой,

любимой,

Все, верность сохранив свободе и любви.

Я на тебя взирал в морях, когда о скалы

Ударился корабль в хаосе бурных волн,

И я молил тебя, чтоб ты мне доверяла;

Гробница – грудь моя, рука – спасенья челн.

Я взор мой устремлял в больной и мутный

взор твой,

И ложе уступил, и, бденьем истомлен,

Прильнув к ногам, готов земле отдаться

мертвой,

Когда б ты перешла так рано в смертный сон.

Землетрясенье шло и стены сотрясало,

И все, как от вина, качалось предо мной.

Кого я так искал среди пустого зала?

Тебя. Кому спасал я жизнь? Тебе одной.

И судорожный вздох спирало мне страданье,

Уж погасала мысль, уже язык немел,

Тебе, тебе даря – последнее дыханье,

Ах, чаще, чем должно, мой дух к тебе летел.

О, многое прошло; но ты не полюбила,

Ты не полюбишь, нет! Всегда вольна любовь.

Яне виню тебя, но мне судьба судила —

Преступно, без надежд, – любить все

вновь и вновь.

Германия

Иоганн Вольфганг Гете

(1749–1832)

Новая любовь. Новая жизнь

Сердце, сердце, что такое?

Что смутило жизнь твою?

Что-то странное, чужое, —

Я тебя не узнаю!

Все прошло, что ты любило,

Все, о чем ты так грустило,

Труд и отдых, – все прошло.

До чего уже дошло!

Иль тебя цветком росистым

Эта девственность чела,

Взором кротким, нежно-чистым

Своевольно увлекла?

Вдруг хочу от ней укрыться,

Встрепенуться, удалиться,

Но мой путь еще скорей

Вновь – увы! – приводит к ней!

И меня на нити тонкой,

Безнаказанно шутя,

Своенравною ручонкой

Держит девочка-дитя.

Красоты волшебной сила

Круг заветный очертила.

Что за странность – как во сне!

О любовь, дай волю мне!

Самообольщение

Соседкин занавес в окне

Волнуется опять.

Знать, хочет заглянуть ко мне

И дома ль я – узнать.

И точно ль гнев ревнивый свой,

Что целый день таю,

Я оскорбленною душой

Навеки сохраню?

Но нет! ребенок милый мой

Не думает о том, —

Я вижу, ветер заревой

Играет полотном.

Прекрасасная ночь

Вот с избушкой я прощаюсь,

Где любовь моя живет,

И бесшумно пробираюсь

Под лесной полночный свод.

Лунный луч, дробясь, мерцает

Меж дубами по кустам,

И береза воссылает

К небу сладкий фимиам.

Как живительна прохлада

Этой ночи здесь, в тиши!

Как целебна тут отрада

Человеческой души!

Эта ночь томит, врачуя,

Но и тысяч равных ей

Не сменяю на одну я

Милой девушки моей.

«Нет, только тот, кто знал…»

Нет, только тот, кто знал

Свиданья жажду,

Поймет, как я страдал

И как я стражду.

Гляжу я вдаль… нет сил —

Тускнеет око…

Ах, кто меня любил

И знал, – далеко!

Вся грудь горит… Кто знал

Свиданья жажду,

Поймет, как я страдал

И как я стражду.

Из «Эгмонта»

Радость и горе в живом упоенье,

Думы и сердце в вечном волненье,

В небе ликуя, томясь на земли,

Страстно ликующей,

Страстно тоскующей

Жизни блаженство в одной лишь любви…

Фридрих Рюккерт

(1788–1866)

«Если ты меня разлюбишь…»

Если ты меня разлюбишь,

Не могу я разлюбить;

Хоть другого ты полюбишь,

Буду все тебя любить;

Не в моей лишь будет власти,

За взаимность вашей страсти,

И его мне полюбить.

«Как мне решить, о друг прелестный…»

Как мне решить, о друг прелестный,

Кто властью больше: я иль ты?

Свободных песен круг небесный

Не больше царства красоты.

Два рая: ты – в моем царица,

А мне – в твоем царить дано.

Один другому лишь граница,

И оба вместе лишь одно.

Там, где любовь твоя невластна,

Восходит песни блеск моей;

Куда душа ни взглянет страстно,

Разверсто небо перед ней.

«И улыбки, и угрозы…»

И улыбки, и угрозы

Мне твои – все образ розы;

Улыбнешься ли сквозь слезы,

Ранний цвет я вижу розы,

А пойдут твои угрозы,

Вспомню розы я занозы;

И улыбки, и угрозы

Мне твои – все образ розы.

«Не хочу морозной я…»

Не хочу морозной я

Вечности,

А хочу бесслезной я

Младости,

С огненным желанием,

Полной упованием

Радости.

Не лавровой веткою

Я пленен,

Миртовой беседкою

Окружен;

Пусть бы ненавистную

Ветку кипарисную

Ждал мой сон.

Генрих Гейне

(1797–1856)

Мне снилась царевна

Мне снилась царевна в затишье лесном,

Безмолвная ночь расстилалась;

И влажным и бледным царевна лицом

Так нежно ко мне прижималась.

«Пускай не боится твой старый отец:

О троне его не мечтаю,

Не нужен мне царский алмазный венец;

Тебя я люблю и желаю».

«Твоей мне не быть: я бессильная тень, —

С тоской мне она говорила, —

Для ласки минутной, лишь скроется день,

Меня выпускает могила».

Счастье и несчастье

Счастье деве подобно пугливой:

Не умеет любить и любима,

Прядь откинув со лба торопливо,

Прикоснется губами, и мимо.

А несчастье – вдова и сжимает

Вас в объятиях с долгим лобзаньем,

А больны вы, перчатки снимает

И к постели садится с вязаньем.

«На севере диком стоит одиноко…»

На севере диком стоит одиноко

На голой вершине сосна

И дремлет качаясь, и снегом сыпучим

Одета как ризой она.

И снится ей все, что в пустыне далекой —

В том крае, где солнца восход,

Одна и грустна на утесе горючем

Прекрасная пальма растет.

«Страдаешь ты, и молкнет ропот мой…»

Страдаешь ты, и молкнет ропот мой[3];

Любовь моя, нам поровну страдать!..

Пока вся жизнь замрет в груди больной

Дитя мое, нам поровну страдать!

Пусть прям и смел блестит огнем твой взор,

Насмешки вьется по устам змея,

И рвется грудь так гордо на простор,

Страдаешь ты, и столько же, как я.

В очах слеза прокрадется порой,

Дано тоске улыбку обличать,

И грудь твоя не сдавит язвы злой…

Любовь моя, нам поровну страдать.

