О. Генри

Короли и капуста

Короли и капуста

Поговорим, сказал им Морж,

О всяческих вещах:

О туфлях, яхтах, сургуче,

Капусте, королях.[1]

Льюис Кэрролл «Алиса в Зазеркалье»

Пролог

Рассказывает плотник

Если вам доведется побывать в Анчурии, местные жители обязательно расскажут вам о том, что президент Мирафлорес, бывший правитель этой неспокойной республики, покончил с собой в прибрежном городке Коралио; и что прибыл он туда, спасаясь от некоторых неудобств, которые могла причинить ему надвигающаяся революция; и что сто тысяч долларов правительственных средств, которые он увез с собой в американском кожаном саквояже на память о бурных годах своего правления, так никогда и не удалось отыскать.

В Коралио любой мальчишка за один реал покажет вам его могилу Она находится сразу за городом, возле маленького мостика, перекинутого через болото, заросшее мангровыми деревьями. В изголовье могилы – простая деревянная плита. На этом скромном надгробии кто-то выжег раскаленным железом краткую эпитафию:

РАМОН АНХЕЛЬ ДЕ ЛАС КРУСЕС

И МИРАФЛОРЕС

ПРЕЗИДЕНТЕ ДЕ ЛА РЕПУБЛИКА

ДЕ АНЧУРИЯ

БОГ ЕМУ СУДЬЯ!

Уж таков характер этих жизнерадостных людей – они никогда не станут преследовать того, кто уже отошел в мир иной. «Бог ему судья!» – даже несмотря на то, что столь нужные стране сто тысяч так и не удалось отыскать, стенания и проклятия ограничились одной лишь этой фразой.

Любому иностранцу или приезжему жители Коралио обязательно расскажут историю о трагической гибели их бывшего президента; о том, как он хотел бежать из страны с общественными деньгами и донной Изабеллой Гилберт, молодой американской певицей; и как он застрелился после того, как его задержали в Коралио члены оппозиционной политической партии – «выстрелил себе прямо в голову! да, да!» – чтобы только не расстаться с деньгами, а также, вследствие этого, и с прекрасной сеньоритой Гилберт. Затем они расскажут о том, что донна Изабелла, после того как корабль ее неспокойной судьбы неожиданно сел на мель по причине одновременной утраты и своего знаменитого поклонника, и сувенира в размере ста тысяч, бросила якорь в их тихой гавани в ожидании нового прилива.

И они расскажут, что прилив не заставил себя долго ждать, явившись в лице богатого американца Фрэнка Гудвина, который давно уже обосновался в их городе и разбогател на торговле анчурийскими товарами: он был банановым королем, князем каучука, бароном сарсапарели, индиго и красного дерева. Вам расскажут, что сеньорита Гилберт вышла замуж за сеньора Гудвина уже через месяц после смерти президента, и, таким образом, в тот самый момент, когда госпожа Удача, казалось, отвернулась от нее, донна Изабелла выхватила из рук этой капризной госпожи подарок еще более ценный, чем тот трофей, которого она лишилась.

Об этом американце, доне Фрэнке Гудвине, как и о его молодой жене, местные жители рассказывают только хорошее. Дон Фрэнк прожил среди них много лет и заслужил всеобщее уважение. Его жена легко стала королевой того немногочисленного светского общества, какое только может предоставить это скучное побережье. Сама супруга губернатора округа, происходившая из благородного кастильского рода Монтелеон-и-Долороса-де-лос-Сантос-и-Мендес, почитает за честь развернуть своими усеянными перстнями оливковыми ручками салфетку за столом у сеньоры Гудвин. А случись вам (под влиянием предрассудков, свойственных северным странам) заговорить с кем-нибудь из местных жителей о бурном прошлом миссис Гудвин, о том, как ее яркие и веселые выступления в оперетте вызвали любовное наваждение у пожилого президента, или о том, какую роль сыграла она в падении этого государственного мужа, или поинтересоваться, не она ли стала причиной его должностного преступления, латинец только безучастно пожмет плечами – это будет и его единственный ответ, и опровержение ваших слов. Если в отношении сеньоры Гудвин и существовало в Коралио предвзятое мнение, то в настоящее время оно было целиком в ее пользу, и совершенно не важно, каково оно в прошлом.

Кто-то скажет, что эти строки скорее похожи на окончание истории, чем на ее начало: кульминация романа и финал трагедии уже позади, занавес закрывается, зрителям пора уходить. Однако пытливый читатель, напротив, найдет здесь для себя некоторые намеки, которые помогут ему в дальнейшем лучше разобраться во всех хитросплетениях паутины обстоятельств.

Деревянное надгробие, на котором начертано имя президента Мирафлореса, ежедневно чистят песком и моют водою с мылом, добываемым из плодов мыльного дерева. За могилой ухаживает один старый метис, который исполняет свою службу со всей возможной почтительностью и со всей тщательностью прирожденного лентяя. Острым мачете он срезает сорняки и буйно растущую траву, своими загрубевшими пальцами собирает с могилы муравьев, жуков и скорпионов, после чего обрызгивает дерн водой, которую приносит из фонтана на рыночной площади. Нет там другой могилы, за которой ухаживали бы столь же тщательно и которую содержали бы в таком порядке.

Только проследив за всеми скрытыми нитями сюжета, можно будет понять, почему старый метис Гальвес тайно получает плату за поддержание в порядке последнего пристанища президента Мирафлореса и почему ему платит некто, кто никогда не видел этого неудачливого государственного деятеля, ни живого, ни мертвого, и почему этот некто имеет привычку приходить сюда в сумерках и подолгу с нежностью и печалью смотреть на этот невысокий могильный холм.

В Коралио никто не станет говорить о прошлом донны Изабеллы Гилберт, однако из других источников можно кое-что узнать о ее бурной и стремительной карьере. Она родилась в Новом Орлеане, и этот город дал ей тот смешанный французско-испанско-креольский характер, который и наполнил ее жизнь такой бурностью и горячностью. Она не получила никакого особенного образования, однако у нее было, вероятно от рожденья, необыкновенное знание мужчин и тех мотивов, что ими управляют. Отважной безрассудности, любви к опасности и приключениям, желания получать от жизни удовольствия – всего этого у нее было в избытке, гораздо больше, чем у любой другой женщины. Ее дух восставал против любых ограничений; она была сама Ева – уже после грехопадения, но еще до наступления его печальных последствий. Она несла свою жизнь так же изящно, как розу у себя на груди.

Говорят, что из тысяч мужчин, валявшихся у ее ног, только одному посчастливилось завоевать ее сердце. Лишь президенту Мирафлоресу, блистательному правителю Анчурии, положение которого, впрочем, было не слишком прочно, вручила она ключи от своего сердца, бывшего до этого совершенно неприступной крепостью. Как же тогда могло случиться, что (а об этом коралийцы уже успеют рассказать вам) жена Фрэнка Гудвина живет теперь спокойно и счастливо? Как не скучно ей без действия, без авантюр, без приключений?

Далеко тянутся скрытые нити сюжета, иные даже за океан. Внимательный читатель, который распутает их все, узнает и о том, что есть на свете некий Коротышка О’Дей, и о том, что он служил сыщиком в детективном агентстве «Колумбия», и о том, почему он больше там не служит. Давайте же немного отдохнем от серьезных дел и, чтобы совместить полезное с приятным, отправимся вместе с Момусом[2] на веселую прогулку под тропическими звездами, в те края, где раньше выступала лишь суровая Мельпомена[3]. Пришла пора посмеяться, да так, чтобы смех отозвался эхом и в этих величественных джунглях, и в этих хмурых скалах, где в прежние времена слышны были лишь крики пиратов и стенания их жертв; отбросим же в сторону абордажные крючья и сабли и вооружимся шутками и весельем; украдем толику живительного смеха с проржавевших лат исторического романа – а ведь это особенно приятно сделать именно здесь, в тени лимонных деревьев, на этом побережье, сама форма которого напоминает жизнерадостную улыбку.

Ведь испанский материк[4] не раскрыл еще всех своих секретов, и ему есть о чем нам рассказать. Не так уж много в мире осталось тайн, но эта часть американского континента, омываемая неспокойным Карибским морем, где граница устрашающего вида тропических джунглей подступает к самому краю воды, а над всем этим нависают высокомерные Кордильеры, все еще окутана и романтикой, и тайной. В не так давно прошедшие времена эхо здешних утесов откликалось лишь на голоса пиратов и революционеров, а кондор-стервятник безостановочно кружил над теми зелеными рощами, где они своими мушкетами и толедскими клинками добывали ему пропитание. Все кому не лень – морские разбойники, противоборствующие державы, внезапно восстававшие мятежные партии – захватывали, теряли, а потом снова захватывали эти знаменитые 300 миль полного опасностей побережья, так что на протяжении сотен лет эта земля не могла понять, кого же ей называть своим законным владельцем. И Писарро[5], и Бальбоа[6], и сэр Фрэнсис Дрейк[7], и Боливар[8], каждый в меру своих сил, стремились приобщить эти земли к культуре и цивилизации. Сэр Генри Морган[9], Лафит[10] и другие выдающиеся головорезы осыпали эти берега ядрами и пулями во имя Аваддона[11].

Игра еще не окончена. Ружья морских разбойников умолкли, но ферротипист[12] – грабитель, что промышляет увеличением фотоснимков, турист с кодаком и первые разведчики из благородного племени факиров уже открыли для себя эти берега и продолжили их дело. Сегодня здесь набивают свои сундуки монетами барышники из Германии, Франции, Сицилии. Господа авантюристы беспрерывно толпятся в приемных здешних правителей с проектами железных дорог и концессий. Маленькие опереточные государства играют в свои правительства и политические интриги, пока однажды к их берегам не подойдет большой военный крейсер и не скажет: дети, не ломайте игрушки! Времена изменились, и вот уже прибывает сюда и маленький искатель приключений – с пустыми карманами, которые он не прочь наполнить, с веселым сердцем и смышленый – современный сказочный принц, а в чемодане у него – механический будильник, при помощи которого он собирается разбудить эти прекрасные тропики от их тысячелетнего сна, не полагаясь более, как в старые времена, лишь на чувственный поцелуй. Обычно на шляпе у него гордо красуется трилистник[13], столь непохожий на здешние экстравагантные пальмы; это он услал Мельпомену за кулисы и уговорил Талию[14] станцевать для нас свой веселый танец на этой необыкновенной сцене, освещаемой звездами Южного Креста.

Так что в этой маленькой сказке рассказать нам нужно будет о многом. Возможно, неразборчивому в средствах Моржу эта история может принести наибольшую практическую пользу, поскольку речь в ней действительно пойдет и о туфлях, и о яхтах, и о сургуче, и о капустных пальмах, и о президентах вместо королей.

А кроме того, будет тут и немного любви, и разоблачение заговоров, и разбросанные по всему повествованию следы горячих тропических долларов – долларов, согретых не только знойными лучами солнца, но и горячими ладонями охотников за удачей, – и в конце концов вы поймете, что это говорит с вами сама Жизнь, а с этим рассказчиком не сравниться и самому словоохотливому из Моржей.

Глава I

«Лиса на охоте»

Коралио дремал, лениво раскинувшись в полуденном зное, как какая-нибудь восточная красавица, страдающая от безделья в уютном, хорошо охраняемом гареме. Устроившись у самого края моря на узенькой полоске наносного берега, он был как маленькая жемчужина на изумрудном браслете. За городом, прямо нависая над ним, возвышалась вдоль берега величественная гряда Кордильер. А перед городом раскинулось море, тюремщик ласковый, но еще более неподкупный, чем суровые горы. Волны бились о пологий пляж; попугаи кричали в кронах апельсиновых и сейбовых деревьев; пальмы качали своими мягкими листьями, неуклюже, как глупый оперный хор перед выходом примадонны.

Неожиданно весь город наполнился волнением. Туземный мальчишка промчался по заросшей травой улице, пронзительно крича: Busca el Señor Goodwin. Ha venido un tele-grafopor el![15]

Эта весть мгновенно распространилась по городу. Телеграммы в Коралио приходят не каждому. Возглас, призывающий сеньора Гудвина, был моментально подхвачен дюжиной услужливых голосов. Главная улица, идущая параллельно берегу моря, быстро наполнилась желающими помочь в деле скорейшей доставки телеграммы. Стайки женщин с цветом лица от самого светлого оливкового до самого темного коричневого, почти черного, собирались на углах улиц и заунывно подхватывали веселую песенку «Un telegrafo рог Señor Гудвин!»

Comandante[16] дон сеньор эль-Коронел-Энкарнасеон-Риос, который был лоялен к существующей власти и подозревал Гудвина в симпатиях к оппозиции, присвистнул: «Ага!» и сделал в своем секретном блокнотике запись о том, что в этот знаменательный день сеньор Гудвин преступно получил телеграмму.

Среди образовавшейся сумятицы и криков какой-то человек открыл дверь маленького деревянного домика и выглянул наружу. Над открытой им дверью красовалась вывеска «Кио и Клэнси» – такая терминология казалась несколько чужеродной для этих тропических почв. Человеком, появившимся в дверях, был Билли Кио – бойскаут удачи, энтузиаст технического прогресса и современный конкистадор испанского материка. Ферротипия и фотография – вот то оружие, при помощи которого Кио и Клэнси в то время штурмовали эти беззащитные берега. Возле мастерской были выставлены две огромные рамы с образцами их прикладного искусства.

Кио наклонился вперед в дверном проеме, и на его обычно спокойном и веселом лице появилось выражение крайней заинтересованности: он услыхал доносившиеся с улицы звуки и то необычайное оживление, которое там происходило. Когда причина беспокойства стала ему ясна, он приложил ладони рупором ко рту и прокричал: «Эй! Фрэнк!» Да таким звучным голосом, что слабосильный гомон аборигенов был совершенно заглушён.

В пятидесяти ярдах[17] от него, на противоположной стороне улицы – той, что была ближе к морю, – стояло жилище консула Соединенных Штатов. В ответ на призыв Кио из дверей этого здания неспешно вышел Гудвин. До этого момента он вместе с Виллардом Гедди, консулом Соединенных Штатов, курил сигары на выходившей к морю веранде консульства, которая считалась самым прохладным местом в Коралио.

– Поторопитесь! – прокричал Кио. – Вам пришла телеграмма, и из-за этого в городе уже настоящее восстание. Будьте поаккуратнее с такими вещами, дружище. Нельзя так легкомысленно относиться к чувствам народа. Однажды вам придет письмо в розовом конверте с запахом фиалок, и вся страна будет ввергнута в пучину революции.

Гудвин направился к центру города, где и встретил мальчишку с телеграммой. Волоокие красавицы робко бросали на него взгляды, полные восхищения, ведь он принадлежал к тому типу мужчин, который всегда привлекает женщин. Это был высокий блондин, одетый просто, но изящно – в белый полотняный костюм и zapatos[18] из оленьей кожи. Его манера обхождения была вежливой, а взгляд – сочувственным. Когда телеграмма была наконец вручена, а доставивший ее мальчишка получил свои чаевые и был отправлен восвояси, толпа с облегчением вернулась в живительную тень, откуда ее выгнало любопытство: женщины – к глиняным печкам под апельсиновыми деревьями или к бесконечному расчесыванию своих длинных прямых волос, а мужчины – к своим сигаретам и неспешным беседам в пивных.

Гудвин присел на крыльцо мастерской Кио и прочитал телеграмму. Она была от Боба Энглхарта, американца, жившего в городе Сан-Матео, столице Анчурии, в восьмидесяти милях отсюда по направлению в глубь материка. Энглхарт был золотопромышленник, пылкий революционер и «наш человек». А доказательством того, что он был человеком находчивым и изобретательным, был текст его телеграммы. Перед ним стояла задача – доставить конфиденциальное сообщение своему другу в Коралио. Ни испанский, ни английский языки для этого не годились, поскольку перлюстрация почтовой корреспонденции применялась в Анчурии повсеместно. Но Энглхарт был тонким дипломатом. Существовал всего один шифр, достаточно надежный, чтобы гарантировать безопасность, великий и могучий шифр – американский сленг. Таким образом, это сообщение успешно проскользнуло между пальцев любопытных почтовых чиновников и дошло до Гудвина так никем и не расшифрованное. Вот его текст:

Его Павлинство топ-топнуло вчера по заячьей тропинке со всей монетой в копилке и с этой шелковой штучкой, от которой он без ума. Банка похудела на шесть размеров. Наше стадо в отличной форме, но нужны бабульки. Хватайте его за жабры. Большой дядя и текстильные товары держат путь к соленой луже. Вы знаете, что делать.

Боб.

Этот манускрипт, при всей своей удивительности, не представлял для Гудвина никакой загадки. Из всего небольшого авангарда предприимчивых американцев, которые уже вторглись на анчурийские земли, Гудвин добился наибольшего успеха, и он никогда не покорил бы этой завидной вершины, не будь специалистом в области предвидения и дедукции. Он занимался политической интригой как обычным коммерческим предприятием. Он был достаточно умен, чтобы получить определенное влияние среди главных интриганов, и достаточно богат, чтобы купить уважение мелких чиновников. В стране всегда существовала какая-нибудь революционная партия, к такой партии он и примкнул, поскольку сторонники новой власти всегда получают щедрую награду за свои труды после свержения старой. В данный исторический момент существовала такая себе либеральная партия, строившая планы свержения действующего президента Мирафлореса. В случае успешного поворота политического колеса Гудвин должен был получить концессию на 20 тысяч гектаров лучших кофейных плантаций. Некоторые события, произошедшие не так давно в карьере президента Мирафлореса, вызывали у Гудвина очень серьезные подозрения относительно того, что правительство вот-вот развалится само по себе, не соизволив даже дождаться начала революции, а теперь, как подтверждение его мудрости и дальновидности, пришла эта телеграмма от Энглхарта.

Телеграмма, смысл которой анчурийские лингвисты так и не смогли разобрать, тщетно пытаясь применить к ней свои знания испанского языка и азов английского, доставила Гудвину очень бодрящую новость. В ней ему сообщалось, что президент республики скрылся из столицы со всем содержимым государственной казны и что вместе с ним бежала обворожительная авантюристка Изабелла Гилберт, оперная певица из американской труппы, которая прибыла в Сан-Матео на гастроли и получила от президента такой радушный прием, какой не часто выпадает и особам королевской крови. Упоминание о «заячьей тропинке» – прозрачный намек на длинноухих мулов, которые служили главным транспортным средством на узкой грунтовой дороге, представлявшей собой главную транспортную артерию между Коралио и столицей, – было вполне ясным указанием на вероятный маршрут беглецов. Туманное высказывание о «банке, похудевшей на шесть размеров», ясно говорило Гудвину о том, в каком плачевном состоянии оказалась государственная казна. Также не вызывал никакого сомнения и тот факт, что партия, намеревающаяся подхватить брошенные бразды правления, будет очень нуждаться в «бабульках», несмотря на то, что теперь ее путь во власть должен был стать вполне мирным. Если не будут выполнены все обещания и победители не получат заслуженные трофеи, очень уж непрочным будет положение нового правительства. Поэтому было жизненно важно «схватить за жабры большого дядю» и отбить наличные, необходимые новому правительству как воздух. Гудвин протянул телеграмму Кио.

– Прочтите-ка это, Билли, – сказал он. – Новости от Боба Энглхарта. Сможете справиться с этим шифром?

Кио присел на вторую половину крыльца и внимательно просмотрел телеграмму.

– Ну, эт’ не шифр, – сказал он наконец. – Эт’ то, что они называют литературой. Такая, знаете, языковая система, которую люди, конечно, используют, хоть это и не значит, что ее создали великие писатели. Ее изобрели журналисты, но я не знал, что мистер Новин Грин, президент телеграфной компании «Вестерн Юнион», уже поставил на ней штамп «утверждаю». Так что теперь эт’, значит, уже не литература, а самый настоящий язык. Словари, конечно, и раньше пытались узаконить его, но до сих пор все их старания ограничивались примечанием «диалект, выражение». Ну уж теперь, раз сама компания «Вестерн Юнион» рекомендовала его к использованию, то пройдет совсем немного времени и возникнет новая раса людей, которая будет говорить только на этом языке.

– Что-то вас, Билли, слишком занесло в область филологии, – сказал Гудвин. – Вы можете понять, о чем здесь речь?

– Конечно, – ответил философ удачи. – Человек может легко освоить любой язык, если он ему действительно нужен. Однажды я даже смог совершенно правильно понять приказ убираться вон, который был произнесен на классическом китайском языке и подтвержден недвусмысленным кивком ружья. В этом небольшом литературном эссе, которое я держу в своих руках, речь идет об игре под названием «лиса на охоте». Вот вы, Фрэнк, играли в детстве в эту игру?

– Кажется, да, – сказал Гудвин, улыбаясь. – Все становятся в круг, берутся за руки и…

– Ничего подобного! – перебил Кио. – В вашей умной голове эта отличная спортивная игра перепуталась с игрою «вокруг розового куста». Сущность игры «лиса на охоте» совершенно противоположна понятию «браться за руки». Я сейчас расскажу вам, как в нее играют. Этот президент и его партнерша по игре, они вскакивают в Сан-Матео, готовые бежать, и кричат: «Лиса на охоте!» Мы с вами здесь тоже вскакиваем и кричим: «Гусак и гусыня!» Они спрашивают: «Сколько миль до городка Лондон?» Мы отвечаем: «Совсем немного, если ноги у вас достаточно длинные. Сколько вас?» Они отвечают: «Больше, чем вы сможете поймать». И после этого игра начинается.

– Идея понятна, – говорит Гудвин. – Только вот что я вам скажу, Билли, нам никак нельзя позволить этим гусям ускользнуть: у них слишком ценные перья. Наша ватага готова хоть сейчас отобрать калоши у старого правительства, но с пустой казной мы продержимся у власти не дольше, чем ковбой-новичок на необъезженном мустанге. Мы должны играть «в лису» на каждом квадратном футе побережья, чтобы не дать им выбраться из страны.

– Согласно расписанию движения мулов, – сказал Кио, – от Сан-Матео до нас пять дней пути. У нас еще целая куча времени, чтобы расставить сторожевые посты. На побережье есть всего три места, где можно сесть на корабль, уходящий из страны, – здесь, в Солитасе и в Аласане. Только эти три пункта нам и нужно будет охранять. Это не сложнее шахматной задачи – рыжие начинают и ставят мат в три хода. Гуси, гуси! – Га-га-га. – Мы вас словим, да-да-да! С благословения литературного телеграфа казну этой малопросвещенной отчизны необходимо спасти для честной политической партии, которая хочет все здесь перевернуть.

Кио обрисовал ситуацию очень точно. Путешествие из столицы к побережью было очень долгим и утомительным делом. Путнику, решившемуся на это, нужно было преодолеть и жар и холод, и дождь и жару, все это время трясясь и подпрыгивая верхом на непослушном муле. Тропа то взбиралась на горные кручи, то вилась между скалами и обрывами, как выброшенная за ненадобностью полуистлевшая веревка, то по хлипким мосткам перепрыгивала через ледяную воду горных ручьев, то проползала змеей сквозь дремучие джунгли, кишмя кишащие разными опасными насекомыми и всяким прочим животным миром. Спустившись наконец в предгорье, тропа превращалась в трезубую вилку, центральный зубец которой оканчивался в городке Аласан, другой ответвлялся к Коралио, третий – в Солитас. Между морем и предгорьем лежала полоса наносного берега в пять миль шириной. Здесь тропическую флору можно было видеть во всем ее великолепии, разнообразии и расточительности. Кое-где на отвоеванных у джунглей клочках земли ютились плантации бананов, сахарного тростника и апельсиновые рощицы. Вся же остальная территория представляла собой сплошное буйство дикой растительности, которая к тому же являлась домом для многочисленных обезьян, тапиров, ягуаров, аллигаторов, огромных змей и насекомых. Там, где через джунгли не было прорублено дороги, даже змея едва могла проползти сквозь все это хитросплетение ветвей и побегов. А через предательские мангровые болота могли перебраться очень немногие живые твари (не считая, конечно, птиц). Таким образом, беглецы могли надеяться достигнуть побережья только по одной из трех дорог, перечисленных выше.

– Вы, Билли, помалкивайте пока об этом деле, – сказал Гудвин. – Мы не хотим, чтобы местные власти узнали о том, что президент сбежал. Думаю, что эта информация пока еще и в столице известна лишь очень ограниченному кругу лиц. Иначе Боб не стал бы присылать нам свою телеграмму в зашифрованном виде, и, кроме того, все бы здесь уже знали эту новость. Сейчас я должен встретиться с доктором Савальей и нужно отправить кого-нибудь перерезать телеграфный кабель.

Как только Гудвин встал, Кио швырнул свою шляпу на траву и издал тяжкий вздох.

– Что случилось, Билли? – спросил Гудвин, останавливаясь. – В первый раз слышу, чтобы вы так тоскливо вздыхали.

– Ну, надеюсь, и в последний, – сказал Кио. – Этим печальным дуновением воздуха я обрекаю себя на жизнь, исполненную похвальной, но изнурительной честности. Ну сами подумайте – что такое моя ферротипия по сравнению с теми возможностями, которые выпадают представителям многочисленного веселого племени гусаков и гусынь? Не то чтобы я особенно хотел быть президентом, Фрэнк, да и тот кусок, что он ухватил, слишком велик для меня, но я смутно чувствую, как моя совесть упрекает меня за то, что я посвящаю свою жизнь фотографированию этих людей, вместо того, чтобы ограбить их и удрать с деньгами. А вы, Фрэнк, видели когда-нибудь эту «шелковую штучку», которую его превосходительство упаковал и увез с собой?

– Изабеллу Гилберт? – спросил Гудвин, улыбаясь. – Нет, сам никогда не видел. Однако из того, что я о ней слышал, могу заключить, что эта женщина не остановится ни перед чем для достижения своей цели. Смотрите не влюбитесь, Билли! Иногда я начинаю бояться, не течет ли в ваших жилах горячая ирландская кровь.

– Я тоже никогда не видел ее, – продолжал Кио, – но говорят, что по сравнению с ней все великие женщины из мифологии, скульптуры и литературы – не более чем лубочные картинки. Говорят, ей достаточно бросить на мужчину один лишь только взгляд, как он тут же превращается во влюбленную обезьяну и лезет на пальму, чтобы сорвать для нее кокосовый орех. Ну вот хотя бы этот президент – скачет себе сейчас на славном муле посреди цветов и пения птиц, и в одной руке у него бог знает сколько сотен тысяч долларов, а в другой – эта шелковая сирена. А Билли Кио – здесь, потому как он, чтобы честно зарабатывать на жизнь, добровольно обрек себя на такое малоприбыльное ремесло, как печатание на металлических пластинах фотографий этих туземных приматов. Как несправедливо устроен мир!

– Не грустите, – сказал Гудвин. – Не годится лисе, хотя бы даже и небогатой, завидовать гусю. Может и очаровательная мисс Гилберт полюбит вас с вашими фотографическими пластинами, после того как мы отберем у ее царственного спутника все его финансовые средства.

– Это, конечно, не самый худший для нее вариант, – задумчиво произнес Кио, – но только нет, не она меня полюбит: она достойна украшать не галерею фотоснимков, но галерею богов. Она – удивительная, необыкновенная женщина! Этому президенту просто повезло! Но я слышу, как Клэнси ругается там, в комнате, что ему, мол, приходится одному делать всю работу.

И Кио скрылся в доме, весело насвистывая какой-то им же самим сочиненный мотив, и это давало все основания полагать, что недавний инцидент с тяжелым вздохом по поводу сомнительного счастья беглого президента был уже полностью исчерпан.

Гудвин свернул с главной улицы на значительно более узкую боковую, пересекавшую ее под прямым углом. Эти боковые улочки были покрыты густой, роскошной травой, высоту которой полицейские при помощи своих мачете поддерживали в таких пределах, чтобы сквозь нее можно было хоть как-то пройти. Вымощенные камнем тротуары, чуть более локтя в ширину, тянулись вдоль убогих и однообразных глинобитных домиков. На окраинах поселка эти улочки и вовсе сходили на нет – там начинались беспорядочно разбросанные трущобы: крытые пальмовыми листьями лачуги карибов[19] и тех из местных, кто победнее. Кое-где среди лачуг можно было видеть жалкую хижину какого-нибудь дяди Тома, приехавшего с Ямайки или с островов Вест-Индии. Несколько зданий задирали свои головы над уровнем красных черепичных крыш обычных одноэтажных домов: башня здания тюрьмы, гостиница де лос Экстранхерос[20], резиденция агента фруктовой компании «Везувий», дом и магазин Бернарда Браннигана, развалины кафедрального собора, где, говорят, однажды бывал сам Колумб, а самым внушительным зданием из всех был, конечно, замок Каса Морена[21] – летний «Белый дом» президента Анчурии. На шедшей параллельно берегу моря главной улице Коралио – местном Бродвее – находились самые большие магазины, здание государственной администрации, почта, военная казарма, магазинчики, торгующие ромом, и рынок.

По дороге Гудвин миновал дом Бернарда Браннигана. Это было современное деревянное здание в два этажа. На первом этаже помещался магазин, на втором – жилые комнаты. Широкий затененный балкон окружал весь второй этаж дома. Прелестная жизнерадостная девушка в красивом белом платье перегнулась через перила и улыбнулась Гудвину. Цвет лица ее был не темнее, чем у многих севильских аристократок, и вся она искрилась и сияла, как тропическая луна.

– Добрый вечер, мисс Паула, – сказал Гудвин со своей лучезарной улыбкой, снимая шляпу. Он, как правило, со всеми здоровался одинаково – и с мужчинами, и с женщинами. Абсолютно всем в Коралио нравилось вежливое приветствие этого рослого американца.

– Нет ли каких-нибудь новостей, мистер Гудвин? И, пожалуйста, не говорите, что нет. Не правда ли, сегодня тепло? Я чувствую себя как Марианна[22] на этой своей ферме, окруженной рвом, – или это было ранчо? Сегодня довольно жарко.

– Нет, полагаю, никаких особенных новостей нет, – сказал Гудвин, хитро поглядывая на девушку, – кроме того, что мой старый добрый Гедди с каждым днем становится все более раздражительным и сердитым. Если в ближайшее время не произойдет чего-нибудь, что успокоит его душу, я, пожалуй, перестану заходить к нему, чтобы выкурить сигару на задней веранде консульства, – а ведь в городе нет другого такого прохладного места.

– Он совсем не сердитый, – с жаром начала Паула Бранниган, – когда он…

Но внезапно цвет ее лица изменился, став несколько более пунцовым, она неожиданно замолчала и убежала в дом; ведь мать ее была метиской, и передавшаяся Пауле по наследству испанская кровь привнесла в ее непосредственный и живой характер некоторую застенчивость, что ее, впрочем, только красило.

Глава II

Лотос и бутылка

Виллард Гедди, консул Соединенных Штатов в Коралио, тщательно и неторопливо трудился над составлением своего ежегодного отчета. Гудвин, который, как обычно, зашел выкурить сигару на своей любимой прохладной веранде, нашел консула настолько погруженным в свою работу, что ему пришлось отбыть восвояси. Перед тем как уйти, он прямо обвинил Гедди в отсутствии гостеприимства.

– Я буду жаловаться в Департамент государственной службы! – сказал Гудвин, – да только существует ли он, этот департамент? Может быть, это всего лишь легенда? От вас ведь не дождешься ни службы, ни дружбы. Разговаривать не желаете и даже не предложили ничего выпить. Разве так нужно представлять здесь правительство Соединенных Штатов?

Гудвин вышел и направился через дорогу в гостиницу, чтобы попробовать уговорить жившего там доктора Грегга, карантинного врача, составить ему партию для игры на единственном в Коралио бильярде. Все планы по организации поимки беглецов были выполнены, сети – расставлены, и теперь ему оставалось только ждать.

А консула по-настоящему увлекло составление отчета. Ему ведь было всего двадцать четыре года, пробыл он в Коралио не слишком долго, и его энтузиазм не успел еще остыть под воздействием тропической жары – в некотором роде парадокс, но между тропиком Рака и тропиком Козерога[23] такие парадоксы не редкость.

Столько-то тысяч связок бананов, столько-то тысяч апельсинов и кокосов, столько-то унций золотого песка, столько-то фунтов каучука, кофе, индиго и сарсапарели – да по сравнению с прошлым годом экспорт вырос почти на двадцать процентов!

Легкий трепет удовольствия охватил консула. Может быть, думал он, в госдепартаменте прочтут его отчет и обратят внимание… Но тут он откинулся на спинку кресла и рассмеялся. Он стал таким же глупцом, как и остальные. Он же совсем забыл, что Коралио – это захолустный городишко малозначительной республики, лежащий вдали от основных торговых путей, на берегу захудалого моря. Он подумал о карантинном враче, докторе Грегге, который выписывал лондонский журнал «Ланцет» в надежде встретить там выдержки из отчетов о возбудителях желтой лихорадки, которые он регулярно отсылал в департамент здравоохранения. Консул знал, что ни один из его примерно пятидесяти приятелей в Штатах никогда и не слышал о Коралио. Но он знал, что в любом случае, по меньшей мере, два человека прочитают этот отчет – какой-нибудь мелкий чиновник в госдепартаменте и наборщик в типографии правительства. Возможно, наборщик обратит внимание на то, как выросли торговые обороты в Коралио, и даже расскажет об этом вечером в пивной своим приятелям.

Гедди как раз закончил предложение: «но что наиболее странно и непонятно, так это то, почему крупные экспортеры в Соединенных Штатах проявляют такую удивительную неповоротливость, что позволяет французским и немецким торговым домам практически полностью обеспечивать торговые потребности этой богатой и плодородной страны», когда услышал хриплый гудок пароходной сирены.

Гедди отложил ручку в сторону, взял свою панамку и зонтик. По звуку гудка он уже определил, что это была «Валгалла» – одно из фруктовых судов компании «Везувий», осуществлявших регулярные рейсы в Анчурию. Все жители Коралио, даже пятилетние детишки, могли определить название прибывающего парохода по гудку его сирены.

Неспешной походкой консул направился на берег, стараясь держаться тени. Длительная практика позволила ему отрегулировать продолжительность своей прогулки настолько точно, что к моменту, когда он прибыл на песчаный берег, лодка с таможенными чиновниками уже гребла к берегу от парохода, который до этого был взят ими на абордаж и досмотрен, как того требовали анчурийские законы.

Порта в Коралио нет. Суда с такой осадкой, как у «Валгаллы», должны бросать якорь в миле от берега, и фрукты доставляют на них в шаландах и грузовых шлюпах. В Солитасе был отличный порт, и туда приходили самые разнообразные суда, но в Коралио – лишь пароходы, занимавшиеся фруктовыми перевозками. Однако время от времени какое-нибудь бродячее каботажное судно, или таинственный бриг из Испании, или веселый французский барк бросали-таки якорь на некотором отдалении от берега и с невинным видом стояли там день-два. В такие дни личный состав таможни вдвое увеличивал свою бдительность и служебное рвение. Ночью один или два шлюпа совершали какие-то странные рейсы вдоль берега, а утром обнаруживалось, что в магазинчиках Коралио значительно расширился выбор коньяков, вин и текстильных товаров. Говорят также, что утром у таможенных чиновников был самый обыкновенный вид, но в карманах их форменных брюк с красным кантом звенело больше серебра, чем обычно, а в таможенных книгах не значилось никаких записей об уплате импортных пошлин.

Лодка таможенников и гичка[24] с «Валгаллы» достигли берега почти одновременно. Когда обе лодки сели дном в песок на мелководье возле берега, от них до суши оставалось еще пять ярдов кипящего прибоя, и в воду спрыгнули полуголые карибы, которые на своих могучих спинах перенесли на берег и судового казначея с «Валгаллы», и низкорослых туземных чиновников в их хлопчатобумажных майках, синих форменных брюках с красным кантом и широкополых соломенных шляпах.

Во время учебы Гедди был одним из лучших игроков в бейсбольной[25] команде колледжа. Вот и сейчас он сложил свой зонт, воткнул его в песок и принял стойку кетчера – тело немного наклонено вперед, колени слегка согнуты, руки на коленях. Судовой казначей попытался стать в стойку питчера (что выглядело, признаться, несколько карикатурно) и с силой подал на консула тяжелый сверток газет, перевязанный веревкой, – с каждым пароходом консулу доставляли американские газеты. Гедди высоко подпрыгнул и поймал сверток, издав губами победный «твак»[26]. Зеваки, праздно шатавшиеся по берегу, – около трети всего населения города, – засмеялись и с восхищением зааплодировали. Каждую неделю они ожидали увидеть эту занимательную процедуру доставки и получения газет, и еще никогда их ожидания не были обмануты. В Коралио твердо придерживались принципа: самое лучшее новое – это старое.

Консул снова поднял над головой свой зонтик и отправился обратно в консульство.

Дом представителя великой державы представлял собой деревянное строение из двух комнат, которое с трех сторон окружала естественная веранда из пальм и бамбука. Одна комната была служебным кабинетом, обставленным в строгом деловом стиле – письменный стол, гамак и три неудобных стула с сиденьями, плетенными из тростника. На стене висели две гравюры, представлявшие собою портреты президентов США – самого первого и нынешнего. Во второй комнате консул, собственно, жил.

Когда он вернулся с берега, было уже одиннадцать часов, а это означало, что пришло время завтрака. Чанка, карибская женщина, которая служила консулу за кухарку, как раз накрывала на стол в той части веранды, которая выходила к морю и по праву считалась самым прохладным местом в Коралио. На завтрак консулу были поданы суп из акульих плавников, тушеные крабы, плоды хлебного дерева, бифштекс из игуаны, авокадо, свежесрезанный ананас, красное вино и кофе.

Гедди сел за стол и с роскошной небрежностью развернул пачку газет. Здесь, в Коралио, целых два дня или может даже немного дольше он будет с наслаждением читать обо всем, что происходит в мире, при этом он будет испытывать почти такие же чувства, какие мы испытываем, читая квазинаучные труды о жизни и обычаях марсиан. После того как Гедди сам покончит с газетами, он по очереди даст их почитать и другим англоязычным жителям города.

Газета, первой подвернувшаяся консулу под руку, была одним из тех объемных матрасов печатного материала, которые нью-йоркские газеты предоставляют своим читателям, чтобы те могли литературно вздремнуть по субботам. Развернув этот фолиант, консул водрузил его на свободной части стола и, поскольку весь он на столе не поместился, частично на спинке придвинутого к столу стула. Затем он не торопясь приступил к своей трапезе, время от времени переворачивая газетные страницы и лениво просматривая текст.

Вдруг его взгляд задержался на картинке, в которой что-то показалась ему смутно знакомым – это была плохо отпечатанная иллюстрация в половину газетной страницы, представлявшая собой фотографию какого-то судна. Слегка заинтересовавшись, он наклонился вперед, чтобы лучше рассмотреть картинку и прочитать заголовок статьи рядом с ней.

Да, он не ошибся. Это была фотография яхты «Идалия»[27] водоизмещением восемьсот тонн, принадлежащей, как гласила подпись, «настоящему принцу добрых дел, Мидасу[28] денежного рынка, светскому льву и кумиру, мистеру Дж. Вард Толливеру».

Медленно потягивая свой кофе, Гедди прочитал всю статью. После детального перечисления всех богатств мистера Толливера, его недвижимости и ценных бумаг шло описание внутреннего убранства яхты, а затем и собственно новость, крошечная, как зернышко горчицы. Мистер Толливер в компании избранных гостей отбывает завтра на своей яхте в шестинедельный круиз вдоль побережья Центральной и Южной Америки с заходом на Багамские острова. Среди его гостей были упомянуты миссис Камберленд Пейн и мисс Ида Пейн из Норфолка.

Чтобы угодить незамысловатым вкусам своих читателей, автор статьи строил самые разнообразные предположения относительно любовного романа. Он упоминал рядом имена мисс Пейн и мистера Толливера настолько часто, что в конце концов все его пассажи стали читаться не иначе как «Свадьба! Скоро грянет свадьба!» Скромно и вкрадчиво играл он на струнах своей арфы популярные мелодии «они говорят», и «как сообщила нам мадам Галина», и «мне сказали по секрету», и «никто не удивится, если», а в конце приносил свои поздравления.

Окончив завтрак, Гедди переместился с газетами ближе к краю веранды и удобно устроился в своем любимом шезлонге, закинув ноги на бамбуковые перила. Консул закурил сигару и стал смотреть на море. Он чувствовал нечто вроде удовлетворения собой потому что, как оказалось, прочитанное не слишком взволновало его. Он мысленно сказал себе: «Вот я, кажется, и излечился от того сердечного недуга, из-за которого отправился в добровольную ссылку в эту страну лотоса[29] на краю земли». Он, конечно, никогда не сможет забыть Иду, но мысли о ней больше не причиняли ему душевных страданий. Когда у них случилось то недоразумение, в результате которого они поссорились, он импульсивно подал прошение о назначении на консульскую службу, желая только отомстить ей – Гедди думал, что она будет страдать, когда он исчезнет из ее мира и из ее жизни. Его план отлично удался. За те двенадцать месяцев, что он прожил в Коралио, они не написали друг другу ни строчки, хотя он иногда и получал о ней кое-какие отрывочные и запоздалые известия из переписки с теми немногими приятелями, с кем еще поддерживал отношения. Однако он не смог подавить нервную дрожь от удовольствия узнать, что она до сих пор еще не вышла замуж – ни за Толливера, ни за кого-либо другого. Но, очевидно, Толливер еще не оставил надежду.

Ну да теперь ему все равно. Он уже отведал сладко-медвяного лотоса. Он был счастлив и доволен в этой стране вечного послеобеденного сна. Те времена, когда он жил в Штатах, казались ему теперь не то далеким прошлым, не то просто глупым сном. Он надеялся, что Ида будет так же счастлива, как был счастлив он сам. Климат столь же целительный как в далеком Авалоне[30]; беспечный, идиллический круговорот заколдованных дней; жизнь среди этих беззаботных, романтических людей – жизнь, полная музыки, цветов и тихого смеха; постоянная близость к горам, к морю и ко всем тем многообразным формам любви, волшебства и красоты, которые расцветают здесь белыми тропическими ночами, – всем этим он был более чем доволен. А еще здесь была Паула Бранниган.

Гедди намеревался жениться на Пауле – конечно, если она не ответит на его предложение отказом; но у него были все основания полагать, что она согласится. Однако по непонятной причине он все не делал ей предложения. Уже несколько раз он был очень близок к этому, но таинственное нечто всегда мешало ему. Возможно, ему мешала подсознательная уверенность в том, что стоит ему сделать этот шаг – и та последняя нить, которая еще связывала его с прежней жизнью, будет разорвана навсегда.

Он может быть очень счастлив с Паулой. Не многие из местных девушек могли с ней сравниться. Два года она училась в Новом Орлеане, в монастырской школе, и в те моменты, когда ей хотелось блеснуть своей образованностью, ни один эксперт не смог бы определить, что эта девушка не из Норфолка или Нью-Йорка. Но приятно было и просто смотреть на нее, дома она иногда носила национальный костюм с открытыми плечами и длинными широкими рукавами – и как же восхитительно она в нем выглядела!

Бернард Бранниган был богатейший купец в Коралио. Помимо того, что у него был большой магазин в самом городе, он содержал еще караван вьючных мулов и вел оживленную торговлю в городках и деревеньках, расположенных во внутренних районах страны. Бранниган женился на девушке из семьи местных аристократов, происходивших из высокого кастильского рода, однако и с примесью индейской крови, так что щечки ее были немного темнее, чем просто оливковые. Брачный союз Ирландии и Испании произвел на свет, как это часто бывает, потомка редкой красоты. Они были действительно очень славные люди, и верхний этаж дома Бранниганов мог перейти в распоряжение молодых незамедлительно, как только Гедди соберется с духом сделать свое предложение.

За чтением незаметно прошло два часа, и консулу наскучило это занятие. Он сидел на веранде, а вокруг него в беспорядке лежали газеты. Тело консула удобно раскинулось в шезлонге, а взгляд его мечтательно бродил по райским кущам. Заросли банановых пальм выставили свои широкие щиты, чтобы защитить его от солнца. Пологий спуск от консульства к морю был весь покрыт темно-зеленой листвой лимонных и апельсиновых деревьев, которые как раз начинали цвести. Лагуна вонзалась в сушу как темный, неровный кристалл, а над ней высился белый ствол сейбового дерева, достававший, казалось, до самых облаков. Легчайший ветерок покачивал кокосовые пальмы на берегу, и их резные зеленые листья трепетали на сером фоне почти неподвижного моря. Все его чувства вкушали от щедрот окружающего мира – он видел ярко-красные, коричневато-желтые и зеленые цвета близлежащих рощ, ощущал соленый вкус морского бриза, чувствовал запахи фруктов и цветущих деревьев, и запах дыма от глиняной печки Чанки, слышал звонкий смех туземных женщин в их хижинах, песню малиновки и диминуэндо[31] слабого прибоя, плескавшегося о берег, – но вот где-то на грани его восприятия появилась какая-то посторонняя белая точка, она постепенно увеличивалась и в конце концов превратилась в белое пятнышко, хорошо различимое на темно-серой бесконечности моря.

С ленивым интересом он наблюдал, как это пятнышко росло, росло и росло, пока наконец не превратилось в «Идалию», идущую вдоль берега на полной скорости. Ничуть не изменив позы, он стал неотрывно смотреть на эту красивую белую яхту, как она стремительно приближалась, пока наконец не оказалась прямо напротив Коралио. Затем, неестественно выпрямившись, он следил, как она, не замедляя хода, прошла мимо и стала удаляться. Лишь минуту назад ее отделяло от берега расстояние не более мили. Он успел только увидеть, как блестят на солнце надраенные латунные поручни, да еще промелькнул полосатый тент, установленный на палубе, – и вот она уже пронеслась мимо. Как корабль на картинке в волшебном фонаре[32], «Идалия» пересекла освещенный круг в маленьком мирке консула и исчезла навсегда. Если бы не крошечное облачко дыма, оставшееся над краем моря, можно было бы подумать, что это вообще было нечто нематериальное, химера, возникшая в его измученном бездельем мозгу.

Гедди вернулся в кабинет и попытался снова заняться своим отчетом. Если газетная статья и не слишком взволновала его, то сейчас, когда «Идалия» бесшумно скользнула мимо, это событие умиротворило его еще больше. Он совершенно успокоился, всякая неопределенность исчезла. Он знал, что люди иногда могут питать какие-то несбыточные надежды, даже не осознавая этого своим рассудочным умом. Теперь, раз она проехала две тысячи миль, была здесь, совсем рядом, и не подала ему никакого знака, даже его внутреннему «Я» нет больше никакого смысла цепляться за прошлое.

После обеда, когда солнце уже опустилось за горы, Гедди гулял на берегу под кокосовыми пальмами. Слабый ветерок дул с моря, поднимая на его поверхности легкую рябь.

Крошечный бурунчик, с мягким «пш-ш-ш-ш-ш-ш» разбившийся о песок, принес с собою что-то круглое и блестящее. Отступая, вода немного оттащила это «что-то» в обратном направлении. Следующая волна окончательно вытолкнула предмет на берег, и Гедди поднял его. Это была винная бутылка из бесцветного стекла. Пробка была плотно забита в горлышко, а ее конец был залит темно-красным сургучом. В бутылке что-то было – присмотревшись, Гедди понял, что это скрученный листок бумаги, довольно сильно пострадавший от тех манипуляций, которым его подвергли, когда запихивали в бутылку. На сургуче был виден оттиск печати, вероятно сделанной при помощи перстня-печатки – монограмма с какими-то инициалами, однако казалось, что оттиск делали в спешке, и о том, какие там буквы на самом деле, можно было только догадываться. Ида Пейн всегда носила на своем безымянном пальце перстень-печатку со своими инициалами, отдавая ему предпочтение среди всех других видов художественных украшений для рук. Гедди казалось, что он смог разобрать знакомые буквы «И. П.», и странное чувство беспокойства охватило его. Это было гораздо более близкое и интимное напоминание о ней, чем даже только что виденная им яхта, на которой, без сомнения, находилась она сама. Он вернулся в дом и поставил бутылку на стол.

Отбросив в сторону пальто и шляпу, он зажег лампу – ибо ночь уже успела прийти на смену недолгим сумеркам – и стал исследовать свой трофей.

Держа бутылку напротив света и аккуратно поворачивая ее, он выяснил, что внутри у нее содержится сложенный вдвое лист почтовой бумаги, весь исписанный мелким почерком; далее, что бумага имела абсолютно такой же цвет и размер, как та, которую обычно использовала Ида; и, наконец, с довольно большой долей уверенности он мог сказать, что это был именно ее почерк. Несовершенное стекло бутылки искажало лучи света, так что он не мог прочитать ни единого слова, но некоторые заглавные буквы, которые он постарался рассмотреть особенно тщательно, были написаны точно так, как их писала Ида, и в этом он был уверен.

В глазах Гедди промелькнуло удивление, сменившееся смятением и замешательством, он поставил бутылку обратно на стол, а рядом с ней выложил в ряд три сигары. Гедди принес с веранды свой шезлонг и удобно в нем растянулся. Он выкурит эти три сигары, будет думать и, возможно, найдет какое-то решение этой проблемы.