«Они меня истерзали…»

Они меня истерзали

И сделали смерти бледней, —

Одни – своею любовью,

Другие – враждою своей.

Они мне мой хлеб отравили,

Давали мне яда с водой, —

Одни – своею любовью,

Другие – своею враждой.

Но та, от которой всех больше

Душа и доселе больна,

Мне зла никогда не желала,

И меня не любила она!

«Мне сон старинный приснился опять…»

Мне сон старинный приснился опять:

Под липой сидели мы оба

Ночною порой и клялись соблюдать

Друг другу верность до гроба.

Что было тут! Клятва за клятвою вновь,

И ласки, и смех! Что тут было!

Чтоб вечно я помнил твою любовь,

Ты в руку меня укусила.

О милая, с ясным сияньем очей,

С опасною прелестью взгляда,

Я знаю, что клятвы в порядке вещей,

Но вот кусаться – не надо!

Анжелика

«Ты быстро шла, но предо мною…»

Ты быстро шла, но предо мною

Вдруг оглянулася назад…

Как будто спрашивали гордо

Уста открытые и взгляд…

К чему ловить мне было белый,

По ветру бившийся покров?

А эти маленькие ножки…

К чему искал я их следов?

Теперь исчезла эта гордость,

И стала ты тиха, ясна —

Так возмутительно покорна

И так убийственно скучна!

Любовная жалоба

Одинок, в укромной келье,

Я печаль таю от всех;

Мне неведомо веселье,

Я бегу людских утех.

В одиночестве покоя

Слезы катятся в тиши;

Но умеришь ли слезою

Жар пылающей души!

Отрок резвый, я, бывало,

Отдавал игре досуг,

Сердце горести не знало,

И смеялась жизнь вокруг.

Ибо мир был пестрым садом,

И блуждал я там один,

Обводя любовным взглядом

Розы, ландыш и жасмин.

Волны кроткие свободно

По лугам катил родник;

А теперь на глади водной

Чей-то бледный вижу лик.

Стал я бледен в день, как с нею

Повстречался страстный взор;

Тайной болью я болею,

Дивно, дивно мне с тех пор.

В сердце райские святыни

Я лелеял много дней,

Но они взлетели ныне

К звездной родине своей.

Взор окутан мглой туманной,

Тени встали впереди,

И какой-то голос странный

Тайно жив в моей груди.

Болью странной, незнакомой

Я объят, во власти чар,

И безжалостной истомой

Жжет, палит меня пожар.

Но тому, что я сгораю,

Что кипит немолчно кровь,

Что, скорбя, я умираю, —

Ты виной тому, любовь!

«Ты губы в кровь искусала мне…»

Ты губы в кровь искусала мне,

Целуй же, чтоб им зажить,

И если до вечера ты не вполне

Управишься – что тужить!

У нас впереди еще целая ночь,

Подруга моя, любовь!

Мы можем с тобой целоваться всю ночь!

Опять, и еще раз, и вновь.

«В которую из двух влюбиться…»

В которую из двух влюбиться

Моей судьбой мне суждено?

Прекрасна дочь и мать прекрасна,

Различно милы, но равно.

Неопытно-младые члены

Как сладко ум тревожат мой! —

Но гениальных взоров прелесть

Всесильна над моей душой.

В раздумье хлопая ушами,

Стою, как Буриданов друг

Меж двух стогов стоял, глазея:

Который лакомей из двух?..

«На дальнем горизонте…»

На дальнем горизонте,

Как сумеречный обман,

Закатный город и башни

Плывут в вечерний туман.

Играет влажный ветер

На серой быстрине;

Траурно плещут весла

Гребца на моем челне.

В последний проглянуло

Над морем солнце в крови,

И я узнал то место —

Могилу моей любви.

«Ты знаешь, что живу я…»

Ты знаешь, что живу я,

И спишь спокойным сном!

Мой старый гнев проснется,

И я сломлю мой ярем.

Ты знаешь – в старой песне:

Однажды в час ночной

Подругу юноша мертвый

В могилу взял с собой?

Поверь, краса и диво,

Ты, чистое дитя,

Я жив, у меня есть сила,

Сильней всех мертвых я!

«Племена уходят в могилу…»

Племена уходят в могилу,

Идут, проходят года,

И только любовь не вырвать

Из сердца никогда.

Только раз бы тебя мне увидеть,

Склониться к твоим ногам,

Сказать тебе, умирая:

Я вас люблю, madame!

«Лилеею, розой, голубкой, денницей…»

Лилеею, розой, голубкой, денницей

Когда-то и я восторгался сторицей.

Теперь я забыл их, пленяся одною

Младою, родною, живою душою.

Она, всей любви и желаний царица,

Мне роза, лилея, голубка, денница.

«Дитя, мои песни далеко…»

Дитя, мои песни далеко

На крыльях тебя унесут,

К долинам Гангесова тока:

Я знаю там лучший приют.

Там, светом луны обливаясь,

В саду все зардевшись цветет,

И лотоса цвет, преклоняясь,

Сестрицу заветную ждет.

Смеясь, незабудкины глазки

На дальние звезды глядят,

И розы душистые сказки

Друг другу в ушко говорят.

Припрянув, внимания полны,

Там смирно газели стоят,

А там, в отдалении, волны

Священного тока шумят.

И там мы под пальмой младою,

Любви и покоя полны,

Склонившись, уснем – и с тобою

Увидим блаженные сны.

«Да, ты несчастна – и мой гнев угас…»

Да, ты несчастна – и мой гнев угас.

Мой друг, обоим нам судьба – страдать.

Пока больное сердце бьется в нас,

Мой друг, обоим нам судьба – страдать.

Пусть явный вызов на устах твоих,

И взор горит, насмешки не тая,

Пусть гордо грудь трепещет в этот миг, —

Ты все несчастна, как несчастен я.

Улыбка горем озарится вдруг,

Огонь очей слеза зальет опять,

В груди надменной – язва тайных мук,

Мой друг, обоим нам судьба – страдать.

«Слышу ли песенки звуки…»

Слышу ли песенки звуки,

Той, что певала она, —

Снова томительной муки

Грудь, как бывало, полна.

Так и потянет невольно

В горы да к темным лесам, —

Все, что и горько, и больно,

Может быть, выплачу там.

«Мой друг, мы с тобою сидели…»

Мой друг, мы с тобою сидели

Доверчиво в легком челне.

Тиха была ночь, и хотели

Мы морю отдаться вполне.

И остров видений прекрасный

Дрожал, озаренный луной.

Звучал там напев сладкогласный,

Туман колыхался ночной.

Там слышались нежные звуки,

Туман колыхался, как хор, —

А мы, преисполнены муки,

Неслись на безбрежный простор.

«Твои пылают щечки…»

Твои пылают щечки

Румянцем вешних роз,

А в крошечном сердечке

По-прежнему мороз.

Изменится все это,

Увидишь ты сама;

На сердце будет лето

И на щеках зима.

«Я плакал во сне; мне приснилось…»

Я плакал во сне; мне приснилось,

Ч то друг мой во гробе лежит, —

И я проснулся – и долго

Катилися слезы с ланит.

Я плакал во сне; мне приснилось,

Что ты расстаешься со мной, —

И я проснулся – и долго

Катилися слезы рекой.

Я плакал во сне; мне приснилось,

Что ты меня любишь опять, —

И я проснулся – и долго

Не в силах я слез был унять.

«Они любили друг друга…»

Они любили друг друга,

Но каждый упорно молчал;

Смотрели врагами, но каждый

В томленьи любви изнывал.

Они расстались – и только

Встречались в виденьи ночном;

Давно они умерли оба —

И сами не знали о том.

«Хотел я с тобою остаться…»

Хотел я с тобою остаться,

Забыться, моя красота;

Но было нам должно расстаться:

Ты чем-то была занята.

Тебе я сказал, что связала

Нам души незримая связь,

Но ты от души хохотала,

И ты мне присела, смеясь.

Страданья прибавить сумела

Ты чувствам влюбленным моим

И даже польстить не хотела

Прощальным лобзаньем своим.

Не думай, что я застрелюся,

Как мне и ни горек отказ;

Все это, мой друг, признаюся,

Со мною бывало не раз.

«Ах, опять все те же глазки…»

Ах, опять все те же глазки,

Что так нежно улыбались,

И опять все те же губки,

Что так сладко целовались!

Этот голос, мне когда-то

Дорогой, не изменился;

Только сам уже не тот я,

Измененным воротился.

Вновь меня объемлют страстно

Бледно-розовые руки,

Но лежу у ней на сердце,

Полон холода и скуки.

«Желтеет древесная зелень…»

Желтеет древесная зелень,

Дрожа, опадают листы…

Ах, все увядает, все меркнет,

Все неги, весь блеск красоты.

И солнце вершины лесные

Тоскливым лучом обдает:

Знать, в нем уходящее лето

Лобзанье прощальное шлет.

А я – я хотел бы заплакать,

Так грудь истомилась тоской…

Напомнила эта картина

Мне наше прощанье с тобой.

Я знал, расставаясь, что вскоре

Ты станешь жилицей небес.

Я был – уходящее лето,

А ты – умирающий лес.

«Ты вся в жемчугах и в алмазах…»

Ты вся в жемчугах и в алмазах,

Вся жизнь для тебя – благодать.

И очи твои так прелестны, —

Чего ж тебе, друг мой, желать?

К твоим очам прелестным

Я создал целую рать

Бессмертием дышащих песен, —

Чего ж тебе, друг мой, желать?

Очам твоим прелестным

Дано меня было терзать,

И ты меня ими сгубила, —

Чего ж тебе, друг мой, желать?

«Уж вечер надвинуться хочет…»

Уж вечер надвинуться хочет,

Туман над волнами растет,

Таинственно море рокочет,

И что-то белеясь, встает.

Из волн подымается фея

И села со мной у зыбей.

Вздымаются груди, белея

Под легким покровом у ней.

Она обняла, охватила, —

Больнее мне все и больней.

«Меня ты не в меру сдавила,

Прекрасная фея морей!»

«Тебя я руками сжимаю,

Насильно в объятиях жму,

Тобой я согреться желаю

В вечернюю хладную мглу».

Луна все взирает бледнее

С заоблачной выси своей.

«Твой взор все мутней и влажнее,

Прекрасная фея морей!»

«Мой взор не влажнее нимало,

Он мутен, как будто в слезах, —

Когда я из волн выступала,

Осталася капля в глазах».

Вскричалися чайки нежданно,

Прибой всколыхался сильней.

«Стучит твое сердце так странно,

Прекрасная фея морей!»

«Стучит мое сердце так странно,

Так дико мятусь я душой,

Затем что люблю несказанно

Тебя, милый облик людской».

Мерике

(1804–1875)

Покинутая девушка

Чуть петухи кричать

Станут зарею,

У очага стоять

Мне над золою.

Брызжут с огней моих

Искры, – невольно

Я загляжусь на них…

Станет так больно…

Вот средь мечты моей

Помысл явился,

Что эту ночь, злодей,

Ты мне приснился, —

Слезы текут ручьем…

Вот показался

День за минувшим днем…

Хоть бы кончался!

Испания

Испанские песни

– Кто-нибудь нас слышит? – Нет.

– Поболтаем, хочешь? – Да.

– У тебя есть милый? – Нет.

– Хочешь, я им буду? – Да.

Испанская песенка

Влюбленность

1

Мать, что тебя породила,

Ранняя роза была,

Она лепесток обронила,

Когда тебя родила.

2

С головы до ног

Ты один цветок.

О, счастлива мать,

Чья такая дочь.

3

Когда ты проходишь по улице,

Говоря с своими друзьями,

Ты как будто король надо всеми,

И нежен зеркальный мой лик.

4

Приходит Март с цветами,

И с розами Апрель,

И Май, он весь в гвоздиках,

Чтоб увенчать тебя.

5

Чуть вошел в твою улицу,

Королевой зову тебя,

Приношу, чтоб венчать тебя,

Ветви пальмы и лилии.

6

Сбрось, молю, мантилью эту,

Дай мне волосы увидеть:

Для того, чтоб видеть образ,

Ткань с него отодвигают.

7

Волна твоих волос

Есть цепь для многих душ;

Когда распустишь их,

Ты вяжешь цепь тесней.

8

Кудри украла

Светлянка у солнца,

У меня же украла

Сердце и жизнь.

9

Белок твоих глаз

С лазурными жилками —

Как будто бы небо

В тот день, когда облачно.

10

Эти синие глазенки

Ты украла у небес,

Небу дашь отчет за козни

Этих хитрых двух повес.

11

Твои глаза – лазурные,

Глаза благословенные,

Мои глядят и молятся,

И просят милосердия.

12

Твои глаза – два зеркала,

Я в них смотрюсь. Постой.

Не закрывай их, жизнь моя,

Не закрывай. Открой.

13

Глаза моей смуглянки —

Как горести мои:

Большие, как печали,

И черные, как думы.

14

Брови твои – как две новых луны,

Очи – две утренних ярких звезды,

Светят и ночью, и днем

Светлей, чем на небе родном.

15

Звезд на небе, звезд на небе —

Тысяча и семь,

А твои считая очи —

Тысяча и девять.

16

Гаснет, гаснет луна.

– Пусть ее погасает:

Луна, что меня освещает,

Здесь у окна.