Потому что это была именно проблема. Он почти желал, чтобы этого никогда не произошло, чтобы он никогда не нашел эту бутылку, но бутылка была налицо. Зачем приплыла она сюда из моря (от которого вообще происходит довольно много беспокойства!), зачем нарушила его покой?!

В этом сонном царстве, где времени, казалось, не существует вовсе, он приобрел привычку подолгу обдумывать даже самые пустяковые вопросы.

Он начал строить различные фантастические теории относительно происхождения бутылки, отбрасывал одну и начинал обдумывать следующую.

Если судно затонуло, разбилось о скалы или село на мель, выжившие моряки иногда отправляют таких ненадежных посыльных с призывом о помощи. Но ведь он видел «Идалию» менее трех часов назад, и она была в полном порядке. Допустим, команда взбунтовалась, заперла пассажиров в трюм, и в этом послании они вопиют о спасении. Однако даже если допустить, что такое совершенно невероятное событие действительно произошло, разве стали бы взбудораженные пленники тратить столько усилий, детально излагая на целых четырех страницах тщательно продуманные аргументы, почему именно нужно прийти к ним на помощь?

Таким образом, путем исключения совершенно невероятных гипотез он волей-неволей вскоре пришел к выводу, что в бутылке находится не что иное, как личное письмо, адресованное ему самому. Ида знала, что он в Коралио, и она, вероятно, бросила эту бутылку в море, когда яхта проходила мимо, а ветер в этот момент дул как раз к берегу.

Как только Гедди пришел к этому умозаключению, губы его решительно сжались, и суровая морщина пролегла меж его бровей. Он сидел и наблюдал сквозь дверь, которую так и не успел закрыть, как гигантские светлячки летают по затихшей улице.

Если это действительно было письмо Иды, адресованное ему, то что другое могло это быть, как не попытка к примирению? А если так, то почему вместо такого ненадежного и даже несерьезного средства связи она не воспользовалась обычной почтой? Записка в бутылке, брошенной в море! В этом было что-то фривольное и легкомысленное, если не сказать оскорбительное.

Эта мысль задела его гордость и взяла верх над всеми остальными эмоциями, воскресшими было после того, как он нашел бутылку.

Гедди надел пиджак и шляпу и вышел из дома. Он шел по улице и по дороге миновал небольшую площадь, где играл оркестр и гуляли беззаботные счастливые люди. Время от времени встречавшиеся ему по дороге робкие местные сеньориты, черные как смоль волосы которых были украшены живыми светлячками, бросали на него робкие восторженные взгляды. Воздух пьянил запахами жасмина и цветущих апельсиновых деревьев.

Консул остановился у дома Бернарда Браннигана. Паула раскачивалась в гамаке на веранде. Она тут же выпорхнула из него, как птичка из гнезда. Краска прилила к ее щекам, как только она услышала голос Гедди.

При виде ее он был очарован – она необыкновенно хорошо смотрелась в этом муслиновом платье с кружевными оборками и маленьком жакете из белой фланелевой ткани. Он предложил ей пойти погулять, и по неровной дороге они направились к старому индейскому колодцу. Когда они сидели на срубе колодца, Гедди наконец произнес столь долгожданные, но столь же долго и откладываемые слова. Хотя и был он совершенно уверен, что она не ответит ему отказом, однако как же взволновала его сладость и окончательность ее согласия. Ее сердце было просто создано для любви и верности. Не было ни капризов, ни вопросов, ничего из того, что обычно требуется для соблюдения якобы приличий.

Когда в этот вечер Гедди поцеловал Паулу у дверей ее дома, он был так счастлив, как не бывал никогда прежде. «В краю, где растет лишь лотос, и жить и умереть»[33] – это казалось ему, как и многим другим морякам, потерпевшим крушение, самым лучшим и самым простым выходом. Его будущее казалось идеальным. Ему достался настоящий рай! Нет, его рай был даже лучше настоящего, потому что здесь не было змия! Его Ева будет по-настоящему частью его самого, несоблазненная, и оттого еще более соблазнительная. Сегодня вечером он принял решение, и его сердце переполняли безмятежный покой и глубокое удовлетворение.

По дороге домой Гедди насвистывал «La Golondvina»[34] – самую прекрасную и одновременно самую грустную из всех песен, написанных о любви. Когда он вошел, со своего излюбленного места на книжной полке к нему спрыгнула его ручная обезьянка, оживленно болтая на своем обезьяньем языке. Консул направился к столу, чтобы взять немного орешков для своей любимицы. Вдруг его рука, шарившая в полутьме, задела бутылку. Он вздрогнул, как если бы он дотронулся до змеи.

Гедди совсем забыл, что там стоит эта бутылка.

Он зажег лампу и покормил обезьянку. Затем, очень медленно, консул раскурил сигару, взял бутылку и стал спускаться к берегу.

Светила луна, и море отражало звезды. Как это всегда бывает, направление ветра вечером переменилось, и теперь он упрямо дул в сторону моря.

Подойдя к самому краю воды, Гедди зашвырнул так и не распечатанную им бутылку далеко в море. На секунду она скрылась под водой, а потом выпрыгнула из воды высоко вверх. Он стоял неподвижно, наблюдая за ней. Лунный свет был настолько ярок, что Гедди мог хорошо видеть, как она качается на волнах, то вверх, то вниз. Она медленно удалялась от берега, поблескивая в лунном свете. Ветер нес ее в открытое море. Скоро она превратилась в небольшое пятнышко, которое можно было различить уже лишь время от времени, а затем тайну этой маленькой бутылки поглотила тайна огромного океана. Гедди неподвижно стоял на берегу, курил и смотрел в морскую даль.

– Симон! Эй, Симон! Вставай, Симон! – раздался чей-то звучный голос со стороны моря.

Старый Симон Круз, бывший наполовину рыбаком, а наполовину – контрабандистом, жил в небольшой хибарке на самом берегу моря. Он только что уснул, и тут его разбудили таким неделикатным образом.

Он надел свои туфли и вышел. С причалившей к берегу шлюпки высаживались на берег третий помощник капитана «Валгаллы» – приятель Симона, и трое матросов.

– Беги в город, Симон, – закричал помощник капитана, – немедленно разыщи и приведи сюда доктора Грегга, или мистера Гудвина, или кого-то еще из друзей мистера Гедди.

– Святые угодники! – сонно произнес Симон, – не случилось ли чего с мистером Гедди?

– Он там, под брезентом, – сказал помощник капитана, показывая на шлюпку, – он, можно сказать, наполовину утонул. Я бы даже сказал, больше чем наполовину. Когда мы заметили его с «Валгаллы», он был уже почти в миле от берега – греб как безумный за какой-то бутылкой, которую ветром относило в море. Мы спустили на воду гичку и поплыли его спасать. Он уже почти догнал эту бутылку, но тут силы оставили его, и он ушел под воду. Мы вытащили его в самый последний момент, спасли… может быть, но вообще это доктору решать – жив он или нет.

– А бутылка? – сказал старик, протирая глаза. Он еще не полностью проснулся. – Что с бутылкой?

– Да что ей сделается, – сказал помощник капитана, – плывет себе где-то там, – и показал большим пальцем себе за спину, в направлении моря.

– Да не стой ты, Симон, дуй за доктором!

Глава III

Мистер Смит

Гудвин и пламенный патриот Савалья предприняли все возможные меры предосторожности, до каких они только смогли додуматься, чтобы помешать бегству президента Мирафлореса и его спутницы. В Солитас и Аласан были отправлены надежные гонцы, чтобы предупредить тамошних предводителей либеральной партии о побеге президента и передать им приказ установить патрули на всех подступах к морю, чтобы любой ценой арестовать беглецов, если они там появятся. Когда это было сделано, оставалось лишь перекрыть все пути в районе Коралио и ждать улова. Сети были расставлены как следует. Дорог было так мало, возможности посадки на корабль так ограничены, а два-три пункта, где беглецы могли выйти к побережью, охранялись так тщательно, что было бы действительно странно, если бы сквозь ячейки этой сети проскользнуло так много народной гордости, любви и денег. Хотя президент будет передвигаться максимально скрытно и, без сомнения, предпримет попытку тайно сесть на судно в каком-нибудь укромном месте на побережье.

На четвертый день после получения телеграммы Энглхарта в бухте Коралио бросил якорь норвежский пароход «Карлсефин», зафрахтованный оптовыми торговцами фруктами из Нового Орлеана; о своем прибытии он возвестил тремя гудками корабельной сирены, звук которой напоминал веселое ржание жеребца. «Карлсефин» не принадлежал фруктовой компании «Везувий». Это был такой себе бродяга, время от времени выполнявший случайные перевозки для компании, которая была настолько незначительной, что ее даже нельзя было считать конкурентом «Везувия». Рейсы «Карлсефина» зависели от состояния рынка. Иногда он подолгу курсировал по одному маршруту, доставляя фрукты из Латинской Америки в Новый Орлеан, а то вдруг отправлялся в Мобил, или в Чарлстон, или даже далеко на север – в Нью-Йорк: все его передвижения подчинялись колебаниям спроса и предложения на рынке фруктов.

Гудвин неспешно прогуливался по берегу, где, как обычно, уже собралась небольшая толпа зевак, пришедших поглазеть на пароход. Теперь, когда президент Мирафлорес уже в любой момент мог достигнуть границ брошенного им на произвол судьбы отечества, караульно-дозорную службу требовалось исполнять с чрезвычайной и неусыпной бдительностью. Сейчас любое судно, приближавшееся к анчурийским берегам, следовало рассматривать как потенциальное транспортное средство для беглецов; поэтому дозорные следили даже за шлюпами и легкими рыбацкими плоскодонками, принадлежавшими тем из жителей Коралио, которые кормились от щедрот моря. Гудвин и Савалья, стараясь не привлекать к себе излишнего внимания, рыскали по окрестностям, проверяя, хорошо ли несут службу часовые и нет ли где лазейки, через которую беглецы могли бы ускользнуть.

Таможенные чиновники с важным видом набились в свою лодку и погребли к «Карлсефину». Шлюпка с парохода высадила на берег судового казначея с финансовыми документами и забрала карантинного врача с зеленым зонтиком и медицинским термометром. Затем веселый рой трудолюбивых карибов начал перегружать связки бананов из огромных куч на берегу в шаланды и перевозить их на пароход. Пассажиров на «Карлсефине» не было, поэтому с формальностями вскоре было покончено и местные чиновники удалились. Судовой казначей сообщил, что пароход простоит здесь на якоре лишь до утра, а погрузку фруктов будут производить ночью. Он также сообщил, что «Карлсефин» прибыл из Нью-Йорка, куда он доставил груз апельсинов и кокосовых орехов. С парохода даже спустили несколько собственных шлюпок для ускорения погрузки – капитан хотел как можно быстрее вернуться в Штаты, чтобы воспользоваться благоприятной ситуацией, сложившейся на рынке ввиду некоторого недостатка фруктов.

Около четырех часов дня на горизонте показалось еще одно из тех морских созданий, которые не слишком часто встречаются в здешних водах; оно было из той же породы, что и злополучная «Идалия», – изящная паровая яхта, окрашенная в светло-желтый цвет. Ее очертания резко, как на стальной гравюре, выделялись на фоне ярко-голубого неба. Прекрасная незнакомка остановилась на некотором расстоянии от берега, слегка покачиваясь на волнах, как утка в бочке с дождевой водой. От нее отвалила быстроходная гичка, на веслах которой сидели подтянутые матросы, все в морской форме, что в здешних краях большая редкость. Когда гичка причалила к берегу, на песок из нее выпрыгнул какой-то коренастый человечек.

Незнакомец окинул внимательным взором собравшуюся на берегу довольно пеструю компанию анчурийцев и, кажется, остался ими не вполне удовлетворен, поскольку сразу же направился к стоявшему здесь же Гудвину, англосаксонская внешность которого сразу бросалась в глаза. Гудвин учтиво поздоровался с ним.

В ходе беседы выяснилось, что новоприбывшего господина зовут Смит и что прибыл он на яхте. Право же, довольно скудная биография: яхта – вот она, стоит у всех на виду, да и о том, что фамилия господина именно Смит, догадаться было не так уж трудно. Однако Гудвину, который все же кое-чего повидал в жизни, бросилось в глаза некоторое несоответствие между самим Смитом и его яхтой. У Смита была круглая голова, равнодушное лицо, тяжелый немигающий взгляд и унтер-офицерские усы. И если только он не переоделся перед тем, как сойти на берег, то, значит, палубу порядочного судна оскорблял вид его голубовато-серого котелка, веселенького клетчатого костюма и водевильного галстука. Вид человека, у которого достало средств обзавестись собственной прогулочной яхтой, обычно пребывает в несколько большей гармонии со своим судном.

Смит выглядел так, как будто у него есть здесь какое-то важное дело, однако он был явно не из болтливых и говорить о своем деле не торопился. Сначала он сказал несколько слов о красотах окружающего пейзажа, отметив его сходство с теми рисунками, которые он видел в учебнике географии, а затем спросил, где ему найти консула Соединенных Штатов. Гудвин указал ему на звездно-полосатый флаг, уныло свисавший с флагштока над крышей маленького домика, в котором и помещалось консульство, – сам домик не был виден за апельсиновыми деревьями.

– Консула зовут мистер Гедди, и он сейчас наверняка там, – сказал Гудвин. – Несколько дней назад он чуть не утонул во время купания в море, и доктор велел ему какое-то время побыть дома.

Увязая в песке, Смит побрел к консульству На фоне сине-зеленых тропических тонов его наряд смотрелся неестественно и вызывающе.

Гедди спокойно лежал в своем гамаке, лицо его было немного бледным, а сам он пребывал в апатии. Той ночью, когда шлюпка с «Валгаллы» доставила его на берег едва живым после погони за бутылкой, доктор Грегг и другие его друзья приложили немало усилий, чтобы сберечь ту слабую искру жизни, которая еще теплилась в нем. Бутылку с ее бесполезным посланием унесло в море, и проблема, которую вызвало ее появление, свелась к простой задачке на сложение: по правилам арифметики один плюс один – два, но по законам романа один плюс один – один.

Есть одна старинная теория о том, что у человека может быть не одна, а две души: периферийная, которая служит ему каждый день, и центральная, которая включается только изредка, но уж тогда действует активно и энергично. Когда человеком управляет первая душа, он бреется, идет голосовать, платит налоги, зарабатывает деньги для своей семьи, покупает подписные издания и вообще в меру своих сил устраивает свой быт. Но стоит центральной душе захватить власть, и он может ни с того ни с сего накинуться с криками и руганью на ту, кого он поклялся любить и в горе и в радости; может в мгновение ока поменять свои политические взгляды; может нанести смертельную обиду своему лучшему другу; может без лишних слов уйти в монастырь или на танцы; бросить работу или повеситься; или вдруг напишет песню или стихи, или неожиданного поцелует жену, или пожертвует все свои деньги на исследование какого-нибудь микроба. Затем периферийная душа возвращается, и вот перед нами снова нормальный, безопасный гражданин. Это был всего лишь стихийный бунт Личности против Порядка, цель которого – как следует встряхнуть атомы, но только лишь для того, чтобы они потом снова вернулись на свои обычные места.

Безумства Гедди были вполне умеренными – он всего лишь немного поплавал в теплом летнем море, гоняясь за столь малопочтенным объектом, как плавающая бутылка. А сейчас он снова стал самим собой. На столе лежало адресованное правительству США письмо с просьбой отправить его в отставку с должности консула, как только они найдут нового человека на его место. Потому что Бернард Бранниган, который никогда ничего не делал наполовину, сразу предложил Гедди стать его деловым партнером во всех его разнообразных и прибыльных предприятиях, а Паула была погружена в счастливые заботы в связи с новой меблировкой и отделкой верхнего этажа дома Бранниганов.

Консул даже привстал в своем гамаке, когда он увидел у дверей такого живописного незнакомца.

– Лежите, лежите, старина, – сказал посетитель, небрежно взмахнув своей огромной ручищей. – Меня зовут Смит, и я прибыл на яхте. Вы консул? Правильно? Один расфранченный здоровяк с берега направил меня сюда. Решил оказать почтение родному флагу.

– Присаживайтесь, – сказал Гедди. – Я все любуюсь вашей яхтой с того момента, как она появилось у нашего берега. Кажется у нее неплохой ход. А каков ее тоннаж?

– Пусть меня повесят, если я знаю! – сказал Смит. – Понятия не имею, сколько она весит. Но вы правы, скорость у нее что надо. «Розалинда» – это ее так зовут – не станет глотать пыль от впереди идущего фургона. Я в первый раз отправился на ней в плавание. Решил, знаете ли, совершить небольшую экскурсию вдоль этого побережья, чтобы посмотреть на те страны, откуда к нам ввозят каучук, красный перец и революции. Я и представить себе не мог, что в этом захолустье столько пейзажей. Наш Центральный парк[35] даже рядом не стоял. Сам-то я из Нью-Йорка. Тут же у них есть и бананы, и кокосы, и попугаи – правильно?

– Все это у нас имеется, – ответил Гедди, – и я совершенно уверен, что наши флора и фауна взяли бы первый приз, случись им состязаться с Центральным парком.

– Возможно, возможно, – охотно согласился Смит. – Я еще их не видел. Но, думаю, вы и правда сможете нас обставить в вопросе живности и растений. У вас ведь здесь не слишком много проезжих, не так ли?

– Проезжих? – переспросил консул. – Я полагаю, вы имеете в виду пассажиров, прибывающих на пароходах? Нет. Очень немногие сходят на берег в Коралио. Разве иногда приедет какой-нибудь бизнесмен, – а туристы и путешественники, те обычно отправляются дальше по побережью, в один из больших городов, где есть настоящий порт.

– А вот я вижу там какой-то корабль, на который грузят бананы, – сказал Смит. – Прибыли ли на нем пассажиры?

– Это бродяга «Карлсефин», – сказал консул, – он возит фрукты куда придется, сейчас, вероятно, вернулся из своего последнего рейса в Нью-Йорк. Нет, на нем не было пассажиров. Я видел, как его шлюпка причаливала к берегу, и на ней никого не было. Рассматривать прибывающие пароходы – это почти единственное развлечение, которое есть у нас в этом захолустье, а уж если на одном из них прибудет пассажир, так это настоящее событие и об этом говорит весь город. Если вы, мистер Смит, планируете пробыть в Коралио некоторое время, я буду рад показать вам город и познакомить вас с некоторыми из его жителей. Помимо местных аристократов, здесь найдется и четыре-пять американцев, с которыми вам было бы приятно познакомиться.

– Спасибо, – сказал яхтовладелец, – но я не стану вас так утруждать. Мне бы, конечно, очень хотелось познакомиться с этими парнями, о которых вы говорите, но боюсь, я пробуду здесь слишком недолго, чтоб еще околачиваться по гостям. Этот франт на берегу что-то говорил мне о докторе, вы не подскажете, как мне его найти? Моя «Розалинда» все же стоит на ногах не так твердо, как гостиница на Бродвее, и у меня случаются легкие приступы морской болезни. Думаю вытрясти из вашего коновала горстку этих маленьких сахарных пилюль, на случай если они мне понадобятся.

– Скорее всего, вы найдете доктора Грегга в гостинице, – сказал консул. – Вы увидите ее сразу, как только выйдете за дверь – это такое двухэтажное здание с балконом, там еще рядом апельсиновые деревья.

Гостиница де лос Экстранхерос, напоминавшая скорее угрюмый постоялый двор, не пользовалась особенным успехом ни у жителей Коралио, ни у гостей города. Она стояла на углу улицы Гроба Господня. С одной стороны от гостиницы расположилась рощица апельсиновых деревьев, огороженная каменным заборчиком, таким низким, что высокий человек смог бы без труда его переступить. Стены дома, когда-то аккуратно выбеленные, солнце и соленый бриз с моря за долгие годы раскрасили в сотни различных оттенков. На втором этаже был широкий балкон, в глубине которого виднелась дверь, а по бокам от нее расположились два окна, забранные деревянными жалюзи.

Нижний этаж гостиницы при помощи двух дверей сообщался с узким мощеным тротуаром. «Пульперия», или пивная, также принадлежавшая хозяйке гостиницы – мадам Тимотеа Ортис, занимала весь первый этаж. На полках позади небольшой стойки стояли бутылки с бренди[36], «анисада»[37], шотландским виски и дешевыми винами. На всех бутылках лежал толстый слой пыли, и лишь кое-где виднелись отпечатки пальцев, оставленные нечастыми клиентами. На верхнем этаже было четыре-пять комнат для гостей, которые, однако, нечасто использовались по назначению. Лишь изредка садовод, прискакавший ненадолго со своей плантации, чтобы переговорить с торговым агентом, проводил унылую ночь на мрачном верхнем этаже, или мелкий туземный чиновник, прибывший в Коралио по какому-нибудь пустяковому государственному делу, поручал свою важную особу замогильному гостеприимству Мадам. Но Мадам сидела за барной стойкой, никак не выказывая недовольства и не желая спорить с Судьбой. Если кому-нибудь нужно перекусить, выпить или заночевать в гостинице де лос Экстранхерос – приходите, будем рады. «Está bueno»[38]. Если же никто не приходит, что ж, значит, никто не приходит. «Está bueno».

Пока необычный яхтовладелец шагал по узкому тротуару улицы Гроба Господня, единственный постоянный жилец этой затрапезной гостиницы сидел у ее дверей, наслаждаясь легким бризом с моря.

Карантинный врач, доктор Грегг, был еще совсем не старый мужчина – на вид ему можно было дать лет пятьдесят-шестьдесят. Его лицо имело необыкновенно цветущий вид, а такой длинной густой бороды не сыскать было, пожалуй, от Канзаса до самой Огненной Земли. Он получил свое место стараниями департамента здравоохранения в неком портовом городе одного из южных штатов. В том городе очень боялись извечного врага любого южного морского порта – желтой лихорадки, и обязанности доктора Грегга заключались в том, чтобы проверять команду и пассажиров каждого судна, отбывающего из Коралио, на предмет наличия у них первых признаков этого заболевания. Работа достаточно легкая, а жалованье, как для человека, живущего в Коралио, – изрядное. Свободного времени у него оставалось в избытке, и добрый доктор стал подрабатывать обширной частной практикой – пациенты приходили к нему не только из самого Коралио, но и из других близлежащих селений. Тот факт, что он не знал и десяти испанских слов, совершенно ему не мешал – для того, чтобы проверить пульс и получить гонорар, не нужно ведь быть лингвистом. К этому описанию добавьте еще то, что у доктора была одна история, об операции трепанации черепа, которую он порывался рассказать каждому новому знакомому и которую еще ни один человек не дослушал до конца, а также то, что лучшим профилактическим средством он считал бренди, и на этом все наиболее интересные моменты личности доктора Грегга будут исчерпаны.

Доктор сидел на своем стуле, который сегодня он вытащил на улицу, и курил, поглаживая свою бороду Легкое удивление отразилось в его светло-голубых глазах, когда он увидел Смита в его разноцветной и столь необычной для здешних мест одежде.

– Вы доктор Грегг, правильно? – сказал Смит, теребя заколку в форме собачьей головы на своем галстуке. – Констебль… я хотел сказать – консул, сообщил мне, что вы болтаетесь в этом караван-сарае. Меня зовут Смит, и я прибыл на яхте. Совершаю круиз в этих краях, просто так – поглядеть на обезьян и ананасы. Давайте-ка, док, зайдем внутрь и выпьем. Эта забегаловка выглядит не ахти, ну да, надеюсь, у них найдется, чем нам промочить горло.

– Я с удовольствием составлю вам компанию, сэр, но пить не буду, разве только пригублю немного бренди, – сказал доктор Грегг, быстро вставая со стула. – По моему мнению, в здешнем климате просто необходимо ежедневно принимать рюмочку-другую бренди в качестве профилактического средства.

Они уже собирались войти в «пульперию», когда какой-то босой туземец бесшумно скользнул к ним и обратился к доктору на испанском языке. Цвет лица его был желтовато-коричневый, как у перезрелого лимона, а одет он был в хлопчатобумажную рубашку и рваные льняные брюки, перетянутые кожаным поясом. Лицо у него было как у хомячка, подвижное и настороженное, однако без признаков большого ума. Этот человек бормотал с таким жаром и с такой серьезностью, что было и вправду жаль, что все его слова пропадают совершенно впустую.

Доктор Грегг пощупал его пульс и спросил:

– Ты что, заболел?

– Mi mujer esta enferma en la casa, – сказал человек, таким образом пытаясь сообщить на единственном известном ему языке, что его жене плохо и что она лежит сейчас в их крытой пальмовыми листьями хижине.

Доктор выудил из кармана своих брюк горсть каких-то капсул, заполненных белым порошком. Из нее он отсчитал десять штук в протянутую руку туземца, после чего наставительно поднял указательный палец.

– Принимать по одной, – произнес доктор, – каждые два часа. – Затем он поднял два пальца и выразительно потряс ими перед лицом туземца. После чего вытащил свои часы и дважды обвел пальцем вокруг циферблата. Затем опять сунул два пальца прямо под нос пациенту.

– Два, два, два часа, – повторил доктор.

– Si, Señor[39], – печально ответил туземец.

Он вытащил из своего кармана дешевые серебряные часы и вложил их в руку доктора.

– Моя приносить, – сказал он, мучительно борясь со своими скудными словами английского языка, – другой часы завтра.

После чего уныло побрел прочь со своими капсулами.

– Крайне невежественная нация, сэр, – сказал доктор, засовывая полученные часы себе в карман. – Он, кажется, понял мои указания о том, как следует принимать лекарство, в том смысле, что я требую гонорар. Ну это ничего. Так или иначе, он должен был мне заплатить. Однако вероятность того, что он принесет вторые часы, крайне незначительна. Нельзя верить решительно ничему из того, что обещают эти люди. Ну а теперь не выпить ли нам наконец по рюмке? Как вы прибыли в Коралио, мистер Смит? Я не слышал, чтобы в течение последних дней здесь были какие-нибудь еще суда, кроме «Карлсефина».

Они присели к безлюдной барной стойке, и Мадам, не ожидая от доктора заказа, извлекла и поставила перед ними какую-то бутылку. На этой бутылке пыли не было.

После того как они выпили по два раза, Смит сказал:

– Так вы говорите, док, что на «Карлсефине» не было пассажиров? Вы в этом уверены? Кажется, на берегу говорили, что на борту было пару человек.

– Они ошиблись, сэр. Я поднимался на судно и лично осмотрел всех, кто был на борту, – я всегда провожу медицинское обследование на предмет выявления первичных симптомов желтой лихорадки. «Карлсефин» отправится, как только примет на борт груз бананов, вероятно, сразу на рассвете завтра утром, а все формальности были улажены уже сегодня. Нет, сэр, там не было никаких пассажиров. Как вам нравится этот трехзвездочный коньяк? Месяц назад одна французская шхуна доставила на берег две лодки, полностью нагруженных бутылками. Готов спорить на свою шляпу, что при этом в казну славной республики Анчурия не поступило ни цента таможенных пошлин. Ну, раз вы не хотите выпить еще по одной, давайте выйдем на улицу и немного посидим в холодке. Ведь нам, изгнанникам, совсем нечасто выпадает случай поговорить с кем-то из внешнего мира.

Доктор доставил на улицу еще один стул для своего нового знакомого, после чего они оба удобно расположились в тени.

– Вы человек светский, – сказал доктор Грегг, – много путешествовали, у вас огромный жизненный опыт. С точки зрения морали, а также, без сомнения, объективности, компетенции и профессиональной этики, ваше мнение имеет немалую ценность. Я был бы рад поделиться с вами рассказом об одном случае, по моему мнению, совершенно уникальном в истории медицины.

Около девяти лет назад, когда я практиковал в своем родном городе, меня пригласили к больному, у которого был ушиб черепа. Я сделал заключение, что осколок кости надавливает на мозг и что необходима хирургическая операция под названием трепанация черепа. Однако ввиду того, что пациент был человеком богатым и с положением в обществе, я пригласил для консультации еще и доктора…

Смит поднялся со стула и с извиняющимся видом мягко похлопал доктора по плечу.

– Послушайте, док, – сказал он торжественно, – я действительно хочу послушать вашу историю. Она меня очень заинтересовала, и я не хочу пропустить ее окончание. Уже по тому, как она начинается, я вижу, что это настоящая конфетка, и, если, конечно, вы не против, я собираюсь изложить ее на следующем же заседании медицинской ассоциации Барни О’Флина. Но у меня есть здесь пара дел, которыми я должен безотлагательно заняться. Как только я с ними покончу, сразу же вернусь к вам и дослушаю вашу историю – хорошо?

– Конечно, пожалуйста, – сказал доктор, – заканчивайте ваши дела и возвращайтесь. Я не стану ложиться спать и дождусь вас. Видите ли, один из самых видных врачей, присутствовавших на этом консилиуме, поставил диагноз – тромбы; другой говорил, что это нарыв, но я…

– Нет, нет, не рассказывайте мне сейчас, док! Вы так все испортите! Подождите, пока я вернусь. Я хочу послушать всю историю целиком, проследить, как вы размотаете этот клубочек от начала до конца, – хорошо?

Горы расправили свои могучие плечи, чтобы по ним промчалась домой колесница златокудрого Феба[40], день умирал – и в лагунах, и в тенистых банановых рощах, и в мангровых болотах, где огромные синие крабы уже начинали выползать на землю, отправляясь на свою ночную прогулку. Наконец последние лучи солнца погасли и на самых высоких горных пиках. Затем короткие сумерки, эфемерные, как полет ночного мотылька, наступили и сразу окончились; самая верхняя звездочка Южного Креста выглянула над пальмовыми зарослями, и светлячки, подобно герольдам, зажгли свои факелы, объявляя о приходе ночи.

Невдалеке качался на якоре «Карлсефин», его огни пронизывали воду на сотни саженей, отражаясь в глубине неровными мерцающими отблесками. Карибы трудились не покладая рук – в доверху нагруженных шаландах они перевозили на судно бананы из огромных банановых штабелей на берегу.

На песке, прислонившись спиной к кокосовой пальме, среди множества сигарных окурков сидел Смит. Он явно чего-то ждал, и его острый, пристальный взгляд был все время обращен в сторону парохода.

Бог знает, почему этот яхтовладелец, выглядевший настолько несообразно своему статусу, сосредоточил весь свой интерес именно на этом невинном фруктогрузе. Дважды его уверили в том, что никаких пассажиров на нем не было. И все же с настойчивостью, которая так не вязалась с его образом праздного путешественника, он передал это дело на рассмотрение наивысшей судебной инстанции – то есть решил проследить лично. Невероятно похожий на какую-то разноцветную ящерицу, притаившуюся возле ствола кокосовой пальмы в ожидании своей добычи, он продолжал неотрывно наблюдать за «Карлсефином», при этом его маленькие, как бусинки, глаза непрерывно бегали из стороны в сторону, придавая ему еще большее сходство с указанной рептилией.

На белом песке стояла еще более белая, чем сам песок, гичка с яхты, вытащенная зачем-то на берег, и ее охранял один из матросов – тоже весь в белом. Неподалеку, в пульперии, располагавшейся на шедшей вдоль берега Калье Гранде[41], трое других матросов топтались со своими киями вокруг единственного в Коралио бильярдного стола. Лодка лежала на берегу в полной готовности, так что ее можно было спустить на воду и отплыть буквально за несколько минут. В атмосфере витал запах ожидания, столь несвойственный воздуху Коралио. Что-то должно было произойти.

Словно какая-то перелетная птица с разноцветным блестящим оперением, Смит спустился ненадолго на этот счастливый берег, почистил клювом свои перышки и бесшумно улетел неизвестно куда. Когда утро осветило берег первыми лучами солнца, уже не было там ни Смита, ни ожидающей гички, ни самой яхты. Смит не оставил ни единого намека на то, в чем заключалось его дело, и никаких следов, которые подсказали бы нам, где он бродил той ночью в поисках своей тайны. Он приехал, поболтал на своем диковинном жаргоне асфальта и забегаловок, посидел под кокосовой пальмой и – исчез. На следующее утро Коралио, лишенный Смита, ел свой жареный плантан[42] и говорил: «Человека в цветная одежда ушла, однако». С наступлением «сиесты»[43] этот инцидент отошел, зевая, в историю.

Так что на некоторое время Смит должен покинуть место действия нашей пьесы. Он больше никогда не приедет в Коралио и никогда не придет к доктору Греггу, который напрасно сидит, покачивая своей густой бородой, и ждет этого слушателя-дезертира, чтобы облагодетельствовать его волнующим рассказом о трепанации и завистниках.

Но, чтобы придать ясности этим несвязным страницам, Смит должен затрепыхаться среди них снова. В самый последний момент он должен явиться и рассказать нам, почему той ночью разбросал он так много нервных сигарных окурков вокруг кокосовой пальмы. Это его долг, ибо, когда в предрассветных сумерках отбыл он из Коралио на своей яхте, увез он с собой и ответ на загадку, столь важную и запутанную, что немногие в Анчурии решались даже заговорить о ней.

Глава IV

Беглецы настигнуты

План перехвата быстроногого президента Мирафлореса на побережье был разработан очень тщательно, и вероятность того, что этот план не сработает, была минимальной. В Аласан для установления сторожевых постов отправился лично доктор Савалья. В Солитасе организацией караульной службы занимался либеральный патриот Варрас – на него можно было вполне положиться. Гудвин взял на себя Коралио и окрестности.

Новость о побеге президента хранилась в строгом секрете, и в прибрежных городах об этом не знал пока никто, кроме членов амбициозной политической партии, желавшей унаследовать власть. Телеграфный кабель, шедший от Сан-Матео к побережью, был перерезан далеко в горах агентом доктора Савальи. Задолго до того, как неисправность смогут устранить и местные власти официальным образом получат из столицы соответствующую информацию, беглецы уже достигнут побережья, и вопрос о том, смогут ли они ускользнуть, так или иначе разрешится.

Гудвин расставил вдоль берега вооруженных часовых на милю в обоих направлениях от Коралио. Часовые получили приказ не дремать и бдительно следить, чтобы под покровом ночной темноты Мирафлорес не смог тайно пробраться на какой-нибудь корабль при помощи лодки или шлюпа, случайно оказавшихся у берега. В самом городе десятки секретных патрулей как бы прогуливались по улицам, готовые, однако, немедленно схватить уклоняющегося от своих обязанностей правителя, случись ему показаться в Коралио.

Гудвин был вполне уверен, что приняты все возможные меры предосторожности. Он бродил по улицам Коралио (которые, несмотря на все их громкие названия, были на самом деле лишь заросшими высокой травой узкими переулками), внося и собственную лепту в несение караульной службы, организацию которой поручил ему Боб Энглхарт.

Город уже окунулся в умеренно-бурный круговорот своих вечерних развлечений. То здесь, то там можно было видеть важного франта в белом полотняном костюме, с элегантным шейным платком, который, небрежно помахивая бамбуковой тросточкой, брел по колено в траве к дому своей прекрасной сеньориты. Почитатели музыкального искусства тоже занялись своим любимым делом – удобно устроившись возле своих окон и дверей (чтобы их было лучше слышно), одни из них растягивали меха плакучих концертино, другие скорбно бренчали на гитарах. Изредка пробежит мимо солдат в широкополой соломенной шляпе, но без мундира и без ботинок, сжимая в одной руке, как копье, свою длинную берданку Изо всех зарослей громко и раздражающе квакали огромные древесные лягушки. Издалека доносился лающий кашель аллигаторов, обитающих в черных заводях, да гортанные крики мародеров-бабуинов то и дело разрывали величественное безмолвие леса.

К десяти часам вечера улицы совершенно опустели. Муниципальные керосиновые фонари, светившие до этого кое-где на углах домов нездоровым желтым светом, были погашены каким-то экономным служащим. Раскинувшись между нависающими горами и подплывающим морем, Коралио спал спокойно и безмятежно, как похищенный младенец на руках у похитившего его гангстера. Где-то там, в этой тропической тьме – возможно, даже уже перевалив через горы и пробираясь через низинные земли, – высокопоставленный искатель приключений и его спутница продвигались к краю земли. Игра «лиса на охоте» должна была скоро вступить в свою завершающую стадию.

Следуя своему тщательно продуманному маршруту, Гудвин миновал длинное низкое здание казармы, где мирно посапывал Коралийский гарнизон вооруженных сил Анчурии. По закону гражданским лицам не разрешалось после девяти часов проходить так близко от этой цитадели военного могущества, но Гудвин всегда забывал о таких мелочах.

– Quién vive?[44] – завопил часовой, ожесточенно пытаясь побороть свой длинный мушкет.

– Amerikano, – проворчал Гудвин, даже не поворачивая головы, и, не останавливаясь, пошел дальше.

Он повернул направо, потом налево и зашагал по улице, выходившей на Плаза Националь[45]. Когда до улицы Гроба Господня оставалось всего несколько шагов, Гудвин вдруг остановился.

Он увидел, как какой-то высокий мужчина, одетый во все черное и с большим саквояжем в руке, спешит по боковой улочке в направлении берега. Присмотревшись внимательнее, Гудвин заметил, что мужчина был не один – за его локоть цеплялась какая-то дамочка, которая то ли увлекала своего спутника вперед, то ли поддерживала его при ходьбе. При этом они продвигались вперед хотя и довольно быстро, но почти бесшумно. Эти двое были не из Коралио.

Гудвин последовал за ними, ускорив шаг, но без всяких хитрых приемчиков, которые столь дороги сердцу сыщика. Американец был слишком высок и слишком красив, чтобы поддаться инстинктам полицейской ищейки. Он был сейчас полномочным представителем народа Анчурии, и, если бы не некоторые политические соображения, то потребовал бы у беглого президента отдать деньги прямо здесь и сейчас. Таков был план либеральной партии – вызволить народные деньги из неволи, вернуть их в государственную казну, а уже потом взять власть без шума и пыли.

Парочка остановилась у дверей гостиницы де лос Экс-транхерос, и мужчина принялся стучать в деревянную дверь с нетерпением человека, не привыкшего ждать. Мадам долго не отзывалась, но наконец свет зажегся, дверь открылась, и гостей впустили в дом.

На улице все стихло, Гудвин закурил еще одну сигару и стал ждать. Через две минуты слабый свет показался между жалюзи в окнах на верхнем этаже гостиницы.

– Они заняли комнаты, – сказал Гудвин сам себе. – Значит, еще не все готово к отплытию.

Как раз в этот момент мимо проходил некий Эстебан Дельгадо, парикмахер, гуляка, оппозиционер, который с удовольствием участвовал в любом заговоре, лишь бы только не скучать. Этот парикмахер был одним из самых знаменитых повес в Коралио – бывало, что даже в одиннадцать вечера он все еще где-то гулял. Он был сторонником либеральной партии и важно приветствовал Гудвина как своего собрата по оружию. Вид у Эстебана был такой, как будто он собирается сообщить что-то очень важное.

– Что вы думать, дон Фрэнк! – громко закричал он, как настоящий заговорщик. – Я сегодня вечером брил la barba – как вы говорить «борода» – самому Presidente этот страна! Подумайте! Он послал, чтобы я приходить. В бедной casita[46] одной старухи он ждать меня – в ооочень маааааленький дом, в темноте. Carramba[47] – el Señor Presidente прятаться! Думаю, он хотел, чтоб его не узнать – но carajo[48] могу я брить человека и не видеть его лицо?! Эта золотая монета он давал мне, и говорил, чтобы я молчать. Думаю, дон Фрэнк, он есть, как вы говорить, «влипнуть».

– А ты когда-нибудь раньше видел президента Мирафлореса? – спросил Гудвин.

– Только раз, – ответил Эстебан. – Он высокий, и у него была борода, очччень черный и большой.

– Кто-то еще был там, когда ты его брил?

– Старая индейская женщина, сеньор, хозяйка этой casita, и одна сеньорита – леди такой большой красоты! – ah, Dios![49]

– Хорошо, Эстебан, – сказал Гудвин. – Очень удачно, что ты подвернулся мне и рассказал об этой истории. Новое правительство, скорее всего, не забудет твою помощь.

Затем он в двух словах обрисовал парикмахеру текущую ситуацию, рассказал о том, что политический кризис достиг кульминации, и велел Эстебану оставаться на улице и следить за гостиницей, чтобы никто не смог незаметно выбраться из нее ни через двери, ни через окна. Сам же Гудвин подошел к двери, через которую только что вошли ночные гости, открыл ее и скрылся внутри.

Мадам уже успела вернуться из своего путешествия на второй этаж, где она помогала постояльцам расположиться с максимально возможным комфортом. Ее свеча стояла на барной стойке. Она как раз собиралась выпить глоток-другой рома в качестве компенсации за то, что ее покой и сон были так грубо нарушены. Без всякого удивления или тревоги она подняла глаза на уже третьего за эту ночь посетителя.

– А! Так это сеньор Гудвин! Не часто оказывает он честь моему бедному дому своим визитом.

– Я буду заходить почаще, – сказал Гудвин со своей фирменной улыбкой. – Я слышал, что у вас лучший коньяк от Белиза до Рио-де-Жанейро. Нужно это проверить. Так что, Мадам, доставайте бутылочку и по un vasito[50] и для меня, и для вас.

– Мой aguardiente[51], – сказала Мадам с гордостью, – самый лучший. Он растет в красивых бутылках в темных местах среди банановых деревьев. Si, Señor. Собирать их можно лишь в полночь, да, ровно в полночь храбрые матросы срывать их с деревьев и приносить мне перед рассветом к задний дверь. Да, сеньор Гудвин, нелегко вырастить хороший aguardiente.

В Коралио основным двигателем торговли была не столько конкуренция, сколько контрабанда. Если дело заканчивалось удачно, о нем рассказывали хоть и иносказательно, но с большой гордостью.

– У вас сегодня есть постояльцы, – сказал Гудвин и положил на прилавок серебряный доллар.

– Почему нет? – ответила Мадам, пересчитывая свою дневную выручку. – Их двое, и они только что прибыли. Один сеньор, не совсем еще старый, и одна сеньорита, достаточно красивая. В свои комнаты они поднялись, не захотели ни поесть, ни попить. Две комнаты – нумеро девять и нумеро десять.

– Я ждал этого джентльмена и эту леди, – сказал Гудвин. – У меня есть к ним важное negocios[52]. Вы позволите мне увидеться с ними?

– Почему нет? – со вздохом сказала Мадам. – Почему не может сеньор Гудвин подняться наверх и поговорить со своими друзьями? Está bueno. Комнатт нумеро девять и комнатт нумеро десять.

Гудвин засунул руку в карман своего пиджака, снял с предохранителя находившийся там американский револьвер и стал подниматься по крутой темной лестнице.

В коридоре на втором этаже желто-оранжевый цвет подвесного светильника слабо освещал криво выведенные на дверях цифры: 9 и 10 – Гудвин выбрал девятый номер. Он повернул дверную ручку, вошел и закрыл за собой дверь.

Если женщина, которую он увидел в этой убого меблированной комнатушке, была Изабеллой Гилберт, то слухи о ее красоте были сильно приуменьшены. Она сидела за столом, подперев подбородок ладошкой. Необыкновенная усталость отражалась в каждой линии ее фигуры, а на ее лице была написана глубокая растерянность. Глаза ее были той особенной формы, какая свойственна очам многих других знаменитых покорительниц мужских сердец. И хотя сейчас их наполовину прикрывали усталые веки, было очевидно, что эти глаза необыкновенно красивы: радужка была серой, а вокруг словно плескался белый сверкающий океан. Такие глаза обычно свидетельствуют о большом благородстве, энергии, жизненной силе и, если только вы сможете это увидеть, о самом высоком и бескорыстном эгоизме. Когда американец вошел, она посмотрела на него вопросительно и с недоумением, но без всякого страха.

Гудвин снял шляпу и с характерной для него непринужденной естественностью присел на краешек стола. В правой руке он небрежно держал зажженную сигару. Он избрал свою обычную манеру поведения, так как был уверен, что с мисс Гилберт не обязательно тратить время на обмен любезностями. Он знал историю ее жизни, знал и о том, как мало значили для нее всякие условности.

– Добрый вечер, – сказал он. – И давайте, мадам, сразу приступим к делу. Я не буду называть имен, но мне известно, кто находится в соседней комнате и что у него в саквояже. Именно поэтому я здесь. Я прибыл, чтобы продиктовать вам условия капитуляции.

Леди не пошевелилась и не промолвила ни слова – она неотрывно смотрела на сигару в руке Гудвина.

– Мы, – продолжал он диктовать условия, слегка покачивая правой ногой и глубокомысленно изучая свою аккуратную туфлю из оленьей кожи, – а я говорю от имени большинства людей, требуем возвращения украденных средств, которые по закону принадлежат нам. Фактически мы почти ничего больше и не требуем. Согласитесь, условия достаточно простые. При этом я, как уполномоченный представитель, обещаю, что, если они будут приняты, всякое наше вмешательство в вашу личную жизнь немедленно прекратится. Отдайте деньги, и мы позволим и вам и вашему спутнику уехать, куда пожелаете. Мы даже поможем вам сесть на любое уходящее из страны судно, по вашему выбору. От себя лично позвольте мне добавить самые горячие поздравления для джентльмена из десятого номера – я просто восхищен его вкусом в отношении женской красоты.

Снова поднеся сигару ко рту, Гудвин взглянул на леди и увидел, что глаза ее напряженно и многозначительно следят за всеми движениями сигары. Несомненно, из всего того, что он только что сказал, она не слышала ни слова. Он понял, в чем дело, щелчком выбросил сигару в окно и с неловким смешком слез со стола.

– Так лучше, – сказала леди. – Теперь я могу вас выслушать. А сейчас второй урок хороших манер – назовите имя человека, который меня оскорбляет.

– Прошу прощения, – сказал Гудвин, опершись одной рукой об стол, – но у меня в распоряжении слишком мало времени, чтобы посвящать значительную его часть изучению этикета. Ну же! Я взываю к вашему здравому смыслу! Вы уже не однажды успели доказать, что отлично умеете разбираться, в чем именно состоит ваша выгода. Вот как раз подходящий случай применить ваши незаурядные способности. Здесь нет никакой тайны. Я – Фрэнк Гудвин, и я пришел за деньгами. Случай распорядился так, что я вошел именно в эту комнату. Если бы я вошел в номер десятый, деньги были бы уже у меня. Вы хотите, чтобы я изложил вам суть дела? Извольте. Джентльмену из десятого номера доверяли, но он не оправдал оказанного ему высокого доверия. Он украл у людей огромную сумму, и мой долг не допустить, чтобы они потеряли свои деньги. Я не говорю, кто этот джентльмен, но если мне придется его увидеть и окажется, что это некое высокое должностное лицо республики, моей обязанностью будет арестовать его. Дом окружен. Я предлагаю вам очень гуманные условия. Нет даже необходимости в том, чтобы я лично встречался с джентльменом из десятого номера. Просто принесите мне саквояж с деньгами, и будем считать инцидент исчерпанным.

Леди поднялась со своего стула и несколько минут стояла в глубокой задумчивости.

– Вы живете здесь, мистер Гудвин? – спросила она затем.

– Да.

– Каковы ваши полномочия? На каком основании вы ворвались сюда?

– Я действую от имени республики. Мне сообщили по телеграфу о прибытии… джентльмена из десятого номера.

– Могу я задать вам два-три вопроса? Хоть вы и не особенно воспитанны, но вы кажетесь мне человеком откровенным. Что представляет собой этот город? Коралио – кажется, они так его называют?

– Ну не такой уж это и город, – сказал Гудвин с улыбкой. – Банановый городишко. Самый обычный банановый городишко. Тростниковые хижины, глинобитные домики, пять-шесть двухэтажных зданий, порядочных гостиниц нет вовсе. Население – метисы, карибы и чернокожие. Никаких достопримечательностей, развлечений тоже никаких нет. Довольно дикие нравы. Но это, конечно, лишь беглая зарисовка.

– А есть ли какие-нибудь причины, например, общественные или деловые, которые могли бы побудить человека поселиться здесь?

– О, да, – ответил Гудвин, широко улыбаясь. – Здесь не нужно пить чай в пять часов, как того требуют светские правила, здесь нет шарманок, здесь нет универсальных магазинов – и здесь не действуют международные соглашения о выдаче преступников.

– Он говорил мне, – продолжала леди, как будто обращаясь сама к себе, и немного нахмурившись, – что здесь, на побережье, большие и красивые города, приятное общество, очень культурные люди – особенно американская колония.

– Здесь есть американская колония, – сказал Гудвин, глядя на нее с некоторым удивлением. – Некоторые из колонистов очень милые люди. А другие бежали из Штатов, спасаясь от суда. Так, навскидку, могу назвать вам двух бывших банкиров, пару-тройку убийц, одного армейского казначея, подозреваемого в растрате, и одну вдову, подозреваемую, кажется, в отравлении мышьяком. Сам я тоже принадлежу к американской колонии, хоть и не успел пока прославиться каким-нибудь особенным преступлением.

– Не теряйте надежду, – сухо сказала леди, – в вашем сегодняшнем поведении я вижу отблески вашей будущей славы. Произошла какая-то ошибка, я только не пойму, где именно. Но его сегодня вам не следует тревожить. Это путешествие утомило его до такой степени, что он уже уснул, думаю, даже не раздеваясь. Вы говорите о каких-то украденных деньгах! Я не понимаю вас. Произошла какая-то ошибка. Я докажу вам. Оставайтесь здесь, сейчас я принесу этот саквояж, о судьбе которого вы так печетесь, и покажу его вам.

Она двинулась к закрытой двери, которая соединяла две комнаты, но остановилась и, наполовину обернувшись, одарила Гудвина очень серьезным и внимательным взглядом, а потом растерянно улыбнулась.

– Вы вломились в мою дверь, – сказала она, – ведете себя как хулиган, предъявляете мне такие гнусные обвинения, и все же… – она запнулась, как будто хотела что-то сказать, но раздумала и несколько скомкано окончила фразу, – и все же… это довольно странно… я уверена, что произошла какая-то ошибка.

Она шагнула к двери, но Гудвин остановил ее, мягко положив руку ей на плечо. Я уже говорил, что на улицах женщины оборачивались, чтобы посмотреть на него. Он был белокурый викинг – высокий, красивый, добродушно-свирепый. Она была гордой брюнеткой, а лицо ее сейчас то краснело, то бледнело, по мере того, как менялось ее настроение. Я не знаю, блондинкой или брюнеткой была Ева, но я уверен в том, что если в райском саду находилась именно такая женщина, то яблоко просто не могло остаться несъеденным. Этой женщине суждено было стать его судьбой, и хотя Гудвин этого пока не знал, но, наверное, именно в этот момент ощутил он первый пинок этой самой судьбы, потому что сейчас, когда он смотрел на нее и говорил, каждое его слово оставляло у него во рту противный горький привкус.

– Если и произошла какая-нибудь ошибка, – произнес он с жаром, – в этой ошибке виноваты вы! Я не могу обвинять этого человека, который бросил свою страну, утратил свою честь и вот-вот потеряет свое последнее жалкое утешение – украденные им деньги. Я обвиняю вас! Ибо – клянусь Небесами! – я могу очень хорошо понять, как он до этого дошел. Я могу его и понять, и пожалеть. Это такие женщины, как вы, усыпают сие убогое побережье обломками бывших мужчин – несчастными отчаявшимися изгоями, это такие, как вы, заставляют их забыть свой долг, это такие, как вы…

Усталым жестом леди попросила его замолчать.

– Нет необходимости продолжать ваши оскорбления, – холодно сказала она. – Я не понимаю, о чем вы говорите, и я не знаю, в чем именно заключается ваша безумная, немыслимая ошибка, но если осмотр содержимого его дорожной сумки избавит меня от вашего присутствия, то давайте не будем больше откладывать.

Она быстро и бесшумно прошла в соседнюю комнату и сразу же вернулась с тяжелым кожаным саквояжем, который и вручила американцу с выражением плохо скрываемой неприязни.

Гудвин быстро поставил саквояж на стол и стал расстегивать ремни. Леди стояла рядом, лицо ее выражало бесконечное презрение и бесконечную усталость.

Гудвин с силой потянул ручки саквояжа в стороны, и тот широко раскрылся. Он вытащил какие-то рубашки, и его глазам открылось основное содержимое сумки – тугие пачки американских долларов. Судя по цифрам, написанным на бумажных лентах, которыми были перемотаны пачки банкнот, всего денег было, пожалуй, около ста тысяч.

Гудвин быстро взглянул на женщину и увидел, что для нее это стало настоящим потрясением – от такой ее реакции сам Гудвин испытал удивление и какую-то странную радость. Правда, он и сам не смог бы сказать, почему он так обрадовался. Ее глаза расширились, она глубоко вздохнула и тяжело наклонилась над столом. По ее реакции можно было безошибочно понять – она ничего не знала о том, что ее спутник ограбил государственное казначейство. – Но почему же, – сердито спросил он себя, – я так сильно радуюсь от мысли о том, что эта неразборчивая в средствах бродячая артистка оказалась вовсе не такой плохой, как о ней говорят?

Неожиданный шум в соседней комнате заставил их обоих вздрогнуть. Дверь распахнулась, и высокий пожилой человек быстро вошел в комнату. На его темном лице можно было без труда заметить следы недавнего бритья.

На всех картинах президента Мирафлореса изображали как обладателя роскошной черной бороды, но рассказ парикмахера Эстебана уже подготовил Гудвина к этой перемене.

Немного споткнувшись, этот человек вышел из темной комнаты, щурясь от света лампы, – он еще не до конца проснулся.

– Что это означает? – требовательно спросил он на превосходном английском языке, глядя на американца пристально и встревоженно. – Это ограбление?

– Очень похоже на то, – ответил Гудвин. – Но, кажется, я все же успел его предотвратить. Я представляю людей, которым принадлежат эти деньги, и я прибыл, чтобы вернуть их законным владельцам. – Он засунул руку в карман своего широкого полотняного пиджака.

Рука человека быстро потянулась за спину.

– Не доставайте, – резко крикнул ему Гудвин, – я буду стрелять через карман.

Его противник колебался, тогда леди вышла вперед и положила руку ему на плечо. Она указала на стол. – Скажи мне правду, только правду, – произнесла она низким голосом. – Чьи это деньги?

Мужчина не ответил. Он глубоко, необыкновенно глубоко вздохнул, наклонился и поцеловал ее в лоб, а потом вышел в другую комнату и закрыл за собой дверь.

Гудвин догадался, что тот собирается сделать, и бросился к двери, но не успел он повернуть дверную ручку, как раздалось звенящее эхо выстрела. Последовал звук падения, кто-то оттолкнул Гудвина в сторону и бросился в комнату павшего грешника.

Гудвин понял, что безутешное горе, несравнимое с печалью от потери любовника и золота, наполнило сейчас сердце этой обольстительницы и заставило ее в этот трагический момент обратиться к единственной всепрощающей земной утешительнице: «О, мама, мама, мама!» – раздались ее отчаянные крики из окровавленной и опозоренной комнаты.

На улице уже подняли тревогу. После того как прозвучал выстрел, парикмахер Эстебан стал звать на помощь, да и сам выстрел разбудил чуть не половину города. На улице послышался топот многочисленных ног, и тишину ночного воздуха разорвали резкие окрики приказов. Гудвину нужно было успеть сделать еще одно важное дело. Обстоятельства сделали его хранителем сокровищ гостеприимно приютившей его страны. Проворно затолкав деньги обратно в саквояж, Гудвин закрыл его, застегнул ремни и, далеко высунувшись из окна, забросил свой трофей в густую крону апельсинового дерева, которое росло в небольшом огороженном дворике внизу.

Жители Коралио обязательно расскажут вам (они очень любят рассказывать приезжим эту историю) о том, как закончилось трагическое бегство президента. Они расскажут вам, что блюстители порядка прибыли очень быстро, почти сразу же после того, как поднялась тревога, – прибежал и Comandante в красных комнатных туфлях и в жилете, как у метрдотеля, но при сабле, и солдаты со своими длиннющими ружьями, в сопровождении еще большего количества офицеров, которые на ходу натягивали мундиры и золотые эполеты, и босые полицейские (из всего этого сборища только от них был хоть какой-то толк), и растревоженные граждане самого разнообразного вида.

Они расскажут, что лицо покойного было очень сильно повреждено в результате выстрела, но и Гудвин и парикмахер Эстебан опознали в нем многогрешного президента. На следующее утро как раз починили телеграфный кабель, в Коралио стали приходить телеграммы, и история побега президента из столицы стала достоянием общественности. В Сан-Матео революционная партия без всякого сопротивления захватила верховную власть, и громкие viva[53] народных масс, столь переменчивых в своих симпатиях, быстро заглушили всякий интерес к незадачливому президенту Мирафлоресу.

Они поведают вам, что новое правительство обыскало все города и все дороги, буквально просеяло сквозь сито весь песок на побережье, чтобы только найти саквояж, в котором находились средства, принадлежащие республике Анчурия, и который, как известно, президент прихватил с собой, – но все напрасно. В Коралио поисками руководил сам сеньор Гудвин, и его люди обшарили весь город так же тщательно, как девушка расчесывает свои волосы, но деньги так и не были найдены.

Мертвого президента похоронили – без всяких почестей, за городом, возле маленького мостика, перекинутого через мангровое болото, и за один реал любой мальчишка покажет вам его могилу. Говорят, что одна старуха, в хижине которой парикмахеру Эстебану довелось брить несчастного президента, установила на могиле деревянную плиту и выжгла на ней раскаленным железом краткую эпитафию.

Вы услышите также, что сеньор Гудвин как неприступная скала оберегал донну Изабеллу Гилберт в течение тех последующих мучительных дней, и что все его сомнения относительно ее прошлого (если они у него были) совершенно развеялись, и что ее пристрастие к приключениям и авантюрам (если оно у нее было) оставило ее, и что они поженились и были счастливы.

Американец выстроил дом на невысоком холме за городом. Этот дом представляет собой феерическую смесь из таких разнородных материалов, как строительный лес ценных пород местных деревьев (если бы продать за границу одну лишь эту древесину, уже только на этом можно было бы составить неплохое состояние!), из кирпича, из пальм, из стекла, бамбука и самана[54]. Вокруг дома был настоящий природный рай, и внутри дома тоже было что-то очень похожее на рай. Когда местные жители говорят о внутреннем убранстве дома, они оживленно жестикулируют и в восхищении вздымают руки. Там и паркетные полы, начищенные до такого блеска, что в них можно смотреться, как в зеркало, и индейские шелковые ковры ручной работы, и лепные украшения на потолке, и картины на стенах, и рояль, и стены оклеены обоями – только представьте себе! – восхищенно восклицают они.

Но никто не скажет вам в Коралио (вы в этом убедитесь), что случилось с теми деньгами, которые Фрэнк Гудвин закинул на апельсиновое дерево. Однако об этом позже, а сейчас тропические пальмы шелестят от легкого бриза и зовут нас к радости и веселью.

Глава V

Еще один беглец от стрел Амура[55]

Соединенные Штаты Америки, покопавшись на своем складе консульского материала, выбрали мистера Джона де Граффенрида Этвуда из городка Дейлзбург, штат Алабама в качестве преемника для подавшего в отставку Вилларда Гедди.

Не имея цели каким-либо образом опорочить мистера Этвуда, следует, однако, заметить, что в данном случае не столько должность искала человека, сколько человек искал эту должность. Как и в случае с Гедди, который добровольно отправился в изгнание, не что иное, как ослепительно неискренняя улыбка прекрасной дамы заставила Джонни Этвуда прибегнуть к самому отчаянному средству и поступить на службу к презренному федеральному правительству – только бы уехать далеко-далеко, чтобы никогда больше не видеть лживое, притворное, прекрасное лицо той, которая разбила его молодую жизнь. Консульская служба в Коралио, кажется, давала убежище вполне удаленное и достаточно романтическое, чтобы добавить немного драматизма в безмятежную деревенскую жизнь Дейлзбурга.

Случилось так, что именно в тот период, когда Джонни играл роль печального влюбленного, он внес свою лепту в длинный список необыкновенных и трагических событий, которыми так богата история Испанского материка, обогатив его выдающейся аферой на рынке обуви, а также беспрецедентным подвигом, в результате которого растение, считавшееся на его родине самым презренным и бесполезным сорняком, вознеслось в одночасье из полнейшей безвестности к вершинам славы и стало ценнейшим продуктом международной торговли.

Как это часто бывает, проблемы начались с романа, вместо того, чтобы им закончиться. Жил в Дейлзбурге человек по имени Элайджа Хемстеттер, который держал там универсальный магазин. Вся его семья состояла из единственной дочери, которую звали Розин, и это прекрасное имя в значительной мере компенсировало неблагозвучность фамилии Хемстеттер. Эта молодая особа была наделена такими многочисленными достоинствами, что все молодые люди в округе чувствовали в груди необыкновенное любовное томление. Среди тех, кто томился больше всех, был и Джонни, сын судьи Этвуда, семья которого занимала большой дом в колониальном стиле на окраине Дейлзбурга.

Казалось бы, ненаглядная Розин должна была с радостью ответить взаимностью одному из Этвудов – ведь эта фамилия пользовалась большим уважением во всем штате, как задолго до Гражданской войны, так и после ее окончания. По идее, ей следовало сразу же ответить «да» на предложение стать хозяйкой этого величественного, хотя и несколько пустынного колониального дома. Но на деле вышло не так. На горизонте появилась туча, огромная грозовая туча в лице проживавшего неподалеку жизнерадостного и предприимчивого молодого фермера, который осмелился записаться в соперники к высокородному Этвуду.

В один прекрасный вечер, во время встречи с Розин, Джонни вынес на повестку дня вопрос, который считается необыкновенно важным у молодых особей вида Homo sapiens[56]. Все необходимые атрибуты как раз имелись в наличии – была и луна, и олеандры, и магнолии, и песня пересмешника. Достоверно неизвестно, встала ли в этот момент между ними тень Пинкни Досона, уже упоминавшегося выше преуспевающего молодого фермера, или случилось что другое, но ответ Розин был отрицательным. Мистер Джон де Граффенрид Этвуд поклонился так низко, что его шляпа даже коснулась газона, и отбыл прочь. Голову он держал высоко, но его фамильная гордость и сердечные чувства были задеты очень сильно. Какие-то Хемстеттеры отказали Этвудам! Просто возмутительно!

Среди прочих бедствий, приключившихся в тот год, было и то, что президентом стал представитель Демократической партии. А судья Этвуд был заслуженным ветераном борьбы за демократию. Джонни уговорил отца нажать кое-какие пружины, чтобы ему нашли место где-нибудь за границей. Он уедет далеко-далеко. Может быть, через много лет Розин поймет, какой искренней и беззаветной была его любовь, и даже обронит слезу – возможно, в тот кофе, который она будет варить на завтрак для Пинкни Досона.

Политические колеса со скрипом провернулись, и Джонни был назначен консулом в Коралио. Перед самым отъездом он заглянул к Хемстеттерам, чтобы попрощаться. Глаза Розин выглядели в этот день не так, как обычно, они были какие-то красноватые, как будто она плакала, и будь они в этом момент наедине, возможно, Соединенным Штатам пришлось бы искать себе нового консула. Но Пинк Досон был, конечно же, здесь, без умолку рассказывая о своем саде в четыреста акров, и о пастбище в двести акров, и о трех квадратных милях люцерны. Так что, прощаясь, Джонни пожал ручку Розин так спокойно, как если бы он уезжал на пару дней в Монтгомери[57]. Когда это было необходимо, Этвуды умели вести себя с истинно королевским достоинством.

– Если вам, Джонни, попадется там что-нибудь этакое в плане возможности выгодно вложить деньги, – сказал Пинк Досон, – только дайте мне знать. Идет? Думаю, я всегда смогу найти пару свободных тысяч, чтобы вложить их в выгодное дело.

– Непременно, Пинк, – сказал Джонни, мило улыбаясь. – Если мне попадется что-нибудь в этом роде, я с удовольствием возьму вас в долю.

Вскоре после этого Джонни отправился в Мобил, где и сел на фруктовый пароход, направляющийся к берегам Анчурии.

Когда новый консул прибыл в Коралио, необычность окружающей действительности в значительной степени отвлекла его от грустных мыслей. Ему было всего двадцать два года, а в юности никто не носит свою печаль, повязав ее наподобие шарфа, как это свойственно старшему поколению. Какое-то время печаль занимает собой все сознание юноши, но затем новые сильные и острые ощущения отодвигают ее на второй план.

Между Билли Кио и Джонни сразу же установились приятельские отношения. Кио устроил новому консулу экскурсию по городу. Он представил Джонни горстке американцев, а также щепотке французов и немцев, составлявших здесь «иностранный» контингент. Позже, разумеется, в более формальной обстановке, Джонни был представлен туземным чиновникам, которым и передал через переводчика свои верительные грамоты.

Искушенному в житейских делах Кио многое нравилось в этом молодом южанине. Характер у него был простой, иногда он вел себя почти как мальчишка, но при этом обладал таким холодным безразличием к делам, которое обычно свойственно людям гораздо старше и опытнее его. Его не занимали ни звания, ни титулы. Ум его не отягощало знание географии, делопроизводства или иностранных языков. Он был наследник всех времен, он был Этвуд из Дейлзбурга, и мысли его можно было читать как открытую книгу.

Гедди зашел в консульство, чтобы объяснить своему преемнику его обязанности. Вместе с Кио они попытались заинтересовать нового консула описанием той работы, выполнения которой ожидало от него правительство.

– Отлично, – сказал Джонни из гамака, который он избрал в качестве своего рабочего места. – Если вдруг появится какое-то дело, которое нужно будет сделать, я позволю вам заняться им, друзья мои. Вы же ведь не думаете, что член Демократической партии станет работать во время первого срока пребывания в должности?

– Взгляните на эти таблицы, – предложил Гедди, – в них указаны различные предметы экспорта, о которых вам необходимо будет отчитываться. Вот здесь указаны различные виды фруктов, а вот здесь – ценные породы дерева, кофе, каучук…

– Этот последний пункт звучит подходяще, – перебил его мистер Этвуд. – Звучит так, как будто его можно растянуть. Я хочу купить новый флаг, обезьянку, гитару и бочку ананасов. Можно растянуть каучуковый отчет так, чтобы хватило на все это?

– Ну, это же просто статистика, – сказал Гедди с улыбкой, – а то, что вы имеете в виду, называется отчет о служебных расходах. Да, его, кажется, можно немного растянуть. Обычно в госдепартаменте не слишком тщательно проверяют, что написано в пункте «канцелярские принадлежности».

– Мы просто зря теряем время, – сказал Кио. – Этот человек рожден для государственной службы. Он проникает в самую суть вопроса, стоит ему бросить на него лишь один свой соколиный взгляд. Мудрость выдающегося государственного деятеля сквозит в каждом его слове.

– Когда я согласился на эту должность, у меня и в мыслях не было работать, – лениво объяснил Джонни. – Просто я хотел уехать в такое место, где не говорят о сельском хозяйстве. Здесь ведь нет ферм? Или все-таки есть?

– Во всяком случае, здесь их нет в том виде, в каком вы их знаете, – ответил бывший консул. – Искусство земледелия неведомо здешним жителям. Ни плуг, ни жатка никогда не вторгались в пределы Анчурии.

– Эта страна как раз для меня, – пробормотал новый консул и моментально уснул.

Жизнерадостный фотограф продолжал поддерживать дружеские отношения с Джонни, несмотря на то, что некоторые в открытую говорили, что он делает это из корыстных побуждений – чтобы сохранить право на свое излюбленное место на выходившей к морю веранде консульства. Неизвестно, были ли его намерения корыстными или он действовал исключительно из дружеских побуждений, но так или иначе, Кио получил эту вожделенную привилегию. Почти каждый вечер можно было видеть, как они сидели там, расположившись в приятной близости от коньяка и сигар и закинув ноги на перила, а легкий морской бриз овевал их лица.

Однажды они, как обычно, сидели вдвоем на веранде. Беседа их сама собой затихла, не в силах противиться необыкновенному очарованию вечера.

В небе стояла огромная, полная луна, и море переливалось перламутром в ее лучах. Не было слышно почти ни звука, лишь ветерок слегка колыхал верхушки пальм. Город тоже затих, задыхаясь от жары и в ожидании ночной прохлады. На рейде стоял фруктовый пароход «Бродяга» компании «Везувий», его погрузка уже завершилось, и в шесть утра он должен был сняться с якоря. На берегу не было ни души. Лунный свет был так ярок, что друзья могли видеть, как блестела на пляже галька, которую перекатывал ласковый морской прибой.

Затем они увидели корабль: с юга медленно подходил к ним небольшой шлюп[58], шедший бейдевинд[59], то приближаясь, то удаляясь от берега, при этом наполненные ветром паруса делали его похожим на белоснежную морскую птицу. Шлюп шел галсами[60] против ветра, лавируя то влево, то вправо, и медленно продвигался вперед длинными зигзагами, похожими на грациозные шаги конькобежца.

Вот в результате очередного маневра его команды он приблизился к берегу почти напротив консульства, и в этот самый момент с него донеслись звуки музыки, настолько чистые и удивительные, как если бы эльфы играли на своих серебряных трубах. Да, это могли быть только сказочные трубы, настолько сладки были издаваемые ими звуки, сплетавшиеся в знакомую мелодию «Нет ничего милей родного дома»[61].

Сцена была просто создана для этой страны лотоса. Власть моря и тропиков, тайна, что заставляет пускаться в плавание к неведомым землям, и сила музыки, скользящей по волнам в лучах лунного света, придавали этой сцене такое очарование, которое заставляет забывать обо всех несчастьях и невзгодах. Джонни Этвуд расчувствовался, и мысли его обратились к Дейлзбургу, однако очень скоро его задумчивость была нарушена – как только пытливый ум Кио пришел к некоторому заключению относительно происхождения этой странствующей мелодии, тот бросился к перилам, и его крик расколол тишину Коралио подобно выстрелу из пушки:

– Мел-лин-джер! Эй, на судне!

Шлюп уже заложил правый галс и удалялся от берега, но можно было отчетливо расслышать, как с него прокричали в ответ:

– Про-щай Билли! Еду домой! По-ка!

Шлюп направлялся к «Бродяге». Вероятно, на борту его находился какой-то пассажир с разрешением на отплытие, полученным в каком-то другом порту, спешивший успеть на регулярный фруктовый пароход, который должен был скоро отправиться в обратный рейс. Подобно легкомысленному голубю, который не любит летать по прямой, это небольшое суденышко продолжало свое необычное зигзагообразное движение, а затем потерялось из виду, поскольку его белый парус стал совершенно неразличим на фоне громадного корпуса парохода.

– Это мой старый знакомый, Г. П. Меллинджер, – объяснил Кио, снова садясь в свое кресло. – Возвращается в Нью-Йорк. Он был личным секретарем недавно скончавшегося быстроногого президента этой бакалейно-овощной лавочки, которую они здесь почему-то называют страной. Теперь его служба закончилась, и, думаю, Меллинджер очень этому рад.

– Но почему он исчезает под музыку, как волшебная королева Зо-Зо? – спросил Джонни. – Просто чтобы показать им всем, что он не слишком расстроен?

– Этот шум, который вы слышали, его издавал граммофон, – стал объяснять Кио. – Это я продал ему эту штуку. У Меллинджера было здесь такое необычное предприятие, что другого такого не найдешь, пожалуй, на всем белом свете. Эта дуделка однажды спасла его, и с тех пор он все время таскает ее с собой.

– Расскажите мне эту историю, – потребовал Джонни, выказывая явную заинтересованность.

– Из меня неважный распространитель рассказов, – сказал Кио. – Я могу использовать английский язык для коммуникативных целей, но когда я пытаюсь рассказать какую-нибудь историю, слова вылетают из меня, как им самим вздумается, и, когда они ударятся о воздух, смысл может получиться, а может и нет.

– Я хочу послушать историю об этом предприятии, – настаивал Джонни, – вы не имеете права отказываться. Я рассказал вам абсолютно все обо всех мужчинах, женщинах и заборах в Дейлзбурге.

– Ну так вы ее услышите, – сказал Кио. – Я тут говорил, что рассказчик из меня – так себе. Но вы не верьте. Рассказывать истории – это настоящее искусство, и я обучился этому искусству, как и многим другим искусствам, наукам, и хорошим манерам.

Глава VI

Граммофон и честное предприятие

– Так что это было за предприятие? – спросил Джонни с тем особенным нетерпением, которое проявляют вполне, казалось бы, взрослые слушатели, когда им рассказывают сказки.

– Предоставить вам сейчас эту информацию, значило бы нарушить все основополагающие законы искусства и науки, – спокойно сказал Кио. – Мастерство рассказчика заключается в умении скрывать от своей аудитории все то, что она хочет узнать, до того времени, пока он не выскажет свои сокровенные мысли по широкому кругу вопросов, не относящихся к сути дела. Хороший рассказ, он как горькая пилюля со сладкой оболочкой внутри. С вашего позволения, я начну свой рассказ с описания удивительной судьбы одного индейца из племени чероки, а закончу высокоморальной мелодией на граммофоне.

Мы с Генри Хорсколларом привезли в эту страну первый граммофон. Генри был полуиндеец чероки, обучившийся на востоке тонкостям американского футбола, а на западе – премудростям перевозки контрабандного виски, и был он такой же джентльмен, как вы или я. У него был простой и шумный нрав, росту он был около шести футов, а двигался почти беззвучно – как будто катил на резиновых шинах. Да, низенький он был человечек, ростом то ли пять футов пять дюймов, то ли пять футов одиннадцать[62]. Ну, вы бы его назвали человеком среднего роста, таким же, как и все остальные. В своей жизни Генри довелось один раз бросить колледж и три раза – прощальный взгляд на тюрьму Маскоги. Это учебное заведение ему приходилось посещать из-за того, что он увлекался ввозом и продажей виски на индейских территориях. Генри Хорсколлар никогда бы не позволил, чтобы какая-нибудь табачная лавочка подкралась к нему со спины[63]. Не из таких он был индейцев.

Мы встретились с Генри в городке Тексаркана, где и разработали этот план насчет граммофона. У Генри было триста шестьдесят долларов, которые он выручил от продажи своего земельного участка, выделенного ему правительством в резервации. Я же приехал в Тексаркану из города Литл-Рок, а переезд мой был вызван моральным потрясением, которое я испытал, став свидетелем одной жуткой уличной сцены. Какой-то человек, стоя на ящике, распродавал золотые часы: задняя крышка откручивающаяся, ручной завод, идут точнее швейцарских, элегантная вещь! В магазине такие часы стоили двадцать долларов. А здесь покупатели просто дрались за возможность купить их по три доллара за штуку Человек, который продавал их, нашел где-то целый чемодан таких часов – вот повезло! – и теперь они расходились у него, как горячие пирожки. Крышки отвинчивались очень туго, но покупатель прикладывал ухо к корпусу и слышал, как часы мило и успокаивающе тикали. Из этих часов три штуки были настоящие, а остальные умели только тикать. Что? Ну да. В пустом корпусе сидел такой себе черный жучок с рожками, из тех, что имеют обыкновение виться вокруг электрической лампы. И эти козявки так прилежно отбивали своими лапками минуты и секунды, что можно было заслушаться. Так вот, этот человек, о котором я рассказываю, получил чистой прибыли двести восемьдесят восемь долларов. А потом он уехал, потому что знал – когда жителям Литл-Рока придет время заводить свои часы, им понадобится энтомолог, а он не был специалистом по насекомым.

Итак, как я уже сказал, у Генри было триста шестьдесят долларов, а у меня было двести восемьдесят восемь долларов. Идея познакомить народы Южной Америки с таким достижением цивилизации, как граммофон, принадлежала Генри, но я охотно согласился, поскольку с детства питал слабость ко всяческим машинам.

– Латинские расы, – говорит Генри, свободно изъясняясь при помощи тех слов, которым он обучился в колледже, – особенно хорошо подходят для того, чтобы пасть жертвой граммофона. Они всегда тянутся к музыке, краскам и веселью. Они отдают свои ракушки, которые служат им в тех краях на манер денег, чтобы послушать шарманщика или чтобы посмотреть в цирке на цыпленка с четырьмя лапками, в то время как за маниоку и плоды хлебного дерева не плачено бакалейщику уже несколько месяцев и тот угрожает закрыть кредит.

– В таком случае, – говорю я, – займемся экспортом консервированной музыки латинцам, однако же мне вспоминается одно высказывание мистера Юлия Цезаря, где он говорит о них так: «Dura lex, sed lex»[64], что в переводе означает: «Так ли они глупы, чтобы отдать нам свои монеты, вот в чем вопрос».

Вообще-то я не люблю хвастаться своим образованием и культурным уровнем, но не мог же я допустить, чтобы в искусстве риторики меня превзошел какой-то индеец, представитель расы, которая не дала нам вообще ничего, кроме той земли, на которой расположены Соединенные Штаты.

Мы купили в Тексаркане прекрасный граммофон – одну из самых лучших моделей! – и полчемодана пластинок. Мы собрали свои вещи, сели на поезд техасско-тихоокеанской железной дороги и отправились в Новый Орлеан. В этом знаменитом центре сахарного производства и негритянского песенного творчества мы сели на пароход, который шел в Южную Америку.

Мы сошли на берег в городке Солитас – это в сорока милях отсюда вдоль побережья. Такое себе довольно живописное место, просто глаз радуется. Домики были беленькие и чистенькие, и, глядя на то, как они растыканы повсюду среди живописных пейзажей, я вспомнил блюдо под названием «яйца, сваренные вкрутую, подаваемые с листьями салата». За городом находился квартал небоскребоподобных гор, и они стояли там так тихо, будто незаметно подкрались и подсматривают – ну что там в городе? А в городе было вот что: море на пляже шуршало прибоем, и иногда шумно плюхался на песок созревший кокосовый орех, а больше ничего, совершенно ничего не происходило. Да, полагаю, можно сказать, что в городке было не особенно шумно. Наверно, когда архангел Гавриил протрубит в свою трубу и наш трамвайчик отправится (Внимание! Следующая остановка – Площадь Страшного суда!) – вы только представьте себе эту картину! – Филадельфия раскачивается, держась за висячую ручку, городок Пайн-Гали из штата Арканзас висит на задней подножке – только тогда этот Солитас, может быть, проснется и спросит, что, мол, за шум.

Капитан сошел на берег вместе с нами и провел для нас церемонию, которую он ласково называл «предание земле». Он представил нас с Генри консулу Соединенных Штатов и какому-то серенькому типчику – начальнику какого-то Департамента меркантильности и вожделения лицензионных диспозиций – так, по крайней мере, было написано у него на вывеске.

– Я опять причалю сюда через неделю, считая с сегодняшнего дня, – говорит капитан.

– К этому времени, – отвечаем мы ему, – мы уже будем снимать сливки в центральных районах страны при помощи нашей оцинкованной примадонны и вполне похожих на настоящие копии оркестра Джона Сузы[65] – будем добывать их марши из нашего оловянного рудника.

– Нет, ничего подобного, – говорит капитан. – Вы будете загипнотизированы. Вы в цирке бывали? «Для участия в следующем номере нам потребуется доброволец из зала! Не угодно ли какому-нибудь джентльмену выйти на манеж?» Угодно? Ну, так стоит такому джентльмену выйти и взглянуть в глаза этой стране, как он погрузится в гипноз и ему будет казаться, что он всего лишь муха, безнадежно завязшая в тех самых сливках, о которых вы только что изволили говорить. Вы будете стоять по колено в волнах прибоя и ждать меня, а ваша машинка для изготовления гамбургеров из музыки, бывшей до сих пор вполне уважаемым искусством, будет играть «Прекрасней дома места в мире нет».

Генри отслюнявил от своей пачки двадцатку и получил от этого Департамента меркантильных диспозиций бумагу с красной сургучной печатью и каким-то текстом на местном наречии, а сдачи не получил.

Затем мы как следует угостили консула красным вином и попросили его предсказать судьбу нашего предприятия. Консул был такой себе моложавый мужчина в возрасте, пожалуй, чуть за пятьдесят, постоянный в своих привязанностях: бренди он любил французское, а виски – ирландское. А еще он был доверху заполнен разочарованием и какой-то неудовлетворенностью. Да, он был этакий приплюснутый человечек – выпивке негде было в нем разгуляться, и, вероятно поэтому, он был предрасположен к полноте и брюзжанию. Он был, пожалуй, похож на немца, очень грустного, но по-своему дружелюбного.

– Чудесное изобретение, – говорит нам консул, – под названием граммофон, никогда ранее не вторгалось на эти берега. Местные жители никогда его не слышали. Они ему не поверят – это простодушные дети природы, культурный прогресс еще не коснулся их, так что они вряд ли согласятся принимать за увертюру звуки, издаваемые консервным ножом, а веселые мелодии регтайма могут распалить их до такой степени, что начнется кровопролитие и революция. Но вы, конечно, можете попробовать. В самом лучшем для вас случае, когда вы начнете играть, население просто не проснется. В худшем случае может быть два варианта. Либо они погрузятся в сосредоточенное внимание, как полковник из Атланты[66] при звуках марша «Поход по Джорджии»[67], либо их охватит нервное возбуждение, и тогда они изменят тональность вашей музыки топором, а вас самих отправят за решетку. В последнем случае, – объясняет консул, – я исполню свой долг и телеграфом сообщу об инциденте в госдепартамент, а потом, когда вас поведут на расстрел, оберну вас звездно-полосатым флагом и буду грозить им неотвратимым возмездием со стороны величайшей золотоэкспортной и финансоворезервной державы в мире. Посмотрите на мой флаг – он уже весь в дырках от пуль! Все из-за таких, как вы! Уже дважды я телеграфировал нашему правительству, чтобы они прислали сюда пару канонерских лодок для защиты американских граждан. В первый раз госдепартамент прислал мне дырокол. В другой раз здесь собирались казнить человека по фамилии Патиссон. Так они отослали мое прошение в Министерство сельского хозяйства! А сейчас, – говорит консул, – давайте побеспокоим сеньора бармена на предмет еще одной бутылочки красного вина.

Вот такой монолог прочитал нам с Генри Хорсколларом консул Соединенных Штатов в Солитасе.

Тем не менее, в тот же день мы пошли и сняли комнату на центральной улице Калье-де-лос-Анхелос, протянувшейся вдоль берега, и отнесли туда наши чемоданы. Такая себе просторная комната, темная и веселая, но маленькая. Сама улица была довольно живописная: маленькие домики чередовались здесь с оранжерейными растениями, а селяне и селянки, составлявшие население этого города, ходили взад-вперед по зеленой травке, которая служила здесь вместо мостовой. Ну точно как опереточный хор перед выходом на сцену Гарун аль-Рашида.

Мы как раз протирали нашу музыкальную машину от дорожной пыли и совершали другие приготовления, чтобы уже завтра начать наше коммерческое предприятие, когда импозантный белый мужчина в белом же костюме остановился у нашей двери и заглянул в комнату. Мы пригласили его зайти, он вошел и окинул нас оценивающим взглядом. Он жевал длинную сигару и задумчиво щурился, осматривая нас не менее тщательно, чем молодая девушка осматривает свои платья, выбирая, в чем же ей пойти в гости.

– Нью-Йорк? – произносит он наконец, обращаясь ко мне.

– По происхождению и время от времени, – отвечаю я. – Неужели еще заметно?

– Узнать нетрудно, – говорит он, – если знаешь как. На вас отлично сидит жилет. Кроме как в Нью-Йорке, нигде больше не умеют правильно выкроить жилет. Пиджак – возможно, но не жилет.

Затем белый человек переводит взгляд на Генри Хорсколлара и колеблется.

– Индейца, – представился Генри, – ручная индейца. Человек тоже представился:

– Меллинджер, Гомер П. Меллинджер. Ребята, я вас конфискую. Нет у вас ни няньки, ни наставника, и вы заблудитесь здесь, как Белоснежка в темном лесу. Я считаю своим долгом показать вам, что здесь к чему. Я выбью подпорки и надлежащим образом спущу ваше судно на прозрачные воды этой грязной тропической лужи. Вы должны пройти ритуал посвящения, так что пойдемте со мной, и я разобью бутылочку доброго вина о бушприт вашего корабля, как того велит морской обычай.

Ну и два дня после этого мы были гостями Гомера П. Меллинджера. С мнением этого человека в Анчурии считались. Он был важной птицей. Он был Гарун аль-Рашид. Если мы с Генри были Белоснежкой, заблудившейся в лесу, то он был, без сомнения, всеми семью гномами. Он, я и Генри Хорсколлар стали друзья не разлей вода, мы таскали наш граммофон по городу, посещали самые разные места, пьянствовали и весело проводили время. Стоило нам увидеть где-нибудь открытую дверь, мы тут же входили и заводили нашу машинку, а Меллинджер приглашал всех послушать изысканную музыку и познакомиться с его старинными друзьями, сеньйорос американос. Опереточный хор преисполнился уважения и ходил за нами из дома в дом. Каждый раз, когда играла новая мелодия, мы должны были попробовать новый напиток. Эти аборигены изобрели одну приятнейшую штуку в плане выпивки. Хоть раз попробуешь – и никогда не забудешь: она навсегда приклеится к твоей памяти, как жевательная резинка. Они отрубают верх у еще зеленого кокосового ореха и прямо внутрь, в его сок, наливают французское бренди и другие лекарственные препараты. Так что и кокосы мы такие пробовали, и много чего еще.

Наши с Генри деньги были объявлены вне закона. За все платил Гомер П. Меллинджер. Этот человек умел находить скрученные в трубочку купюры в таких местах на своей личности, откуда и самый знаменитый фокусник не смог бы извлечь ни кролика, ни яичницу Он мог бы основать несколько университетов и собрать коллекцию редчайших орхидей, и у него бы еще осталось достаточно денег, чтобы скупить голоса всех цветных избирателей своей страны. Мы с Генри все гадали, чем же он промышляет. И вот однажды вечером он нам рассказал.

– Ребята, – говорит он, – я водил вас за нос. Вы думаете, что я такая себе попрыгунья-стрекоза, но на самом деле в этой стране я работаю больше всех. Десять лет назад я высадился на эти берега, а два года назад поймал удачу за хвост. Да, я могу принимать любые решения относительно судьбы этого содружества имбирных пирогов, когда мне заблагорассудится. Я доверяюсь вам, поскольку вы мои соотечественники и гости, хоть вы и оскорбили гостеприимно принявшие меня берега наихудшим шумоиздающим устройством, из всех когда-либо использовавшихся для извлечения музыки.

Моя должность – личный секретарь президента этой республики, а мои служебные обязанности заключаются в том, чтобы управлять ею. Вы не увидите моего имени в афишах, но подобно тому, как горчица приправляет салат, я приправляю всем в этой стране. Ни один законопроект не будет представлен на рассмотрение конгресса, ни один инвестор не получит концессию и ни одна новая пошлина не появится на таможне без участия повара по имени Г. П. Меллинджер – он готовит и сервирует все эти блюда. В приемной президента я наполняю его чернильницу и обыскиваю заезжих официальных лиц, чтобы им не вздумалось пронести кинжал или взрывчатку, но в задней комнате я определяю политический курс. Ни за что на свете вы не догадаетесь, как я получил такое влияние. Это единственное в мире предприятие такого рода. Я просвещу вас. Помните популярный лозунг, который часто печатали на тетрадных обложках: «Честность – лучшая политика»? Так вот это оно и есть. Я честно работаю за свою взятку. Я – единственный честный человек в этой республике. Это знают все: правительство, народ, продажные чиновники и иностранные инвесторы. Я заставляю правительство выполнять то, что оно пообещало. Если человеку обещана должность – он ее получит. Если иностранные капиталисты покупают концессию – они получат обещанные товары. У меня здесь монополия на заключение честных сделок. Конкуренции нет никакой. Если бы полковник Диоген зажег свой фонарь в этих местах, ему бы дали мой адрес в течение двух минут. Денег это приносит не особенно много, но дело надежное, и, по крайней мере, я могу спокойно спать по ночам.

Вот такую речь произнес Гомер П. Меллинджер, обращаясь к нам с Генри Хорсколларом. А чуть позже он исторг из себя следующую реплику:

– Ребята, я сегодня устраиваю званый вечер для шайки знатных граждан и хочу, чтобы вы мне помогли. Вы принесете свою музыкальную молотилку и придадите этому делу внешнюю схожесть с задекларированной целью. Нужно провернуть одно важное дело, но так, чтобы никто не догадался. С вами, друзья, я могу говорить откровенно. Долгие годы я испытывал мучения оттого, что мне не с кем поделиться и не перед кем похвастаться. Иногда на меня накатывает тоска по родине, и в такие моменты я, кажется, готов поменять все привилегии и барыши, которые дает мне моя теперешняя должность, на то, чтобы всего лишь на один час оказаться в Нью-Йорке, выпить кружечку пива и закусить бутербродом с икрой где-нибудь на Тридцать четвертой улице, просто постоять и посмотреть, как мимо едут трамваи, вдохнуть аромат жарящегося арахиса, доносящийся из овощного магазинчика старого Джузеппе.

– Да, – говорю я, – отличная икра есть, например, в закусочной у Билли Ренфрю на углу Тридцать четвертой улицы и…

– Господь свидетель, – перебил меня Меллинджер, – если бы вы мне раньше сказали, что знакомы с Билли Ренфрю, я изобрел бы еще тонны способов сделать вас счастливыми. Билли был моим лучшим другом в Нью-Йорке. Вот человек, которому не известно само слово «обмануть». Я здесь честно работаю за свою взятку, а он терпит убытки из-за своей честности. Caramba![68] Иногда меня просто тошнит от этой страны. Все здесь прогнило. Начиная с главы государства и заканчивая последним сборщиком кофе, все они плетут интриги друг против друга и снимают шкуры со своих товарищей. Стоит какому-нибудь погонщику мулов снять шляпу перед чиновником, этот чиновник сразу делает вывод, что он народный кумир, и начинает подбивать клинья, чтобы устроить революцию и свергнуть законного президента. Это одна из моих маленьких обязанностей – личный секретарь должен вынюхивать такие революции и давить их в зародыше, пока они не вырвались наружу и не поцарапали краску на правительственной собственности. Именно поэтому я сейчас нахожусь здесь, в этом заплесневелом прибрежном городишке. Губернатор этого округа и его банда замышляют восстание. Мне известны все их имена, и все они приглашены сегодня вечером послушать граммофон – с наилучшими пожеланиями, Г. П. М. Вот так я соберу их всех в одном месте, ну и далее в моей программе припасены для них кое-какие номера.

Мы сидели все втроем за столом в баре под названием «Очищение Святых». Меллинджер разливал по бокалам вино и выглядел несколько обеспокоенно, а я размышлял о сложившейся ситуации.

– Эти негодяи очень опасны, – говорит Меллинджер с раздражением. – Их финансирует иностранный каучуковый синдикат, и они буквально по горло набиты деньгами для взяток. Меня просто тошнит, – продолжает Меллинджер, – от этой несмешной оперетты. Я хочу услышать запах Ист-Ривер[69] и я хочу снова носить подтяжки! Иногда мне хочется бросить свою работу, но я – проклятье! – настолько глуп, что как бы горжусь ею. Они здесь говорят: «Меллинджер – вот это человек! Рог Dios![70] Его не купишь и за миллион». Хотел бы я забрать с собой эту характеристику и когда-нибудь показать ее Билли Ренфрю. Это придает мне силы всякий раз, когда я вижу жирный кусок, который может стать моим, стоит мне лишь моргнуть глазом и – потерять мое предприятие. Да! Со мной шутки плохи. Они это знают. Свои деньги я честно зарабатываю и – трачу. Когда-нибудь я все же сколочу состояние, тогда я вернусь в Нью-Йорк и буду есть икру вместе с Билли. Сегодня вечером я покажу вам, как нужно обращаться со сборищем коррупционеров. Я покажу им, что такое Меллинджер, личный секретарь президента, если с него снять подарочную упаковку.

У Меллинджера, кажется, затряслись руки – его стакан звонко разбивается о горлышко бутылки.

«Ну, честный человек, – думаю я, – сдается мне, кто-то приготовил для тебя вкусную приманку и ты уже видел ее краешком глаза».

Этим же вечером, как и было условлено, мы с Генри доставили граммофон в некую комнату в невзрачном глинобитном домике в каком-то грязном переулке, где трава была высотой по колено. Это была длинная комната, освещаемая керосиновыми лампами, от которых было больше дыма, чем света. В ее дальнем конце стоял стол и множество стульев. Мы установили граммофон на столе. Меллинджер был уже там, он все ходил взад-вперед, взволнованный и погруженный в собственные мысли. Он то жевал сигару, то выплевывал ее, то брал следующую, то грыз ноготь на большом пальце левой руки.

Вскоре начали прибывать и гости, приглашенные на наш музыкальный вечер, – они приходили парами, тройками и пиковыми флешами[71]. Цвет кожи у приходивших гостей был самых разнообразных оттенков – от очень светло-коричневого до черного, и как бы даже блестящего. Все они были необычайно вежливы – просто таяли, как воск, их прямо коробило от счастья, когда они желали сеньору Меллинджеру доброго вечера. Я понимал их испанскую речь – два года я проработал на серебряном руднике в Мексике и довольно хорошо освоил этот язык, – но виду не показывал.

Человек, наверное, пятьдесят уже прибыло и расселось по стульям, когда внутрь проскользнул и сам пчелиный король – губернатор округа. Меллинджер встретил его у двери и проводил на трибуны. Когда я увидел этого латинца, я понял, что у сеньора Меллинджера все танцы на сегодняшний вечер уже расписаны. Это был большой, мясистый мужчина, черный и блестящий, как резиновая калоша, а глаза у него были внимательные и понимающие, как у метрдотеля.

Меллинджер взял слово и, бегло изъясняясь при помощи кастильских идиом, рассказал, что сердце его плачет от радости, поскольку он имеет честь представить своим уважаемым друзьям величайшее американское изобретение, чудо нашего века. Генри понял намек и поставил пластинку с изысканной музыкой духового оркестра. Словом, веселье началось. У губернатора отыскалось немного английского языка в той части тела, которая находится у него под шляпой, и, когда музыка окончилась, он нам и говорит: – Оч-ч-чень мило. Gr-r-r-racias[72], американский джентльмена, пиликолепный мозика играле.

Стол был длинный, и мы с Генри сидели с краю, у стены. А губернатор сидел с другого конца стола. А Гомер П. Меллинджер стоял сбоку от стола, примерно посредине. Я как раз недоумевал про себя, как же Меллинджер собирается справиться со всей этой бандой, когда туземный гигант мысли неожиданно сам начал церемонию.

Этот губернатор был просто создан для того, чтобы организовывать восстания или быть верным слугой правительства. Он мне показался человеком, который всегда действует очень быстро, предварительно как следует помедлив. Да, он был полон внимания и решительности. Он наклонился вперед и облокотился руками о стол, устремив взгляд на секретаря.

– Понимают ли американские сеньоры по-испански? – спрашивает он на своем родном наречии.

– Нет, не понимают, – отвечает Меллинджер.

– Тогда слушайте, – сразу же продолжает латинец. – Музыка была вполне прекрасной, но можно было обойтись и без нее. Давайте поговорим о деле. Я хорошо понимаю, зачем мы здесь, поскольку я вижу моих соотечественников. Вчера вам намекнули, сеньор Меллинджер, о наших предложениях. Сегодня мы будем называть вещи своими именами. Мы знаем, что вы у президента в фаворе, и мы знаем, какое у вас влияние. Произойдет смена правительства. Мы знаем, насколько ценны ваши услуги. Мы ценим вашу дружбу и помощь настолько высоко, что, – тут Меллинджер поднял руку, но губернатор остановил его, – ничего не говорите, пока я не закончу.

Затем губернатор достает из своего кармана завернутый в бумагу сверток и кладет его на стол возле руки Меллинджера.

– В этом пакете вы найдете пятьдесят тысяч долларов в денежных знаках вашей страны. Вы никак не можете помешать нам, но вы можете принести нам пользу, и вы стоите этих денег. Возвращайтесь в столицу и выполняйте наши инструкции. Возьмите деньги сейчас. Мы доверяем вам. В пакете вы найдете также записку, где подробно изложено, что именно мы поручаем вам выполнить. Но только не будьте настолько неразумны, чтобы отказаться.

Губернатор сделал паузу и пристально посмотрел на Меллинджера, при этом выражение глаз губернатора менялось ежесекундно, но сам взгляд оставался неизменно внимательным. Я тоже посмотрел на Меллинджера и обрадовался, что Билли Ренфрю не видит его сейчас. Лоб его покрылся потом, он стоял молча, постукивая по этому маленькому свертку кончиками пальцев. Эта краснокоже-чернокожая банда хотела погубить его предприятие. Ему всего-то и нужно было – поменять свои политические взгляды и засунуть деньги во внутренний карман.

Генри шепчет мне в ухо и хочет, чтобы я объяснил ему, в чем причина неожиданной паузы в концертной программе. Я шепчу ему в ответ, что Г. П. предложили взятку сенаторских размеров и он «поплыл», как боксер после хорошего хука. Я увидел, что рука Меллинджера придвигается все ближе к свертку.

– Силы покидают его, – шепчу я Генри в ухо.

– Мы напомним ему, – говорит Генри, – запах жарящегося арахиса на Тридцать четвертой улице в Нью-Йорке.

Генри наклонился и достал одну пластинку из той доверху набитой корзины, которую мы с собой притащили, поставил ее на граммофон и запустил его. Это было соло на корнете, очень чистое и красивое, а называлось оно «Нет ничего милей родного дома». Из тех пятидесяти с лишним человек, которые были в комнате, ни один не пошевелился, пока играла музыка, и все это время губернатор не сводил своего пристального взгляда с Меллинджера. Я увидел, как Меллинджер понемногу поднимает голову, а его рука отползает от свертка. Пока не прозвучала последняя нота, никто не шелохнулся. И тут Гомер П. Меллинджер берет этот сверток с грязными деньгами и швыряет его прямо в лицо губернатору.

– Вот вам мой ответ, – говорит Меллинджер, личный секретарь президента, – а утром вы получите еще один. Теперь у меня есть доказательства, что все вы тут до единого – участники заговора. Представление окончено, господа.

– В нашей пьесе есть еще одно действие, – вставляет губернатор. – Вы, кажется, тот конторщик, которого президент нанял переписывать письма и открывать дверь? А я здесь губернатор! Сеньоры! Призываю всех вас, во имя нашего дела, хватайте этого человека!