17

Твои глаза – разбойники,

Воруют, убивают,

Ресницы – горы темные,

Разбойников скрывают.

18

Зачем вы, черные глаза,

Зачем на исповедь нейдете?

Вы столько крадете сердец,

И стольких каждый миг убьете.

19

Твои ресницы, крошка,

Пригоршни острых игол:

Чуть только ты посмотришь,

И душу мне пронзишь.

20

Ресницы глаз твоих

Черны, как мавританки,

Среди ресниц твоих

Мерцают две звезды.

21

Твой нежный рот – тюрьма,

Темница без ключей,

В нем узники – жемчужины,

В нем из кораллов дверь.

22

Твой нежный рот такого

Исполнен чарованья,

Что мой схватиться хочет

С ним в битве поцелуев.

23

Твой рот, моя малютка,

Закрывшийся цветок,

О, если б поцелуем

Его раскрыть я мог.

24

Губы твои —

Две гвоздики,

Дай им напиться, —

Засохли.

25

Веселая пташка

Твой клюнула рот,

Подумала – роза

Так ярко цветет.

26

Когда ты смеешься,

Румяные губы,

По блеску и краске,

Как яркий рубин.

27

Твои губы – две гардины,

Ярко-красная тафта,

Меж гардиной и гардиной

Ожидаю «да».

28

Красная, красивая гвоздика,

Сорванная с каплями росы,

Эти раскрасневшиеся губы

Не твои, теперь они мои.

29

Зубы твои, волшебница,

Цепи из кости слоновой,

Сердце мое оковано,

Сердце с душой в плену.

30

Снег по лицу твоему

Нежно прошел, сказав:

– Там, где не нужен я,

Что же и делать мне?

31

Из снега и пурпура

Щеки твои.

И снег этот светится,

Пурпур горит.

32

В лице твоем лучшее все,

Что в небе и здесь на земле

На щеках твоих розы цветут,

А в глазах твоих звезды горят.

33

Не цветут зимой гвоздики,

Сушит их мороз жестокий,

На твоем лице гвоздикам

Бог весь год цвести позволил.

34

Лицо твое сравню я,

О, светлая любимка,

С январскою луною

И с августовским солнцем.

35

С луною январской

Тебя я сравнил.

Светлей она, ярче

Всех прочих в году.

36

Создав тебя, Бог восхотел

Отметить печатью тебя,

И родинку он положил

На нежную щеку твою.

37

Как вода переливается

Под лавровым под кустом,

Красота переливается

На лице твоем.

38

Белизной твоей шеи

Ты пленила меня,

Привяжи волосами,

Так и выкуп придет.

39

Светлянка, солнце солнц,

Лицо твое – ковчег,

А грудь твоя есть путь

В страну эдемских нег.

40

Твои руки – царственные пальмы,

Твои пальцы – десять белых лилий,

Твои губы – неясные кораллы,

Твои зубы – тонкий светлый жемчуг.

41

Какие пальцы для колец!

Какая грудь для алмаза!

Какие уши для блесков!

И вся для влюбленного глаза!

42

Какие руки для перчаток!

Какие пальцы для перстней!

Какая шея для ожерелья!

И рот, и рот, чтоб целовать!

43

Ты стройна, тонка,

Что камыш речной,

Вся ты лик цветка

Над волной.

44

Из Веракрус в Испанию

Три вышли корабля,

И все-то с поясочками

Для талии твоей.

45

Ты гвоздика апреля

И ты майская роза,

Лунный лик ты январский,

И я в чаре твоей.

46

Ты мускатная роза,

Ты душистая роза,

И ты белый жасмин

Средь апрельских долин.

47

Ты более желанна,

Чем утренняя свежесть,

Ты более красива,

Чем розы ранний цвет.

48

Ты лучшая гвоздика,

Расцветность молодая,

Расцветшая с росою

Начавшегося мая.

49

Ты пальма роскошная,

Ты красивейший лавр,

Ты белая лилия,

Ты гвоздика гвоздик.

50

Ты пальма роскошная,

Ты на небо идешь,

Чтобы жить и звездиться там,

Между звезд серафим.

51

Ты светлей, чем солнце светлое,

Ты белей, чем белый снег,

Роза ты Александрийская,

Что в расцвете круглый год.

52

Ты как вербена

На зеленом лугу,

Ты словно сладость,

Что тает во рту.

53

Ты чеканное золото,

Ты печать серебра,

Колесница победная

И сирена морей.

54

Звездочки небесные.

Жалуются Богу,

Для чего не создал их

С красотой твоей.

55

Одна звезда потерялась,

Нет ее более в небе,

Она в твоей комнате светит,

Твое лицо освещает.

56

Этой легкою ногою,

Этой поступью воздушной,

Столько ты людей убила,

Как песку на дне морском.

57

Я думал, что луна

Явилась на балкон,

Я думал, что луна

Была луна и солнце.

58

Я родился белый,

А теперь я смуглый,

Обожаю солнце,

Жжет оно меня.

59

Луна остановилась

В стремлении своем,

Тебя в восторге видя

Волшебницей такой.

60

Солнце затменьем объято,

Солнце любовью объято.

Если влюбилося солнце,

Что ж это будет с людьми?

Нежности

1

Пой ты песнь, и буду петь я,

Птичка на зеленой ветке,

Пой ты песнь, и буду петь я,

Всякий пой, кто любит.

2

Птичка, пролетая,

Держит в клюве надпись,

Буквы золотые:

«Пленница любви».

3

Из птиц, что летают,

Мне нравится ворон:

Любовь моей жизни

Одета вся в черном.

4

Тебе я дал вчерашней ночью

В окошко пять гвоздик,

Пять чувств то были, о малютка,

Что отдал я тебе.

5

Если б тысячу жизней имел я,

Я тебе бы их отдал все вместе,

Лишь одну я имею, – возьми,

Но возьми ее тысячу раз.

6

Этот кинжал золоченый

Возьми и пронзи мое сердце,

И цвет моей крови расскажет,

Люблю ли тебя.

7

Ты для меня мой отдых,

Ты для меня утоленье,

Гвоздика, чье нежно дыханье,

И все мои, все владенья.

8

Я утес обрывный,

Я суровый камень,

Я для всех, как бронза,

Для тебя, как воск.

9

Ты округлая радуга

Над моими печалями,

Ею нежно врачуются

Все мои огорчения.

10

На дворе своем

Ела девушка,

Я ей знаками —

Дай немножечко.

Мне ответила —

Приходи, поешь

Сердца этого.

11

Будь море – чернила,

Будь небо – бумага,

Написать я не мог бы,

Как тебя я люблю.

12

В перламутровой раковине

Я тебя нарисую,

Чтоб была ты со мною,

Чтоб тебя не искал я.

13

Хоть бы ты взошла на небо,

Хоть была бы рядом с Богом,

Так святые не полюбят,

Как тебя люблю я.

14

За обедней взглянула

На меня ты с улыбкой.

Как лицо повернула,

Показалась мне солнцем.

15

О, крылатый, как птицы,

Ты, мой милый, мой милый,

Мне мешают ресницы

На тебя наглядеться.

16

Я хотел бы быть с тобою

Каждый месяц тридцать дней,

И еще семь дней в неделю,

Каждую минуту раз.

17

Сердце мое в тот день,

Когда я с тобою не вижусь,

Словно печальная птичка,

Что с ветки на ветку летит.

18

Я хотел бы, чтобы дом твой

Был из хрусталя,

Говорить с тобой нельзя мне,

Видел бы тебя.

19

Та, кого люблю я сердцем,

Точно белая гвоздика,

Что раскрылась поутру.

20

Ты моей души мученье,

Ты моей тоски начало,

Вот тебя я и люблю.

21

Я люблю любовью нежной,

Что нежней, чем слитный дух

Роз, гвоздики и жасмина.

22

Подожди, еще останься,

Каждый раз, как ты уходишь,

Это жизнь уходит прочь.

23

Если мои воздыханья

До подушки твоей дойдут,

Ты уж к ним будь милосердна,

Дай им приют.

24

Между мной и луной – жемчуга,

Между мною и солнцем – жасмин,

Между мною и миленьким – цепи,

Цепь любви, чтобы он не забыл.

25

Обожаю невозможность,

В чем есть свойство тех, в ком тонкость,

А возможности желанны

Только тем, кто глуп.

26

Сегодняшней ночью мне снилось, —

О, если б мне сон не солгал! —

Завязан передник твой лентой,

Я ленту твою развязал.

27

Как солнечный луч я хотел бы

В окошко твое заблестеть,

Чулки, башмачонки и юбку

Помог бы тебе я надеть.

28

Когда б под ключом я

С тобой очутился,

И слесарь бы умер,

И ключ бы сломился!

29

Лестница поставлена,

Хочешь, я взойду,

Наслаждаться блесками

Красоты твоей?

30

Когда же захочет Создатель,

Чтоб вспыхнуло пламя зари:

– Ты любишь меня? – Обожаю.

– И ты мне позволишь? – Бери.

Признания

1

Как жемчужины – признанья,

Чуть жемчужина сорвется,

За одной – другая, третья,

Ожерелье распадется.

2

Если здесь ты чужестранка

И любви искать приходишь,

Жизнь моя, вот я, слепец твой,

От твоих двух солнц ослепший.

3

Если я и чужестранка,

Не любви искать пришла я,

Ибо я в земле родимой

Ветвь оставила с цветами.

4

Где есть радость, там счастия мера,

И мне нравится тот кабальеро,

Потому что он в траур одет,

А мне радостен черный цвет.

5

Дама в черном покрове,

Кто умер, в чем скорбь твоя?

Если отец – сокрушайся,

Если милый, так вот здесь я.

6

На высокое небо взошел я,

Чтобы имя узнать красоты,

И один серафим мне поведал,

Что зовешься Долорес ты.

7

«Пресвятая Мария!» – взывает

Погибающий в море моряк.

На земле я, но кличу: «Мария,

О, Мария, даруй мне знак».

8

Ай, как высок тот балкон!

Ай, тот балкон золоченый!

Ай, что за неясная там!

Ай, кто ж у милой влюбленный!

9

Более не веселят

Ни розы меня, ни жасмины,

Веселит лишь твое лицо,

Скажи, где живешь ты, малютка?

10

Скажи, где живешь ты, малютка,

Хочу я тебя узнать,

И если дружка не имеешь,

Приду на тебя притязать.

11

Ты малая роза в бутоне,

Своего не раскрыла огня.

Если еще ты не любишь,

Полюби для начала меня.

12

Яблочек нежно-цветистый,

Тебя я нашел на земле.

Если еще ты не любишь,

Влюбившись, предайся мне.

13

Чуть засну, во сне мне снишься,

Чуть проснусь, и в мыслях ты.

Расскажи-ка мне, подружка,

Так же ль точно и с тобой?

14

Только ты взглянешь,

И только взгляну я,

Говорю я глазами

То, о чем я молчу.

Так как не вижу

В тебе я ответа, —

Гляжу и молчу.

15

Глазами гляжу на тебя,

И ртом я с тобой говорю,

И глазами тебе говорю я

То, о чем мои губы молчат.

16

Обожаю солнце,

Почитаю образ,

Чувствую: люблю я,

А она не знает!

17

Хоть и знает сердце,

Что тебя так любит,

Но скрывать умеет,

Чтоб не оскорбить.

18

Больше глаза мои любят тебя,

В скрытности прячась своей,

Нежели те, что кричат тебе громко,

Нежели те, что шумят.

19

Много имею сказать тебе, много,

Но говорю это только молчанью,

Много тебе говорю умолчаньем,

Если в тебе только есть разуменье.

20

Только могу говорить тебе

Полуслова.

То, что язык начинает,

Довершает душа.

Ибо так уж выходит,

Что любовь есть очень ребенок,

И не может она говорить.

21

Сердце мое загорелось,

Дыма же нет.

Это вот значит – сгорать

Без очевидных примет.

22

И твои глаза и мои

Друг на друга глядят, говорят,

Но сердца бессловесны,

Нет меж них объясненья.

Я, однако, тебе сообщаю,

Если нет от тебя изъясненья,

Не понимаю тебя.

23

Тебя хочу я и не хочу я, —

Тут разнородность:

Тебя хочу я и не хочу я,

Чтоб это знал ты.

24

Я хотел бы на минутку

Быть твоей сережкой светлой,

На ушко тебе сказал бы

То, что в сердце у меня.

25

Чуть увидел тебя, – полюбил,

Как тебя полюбил, – умираю,

Умирая тобой, чрез тебя,

Я счастливым себя почитаю.

26

С тех пор, как увидел тебя, – полюбил,

Мне жаль, что случилося это так поздно,

Затем, что хотел бы я, счастье мое,

Тебя обожать от минуты рожденья.

27

Прежде чем тебя узнал,

Я тебя уже любил,

Потому что возвещала

Мне о том моя звезда.

Да, звезда моя такая,

Что мне счастье возвещает,

Не узнав еще его.

28

Только я, светловолоска,

Лик пресветлый твой увидел,

Книзу пали, долу пали

Крылья сердца моего.

29

Закон, что, кто тебя увидит,

Тебя тот должен обожать.

Тебя я видел, и не стану

Я на законы посягать.