Заговорщики вскочили на ноги, отодвигая и роняя свои стулья, и вся их разноцветная банда устремилась в атаку. Я увидел, что Меллинджер допустил ошибку, когда решил собрать всех врагов в одном месте, чтобы устроить шоу. Вообще-то, я думаю, что в тот день он совершил еще одну ошибку, но не будем об этом, поскольку наши с Меллинджером представления о том, что такое честное предприятие, различались в плане мнений и точек зрения.

В этой комнате было только одно окно и одна дверь, и они находились в противоположной от нас части комнаты. А тут пятьдесят с лишним латинцев валят всем скопом к выходу, чтобы создать препятствие успешному прохождению законопроекта Меллинджера. Можете считать, что нас было трое, поскольку и я и Генри одновременно провозгласили, что город Нью-Йорк и племя чероки будут болеть за слабейшую команду.

Казалось, выхода нет, но тут Генри Хорсколлар нагрелся до точки кипения и вмешался в ход событий, блистательно продемонстрировав преимущества образования, когда его наносят поверх природного ума и прирожденной утонченности американского индейца. Он встал и пригладил волосы обеими руками, зачесывая их назад, ну точно как делают маленькие девочки перед тем, как сесть за пианино.

– Ставайте за мной, вы оба, – говорит Генри.

– Что вы задумали, вождь? – спрашиваю я.

– Я буду прорываться по центру, – говорит Генри на своем футбольном жаргоне. – Их много, но во всей их команде нет ни одного стоящего защитника. Не отставайте от меня. Вперед!

Затем этот образованный индеец издал своим ртом такую шумовую аранжировку устрашающих звуков, что неприятельский отряд приостановил свое наступление, и все латинцы погрузились в задумчивость и нерешительность. Как мне показалось, эти звуки были чем-то средним между боевым кличем карлайлского колледжа и кричалками спортивных болельщиков университета чероки. И тут он ринулся на шоколадную команду с такой скоростью, как будто им выстрелили из рогатки. Своим правым локтем он опрокинул на поле губернатора и проделал в толпе небольшую улочку, достаточно широкую, чтобы женщина могла пронести по ней стремянку и ничего не задеть. Все, что оставалось сделать нам с Меллинджером, так это просто идти за ним.

Нам хватило всего трех минут, чтобы выбраться с этой улочки и добежать до штаба военной части, где Меллинджер сразу начал отдавать приказы. Тут же, как из-под земли, возникли полковник и батальон босоногих солдат, которые побежали вместе с нами обратно к месту проведения музыкального вечера. Однако к моменту нашего возвращения вся банда заговорщиков уже разбежалась. Но зато мы вернули себе наш граммофон и с высоко поднятыми головами торжественным маршем отправились обратно к казармам, поставив играть веселую арию «Сердце красавицы склонно к измене и к перемене, как ветер мая».

На следующий день Меллинджер отводит нас с Генри в сторону и начинает сыпать десятками и двадцатками.

– Я хочу купить этот граммофон, – говорит он. – Мне понравилась эта последняя мелодия, которую он играл на нашем званом вечере.

– Здесь больше денег, чем стоит эта машинка, – говорю я.

– Это из правительственных фондов, – говорит Меллинджер, – платит правительство, и оно получит эту музыкальную кофемолку за очень дешево.

Нам с Генри это было очень хорошо известно. Мы знали, что наш граммофон спас предприятие Гомера П. Меллинджера, когда оно было на грани краха, но мы, конечно, и виду не подали.

– А сейчас, ребятки, вам бы лучше на время убраться отсюда куда-нибудь подальше, – говорит Меллинджер, – пока я здесь не прищучу этих типов. Если вы не поспешите, они могут доставить вам неприятности. И если вам случится увидеться с Билли Ренфрю раньше, чем мне, передайте ему, что я вернусь в Нью-Йорк, как только заработаю достаточно, чтобы стать его компаньоном, – но я заработаю эти деньги честно!

До дня возвращения нашего парохода мы с Генри залегли на дно. А когда мы увидели, что капитанская шлюпка причалила к берегу, мы отправились на пляж и стали в воде у берега. Увидев нас, капитан заулыбался.

– Я же говорил, что вы будете ждать меня, – произносит он. – А где же ваша машинка для приготовления гамбургеров?

– Она решила остаться здесь, – отвечаю я, – чтобы играть мелодию «Нет ничего милей родного дома».

– Все в точности, как я вам предсказывал, – снова говорит капитан. – Забирайтесь в шлюпку.

– И это, – сказал Кио, – правдивая история о том, как мы с Генри Хорсколларом привезли в эту страну первый граммофон. Генри отправился обратно в Штаты, а я с тех пор все скитаюсь в тропиках. Говорят, после этого случая Меллинджер никуда не ходил без своего граммофона. Думаю, он помогал Меллинджеру не забывать о своих принципах всякий раз, когда очередной ловкач пытался сунуть ему взятку, разливаясь соловьем и подмигивая на оба глаза.

– Неудивительно, что он захотел забрать граммофон с собой на память, – заметил консул.

– На какую там память! – сказал Кио. – В Нью-Йорке ему понадобится не меньше двух, и чтоб играли, не замолкая ни на секунду.

Глава VII

Денежный лабиринт

Новое правительство Анчурии с энтузиазмом приступило и к своим обязанностям и к своим правам. Самым первым решением правительства было отправить в Коралио агента с категорическим приказом вернуть, если это только возможно, денежные средства, похищенные из казначейства злополучным Мирафлоресом.

С этой важной миссией из столицы был отправлен полковник Эмилио Фалькон, личный секретарь нового президента Лосады. Должность личного секретаря тропического президента – это очень ответственная должность. Он должен быть и дипломатом, и шпионом, и повелителем людей, и телохранителем своего повелителя, а еще он должен вынюхивать заговоры и зарождающиеся революции. Часто именно секретарь, уютно устроившись в тени президентского трона, определяет политику страны, и поэтому президенты выбирают себе секретаря во сто раз тщательней, чем даже спутницу жизни.

Полковник Фалькон, вежливый и учтивый джентльмен, обладавший истинно кастильской любезностью и обходительностью, прибыл в Коралио с заданием отыскать давно остывший след пропавших денег. Здесь на месте он обратился за помощью к военным властям, которые получили инструкции всячески содействовать ему в расследовании.

Полковник Фалькон устроил свой штаб в одной из комнат Casa Morena. Здесь в течение недели он проводил свои неофициальные заседания – как если бы он был в одном лице и следователь, и судья, и прокурор. Он вызывал «для беседы» всех тех, чьи свидетельства могли бы пролить хоть какой-то свет на финансовую трагедию, которая сопровождала другую, хотя и не столь значительную, трагедию – смерть бывшего президента.

Двое или трое из тех, с кем полковник таким образом побеседовал (в том числе и парикмахер Эстебан), заявили, что они опознали бренное тело президента перед тем, как оно было предано земле.

– Истинно вам говорю, – рассказывал Эстебан полномочному представителю правительства, – это был он, президент. Подумайте: как могу я брить человека и не видеть его лицо?! Он послал за мной, и я брил его в маленькой хибарке. У него была борода, очень черная и большая. Видел ли я президента когда-нибудь раньше? Почему нет? Я видел его один раз в Солитасе – он прибыл туда на пароходе и ехал в карете. Когда я побрил его, он дал мне золотую монету и велел помалкивать. Но я – либерал, и я предан своей стране, и я рассказал обо всем сеньору Гудвину.

– Нам известно, – ровным голосом продолжал полковник Фалькон, – что покойный президент имел при себе кожаный американский саквояж с большой суммой денег. Вы видели этот саквояж?

– De veras[73], нет, – ответил Эстебан. – Света в этой хибарке было очень мало – всего один маленький светильник. Когда я брил президента, я едва мог рассмотреть его лицо. Может, там и была эта вещь, но я ее не видел. Нет. Также в комнате была молодая женщина – сеньорита очень большой красоты – о, да! – это я смог заметить даже в тусклом свете этого маленького светильника. Но денег или какой-то сумки с деньгами – ничего такого я не видел, сеньор.

Comandante и другие официальные лица дали следующие показания. Их разбудил шум пистолетного выстрела в гостинице де лос Экстранхерос. Они подняли тревогу и поспешили туда, чтобы защитить мир и достоинство республики, и там обнаружили человека – он лежал мертвый, а в руке его был зажат пистолет. Около него горько рыдала молодая женщина. Сеньор Гудвин также был в комнате, когда они вошли. Но ничего похожего на саквояж с деньгами они не видели.

Мадам Тимотеа Ортис, хозяйка гостиницы, в которой и завершилась игра «лиса на охоте», подробно рассказала о том, как двое ночных гостей прибыли в ее дом.

– В мой дом они пришли, – сказала она, – один сеньор, не совсем еще старый, и одна сеньорита, достаточно красивая. Они не захотели ни поесть, ни попить – не захотели даже моего aguardiente – а ведь он лучший в городе! В свои комнаты они поднялись – numero nuevo и numero diez[74]. Позже прибыл сеньор Гудвин, и он тоже поднялся наверх, чтобы поговорить с ними. Потом я услышала страшный грохот, совсем как выстрел из пушки, и они сказали, что pobre presidente[75] застрелил себя. Está bueno. Я не видела ни денег, ни той вещи, которую вы называете сакваяш, и которая, вы говорите, у него была. Полковник Фалькон очень скоро пришел к вполне разумному заключению, что если кто-нибудь в Коралио и может дать ему подсказку относительно того, куда исчезли деньги, то этот человек – Фрэнк Гудвин. Однако для того, чтобы получить информацию от американца, благоразумный секретарь избрал совсем иной подход. Гудвин был влиятельным человеком и другом нового правительства, так что в вопросах, которые затрагивали его личную честность или храбрость, нужно было быть предельно осторожным. Даже личный секретарь Его Превосходительства не решался вызвать этого бананового короля на допрос, как обычного гражданина Анчурии. Поэтому он послал Гудвину цветистое послание, с каждого слова в котором так и капал мед. В этом письме он просил Гудвина оказать ему честь и встретиться с ним, когда и где мистеру Гудвину будет удобно. В ответ Гудвин отправил полковнику приглашение на обед в своем доме.

Незадолго до назначенного времени американец отправился в Casa Morena, чтобы лично встретить и проводить своего гостя. При их встрече он приветствовал полковника искренне и дружелюбно. К этому времени жара уже спала, и они неторопливо направились к дому Гудвина, который находился за городом.

Когда они прибыли, Гудвин попросил полковника несколько минут подождать и оставил его в огромной прохладной зале, где паркет был выложен так искусно и отполирован так тщательно, что любой американский миллионер мог бы только позавидовать. Он пересек патио[76], укрытый от солнца искусно устроенными тентами и продуманно рассаженными растениями, и вошел в длинную комнату в противоположном крыле дома, окна которой выходили на море. Жалюзи на окнах были широко раскрыты, и океанский бриз, как невидимый поток прохлады и здоровья, наполнял собой комнату. Жена Гудвина сидела у окна и рисовала акварельный эскиз предвечернего морского пейзажа.

Эта женщина выглядела вполне довольной жизнью, да что там довольной – по-настоящему счастливой. Будь поэт вдохновлен описать ее внешность посредством сравнения, ее серые с белым глаза он сравнил бы с цветком ипомеи[77]. Этот проницательный рифмоплет не стал бы сравнивать ее ни с одной из олимпийских богинь, слухи о красоте которых передаются из поколения в поколение, отчего их очарование давно уже стало классическим и холодным. Нет, место ее было не на Олимпе, а в раю. Если вы можете представить себе Еву, которая после изгнания из райского сада смогла обмануть ангелов с огненными мечами и спокойно вернулась в Эдем, вот это будет она. «Она была и женщиной земной и ангелом небесным» – вот, пожалуй, наиболее точное описание миссис Гудвин.

Когда ее муж вошел в комнату, она подняла глаза, и ее полуоткрытые губы дрогнули в улыбке, а веки часто-часто заморгали – как (о, прости нас Поэзия!) хвостик преданной собаки, увидевшей своего хозяина. Именно так она всегда встречала своего супруга, даже если они встречались двадцать раз на дню. Правда, сейчас еще и легкая тень беспокойства скользнула по ее лицу, как будто ветви плакучей ивы заволновались от порыва ветра. Если бы те из обывателей, которые имели привычку за бокалом вина пересказывать друг другу занимательные истории о сумасбродной карьере донны Изабеллы Гилберт, могли видеть жену Фрэнка Гудвина сегодня, в почтенной ауре счастливой супружеской жизни, то они или вообще отказались бы верить всем этим россказням, или согласились бы навсегда забыть все слышанные ими ранее красочные описания жизни той женщины, ради которой их бывший президент навсегда утратил и свою страну, и свою честь.

– Я привел к обеду гостя, – сказал Гудвин. – Это некий полковник Фалькон из Сан-Матео. Он прибыл по государственному делу. Я не думаю, что тебе особенно хочется его видеть, так что я скажу, что у тебя сильно болит голова – очень удобный предлог: всем известно, что у женщин часто случаются головные боли, а проверить этого никак нельзя.

– Он приехал, чтобы узнать о пропавших деньгах, не так ли? – спросила миссис Гудвин, продолжая работу над эскизом.

– Ты удивительно догадлива! – признал Гудвин. – Он три дня проводил свое расследование среди туземцев. Я следующий в его списке свидетелей, но поскольку полковник стесняется тащить к себе на допрос одного из подданных дяди Сэма[78], то он согласился придать этому делу вид светского мероприятия. Я буду угощать его вином и обедом, а он будет меня допрашивать. Очень просто.

– Он нашел кого-нибудь, кто видел саквояж с деньгами?

– Ни одной живой души. Даже Мадам Ортис, глаза которой могут заметить налогового чиновника за целую милю, не помнит, был багаж или нет.

Миссис Гудвин отложила кисть в сторону и вздохнула.

– Мне так жаль, Фрэнк, – сказала она, – что у тебя столько неприятностей из-за этих денег. Но мы же не можем сказать им, как все было, не так ли?

– Никак не можем, иначе мы только навредим себе, – сказал Гудвин, улыбнувшись и безучастно пожав плечами, – этот жест он перенял у местных жителей. – Хоть я и американо, но они бы в полчаса засадили меня в свою калабоса, если бы узнали, как мы приспособили этот саквояж. Нет. Нужно сделать вид, что мы ничего не знаем о деньгах – не больше, чем другие жители Коралио.

– Как ты думаешь, этот человек, которого они послали, он подозревает тебя? – спросила она, слегка нахмурив брови.

– Лучше бы ему от этого воздержаться, – небрежно сказал американец. – Очень удачно, что кроме меня самого никто не видел этого саквояжа. Поскольку я находился там в тот самый момент, когда был произведен выстрел, неудивительно, что они захотели более детально изучить мою роль в этом деле. Но нет никаких причин для беспокойства. В списке моих дел добавился обед с этим полковником – что ж, ничего страшного! – он получит на десерт порцию хорошего американского блефа, на том, я думаю, дело и кончится.

Миссис Гудвин встала и подошла к окну. Фрэнк последовал за ней и стал рядом. Она прильнула к нему, и так безмятежно стояла под защитой его силы – она всегда опиралась на него с той самой темной ночи, когда впервые стал он той неприступной башней, где нашла она себе убежище. И несколько минут они так стояли.

Сразу за окном начинались густые заросли тропических ветвей, лиан и листьев, однако поверх этих зарослей открывалась величественная перспектива, и если смотреть прямо, можно было видеть окрестности Коралио и берег мангрового болота. И даже могилу и деревянное надгробье, на котором было начертано имя несчастного президента Мирафлореса. В дождливую погоду из этого окна, а когда небеса улыбались – с зеленых тенистых склонов близлежащих холмов, жена Гудвина часто и подолгу смотрела на эту могилу с нежностью и печалью, впрочем, это едва ли омрачало ее семейное счастье.

– Я так любила его, Фрэнк! – сказала она. – Даже после этого ужасного бегства и после всего. А теперь ты так добр ко мне и сделал меня такой счастливой. Эта история превратилась в такую странную загадку. А если они узнают, что мы взяли эти деньги, ты думаешь, они заставят тебя отдать их правительству?

– Они наверняка попытаются это сделать, – ответил Гудвин. – Ты права, это настоящая загадка. И пусть она останется загадкой для Фалькона и всех его соотечественников, пока решение не найдется само собой. Ты и я, мы знаем больше всех остальных, но и нам известна только половина разгадки. Мы не должны ни словом обмолвиться о том, что деньги были отправлены за границу. Пусть они придут к выводу, что президент спрятал деньги в горах во время поездки сюда, или что он нашел способ отправить их за границу еще прежде, чем достиг Коралио. Я не думаю, что Фалькон меня подозревает. У него есть приказ провести тщательное расследование, и он его проводит, но только он ничего не найдет.

И так они говорили друг с другом. Случись кому-нибудь увидеть их сейчас или услышать их разговор о пропавших анчурийских финансах, в деле наверняка возникла бы еще одна загадка. Поскольку лица их выражали в этот момент (если только выражениям лиц можно верить) не волнение или страх, но лишь саксонскую честность, гордость и благородные мысли. Твердый взгляд Гудвина и резкие черты его лица являли собою сейчас наглядное выражение его внутренней доброты, благородства и храбрости… и это так не вязалось с теми словами, которые он говорил.

Что же касается его супруги, то одно лишь выражение ее лица лучше всякого адвоката защитило бы ее, даже несмотря на то, что сам разговор являлся, кажется, совершенно неопровержимой уликой. Благородство было в ее облике, невиновность была в ее взгляде. Ее привязанность не имела ничего общего с тем, безусловно, трогательным чувством, которое сплошь и рядом вдохновляет женщин принять на себя часть вины своих возлюбленных во имя своей великой любви. Нет, здесь налицо было какое-то явное несоответствие между увиденным и услышанным.

Обед для Гудвина и его гостя был сервирован в прохладном патио, под сенью листвы и цветов. Американец попросил достопочтенного секретаря извинить отсутствие миссис Гудвин, у которой, как он сказал, очень сильно болела голова и был легкий жар.

После обеда, согласно обычаю, последовали кофе и сигары. Полковник Фалькон с истинно кастильской деликатностью ждал, пока хозяин дома сам заговорит о том деле, для обсуждения которого они, собственно, и встретились. Ждать ему пришлось недолго. Как только они зажгли свои сигары, американец сам перевел разговор на интересовавший полковника вопрос, поинтересовавшись у «глубокоуважаемого секретаря», принесло ли результаты проведенное им расследование и нашел ли он какие-нибудь следы потерянных денежных средств.

– Я еще не нашел никого, – признал полковник Фалькон, – кто хоть бы краем глаза видел этот саквояж или деньги. Но я продолжаю расследование. В столице нами было совершенно точно установлено, что президент Мирафлорес отбыл из Сан-Матео с принадлежащими правительству ста тысячами долларов и в компании сеньориты Изабеллы Гилберт, певицы. И официальная позиция правительства, и мнения всех министров сходятся в том, – с улыбкой подвел итог полковник Фалькон, – что тонкий вкус нашего бывшего президента не позволил бы ему выбросить по дороге ни одно из этих двух столь милых его сердцу сокровищ, хотя бы даже они и затрудняли его передвижение.

– Я полагаю, что вы хотели бы услышать, что я знаю об этом деле, – сказал Гудвин, переходя прямо к сути вопроса. – Это не займет много времени.

Той ночью я, как и многие другие либеральные патриоты, патрулировал Коралио и окрестности, чтобы задержать президента, случись ему появиться здесь, – о его побеге мне сообщил шифрованной телеграммой Боб Энглхарт, как вы знаете, это один из лидеров нашей партии. Около десяти часов вечера я увидел мужчину и женщину, которые быстро шли по улице. Они вошли в гостиницу де лос Экстранхерос и заняли комнаты. Я поднялся за ними наверх, оставив Эстебана, которого я как раз только что встретил на улице, следить за домом снаружи. Парикмахер уже рассказал мне о том, как этим вечером он сбрил с президентского лица роскошную бороду, поэтому я не был удивлен, когда, войдя в комнаты, застал президента без бороды. Когда я сказал, что арестую его именем народа, он вытащил пистолет и застрелился. Уже через несколько минут на место происшествия прибыли военные, полиция и многочисленные зеваки. Так что я полагаю, что вас уже подробно проинформировали обо всех последующих событиях.

Гудвин замолчал. Секретарь Лосады сохранял на своем лице выражение сосредоточенного внимания, как будто ожидая продолжения.

– А теперь, – продолжил свою речь американец, пристально глядя полковнику в глаза и делая ударение на каждом слове, – вы очень меня обяжете, если будете внимательно слушать то, что я должен сейчас добавить. Я не видел никакого саквояжа или иного багажа, или денег, принадлежащих республике Анчурии. Если президент Мирафлорес скрылся с какими-либо денежными средствами, которые принадлежали казначейству этой страны, или ему самому, или кому-нибудь еще, я никогда не видел никаких следов этих средств ни в гостинице, ни в каком-либо другом месте, ни тогда, ни в любое другое время. Содержатся ли в этом заявлении ответы на все вопросы, которые вы хотели бы мне задать?

Полковник Фалькон поклонился, описав своей сигарой замысловатую кривую. Его обязанность была исполнена. Подвергать слова Гудвина сомнению полковник был не вправе, так как Гудвин был верным сторонником правительства и пользовался полным доверием нового президента. Честность Гудвина была тем капиталом, который позволил ему сколотить в Анчурии немалое состояние, точно так же, как честность Меллинджера, секретаря покойного Мирафлореса, позволила тому создать свое прибыльное «предприятие».

– Благодарю вас, сеньор Гудвин, – сказал Фалькон, – за вашу откровенность. Вашего слова для президента будет достаточно. Однако, сеньор Гудвин, я получил приказ тянуть за каждую ниточку, которая только появится в этом деле. Есть еще один вопрос, которого я пока не касался. У наших французских друзей, сеньор, есть такая поговорка – «Cherchez la femme»[79], и они прибегают к этому способу всегда, когда загадка есть, а разгадки нет. Но здесь нам и искать не нужно. Женщина, которая сопровождала покойного президента, должна, разумеется…

– Здесь я должен прервать вас, – вмешался Гудвин. – Это правда, что когда я вошел в гостиницу с целью арестовать президента Мирафлореса, я обнаружил там женщину. Но я должен просить вас не забывать, что теперь эта женщина – моя жена. Я говорю сейчас и от ее имени. Она ничего не знает ни о судьбе саквояжа, который вы ищете, ни о деньгах. Скажите Его Превосходительству, что я гарантирую ее невиновность. Думаю, мне не нужно говорить вам, полковник Фалькон, что я не хочу, чтобы вы ее допрашивали или беспокоили.

Полковник Фалькон еще раз поклонился.

– Рог supuesto[80], конечно же нет! – вскричал он. И чтобы показать, что дознание окончено, он добавил: – А теперь, сеньор Гудвин, позвольте просить вас показать мне тот прекрасный вид на море с вашей galleria[81], о котором вы рассказывали. Я очень люблю море.

Ближе к вечеру Гудвин проводил своего гостя обратно в город. На углу Калье Гранде они попрощались. Когда американец уже возвращался домой, некий Блайз-Вельзевул радостно кинулся к нему от дверей пульперии. О внешнем облике Блайза следует сказать, что сейчас (как, впрочем, и всегда) выражение его лица было не менее важным, чем у старшего королевского лакея, однако одежда его была далеко не первой свежести – по правде сказать, он выглядел, как настоящее огородное пугало.

Блайза переименовали в Вельзевула в знак признания того, как глубоко было его падение. Давным-давно, в далеком потерянном раю он пел и ликовал с ангелами земными. Но Судьба зашвырнула его в эти тропики и зажгла в груди его огонь, который если когда и угасал, то очень редко и очень ненадолго. В Коралио его называли бродягой, но на самом деле он был бескомпромиссным идеалистом, который пытался изменить к лучшему унылую жизненную реальность при помощи бренди и рома. Подобно тому, как настоящий Вельзевул мог упрямо и цепко сжимать в руках свою арфу или флейту, когда падал он, низвергнутый, с небес на землю, так и его тезка цеплялся за свои очки с золотой оправой как за единственную память о своем утраченном имуществе. Очки важно и значительно сидели у него на носу, в то время как сам он бродяжничал и выклянчивал подачки у своих друзей. Каким-то непостижимым образом ему всегда удавалось поддерживать свое красное от пьянства лицо в гладко выбритом состоянии. Жил он тем, что ловко и изящно занимал деньги у кого только мог, впрочем, его потребности были довольно скромными: поддерживать свое тело в достаточно пьяном состоянии и обеспечивать указанному телу хоть какое-то укрытие от дождя и ночной росы.

– Хэллоу, Гудвин! – весело окликнул его отверженный. – Я как раз надеялся встретить вас. Я хотел обсудить с вами одно важное дельце. Где бы мы могли поговорить? Вы, конечно, знаете, что к нам в город приехал один малый, который ищет деньги, которые потерял старик Мирафлорес.

– Да, – сказал Гудвин, – я только что говорил с ним. Пойдемте в бар Эспады. Я могу уделить вам десять минут.

Они вошли в пульперию и заняли небольшой столик в дальнем углу, удобно устроившись на мягких кожаных табуретах.

– Хотите чего-нибудь выпить? – спросил Гудвин.

– И чем быстрее, тем лучше, – сказал Блайз. – С самого утра меня мучит жажда. Эй, muchacho[82], el aguardiente рогасá[83].

– О каком деле вы хотели со мной поговорить? – спросил Гудвин, когда официант поставил перед ними выпивку и удалился.

– Да будь оно проклято, это дело, – растягивал слова Блайз, – босс, зачем вы портите такой счастливый момент разговорами о каких-то делах? Я хотел с вами поговорить – это верно, но сейчас есть кое-что поважнее. – Одним огромным глотком он выпил свой бренди и стал с тоской смотреть в пустой стакан.

– Еще по одной? – предложил Гудвин.

– Скажу вам как джентльмен джентльмену, – произнес падший ангел, – мне не очень нравится, как вы в своей речи используете числительное «один». Это не слишком-то деликатно. Но конкретная идея, которую олицетворяет это слово, вовсе не является для меня чем-то неприятным.

Стаканы были наполнены снова. Блайз блаженно потягивал бренди и уже начал понемногу входить в свое обычное состояние восторженного идеалиста.

– Через пару минут мне уже нужно будет идти, – прозрачно намекнул Гудвин. – Вы хотели поговорить о каком-то деле?

Блайз ответил не сразу.

– А ведь старик Лосада постарается, – заметил он после продолжительной паузы, – у того, кто умыкнул этот портфель с кучей казенных денег, земля будет гореть под ногами. Как вы думаете?

– Это точно, – согласился Гудвин, спокойно и неторопливо вставая. – Ну, я уже пойду домой, старина. Меня ждет миссис Гудвин. Вы же не собирались сказать мне что-то особенно важное? Или собирались?

– Да нет, это все, – сказал Блайз. – Ну, разве что, если вам не трудно, закажите мне еще один бренди, когда будете проходить мимо бара. Старик Эспада закрыл мою кредитную линию. И вы же, как добрый самаритянин, заплатите за все, хорошо?

– Хорошо, – сказал Гудвин. – Buenas noches[84]. Блайз-Вельзевул еще долго сидел, глядя на опустевшие стаканы и протирая стекла своих очков носовым платком сомнительной чистоты.

– Я думал, что смогу сделать это… но я не смог, – пробормотал он себе под нос через некоторое время. – Джентльмен не может шантажировать человека, с которым он пьет.

Глава VIII

Адмирал

Слезами горю не поможешь, и новое анчурийское правительство не стало плакать над сбежавшим от них молоком. Ибо многочисленны их молочные источники, а стрелки часов всегда показывают здесь одно и то же время – время доить. Даже те густые сливки, которые снял с государственного казначейства старик Мирафлорес, очарованный роковой женщиной, не смогли заставить пришедших к власти молодых патриотов понапрасну тратить время на бесполезные сожаления – ведь грусть не приносит прибыли. С философским спокойствием правительство приступало к покрытию дефицита, увеличивая таможенные пошлины на все ввозимые товары и «намекая» богатым гражданам, что посильные вклады с их стороны будут очень патриотичными и уместными. Новым президентом страны стал Досада, и все ждали, что его мудрое правление принесет наконец Анчурии счастье и процветание. Оставшиеся не у дел чиновники и отправленные в отставку генералы организовали новую «либеральную» партию и стали, в свою очередь, строить амбициозные планы возвращения к власти. Так начался новый раунд в старинной игре под названием «анчурийский политический маятник», которая обычно развивается спокойно и предсказуемо, как традиционная китайская комедия. Но иногда из зрительного зала раздастся и веселый смех – это госпожа Ирония выглянет на минутку из-за кулис, чтобы разбавить напыщенные речи актеров какой-нибудь шалостью.

Дюжина бутылок шампанского значительно оживила одно неофициальное заседание Кабинета министров под председательством президента и привела к учреждению в Анчурии военного флота и назначению Фелипе Каррера адмиралом этого флота.

Помимо шампанского заслуга этого назначения принадлежала еще и новому военному министру, дону Сабасу Пласидо.

Президент созвал заседание своего кабинета для обсуждения некоторых важных политических вопросов, а также для исполнения текущих государственных дел. Заседание было довольно нудным, а дела и вино – слишком сухими. У дона Сабаса было потрясающее чувство юмора, которое требовало выхода, и его неожиданная шалость освежила серьезные государственные дела ветерком милой игривости.

Рассмотрение государственных дел неторопливо шло своим чередом, и вот пришла очередь донесения из Департамента морской таможни, в котором сообщалось, что в городе Коралио таможенники конфисковали шлюп «Estrella del Noche»[85] и его контрабандный груз: ткани, готовые лекарства, сахар-песок и трехзвездочный бренди. А еще шесть винтовок системы Мартини и бочонок американского виски. Шлюп, арестованный на месте преступления при попытке контрабанды, а также и его груз являлись теперь, по закону, собственностью республики Анчурия.

Когда директор таможни составлял отчет, он несколько отступил от обычных форм и даже взял на себя смелость внести предложение о том, что конфискованное судно может быть использовано для нужд правительства. Вообще, это был их первый сколько-нибудь существенный трофей за десять лет, и директор таможни не упустил случая немного похвалить свое ведомство.

Часто случается так, что правительственным чиновникам нужно отправиться по делам из одного пункта побережья в другой, а практической возможности для этого нет. Кроме того, если на шлюп набрать надежную команду, то его можно использовать и для охраны побережья, дабы воспрепятствовать столь разорительному для казны промыслу контрабанды. Директор таможни также рискнул рекомендовать человека, заботам которого можно было безопасно вверить судьбу судна, – одного юношу из Коралио, некоего Фелипе Каррера. «Нельзя сказать, что это человек особенно большого ума, – писал директор таможни, – но он верен правительству и, кроме того, это лучший моряк на всем побережье».

Это и был тот намек, на который военный министр моментально отреагировал, оценив редкую шутку, которая так оживила скуку рабочего заседания исполнительной власти.

В конституции этой маленькой банановой, но, тем не менее, вполне морской республики, была одна полузабытая статья, которая предусматривала содержание военного флота. Этот закон – как и многие другие, даже гораздо более мудрые законы – покоился в конституции совершенно без всякого употребления с момента основания республики. Анчурия никогда не имела военного флота, да он и не был ей нужен. Это было так похоже на дона Сабаса – человека одновременно веселого, образованного, эксцентричного и бесстрашного – неожиданно стереть пыль с заплесневелого спящего закона, дабы увеличить количество юмора, существующего в мире, на несколько улыбок от коллег-министров, решивших ему подыграть.

С восхитительной притворной серьезностью военный министр предложил создать военный флот. Он с таким жаром доказывал совершенную необходимость флота, так весело и остроумно описывал необыкновенную славу, которую флот может принести стране, что юмор ситуации дошел даже до самого президента Лосады.

Шампанское предательски пузырилось в венах деятельных и непредсказуемых государственных мужей. Вообще-то у степенных правителей Анчурии не было заведено разнообразить свои заседания напитком, под воздействием которого к государственным делам часто начинают относиться без должной серьезности. Но сейчас этот изысканный подарок преподнес правительству агент фруктовой компании «Везувий» в знак дружественных отношений между компанией и республикой Анчурия, а также, чтобы отметить удачное завершение некоторых сделок между страной и компанией.

Шутку довели до конца. Был подготовлен огромный официальный документ, украшенный трепещущими лентами, с цветными печатями и витиеватыми подписями всех министров. Документ гласил, что эль сеньору дону Фелипе Каррера присвоено звание флаг-адмирала республики Анчурия. Таким образом, всего за несколько минут и под воздействием всего лишь дюжины бутылок «экстра драй»[86], Анчурия стала одной из величайших морских держав мира, а Фелипе Каррера следовало теперь приветствовать салютом из девятнадцати артиллерийских залпов всякий раз, когда он прибудет в порт.

Южные расы совершенно лишены того специфического чувства юмора, когда джентльмен находит себе забаву в том, что его ближнего природа обделила здоровьем или счастьем. Вследствие этого своего недостатка они никогда не станут смеяться (как это делают их северные братья) от вида человека увечного или слабоумного.

Фелипе Каррера был послан на грешную землю всего лишь с половиной обычного человеческого разума. Поэтому жители Коралио назвали его El pobrecito loco[87] и говорили, что Бог послал на землю только половину Фелипе, а вторую половину оставил на небесах.

Фелипе был угрюмым юношей с хмурым взглядом, говорил он очень и очень редко, и его нельзя было, конечно, назвать сумасшедшим, просто он был не такой, как все. На берегу он вообще ни с кем не разговаривал. Он, казалось, знал, что на земле, где требуется понимать так много разных вещей, он человек не совсем полноценный, но зато на воде его единственный талант уравнивал его в правах с остальными людьми. Немногие из тех моряков, которых Господь изготовил тщательно и полностью, могли обращаться с парусным судном так же умело, как он. На шлюпе он мог идти на пять румбов круче к ветру, чем даже лучшие из них. Когда стихии бушевали и заставляли других съеживаться, недостатки Фелипе казались не слишком существенными.

И пусть он был несовершенным человеком, но зато он был совершенным моряком. Собственной лодки он не имел и поэтому нанимался в команды шхун и шлюпов, которые сновали вдоль побережья, торгуя чем придется, или грузили фрукты на пароходы в городах, где не было порта. Именно из-за его знаменитых мореходных талантов и бесстрашия, а также из жалости к его умственным несовершенствам директор таможни и рекомендовал его в качестве подходящего попечителя для захваченного таможенниками шлюпа.

Когда последствия милой шалости дона Сабаса прибыли в Коралио в форме официального постановления, совершенно нелепого, но тем не менее обязательного к исполнению, директор таможни улыбнулся. Он совсем не ожидал такого быстрого и, тем более, позитивного ответа на свое представление. Он сразу же отправил muchacho за будущим адмиралом.

Директор таможни ждал Фелипе в своей официальной резиденции. Таможня находилось на Калье Гранде, и в ее окна весь день дул приятный морской бриз. Директор в белом полотняном костюме и парусиновых туфлях флиртовал с бумагами на своем старинном столе. Попугай, удобно устроившийся на подставке для карандашей, время от времени нарушал казенную скуку отборными кастильскими ругательствами. В кабинет директора выходили двери двух других комнат. В первой комнате офисный планктон, состоявший из молодых людей самых разнообразных оттенков, с пышностью и блеском исполнял свои немногочисленные служебные обязанности. Через открытую дверь другой комнаты можно было видеть, как не обремененный одеждой бронзовый карапуз весело резвится на полу. На веранде, в гамаке, плетенном из лиан и пальмовых листьев, сидела стройная женщина изумительного лимонного цвета, она играла на гитаре и счастливо раскачивалась в дуновениях морского бриза. Окруженный, таким образом, с одной стороны – рутиной своих высоких служебных обязанностей, а с другой – очевидными символами приятной семейной жизни, директор был вполне счастлив, но еще счастливее стал он сейчас, когда у него появилась возможность значительно улучшить материальное положение «бедненького» Фелипе.

Фелипе прибыл и стоял сейчас перед директором таможни. Это был парень примерно двадцати лет, и хотя его нельзя было назвать некрасивым, но взгляд его был отсутствующим и не слишком осмысленным. На нем были белые хлопчатобумажные штаны, к которым по бокам он пришил красные полосы наподобие канта (вероятно, он подсознательно пытался придать своей одежде какое-то сходство с военной формой), и легкая синяя рубашка, которая была до пояса расстегнута. Ноги его были босы, а в руке он держал самую дешевую соломенную шляпу из тех, что привозят в Анчурию из Штатов.

– Сеньор Каррера, – серьезно сказал директор таможни, доставая живописный документ, – я послал за вами по приказу президента. Этим постановлением, которое я сейчас передаю в ваши руки, вам присвоено звание адмирала нашей великой республики, и под ваше командование передаются все военно-морские силы и флот нашей страны. Вы, может быть, думаете, друг мой, что у нас нет военного флота? Но он есть! Под вашу команду передается шлюп «Estrella del Noche», который мои храбрые парни отбили у дерзких контрабандистов. Это судно будет теперь служить нашей стране. Вы должны всегда быть готовы перевозить правительственных чиновников в те прибрежные города, которые им может понадобиться посетить по государственным делам. Ваше судно будет также исполнять функции береговой охраны – вы должны в меру ваших сил препятствовать контрабанде. Вы будете поддерживать честь и престиж нашей страны на море, и вы должны приложить все усилия к тому, чтобы Анчурия заняла достойное место среди гордых морских держав мира. Таковы ваши инструкции, по крайней мере, это все инструкции, какие военный министр велел мне передать вам. Рог Dios! Я не знаю, как вы сможете все это осуществить, ведь в приказе нет ни слова ни о команде, ни о финансировании для вашего флота. Может быть, о команде вы должны позаботиться самостоятельно, сеньор адмирал, – я не знаю, но я знаю, что это назначение – очень высокая честь и что она была оказана именно вам. А сейчас я вручаю вам приказ о вашем назначении. Когда вы будете готовы принять судно, я прикажу, чтобы его передали в ваше распоряжение. Вот и все, что мне поручили.

Фелипе взял в руки приказ, который протягивал ему директор таможни. Потом быстро перевел взгляд в открытое окно и несколько секунд пристально смотрел на море со своим обычным выражением глубокой, но совершенно бесполезной задумчивости. Затем повернулся и, не говоря ни слова, стремительно пошел прочь, увязая босыми пятками в горячем песке.

– Pobrecito loco! – вздохнул директор таможни, а его попугай, сидевший на подставке для карандашей, громко закричал: Loco! Loco! Loco!

На следующее утро странная процессия проследовала по улицам Коралио к зданию таможни. Процессию возглавлял сам адмирал военно-морского флота. Бог весть, где Фелипе добыл все эти вещи, из которых он соорудил себе жалкое подобие военной формы: на нем были теперь красные штаны и что-то наподобие короткой синей ливреи, обильно украшенной золотым шитьем, но уже выцветшей от времени, и еще старая полевая кепка, которую, должно быть, лет сто назад потерял или выбросил какой-нибудь солдат из британского гарнизона в Белизе и которую Фелипе подобрал во время одного из своих плаваний. Но зато Фелипе был перепоясан настоящими ножнами, в которых болталась древняя абордажная сабля. Эту важную лепту в его снаряжение внес пекарь Педро Лафит, который гордо утверждал, что сабля досталась ему от его далекого предка, знаменитого пирата. За ним по пятам следовала завербованная им команда – трое улыбающихся, голых по пояс, черных и лоснящихся карибов. Когда они шли по улице, песок весело струился между пальцев их босых ног.

Кратко и с достоинством Фелипе потребовал у директора таможни свое судно. И здесь ожидали его новые почести. Оказалось, что у жены директора таможни, которая обычно весь день сидела в гамаке и играла на гитаре или читала романы, в груди бьется очень романтическое сердце. Она отыскала в какой-то старой книге гравюру флага, который вроде бы должен был когда-нибудь стать военно-морским флагом Анчурии. Скорее всего, этот флаг был разработан еще отцами-основателями государства, но поскольку самого флота так никогда и не создали, забвению был предан и флаг. С огромным старанием она собственноручно выкроила и сшила флаг по найденному в книге образцу – красный крест на сине-белом фоне. Она вручила его Фелипе с такими словами: «Храбрый моряк, это флаг твоей родины. Будь ему верен и защищай его даже ценой собственной жизни. А теперь ступай с Богом».

Впервые с момента его высокого назначения адмирал проявил какое-то подобие душевного волнения. Он взял этот шелковый флаг и благоговейно погладил его рукой.

– Я – адмирал, – сказал он супруге директора таможни. Вряд ли он смог бы сильнее выразить свои эмоции, находясь на земле. Возможно, потом, в море, когда на мачте его военно-морского флота будет гордо развеваться этот бело-голубой флаг, он сможет выразить свои чувства более красноречиво.

После этого адмирал со своей командой сразу же отбыл. В течение следующих трех дней они красили «Estrella del No-che» в белый цвет, с синими линиями вдоль бортов. Затем Фелипе уделил еще немного внимания собственному внешнему виду и украсил свою кепку блестящими перьями попугая. Снова он притопал со своей верной командой в контору директора таможни и формально уведомил его, что шлюп был переименован и теперь называется «El Nacional».

В течение следующих нескольких месяцев военный флот испытывал определенные трудности. Даже адмирал не знает, что ему делать, если он не получает приказов. Но приказов не было – ни одного. Не было и жалованья. Целыми днями «El National» праздно качался на якоре.

Когда его скромные сбережения иссякли, Фелипе отправился к директору таможни и поднял вопрос о финансировании флота.

– Жалованье! – вскричал директор таможни, воздев руки горе. – Valgame Dios![88] Я и сам не получил ни единого сентаво за последние семь месяцев. Каково жалованье адмирала, вы спрашиваете? Quién sabe?[89] Должно быть, не меньше трех тысяч песо? Mira![90] – очень скоро в стране будет революция. Верный признак революции – это когда правительство все время требует от нас: давайте песо, песо, песо, а само не платит нам ни сентаво[91].

Когда Фелипе вышел из кабинета директора таможни, выражение его угрюмого лица было почти довольным. Революция – это война, и, значит, правительству понадобятся его услуги. А то вообще это довольно унизительно – быть адмиралом и не иметь никаких приказов, но зато иметь голодную команду, которая ходит за тобою по пятам и клянчит денег на еду и табак.

Когда он возвратился на улицу, где ждали его беспечные карибы, они встали и отдали ему честь, как он их научил.

– Пойдемте, muchachos, – сказал адмирал, – мне сказали, что наше правительство очень бедное. У него совсем нет денег, чтобы дать нам. Мы сами заработаем себе на жизнь. Так мы будем служить нашей стране. Но очень скоро, – тут его печальные глаза словно бы осветились каким-то внутренним светом, – страна может позвать нас на помощь.

После этого «El National» смешался с другими рабочими суденышками побережья и стал сам зарабатывать себе на жизнь. Вместе с другими шлюпами и шаландами судно Фелипе перевозило бананы и апельсины на большие фруктовые пароходы, осадка которых не позволяла им подойти к берегу ближе чем на милю. Без всякого сомнения, военно-морской флот, который находится на полном самообеспечении, заслуживает того, чтобы быть вписанным красными буквами в бюджет любой страны.

Заработав погрузочными работами достаточно денег, чтобы он сам и его команда могли прокормиться в течение недели, Фелипе ставил свой военно-морской флот на якорь и слонялся вокруг небольшой телеграфной конторы, похожий на певца из разорившейся опереточной труппы, который осаждает логово своего бывшего импресарио. Адмирал сильно обносился и в последнее время выглядел не особенно хорошо – форма его уже совершенно вылиняла, красные штаны были изорваны и перепачканы, но в его сердце всегда жила надежда на то, что из столицы прибудут для него приказы. Тот факт, что правительство еще не разу не потребовало от него адмиральских услуг, сильно задевал его гордость и патриотизм. Каждый раз, заходя на телеграф, он серьезно и с надеждой спрашивал, не пришла ли ему депеша. Оператор делал вид, что вроде бы ищет телеграмму, а затем отвечал:

– Кажется, еще нет, Señor el Almirante![92] Росо tiempo![93]

На улице, в тени лаймовых деревьев[94], его команда жевала сладкие стебли сахарного тростника или дремала, вполне довольная жизнью, – приятно ведь служить стране, которая довольствуется столь малой службой.

В один прекрасный день в начале лета пламя революции, предсказанной директором таможни, совершенно неожиданно вырвалось наружу, хотя тлело оно уже довольно давно. При первых же признаках тревоги адмирал военного флота и других морских военных сил направился со своим флотом в большой порт на побережье соседней республики, где и обменял торопливо собранные его карибами бананы на патроны для пяти винтовок Мартини – единственного оружия, которым мог похвастаться военно-морской флот Анчурии. Вернувшись в Коралио, Фелипе сразу же поспешил на телеграф. Там сильно обносившийся адмирал устроился в своем любимом углу и стал ждать приказов, которые так припозднились, но уж теперь-то наверняка скоро придут.

– Пока нет, Señor el Almirante, – крикнул ему телеграфист, – росо tiempo!

После этого ответа адмирал, как обычно, развернулся и, страшно грохоча ножнами, спустился по лестнице на улицу – ждать, когда снова затикает маленькое телеграфное устройство на столе.

– Приказы прибудут, – был его невозмутимый ответ, – я – адмирал.

Глава IX

Самый главный флаг

Во главе повстанческой партии стоял храбрый Гектор[95] и просвещенный Тацит[96] южных республик, дон Сабас Пласидо. Он был путешественник, солдат, поэт, ученый, государственный деятель и знаток искусства – просто удивительно, как могло заинтересовать его столь малозначительное явление, как скучная жизнь его далекой родины.

– Нашла на него тогда фантазия поиграть в политическую интригу, – рассказывал потом один из близких друзей Пласидо. – Это было для него то же самое, что открыть новый темп в музыке, новую бациллу в воздухе, новый аромат или рифму, или новое взрывчатое вещество. Он выжмет из этой революции все эмоции, какие только можно, а через неделю вовсе забудет о ней и отправится на своей бригантине обшаривать моря и океаны, дабы пополнить свои и так уже всемирно известные коллекции. Коллекции чего именно? Рог Dios! Да всего – начиная от почтовых марок и заканчивая доисторическими каменными идолами.

Однако, как для революционера-любителя, великолепный Пласидо затеял совсем неплохую бучу. Простые люди восхищались им – они были очарованы его блеском и польщены тем, что он проявил интерес к такой безделице, как его родная страна. В столице многие откликнулись на призывы его помощников и стали на сторону дона Сабаса, однако регулярная армия осталась верна правительству, что несколько нарушило планы заговорщиков. В прибрежных городах также происходили оживленные стычки и перестрелки. Поговаривали, что революционерам помогает и фруктовая компания «Везувий», которая, как строгая классная дама, всегда была где-то рядом и нередко с укоризненной улыбкой грозила пальчиком: «Анчурия, не шали, будь послушной девочкой!» Было точно известно, что два парохода компании – «Странник» и «Сальвадор»[97] – занимались перебросками повстанческих войск вдоль побережья.

Но в Коралио на данный момент никаких восстаний или волнений не было. Здесь была традиционно сильна власть военных, и все революционные брожения были до поры до времени прочно закупорены в бутылках. А потом пошли слухи, что революционеры повсюду терпят поражение. В столице одержали победу президентские силы, и прошел даже слух о том, что предводителям повстанцев пришлось бежать, и что за ними была отправлена погоня.

В небольшой конторе, где в Коралио помещался телеграф, все время толпились чиновники и законопослушные граждане, ожидая новостей из столицы. Однажды утром телеграфный аппарат стал резко отстукивать свои точки и тире, и тотчас оператор громко и отчетливо произнес:

– Телеграмма для el Almirante, дона сеньора Фелипе Каррера!

Тут же послышалось шарканье ног, раздался ужасающий грохот ножен, и адмирал, который, конечно же, ждал в своем любимом углу, кинулся к оператору за телеграммой.

Она тут же была ему вручена. Он медленно прочитал послание по слогам и обнаружил, что это и есть его первый официальный приказ, который гласил следующее:

«Немедленно направляйтесь со своим судном к устью реки Рио-Руис для перевозки говядины и других продуктов в казармы Альфорано.

Генерал Мартинес».

Родина впервые обратилась к нему с просьбой о помощи, однако, что и говорить, особой воинской славы это задание не сулило. Но все же родина обратилась к нему, и сердце адмирала переполняла радость. Он потуже затянул ремень, на котором висела его абордажная сабля, растолкал свою спящую команду, и в какие-нибудь четверть часа «El Nacio-nal» уже быстро шел вдоль берега к югу, используя для своего передвижения силу навального ветра[98].

Рио-Руис – это небольшая река, впадающая в море на расстоянии десяти миль от Коралио. Вообще та часть побережья является дикой и пустынной. В ущельях Кордильер Рио-Руис кипела холодным непокорным потоком, но, миновав наконец горы, разливалась она по низине широко и привольно; здесь текла она к морю спокойно и важно.