А то вполне я заслужил бы

Изгнанья от твоих очей,

Как исто-справедливой кары.

30

Студентом я быть собирался.

Твою красоту видал я,

Чернила, перо и бумагу

Из самого Ада тут взял я.

31

Все звезды, все светы ночные

Покорствуют лику дневному,

У ног я твоих и покорный,

Смуглянка моей души.

32

Мария, Мария, цветок красоты,

Тобою я болен, тобой умираю.

Имеешь целебное ты врачеванье,

Больному здоровье верни.

33

Говорят, голубое есть ревность,

И что алое есть веселость,

А зеленое есть надежда,

На тебя, жизнь моя, уповаю.

34

Дай мне руку, голубка,

Чтоб взойти в голубятню,

Мне сказали, одна ты, —

Вот в компанию я.

35

Видит Бог, тебе я б отдал

За лицо твое, смуглянка,

Своего лица глаза,

Хоть бы я слепой остался.

36

Высокий и маленький

Под моими окнами ходят:

Высокий покажется,

Словно солнце всходит,

А маленький выйдет,

Как будто луна

Январская светит.

37

Купидончик, напрасно

Ты не траться на шутки:

Коль теперь не люблю я,

Я ведь знала любовь.

Ты не траться напрасно:

Коль теперь не люблю я,

Я надеюсь, надеюсь.

38

Один я на свете, одна ты на свете,

Один и одна – это два.

Должны бы в одно эти два сочетаться,

Когда б того Бог пожелал!

39

Так же кратко да, как нет,

Одинаковы размеры.

Скажешь да – и жизнь даешь,

Скажешь нет – и смерть мне в этом.

40

Столько ж букв имеет,

Сколько букв имеет

Скажешь – даешь мне жизнь,

Скажешь – мне смерть.

41

Я зовусь – коль будет случай,

Брат родной – коли придется,

Я племянник – если можно,

Внук – ну да, а впрочем, нет.

42

Чтоб взойти, луна у неба

Позволенья просит.

Так и я прошу: позволь

Говорить с тобою.

43

Возьми мое сердце, – раскрыто,

Коль хочешь убить его, – можешь,

Но так как ты в нем, в этом сердце, —

Убивши, умрешь и сама.

44

У ног твоих сердце мое,

И ты не поднимешь его!

О, горькое сердце мое,

Ни отдыха сердцу, ни сна!

45

Под окном твоим разрушь

Мостовую и взгляни,

Ты увидишь там следы

Моего коня,

А смети еще песок,

И увидишь ты следы,

Что оставил я.

46

Ты скажи мне, наконец,

Что ж, уйти мне иль остаться,

Ибо так я прямо таю,

Словно соль в воде.

47

Хоть бы стала ты змеею,

Хоть ушла бы прямо в море,

Хоть в песке бы ты зарылась,

А женюсь я на тебе.

48

Я убегаю и ты убегаешь,

Кто упорнее, это увидим.

Я, как солнце, ищу тебя, где ты?

Ты, как день, от меня ускользаешь.

49

Я в глубочайшую пещеру,

Что в средоточьи океана,

Уйду, коль только не достигну

Того, о чем замыслил я.

50

От капели неустанной

Самый твердый камень мягче.

Я вздыхаю, но не в силах

Сердце я твое смягчить.

51

Моей владеть ты будешь жизнью,

Коль соответствовать сумеешь.

Но переменчива ты, знаю,

Ты женщина в конце концов.

52

Я тебя полюблю, мой желанный,

Коль признанья твои не обманны,

Но коль ты непризнательным будешь,

Саван мне приготовь.

53

Это мой вкус – только с тем говорить,

Кто понимает, что я говорю.

Тех забывать, кто меня забывает,

Кто меня любит, – любить.

54

Чтобы тебя я полюбила,

Должна пять раз я повторить:

Люблю, люблю, люблю, люблю,

Люблю, о, жизнь, тебя любить.

55

Коль я себя не понимаю,

Уж кто ж тогда меня поймет:

Что не люблю тебя, твержу я,

А по тебе схожу с ума.

56

Ну, скорей, иди, не бойся,

Ну, иди к моей родимой,

Нет тебе она не скажет, —

Сердце мне про то вещает.

57

Матери твоей сказал я,

А отцу сказать не смею,

Но коль матери известно,

И отец узнает тотчас.

58

Как родимой я сказала,

Мне она в ответ: «Увидим».

Недурной ответ. Сыграем

Свадебку с тобой.

59

До последней капли крови

Всю бы кровь тебе я отдал,

Чтобы только ты жила ей,

Говоря всегда мне: Да.

60

Хвала, на меня ты взглянула!

Хвала, на тебя я взглянул!

Хвала, ты меня полюбила!

Хвала, я тебя полюбил!

Серенада

1

Если б знал я, жизнь моя,

Что ты слушаешь меня,

Я бы пел, как соловей,

Вплоть до утренних лучей.

2

Слово песни – капля меда,

Что пролилась через край

Переполненного сердца.

3

Я иду вперед, как пленник,

Тень моя идет за мною,

Предо мною – мысль моя.

4

Из Мадрида я пришел

По шипам и по колючкам,

Чтоб тебя увидеть только,

Ты, очей моих гвоздика.

5

Предстань пред окном твоим,

Луна полноликая,

Звезда предрассветная,

Зеркальность моя.

6

Приблизься к этому окошку,

О, лик расцветного жасмина,

Тебе слагает серенаду,

Кто будет мужем для тебя.

7

В этой улице, сеньор,

Все вы петь должны звучнее,

Здесь цветет при входе – роза,

А при выходе – гвоздика.

8

Предстань же у окна,

И мы тебя увидим,

И светом глаз твоих

Закурим мы сигару.

9

С этими кудрями золотыми,

Вдоль лица упавшими вперед,

Кажешься ты башней золотою,

В церковь призывающей народ.

10

Едва увидал, полюбил,

Как поздно, мое наслажденье,

Тебя я хотел бы любить

От самой минуты рожденья.

11

Увидать, пожелать, полюбить,

Это все так случилось внезапно.

Я не знаю, что раньше пришло,

Полюбил ли тебя иль увидел.

12

Приблизься к этому окошку,

О, красота земли,

Увидишь тотчас ты, что солнце

Остановило бег.

13

Сердце мое и твое

Между собой совещались,

Было у них решено,

Что жить им в разлуке нельзя.

14

Счастие мира проходит,

Время и жизнь исчезают,

То, что всегда остается,

Это – любовь.

15

Не знаю, что такое,

Что в первой есть любви,

Так властно входит в душу,

А выйти ей нельзя.

16

Первая любовь —

Вплоть до самой смерти,

Все любви другие

Вспыхнут и умрут.

17

Под грудою пепла

Огонь сохранится,

Чем дольше разлука,

Тем тверже любовь.

18

Луна заскучала о солнце

За три часа до рассвета,

Так о тебе я скучаю,

Жизнь и блаженство мое.

19

Родилось святое Воскресенье,

На челе его горит звезда,

Со звездой родилась я, смуглянка,

Та звезда – любить тебя всегда.

20

Красавица нежно спала,

Во сне говорила:

– Где же мой милый? О, где?

Жизнь без него мне могила.

Проснись, наклонись же ко мне.

Ты видишь, о, мой повелитель,

Тебя я люблю – и во сне.

21

Если б луна не убывала,

Я бы сравнил ее с тобой,

Нет, я сравню тебя с солнцем,

С солнцем и с утренней звездой.

22

Сердце мое, летая,

В грудь к тебе залетело,

Вдруг утратило крылья,

И вот осталось внутри.

Ты люби его крепче,

Сердце мое уж: не может

Теперь улететь от тебя.

23

Любовь моя к тебе,

Как тень, идет вперед,

Чем дальше от тебя,

Тем более растет.

24

Слава Богу, что пришел я

К этой неясной голубятне,

Здесь живет одна голубка,

Чьи – серебряные крылья.

25

Слава Богу, что пришел я,

Увидал любовь мою,

Слава Богу, что пропел я,

Слава Богу, что пою.

26

Я знаю, что ты в постели,

Но что сон к желанной нейдет,

И слушаешь ты: В самом деле?

Мой милый? Он песнь поет?

27

Просыпайся, просыпайся,

Пробудиться миг приспел,

Разве это справедливо,

Чтобы я для спящей пел?

28

Ты горишь звездой полярной,

Что ведет плывущих в море,

С той поры, как ночь наступит,

До того, как день настанет.

29

Если в Ад пойдешь ты,

Я пойду с тобой,

Если ты со мною,

Всюду Рай со мной.

30

Приблизился месяц к заходу,

От кровель спускаются тени.

О, как мне расстаться с блаженством

Гвоздик позлащенных твоих!

31

Прощаются двое влюбленных

Под тенью зеленой оливы,

И горько прощанье влюбленных,

Как горечь зеленой оливы.

32

Я быть без тебя не могу,

Я жить не могу не любя,

И жизнь я утрачу свою,

Когда я уйду от тебя.

33

Я видел, как жил человек,

Имевший сто шрамов кинжальных,

Я видел, как умер он вдруг

От силы единого взгляда.

34

Говорят, ты уходишь, уходишь,

Говорят, ты уходишь, мой милый,

Если пить ты захочешь в разлуке,

Не касайся до влаги забвенья.

35

Я с твоей прощаюсь дверью,

Словно солнце со стенами:

Солнце вечером уходит,

Чтобы утром вновь прийти.

36

Прощай, серафим бессмертный,

Прощай, серафим прекрасный,

Я ухожу с надеждой

Снова увидеть тебя.

37

Пусть Бог пребывает с тобою.

Пусть небо тебя охраняет,

Звезда пусть тобой руководит,

И ангел тебя провожает.

38

Прощай, волшебница души,

Прощай, восторг существованья,

Прощай, полярный свет любви,

Прощай, о море упованья!

39

Хоть ухожу, не ухожу я,

Хоть ухожу, не отлучаюсь,

Хоть ухожу, своею песней,

Не ухожу своей мечтой.

40

Прощай, возлюбленное сердце,

Прощай, победа красоты,

Прощай, жасмин, прощай, гвоздика,

Прощайте, светлые черты.

Польша

Адам Мицкевич

(1798–1855)

«О милая дева, к чему нам, к чему говорить..»

О милая дева, к чему нам, к чему говорить?

Зачем, при желании чувством с тобой

поделиться,

Не в силах я прямо душой в твою душу

пролиться?

Зачем это чувство я должен на звуки

дробить?

Пока они в слух твой и в сердце твое

проникают, —

На воздухе вянут, в устах у меня

застывают.

Люблю, ах, люблю! – я взываю сто раз

день и ночь,

А ты же смеешься и гневна бываешь

порою,

Зачем я не в силах горячей любви

превозмочь

Иль выразить, высказать, в песне излить

пред тобою.

Но, как в летаргии, не вижу возможности я

Подняться из гроба и признак подать бытия.

Давно утрудил я уста бесполезным

стараньем,

Теперь я с твоими устами хочу их спаять

И лишь объясняться с тобою сердец

трепетаньем,

Да лишь в поцелуях и вздохах любовь

выражать.

И так говорил бы с тобою часы, дни

и годы,

До смерти природы и после кончины

природы.

«Я ее не люблю, не люблю…»

Я ее не люблю, не люблю…

Это – сила привычки случайной!

Но зачем же с тревогою тайной

На нее я смотрю, ее речи ловлю?

Что мне в них, в простодушных речах

Тихой девочки с женской улыбкой?

Что в задумчиво-робко смотрящих очах

Этой тени воздушной и гибкой?

Отчего же – и сам не пойму —

Мне при ней как-то сладко и больно,

Отчего трепещу я невольно,

Если руку ее на прощанье пожму?

Отчего на прозрачный румянец ланит

Я порою гляжу с непонятною злостью

И боюсь за воздушную гостью,

Что, как призрак, она улетит?

И спешу насмотреться, и жадно ловлю

Мелодически-милые, детские речи;

Отчего я боюся и жду с нею встречи?..

Ведь ее не люблю я, клянусь, не люблю.

Финляндия

И.-Л. Рунеберг

(1804–1877)

Лебедь

Июньский вечер в облаках

Пурпуровых горел,

Спокойный лебедь в тростниках

Блаженный гимн запел.

Он пел о том, как север мил,

Как даль небес ясна,

Как день об отдыхе забыл,

Всю ночь не зная сна;

Как под березой и ольхой

Свежа густая тень;

Как над прохладною волной

В заливе гаснет день;

Как счастлив, счастлив, кто найдет

Там дружбу и любовь;

Какая верность там цветет,

Рождаясь вновь и вновь.

Так от волны к волне порхал

Сей глас простой хвалы;

Подругу к сердцу он прижал

И пел над ней средь мглы.

Пусть о мечте твоей златой

Не будут знать в веках;

Но ты любил и пел весной

На северных волнах.

З. Топелиус

(1818–1898)

Млечный путь

Погашен в лампе свет, и ночь спокойна

и ясна,

На памяти моей встают былые времена,

Плывут сказанья в вышине, как перья

облаков,

И в сердце странно и светло, печально

и легко.

И звезды ясно смотрят вниз, блаженствуя

в ночи,

Как будто смерти в мире нет, спокойны

их лучи.