Через два часа «El Nacional» вошел в устье реки. На обоих ее берегах заняли позицию толпы огромных тропических деревьев. Над водой поднимался пар, роскошный тропический подлесок не умещался на земле – корни, ветки и лианы нависали над рекой и тонули в ней. Шлюп тихо скользнул в устье, а там ожидала его еще более глубокая тишина. Рио-Руис встретила путников тенью и прохладой, воды реки сверкали и искрились, отражая зеленые, коричневые, желтые и ярко-красные цвета великолепных джунглей, но не было там никакого движения, и стояла такая безмятежная тишина, что слышно было даже, как тихо шуршит о нос судна спешащая к морю вода. Шансы добыть в этой безлюдной местности говядину или другие продукты казались крайне призрачными.

Адмирал решил бросить якорь, и на скрежет якорной цепи лес мгновенно отозвался звонким и шумным эхом. Река немедленно пробудилась от своей сладкой утренней дремы. В кронах деревьях раздались крики попугаев и хриплый лай бабуинов, все вокруг зажужжало, зашипело и загудело – животный мир пробуждался от утреннего сна; на мгновение показалась что-то большое, темно-синее – верно, испуганный тапир пробирался через хитросплетение ветвей и лиан.

Выполняя полученный приказ, военно-морской флот уже много часов ожидал в устье этой небольшой реки говядину и другие продукты. Настало время обеда. Карибы приготовили суп из акульих плавников, жареные плантаны и тушеных крабов. К обеду из трюма достали кислое вино. В огромную подзорную трубу адмирал внимательно рассматривал непроницаемые заросли листвы, находившиеся от него в каких-то пятидесяти ярдах.

Солнце уже клонилось к закату, когда из леса на левом берегу донесся громкий грик «Хола-а-а![99] С судна прокричали ответное «хола!» и вскоре, с невообразимым треском протиснувшись сквозь тропические заросли, на берег реки въехали трое мужчин верхом на мулах. Там они спешились. Один из них расстегнул портупею и энергичными ударами своих ножен дал мулам понять, что в их услугах больше не нуждаются. Мулы обиженно заржали и, сверкая копытами, припустились обратно в лес.

Если эти трое были возницами, которым поручено доставить сюда говядину и другие продукты, то выглядели они для этой цели не самым подходящим образом. Один был чрезвычайно подвижный здоровяк, красивый и важный. У него была чисто испанская внешность, вьющиеся черные волосы, кое-где уже тронутые сединой, и синие сверкающие глаза. С первого взгляда было ясно, что это caballero grande[100]. Двое других были невысокого роста, с коричневыми лицами, в военной форме, которая когда-то была белой, в высоких кавалерийских сапогах и при шпагах. Все трое были грязные, как черти, – их одежда была пропитана потом, забрызгана грязью и изорвана зарослями. Наверное, какие-то крайне серьезные обстоятельства заставили их бесстрашно отправиться в путь через горы, болота и джунгли.

– Эй! Señor Almirante, – закричал здоровяк. – Пришлите нам свою лодку.

Легкая плоскодонка была спущена на воду, и Фелипе с одним из карибов погребли к левому берегу.

Здоровяк стоял около самого края воды, по пояс утопая во вьющихся лианах. Когда он увидел сидевшее на корме лодки огородное пугало, на его подвижном лицо отразился самый живой интерес.

Месяцы неблагодарной службы без какого-либо жалованья несколько подпортили блистательную внешность адмирала. Его красные брюки были уже кое-где порваны, а кое-где в заплатах. С синей ливреи уже исчезла большая часть ярких пуговиц и золотого шитья. Козырек кепки был наполовину оторван и свисал почти к самым глазам. Ноги адмирала были босы.

– Дорогой адмирал, – заорал здоровяк, голос которого был необыкновенно похож на рев охотничьего рога, – я целую ваши руки. Я знал, что мы можем рассчитывать на вашу преданность. Вы получили наш приказ – от генерала Мартинеса. Подайте вашу лодку немного ближе, мой дорогой адмирал. Мы здесь стоим на каких-то дьявольски непрочных лианах.

Фелипе смотрел на него с совершено бесстрастным выражением лица.

– Продукты и говядина для казарм Альфорано, – процитировал он.

– Мясники очень старались, mio Almirante, и нет их вины в том, что говядина вас здесь не ждет. Вы прибыли как раз вовремя, чтобы спасти бедных животных. Скорее примите нас на борт вашего судна, сеньор. Сначала вы, Caballeros[101] – â priesa![102] Потом вернетесь за мной – лодка слишком мала для нас троих.

Плоскодонка отвезла офицеров на шлюп и вернулась за здоровяком.

– А нет ли у вас, мой добрый адмирал, такого прозаического предмета, как пища? – стал он радостно кричать, лишь только поднявшись на борт. – А может быть, и кофе у вас есть? Говядина и продукты! Nombre de Dios![103] еще немного, и мы, наверное, съели бы одного из этих милых мулов, которых вы, полковник Рафаэль, с таким чувством поблагодарили на прощанье вашими ножнами. Давайте немного перекусим, а потом сразу отправимся в путь – в казармы Альфорано, – почему бы и нет?

Карибы приготовили пищу, и трое пассажиров «El National» с голодным восхищением набросились на еду. На заходе солнца ветер, как обычно, изменил свое направление и теперь он, упрямый и прохладный, дул со стороны гор, принося с собою запах стоячей воды и мангровых болот, которыми изобиловали низинные земли. На шлюпе подняли грот[104], который тут же наполнился ветром, и почти в ту же минуту из глубины джунглей донеслись какие-то крики и приглушенный шум.

– Это мясники, мой дорогой адмирал, – сказал здоровяк, улыбаясь, – ну да они опоздали, забой скота отменяется.

Адмирал молчал и лишь изредка отдавал короткие приказы своей команде. Карибы поставили топсель и кливер, и вскоре шлюп выскользнул из устья реки. Здоровяк и его спутники разместились на судне со всем возможным комфортом, какой только могли предоставить им голые доски палубы. Быть может, предметом, всецело занимавшим их умы, был их отъезд с того опасного берега, а теперь, когда опасность значительно уменьшилась, мысли их переместились к рассмотрению вопроса о том, что же им делать дальше. Когда они увидели, что шлюп повернул и пошел вдоль побережья к северу, они расслабились, вполне довольные тем курсом, который избрал адмирал.

Здоровяк сидел в задумчивости, его живые синие глаза с любопытством рассматривали командующего военно-морским флотом. Он пытался понять этого странного угрюмого парня, чье непроницаемое спокойствие несколько сбивало его с толку. Он был сейчас беглец, за ним охотились, вероятно, он переживал горькую боль своего поражения, но, как это было ему свойственно, он немедленно обратил свое любопытство на изучение нового, незнакомого ему объекта. Это было так похоже на дона Сабаса – поставить на карту все, задумать и осуществить этот последний, отчаянный и совершенно невозможный план: отправить эту телеграмму бедному, полоумному fanatico, который расхаживает сейчас здесь в своей нелепой форме. Его товарищи тогда совершенно растерялись; спасение казалось невероятным; и теперь он был очень рад, что его план, который они считали безумной авантюрой, увенчался успехом.

Короткие сумерки быстро окончились, уступив место очарованию тропической ночи, освещаемой жемчужным блеском луны. Вот появились и огни Коралио, ярко выделяющиеся на фоне погружающегося в темноту берега. Адмирал в молчании стоял у руля. Карибы держали шкоты[105] и, как черные пантеры, бесшумно перепрыгивали с места на место, когда он давал им команду сменить угол паруса. Трое пассажиров пристально вглядывались в раскинувшееся перед ними море, и когда через довольно продолжительное время в поле зрения появилась серая громада парохода, качавшегося на волнах примерно в миле от берега, они проворно сбились в тесный кружок и провели какое-то оживленное совещание. Говорили они тихо, и слов было не разобрать. Шлюп быстро шел вперед, и курс его пролегал, казалось, точно посередине между берегом и пароходом.

Здоровяк внезапно отделился от своих спутников и подошел к огородному пугалу, стоявшему у руля.

– Мой дорогой адмирал, – сказал он, – правительство вело себя по отношению к вам крайне невнимательно. Мне очень стыдно за наше правительство! Если бы оно только знало, как верно вы ему служите! Была допущена непростительная оплошность. Достойные вашей преданности новое судно, новая форма и новая команда должны быть немедленно переданы в ваше распоряжение. Но именно сейчас, мой дорогой адмирал, есть одно дело, не терпящее отлагательства. Видите вон там пароход? Это – «Сальвадор». Я и мои друзья желаем, чтобы вы доставили нас туда. Это необходимо для выполнения важного поручения, возложенного на нас правительством. Окажите нам услугу и скорректируйте соответствующим образом курс вашего судна.

Не отвечая дону Сабасу, адмирал отдал своей команде какую-то отрывистую команду и переложил руль на левый борт. «El National» резко повернул, а затем прямо как стрела направился к берегу.

– Окажите мне услугу, – сказал здоровяк, уже немного волнуясь, – подтвердите, по крайней мере, что вы слышите мои слова. – У дона Сабаса закралось опасение, что этот парень не только плохо соображает, но и плохо слышит.

Адмирал засмеялся отрывистым, каркающим смехом и молвил:

– Они поставят тебя лицом к стене и застрелят насмерть. Так они убивают предателей. Я узнал тебя, когда ты залез в мою лодку. Я видел твое лицо в одной книге. Ты – Сабас Пласидо, предатель своей страны. Лицом к стене. Так ты умрешь. Я – адмирал, и я доставлю тебя к ним. Лицом к стене. Да.

Дон Сабас звонко рассмеялся, полуобернулся к своим спутникам и замахал им рукой:

– Я рассказывал вам, господа, историю о том заседании правительства, когда мы подписали этот – о! право, такой смешной – приказ. Пожалуй, наша шутка обернулась теперь против нас самих. Посмотрите же на это чудовище Франкенштейна[106], которое я создал!

Дон Сабас бросил короткий взгляд в направлении берега. Огни Коралио приближались. Он уже видел берег, дома, склады, почту, длинное низкое здание казармы, а за нею мерцала в лунном свете высокая глиняная стена. Ему доводилось когда-то видеть, как преступников ставили лицом к этой стене и расстреливали.

И снова он обратился к нелепой фигуре, стоявшей у руля.

– Верно, – сказал дон Сабас, – я хочу покинуть эту страну. Но я вас заверяю, что меня это очень мало беспокоит. Сабаса Пласидо всегда примут в любом обществе, при любом королевском дворе. Тоже мне республика! Упрямые бараны! Что делать в этой стране такому человеку, как я? Я – гражданин мира. В Риме, в Лондоне, в Париже и в Вене мне скажут: «И снова здравствуйте, дон Сабас. Добро пожаловать домой». Ну давай же! – tonto[107] – ребенок, воспитанный бабуинами, – адмирал, или как там тебя, – давай, поворачивай лодку. Доставь нас на борт «Сальвадора», и ты получишь пятьсот песо деньгами Estados Unidos[108] – это больше, чем твое лживое правительство заплатит тебе за двадцать лет.

Дон Сабас попытался вложить в руку юноше туго набитый кошелек. Адмирал не обратил на это движение никакого внимания, не ответил ни словом, ни жестом. Словно приклеенный к рулю, твердо держал он курс на берег. Его глуповатое лицо светилось изнутри какой-то внутренней гордостью, и на нем появился даже какой-то проблеск ума. В этот момент адмирал казался счастливым. Счастье его требовало выхода, и он закудахтал, как попугай:

– Они делают это так, – продолжал Фелипе, – чтоб ты не видел ружья. Они стреляют – бум! – и ты падаешь мертвым. Лицом к стене. Да.

Адмирал неожиданно выкрикнул какой-то приказ, обращаясь к команде. Ловкие молчаливые карибы, до этого державшие в руках шкоты, быстро закрепили их и один за другим скользнули через люк в трюм судна. Когда последний из них исчез в трюме, дон Сабас, как огромный коричневый леопард, прыгнул вперед, закрыл люк и задвинул засов – а потом выпрямился и улыбнулся, глядя на Фелипе.

– Если вы не возражаете, дорогой адмирал, давайте обойдемся без винтовок, – сказал он. – Однажды на досуге мне пришла фантазия составить словарь Lengua caribe[109]. Так что я понял ваш приказ. Возможно, теперь вы соизволите…

Он резко осекся, услышав тихий скрежет стали о ножны. Адмирал вытащил из ножен абордажную саблю Педро Лафита и бросился на него. Клинок обрушился вниз, и только проявив удивительное для такого грузного человека проворство, дон Сабас избежал рубящего удара, отделавшись лишь оцарапанным плечом. Во время своего невероятного прыжка он успел вытащить пистолет и в следующую же секунду выстрелил. Адмирал закачался и упал на палубу.

Дон Сабас наклонился к нему и сразу поднялся.

– В сердце, – коротко сказал он. – Сеньоры, военно-морской флот Анчурии прекратил свое существование.

Полковник Рафаэль прыгнул к рулю, второй офицер поспешил отвязать шкоты грота. Гик[110] плавно описал круг, «El Nacional» изменил курс и бодро помчался к «Сальвадору».

– Скорее спустите этот флаг, сеньор! – закричал офицер, которого назвали полковником Рафаэлем. – А то наши друзья на пароходе могут нас неправильно понять.

– Разумно! – крикнул в ответ дон Сабас. Подойдя к мачте, он спустил флаг на палубу, где уже лежал слишком верный защитник этого флага. Так военный министр сам же и закончил ту милую шутку, которую он начал когда-то на скучном заседании кабинета.

Внезапно дон Сабас издал долгий радостный крик, и по мокрой накренившейся палубе побежал к полковнику Рафаэлю. Через его правую руку был перекинут флаг погибшего флота.

– Mire! Mire![111] сеньор полковник! Ah, Dios! Я прямо слышу, как этот огромный австрийский медведь кричит: Du hast mein herz gebrochen![112] Mire! Я когда-то рассказывал вам о моем друге, герре Грюнице из Вены. Этот человек отправился однажды на остров Цейлон, чтобы добыть редкую орхидею; он ездил в Патагонию за шляпой, в Бенарес[113] – за туфлями, в Мозамбик – за наконечником копья, и все это только для того, чтобы пополнить свои знаменитые коллекции. Тебе известно, друг мой Рафаэль, что я тоже собиратель всяческих кунштов[114]. Моя коллекция побывавших в сражениях флагов военных кораблей различных флотов мира была до прошлого года самой полной среди всех других коллекций. Но в прошлом году герр Грюниц добыл себе два флага! Ну и редкие же экземпляры! Один – военно-морской флаг страны Барбаресков, а второй – племени Макарурус, что обитает на западном побережье Африки. У меня этих флагов нет, но достать их можно. Но этот флаг, сеньор, вы знаете, что это за флаг? Боже мой! Вы знаете? Посмотрите на этот красный крест на сине-белом фоне! Вы никогда раньше не видели такого флага? Seguramente no![115] Это – военно-морской флаг нашей родины. Mire! Эта гнилая бадья, на которой мы с вами плывем, – ее флот; мертвый какаду, который лежит вон там, был его командующим; удар абордажной саблей и единственный выстрел из пистолета – это морское сражение. Все это похоже на глупый фарс, но ведь все это правда – это было на самом деле! Другого такого флага никогда не было и никогда не будет. Нет. Этот флаг – единственный во всем мире. Да. Подумайте только, что это означает для коллекционера флагов! Знаете ли вы, coronel mio[116], сколько золотых корон дал бы за этот флаг герр Грюниц? Тысяч десять, наверное. Но он не сможет его купить даже за сто тысяч. Великолепный флаг! Единственный в мире! Ах ты мой маленький чертенок! Тебя послало мне само небо! Ну, погоди, старый заокеанский ворчун! Вот скоро дон Сабас придет на Кенигинштрассе. Дон Сабас – добрый. Он даже позволит тебе стать на колени и одним пальцем прикоснуться к шелку этого флага. Ну погоди, старый очкастый бандит!

Забыты были и неудавшаяся революция, и опасности, и потери, и горечь поражения. Сейчас им владела лишь всепоглощающая, ни на что другое не похожая страсть коллекционера, он шагал взад-вперед по маленькой палубе шлюпа, одной рукой прижимая к груди свое сокровище, свой несравненный флаг. Он торжествующе грозил пальцем в восточном направлении. Он воздавал хвалу богам за свою находку таким громовым голосом, как если бы он хотел, чтобы старый Грюниц услышал его в своей затхлой берлоге за океаном.

На «Сальвадоре» их уже ждали. Шлюп подошел к самому борту парохода, в том месте, где был устроен вырез для погрузки фруктов. Матросы с «Сальвадора» руками ухватились за борт шлюпа, чтобы он не отплыл.

Через борт перегнулся капитан Мак-Леод.

– Ну что, сеньор? Говорят, концерт окончен?

– Какой концерт? – Несколько секунд дон Сабас не мог сообщить, в чем дело, и выглядел озадаченным. – А! революция! Ну да! – Он лишь пожал плечами, давая понять, что вопрос исчерпан.

Потом он рассказал капитану о том, как он спасся, и о том, что команда заперта в трюме.

– Карибы? – сказал капитан. – Они совершенно безобидны.

Он мягко спрыгнул на шлюп и пнул ногою засов люка. Потные и улыбающиеся карибы шумно полезли наверх.

– Эй вы! Чернявые! Sabe[117], – произнес капитан на своем собственном диалекте, который он, вероятно, считал испанским языком, – давайте быстро брать лодка и vamos[118] назад домой.

Они увидели, как он показал пальцем сначала на себя, потом на шлюп, потом на Коралио.

– Yas, Yas![119] – закричали они, широко улыбаясь и отчаянно кивая.

Четверо мужчин – дон Сабас, двое его офицеров и капитан – направились к борту шлюпа, чтобы пересесть на пароход. Дон Сабас немного задержался, глядя на неподвижную фигуру мертвого адмирала, лежавшего на палубе в своих жалких лохмотьях.

– Pobrecito loco[120], – произнес он с нежностью в голосе.

Дон Сабас был блестящим космополитом, тонким ценителем и знатоком искусств, но, как ни крути, и по крови и по духу он был сыном анчурийского народа, и сейчас он выразил свои чувства точно теми же словами, какими говорили о Фелипе простые жители Коралио.

Он наклонился, приподнял мертвого за обмякшие плечи и положил его на свой бесценный и единственный в мире флаг, скрепив концы флага на груди у Фелипе алмазной звездой ордена Сан-Карлоса, который он снял с собственного кителя.

Затем он последовал за остальными и поднялся на палубу «Сальвадора». Матросы, которые до этого придерживали «El National», оттолкнули его от борта. Непрерывно бормотавшие что-то на своем языке карибы проворно поставили паруса, и шлюп направился к берегу.

А коллекция военно-морских флагов герра Грюница так и осталась лучшей в мире.

Глава X

Трилистник и пальма

Однажды вечером, когда ветра не было вовсе и потому казалось, что Коралио находится к адским жаровням ближе, чем когда-либо прежде, пятеро мужчин собрались у дверей фотографического заведения Кио и Клэнси. Так уж повелось во всех знойных и экзотических уголках земли – вечером, когда работа окончена, белые люди собираются вместе, дабы сберечь свое великое наследие посредством охаивания всего чужого.

Джонни Этвуд растянулся на травке в повседневной одежде кариба (то есть, собственно, безо всякой одежды) и слабо бормотал о том, как прохладна вода в колодцах родного Дейлзбурга и как бы он хотел испить ее сейчас. В распоряжение доктора Грегга – из уважения к его бороде, а также в качестве своеобразной взятки, чтобы он не начал рассказывать свои медицинские истории, – был предоставлен гамак, натянутый между дверным косяком и ближайшей пальмой. Кио выставил на траву небольшой столик с устройством для полировки фотографий на металлических пластинах. Из всех присутствующих он один занимался делом. Между цилиндрами полировальной машины бойко скользили портреты жителей Коралио. Месье Бланшар, французский горный инженер, сидел в своем модном полотняном костюме и невозмутимо рассматривал сквозь стекла очков кольца дыма, поднимавшиеся от его сигареты. Казалось, жара была ему нипочем. Клэнси сидел на ступеньках и курил свою короткую трубку. Он был настроен поговорить, а его друзей влажность и жара сморили до такой степени, что они не могли ни говорить, ни двигаться, и потому были сейчас просто идеальными слушателями.

Клэнси был американцем по паспорту, ирландцем по крови и космополитом[121] в душе. За свою жизнь он переменил множество профессий, так как не мог долго заниматься чем-нибудь одним. В жилах его весело булькала кровь искателя приключений. Ферротипия была всего лишь одним из многочисленных ремесел, которые добивались его внимания на столь же многочисленных дорогах его судьбы. Иногда друзьям удавалось уговорить его произвести словесную реконструкцию некоторых из его путешествий в те края, где не существует светских формальностей, зато есть много интересного и необычного. Однако сегодня было видно, что ему самому не терпится рассказать какую-нибудь историю.

– Подходящая погодка, чтоб пофлибустьерить, – бросил наконец затравку Клэнси. – Она как раз напомнила мне о случае, когда я боролся за освобождение одного народа от смрадного дыхания тирана. Да… тяжелая эт’ была работенка – и спина болела как проклятая, и все руки были в мозолях.

– А я и не знал, что вы отдавали свой меч на служение угнетенному народу, – пробормотал Этвуд со своего травяного ложа.

– Да, отдавал, – ответил Клэнси, – но этот народ быстро перековал мой меч на орало.

– Какой же это стране так необыкновенно повезло, что ей удалось заполучить вашу помощь? – весело спросил Бланшар.

– Где находится Камчатка? – спросил вдруг Клэнси, казалось, без всякой связи с вопросом Бланшара.

– Ну, недалеко от Сибири, где-то за полярным кругом, – послышался чей-то неуверенный ответ.

– Ага, так я и думал, что это та из них, где холодно, – сказал Клэнси, удовлетворенно кивая головой. – Я всегда путаю эти две страны. Эт’, стало быть, была другая – жаркая – Гватемала, где я флибустьерил, ага. Вы легко найдете эту страну на карте. Она находится в районе, известном как тропики. Провиденье благоразумно расположило эту страну на побережье, так что географ может писать названия городов прямо в воде. Эти названия не меньше дюйма в длину, даже если написать их самым мелким шрифтом, а составлены они из испанских диалектов и (это мое личное мнение) той же самой грамматики, от который взорвался Мэн[122]. Именно в эту страну я прибыл (еще и за собственные деньги!), чтобы освободить ее от власти тиранов. А сражался я одноствольной киркой, да к тому же незаряженной. Вы, конечно, ничего не понимаете. Согласен. Такое заявление требует и предисловий, и разъяснений.

Дело было в Новом Орлеане. Однажды утром, примерно первого июня, стоял я на причале и разглядывал корабли на реке. Прямо напротив меня был пришвартован небольшой пароходик, почти готовый к отплытию. Трубы его извергали дым, а бригада портовых грузчиков перетаскивала с причала на корабль какие-то ящики. Каждый ящик был два фута в ширину, два фута в высоту и четыре фута в длину[123], и было видно, что все они довольно тяжелые.

Без всякой задней мысли я подошел к штабелям, в которые эти ящики были уложены на берегу, но заметив, что один из ящиков был поврежден при погрузке, я от любопытства приподнял крышку этого ящика и заглянул внутрь. Ящик был набит винтовками системы Винчестера[124]. «Так-так, – говорю я себе, – кто-то желает накашлять на законы о нейтралитете США. Кто-то кому-то помогает поставками военного имущества. Ну и куда, интересно, направляются ружьишки?»

Слышу, за спиной кто-то вежливо покашливает. Я обернулся. Там стоял невысокий, кругленький, полненький человечек в белом костюме и с коричневым лицом. Выглядел он первоклассно – на его левой руке сверкал перстень с бриллиантом в четыре карата, а в глазах – почтение и вопрос. Он показался мне похожим на иностранца – может, из России, или из Японии, или с каких островов.

– Тсс! – говорит этот кругленький человечек, и его прямо распирает от секретов и тайн. – Сеньор будет уважать открытий, который он делать, чтобы люди на судне не знать? Сеньор будет джентльмен и не рассказывать об этот один вещь, который случайно происходить.

– Мосье, – говорю я наконец потому, что он показался мне наподобие француза, – примите мои самые искренние уверения в том, что с Джеймсом Клэнси ваша тайна в полной безопасности. И еще добавлю, что я всегда за Veevla Liberty[125] – veev ее так! Да если вы когда узнаете, что кто из Клэнси мешает свержению законного правительства, тотчас шлите мне телеграмму.

– Сеньор быть такой добрый, – говорит этот темнолицый толстячок, улыбаясь в свои черные усы. – Я приглашать сеньора идти мой корабль и пить вина стакан.

Ну, я же из семьи Клэнси, а это значит, что через две минуты я и этот иностранный господин уже сидели за столом в каюте парохода, а на столе между нами стояла бутылка. Было слышно, как тяжелые ящики грузят в трюм. По моим подсчетам, там было никак не меньше 2000 винчестеров. Мы с коричневым человечком уговорили одну бутылочку его пойла, и он вызвал стюарда, чтоб тот принес следующую. Да будет вам известно, что если в определенной пропорции смешать Клэнси со спиртом, то это фактически то же самое, что спровоцировать отделение южных штатов и Гражданскую войну. Я уже порядочно слыхал об этих революциях в тропических местностях, и мне необыкновенно захотелось приложить к ним руку.

– Вы собираетесь расшевелить вашу страну, мосье? Разве нет? – говорю я и подмигиваю, давая ему таким образом понять, что я в курсе дела.

– Да, да, – с жаром отвечает этот маленький человечек, стуча кулаком по столу. – Одна из величайших перемен произойдет. Слишком долго людей угнетали обещаниями! Да! Они много обещать, но никогда не выполнять! Большой работа нужно делать. Да. Наши силы должны быть к столица скорей-скорей. Caramba!

– Да, caramba здесь самое подходящее слово, – говорю я, продолжая накачиваться энтузиазмом и красным вином, – а также veeva, как я уже сказал раньше. Пусть гордо реет в веках древний трилистник – то есть банановая лиана или лист ревеня, или какой там национальный символ у вашей угнетаемой страны.

– Тысяча спасибов, – говорит этот кругленький человечек, – за произнесение таких дружелюбных высказываний. – Что нашему делу нужно огромней всего, это людей, которые работа сделать. О, хотя бы одна тысяча, сильный хороший людей, чтобы помогать генералу де Вега, и он для своей страна приносить много успех и слава! Тяжело – о, как тяжело находить хороший людей, кто помогать работа.

– Мосье, – говорю я, наклоняясь через стол и крепко сжимая его руку, – я не знаю, где находится ваша страна, но у меня сердце болит за нее. Сердце тех, кто носит фамилию Клэнси, никогда не оставалось глухим к стенаниям угнетенного народа. Вся наша семья – флибустьеры по национальности и иностранцы по профессии. Если для того, чтобы избавить родные берега от ига тирана, вам нужна рука Джеймса Клэнси или его кровь, то они в вашем распоряжении.

Генерал де Вега был просто вне себя от радости, когда ему удалось завербовать к себе на службу мое сочувствие к бедственному положению его страны и к его тайному заговору Он попытался обнять меня через стол, но не смог – ему помешали толстое брюхо и находившееся там вино. И таким образом меня приняли в ряды флибустьеров. После этого генерал сообщил мне, что его родина называется Гватемала, и что это величайшая из всех держав, омываемых океаном, лучшая страна в мире. Он смотрел на меня со слезами на глазах и время от времени причитал:

– О! Большой, сильный, храбрый людей! Вот что нужно моей страна!

Генерал де Вега (по крайней мере, этим именем он назвался) притащил какую-то бумагу, которую я должен был подписать, что я и сделал, украсив свою подпись красивыми завитушками и причудливым росчерком на конце буквы «и».

– Плату за проезд, – продолжает генерал деловым тоном, – вычтут из вашего жалованья.

– Ну уж нет, – гордо говорю я. – Джеймс Клэнси в состоянии заплатить за проезд.

Сто восемьдесят долларов лежали у меня во внутреннем кармане, так что я был не из тех голодранцев, кто идет во флибустьеры ради куска хлеба.

Через два часа пароход должен был отчаливать, и я сошел на берег, чтобы купить себе все необходимое. Вернувшись на борт, я с гордостью показал генералу свои покупки: прекрасную шиншилловую шубу, арктические ботинки[126], меховую шапку с наушниками, элегантные кожаные перчатки на шерстяной подкладке и толстый теплый шарф.

– Caramba! – говорит маленький генерал. – Это разве одежда для ехать в тропик?

А потом, каналья, начинает смеяться, и зовет капитана, и капитан зовет судового казначея, и все вместе они через переговорную трубу вызывают главного механика, и вся эта банда набивается в мою каюту и покатывается со смеху, глядя на то, в чем Клэнси собрался ехать в Гватемалу.

Некоторое время я глубокомысленно размышляю, а потом прошу генерала еще раз озвучить то название, которым именуется его страна. Он повторяет мне ее название, и я понимаю тогда, что все это время думал о совсем другой стране – о Камчатке. И с тех пор мне трудно различать эти два государства в плане их названий, климата и географического расположения.

Я заплатил за проезд двадцать четыре доллара – каюта первого класса, обедаю вместе с офицерами. А на нижней палубе размещалась целая банда пассажиров второго класса, человек сорок, в основном какие-то даго[127]. Я часто задавался вопросом, куда и зачем все они едут.

Ладно, через три дня причаливаем мы к Гватемале. Эт’ была синяя страна, а совсем не желтая, как ее рисуют на карте. Да, на карте она обозначена совсем неправильным цветом. Мы высадились на берег в каком-то городке, где нас уже ждал поезд, да, настоящий поезд из вагонов, на очень красивой узкоколейной железной дороге. Ящики с парохода снесли на берег и погрузили в эти вагоны. Банда даго тоже погрузилась в поезд, а мы с генералом сели в самый первый вагон. Да, мы с генералом де Вега возглавили революцию, которая отправилась в путь из этого портового городка. Этот поезд двигался примерно с такой же скоростью, как полицейский, который идет разнимать драку. Наш поезд пробирался через такие замечательные дебри тропических зарослей, какие я раньше видал только в учебнике географии. За семь часов мы проехали около сорока миль, и после этого поезд остановился. Дальше дороги не было. Здесь находился такой себе полевой лагерь в таком как бы узком ущелье, прорубленном в джунглях. Влажность жуткая! Кругом одни деревья и тоска. Впереди какие-то люди корчевали лес и сооружали насыпь, чтобы строить дорогу дальше. «Здесь, – говорю я себе, – находится романтическое прибежище революционеров. Отсюда представитель высшей расы и храбрый фений[128]Клэнси так ударит по тиранам во имя свободы, что мало не покажется».

Они выгрузили ящики из вагонов и начали сбивать с них крышки. Открывают первый ящик, и я вижу, как генерал де Вега достает оттуда винчестерские винтовки и раздает их каким-то солдатам самого отвратительного вида. Потом открывают другие ящики, и, хоть верьте, хоть нет, но там находится оружие совершенно иного рода. Во всех остальных наших ящиках были кирки и лопаты.

А потом – о горе вам, тропики! – и гордый Клэнси, и презренные даго взваливают каждый на плечо кирку или лопату и отправляются работать на строительстве этой грязной узкоколейки. Да, вот для чего привезли сюда всех этих даго, и вот на какую работу подписал контракт флибустьер Клэнси, хоть он тогда и не ведал, что творит. За несколько дней я разузнал, что здесь к чему. Оказывается, им было довольно трудно находить людей для работы на строительстве этой дороги. Смышленые туземцы были слишком ленивы, чтобы работать. Господь свидетель, эт’ было им совершенно ни к чему. Стоит такому туземцу лишь протянуть руку, и вот уже в его руке самые изысканные и роскошные фрукты, какие только существуют на свете; стоит ему подложить руку под голову – и он может заснуть хоть на несколько дней, совершенно не беспокоясь о том, что его покой нарушит семичасовой фабричный гудок или шаги сборщика квартирной платы на лестнице. Так что пароходы регулярно отправлялись в Соединенные Штаты, чтобы там обольстить и завербовать рабочих. Обычно импортные лопатомахатели умирали через два-три месяца от протухшей воды и жаркого тропического климата. Поэтому вербовщики заставляли рабочих подписывать контракт на целый год и ставили вокруг вооруженную охрану, чтоб этим бедолагам не вздумалось бежать.

Вот так тропики обольстили и обманули меня… А все из-за нашей семейной склонности сходить с проторенных путей и ввязываться в разные приключения.

Они дали мне кирку, и я взял ее, размышляя, не взбунтоваться ли мне прямо сейчас. Но вокруг везде были охранники с винчестерами, и я пришел к выводу, что главная добродетель флибустьера – осторожность. В бригаде, которая отправлялась сейчас на работу, было нас человек сто, и мы ожидали команды. Тут я выхожу из шеренги, подхожу к генералу де Вега, который курил сигару и смотрел на нас, довольный и счастливый. Он улыбается мне вежливой и дьявольской улыбкой.

– Много работа, – говорит он мне, – для большой сильный людей в Гватемала. Да. Дритцать доллар в месяц. Хорошие деньги. О, да! Вы есть сильный, храбрый человек. Раз-раз – и наш железный дорога быть очень скоро к столица. Надо вас идти работа сейчас. Adios[129], сильный людей.

– Мосье, – медленно говорю я ему, – объясните бедному ирландцу одну вещь: когда нога моя ступила на этот ваш тараканий пароход и я пил ваше кислое вино и говорил вам о свободе и революции, неужели вы думали, что в душе я мечтаю махать киркой на этой проклятой узкоколейке? И когда вы отвечали мне патриотическими речами, взывая к идеалам свободы, неужели уже тогда вы задумали низвести меня в ряды этих несчастных даго, которые как каторжники корчуют здесь пни во славу вашей низкой и подлой страны?

Толстые щеки генерала еще больше раздулись, и он с большим достоинством начал смеяться. Да, он смеялся очень долго и громко, а я, Клэнси, стоял и ждал.

– Какой смешной людей! – завизжал он наконец. – Так вы убивать меня от смех. Да. Трудно найти храбрый сильный людей, чтобы помогать мой страна. Революции? Я говорить о р-р-революциях? Ни один слов. Я говорить, большой сильный людей нужна Гватемале. Так. Ошибку делать вы. Вы смотреть в тот одна ящика, где быть винтовки для охраны. Вы думать, что во все ящика быть оружие? Нет. В Гватемала нет война. Но работа? Да. Хороший работа! Дритцать доллар в месяц. Вы должны брать кирка, сеньор, и копать для свобода и процветание Гватемалы. Идти работать, сеньор. Охрана ждать вас.

– Ах ты жирный коричневый пудель! – говорю я ему тихо, хотя сам просто киплю от душевного волнения и негодования. – Ну так я тебе устрою. Дай только срок, Джей Клэнси придумает тебе достойный ответ.

Тут бригадир приказывает нам выступать, и вместе со всеми даго я отправляюсь на работу, но долго еще было мне слышно, как выдающийся патриот и похититель людей от всей души смеется нам вслед.

Так что вот такой печальный факт – в течение восьми недель я вынужден был строить железную дорогу для этой нехорошей страны. Я флибустьерил по двенадцать часов в день тяжелой киркой и лопатой, уничтожая роскошный пейзаж, что рос у нас на пути. Мы работали в болотах, которые воняли так, будто прорвало газопровод, мы затаптывали в грязь тысячи красивейших и дорогущих оранжерейных растений и овощей. Пейзаж там был настолько тропический, что его не смогло бы себе представить даже самое буйное воображение ученого-географа. Деревья были все как небоскребы; подлесок был полон игл и шипов; были там и обезьяны, скакавшие вокруг с дерева на дерево, и крокодилы, и пересмешники с розовыми хвостами. А ты при этом стоишь по колено в гнилой воде и корчуешь пни во имя освобождения Гватемалы. По ночам мы разводили в лагере огромные чадящие костры, чтобы отгонять москитов, и сидели в этом дыму, а вокруг расхаживали охранники. Всего на строительстве этой узкоколейки работало человек двести – в основном даго, негроиды, мексиканосы и шведы. Было здесь и три-четыре ирландца.

Один старик по фамилии Халлоран – настоящий гиберниец[130] и по имени и по духу, детально объяснил мне положение дел. Он работал на этой дороге уже год, хотя большинство рабочих умирало, не проработав и шести месяцев. Тяжелая работа иссушила его так, что от него остались лишь кожа да кости, и каждую третью ночь его била лихорадка.

– Сначала, когда ты только приехал, – рассказывал он, – ты думаешь, что уедешь отсюда немедленно. Но они удерживают твое жалованье за первый месяц в качестве платы за проезд, а через месяц тебе крышка – ты во власти тропиков. Тебя окружают величественные джунгли, в которых полно диких животных с сомнительной репутацией, – там и львы, и бабуины, и анаконды – и все они только и ждут, чтобы тебя сожрать. Солнце жарит так, что даже костный мозг закипает в твоих костях. И ты становишься похожим на тех едоков латука[131], о которых писали в поэзии. Ты забываешь все возвышенные сантименты твоей прошлой жизни – забываешь о родине, о мести, забываешь о том, что хотел взбунтоваться, забываешь даже, что такое чистая рубашка. Ты выполняешь свою работу, и ты пьешь здешнее пиво, что по вкусу как керосин, и ты ешь эти резиновые трубки, которые готовит здешний повар-даго. Ты закуриваешь свою трубку и говоришь сам себе: «На следующей неделе я точно сбегу», и ты идешь спать и называешь себя лжецом, потому что точно знаешь, что никуда ты не убежишь.

– А кто такой этот генералишко, – спрашиваю я, – ну, который называет себя де Вега?

– Этот человек, – отвечает Халлоран, – пытается завершить, наконец, строительство этой проклятой железной дороги. Сначала это был проект одной частной компании, но компания прогорела, и потому за дело взялось правительство. Де Вега здесь большой политический деятель, и он хочет стать президентом. А люди хотят, чтобы эту железную дорогу наконец достроили, потому что на это строительство с них дерут огромные налоги. Так что для де Веги это строительство как бы часть его избирательной кампании.

– Не в моих правилах кому-либо угрожать, – говорю я, – но у меня есть счет к этому железнодорожнику, и, не будь я Джеймс Клэнси, этот счет будет оплачен!

– Я и сам так думал поначалу, – говорит Халлоран, тяжко вздыхая, – пока не стал одним из едоков латука. Во всем виноваты эти тропики. Они делают человека слабым. Это именно та страна, где, как сказал поэт, «в любое время ночи или дня неумолимо клонит в сон меня». Я только работаю, курю трубку и сплю. Да ведь в жизни кроме этого мало чего и есть, один хрен. Ты сам очень скоро все это поймешь, Клэнси. Так что не питай никаких сантиментов.

– Ничего не могу с собой поделать, – отвечаю я, – сантименты просто переполняют меня. Я по доброй воле завербовался в революционную армию этой несчастной страны для того, чтобы сражаться за ее свободу, за ее славу и за ее деньги; а вместо этого меня заставляют уродовать прекрасные пейзажи и корчевать пни. Генералишка мне за это заплатит.

Два месяца я проработал на этой проклятой железной дороге и только тогда наконец выдался шанс бежать. Однажды меня с несколькими другими рабочими отправили на устроенную недалеко от лагеря временную станцию – нужно было перетащить в лагерь партию лопат, которые возили в Пуэрто-Барриос к точильщику. Лопаты привезли на дрезине, и когда мы отправлялись обратно в лагерь, я заметил, что эту дрезину оставили на путях без всякого присмотра.

Той ночью, примерно в двенадцать часов, я разбудил Халлорана и изложил ему свой план.

– Бежать? – говорит Халлоран. – О господи, Клэнси, ты что же, действительно хочешь бежать? И хочешь взять меня с собой? Да ведь у меня духу не хватит. На улице так холодно, и я не выспался. Бежать? Я уже говорил тебе, Клэнси, я отведал этого латука. Я потерял хватку. Это все из-за тропиков. Как сказал поэт: «Забыли мы друзей, нерадостен наш путь – в краю латука жизнь прожить и ноги протянуть»[132]. Ты лучше иди один, Клэнси. Я, наверно, останусь. Уже так поздно… и холодно… и я хочу спать.

Так что мне пришлось оставить Халлорана и бежать одному. Я тихо оделся и выскользнул из палатки. Когда показался охранник, я свалил его, как кеглю, зеленым кокосовым орехом, который был у меня в руке, и отправился к железной дороге. Залез в эту дрезину и так налег на приводной рычаг, что она у меня просто полетела. Я ехал всю ночь и в предрассветных сумерках наконец увидел впереди огни Пуэрто-Барриос, они были от меня примерно в миле. Тогда я бросил дрезину и дальше пошел пешком. Когда я вошел в город, меня одолевали тревоги и волнения. Я не боялся армии Гватемалы, но моя душа трепетала от страха, что придется вступить в рукопашную с местным бюро по найму. Эт’ такая страна, которая вербует себе помощников легко и надолго. Запросто могу себе представить, как миссис Америка и миссис Гватемала сплетничают себе тихим вечерком, переговариваясь через горы. «Ах, милочка, – говорит миссис Америка, – прямо беда, так трудно стало нанимать рабочих, сеньора». – «Господь с вами! – отвечает миссис Гватемала. – Что за странные вещи вы говорите, мадам! Мои рабочие и в мыслях не имеют уехать от меня – хи-хи!» – прыскает миссис Гватемала.

Я все спрашивал себя, как бы мне убраться из этих тропиков так, чтобы меня снова не наняли на какую-нибудь работу. Тут я вижу, что в гавани стоит какой-то пароход. Его трубы отчетливо выделялись на фоне постепенно светлеющего неба. Я немедленно свернул в какую-то узкую заросшую травой улочку, которая как будто вела в сторону моря. На берегу я увидел, что какой-то маленький коричневато-черный человечек собирается отчалить от берега на небольшом ялике[133].

– Стой, самбо[134], – говорю я, – ты по-английски sawe?

– Куча много, да, – отвечает он и добродушно скалит зубы.

– Что это за пароход, – спрашиваю я, – и куда он идет? И какие новости? И сколько сейчас времени?

– Тот пароход есть «Кончита»[135], – приветливо говорит мне коричневый человечек и начинает скручивать папироску – Его прибывать из Новый Орлеан за банана. Его получить свой груз вчера вечером. Я думать, он отплывать через один, два часов. Оч-ч-чень хороший день быть сегодня, наверное. Вы слышать, что быть большой сражение, может, да? Как вы думать, сеньор, они ловить генерал де Вега? Да? Нет?

– Самбо, ты о чем? – говорю я. – Большое сражение? Какое сражение? Кто хочет ловить генерала де Вега? Я несколько месяцев безвылазно сидел на моих собственных золотых рудниках в центральной части страны и ничего не знаю.

– О, – отвечает черномазый, очень гордый тем, что умеет говорить по-английски, – оч-ч-чень огромный революция в Гватемала один неделя назад. Генерал де Вега хотеть быть президента. Его собирать армию – один – пять – десять тысяч людей для сражаться против правительство. Правительство посылать пять – сорок – сто тысяч солдат, чтобы убивать революция. Они вчера сражаться большой бой в горах Лома Гранде – это почти девятнадцать или пятьдесят миль отсюда. Солдат правительства бить генерал де Вега – о, так плохо. Пятьсот – девятьсот – два тысяча его людей убивать. Революция – бить, падать, ломать – очень быстро. Генерал де Вега, его бежать далеко, быстро скакать на большой мул. Да, caramba! Генерал бежать, а его армию убивать. Солдат правительства, они искать генерал де Вега оч-ч-чень. Они хотеть ловить его и убить. Вы думать, они ловить этот генерал, сеньор?

– Да помогут им в этом святые угодники! – говорю я. – Само провидение взялось отомстить ему за то, как он приспособил военные таланты Клэнси к тому, чтоб киркой да лопатой ровнять в тропиках железнодорожную насыпь.

Но сейчас, мой черный друг, для меня не так важен вопрос революций, как вопрос трудового найма. Сейчас я более всего стремлюсь уйти в отставку с одной очень важной и ответственной должности, которую я занимал в коммунотделе вашей обширной, но сильно запущенной страны. Отвези меня в своей лодочке к тому пароходу, и я дам тебе пять долларов – цинкер пейсерс[136] – повторяю я, для ясности переводя свою речь на тропический язык и в тропическую же валюту.

– Синко песос, – повторяет этот маленький человечек. – Пять доллир, вы давать?

В общем, это оказался совсем неплохой человечек. Сначала он колебался, бормотал что-то о том, что у пассажиров, уезжающих из страны, должны были быть документы и паспорта, но в конце концов он таки доставил меня к пароходу.

Когда мы достигли корабля, еще только начинало светать, и на борту не было видно ни души. Волнения на море почти не было, черномазый подсадил меня, и я залез на пароход – в борту был вырезан проем для погрузки фруктов, им я и воспользовался. Оказавшись на палубе, я осмотрелся и вижу, что люки, ведущие в трюм, открыты. А заглянув вниз, я увидел, что весь трюм забит бананами – свободного места до потолка оставалось футов шесть, не больше. Я думаю про себя: «Клэнси, ты лучше езжай без билета. Так оно будет безопасней. А то вдруг команда парохода захочет вернуть тебя в бюро по найму. Так что будь осторожен, Клэнси, чтоб ты снова не попался в лапы этим проклятым тропикам».

И я прыгаю в люк, и мягко приземляюсь на бананы, и вырываю себе нору в этих бананах, и прячусь в этой норе. Приблизительно через час я услышал, что двигатели заработали. А когда я почувствовал качку, я понял, что мы наконец вышли в открытое море. Команда оставила люки открытыми для проветривания, и довольно скоро в трюме стало достаточно светло, чтобы оглядеться. Я почувствовал легкий голод и подумал о том, что сейчас устрою себе легкий фруктовый завтрак, чтоб подкрепить свои силы. Я вылез из своей норы и выпрямился. Вдруг я вижу, что всего футах в десяти[137] от меня ползает еще какой-то человек. Вот он останавливается, и протягивает руку, и берет банан, и очищает с него кожуру, и отправляет его себе в рот. Смуглолицый такой человечек, весь грязный, в рваной одежде, в общем, жалкое зрелище. Ни дать ни взять – карикатура на жирного потрепанного клоуна в юмористической газете. Я еще раз смотрю на него и понимаю, что это ведь мой генерал де Вега, великий революционер, любитель верховой езды на мулах и импортер лопат. Увидев меня, он так и застыл с недоеденным бананом во рту, а глаза его стали по размеру как кокосовые орехи.

– Тсс! – говорю я. – Ни слова, иначе они нас высадят и заставят идти пешком. Виив ля либерти! – добавляю я, и тут же запихиваю банан себе в рот, пресекая, таким образом, всякие дальнейшие излияния чувств с моей стороны. Я был уверен, что генерал меня не узнает. Эти гнусные тропики хорошо надо мной поработали, и я очень изменился. Мое лицо покрывала рыжая щетина длиною в полдюйма[138], а одежда моя состояла сейчас из синего рабочего комбинезона и красной рубахи.

– Как вы попали на корабль, сеньор? – спрашивает генерал, как только к нему вернулся дар слова.

– Через черный ход – шмыг! – говорю я. – Как настоящие герои сражались мы за свободу, – продолжаю я, – но их было больше, и мы проиграли. Давайте же примем наше поражение как храбрые мужчины и съедим еще по банану.

– Вы тоже сражались за свобода, сеньор? – спрашивает генерал, роняя слезы на фруктовый товар.

– До последнего! – говорю я. – Эт’ я вел нашу последнюю отчаянную атаку на приспешников тирана. Однако от этого они еще больше рассвирепели, и нам пришлось отступить. Эт’ я, генерал, достал того мула, на котором вы ускакали. Генерал, вы не могли бы немного подтолкнуть сюда вон ту спелую банановую гроздь? А то мне до нее не дотянуться. Благодарю вас.

– Так вот как вы говорить, храбрый патриот? – спрашивает меня генерал и снова начинает плакать. – Ah, Dios! И у меня нет никаких средств, чтобы вознаградить ваш преданность. Едва унес я оттуда свою жизнь. Caramba! Тот мул был не мул, сеньор, а настоящий дьявол! Как шторм швырять корабли, он меня швырять. Всю кожу с меня ободрать колючки и лианы. О тысячу деревьев это адское животное царапать мои ноги! О бедные мои ноги! Ночью в Пуэрто-Барриос я прибывать. Я гнать прочь этот огромный мул и спешить вдоль берега вода. Я находить маленький привязанный лодка. Я отталкивать лодка от берега и грести к пароход. Я не видеть люди на корабль, и тогда я лезть вверх по веревка, которая висеть с корабль. А потом я прятаться в бананах. Конечно, я думать, если капитаны корабля видеть меня, они должны бросать меня обратно в эти Гватемала. Такие вещи не хорошо. Гватемала будет стрелять генерала де Вега. Поэтому я прятаться и сидеть тихо. Жизнь – замечательная вещь. Свобода, это довольно хорошо, но не так хорошо, как жизнь, я думаю.