Ты понял их язык без слов? Легенда

есть одна,

Я научился ей у звезд, послушай, вот она:

Далеко, на звезде одной, в величьи зорь

он жил,

И на звезде другой – она, среди иных

светил.

И Салами звалась она, и Зуламит был он,

И их любовь была чиста, как звездный

небосклон.

Они любили на земле в минувшие года,

Но грех и горе, ночь и смерть их развели

тогда.

В покое смерти крылья им прозрачные

даны,

И жить на разных двух звездах они

осуждены.

Сны друг о друге в голубой пустыне

снились им,

Меж ними – солнечный простор сиял,

неизмерим;

Неичислимые миры, созданье рук Творца,

Горели между ним и ей в сияньи без конца.

И Зуламит в вечерний час, сжигаемый

тоской,

От мира к миру кинуть мост задумал

световой;

И Салами в тоске, как он, – и стала строить

мост

От берега своей звезды – к нему,

чрез бездну звезд.

С горячей верой сотни лет упорный длится

труд,

И вот – сияет Млечный Путь, и звездный

мост сомкнут;

Весь охватив небесный свод, в зенит

уходит он,

И берег с берегом другим теперь соединен.

И херувимов страх объял; они к Творцу

летят:

«О, Господи, что Салами и Зуламит творят!»

Но Всемогущий им в ответ улыбкой просиял:

«Я не хочу крушить того, что жар любви

сковал».

А Салами и Зуламит, едва окончен мост,

Спешат в объятия любви, – светлейшая

из звезд,

Куда ни ступят, заблестит на радостном

пути,

Так после долгих бед душа готова вновь

цвести.

И все, что радостью любви горело на земле,

Что горем, смертью и грехом разлучено

во мгле, —

От мира к миру кинуть мост пусть только

сил найдет, —

Верь, обретет свою любовь, его тоска

пройдет.

Примечания

1

Мирра, дочь ассирийского царя Цинира, превращенная в благовонное дерево. Плиний говорит, что кору этого дерева разрезали сверху донизу, добывая благовоние. Цинир прижил с Миррою Адониса. (Прим. А. А. Фета.)

2

Твое здоровье, Мери (англ.).

3

В сборнике представлены стихотворения Г. Гейне в переводах разных авторов.

Content

Зарубежная любовная лирика

Античная лирика

Греческая поэзия

Алкей

К Сапфо

Сапфо

«Богу равным кажется мне по счастью…»

«Я к тебе взываю, Гонгила, – выйди…»

«Мнится, легче разлуки смерть…»

«…Те, кому я…»

«Зачем венком из листьев лавра…»

Анакреонт

«…бросился я…»

Алкман

«И сладкий Эрос, милостью Киприды…»

«Нет, не Афродита это, Эрос это бешеный…»

Ивик

«Эрос влажно мерцающим взглядом очей…»

Бакхилид

«…Пленяет разум…»

Римская поЭзия

Валерий Катулл

«Спросишь, Лесбия, сколько поцелуев…»

«Милая мне говорит: лишь твоею хочу быть…»

«Нет, ни одна среди женщин такой похвалиться…»

«Лесбия вечно ругает меня. Не молчит…»

«Если желанье сбывается свыше надежды…»

«Жизнь моя! Будет счастливой любовь наша…»

Гораций

«Астерия плачет даром…»

«Давно ль бойца страшились жены…»

«Легче лани юной ты…»

Западно-европейская поэзия

Италия

Франческо Петрарка (1304–1374)

Из «Канцоньере»

«Промчались дни мои, как бы оленей…»

«Когда уснет земля и жар отпышет…»

Торквато Тассо (1544–1595)

К Лукреции, герцогине Урбино

Франция

Эварист Парни (1753–1814)

Источник

Андре Шенье (1762–1794)

«Я был еще дитя; она уже прекрасна…»

Лида

Шарль Мильвуа (1782–1816)

Возвращение

Леконт де Лиль (1818–1894)

Негибнущий аромат

«О ты, которая на миг мне воротила…»

Сюлли-Прюдом (1839–1907)

Идеал

«С подругой бледною разлуки…»

Разбитая ваза

Шарль Кро (1842–1888)

Смычок

Анри де Ренье (1864–1936)

Прогулка

Поль Верлен (1844–1896)

«Я долго был безумен и печален…»

«Я не люблю тебя одетой…»

«Я не имею…»

Песня к ней

Шарль Бодлер (1821–1867)

Красота

Смерть влюбленных

Англия

Вильям Шекспир (1564–1616)

Сонеты

Томасас Мур (1779–1852)

Барри Корнуолл (1787–1874)

«Пью за здравие Мери…»

Джордж Гордон Байрон (1788–1824)

Ты счастлива

Подражание Катуллу

Посвящается Мэрион

Любовь и смерть

Германия

Иоганн Вольфганг Гете (1749–1832)

Самообольщение

Прекрасасная ночь

«Нет, только тот, кто знал…»

Из «Эгмонта»

Фридрих Рюккерт (1788–1866)

«Если ты меня разлюбишь…»

«Как мне решить, о друг прелестный…»

«И улыбки, и угрозы…»

«Не хочу морозной я…»

Генрих Гейне (1797–1856)

Мне снилась царевна

Счастье и несчастье

«На севере диком стоит одиноко…»

«Страдаешь ты, и молкнет ропот мой…»

«Они меня истерзали…»

«Мне сон старинный приснился опять…»

Анжелика

«Ты быстро шла, но предо мною…»

Любовная жалоба

«Ты губы в кровь искусала мне…»

«В которую из двух влюбиться…»

«На дальнем горизонте…»

«Ты знаешь, что живу я…»

«Племена уходят в могилу…»

«Лилеею, розой, голубкой, денницей…»

«Дитя, мои песни далеко…»

«Да, ты несчастна – и мой гнев угас…»

«Слышу ли песенки звуки…»

«Мой друг, мы с тобою сидели…»

«Твои пылают щечки…»

«Я плакал во сне; мне приснилось…»

«Они любили друг друга…»

«Хотел я с тобою остаться…»

«Ах, опять все те же глазки…»

«Желтеет древесная зелень…»

«Ты вся в жемчугах и в алмазах…»

«Уж вечер надвинуться хочет…»

Мерике (1804–1875)

Покинутая девушка

Испания

Испанские песни

Влюбленность

Нежности

Признания

Серенада

Польша

Адам Мицкевич (1798–1855)

«О милая дева, к чему нам, к чему говорить..»

«Я ее не люблю, не люблю…»

Финляндия

И.-Л. Рунеберг (1804–1877)

Лебедь

З. Топелиус (1818–1898)

Млечный путь

Примечания