Как я уже говорил, дорога до Нового Орлеана занимала три дня. За время пути мы с генералом стали друзья не разлей вода. Мы ели эти бананы до тех пор, пока они не стали нам кислыми на вид и неприглядными на вкус, но так или иначе наше меню все равно ограничивалось одними лишь бананами. Каждую ночь я украдкой пробирался на нижнюю палубу и добывал нам ведро пресной воды.

К моему несчастью, этого генерала де Вегу переполняли многочисленные слова и предложения. И своими нудными речами он делал скуку нашего путешествия еще более тоскливой. Он думал, что я был революционер из его собственной политической партии, в которой, как он сам рассказал мне, было довольно много американцев и других иностранцев. Ну такой это был хвастливый и болтливый генерал, что просто ужас! Хотя сам он, конечно, считал себя героем. Только на себя одного расходовал генерал все сожаления и печали, обильно расточаемые им на тему провала своей революции. Ни слова этот надутый пузырь не сказал об остальных, о тех идиотах, которые поверили ему, и пошли за ним, и были убиты или ранены из-за его революции.

На второй день плавания он сделался, по-моему, уж слишком хвастливым и гордым, как для бывшего заговорщика, который спасся лишь благодаря какому-то презренному мулу, а сейчас едет зайцем в трюме парохода и питается ворованными бананами. Генерал стал рассказывать мне о «великом железном пути», строительством которого он занимался, при этом он поведал мне и об очень смешном, по его словам, случае с одним глупым ирландцем из Нового Орлеана, которого он заманил махать киркой в свой передвижной узкоколейный морг. Довольно грустно было мне слушать, как этот грязный человечишка, бывший когда-то генералом, рассказывает оскорбительную историю о том, как он насыпал соли на хвост беззаботной и глупой птице по имени Клэнси. Он смеялся. Он смеялся долго и от всей души. Он просто содрогался от смеха, этот бунтарь-неудачник и изгой, без друзей и без родины.

– О, сеньор, – говорит он сквозь смех, – до смерти вы смеяться бы над одним – о, таким забавным! – ирландцем. Я говорить ему: «Большой, сильный людей нужны очень в Гватемала». – «Я готов отдать жизнь за ваш угнетенный страна», – отвечать он. «Конечно, пожалуйста», – говорить я ему. О! этот был ирландец такой смешной. Он видеть один разбитый ящик на причал, в котором быть несколько винтовка для охрана. Он думать, что оружие во всех ящик. Но везде там кирки. Да. О! сеньор, если бы вы видеть лицо того ирландца, когда ему заставлять работать!

Такими веселыми шутками бывший директор бюро по найму рабочей силы еще больше усиливал скуку нашего путешествия. А время от времени он, наоборот, начинал поливать бананы слезами и произносить прочувствованные речи о проигранном деле свободы и о мерзавце-муле.

Эх, и какой же это был приятный звук, когда наш пароход ударился о причал в Новом Орлеане. Довольно скоро мы услышали на палубе топот сотен босых ног, и бригада портовых грузчиков-даго спустилась к нам в трюм для разгрузки фруктов. Мы с генералом смешались с остальными грузчиками и тоже поработали некоторое время, подавая наверх связки бананов, а примерно через час нам удалось благополучно ускользнуть с парохода.

И скромному Клэнси выпала огромная честь принимать высокого иностранного гостя из великой флибустьерской державы. Прежде всего, я взял себе и генералу по несколько больших стаканов виски с содовой и какой-то еды. Впервые за много дней мы смогли поесть чего-то, кроме бананов, – какое счастье! Генеральчик спокойно трусил рядом, держась за мою руку и предоставляя мне все устраивать. Мы пришли на площадь Лафайет, и там я усадил его на скамейке в небольшом скверике. Я купил ему сигареты. Толстый бродяга удобно устроился на скамейке и закурил со счастливым видом. Я смотрю, как он там сидит, и его вид мне очень нравится. Он был от природы черный, и душа его была черная, а теперь еще грязь и пыль. Стараниями мула его одежда превратилась в лохмотья. Да, выглядел генеральчик просто чудесно, и вид его был так приятен взору Клэнси.

Я деликатно спрашиваю его, не прихватил ли он случайно из Гватемалы чьих-нибудь денег. Он тяжко вздыхает и печально пожимает плечами. Ни цента. Но это ничего, он надеется, что скоро его друзья из тропических краев пришлют ему немного финансов. Это был такой очевидный случай «очевидного отсутствия средств к существованию», что лучше и не придумаешь.

Я велел ему сидеть на месте и никуда не уходить, а сам отправился на угол улиц Пойдрас и Каронделет, где обычно стоял на посту мой знакомый полицейский О’Хара. Через пять минут показался и сам О’Хара, высокий, представительный мужчина с красным лицом, блестящими пуговицами и дубинкой в руке. Как было бы чудесно, если бы Гватемала находилась на участке О’Хары. Эт’ было бы отличным развлечением для Дэнни – пару раз в неделю подавлять при помощи своей дубинки всякие мелкие революции и восстания.

Я подхожу к нему и спрашиваю:

– А что, 5046 еще работает, Дэнни?

– Даже сверхурочно, – говорит О’Хара и подозрительно меня осматривает. – Хочешь и себе немного?

Пятьдесят сорок шесть – это было знаменитое постановление муниципалитета о профилактическом аресте и перевоспитании бродяг.

– Ты что же, не узнаешь Джимми Клэнси? – говорю я. – Ах ты мухомор старый!

Когда О’Хара наконец признал меня под скандальной внешностью, которой меня наградили тропики, я завел его в какой-то подъезд и рассказал, что мне от него требуется и зачем мне это нужно.

– Хорошо, Джимми, – говорит О’Хара. – Возвращайся на свою скамейку и сиди там. Я подойду через десять минут.

И ровно через десять минут О’Хара идет по площади Лафайет и видит, что два сильно потрепанных клоуна оскорбляют одну из скамеек своим видом. Еще через десять минут Дж. Клэнси и генерал де Вега, который еще так недавно хотел быть президентом Гватемалы, уже были в полицейском участке. Генерал ужасно напуган и упрашивает меня рассказать полицейским о его высоком звании и положении.

– Этот человек, – говорю я полицейским, – раньше работал на железной дороге. А теперь бродяжничает. Немного, знаете, помешался из-за того, что потерял работу.

– Caramba! – кричит генерал и при этом шипит, как небольшой фонтанчик с содовой водой. – Вы сражаться, сеньор, с мой армия в мой родной страна. Почему вы говорить неправда? Вы должны говорить им, что я – генерал де Вега, сольдато, caballero!

– Бывший железнодорожник, – повторяю я. – Без единого цента в кармане. Жалкая, ничтожная личность. Три дня питался крадеными бананами. Да вы взгляните на него. Какие еще нужны доказательства?

И мировой судья[139] присудил генералу двадцать пять долларов штрафа или шестьдесят дней общественных работ. У генерала не было ни цента, так что ему поневоле пришлось выбрать общественные работы. А меня отпустили, ну да я знал, что так и будет – я показал, что у меня есть деньги, ну и О’Хара тоже замолвил за меня словечко. Да, шестьдесят дней он получил. Именно столько, сколько я орудовал киркой во славу великой Кам… – Гватемалы.

Клэнси замолчал. В ярком свете звезд свет можно было видеть, что на его суровом лице появилось выражение удовольствия. Кио наклонился вперед со своего стула и шлепнул своего компаньона по спине.

– Расскажи им, чертяка, – смеется Кио, – как ты измывался над бедным тропическим генералом.

– У него не было денег, – с удовольствием продолжил свой рассказ Клэнси, – и они заставили его работать вместе с другими арестантами из окружной тюрьмы, которые убирали улицу Урсулинок. За углом находился первоклассный салун с электрическими вентиляторами и охлажденными напитками. Я сделал этот салун своей штаб-квартирой и каждые пятнадцать минут выходил на улицу посмотреть, как коротышка-генерал флибустьерит метлой и лопатой. А денек был как раз такой же жаркий, как сегодня, и воздух был похож на горячий суп. И я кричал ему: «Эй, мосье!», а он смотрел на меня черный от злости, а рубашка его была мокрая от пота.

– Толстый, сильный людей, – говорил я генералу де Бега, – нужны в Новом Орлеане. Да. Хороший работа нужно делать. Caramba! Erin go bragh![140]

Глава XI

Невольник чести

Завтракают в Коралио обычно в одиннадцать, поэтому ни продавцы, ни покупатели не приходят на рынок слишком рано. Сам рынок стоит на небольшой полянке с коротко подрезанной травой и представляет собой маленькое деревянное здание, уютно устроившееся под ярко-зеленой листвой хлебного дерева.

В то утро, как всегда неторопливо, там собирались торговцы со своими товарами. По периметру вокруг здания рынка тянулась терраса, шириною примерно шесть футов[141], с приподнятым над землей дощатым полом, укрытая от солнца навесом из банановых листьев. На этой террасе, обычно постелив на дощатый пол какую-нибудь циновку, продавцы и выкладывали свои товары: парную говядину, рыбу, крабов, разнообразнейшие местные фрукты, маниоку[142], куриные яйца, dulces[143] и огромные шатающиеся штабеля маисовых лепешек – широких, как сомбреро испанского гранда.

Но сегодня те из них, чьи места находились на восточной стороне террасы, не стали пока раскладывать свои товары. Вместо этого они сбились все вместе в одну тихо переговаривающуюся и отчаянно жестикулирующую кучку. Волноваться было из-за чего – на дощатом полу растянулось не слишком привлекательное спящее тело Блайза-Вельзевула. Он лежал на рваной коричневой рогоже и был сейчас похож на падшего ангела еще больше, чем когда-либо прежде. Его грубый льняной костюм, весь перепачканный, расползающийся по швам, до невозможности измятый, облекал его бренное тело так нелепо, что Блайз был похож на соломенное чучело, которое детишки смастерили себе для забавы, а наигравшись – выбросили. Но все так же твердо сидели у него на носу очки с золотой оправой – единственный уцелевший символ его былого величия.

Неизвестно, были тому виной лучи солнца, отражавшиеся от легкой ряби на поверхности моря и игравшие на его лице веселыми солнечными зайчиками, или голоса рыночных торговцев, но Блайз-Вельзевул наконец проснулся. Щурясь от яркого солнца, он приподнялся со своего ложа и сел, опершись спиною о деревянную стену рынка. Вытащив из кармана подозрительного вида шелковый носовой платок, он стал усердно протирать и полировать свои очки. За этим занятием он постепенно осознал тот факт, что в его спальню вторглись посторонние и что какие-то вежливые желтые и коричневые люди умоляют его освободить место для их товаров.

– Не будет ли сеньор так любезен… тысяча извинений за причиненное беспокойство… но скоро придут compradores[144] покупать свежие продукты… десять тысяч сожалений, что потревожили ваш покой!

В такой учтивой форме они намекали, что сеньору следует убраться отсюда и прекратить наконец ставить палки в колеса торговли.

Блайз сошел с дощатого пола террасы с видом принца, покидающего свое укрытое балдахином ложе. Этого вида он не утратил даже сейчас, хотя пал он, кажется, дальше некуда. Впрочем, не во всяком колледже хороших манер есть еще и кафедра нравственности.

Блайз отряхнул свою потрепанную одежду и, увязая в горячем песке, медленно побрел по Калье Гранде. Он просто шел вперед без всякой цели. Городок понемногу просыпался и приступал к своим ежедневным делам. Младенцы с золотистой кожей ползали по траве и друг по дружке. Свежий морской ветерок навеял Блайзу отличный аппетит, однако не навеял средств, чтобы утолить его. В воздухе Коралио витали обычные утренние запахи: тяжелое благоухание тропических цветов, аромат хлеба, который пекли в глиняных печурках, стоявших прямо на улице, и исходивший от них запах дыма. Там, где дым рассеивался, воздух был настолько кристально чист, что, казалось, свершилось библейское чудо и горы передвинулись за ночь почти к самому морю – эффект был настолько сильным, а горы, казалось, находятся так близко, что можно сосчитать немногочисленные поляны, раскиданные кое-где на их лесистых склонах. Легконогие карибы весело спешили к берегу, где ждал их повседневный труд. Уже тащились с банановых плантаций по утопающим в джунглях тропинкам неспешные вереницы лошадок, совершенно скрытые под связками желто-зеленых фруктов, так что видны были только их монотонно переступавшие ноги и головы, мерно покачивавшиеся в такт шагам. У дверей домов сидели женщины; они расчесывали длинные черные волосы и переговаривались друг с другом через узенькие городские проспекты. В Коралио царил мир – хотя и был он сух и скучен, но все же это был мир.

В то солнечное утро, когда, казалось, сама Природа преподносит лотос на золотом блюде рассвета, Блайз-Вельзевул достиг самого дна. Дальнейшее падение казалось совершенно невозможным. Прошлой ночью он спал в публичном месте, и это добило его окончательно. Пока у него над головой была хоть какая-то крыша, он все же оставался джентльменом, и существовал четкий критерий, по которому его можно было отличить от зверей лесных и птиц небесных. Но сейчас он превратился в жалкую хныкающую устрицу, которую по берегу южного моря ведут себе на обед хитрый морж – Обстоятельства и безжалостный плотник – Судьба.

Для Блайза деньги были теперь лишь ностальгическим воспоминанием. Сначала он высосал из своих друзей все, что могла предложить их дружба; затем до последней капли выжал их великодушие; и, наконец, подобно Аарону[145], ударил он посохом по скале, ибо сердца их затвердели уже, как скала, и собрал последние немногочисленные и унизительные капли подаяния.

Он исчерпал свой кредит до последнего реала. С кропотливой дотошностью потерявшего всякий стыд тунеядца Блайз разведал уже все источники в Коралио, где из жалости или при помощи лести мог он получить стакан рома, пищу или серебряную монету. Выстроив в своем измученном мозгу все эти источники как солдат в шеренгу, он по очереди исследовал каждый из них со всей тщательностью и скрупулезностью, которыми голод и жажда в изобилии снабдили его для выполнения этой задачи. Весь его оптимизм был не в состоянии намолотить и единого зернышка надежды из пустой соломы этих умозаключений. Его песенка спета. Ночь, проведенная под открытым небом, потрясла его. До вчерашнего дня у него оставались хотя бы какие-то доводы, на основании которых он бессовестно пытался требовать кредит в лавках своих соседей. Теперь он был бездомный, и соседей у него не было. Сейчас не мог он уже больше «брать в долг» и должен был просить милостыню. Даже самый изощренный софист не смог бы удостоить благородным названием «заем» монету, что с презрением бросают бродяге, который спит на голых досках на городском рынке.

Но сегодня утром, если бы ему удалось получить хоть несколько центов подаяния, Блайз был бы счастливее, чем все нищие мира, – так крепко держал его сейчас за горло демон утренней жажды, который неумолимо требовал выпивки всякий раз, когда поезд, на котором несчастный пропойца путешествовал к Тофету[146], делал свою утреннюю остановку.

Блайз медленно шел по улице, зорко глядя по сторонам – не случится ли какого-нибудь чуда и не просыплется ли на него манна небесная[147]. Когда он проходил мимо популярной в городе забегаловки мадам Васкес, ее нахлебники как раз рассаживались за столами, где уже были разложены для них и ломти свежеиспеченного хлеба, и плоды aguacates[148], и ананасы, и, кроме того, стояли чашки с восхитительным кофе, который источал во все стороны благоухающие гарантии своего исключительного качества. Мадам лично накрывала на стол. На секунду она устремила в окно свой застенчивый, флегматичный и грустный взгляд. Она увидела Блайза и застеснялась еще больше – смущение и неловкость явственно отразились на ее лице. Вельзевул был должен ей двадцать песо. Он поклонился ей так, как когда-то он кланялся куда менее застенчивым дамам, которым он ничего не был должен, и пошел дальше.

Торговцы и приказчики открывали тяжелые деревянные двери своих магазинов. Вежливы, но холодны были взгляды, которые они бросали на Блайза, когда тот лениво шествовал мимо них с остатками своего светского вида, так как почти все они были его кредиторами.

У маленького фонтана на площади он произвел какое-то подобие умывания, намочив в воде свой носовой платок и обтерев им лицо. Через открытое пространство площади по направлению к калабоса тянулась печальная вереница людей – друзья и родственники несли нехитрую снедь на завтрак заточенным там узникам. Вид продуктов не особенно взволновал Блайза. Его душа требовало одного – выпить… или денег, чтобы купить то, что можно выпить.

На улицах ему встречались многие из тех, с кем раньше он дружил и с кем был на равных, но чье терпение и щедрость он постепенно исчерпал. Виллард и Паула Гедди, возвращавшиеся со своей ежеутренней верховой прогулки вдоль старой индейской дороги, не спеша проехали мимо и приветствовали его самым прохладным образом. На другом перекрестке он повстречал Кио. Тот шел, весело насвистывая, и гордо нес с рынка свою добычу – свежие яйца на завтрак для себя и Клэнси. Веселый бойскаут удачи тоже был одной из жертв Вельзевула, и он даже чаще других запускал руку в свой карман, чтобы помочь падшему ангелу. Но сейчас, кажется, и Кио поставил защиту против дальнейших вторжений. Короткое приветствие Кио и зловещий блеск в его красивых серых глазах заставили Вельзевула ускорить шаг, а ведь еще минуту назад он хотел просить дополнительную «ссуду».

Три питейных заведения одно за другим посетил несчастный. Во всех трех давно уже были истрачены и его деньги, и его кредит, и всякое желание его видеть, но в это утро Блайз чувствовал, что готов ползать в пыли и валяться в ногах даже у заклятого врага за один глоток aguardiente. В двух pulperias на дерзкую просьбу «налить чего-нибудь выпить» ему ответили отказом, настолько вежливым, что он показался даже обиднее, чем любые оскорбления. Третье заведение уже приняло на вооружение кое-что из американских методов – здесь его бренное тело попросту схватили за руки-за ноги, раскачали и выкинули на улицу.

Это физическое оскорбление произвело в нем разительную перемену сознания. Когда он поднялся и заковылял прочь, на его лице было уже выражение совершенного облегчения. За показной улыбкой смирения, которая появилась на его лице, скрывалась теперь спокойная и зловещая решимость. Давно уже Вельзевул барахтался в море бесчестья, держась лишь за тонкий спасательный трос, который один только и связывал его с миром порядочных людей, с тем миром, который выкинул его за борт. После этого страшного удара спасательный трос лопнул, и он испытал долгожданную легкость, подобную той, что испытывает утопающий, который прекратил борьбу.

Блайз дошел до следующего угла, где немного задержался, отряхивая с одежды песок и снова протирая свои очки.

– Мне придется это сделать – ох, придется, – сказал он вслух самому себе. – Будь у меня сейчас кварта[149] рома, я бы не стал этого делать – по крайней мере, еще какое-то время. Но в этом городе больше нет рома для Вельзевула, как они теперь меня называют. Клянусь преисподней! Если уж вы считаете, что я сижу по правую руку от сатаны, то кто-то должен оплатить судебные издержки. Вам придется раскошелиться, мистер Фрэнк Гудвин. Вы славный малый, но всему есть предел. Когда джентльмена бросают лицом в грязь, он должен действовать. Шантаж – это отвратительное слово, но именно так называется следующая станция на моем пути.

Теперь у него появилась цель, и Блайз быстро зашагал через город к его западной окраине. Он миновал убогие кварталы беспечных негров, потом – живописные лачуги бедных метисов. По дороге он прошел через несколько открытых мест, откуда хорошо был виден дом Фрэнка Гудвина, возвышавшийся на небольшом холме в окружении тропических деревьев. Когда он шел по маленькому мостику, перекинутому через болото, то видел, как старый Гальвес чистит песком деревянную плиту, на которой выжжено имя Мирафлореса. За болотом уже начинался холм. У самого его подножия находилась небольшая банановая рощица, и от нее начиналась дорога, поросшая невысокой травкой и укрытая от лучей солнца росшими по бокам от нее разнообразными тропическими растениями. Извиваясь по склону холма, она вела на вершину прямо к жилищу Гудвина. Блайз одолел эту дорогу широкими и решительными шагами.

Гудвин сидел на самой прохладной веранде своего дома и диктовал письма секретарю – способному туземному юноше с нездоровым цветом лица. В доме Гудвина придерживались американского распорядка, и завтрак отошел в прошлое уже почти час назад.

Отверженный подошел к крыльцу и приветственно помахал рукой.

– Доброе утро, Блайз, – сказал Гудвин, поднимая на него глаза. – Заходите, присаживайтесь. Могу ли я вам чем-нибудь помочь?

– Я хочу переговорить с вами с глазу на глаз. Гудвин кивнул секретарю, тот немедленно поднялся и отправился в сад, где на почтительном отдалении от веранды устроился в тени мангового дерева и закурил сигарету. Блайз немедленно уселся на освобожденный секретарем стул.

– Мне нужны деньги, – откровенно сказал он.

– Мне очень жаль, – столь же откровенно ответил Гудвин, – но это совершенно невозможно. Блайз, ну вы же упьетесь до смерти. Ваши друзья сделали все, что могли, чтобы помочь вам выкарабкаться. Но вы же сами себя губите. Давать вам еще какие-то деньги совершенно бесполезно – они идут вам лишь во вред.

– Милостивый государь, – сказал Блайз, откидываясь на спинку стула, – сейчас это уже не вопрос социально-ориентированной экономики или благотворительности. Этот этап пройден. Вы мне нравитесь, Гудвин, но сейчас я пришел, чтобы всадить вам нож прямо в сердце. Сегодня утром меня вышвырнули из салуна Эспады, и теперь общество должно выплатить мне компенсацию за понесенный мною моральный ущерб.

– Ну я же не выкидывал вас оттуда.

– Нет, но говоря в общем, вы – представитель Общества, а говоря в частности – вы мой последний шанс. Мне не просто было решиться на это, старина, – первый раз я попытался месяц назад, когда человек Лосады переворачивал здесь все вверх дном, но тогда я не смог. Теперь ситуация изменилась. Я хочу тысячу долларов, Гудвин, и вам придется мне ее дать.

– Еще на прошлой неделе, – сказал Гудвин с улыбкой, – вы просили не больше серебряного песо.

– А это является еще одним свидетельством того, – не раздумывая, ответил Блайз, – что даже в крайне стесненных жизненных обстоятельствах я не утратил нравственности и достоинства. Плата за грех должна быть, наверно, несколько больше, чем серебряная монета, цена которой сорок восемь американских центов. Давайте поговорим о деле. Я – злодей из третьего акта пьесы, и я должен насладиться своим заслуженным, хотя и кратковременным, триумфом. Я видел, как вы прибрали к рукам набитый деньгами саквояж покойного президента. О, я знаю, это – шантаж, но я ведь назначил такую скромную цену. Да, я похож на дешевого злодея из тех пьес, что обычно играют в провинциальных театрах, но все же вы один из моих лучших друзей, и я не хочу слишком уж грабить вас.

– А нельзя ли поподробнее? – спросил Гудвин, спокойно раскладывая письма на столе.

– Хорошо, – сказал Вельзевул. – Мне нравится ваше отношение к делу. Я презираю всякие спектакли, так что приготовьтесь выслушать одни лишь факты – в моем рассказе не будет ни огней рампы, ни фейерверков, ни изящных рулад саксофона.

В тут ночь, когда Его Жуликоватое Превосходительство прибыло в наш город, я был очень пьян. Вы уж простите мне ту гордость, с которой я говорю сейчас об этом факте, но в последнее время мне было очень непросто добывать средства, чтобы достигнуть этого прекрасного состояния. Я увидел, что в садике возле гостиницы мадам Ортис под апельсиновыми деревьями стоит раскладная кровать – вероятно, доктор Грегг отдыхал на ней после обеда и забыл ее забрать. Я перешагнул через огораживающую садик стену, лег на эту кровать и тут же уснул. Меня разбудил апельсин, который свалился с дерева прямо мне на нос. Какое-то время я лежал, проклиная сэра Исаака Ньютона, или кто там изобрел силу тяготения, за то, что он не ограничил свою теорию одними яблоками.

А затем прибыл мистер Мирафлорес со своей возлюбленной и сокровищем в саквояже, и они вошли в гостиницу. Затем в поле зрения появились вы, провели свое быстрое пау-вау[150] с нашим мастером-цирюльником, которому непременно нужно было поговорить о своей работе, хотя рабочий день уже давно окончился. Я попытался снова задремать, но тут мой покой снова был нарушен – на этот раз звуком выстрела, который раздался на втором этаже гостиницы. А потом вниз с треском полетел саквояж и застрял в ветках апельсинового дерева над самой моей головой. Я в страхе вскочил со своего ложа, опасаясь, что может начаться чемоданный дождь и тогда мне несдобровать. Когда стали прибывать военные и полицейские силы в пижамах с наскоро прикрученными к ним медальками и со своими длинными кинжалами, я заполз в гостеприимную тень бананового дерева и спрятался. Я сидел там около часа – к этому времени волнение улеглось и все разошлись. А потом, мой дорогой Гудвин, – уж простите меня – но я видел, как вы незаметно вернулись назад и сорвали с апельсинового дерева этот спелый и сочный саквояж. Я проследовал за вами и увидел, что вы отнесли его к себе домой. Урожай на сто тысяч долларов с одного апельсинового дерева за сезон побьет, пожалуй, все рекорды в садоводческой промышленности.

Тогда я еще был джентльменом и, конечно, не стал никому рассказывать об этом случае. Но сегодня утром меня выкинули из салуна, мой кодекс чести протерся до дыр, и я продал бы молитвенник моей матери за полстакана aguardiente. Я не стану слишком уж закручивать гайки. Дайте мне тысячу долларов и можете быть уверены, что в тот вечер я крепко спал и ничего не видел.

Гудвин распечатал еще два письма, бегло просмотрел их и сделал на них какие-то пометки карандашом. Потом он громко позвал секретаря: «Мануэль!», и тот немедленно появился.

– Когда отходит «Ариэль»? – спросил Гудвин.

– Сеньор, – отвечал ему молодой человек, – «Ариэль» отходит сегодня в три часа дня. Пароход отправится дальше по побережью в Пунта Соледад, чтобы там добрать еще фруктов. А оттуда он пойдет прямо в Новый Орлеан.

– Bueno! – сказал Гудвин. – Эти письма могут немного подождать.

Секретарь вернулся под манговое дерево и закурил еще одну сигарету.

– Скажите мне хотя бы приблизительно, – спросил Гудвин, глядя Блайзу прямо в глаза, – сколько денег вы должны в городе, включая и те суммы, которые вы занимали у меня?

– Пожалуй, сотен пять, – быстро ответил Блайз.

– Отправляйтесь в город и составьте список всех ваших долгов, – велел Гудвин. – Возвращайтесь через два часа. Я дам Мануэлю деньги и отправлю его расплатиться со всеми вашими кредиторами. Ну и приготовлю вам какой-нибудь приличный костюм. В три часа вы отплываете на «Ариэле». Мануэль проведет вас до самого парохода. На палубе он вручит вам одну тысячу долларов наличными. Я полагаю, нам не нужно говорить о том, чего я ожидаю от вас взамен.

– О, я понимаю, – радостно запел Блайз. – Когда я находился в апельсиновом саду мадам Ортис, я сладко и беспробудно спал, и, кроме того, я навсегда отряхну пыль Коралио со своих ног. Я буду играть честно. Довольно уж мне вкушать здешний лотос. Ваше предложение меня полностью устраивает. Вы славный малый, Гудвин, и я не буду вам мешать. Я принимаю все ваши условия. Но прямо сейчас – поверьте, старина, меня мучит такая жажда, как будто сам дьявол вцепился мне в горло – не могли бы вы…

– Не дам ни сентаво, – твердо сказал Гудвин, – до того момента, пока вы не будете на борту «Ариэля». Если вам дать деньги сейчас, через тридцать минут вы уже будете пьяны в стельку.

Но, заметив, что глаза у Вельзевула совсем красные, руки трясутся и сам он выглядит совершенно обессиленным, Гудвин сжалился и принес из столовой стакан и графин с бренди.

– Все же выпейте стаканчик на дорогу – это вас немного взбодрит, – предложил Гудвин так, как будто он провожает домой доброго друга, который был у него в гостях.

Глаза Блайза-Вельзевула заблестели при виде утешения, которого так жаждала его душа. Сегодня впервые его отравленные нервы не получили обычной дозы успокоительного и в знак протеста устроили ему мучительную пытку. Одной рукой он схватил графин, а другой – стакан и попытался налить себе бренди. Руки его дрожали, и хрустальное горлышко графина звонко стучало о стекло. Он наполнил стакан до краев, выпрямился и несколько секунд стоял, держа его в вытянутой руке. На одно краткое мгновение он вынырнул из той губительной пучины, в которую затягивало его все глубже. Он непринужденно кивнул Гудвину, поднял наполненный до краев стакан и пробормотал: «Ваше здоровье», как это было принято в его далеком потерянном рае. А затем, даже не пригубив, вдруг поставил стакан на стол так резко, что немного бренди даже пролилось ему на руку.

– Через два часа, – прошептал он Гудвину пересохшими губами, быстро сбежал по ступенькам и направился в город.

На краю прохладной банановой рощи Вельзевул остановился и потуже затянул ремень.

– Я не смог этого сделать, – взволнованно объяснял он качавшимся на ветру банановым листьям. – Я хотел, но не смог. Джентльмен не может пить с человеком, которого шантажирует.

Глава XII

О туфлях

Джон де Граффенрид Этвуд вкушал лотос – он ел и корни, и стебли, и цветы. Тропики поглотили его с головой. Чтобы забыть Розин, он с энтузиазмом погрузился в свою работу.

В наше время те, кто на обед вкушает лотос, редко употребляют его в натуральном виде. Сейчас к нему обычно подают соус au diable[151], а готовит сей изысканный соус повар, имя которому винокур. В меню консула этот соус был обозначен как «бренди». По вечерам Джонни обычно сидел на веранде своего крошечного консульства вместе с бутылочкой бренди и Билли Кио, и при этом они распевали чудесные непристойные песенки, а туземцы, спешившие поскорее проскользнуть мимо, пожимали плечами и что-то бормотали про себя об «Americanos diablos».

В один прекрасный день служивший у Джонни mozo[152] притащил с почты адресованную консулу корреспонденцию и свалил ее в кучу на письменном столе. Джонни приподнялся из своего гамака и с отвращением взял из кучи несколько писем. Кио сидел на краю стола и ножом для разрезания бумаги лениво отрубал по одной конечности у какой-то несчастной сороконожки, которая медленно ползла среди разложенных на столе канцелярских принадлежностей. Джонни находился сейчас на той стадии, когда для вкушающего лотос весь мир имеет какой-то горьковатый привкус.

– Опять то же самое! – пожаловался он. – Глупые люди задают тысячи глупых вопросов об этой стране. Они хотят узнать все о том, как выращивают здесь фрукты, и еще как бы так разбогатеть, чтобы при этом не работать. Половина из них даже не прикладывает марки для ответа. Они думают, что у консула нет никаких других дел, кроме как писать им письма. Старина, я вас прошу, разрежьте все эти конверты и посмотрите, чего они хотят. Я так устал, что не могу даже пошевелиться.

Кио так акклиматизировался в этой тропической стране, что уже ничто не могло испортить ему настроение, поэтому он молча притащил себе стул, уселся за стол и с ироничной улыбкой начал вскрывать конверты. Четыре письма были от частных лиц из различных уголков Соединенных Штатов, которые, очевидно, считали, что консул в Коралио – это ходячая энциклопедия самой разнообразной информации. Они присылали длинные списки пронумерованных вопросов о климате, природных богатствах и законах Анчурии, о возможностях и перспективах ведения бизнеса, а также требовали предоставить им разнообразнейшие статистические сведения о стране, где мистер консул имел честь представлять правительство США.

– Ответьте им, пожалуйста, Билли, – вяло произнесло должностное лицо, – каждому буквально по одной строчке – напишите, чтоб смотрели последний отчет консульства. И добавьте, что этот литературный шедевр они могут получить в госдепартаменте. И распишись за меня. И еще, Билли, следите, пожалуйста, чтобы ваше перо не слишком скрипело, это может потревожить мой сон.

– Только не храпите, – дружелюбно ответил Кио, – и я сделаю за вас всю вашу работу. Вам нужно, пожалуй, не меньше сотни помощников. Сомневаюсь, что вы сможете самостоятельно составить хотя бы один отчет. Эй! Проснитесь-ка на минутку! Тут есть одно письмецо из вашего родного Дейлзбурга.

– Правда? – пробормотал Джонни, проявляя приличествующий случаю умеренный интерес. – И что же там пишут?

– Пишет директор почтамта, – объяснил Кио. – Говорит, что один его знакомый желает узнать у вас кое-какие факты и получить совет. Говорит, что у этого человека возникла идея приехать сюда и открыть здесь обувной магазин. Спрашивает ваше мнение насчет того, принесет ли прибыль такое предприятие. Говорит, этот человек слышал, что здесь на побережье настоящий экономический бум, и он тоже хочет попасть в струю.

Несмотря на жару и плохое настроение Джонни, его гамак буквально затрясся от смеха. Кио тоже смеялся. И даже ручная обезьянка консула, сидевшая на верхней полке книжного шкафа, присоединилась к общему веселью и стала забавно лопотать и повизгивать. В общем, к письму из Дейлзбурга отнеслись без должной серьезности.

– О великие мозоли! – воскликнул консул. – Обувной магазин! О чем же, интересно, они будут спрашивать в следующий раз? О фабрике по пошиву пальто, не иначе. У нас в городе 3000 жителей – как вы думаете, Билли, многие ли из них хоть раз надевали ботинки?

Кио стал размышлять вслух.

– Ну, давайте прикинем – вы, я и…

– Только не я, – быстро, хотя и не совсем по существу вопроса ответил Джонни, задирая ногу, облаченную в потертый замшевый мокасин. – Я не был жертвой ботинок уже много месяцев.

– Но у вас они, тем не менее, есть, – возразил Кио. – Так, кто еще… еще Гудвин, и Бланшар, и Гедди, и старик Лутц, и доктор Грегг, и еще этот итальянец – агент банановой компании, и еще старый Дельдаго, хотя нет – тот носит сандалии. Да, еще ведь мадам Ортис, которая «гостиница держать», – вчера вечером на baile[153] она была в красных лайковых туфлях. И еще мисс Паса, ее дочь, ну та, что училась в Штатах, – она, конечно, приобрела там определенное представление о том, какую важную роль обувь играет в жизни цивилизованного человека. И еще сестра comandante – по праздникам она украшает себя изысканными туфельками. И миссис Гедди – у нее такие маленькие ножки – просто чудо, и она носит испанские туфли на высоком каблуке. Ну, дам, кажется, всех сосчитали. Давайте подумаем – может еще солдаты нашего доблестного гарнизона? Хотя нет. У них дело обстоит так, что ботинки им выдают только на время походов, а в казармах они отлично обходятся без всякой обуви.

– Пожалуй, где-то так, – согласился консул. – Не более двадцати человек из трех тысяч населения когда-либо чувствовали прикосновение обувной кожи к своим ходулям. О, да! Коралио – это как раз самый подходящий город для предприимчивого торговца обувью… конечно, если этот торговец не желает расстаться со своим товаром. Может, дядюшка Паттерсон пытается таким образом развеселить меня?! Его всегда просто распирало от разных веселых шуточек. То есть это он так думал, что они веселые. Билли, напишите ему, пожалуйста, ответ. Этот ответ я вам сейчас продиктую. Почему бы и нам немного не пошутить!

Кио обмакнул ручку в чернила и стал писать под диктовку Джонни. Процесс написания ответа неоднократно прерывался, а паузы заполнялись сигарным дымом и перемещениями бутылки и стаканов. И в конце концов вот что у них получилось:

Мистеру Авдию Паттерсону,

Дейлзбург, штат Алабама.

Милостивый государь,

В ответ на Ваше любезное письмо от 2-го июля сего года имею честь сообщить Вам, что, по моему скромному мнению, во всем обитаемом людьми мире нет другого такого места, где так очевидна была бы потребность открытия первоклассного обувного магазина, как в городе Коралио. Здесь 3000 жителей, и нет ни одного обувного магазина! Ситуация говорит сама за себя. Это побережье привлекает все больше предприимчивых бизнесменов, но торговля обувью остается пока, к сожалению, без всякого внимания с их стороны. Они либо не знают об этой возможности, либо пренебрегают ею. Мне совершенно точно известно, что в настоящее время значительное число горожан вообще не имеет ни туфель, ни ботинок.

Помимо вышеупомянутого, существует также насущная потребность в открытии пивоваренного завода, колледжа высшей математики, угольного склада, а также кукольного театра, где господа актеры играли бы в назидание публике высокоинтеллектуальные и благочестивые постановки о «Панче и Джуди»[154]. За сим, милостивый государь, имею честь откланяться.

Ваш покори, слуга,

Джон де Граффенрид Этвуд,

консул Соединенных Штатов в Коралио.

P. S. – Здравствуйте, дядюшка Авдий! Как там поживает наш старый добрый городок? Ну что бы правительство делало без нас с вами?! Ждите скоро от меня в подарок зеленого попугая и связку бананов.

– Я добавил этот постскриптум, – объяснил консул, – чтобы дядя Авдий не обиделся на слишком официальный тон письма! А теперь, Билли, запечатайте, пожалуйста, это послание и прикажите Панчо отнести его в нашу почтовую контору. Если «Ариадна» закончит сегодня погрузку фруктов, то уже завтра судно заберет почту и отправится в Штаты.

Вечерняя программа в Коралио никогда не менялась. Развлечения горожан были однообразными и навевали сон. Они слонялись по улицам босоного и бесцельно, тихо говорили о своем, курили сигареты и сигары. Если бы кто-нибудь смог взглянуть вечером на скудно освещенные улицы Коралио с высоты птичьего полета, он увидел бы какой-то странный лабиринт, по которому беспорядочно перемещаются какие-то темные призраки и процессии безумных светлячков. Из некоторых домов доносилось грустное бренчание гитар, что еще больше усиливало уныние тоскливого коралийского вечера. Гигантские древесные лягушки трещали в листве деревьев так громко, как «кости» у крайнего в менестрель-шоу[155]. К девяти часам улицы были уже практически пусты.

В консульстве тоже нечасто меняли афиши. Кио приходил туда каждый вечер, поскольку единственным прохладным местом в Коралио была обращенная к морю веранда этого официального учреждения.

Бренди продолжал свое неизменное движение из бутылки в бокалы и дальше в соответствии со своим извечным предназначением, и еще до наступления полуночи в сердце добровольно отправившегося в изгнание консула начинали шевелиться сентиментальные чувства. И тогда он начинал рассказывать Кио историю своей неразделенной любви. Каждый вечер Кио терпеливо выслушивал этот рассказ, после чего неизменно выражал свое искреннее сочувствие.

– Но даже на одну минуту не должны вы допускать, – этими словами Джонни всегда оканчивал свой горестный рассказ, – что я все еще грущу об этой девушке, Билли. Я совершенно забыл ее. Выкинул ее из головы. Если бы она прямо сейчас вошла в эту дверь, мой пульс совершенно не участился бы. Все это давно прошло.

– Да разве я не знаю? – всякий раз отвечал Кио. – Разумеется, вы забыли ее. И очень правильно сделали. Не слишком хорошо было с ее стороны выслушивать все те глупости, что рассказывал о вас этот – э-э-э… – Динк Посон.

– Пинк Досон! – В этот момент в голосе Джонни звучало все презрение мира. – Ничтожество, полное ничтожество! Вот кто он по своей сути. Но у него пятьсот акров земли, и для некоторых это имеет значение. Надеюсь, мне еще выпадет когда-нибудь случай поквитаться с ним. Досоны – они ведь никто. А Этвудов в Алабаме знает каждый. Скажите, Билли, – вот вы знали, что моя мать урожденная де Граффенрид?

– Не может быть! – отвечал Кио. – Неужели правда? На самом деле Кио слышал об этом уже раз триста.

– Факт. Де Граффенриды из округа Хэнкок. Но я больше никогда не думаю об этой девушке, не так ли, Билли?

– Ни минуты, мой мальчик, – и это были последние звуки, которые слышал наш отважный победитель Купидона, поскольку в этот самый момент Джонни обычно сладко и безмятежно засыпал, а Кио медленным прогулочным шагом отправлялся в свой маленький домик, стоявший на краю площади под горлянковым деревом.

Через пару дней коралийские изгнанники благополучно забыли и о письме из Дейлзбурга, и о своем ответе на это письмо. Но в день двадцать шестой от начала июля на древе жизненных обстоятельств совершенно неожиданно выросли плоды этого ответа.

Фруктовый пароход «Андадор»[156], совершавший регулярные рейсы в Коралио, вошел в гавань и стал на якорь. Берег, как обычно, усыпали досужие зеваки, а карантинный врач и ватага таможенников отправились в шлюпках на корабль, дабы исполнить там свои служебные обязанности.

Через час Билли Кио заявился в консульство с видом важным и таинственным. От его полотняного костюма пахло чистотой и прохладой, а сам он улыбался, как довольная акула.

– Ну-ка угадайте, что я вам сейчас скажу? – сказал он Джонни, развалившемуся в своем гамаке.

– Слишком жарко, чтоб гадать, – лениво ответил Джонни.

– Прибыл наш торговец обувью, – сказал Кио. Говорил он медленно, смакуя на языке каждое слово этой вкусной новости, – и с таким запасом товаров, что хватит обуть всю Южную Америку вплоть до самой Огненной Земли. Как раз сейчас его ящики перетаскивают на таможню. Шесть лодок, доверху загруженных ящиками с обувью, привезли они уже на берег и погребли назад за остальными. Ох, святые угодники! Вот будет потеха, когда до него дойдет, что к чему, и он придет сюда побеседовать с мистером консулом! Да, мне стоило провести эти девять лет в тропиках только ради того, чтобы стать свидетелем этого радостного момента!

Кио любил веселиться по-простому, без всяких церемоний. Он выбрал на циновках местечко почище и повалился на пол. Стены дрожали от его смеха. Джонни полуобернулся к нему и удивленно заморгал глазами.

– Только не говорите мне, – сказал консул, – что нашелся такой дурак, который отнесся к нашему письму серьезно.

– Там товару на четыре тысячи долларов! – Кио просто задыхался от восторга. – А они еще говорят, что возить уголь в Ньюкасл[157] – это глупое занятие! Да это в сто раз умней, чем везти ботинки в Коралио! Ведь он мог зафрахтовать шхуну, загрузить ее всю веерами из пальмовых листьев и отправиться торговать ими на остров Шпицберген! Почему же он этого не сделал? У него ведь наверняка имелся и такой бизнес-план. Я видел этого старого чудака на берегу. Посмотрели бы вы, как он, напялив на нос свои очки, искоса разглядывал стоящих вокруг босых туземцев, которых собралось на берегу сотен пять, не меньше.

– Неужели это правда? Билли, вы не шутите? – слабо спросил консул.

– Шучу? Я? Сходите-ка лучше посмотрите, какую красавицу-дочь привез с собой этот джентльмен, над которым мы так неудачно подшутили. Вот уж хороша! Любая из здешних кирпично-красных сеньоритас рядом с ней будет выглядеть просто как смоляное чучелко[158].

– Продолжайте, – сказал Джонни, – но только прекратите это идиотское хихиканье. Ненавижу, когда взрослый человек делается похож на смеющуюся гиену.

– Его фамилия – Хемстеттер, – продолжил свой рассказ Кио. – Он… Эй! Что случилось?

Джонни вывалился из своего гамака и его обутые в мокасины ноги с глухим стуком ударились об пол.

– Встаньте немедленно вы, идиот, – серьезно сказал консул, – или я сейчас дам вам по мозгам вот этой чернильницей. Это же Розин и ее отец. Боже мой! Ну какой же ненормальный идиот, этот старый Паттерсон! Встаньте же немедленно, Билли Кио, и помогите мне. Что же, черт возьми, нам теперь делать? Неужели весь мир сошел с ума?

Кио встал и отряхнулся от пыли. После этого ему кое-как удалось вернуться в рамки благопристойного поведения.

– В таком случае, Джонни, нам придется действовать в соответствии со сложившейся обстановкой, – сказал Кио, придав себе что-то вроде серьезного вида. – Пока вы об этом не сказали, у меня и в мыслях не было, что это приехала ваша девушка. Прежде всего, необходимо определить их на удобную квартиру. Вы отправляйтесь на берег и принимайте бой, а я поскачу к дому Гудвина и спрошу, не сможет ли миссис Гудвин приютить их у себя. Все же у них самый приличный дом в городе.

– Благослови вас Господь! – сказал консул. – Я знал, что вы меня не бросите, Билли. Это совершенно точно, что вот-вот наступит настоящий конец света, но может быть, мы сумеем оттянуть этот момент на один или два дня.

Кио раскрыл свой зонтик и отправился к дому Гудвина. Джонни надел пиджак и шляпу. Он взялся было за бутылку бренди, но тут же, не выпив ни глотка, поставил ее на место и храбро зашагал в сторону берега.

В тени здания таможни он нашел мистера Хемстеттера и Розин в окружении небольшой толпы пялившихся на них местных жителей. Капитан парохода объяснял таможенным чиновникам, по какому делу прибыли сюда эти пассажиры. Таможенники удивленно кивали и переступали с ноги на ногу. Розин выглядела совершенно здоровой и полной энергии. С удивлением и интересом она осматривалась в этом новом, незнакомом мире. Когда она здоровалась со своим старым поклонником, ее круглые щечки слегка вспыхнули румянцем. Мистер Хемстеттер обменялся с Джонни очень дружелюбным рукопожатием. Отец Розин был пожилым и непрактичным человеком – одним из того многочисленного отряда чудаковатых предпринимателей, которые всегда недовольны существующим положением дел и всегда стремятся к каким-то странным переменам.

– Очень рад видеть вас, Джон, – вы ведь разрешите называть вас просто по имени? – сказал он. – Позвольте поблагодарить вас за то, что вы так быстро ответили на письмо нашего уважаемого почтмейстера. Он сам вызвался написать вам от моего имени. Я как раз подыскивал какое-нибудь новое дело, такое, знаете, чтобы прибыль была побольше. Я прочитал в газетах, что это побережье сейчас привлекает все большее внимание инвесторов. Очень признателен вам за совет приехать сюда. Я распродал все, что у меня было, и вложил все деньги в самую лучшую обувь, какую только можно купить в северных штатах. У вас здесь очень живописный городок, Джон. Надеюсь, торговля пойдет хорошо, впрочем, после получения вашего письма я в этом совершенно не сомневаюсь.

К счастью, на помощь к агонизирующему Джонни вскоре прибыл Кио, который уже спешил с известием, что миссис Гудвин будет очень рада принять у себя мистера Хемстеттера и его дочь. Так что Розин вместе с отцом немедленно препроводили на их новую квартиру и оставили там отдохнуть с дороги, а Джонни отправился обратно на берег проследить, чтобы все ящики с обувью были благополучно доставлены на таможенный склад, где они будут дожидаться, пока чиновники соблаговолят их обследовать. Кио, который никак не мог унять свою улыбку и поэтому все время скалился, как акула, рыскал по городу, чтобы перехватить Гудвина и попросить его не раскрывать пока мистеру Хемстеттеру истинные перспективы Коралио в качестве рынка сбыта для обуви, чтобы Джонни получил возможность как-нибудь исправить ситуацию, если это вообще возможно.

Вечером консул и Кио снова собрались на обдуваемой свежем ветерком веранде консульства и держали там безнадежно-отчаянный военный совет.

– Отправьте их домой, – начал Кио, практически читая мысли консула.

– Я бы так и сделал – ответил Джонни, немного помолчав, – но я говорил вам неправду, Билли…

– Это ничего, – вежливо сказал Кио.

– Я сотни раз говорил вам, – медленно произнес Джонни, – что забыл эту девушку. Разве нет?

– Приблизительно триста семьдесят пять раз, – ответствовал живой памятник человеческому терпению.

– И каждый раз я говорил вам неправду, – повторил консул. – Я никогда не забывал ее ни на минуту. Я был упрямый осел! Она мне только раз сказала «нет», и я сбежал. И уже не мог вернуться из-за своей дурацкой гордости. Сегодня вечером у Гудвина я несколько минут поговорил с Розин. И я разузнал одну вещь. Вы помните того фермера, что все время крутился возле нее?

– Динк Посон? – спросил Кио.

– Пинк Досон. Ну так Розин сказала, что он для нее пустое место. И что она не верила ни слову из того, что он рассказывал ей обо мне. Но теперь мне хана, Билли. Это дурацкое письмо, которое мы с вами отправили тогда, разрушило все шансы, которые у меня еще оставались. Она станет презирать меня, если узнает, что ее старый отец стал жертвой шутки, до которой не опустился бы даже школьник. Ботинки! Да он не продаст в Коралио и двадцати пар ботинок, даже если будет торговать здесь обувью двадцать лет. Наденьте-ка ботинки на кариба или метиса – что он сделает? Будет ходить на голове и визжать, пока не сбросит их со своих ног. Никто из них никогда не носил и не будет носить обувь. Если я отправлю их обратно домой, мне придется рассказать им всю правду, и что же тогда Розин подумает обо мне? Билли, эта девушка нужна мне сейчас больше, чем когда-либо, но теперь, когда она здесь, совсем рядом, я потерял ее навсегда, только потому, что однажды пытался шутить, когда термометр показывал 102 градуса[159].

– Не унывайте, – сказал оптимистически настроенный Кио. – И пусть они открывают свой магазин. Сегодня днем я не терял времени даром. Мы поможем вызвать по крайней мере временный бум на рынке обуви. Я лично куплю шесть пар, как только двери их магазина откроются. Я тут побегал по городу, переговорил со всеми нашими и объяснил им какая приключилась беда. Они будут так скупать у Хемстеттера туфли, как будто все они сороконожки. Фрэнк Гудвин обещал купить несколько ящиков. Супруги Гедди возьмут на двоих примерно одиннадцать пар. Клэнси собирается инвестировать в туфли все сбережения, сделанные им за последние восемь недель, и даже старый доктор Грегг хочет себе три пары туфель из крокодиловой кожи, если, конечно, в магазине найдутся туфли такого гигантского размера. Бланшар уже видел мисс Хемстеттер, и, поскольку он француз, то он купит никак не меньше двенадцати пар.

– Дюжина покупателей против целой армии ботинок на 4000 долларов![160] – сказал Джонни. – Ничего не выйдет. Имеет место быть гигантская проблема и нужно ее как следует обдумать. Вы, Билли, ступайте сейчас домой и оставьте меня одного. Я должен сам поработать над всем этим. И заберите с собой эту бутылку с трехзвездочной отравой – нет, нет; консул Соединенных Штатов не выпьет больше ни грамма спиртного. Я буду сидеть здесь всю ночь и думать на полную мощность. Если существует хоть малейшая возможность как-то выпутаться из этой ситуации, я отыщу эту возможность. Если же нет, то на совести у этих пафосных тропиков будет еще одна разбитая жизнь.

Кио ушел, понимая, что сейчас он ничем не может помочь. Джонни положил перед собой на столе полдюжины сигар и вытянулся в шезлонге. Когда над Коралио забрезжили первые лучи восходящего солнца, серебря морские волны в гавани, он все еще пребывал в своих тяжелых раздумьях.

Потом он неожиданно встал и пошел умываться, насвистывая какой-то веселый мотивчик.

В девять часов Джонни вышел из дома и направился к маленькому обшарпанному домику, где помещалась телеграфная контора. Там он почти полчаса корпел над телеграфным бланком, и результатом его трудов явилась телеграмма, которую он подписал и тут же отправил, что обошлось ему в 33 доллара[161].

Телеграмма была следующего содержания:

Пинкни Досону,

Дейлзбург, штат Алабама.

Чек на 100 долларов отправлен вам почтой. Пришлите немедленно 500 фунтов[162] сухого колючего репейника. Здесь ему нашли новое применение. Рыночная цена – двадцать центов за фунт. Вероятны дополнительные заказы. Поспешите, время – деньги.

Глава XIII

О кораблях

На следующей неделе для мистера Хемстеттера подыскали подходящее помещение на улице Калье Гранде, после чего ботинки, туфли и прочие тапочки заняли свои места на полках нового обувного магазина. Арендная плата была вполне умеренной, аккуратные белые коробки были расставлены с большим изяществом и выглядели очень привлекательно.

Друзья Джонни поддерживали его изо всех сил. В самый первый день Кио как бы случайно заходил в магазин через каждый час и каждый раз покупал туфли или ботинки. После того как он купил туфли на широкой подошве, кожаные ботинки с резинками по бокам, лайковые туфли с пуговицами, полуботинки из телячьей кожи, лакированные танцевальные туфли, резиновые сапоги, несколько пар коричневых ботинок различных оттенков, теннисные туфли и домашние тапочки в цветочек, он отправился разыскивать Джонни, чтобы узнать у него, какие еще существуют виды обуви. Другие представители англо-американской диаспоры Коралио также прекрасно играли свои роли, покупая часто и помногу Кио лично командовал парадом, распределяя покупателей так, чтобы обеспечить более-менее приличную торговлю хотя бы на несколько дней.

Мистер Хемстеттер был вполне доволен тем, как у него идут дела, однако выражал удивление тем фактом, что туземцы так упрямо держатся своих отсталых обычаев.

– Ох, они такие застенчивые, – объяснял Джонни, нервно вытирая лоб носовым платком. – Довольно скоро они привыкнут. И уж тогда они повалят к вам толпами.

Однажды после полудня Кио зашел в кабинет консула, задумчиво жуя незажженную сигару.

– Ну что, Джонни? Есть у вас какой-нибудь туз в рукаве? – требовательно спросил он. – Если есть, то самая пора его вытаскивать. Если вы можете сейчас попросить шляпу у какого-нибудь джентльмена из публики и достать оттуда покупателей, которые скупили бы все эти никому не нужные ботинки, то пора бы вам показать этот фокус. Все наши уже закупили себе столько ботинок, что им хватит на десять лет, и теперь в обувном магазине тишина – сплошное dolce far niente[163]. Я только что был там. Ваша почтенная жертва стоит в дверях и разглядывает сквозь свои окуляры многочисленные босые ноги, которые обходят его супермаркет стороной. Местные жители интересуются исключительно искусством. Мы с Клэнси сегодня утром за два часа сделали восемнадцать фотографий. А Хемстеттер продал всего лишь одну пару обуви за весь день. Бланшар зашел и купил домашние тапочки на меху, потому что ему показалось, что в магазин вошла мисс Хемстеттер. Потом я видел, как он выбросил эти тапочки в море.

– Завтра или послезавтра должен прибыть фруктовый пароход компании «Мобайл», – сказал Джонни. – А до этого момента мы ничего не можем сделать.

– Что же вы собираетесь предпринять? Попытаетесь как-то создать спрос?

– Да, Билли, кажется, вы не особенно сильны в политэкономии, – довольно цинично заметил консул. – Спрос создать невозможно. Но можно создать у людей некоторую потребность, которая, в свою очередь, вызовет спрос. Именно в этом и заключается мой план.

Через две недели после того, как Джонни отослал свою телеграмму, фруктовый пароход доставил ему огромный таинственный тюк из коричневой рогожи. О том, что находится внутри, не знал никто. У консула США в Коралио было достаточно влияния на таможенных чиновников, чтобы полученный груз выдали ему без обычного досмотра. Тюк притащили в консульство, где он уютно устроился в кладовке.

Вечером Джонни разрезал край тюка и вынул оттуда горсть репейника, после чего осмотрел эти малопочтенные колючки столь же внимательно, как воин осматривает свое оружие перед боем, перед самым главным боем за свою возлюбленную и за свою жизнь. Репейник был спелым, августовским, сухим и крепким, как лесной орех. Со всех сторон он щетинился колючками, жесткими и острыми, как иглы. Насвистывая веселый мотивчик, консул вышел из дома и отправился разыскивать Билли Кио.

Ночью, когда Коралио уже погрузился в сон, они с Билли вышли на пустынные улицы, при этом пиджаки обоих раздувались, точно воздушные шары. Они прошлись по всей Калье Гранде, засевая ее острым репейником – и песок, и узкие тротуары, и каждый фут травы между затихшими домами. А потом они принялись за боковые улочки и не пропустили ни одной. Друзья не оставили без внимания ни единого фута земли, куда могла бы ступить нога мужчины, женщины или ребенка. Несколько раз они бегали на свой колючий склад, чтобы пополнить запас репейника. А затем, уже почти перед самым рассветом, легли они на ложа свои, дабы отдохнуть от забот своих, как великие генералы после того, как план достижения победы уже составлен согласно новейшей тактике, и спокойно спали они, зная, что посеяли щедро, как учил святой Павел[164].

С восходом солнца из окрестных деревень прибыли на рынок продавцы фруктов, мяса и другой снеди и стали раскладывать свои товары на террасе, окружавшей небольшое здание рынка, которое находилось на северной окраине города, почти у самого берега моря. Ночные сеятели колючек так далеко не заходили, поэтому сами продавцы достигли рынка безо всяких приключений, однако давно миновал уже тот час, когда обычно начиналась торговля, а покупателей все не было. «Que hay?»[165] – спрашивали друг друга торговцы.

В обычное время из каждого глинобитного домика, из каждой пальмовой хижины, из каждой соломенной лачуги, из каждого тенистого патио стали выходить женщины – черные женщины, коричневые женщины, лимонные женщины, женщины желтовато-серые, желтовато-коричневые и просто желтые. Они шли на рынок, чтобы, как обычно, закупить для своих семей продукты – маниоку, бананы, мясо, птицу и плоские маисовые лепешки. У них были голые плечи, и голые руки, и босые ноги, и юбки чуть ниже колен. Флегматичные и волоокие, они вышли из дверей своих домов и ступили на узкие мощеные тротуары или прямо на шелковистую травку.

Вдруг те из них, что вышли самыми первыми, стали издавать странные визги и прыгать на одной ножке. Еще один шаг – и все они с пронзительными криками повалились на землю, и стали выдергивать из кожи каких-то колючих насекомых, которые нещадно жалили им ноги. «Que picadores diablos!»[166] – пронзительно кричали они друг другу через узенькие улочки. Некоторые попробовали идти не по тротуарам, а по траве, но и там их тоже жалили и кусали непонятные колючие твари. Женщины валились на траву, а их вопли сливались в общем хоре с криками их сестер, пострадавших на песчаных дорожках. Во всем городе слышны были женский плач и стенания. А в это время продавцы на рынке удивлялись – почему же до сих пор нет покупателей?

Потом на улицу вышли хозяева жизни – мужчины. Они тоже принялись подпрыгивать, пританцовывать, хромать и сыпать проклятьями. Некоторые стояли с перекошенными от боли лицами, с глупым видом оглядываясь по сторонам. Другие, наклонившись, пытались выдергивать из кожи колючую напасть, которая атаковала их ступни и лодыжки. Кто-то громко кричал, что на него напали ядовитые пауки неизвестного вида.

А потом и дети выбежали на улицу, ибо уже настало время их утренних игр. И тут же к общему шуму добавились завывания искусанных репейником малышей. С каждой минутой появлялись все новые и новые жертвы.

Донна Мария Кастильяс-и-Буэнвентура-де-Лас-Касас вышла из дверей своего почтенного дома, как она это делала ежедневно и направилась через улицу panaderia[167], чтобы купить свежего хлеба. На ней была желтая атласная юбка с цветочными узорами, свободная льняная блуза с пышными оборками и чудесная пурпурная мантилья[168], привезенная из самой Испании. Ее ноги чудесного лимонного оттенка были – увы! – совершенно босы. Ее походка была изящной и величественной – ведь разве не были ее предки арагонскими[169] идальго? Всего три шага сделала она по мягкой траве, и ее аристократическая ступня наткнулась на несколько колючек Джонни. Донна Мария Кастильяс-и-Буэнвентура-де-Лас-Касас испустила душераздирающий вой – совсем как дикая кошка. Она повернулась назад, упала на четвереньки и поползла – да, как будто зверь лесной, поползла она к своему почтенному порогу.

Мировой судья дон сеньор Ильдефонсо Федерико Вальдазар, который весил не меньше двадцати стоунов[170], попытался переместить свое грузное тело в пульперию на углу площади, дабы немного утолить утреннюю жажду Первое же погружение его необутой ступни в прохладную травку обнаружило прятавшуюся там мину Дон Ильдефонсо повалился на землю с таким грохотом, как будто рухнул кафедральный собор, и стал кричать, что его смертельно укусил ядовитый скорпион. Повсюду можно было видеть необутых жителей Коралио, которые прыгали, падали, хромали или сидели на чем-нибудь, вытаскивая из ног ядовитых колючих насекомых, которые прилетели в их город неизвестно откуда и теперь так изводили всех его жителей.

Первым, кто придумал средство от этой напасти, был парикмахер Эстебан Дельгадо, человек образованный и много чего повидавший в жизни. Сидя на камне, он вытаскивал колючки из пальцев ноги и разглагольствовал:

– Взгляните, друзья мои, на этих клопов дьявола! О, мне они хорошо известны! Они роятся в небесах, как голуби, – огромными стаями. Здесь вы видите тех, которые умерли и за ночь попадали на землю. А на Юкатане[171] я видел таких клопов размером с апельсин. Да! Там они шипят, как змеи, а крылья у них, что у твоей летучей мыши. Ботинки! Ботинки – вот что нам нужно! Zapatos! Zapatos para mi![172]

Эстебан кое-как дохромал до магазина мистера Хемстеттера и купил себе ботинки. Выйдя оттуда, он стал свободно и безнаказанно расхаживать по улицам и громко поносить клопов дьявола. Страдальцы, которые повсюду сидели или стояли на одной ноге, как цапли, с завистью смотрели на неуязвимого парикмахера. Мужчины, женщины и дети, все хором подхватили его призыв:

– «Zapatos! Zapatos!»

Потребность в спросе была создана, и спрос немедленно возник. В этот день мистер Хемстеттер продал триста пар обуви.

– Просто удивительно, как бойко пошла сегодня торговля, – рассказывал он Джонни, который зашел к нему вечером помочь навести порядок. – А вчера я не продал и трех пар.

– Я же говорил вам, что уж если они начнут, то разойдутся не на шутку, – спокойно ответил консул.

– Думаю, надо заказать еще хотя бы дюжину ящиков, чтобы пополнить запас товара, – сказал мистер Хемстеттер, счастливо сверкая глазами сквозь стекла своих очков.

– А я бы на вашем месте не делал пока дополнительных заказов, – посоветовал Джонни. – Подождите немного, посмотрите, как пойдет торговля дальше.

Каждую ночь Джонни вместе с Кио бросали в землю семена, которые на следующий день всходили урожаем долларов. За десять дней было продано две третьих запаса обуви, а запас репейника был исчерпан полностью. Джонни опять телеграфировал Пинку Досону и заказал еще 500 фунтов репейника, по двадцать центов за фунт, как и в первый раз. Мистер Хемстеттер с большой тщательностью составил заказ на дополнительную партию обуви, в общей сложности на 1500 долларов. Джонни слонялся вокруг магазина, пока заказ Хемстеттера не был готов к отправке, и, сумев перехватить посыльного, уничтожил это письмо прежде, чем оно достигло почтовой конторы.

Вечером того же дня он отвел Розин под росшее в саду Гудвина манговое дерево и там во всем ей признался. Она пристально взглянула в его глаза и сказала:

– Вы очень злой, нехороший человек. Мы с отцом немедленно возвращаемся домой. Вы говорите, что это была шутка? А по-моему, это очень серьезно.

Полчаса они горячо спорили, но потом тема их беседы плавно перешла на то, какими обоями – голубыми или розовыми – следует оклеить комнаты в старом колониальном особняке Этвудов в Дейлзбурге после их свадьбы.

Следующим утром Джонни во всем признался и мистеру Хемстеттеру Торговец обувью нацепил на нос свои очки и, пристально глядя сквозь них на бедного Джонни, с достоинством произнес:

– Да вы, юноша, оказывается, редкий негодяй. Если бы не моя деловая хватка, то все предприятие могло бы потерпеть полный крах. Ну а теперь скажите мне, как вы предлагаете избавиться от остатка товара?

Когда прибыла вторая партия репейника, Джонни нанял небольшую шхуну, погрузил туда свое колючее оружие и остатки ботинок и отправился вдоль берега на юг, в Аласан.

В Аласане Джонни столь же успешно повторил свой дьявольский трюк и вернулся оттуда с целым мешком денег, но без единого шнурка.

А потом он упросил своего великого дядюшку, который ходит в звездно-полосатом жилете и трясет козлиной бородкой, принять его отставку, поскольку лотос больше не привлекал его. А привлекали его теперь шпинат и морковка и Дейлзбург.

На роль исполняющего обязанности консула госдепартаменту была предложена кандидатура мистера Уильяма Теренса Кио, эта кандидатура была одобрена, и Джонни вместе с Хемстеттерами отбыл к родным берегам.

Кио принял эту синекуру[173] – должность американского консула – с непринужденностью, которая никогда не покидала его, даже когда он возносился столь высоко. Вскоре после этого их фотографическому заведению суждено было окончить свое существование, хотя смертельные следы его работы еще долго встречались на берегах мирного и беззащитного испанского материка. Беспокойные компаньоны собирались снова отправиться в погоню за Удачей. Но теперь их звали разные дороги. Ходили слухи, что в Перу началось многообещающее восстание, туда и направился воинственный Клэнси. Что же касается Кио, то он разрабатывал в своей голове и рисовал на официальных почтовых бланках коралийского консульства одну новую схему, которая должна была затмить собою искусство обезображивания человеческих личностей на фотографических пластинах.

– Что мне подходит в плане деловых предложений, – рассказывал обычно Кио, – так это что-нибудь необычное, какая-нибудь комбинация, которая кажется очень рискованной, хотя на самом деле риск не так велик – какая-нибудь изящная авантюра, еще не настолько затасканная, чтобы ей обучали на заочных курсах. Я играю с рискованными ставками, но мне хотелось бы иметь шансы на выигрыш, по крайней мере, не хуже, чем у простофили, который учится играть в покер на океанском лайнере, или у политика, который баллотируется на пост губернатора Техаса от Республиканской партии[174]. А когда я стану обналичивать свой выигрыш, то мне совсем не хотелось бы найти среди этих денег последние гроши вдов и сирот.

Весь земной шар, поросший травой, был тем зеленым столом, на котором Кио играл в свои азартные игры. В те игры, которые он сам же и придумывал. Он был не из тех, кто тяжелым трудом добывает свой скромный доллар. Но не любил он и гоняться за ним, словно охотник с рогом и гончими собаками. Больше всего ему нравилось выманивать доллар из тех диковинных рек, где обычно прячется эта хитрая рыбка, на какую-нибудь простую, но блистательную приманку. Но все же Кио был деловым человеком, и все его планы, хотя и очень необычные, разрабатывались не менее тщательно, чем смета строительного подрядчика. Во времена короля Артура сэр Уильям Кио несомненно стал бы одним из рыцарей Круглого стола. А в наши дни он едет за границу, но не для того, чтобы найти Грааль[175], а для того, чтобы сорвать куш.

Когда после отъезда Джонни миновало три дня, в Коралио прибыли две небольшие шхуны. Через некоторое время от одной из них отчалила лодка, которая доставила на берег какого-то загорелого молодого человека. Взгляд у молодого человека был проницательным и оценивающим, и он с удивлением разглядывал все вокруг. На берегу он спросил, где находится американское консульство, после чего и направился туда нервной, торопливой походкой.

Удобно развалившись в служебном кресле, Кио занимался тем, что на полученной для служебных писем бумаге рисовал карикатуры на дядюшку Сэма. Он вопросительно поднял глаза на неожиданного посетителя.

– Где Джонни Этвуд? – деловито спросил загорелый молодой человек.

– Его нет, – ответил Кио, не отрываясь от своей кропотливой работы – сейчас он рисовал дядюшке Сэму галстук.

– Как это на него похоже, – спокойно заметил загорело-коричневый гость, прислоняясь к столу. – Все время где-то шляется, вместо того чтобы заниматься делом. А скоро он вернется?

– Не думаю, – ответил Кио, поразмыслив над этим вопросом довольно продолжительное время.

– Опять, наверно, занимается какой-то ерундой, потому и нет его на месте, – посетитель высказал это предположение тоном добродетельного человека, который отчитывает бездельника. – Джонни никогда не умел заниматься одним делом достаточно долго, чтобы добиться успеха. Мне вообще непонятно, как ему здесь удается справляться с делами, если его никогда нет на месте.

– Сейчас дела веду я, – сознался и. о. консула.

– Да? Тогда скажите мне – где находится ваша фабрика?

– Какая фабрика? – вежливо спросил Кио с умеренным интересом.

– Ну как же! Фабрика, где перерабатывают этот проклятый репейник. Бог знает, для чего его здесь используют, ну да это мне все равно! У меня две шхуны – обе загружены под завязку. Я выгодно продам вам всю партию. В Дейлзбурге я отправил на сбор репейника всех мужчин, женщин и детей, кого только смог нанять, и они собирали его целый месяц. Чтобы доставить товар сюда, я нанял эти корабли. Все думали, что я сошел с ума. Могу отдать вам всю партию по пятнадцати центов за фунт, и доставка на берег за мой счет. А если вам нужно еще, я думаю, старушка Алабама справится, можете не сомневаться – будет вам столько репейника, сколько закажете. Джонни, когда уезжал, обещал мне, что, если ему попадется здесь какое-нибудь дельце, на котором можно подзаработать деньжат, то он обязательно мне сообщит. Ну так как – разгружать мне мои шхуны?

Выражение наивысшего, почти невероятного восхищения как солнце взошло на румяном лице Кио. Он выронил из рук карандаш. Его взор обратился на загорелого молодого человека с радостью, смешанной со страхом, – а вдруг это всего лишь сон?

– Ради бога скажите мне, – спросил Кио с величайшей серьезностью, – вы – Динк Посон?

– Меня зовут Пинкни Досон, – ответил воротила репейного рынка.

В полном восторге Билли Кио мягко скатился с кресла на пол, на свою любимую циновку.

Не слишком много звуков можно было услышать в Коралио тем жарким и знойным днем. А из тех звуков, которые там все же были, можно упомянуть раскаты восторженного хохота, доносившиеся из американского консульства, где один ирландец катался по полу и смеялся, как сумасшедший, а какой-то загорелый молодой человек с проницательным взглядом смотрел на него с удивлением и непониманием. А еще – «топ, топ, топ» – топали по улицам многочисленные хорошо обутые ноги. А еще уныло плескались волны моря об исторический берег испанского материка.

Глава XIV

Мастера изящных искусств

Двухдюймовый[176] огрызок синего карандаша был той волшебной палочкой, с помощью которой Кио совершал подготовительные действа своего волшебства. Именно этим карандашиком изводил он казенную бумагу, покрывая ее различными диаграммами и вычислениями в ожидании того момента, когда Соединенные Штаты пришлют в Коралио преемника для подавшего в отставку Этвуда.

Новый план, который изобрел его беспокойный ум, одобрило его храброе сердце и подтвердили расчеты, произведенные вышеупомянутым синим карандашом, основывался на некоторых особенностях характера и человеческих слабостях нового президента республики Анчурия. Человеческие качества сеньора президента, а также ситуация, из которой Кио надеялся извлечь золотую дань, заслуживают того, чтобы, во имя ясности изложения, мы рассказали обо всем по порядку.

Президент Лосада (многие называли его Диктатором) был человеком, гений которого, без сомнения, позволил бы ему стать заметной фигурой даже среди англосаксов, не будь этот гений подпорчен некоторыми другими чертами характера, мелочными и недостойными. Он обладал определенной долей высокого патриотизма Вашингтона (которым он восхищался больше всего), силой Наполеона и – в значительной степени – мудростью семи великих мудрецов Греции. Все эти качества, возможно, могли бы даже послужить оправданием того, что он без ложной скромности принял на себя титул «Блистательного освободителя», если бы они не сопровождались поразительным и необъяснимым тщеславием, из-за которого он продолжал числиться в несколько менее почетных рядах диктаторов.

Но все же он очень многое сделал для своей страны. Досада крепко взял Анчурию в свои руки и так ее встряхнул, что она едва не освободилась от вековых оков невежества и лени, а также от разнообразных паразитов, что кормились за ее счет, и даже чуть было не вошла на равных в семью великих мировых держав. Он открывал школы и больницы, строил шоссейные и железные дороги, мосты и дворцы, делал щедрые пожертвования на искусство и науку. Он был абсолютным деспотом и абсолютным кумиром своего народа. Все богатства страны лились ему в руки. Другие президенты проявляли совершенно неумеренную жадность. Досада тоже, конечно, прибрал к рукам огромное состояние, но все же и народу кое-что перепадало.

Его слабым местом была ненасытная страсть к различным памятникам и символам, которые бы увековечивали его славу. В каждом городе он потребовал установить статуи себя любимого и высечь на постаментах хвалебные оды. На стенах всех общественных зданий были прибиты памятные доски, где рассказывалось о его необыкновенном величии и о том, как благодарны ему его подданные. Статуэтки и портреты президента заполонили всю страну – их можно было увидеть и в богатых домах, и в самых бедных лачугах. Один живописец из его придворных лизоблюдов нарисовал картину, где Досада был изображен в виде святого Иоанна с сияющим нимбом и в окружении отряда анчурийских офицеров в полной парадной форме. Президент не увидел в этой картине ничего неприличного или предосудительного, и ее повесили в одной из столичных церквей. У одного французского скульптора он заказал мраморную группу, в которую входили он сам, Наполеон Бонапарт, Александр Великий и еще пару человек, которых он посчитал достойными этой чести.

Он обшарил всю Европу в поисках наград и орденов. Чтобы получить от иностранного монарха или президента вожделенный орден, он не гнушался ничем – в ход шли и политика, и деньги, и интриги. В торжественных случаях вся его грудь – от плеча до плеча – была увешана крестами, звездами, золотыми розами, медалями и лентами. Говорили, что любой, кто сумеет добыть для него новый орден или придумает какой-нибудь новый способ прославить его, получает возможность глубоко запустить руку в государственную казну.

Это и был тот человек, которого Билли Кио присмотрел для осуществления своих замыслов. Наш благородный флибустьер удачи видел, какой щедрый ливень всевозможных даров сыплется на головы тех, кому удалось прислужиться президентскому тщеславию, и совсем не считал, что сам он должен раскрывать зонтик, дабы защититься от брызг этого потока богатств.

Через несколько недель прибыл новый консул и освободил Кио от его временных обязанностей. Это был молодой человек, который только что окончил колледж. Единственной целью его жизни была ботаника, а должность консула в Коралио давала ему отличную возможность изучать тропическую флору. Он носил темные очки и зеленый зонтик. Новый консул так заставил прохладную веранду консульства разнообразными растениями и гербариями, что там совсем не осталось места ни для бутылки, ни для стула. Кио посмотрел на него с сожалением, но без всякой обиды, и стал паковать свой саквояж. В любом случае для осуществления его нового заговора против тишины и спокойствия на берегах испанского материка требовалось совершить путешествие за границу.

Вскоре в Коралио вновь прибыл «Карлсефин» – он не изменил своим привычкам бродяги и должен был теперь забрать груз кокосовых орехов для одной спекулятивной операции на нью-йоркском рынке. Кио купил себе билет на обратный рейс до Нью-Йорка.

– Да, я уезжаю в Нью-Йорк, – объяснял он небольшой группе друзей и земляков, собравшихся на берегу проводить его. – Но я вернусь еще до того, как вы успеете соскучиться. Я уже очень много сделал для художественного просвещения этой серо-буро-малиновой страны, и не такой я человек, чтобы покинуть ее в момент, когда она страдает от одной лишь ферротипии.

Объяснив свои намерения таким таинственным образом, Кио поднялся на борт «Карлсефина».

Десять дней спустя, с поднятым воротником и дрожа от холода в своем тоненьком пальтишке, он вломился в однокомнатную квартирку Каролуса Уайта, которая находилась на последнем этаже высокого дома на Десятой улице в Нью-Йорке.

Каролус Уайт курил сигарету и жарил сардельки на нещадно коптившем примусе. Ему было всего двадцать три года, и его представления об искусстве были самыми возвышенными.

– Билли Кио! – воскликнул Уайт, протягивая ему ту руку, которая в данный момент не была занята сковородкой. – Откуда же ты теперь прибыл? Из какой части нецивилизованного мира?

– Привет, Кэрри, – сказал Кио, подтащил к примусу какой-то табурет, уселся на него, вытянул руки и стал отогревать над огнем озябшие пальцы. – Я очень рад, что так быстро нашел твою берлогу. Весь день я искал тебя в адресных книгах и художественных галереях, но все без толку. А вот бармен из салуна с бесплатным завтраком[177] на углу Десятой улицы моментально сказал мне твой адрес. Я так и думал, что ты еще не бросил малевать свои картины.

Кио осмотрел комнатку Уайта проницательным взглядом знатока живописи.

– Да, ты сможешь сделать именно то, что нужно, – заявил Кио, одобрительно кивая. – Вон та большая картина в углу, где нарисованы ангелы, и зеленые облака, и фургон с оркестром, – нам нужно что-то именно в этом роде. Как ты ее назвал, Кэрри? Наверное, «Сцена на Кони-Айленд»?[178]

– Эту картину, – ответил Уайт, улыбаясь, – я намеревался назвать «Восхождение пророка Илии на небеса», но возможно, твоя версия ближе к истине.

– Название не имеет значения, – величественно произнес Кио, – цель достигается при помощи солидной рамы и многообразия оттенков. Теперь я в одну минуту объясню тебе, что мне нужно. Я совершил небольшое путешествие в две тысячи миль[179], чтобы пригласить тебя поучаствовать со мной в одном деле. Я сразу подумал о тебе, как только придумал этот план. Как ты посмотришь на то, чтобы отправиться вместе со мной в те края, оттуда я сейчас прибыл, и нарисовать там одну картину? Поездка займет примерно девяносто дней, а за работу можно получить пять тысяч долларов.

– Рекламный плакат? – поинтересовался Уайт. – Патентованные кукурузные хлопья или средство для укрепления волос?

– Это не реклама.

– А какая же картина нужна?

– Долгая история, – сказал Кио.

– Давай рассказывай. Если ты не возражаешь, я буду тебя слушать и одновременно присматривать за сардельками. Если они подрумянятся хотя бы на один оттенок глубже, чем коричневый цвет на картинах Ван Дейка[180], – все пропало.

Кио детально объяснил, в чем заключается его проект. Они поедут в Коралио, где Уайт будет изображать из себя знаменитого американского художника, который совершает вояж по тропикам, дабы отдохнуть от своих тяжелых и хорошо оплачиваемых профессиональных трудов. Даже тем, кто ходит лишь по проторенным дорогам бизнеса, этот план вовсе не показался бы безрассудным – художнику с таким авторитетом вполне могут предложить увековечить на холсте президентские черты, а затем он получит свою долю из обильного потока песо, который изливается на тех, кто умеет польстить слабостям президента.

Кио определил цену в десять тысяч долларов. Бывало, художникам платили за портреты и больше. Они с Уайтом на равных участвуют в расходах, а потом делят пополам полученную прибыль. И так он объяснил художнику весь свой план. Кио познакомился с Уайтом несколько лет назад в Орегоне, но потом их дороги разошлись – один посвятил себя Искусству, а другой стал кочевником.

Через несколько минут два комбинатора сменили спартанскую суровость квартирки Уайта, где даже мебели толком не было, на уютный уголок в кафе. Там они засиделись допоздна. Перед ними лежали какие-то бумаги с цифрами и диаграммами, а синий карандашик Кио без устали рисовал все новые и новые схемы.

Около двенадцати часов ночи Уайт скрючился на своем стуле, положил подбородок на кулак и закрыл глаза, чтобы не видеть малоэстетичные обои, которыми были оклеены стены.

– Я поеду с тобой, Билли, – тихо, но решительно сказал он. – У меня есть две-три сотни, которые я скопил себе на сардельки и чтобы платить за квартиру. Я готов рискнуть этими деньгами и попытать счастья вместе с тобой. Пять тысяч! Это даст мне возможность два года учиться в Париже и год в Италии. Завтра же начинаю паковать вещи.

– Ты начинаешь собираться через десять минут, – ответил Кио. – Завтра уже наступило. «Карлсефин» отчаливает в четыре часа дня. Пошли в твой покрасочный цех, и я помогу тебе.

На пять месяцев в году Коралио превращается в анчурийский Ньюпорт[181]. Только тогда город и живет настоящей жизнью. С ноября по март[182] Коралио фактически является резиденцией правительства. Туда перебирается президент со своей официальной семьей, и все общество также следует за ним. Любители удовольствий превращают весь сезон в один длинный нескончаемый праздник с постоянным весельем и всевозможными развлечениями. Торжества, балы, различные игры, морские купания, карнавалы и любительские спектакли никому не дают скучать. Знаменитый швейцарский оркестр из столицы каждый вечер играет на площади, а в это время четырнадцать разнообразных карет, повозок и прочих экипажей следуют по городу в заунывной торжественной процессии. Похожие на доисторических каменных идолов индейцы спускаются с гор, чтобы торговать на улицах своими поделками. Все улицы и переулки заполняет шумный, счастливый и беззаботный поток жизнерадостных людей. Мальчики с нелепыми позолоченными крыльями и девочки в коротких балетных юбочках бегают с криками под ногами веселящихся взрослых. Особенным событием является прибытие президентского кортежа в начале сезона. Его всегда устраивают с необыкновенной пышностью и показухой – с патриотическими демонстрациями и проявлениями народного восторга.

Когда бродяга «Карлсефин» доставил Кио и Уайта в точку назначения, веселый летний сезон был уже в полном разгаре. Как только они ступили на берег, до них сразу же донеслись звуки оркестра, который играл на площади. Деревенские сеньориты, босые и скромные, со светлячками, заплетенными в темные волосы, бесшумно скользили по тротуарам. Франты-обольстители в белых полотняных костюмах уже вышли на свою вечернюю прогулку и теперь важно вышагивали по улицам, помахивая тросточками. Воздух был пропитан человеческой эссенцией – поддельное очарование, кокетство, праздность, удовольствия – все заполнял собой искусственный смысл существования, который люди сами для себя придумали.

Первые два-три дня после приезда были потрачены на некоторые подготовительные мероприятия. Кио водил своего друга по городу, представлял немногочисленным англоязычным жителям Коралио и вообще использовал все возможности, чтобы способствовать распространению известности Уайта как знаменитого живописца. А дальше в программе у Кио были запланированы еще более эффектные фокусы для демонстрации тех идей, которые он желал внушить местной публике.

Они с Уайтом заняли лучшие комнаты в гостинице де лос Экстранхерос. Оба были одеты в новенькие, белоснежные полотняные костюмы, у обоих были американские соломенные шляпы и замечательные трости ручной работы, совершенно уникальные и совершенно бесполезные. Немногие caballeros в Коралио могли бы потягаться с сеньором Кио и его другом, великим американским живописцем, сеньором Уайтом в плане элегантности и беззаботности. Они затмили даже великолепных офицеров анчурийской армии в пышных парадных мундирах.

Уайт установил свой мольберт на берегу моря и сделал несколько замечательных эскизов горных и морских видов. Местные жители, чтобы посмотреть на его работу, образовали в некотором отдалении за его спиной широкий, шумно переговаривающийся полукруг. Кио никогда не упускал из виду даже малейших деталей и избрал для себя роль, которой с точностью в дальнейшем и придерживался. Эта роль называлась «друг великого художника, деловой человек на отдыхе». Очевидным символом его высокого общественного положения был карманный фотоаппарат «Кодак».

– В качестве средства, – объяснял своему другу Кио, – для того, чтобы позиционировать своего владельца как богатого бездельника, у которого чистая совесть и круглый счет в банке, с фотоаппаратом не сравнится даже паровая яхта. Стоит тебе увидеть какого-нибудь джентльмена, который совершенно ничего не делает, а только слоняется повсюду и фотографирует что попало, и тебе сразу ясно, что этот джентльмен высоко котируется у Брэдстрита[183]. Да ты и сам, наверное, видел этих пожилых миллионеров – как только они уже заграбастали все, до чего смогли дотянуться, они начинают заниматься фотографией. «Кодак» производит на людей большее впечатление, чем громкий титул или заколка для галстука с бриллиантом в четыре карата.

В общем, Кио занимал себя тем, что с важным видом прогуливался по Коралио, снимая местные виды и пугливых сеньорит, а Уайт в это время парил в значительно более высоких эмпиреях искусства.

Через две недели после их приезда план Кио начал приносить плоды. Адъютант президента в шикарном двухместном экипаже лихо подкатил к гостинице. Президент изъявил желание, чтобы сеньор Уайт прибыл в Casa Morena для неофициальной встречи.

Кио крепко сжал зубами мундштук своей трубки.

– Десять тысяч, и ни центом меньше, – сказал он художнику, – твердо запомни эту цену. И пусть платит золотом или американскими долларами – не дай ему всучить тебе эти побрякушки, которые они здесь называют деньгами.

– Ну, мало ли, зачем он мог меня позвать, – сказал Уайт.

– Не нужно лишних слов! – произнес Кио с великолепным апломбом. – Я знаю, чего он хочет. Он хочет, чтобы молодой, но уже знаменитый американский художник и флибустьер, который сейчас находится проездом в этом захолустье, написал его портрет. Давай, ступай.

Экипаж умчался, унося с собою знаменитого художника. В ожидании его возвращения Кио ходил по комнате из угла в угол, пуская из своей трубки огромные клубы дыма. Через час все тот же экипаж снова подкатил к дверям гостиницы, высадил Уайта и исчез. Художник взбежал вверх по лестнице, прыгая через три ступеньки. Кио оторвался от своей трубки и превратился в молчаливый знак вопроса.

– Есть! – завопил Уайт, его детское лицо прямо сияло от восторга. – Билли, ты – просто чудо. Он хочет картину. Я сейчас тебе все расскажу. Клянусь небом! Этот парень – диктатор хоть куда! Диктатор до мозга костей. Его лицо – это как бы комбинация из лиц Юлия Цезаря, Люцифера и Чонси Депью[184], портрет маслом в коричневых тонах. Вежливый и грозный – вот он какой. Комната, где он меня принял, была по площади акров десять, не меньше. Убранство богатейшее – ни дать ни взять пароход на Миссисипи: тут тебе и позолота, и зеркала, и все сверкает белой краской. Он знает английский язык лучше, чем я могу надеяться его когда-либо выучить. Встал вопрос о цене. Я сказал – десять тысяч. Я думал, он вызовет охрану, после чего меня выведут и тут же расстреляют. А он и бровью не повел. Лишь небрежно махнул своей каштановой ручкой и ответил: «Как скажете». Я должен прийти завтра и обсудить с ним детали будущей картины.

Кио горестно повесил голову. Вид у него был удрученный, а на лице ясно читалось самоуничижение.

– Да, Кэрри, сплоховал я, – печально сказал он. – Куда уж мне вести дела с таким человеком. Какие уж там махинации! Торговать апельсинами с ручной тележки – вот самое большее, на что я способен. Когда я сказал тебе: «Десять тысяч», клянусь, я думал, что оценил финансовые возможности этого коричневого президента с точностью до двух центов. А он бы, пожалуй, так же легко согласился и на пятнадцать. Пообещай мне, Кэрри, что ты устроишь старого Кио в какой-нибудь приятный и тихий сумасшедший дом, если он еще раз даст такого маху.

Замок Casa Morena хоть и представлял собою всего лишь одноэтажное здание, но компенсировал свою малую высоту иными многочисленными достоинствами – снаружи дом был облицован коричневым камнем, а его внутреннее убранство было роскошным, словно во дворце. Здание стояло на окраине Коралио, на небольшом холме. Вокруг замка был разбит великолепный сад с пышной тропической флорой. Сад был огорожен высокой каменной стеной. На следующий день за художником вновь прибыл президентский экипаж. Кио отправился погулять вдоль берега, где и он сам, и его «caja de grafico»[185] уже успели стать местными достопримечательностями. Когда он вернулся в гостиницу, Уайт уже сидел на балконе в шезлонге.

– Ну что? – спросил Кио. – Определились вы с Его Павлинством насчет того, какую картину он хочет?

Уайт встал и несколько раз прошелся по балкону взад-вперед. Затем он остановился и стал как-то странно смеяться. Его лицо пылало, а взгляд был сердитым и озадаченным.

– Послушай, Билли, – довольно резко начал он, – сначала, когда ты пришел ко мне и заговорил о «картине», я подумал, что тебе нужен плакат на тему «Лучшие овсяные хлопья» или «Патентованная мазь для волос» на фоне горной гряды или края земли. Знаешь, любое из этих произведений было бы Искусством в его наивысшем проявлении по сравнению с тем делом, куда ты меня втянул. Я не могу нарисовать эту картину, Билли. Отпусти меня, пожалуйста. Сейчас я попробую рассказать тебе, чего от меня хочет этот варвар. Он уже все распланировал и даже собственноручно сделал карандашный набросок. Старик совсем неплохо рисует. О великая богиня Искусства! Ты только послушай, какое уродство он попросил меня изобразить. В центре полотна, конечно, будет он сам. Его нужно изобразить в виде Юпитера[186] – он сидит на Олимпе[187], а ноги его попирают облака. Рядом с ним стоит Джордж Вашингтон, при полном параде, положив руку на плечо президента. Ангел с золотыми крыльями парит над ним и возлагает на президентскую голову лавровый венок, как бы коронуя его – ну вроде как майскую королеву[188]. На заднем плане нужно нарисовать пушки, солдат и еще несколько ангелов. Если кто возьмется нарисовать такую картину, то значит душа у него – собачья. Такой художник только и заслуживает, чтобы его пинком выкинули на свалку. Даже не станут привязывать ему к хвосту консервную банку, чтобы и звон не напоминал о нем.

Маленькие бусинки влаги выступили на глазах Билли Кио. Его синий карандашик как-то не предусмотрел такой случай. До этого момента все колесики его плана крутились с завидной гладкостью. Он усадил Уайта на место, притащил на балкон еще один стул, сел рядом с художником и с деланым спокойствием закурил свою трубку.

– Послушай, сынок, – с мрачной нежностью произнес он, – давай мы с тобой поговорим, как художник с художником. У тебя свое искусство, а у меня свое. У тебя высокие мысли, музы и все такое, и ты задираешь нос, если нужно намалевать рекламный плакат для пивоваренного завода в Орегоне или вывеску для харчевни «Старая мельница». Мое искусство – это бизнес. Это был мой план, и все сработало как дважды два. Да нарисуй ты этого presidente хоть в виде старого короля Коля[189], хоть в виде обнаженной Венеры, хоть в виде пейзажа, фрески или букета лилий – как он хочет, так и нарисуй. Но только нанеси краску на холст и получи деньги. Ты ведь не подведешь меня, Кэрри, правда? Ведь дело уже почти в шляпе! Подумай о десяти тысячах!

– Я просто не могу о них не думать, – сказал Уайт, – и это причиняет мне страшную боль. Конечно, очень заманчиво – выбросить в болото все идеалы, которые у меня были, нарисовать эту картину и покрыть себя несмываемым позором. Но эти пять тысяч означали бы для меня три года учебы за границей, а за это я бы, наверное, и душу продал.

– Ну, все не так уж плохо, – сказал Кио успокаивающим тоном. – Только бизнес – ничего личного. Наши краски – ваши деньги. Я совершенно не разделяю твою идею насчет того, что эта картина якобы станет для тебя таким уж позорным пятном с художественной точки зрения. Ты же знаешь – Джордж Вашингтон был вполне порядочным человеком, ну и об ангеле вряд ли кто скажет худое слово. Совсем неплохая компания. Ну а если ты нарисуешь Юпитеру саблю и пару эполет и поработаешь над окружающими облаками так, чтобы они стали похожи на участок с ежевикой, получится неплохая батальная сцена. Если бы мы еще не оговорили цену, то можно было бы накинуть еще тысячу за Вашингтона и за ангела не меньше пяти сотен.

– Ты не понимаешь, Билли, – сказал Уайт с неловким смешком. – У некоторых из нас – тех, кто пытается рисовать, – имеются высокие понятия об Искусстве. Я хотел бы когда-нибудь написать такую картину, чтобы люди стояли, смотрели и забывали, что перед ними лишь холст и краска. Чтобы эта картина входила им в сознание как музыкальная нота и взрывалась там как разрывная пуля. И чтобы потом они спрашивали: «Что еще написал этот художник?» А им бы отвечали – ничего. Никаких портретов, журнальных обложек, никаких вывесок и неоконченных набросков – только эта картина. Вот почему я три года питался одними жареными сардельками, но старался не изменять себе. Я уговорил себя написать этот портрет, чтобы получить возможность поехать учиться за границу. Но эта нелепая вопиющая карикатура! О господи! Разве ты не понимаешь, каково мне?

– Конечно, – сказал Кио так нежно, как будто он говорил с ребенком, и положил свой длинный указательный палец на колено Уайта. – Я все понимаю. Плохо, что вместо настоящего искусства тебя заставляют рисовать такое. Я знаю, ты хотел бы написать что-нибудь великое, например панораму битвы при Геттисберге[190]. Но позволь мне набросать грубой малярной кистью небольшой умозрительный эскиз, а ты над ним подумай. На данный момент мы потратили на осуществление нашего плана 385 долларов 50 центов. Мы вложили в это предприятие все, что смогли наскрести, буквально до последнего цента. У нас может еще хватит денег, чтобы кое-как вернуться в Нью-Йорк. Но мне нужна моя доля от этих десяти тысяч. Я хочу провернуть в Айдахо одно дельце, связанное с медью, и заработать на этом сто тысяч. Вот как обстоят дела с точки зрения бизнеса. Спустись со своих художественных высот, Кэрри, и давай как-нибудь добудем наш мешок с долларами.

– Билли, – с усилием сказал Уайт, – я попробую. Я не стану обещать, что нарисую эту картину, но я попробую. Я пойду на это, и я пройду через это испытание, если только смогу.

– Вот это деловой разговор, – сердечно сказал Кио. – Молодец! Теперь вот еще что: ты поторопись с этим портретом, заканчивай его как можно скорее. Если нужно, попроси, чтоб тебе в помощь дали пару мальчиков, которые будут разводить краски. Я тут немного походил по городу – вижу теперь, что к чему. Народу уже тошно от этого «Блистательного освободителя». Говорят, он слишком уж разбрасывается концессиями, а еще его обвиняют в том, что он собирается заключить с англичанами небольшую сделку – продать им всю страну с потрохами. Нужно закончить картину и получить за нее деньги до того, как начнется заварушка.

В обширном патио замка Casa Morena президент приказал натянуть огромный тент. Здесь Уайт и устроил свою временную мастерскую. Каждый день великий человек уделял два часа на то, чтобы позировать художнику.

Уайт работал на совесть. По мере того как работа продвигалась вперед, у него попеременно наступали период горьких насмешек, период бесконечного презрения к себе, период угрюмого уныния и период сардонического веселья. Кио, с терпением великого генерала, успокаивал, уговаривал, льстил, доказывал – в общем, делал все возможное для того, чтобы Уайт продолжал работу.

Через месяц Уайт сообщил, что картина готова – Юпитер, Вашингтон, ангелы, облака, пушки и все остальное. Когда он сказал об этом Кио, его лицо побледнело, и он крепко сжал губы. Еще Уайт рассказал, что картина президенту очень понравилась и он распорядился повесить ее в Национальной галерее государственных деятелей и героев. Его попросили завтра зайти в Casa Morena, чтобы получить гонорар. В назначенное время он уехал из гостиницы. Перед его отъездом Кио весело болтал об успехе их предприятия, но Уайт не разделял его веселья.

Через час он вошел в комнату, где ждал его Кио, швырнул свою шляпу на пол и уселся на стол.

– Билли, – произнес Уайт с усилием и каким-то неестественным голосом, – у меня есть немного денег, я вложил их в предприятие моего брата в Оклахоме. На проценты с этих денег я и жил, пока изучал живопись. Я заберу свою долю и отдам тебе все, что ты потерял на этом деле.

– Не вышло?! – возопил Кио, подпрыгивая от удивления. – Разве он не заплатил тебе за картину?

– Да, мне заплатили, – ответил Уайт. – Но картины больше нет, а значит, нет и оплаты. Если тебе интересно послушать – изволь – сейчас расскажу тебе эту поучительную историю во всех подробностях. Мы с президентом стояли и смотрели на картину. Его секретарь принес и вручил мне чек на десять тысяч долларов. Чек выписан на Нью-Йоркский банк, все в самом лучшем виде. Но в ту же секунду, когда я прикоснулся к этому чеку, я прямо взбесился. Я изорвал его на мелкие кусочки и швырнул их на пол. Какой-то рабочий неподалеку перекрашивал стены. Его ведро с краской пришлось мне очень кстати. Я схватил его малярную кисть и быстро закрасил синей краской весь этот кошмар стоимостью в десять тысяч долларов. Я поклонился и вышел. Президент не произнес ни слова и даже не пошевелился. Он был удивлен, вероятно, первый раз в своей жизни. Я понимаю, Билли, что это очень жестоко по отношению к тебе, но я ничего не мог с собой поделать.

В Коралио было неспокойно. На улице был слышен глухой неясный ропот, который все усиливался и в котором можно было иногда различить высокие крики. Крики складывались в слова: «Bajo el traidor – Muerte el traidor![191]»

– Ты только послушай! – горько воскликнул Уайт. – Уж до такой-то степени я понимаю по-испански. Они кричат: «Долой предателя!» Я уже слышал эти крики на улице. Это они обо мне. Я предал Искусство. И я не мог не уничтожить эту картину.

– Если бы они кричали: «Долой полного кретина», это намного лучше подошло бы к твоему случаю, – вспылил Кио. – Ты изорвал десять тысяч долларов как старую тряпку, только потому, что твою совесть, видите ли, беспокоит тот факт, каким именно образом ты размазал по холсту полфунта красок ценою в пять долларов. В следующий раз, когда я буду подбирать компаньона для участия в каком-нибудь деле, я заставлю его пойти со мной к нотариусу и поклясться, что он никогда в жизни даже не слышал слова «идеал».

Кио вышел из комнаты весь белый от злости. Уайт, хотя и видел, что его друг очень на него сердит, не слишком от этого расстроился. Презрение к нему со стороны Билли Кио казалось мелочью по сравнению с тем во сто крат большим презрением к самому себе, которого ему едва удалось избежать.

Волнения в Коралио все усиливались. Вспышка была неизбежна. Причиной народного недовольства стало присутствие в городе розовощекого здоровяка-англичанина, который, по слухам, представлял здесь правительство своей страны и якобы прибыл в Анчурию, чтобы заключить с президентом какую-то сделку, в результате которой весь народ попадет в лапы иностранной державы. Президента обвиняли в том, что он не только отдает иностранцам бесценные концессии, но еще и собирается взять у англичан деньги на покрытие государственного долга и передать им в качестве залога все таможни. Долготерпение народа кончилось, и люди решили показать, что они кое с чем не согласны.

Именно в эту ночь и в Коралио, и в других городах страны народная ярость вырвалась наружу. Шумные и опасные толпы людей бродили по улицам, то рассеиваясь, то собираясь вновь. Огромную бронзовую статую президента, которая стояла на центральной площади, сбросили с пьедестала и разбили на бесформенные куски. С общественных зданий посрывали все памятные доски, прославлявшие «Блистательного освободителя». Все его портреты, висевшие в государственных учреждениях, были изорваны в клочья. Толпы людей даже пыталась штурмовать Casa Morena, но их разогнали войска, которые остались верны президенту. Всю ночь в городе царил страх.

Величие Лосады доказал тот факт, что к полудню следующего дня порядок был полностью восстановлен и вся власть по-прежнему находилась у него в руках. Он выпустил обращение к народу, в котором решительно отрицал факт проведения каких-либо переговоров с Англией о чем бы то ни было. Были выпущены специальные плакаты с заявлением сэра Стаффорда Воуна – того самого розовощекого англичанина, – и это же его заявление напечатали также во всех правительственных газетах. В своем заявлении сэр Воун сообщал, что его визит носит исключительно частный характер и не имеет никакого международного значения. Он просто путешествует, без всякого злого умысла. На самом деле (по его словам) с момента своего приезда он даже ни разу не говорил и не встречался с президентом.

Во время всех этих беспорядков Уайт готовился к отъезду домой. Пароход должен был прибыть через пару дней. Около полудня неугомонный Кио взял свой фотоаппарат и отправился немного прогуляться, надеясь таким образом скоротать медленно тянувшиеся часы. В городе было сейчас так спокойно, как будто мир никогда и не покидал своего излюбленного места на красных черепичных крышах.

Около шести часов вечера Кио вбежал в гостиницу с каким-то решительно-особенным видом. Он немедленно уединился в маленькой темной комнатке, где обычно проявлял фотографические снимки.

Через полчаса сияющий Кио вышел к Уайту на балкон, при этом он улыбался хитро и зловеще.

– Как ты думаешь, что это такое? – спросил он, помахивая в воздухе фотокарточкой размером 4x5 дюйма[192].

– Снимок сеньориты, сидящей в саду, – аллитерация неумышленная, – лениво предположил Уайт.

– Неправильно, – сказал Кио, сверкая глазами. – Это удар гирькой по черепушке. Это бочка с динамитом. Это золотая жила. Это чек на предъявителя от твоего presidente на двадцать тысяч долларов – да, сэр, – на этот раз двадцать тысяч, и уж теперь никто не станет портить картину. Уж теперь так называемая этика искусства мне не помешает. Искусство! Ты просто смешон со своими вонючими тюбиками краски! Я сделал тебя как ребенка моим «кодаком». Ты только взгляни на это фото.

Уайт взял снимок в руки и присвистнул.

– Зевс-громовержец! – воскликнул он. – Как бы в городе опять не начались беспорядки, если ты кому-нибудь покажешь этот снимок. Как же ты добыл его, Билли?

– Ты видел ту высоченную стену вокруг сада за домом presidente? Я хотел забраться на нее, чтобы сделать снимок города с высоты птичьего полета. И тут я случайно заметил небольшую дыру в стене – там вывалился один камень, и штукатурка обсыпалась. Дай, думаю, взгляну одним глазком, как растет капуста в огороде у мистера президента. И самое первое, что я увидел, был сам сеньор президент, который сидел вместе с этим сэром англичанином за маленьким столиком в каких-нибудь двадцати футах[193] от меня. Весь стол у них был завален какими-то документами, а они сидят за ним как два пирата, которые делят добычу. Хорошо устроились – ничего не скажешь. Столик стоит в уютном и тихом уголке сада, в тени пальм и апельсиновых деревьев, а рядом со столиком прямо в траве – ведерко со льдом, а в нем несколько бутылок шампанского. Я понял, что настал мой час создать великий шедевр Искусства. Так что я установил мою машинку прямо напротив дыры в стене и нажал кнопку. Как раз в этот момент друзья-пираты скрепили свою сделку рукопожатием – и все это отлично видно на фото.

Кио надел пиджак и шляпу.

– Что же ты собираешься делать с этим снимком? – спросил Уайт.

– Что я собираюсь с ним делать? – сказал Кио обиженным тоном. – Ну, я, разумеется, собираюсь повязать его розовой ленточкой и повесить у себя на этажерке. Я тебе удивляюсь. Пока меня не будет, ты попытайся догадаться, нет ли такого владыки имбирного пирога, который мог бы пожелать приобрести это произведение искусства для своей частной коллекции – просто для того, чтобы никто больше не увидел этот шедевр.

Лучи заката уже начали окрашивать верхушки кокосовых пальм в красноватый цвет, когда Билли Кио вернулся из Casa Morena. Он ответил кивком на вопросительный взгляд художника и улегся на кровати, подложив руки под голову.

– Я видел его. Он заплатил как миленький. Сначала меня не хотели пускать к нему, но я сказал, что дело очень важное. Если бы этот presidente сейчас учился в школе, то его, безусловно, занесли бы в список самых способных учеников. Хорошо соображает и красиво работает. Мне всего-то и нужно было подержать фотографию в воздухе так, чтобы он мог хорошо ее рассмотреть, и назвать свою цену. Он лишь улыбнулся, подошел к сейфу и достал наличные. Лосада выложил на стол двадцать новехоньких банкнот казначейства Соединенных Штатов по тысяче долларов каждая с такой же легкостью, с какой я заплатил бы кому-нибудь доллар с четвертью. Прекрасные новые банкноты – они потрескивали с таким звуком, как будто ты жжешь траву и кусты на только что купленном земельном участке.

– Дай одну пощупать, – сказал Уайт с любопытством. – Я никогда не видел тысячедолларовую купюру.

Кио ответил не сразу.

– Кэрри, – сказал он несколько рассеянно, – ты ведь думаешь невесть что о своем искусстве?

– Даже больше, – честно признал Уайт, – чем было бы полезно и для моего собственного блага, и для финансовой пользы моих друзей.

– На днях я сказал тебе, что ты кретин, – спокойно продолжал Кио, – и даже сейчас я почти уверен, что ты вел себя как кретин. Но если уж ты кретин, то и я тоже. Мне доводилось участвовать кое в каких веселых делишках, Кэрри, но я всегда старался играть более-менее честно, как говорится, мои мозги против ваших. Но когда дело доходит до того, что… Ну, когда ты загнал его в угол, да он еще и в наручниках, и не может ничего сделать… То это меня не впечатляет, не могу я назвать это игрой достойной мужчины. Для этой игры даже придумали название: «загнать в бутылку»… Ну как бы тебе объяснить… Что-то такое чувствуешь… Ну, вроде как у тебя с твоим проклятым искусством… Как бы… Ну, в общем, я разорвал эту фотографию, положил кусочки на его пачку денег и подвинул все это ему назад через стол. «Извините, мистер Лосада, – говорю ему, – но, кажется, я ошибся в цене. Возьмите вашу фотографию даром». А теперь, Кэрри, доставай-ка карандаш, и мы произведем некоторые подсчеты. Хотелось бы все же выкроить что-нибудь из остатков нашего капитала, чтобы тебе хватило на жареные сардельки, когда ты вернешься в свою берлогу в Нью-Йорке.

Глава XV

Дикки

На берегах испанского материка развитие сюжета редко бывает динамичным. События происходят в тех краях лишь периодически. А во время сиесты там, кажется, даже Время вешает свой серп на ветвь апельсинового дерева, дабы спокойно отдохнуть и выкурить сигарету.

После неудавшегося бунта против президента Лосады анчурийцы успокоились и снова тихо мирились с его злоупотреблениями. В Коралио старые политические враги ходили под ручку, на время отложив в сторону все свои разногласия.

Провал художественной экспедиции не смог, конечно, свалить Кио, который, как кошка, всегда приземлялся на лапы. Дорога у охотника за удачей известно какая – то в горку, то под горку, но Кио всегда шагал по этой дороге легко и весело. Его синий карандашик снова приступил к работе еще до того, как на горизонте рассеялся дым от парохода, увозившего Уайта. Он переговорил с Гедди, и в магазине Браннигана и К° ему предоставили кредит на любые товары. В тот же самый день, когда Уайт прибыл в Нью-Йорк, Кио с небольшим караваном из пяти вьючных мулов, нагруженных скобяными изделиями, ножами и другими товарами, вышел из города и направил свой путь в таинственные и суровые горы. Там на берегах бурных рек индейцы издавна моют золото, и когда магазин сам приходит к ним домой, торговля в Кордильерах идет оживленно и muy bueno[194].

В Коралио, казалось, что даже Время прекращает свой стремительный полет, складывает крылья, как какой-нибудь голубь, и лениво бредет по тихим городским тротуарам. Уехали все те, кто лучше всех умел развеять скуку в этом сонном царстве. Клэнси отправился на испанском барке в Колон[195], где намеревался пересечь перешеек[196], а затем на каком-нибудь каботажном судне добраться до Кальяо[197] – по слухам, сражения шли именно там. Гедди, чей спокойный и добродушный характер помогал когда-то вкушающим лотос скрашивать уныние, которое часто возникает от такой пищи, стал теперь хозяином дома и был совершенно счастлив со своей яркой орхидеей Паулой. Никогда уже он не вспоминал о той бутылке, запечатанной сургучной печатью с монограммой, загадка которой так и осталась неразгаданной, а содержавшееся в ней послание – непрочитанным. Впрочем, все это казалось теперь таким неважным… Гедди уже не испытывал никаких сожалений о том, что судьба бутылки была вверена им тогда на попечение моря.

Так что прав был Морж, самый проницательный и эклектичный[198] из всех животных, поместив сургуч в самом начале своей программы поучительных и занимательных тем.

Этвуд – гостеприимный хозяин прохладной веранды, простодушный парень незаурядной хитрости – уехал. Доктора Грегга нельзя было, разумеется, рассматривать в качестве человека, который может развеять скуку, потому что история о трепанации черепа все время тлела в нем, что делало его похожим на эдакий бородатый вулкан, извержение которого может случиться в любой момент. Мелодии нового консула звучали грустными морскими волнами и неистовой тропической зеленью, и вряд ли из его лютни можно было бы извлечь хотя бы один мотив наподобие сказок Шахерезады или легенд о рыцарях Круглого стола. Гудвин занимался большими проектами, а свободное от дел время проводил дома, со своей любимой женой. Некогда столь дружная компания иностранцев в Коралио совсем заскучала.

И тогда с небес на землю свалился Дикки Мэлони – и развеселил город.

Никто не знал, откуда взялся этот Мэлони и как он приехал в Коралио. Однажды он просто появился – и все. Он рассказывал, что прибыл на фруктовом пароходе «Гром», но если бы кто-нибудь вздумал проверить список пассажиров парохода «Гром» за указанное число, он не нашел бы там никакого Мэлони. Однако любопытство относительно способа его прибытия скоро улеглось, и Дикки занял свое место среди всякой другой странной рыбы, которую выбрасывает на берег Карибское море.

Это был живой, бесшабашный, неунывающий парень с красивыми серыми глазами, неотразимой улыбкой, довольно смуглым (или очень загорелым) лицом и копной самых огненно-рыжих волос, какие когда-либо видели в этой стране. Дикки говорил по-испански так же свободно, как и по-английски, а в его карманах всегда было в достатке серебряных монет, так что он вскоре стал желанным гостем везде, куда бы ему ни вздумалось зайти. Он питал чрезвычайно нежные чувства по отношению к vino bianco[199] и очень скоро прославился тем, что мог один выпить его больше, чем трое местных жителей совместными усилиями. Все звали его просто Дикки, и все при виде него как-то веселели – особенно туземцы, для которых его изумительные рыжие волосы, искренний веселый смех и непринужденная манера общения были предметом восхищения и зависти. Куда бы вы ни пошли в Коралио, можно было суверенностью предсказать, что скоро там появится и Дикки с кучей приятелей, которые любили его и за его добродушный характер и за белое вино, которым он с радостью всех угощал.

Много было пересудов и догадок относительно цели его пребывания в городе, пока однажды Дикки не заставил все эти разговоры умолкнуть, открыв маленький магазинчик, в котором стал продавать табак, dulces, поделки индейцев: вышитые куртки, замшевые zapatos и плетеные изделия из камыша. Но даже тогда он не изменил своих привычек – весь день и полночи он пил и играл в карты в компании с comandante, директором таможни, jefe politico[200] и другими веселыми гуляками из числа местных чиновников.

Однажды Дикки увидел Пасу, дочь мадам Ортис, когда она сидела во дворе гостиницы де лос Экстранхерос, и замер как вкопанный. Вероятно, впервые за все время его пребывания в Коралио, можно было увидеть, что Дикки Мэлони стоит без движения. А затем он сорвался с места и, как молодой олень, поскакал разыскивать Васкеса, своего приятеля из местной золотой молодежи, чтобы тот немедленно представил его этой прекрасной сеньорите.

Молодые люди называли Пасу «La Santita Naranjandita». «Naranjandita» – это испанское слово, обозначающее один оттенок, который не так просто описать на любом другом языке. Если мы скажем «маленькая святая, самого прекрасного нежно-оранжево-золотого цвета», то мы получим примерное описание дочери мадам Ортис.

Помимо прочих спиртных напитков мадам Ортис продавала ром. А ром, знаете, искупает все грехи остальных товаров. Изготовление рома – это, заметьте, монополия государства, а продавать товары, которые производит государство, это вполне уважаемое и даже почетное занятие. Более того, даже самый придирчивый формалист не смог бы найти в этом заведении никаких недостатков. Никто там не буянил и не дрался – посетители пили с таким тихим и скорбным видом, как будто над ними реяли тени предков Мадам, потому что у нее была такая древняя и величественная родословная, которая подавляла собою даже веселящее воздействие рома. Ибо разве не была она из рода Иглесиасов, которые прибыли сюда вместе с Писарро? И разве ее покойный муж не был comisionado de caminos у puentes[201] при канцелярии губернатора округа?

По вечерам Паса сидела у окна в комнате рядом с той, где пили посетители, и мечтательно перебирала струны своей гитары. А затем, по двое и по трое, начинали приходить молодые caballeros, которые с важностью усаживались на стульях у противоположной стены комнаты. Они приходили, чтобы вести осаду сердца «La Santita». Их способ ухаживания (скажем прямо, не особенно умный) заключался в том, что они надували щеки, бросали на Пасу гордые взгляды и выкуривали дюжину дюжин сигарет каждый. Даже нежно-оранжевые святые предпочитают, чтобы за ними ухаживали как-то по-другому.

Звуки ее гитары плавно скользили сквозь обширные ущелья пропитанной никотином тишины, а донна Паса в это время все спрашивала себя: неужели все те романы, в которых она читала о галантных и более… более смелых кавалерах – неужели все это выдумки? Через регулярные промежутки времени Мадам заглядывала в комнату, при этом взгляд ее как бы сам по себе вызывал у кавалеров жажду, и вот уже слышен хруст туго накрахмаленных белых брюк – это один из caballeros отправился к стойке бара.

Следовало ожидать, что на этой сцене рано или поздно появится и Дикки Мэлони. Оставалось уже не так много дверей в Коралио, куда он еще не успел сунуть свою рыжую голову.

Через невероятно короткий период времени после того, как Дикки впервые увидел ее, он уже сидел в этой комнате рядом с ее креслом-качалкой. Сидение у стены не входило в его программу ухаживаний. Его план покорения сердца Пасы заключался в том, чтобы предпринимать атаки с близкого расстояния. Взять крепость одним неотразимым страстным, красноречивым штурмом – такова была тактика Дикки.

Паса вела свой род от самых гордых испанских семей в Анчурии. Кроме того, у нее имелись еще и другие преимущества, совершенно необычные для любой анчурийской сеньориты. Два года она училась в Новом Орлеане, и после этого у нее появились определенные амбиции – она стала думать, что ей уготована судьба намного лучшая, чем та, что обычно выпадает девушкам ее страны. И все же она уступила первому попавшемуся рыжеволосому проходимцу с бойким языком и приятной улыбкой, который ухаживал за ней правильно.

Вскоре Дикки отправился с ней в маленькую церквушку, что стояла на углу Plaza de la Republica[202], и к длинной цепочке ее аристократических фамилий добавилось еще и «миссис Мэлони».

И с этого момента доля ее была не слишком завидной – целыми днями одиноко сидела она, как фарфоровая Психея, с терпеливыми, святыми глазами за чистеньким прилавком маленького магазинчика, пока Дикки пил и гулял со своими веселыми знакомыми.

Женщины, которые, как известно, добры по своей природе, увидели здесь удобную возможность провести вивисекцию и стали изящно издеваться над ней, жестоко попрекая привычками мужа. Она обратила на них свой прекрасный сияющий взгляд, полный печального презрения.

– Вы жирные коровы, – ответила она им своим ровным, кристально-чистым голосом, – что вы знаете о мужчинах! Ваши мужья – maromeros[203]. Они годятся только на то, чтобы скручивать себе сигаретки в тени деревьев, пока солнце не выгонит их оттуда. Они лежат в ваших гамаках, как трутни, а вы расчесываете им волосы и приносите им свежие фрукты. У моего мужчины не такая кровь. Пусть пьет свое вино. Когда он выпьет столько, что хватило бы утопить любого из ваших flaccitos[204], он придет домой, ко мне, и будет больше мужчина, чем тысяча ваших pobresitos. Мне он расчесывает волосы и заплетает косы. Для меня он поет. Он снимает с меня zapatos и целует мне ноги. Он обнимает меня так… О, вам никогда не понять! Вы как слепые – никогда не знали вы настоящего мужчину!

Иногда по ночам в магазинчике Дикки происходили какие-то таинственные вещи. Хотя все окна со стороны улицы были совершенно темными, в небольшой задней комнатке горел свет, а Дикки и несколько его приятелей допоздна сидели за столом и вели какие-то очень тайные negocios[205]. Наконец он тихо и аккуратно выводил их из дома, а сам отправлялся наверх – к своей маленькой святой. Большинство этих ночных гостей выглядели как какие-то заговорщики – темные костюмы, надвинутые на глаза шляпы. Конечно, эти темные дела через какое-то время заметили, и в городе пошли разные разговоры.

Дикки, казалось, не особенно интересовало общество иностранных резидентов Коралио. Гудвина он почему-то сторонился, а о том, как ловко Мэлони избежал истории доктора Грегга о трепанации черепа, до сих пор рассказывают в Коралио как о настоящем шедевре молниеносной дипломатии.

Приходило много писем, адресованных «мистеру Дикки Мэлони» или «сеньору Дикки Мэлони», и Паса очень этим гордилась. Тот факт, что ее мужу пишет столько людей, лишь подтверждал ее собственные мысли о том, что сияние его рыжей головы видно во всем мире. А содержанием этих писем она никогда не интересовалась. Любой бы мечтал иметь такую жену!

Единственная ошибка, которую Дикки совершил за все время своего пребывания в Коралио, заключалась в том, что он остался без денег в неудачный момент. Вообще для всех было загадкой, где он брал деньги, поскольку продажи в его магазинчике стремились к нулю. В любом случае, этот источник его подвел, причем в самое неподходящее время. Это случилось как раз в тот день, когда comandante, дон сеньор эль-Коронел-Энкарнасеон-Риос, взглянул на маленькую святую, как обычно, сидевшую за прилавком, и почувствовал, что сердце у него забилось часто-часто.

Comandante был человеком, искушенным во всех тонкостях галантного ухаживания, и поэтому он сначала лишь тонко намекнул на свои нежные чувства. Намек заключался в том, что он нарядился в свою парадную форму и стал с важным видом расхаживать взад-вперед перед окнами магазинчика. Паса бросила на него лишь один кроткий взгляд своих святых глаз и сразу же отметила неожиданное сходство – в своем парадном мундире comandante был необыкновенно похож на ее попугая Чичи. Это несколько рассмешило Пасу, и невинная улыбка промелькнула у нее на лице. Comandante увидел эту улыбку, которая вовсе не ему предназначалась. Убежденный в том, что произвел должное впечатление, он уверенно вошел в магазин и начал говорить комплименты. Паса была холодна; он гарцевал, как конь; она царственно вознегодовала; он был очарован ее отчаянным сопротивлением; она велела ему выйти из магазина; он попытался взять ее за руку, и… тут вошел Дикки, широко улыбаясь, полный белого вина и веселой злости.

Пять минут потратил он на то, чтобы как следует отделать comandante. Наказание проводилось тщательно и с научным подходом – так, чтобы потом ушибленные места болели как можно дольше. По окончании экзекуции он выкинул навязчивого ухажера прямо на мостовую. Comandante лишился чувств.

Босой полицейский, который наблюдал этот инцидент с противоположной стороны улицы, засвистел в свисток. Из находившейся неподалеку казармы прибежало четверо солдат. Когда они увидели, что нарушитель спокойствия – это Дикки, они остановились и тоже стали свистеть. Прибыло подкрепление в количестве еще восьми человек. Полагая, что теперь их силы почти сравнялись с силами противника, анчурийское воинство перешло в наступление.

Дикки переполнял воинственный дух, он наклонился, вытащил шпагу из ножен лежавшего без признаков жизни comandante, после чего атаковал своих противников. Четыре квартала он преследовал регулярную армию, подгоняя отстающих пинками и игриво покалывая шпагой их босые пятки.

Но сражение с гражданскими властями было для него не столь успешным. Шесть ловких мускулистых полицейских одолели Дикки и триумфально, но с осторожностью повели в тюрьму. По дороге полицейские называли его El diablo Colorado[206], хвастались перед прохожими и насмехались над позорным поражением вооруженных сил.

В тюрьме Дикки и остальные заключенные могли развлекать себя лишь тем, что смотрели через зарешеченную дверь на маленькую заросшую травой площадь, рощицу апельсиновых деревьев, красные черепичные крыши и глинобитные стены нескольких маленьких магазинчиков.

На закате через площадь потянулась печальная процессия женщин с грустными лицами, которые несли в руках жареные плантаны, кассаву, хлеб и фрукты. Каждая из них несла пищу одному из несчастных узников, томившихся сейчас за этими железными решетками – каждая все еще надеялась когда-нибудь получить обратно своего мужа и потому снабжала его пропитанием. Два раза в день – утром и вечером – разрешалось им приходить. Ибо тем, кого республика принудительно держала у себя в гостях, она в достатке давала воду, но не пищу.

Вечером часовой выкрикнул его имя, и Дикки подошел к зарешеченной двери. Там стояла его маленькая святая, на ней была черная мантилья, полностью закрывавшая голову и плечи, лицо ее было торжественно-печально, а ясные глаза ее смотрели на него с такой тоской, как будто хотела она силою своего взгляда сломать решетки и освободить своего любимого. Она принесла ему жареного цыпленка, несколько апельсинов, dulces и буханку белого хлеба. Полицейский осмотрел продукты и передал их Дикки. Паса говорила как всегда спокойно, и голос ее звучал подобно флейте. – Ангел жизни моей, – говорила она ему, – пусть не продлится долго наша разлука. Ты должен знать, что жизнь моя невыносима, когда тебя со мною рядом нет. Скажи мне, могу ли я сделать для тебя хоть что-нибудь? Если же нет – я буду ждать, но долго я ждать не смогу. Я снова приду к тебе завтра утром.

Сняв туфли, чтобы не тревожить сон своих коллег-заключенных, Дикки полночи ходил по камере из угла в угол, проклиная отсутствие денег и его причину – какой бы она ни была. Он отлично знал, что за некоторую сумму его бы выпустили немедленно.

В течение двух следующих дней Паса приходила к нему в назначенное время, утром и вечером, и приносила еду. Каждый раз он нетерпеливо спрашивал, не было ли ему какого-нибудь письма или пакета, но она лишь грустно качала головой.

Утром третьего дня она принесла только маленький кусочек хлеба. Под глазами у нее были темные круги, но выглядела она как всегда спокойно.

– By jingo[207], – воскликнул Дикки, который говорил теперь вперемешку то по-английски, то по-испански, – что это за сено, muchachita[208]? Неужели ты не могла добыть для своего мужа чего-нибудь получше?

Паса посмотрела на него с нежностью и осуждением – так, как мать смотрит на своего любимого, но капризного малыша.

– Дикки, нужно ценить то, что у тебя есть, – сказала она низким голосом, – потому что на ужин не будет ничего. Я истратила уже все – до последнего сентаво.

И она еще сильнее прижалась к решетке.

– Продай товары из магазина – возьми за них, что дадут.

– Разве я не пыталась? Разве не предлагала эти товары за десятую часть их цены? Но никто не дает ни песо. Во всем городе нет ни реала, чтобы помочь Дикки Мэлони.

Дикки от злости сжал зубы.

– Это все comandante, – сердито прорычал он. – Это он все подстроил. Ну, ничего, подождем, пока сдадут козыри…

Паса понизила голос почти до шепота.

– Послушай, сердце моего сердца, – сказала она ему, – я стараюсь быть храброй, но я не могу жить без тебя. Три дня уже прошло…

В складках ее мантильи Дикки заметил слабый блеск стали. Она взглянула на него и увидела, что его обычная улыбка исчезла, лицо сурово и страшно, а взгляд полон решимости. Но вдруг он резко поднял руку, его улыбка вернулась к нему и засверкала у него на лице, как солнечный зайчик. Из гавани донесся хриплый рев сирены прибывающего парохода. Дикки окликнул часового, который расхаживал за дверью:

– Что это за пароход прибывает?

– «Катарина».

– Компании «Везувий»?

– Ну а какой же еще!

– Вот что, picarilla[209], – радостно сказал Дикки своей жене, – ступай сейчас же к американскому консулу. Скажи ему, что мне нужно поговорить с ним. Попроси его, чтобы он пришел немедленно. И чтоб я больше не видел у тебя таких печальных глаз – обещаю тебе, уже сегодня ночью ты будешь спать, положив голову вот на эту руку.

Консул пришел через час. Он держал свой зеленый зонтик под мышкой и нервно вытирал лоб платком.

– Послушайте, Мэлони, – начал он строго, – вы, вероятно, полагаете, что можете творить здесь любые безобразия, а консул все равно вас вытащит из беды. Я же не военный департамент и не золотой прииск. Знаете, в этой стране есть свои законы, и в том числе здесь запрещается избивать до потери сознания регулярную армию. Вы, ирландцы, всегда попадаете в какие-то неприятности. Даже не знаю, чем я мог бы вам помочь. Чтобы вам было здесь не так тоскливо, я мог бы прислать вам табаку или газет…

– Ах ты сукин сын! – возмущенно прервал его Дикки. – Ты ничуть не изменился. Это же почти копия той речи, которую ты произнес, когда осел старика Джонсона случайно «залетел» на чердак университетской часовни, а виновники хотели спрятаться в твоей комнате.

– Силы небесные! – воскликнул консул, поспешно поправляя свои очки. – Так ты тоже учился в Йеле[210]? Ты был среди них? Что-то я не припомню там никого с рыж… Не припомню никого по фамилии Мэлони. Ах, как много выпускников самых лучших колледжей не смогли правильно использовать те преимущества, которые дает высшее образование! Один из лучших математиков выпуска девяносто первого года продает сейчас в Белизе лотерейные билеты. А в прошлом месяце я встретил здесь одного, который учился в Корнельском университете. Он служит помощником черпальщика на шхуне, которая занимается сбором гуано[211]. Если хочешь, Мэлони, я могу написать в госдепартамент. Ну а если тебе нужен табак или газе…

– Ничего этого не нужно, – резко прервал его Дикки, – сделай только одно. Пойди и скажи капитану «Катарины», что Дикки Мэлони хочет его видеть, и попроси его прийти в ближайшее удобное ему время. Объясни ему, где я нахожусь. Поторопись. Это все.

Консул поспешно ушел, очень довольный, что так легко отделался. Капитан «Катарины», здоровый дядька родом с Сицилии, прибыл очень скоро и, бесцеремонно растолкав охранников, подошел к зарешеченной двери. Капитаны фруктовой компании «Везувий» всегда вели себя в Анчурии подобным образом.

– Что я вижу! – сказал капитан. – Какое печальное положение! Очень, очень жаль, что так вышло. Я полностью в вашем распоряжении, мистер Мэлони. Все, что вам нужно, будет доставлено. Все, что вы скажете, будет исполнено.

Дикки смотрел на него без улыбки. Даже рыжая шевелюра никак не портила то суровое достоинство, с которым он стоял сейчас перед капитаном – высокий и спокойный, губы сжаты в тонкую горизонтальную линию.

– Капитан де Люччи, я полагаю, у меня еще остались средства, размещенные в вашей компании, – довольно значительные личные средства. На прошлой неделе я телеграфировал, чтобы мне выслали некоторую сумму. Деньги до сих пор не прибыли. Вы хорошо знаете, что нужно в этой игре. Деньги, деньги и еще раз деньги. Почему же мне их не отправили?

– Их послали с пароходом «Кристобаль», – ответил де Люччи, отчаянно жестикулируя. – А где теперь «Кристобаль»?! У мыса Сан-Антонио я видел их – вал сломан, все пропало. Какое-то каботажное суденышко буксирует их обратно в Новый Орлеан. Я взял деньги с собой, полагая, что они, возможно, требуются вам незамедлительно. В этом конверте тысяча долларов. Если этого мало, мистер Мэлони, я добуду еще.

– На первое время хватит, – ответил Дикки, тон которого стал значительно мягче и спокойнее после того, как, приоткрыв конверт, он увидел там довольно толстую пачку замасленных и потрепанных купюр.

– Мои маленькие зеленые друзья! – нежно сказал он, с уважением рассматривая конверт. – Есть ли на свете что-нибудь такое, чего нельзя было бы купить за деньги? Как вы думаете, капитан?

– Когда-то у меня было три друга, – ответил де Люччи, который был немного философом, – и у каждого из них был небольшой капитал. Один из них стал спекулировать на бирже и заработал десять миллионов, второй уже на небесах, а третий женился на бедной девушке, которую любил.

– В таком случае ответ, – сказал Дикки, – знают лишь всемогущий Бог, Уолл-стрит[212] и Купидон. А для нас этот вопрос остается открытым.

– А все это, – спросил капитан, выразительным жестом руки включая в понятие «это» все, что окружало Дикки в данный момент времени, – это… это не… это не связано с делами вашего магазина? Ваши планы не потерпели крах?

– Нет, нет, – ответил Дикки. – Это всего лишь эпизод, результат одного маленького приватного дельца, так сказать, небольшой отход в сторону от основной специализации. Знаете, есть такая поговорка: тот не жил полной жизнью, кто не испытал бедность, любовь и войну. Но не особенно приятно, capitan mio, когда все три эти вещи случаются одновременно. Нет – в работе моего предприятия не случилось никаких сбоев. Дела в магазине идут очень хорошо.

Когда капитан отбыл к себе на судно, Дикки позвал сержанта – начальника тюремной охраны и спросил:

– Кто меня арестовал? Военные или гражданские власти?

– Ну, сеньор, город же не на военном положении.

– Bueno. Сходи сам или пошли кого-нибудь за алькальдом[213], мировым судьей и начальником полиции. Скажи им, что я готов удовлетворить все требования правосудия.

В руку сержанта незаметно скользнул свернутый трубочкой «зеленый друг».

И тогда улыбка снова вернулась к Дикки, так как он знал уже, что часы его неволи сочтены, и он стал напевать в такт шагам часового:

«Мужчин высокого и маленького роста,

Повесить могут очень даже просто,

Но если есть у вас зеленые друзья,

Повесить вас, конечно же, нельзя».

Таким образом, вечером того же дня Дикки уже сидел возле окна в уютной комнатке на втором этаже своего дома, а его маленькая святая сидела рядом и работала над чем-то очень шелковым и изящным. Дикки выглядел задумчивым и серьезным. Его рыжие волосы пребывали в необычайном беспорядке. Паса несколько раз предпринимала попытки пригладить или расчесать ему волосы, но он ей не позволил. На его столе в беспорядке были разбросаны какие-то бумаги, карты и книги, а Дикки все сидел над ними и думал, думал, думал, пока на его лбу не появилась глубокая морщина между бровей, которая всегда очень беспокоила Пасу. Увидев эту морщину, Паса тут же вышла из комнаты и вернулась с его шляпой. После чего подошла к столу и молча стояла там, протянув Дикки его головной убор. Наконец он поднял голову и вопросительно посмотрел на жену.

– Дома тебе скучно, – объяснила она. – Сходи в город, выпей vino bianco. Возвращайся, когда к тебе снова вернется твоя улыбка, которая была у тебя раньше. Я хочу ее видеть.

Дикки засмеялся и сбросил все бумаги со стола на пол.

– Период vino bianco окончен. Вино уже сыграло свою роль. Да и не так уж много я пил, как они тут рассказывают, – вообще-то я не столько пил, сколько слушал. Но сегодня больше не будет ни бумаг, ни хмурых взглядов. Это я тебе обещаю. Иди же ко мне.

Они сидели у окна на тростниковом silleta[214]и смотрели, как дрожащий свет от огней «Катарины» отражается в водах гавани.

И вдруг Паса звонко и заливисто засмеялась – вообще, ее смех можно было услышать нечасто.

– Я вдруг подумала о том, – сказала она, предупреждая вопрос Дикки, – о каких глупостях мечтают все девушки. Вот я, например, училась в Штатах, и такого себе намечтала. Хотела стать женой президента – не меньше. А ты, рыжий picaroon[215], ты украл меня и обрек на такую незавидную долю!

– Не теряй надежду, – с улыбкой ответил Дикки. – В Южной Америке немало ирландцев успели уже побывать правителями. В Чили, например, был диктатор по фамилии О’Хиггинс. Почему бы Мэлони не стать Президентом Анчурии? Скажи только слово, santita mia, и я все устрою.

– Нет, нет, нет, мой рыжий герой! – Паса вздохнула и положила голову ему на руки. – Я счастлива – здесь и сейчас.

Глава XVI

Красное и черное

Ранее уже упоминалось о том, что вскоре после того, как Лосада возвысился и стал президентом, многие в нем разочаровались. И такие настроения усиливались. Повсюду, во всей республике, был слышен тихий, угрюмый ропот недовольства. Даже старая либеральная партия, которой раньше помогали и Гудвин, и Савалья, и многие другие патриоты, как-то разуверилась в своем лидере. Лосада так и не смог стать настоящим народным кумиром. Новые налоги, новые ввозные пошлины и, более всего, его попустительство армии, которая всячески притесняла гражданское население, сделали его самым непопулярным президентом со времен презренного Альфорана. Даже большинство министров его собственного правительства втайне не одобряли его политику Только армия, с которой он всячески заигрывал и которой очень многое позволялось, была его основной и пока что надежной опорой.

Но самым неразумным из всех действий Лосады было то, что он рассорился с фруктовой компанией «Везувий», у которой имелось двенадцать собственных пароходов, а оборотный капитал был несколько больше, чем все доходы и расходы Анчурии, вместе взятые.

Разумеется, солидная фирма, такая как, например, «Везувий», может несколько рассердиться, если ее пытается прижать какая-то мелкооптовая республика, не имеющая совершенно никакого веса. Так что когда правительство обратилось к ним с просьбой о субсидии, оно получило вежливый отказ. Президент немедленно нанес ответный удар – ввел таможенную пошлину на вывоз бананов в размере одного реала за связку – случай, не имеющий прецедента ни в одной из стран-экспортеров бананов. «Везувий» инвестировал значительные средства в причалы и плантации вдоль побережья Анчурии, в городах, где находились представительства компании, их торговые агенты выстроили себе прекрасные дома, и раньше компания всегда работала с республикой в атмосфере доброжелательности и с выгодой для обеих сторон, так что, если бы им пришлось убраться оттуда, они потеряли бы огромные суммы. Везде – от Вера-Крус до Тринидада – оптовая цена на бананы была три реала за связку. Если бы компания «Везувий» отказалась платить эту новую пошлину, все производители фруктов в Анчурии разорились бы, да и сама компания испытала бы значительные неудобства. Но по каким-то причинам «Везувий» продолжал покупать бананы в Анчурии, платил за связку четыре реала и не перекладывал этот убыток на производителей.

Эта кажущаяся победа вскружила Его Превосходительству голову, и он возжелал новых побед. Он послал своего эмиссара, чтобы тот провел официальные переговоры с полномочным представителем фруктовой компании. «Везувий» прислал мистера Францони, невысокого, но коренастого мужчину, который всегда выглядел веселым и невозмутимым и все время насвистывал арии из опер Верди[216]. Анчурию на переговорах представлял сеньор Эспиритион, чиновник из Министерства финансов. Встреча проходила в комфортабельной каюте на борту парохода «Сальвадор» компании «Везувий».

Сеньор Эспиритион открыл переговоры, объявив, что правительство одобрило проект строительства железной дороги, которая должна связать все крупные города на побережье. Упомянув о многочисленных выгодах, которые эта дорога принесет компании «Везувий», он наконец сделал конкретное предложение – почему бы «Везувию» не взять на себя часть расходов… Скажем, небольшой взнос в размере пятидесяти тысяч песо… Ведь это такая незначительная сумма по сравнению с теми выгодами, которые получит компания.

Мистер Францони заявил, что он не видит никаких выгод, которые его компания могла бы получить от строительства указанной дороги. Как представитель компании он вынужден отказаться – они не станут вкладывать в это строительство пятьдесят тысяч песо. Но от себя он мог бы предложить двадцать пять.

Сеньор Эспиритион переспросил – сеньор Францони имеет в виду двадцать пять тысяч песо?

– Ни в коем случае. Двадцать пять песо. И, разумеется, серебром, а не золотом[217].

– Ваше предложение оскорбляет мое правительство, – вскричал с негодованием сеньор Эспиритион и встал со своего кресла.

– В таком случае, – сказал мистер Францони угрожающим тоном, – мы поменяем его.

Его предложение никаким изменениям не подверглось. Неужели мистер Францони имел в виду правительство?

Вот каким образом обстояли дела в Анчурии на момент открытия летнего сезона в Коралио, в конце второго года правления президента Лосады. Так что можно было с уверенностью предсказать, что, когда в этом году правительство и высшее анчурийское общество направятся в свой ежегодный вояж на побережье, появление президента вряд ли будет встречено безмерной радостью населения.

Датой прибытия в Коралио веселой компании из столицы было назначено десятое ноября. От Солитаса на двадцать миль во внутреннюю часть страны идет узкоколейная железная дорога. Таким образом, президент и его свита обычно едут в экипажах из Сан-Матео до конечного пункта этой дороги, затем – поездом в Солитас, а оттуда они величественной процессией направляются в Коралио, где в день их прибытия устраивают шумные празднества и торжественные церемонии. Но в этом году утром десятого ноября Коралио встретил багрово-зловещий рассвет.

Хотя сезон дождей уже закончился, этот день, казалось, залетел сюда прямо из сырого и туманного июня. Все утро моросил мелкий дождик. Когда президентский кортеж въехал в Коралио, его встретила странная, зловещая тишина.

Президент Лосада был уже довольно пожилой мужчина с густой бородой, в которой пробивалась серебристая проседь. Цвет лица его был светло-коричневым, что выказывало значительную примесь индейской крови. Его карета ехала во главе процессии, под охраной всадников из знаменитой «Летучей сотни» капитана Круца. Замыкал кортеж полковник Рокас с полком регулярной армии.

Острым взглядом своих маленьких черных глаз президент осматривал окрестности – где же ожидаемый радушный прием? – но он видел перед собой только безучастные толпы безразличных людей. Все анчурийцы – прирожденные зеваки, пялить глаза на все необычное – это для них и профессия и призвание. Неудивительно поэтому, что сегодня они все как один – даже старые, больные, и хромые – вышли на улицы, чтобы поглазеть на дармовое зрелище. Но толпа безмолвствовала – президента встретила странная неприязненная тишина. Люди заполнили все улицы до самых колес экипажей, они висели на красных черепичных крышах, так что те едва не обваливались, но ни один из них не выкрикнул «viva!». Не было венков из пальмовых листьев и ветвей лимонных деревьев, не было величественных гирлянд из бумажных роз, которые обычно вывешивались на балконах и свисали изо всех окон. Воздух, казалось, был пропитан безразличием, унынием и скрытым неодобрением. Все это казалось еще более зловещим, потому что никто не понимал, в чем причина. Лосада не боялся вспышки недовольства или восстания, потому что у народа не было вожака. Но ни президент, ни его доверенные уши не услышали в толпе имени, которое могло бы кристаллизовать это смутное недовольство в открытый протест. Нет, никакой опасности, разумеется, не было и быть не могло. Народ всегда сначала создает себе нового кумира и только потом низвергает старого.

Через довольно продолжительное время, в течение которого, пытаясь навести порядок, вдоль колонны скакали галопом из конца в конец и ставили коней на дыбы майоры с пурпурными лентами, полковники с серебряными галунами и генералы с золотыми эполетами, кортеж наконец выстроился для торжественного проезда по Калье Гранде к замку Casa Morena, где каждый год проводили торжественную церемонию и приветствовали прибывшего президента.

Впереди всех шел швейцарский оркестр. Сразу за оркестром гарцевал на коне местный comandante, а за ним шел отряд солдат его гарнизона. Затем ехала карета с четырьмя членами правительства, среди которых особенно выделялся военный министр, старый генерал Пильяр с седыми усами и бравой военной выправкой. Затем ехал президентский экипаж, в котором кроме самого Лосады сидели также министр финансов и министр иностранных дел. Сразу за президентской каретой, по четыре всадника в ряд, шла легкая кавалерия капитана Круца. Далее следовали другие государственные чиновники, судьи, бравые офицеры и генералы, а также светские и полусветские дамы.

Вскоре после того как оркестр заиграл и вся процессия тронулась в путь, к Коралио подлетела «Валгалла» – самый быстроходный пароход компании «Везувий». Своим быстрым движением и белоснежным корпусом она напоминала альбатроса – предвестника бури. С того места, где находился президентский кортеж, было хорошо видно, как судно зашло в гавань. Разумеется, прибытие этого корабля не могло нести в себе никакой угрозы – ведь торговые фирмы не воюют с государствами, однако и сеньор Эспиритион и другие задумались: а не приготовил ли «Везувий» какой-нибудь фокус?

К этому моменту авангард процессии уже достиг президентского дворца. Мистер Кронин (капитан «Валгаллы») и мистер Винченти (член правления компании «Везувий») высадились на берег и стали бодро и невозмутимо пробираться сквозь толпу, заполнившую узкие улочки. Своими белыми полотняными костюмами, высоким ростом, манерами, добродушно-властным видом они заметно выделялись среди темной массы малоимпозантных анчурийцев. В конце концов, им удалось пробраться почти к самой парадной лестнице Casa Morena – до нее оставалось всего несколько ярдов. С этой удобной позиции они стали осматривать окрестности. Их головы значительно возвышались над толпой и ничто не закрывало им обзор. Тут они заметили еще одну голову, которая, как колокольня, торчала над головами низкорослых туземцев. Это была огненная голова Дикки Мэлони, ярко выделявшаяся на фоне белой стены. Он стоял неподалеку от нижней ступеньки парадной лестницы дворца, и по его широкой чарующей улыбке они поняли, что он тоже заметил их присутствие.

По случаю торжественного события Дикки нарядился в шикарный черный костюм. Паса стояла рядом с ним, ее голова была покрыта все той же черной мантильей, которая отлично годилась на все случаи жизни.

Мистер Винченти внимательно посмотрел на нее.

– Ну прямо Мадонна Боттичелли[218], – серьезно заметил он. – Любопытно, когда она вошла в игру. Мне не нравится, что он связался с женщиной. Я надеялся, что он будет держаться от них подальше.

Капитан Кронин расхохотался так громко, что даже ненадолго отвлек внимание публики от парада.

– С такой рыжей гривой! Держаться подальше от женщин! И к тому же с фамилией Мэлони! Разве ему не предоставили полную свободу действий? Но шутки в сторону, что вы думаете о наших шансах? А то, знаете, эта разновидность пиратства не совсем по моей части.

Мистер Винченти снова взглянул на голову Дикки и улыбнулся.

– Красное и черное, – сказал он. – Прямо как в рулетке: «Делайте вашу игру, господа». Мы поставили на красное.

– Этот парень, вроде, неплохой игрок, – сказал Кронин, одобрительным взглядом окидывая высокую изящную фигуру рядом с лестницей. – Но все это выглядит как-то несерьезно, как репетиция в каком-то заштатном театре. Разговоров больше, чем декораций, в воздухе стоит запах бензина, а вместо зрителей – рабочие сцены.

Они прервали свою беседу, поскольку из первой кареты вышел генерал Пильяр и занял место на верхней ступени парадной лестницы, которая вела к дверям Casa Morena. Согласно обычаю, он, как старейший по возрасту член правительства, должен был произнести приветственную речь и в завершение передать президенту ключи от его официальной летней резиденции.

Генерал Пильяр был одним из самых выдающихся граждан республики. Герой трех войн и бесчисленных революций, он был почетным гостем при всех европейских дворах.

Красноречивый оратор и друг народа, он олицетворял наивысший тип анчурийца.

Держа в вытянутой руке позолоченные ключи от Casa Morena, он начал свою речь с небольшого экскурса в историю Анчурии. В своей речи он упомянул обо всех предыдущих правительствах, рассказал, как постепенно, шаг за шагом, шла страна к процветанию и цивилизации – от первых слабых попыток борьбы за свободу до настоящего времени. Вот он дошел до момента, когда, согласно хронологии повествования, следовало заговорить о президенте Лосаде (по сложившейся традиции требовалось прочитать хвалебную оду его мудрому правлению и рассказать, как счастливы его подданные), но тут генерал Пильяр сделал паузу. Затем он молча поднял связку ключей высоко над его головой и пристально взглянул на нее. Было видно, как лента, которой перевязаны ключи, затрепетала от ветра.

– Он еще дует, этот ветер, – торжественно вскричал оратор. – Граждане Анчурии, воздадим хвалу святым покровителям нашей родины, ибо воздух наш по-прежнему свободен.

Завершив таким странным образом рассказ о правлении президента Лосады, он неожиданно вернулся назад и снова заговорил о периоде, когда страной правил Энрико Оливарра, самый любимый президент за всю историю Анчурии. Оливарра был убит девять лет назад, в самом расцвете лет и в самом разгаре своей кипучей деятельности на благо страны. В этом преступлении обвиняли либеральную партию и самого Лосаду, но доказать ничего не смогли. Был он виноват или нет – точно не известно, но эта история сильно подпортила ему репутацию, и поэтому прошло еще целых восемь лет, прежде чем честолюбивый и коварный Лосада достиг наконец своей цели.

Для описания этой темы генерал Пильяр употребил все свое красноречие. Любящей рукой рисовал он портрет Оливарры – благодетеля своего народа. Он напомнил людям о том, каким мирным, безопасным и счастливым был период его правления. Он, в ярких деталях и специально подчеркивая контраст с тусклым прошлогодним сезоном, вспомнил от тех годах, когда в Коралио приезжал президент Оливарра и когда стоило ему только появиться на каком-нибудь празднике или просто выйти на улицу, как повсюду начинали греметь восторженные «vivas».

После этого последовало первое за день выражение народных чувств. Долгий нечленораздельный ропот прокатился сквозь толпу подобно тому, как прибой катится вдоль берега.

– Ставлю десять долларов против обеда в ресторане Сэйнт-Чарльз в Новом Орлеане, что красное выиграет, – предложил мистер Винченти.

– Я никогда не держу пари против собственных интересов, – сказал капитан Кронин, закуривая сигару. – А старичок довольно разговорчивый, как для его возраста. О чем это он говорит?

– Я понимаю по-испански, – ответил Винченти, – но только когда говорят, например, десять слов в минуту, а этот старичок за одну минуту произносит слов двести, не меньше. Но что бы он там ни говорил, он их уже здорово завел.

– Друзья и братья, – говорил генерал Пильяр, – если бы мог я в этот день протянуть руку и дотянуться сквозь печальное безмолвие могилы до Оливарры Благословенного, правителя, который был одним из вас, который плакал, когда вы горевали, и улыбался, когда радовались вы, – я бы вернул его вам, но Оливарра мертв – он погиб от руки трусливого убийцы!

Генерал обернулся и смело взглянул прямо на карету президента. Его рука по-прежнему была вытянута вверх, будто он хотел подпереть ею свои доводы. Президент слушал, совершенно ошеломленный от такой замечательной приветственной речи. Он откинулся на спинку дивана, с силой вцепился руками в диванные подушки, и весь дрожал от гнева и удивления; на несколько секунд он, кажется, даже утратил дар речи.

Затем, привстав в своей карете, он указал рукой на генерала Пильяра и прокричал капитану Круцу какую-то отрывистую команду. Командир «Летучей сотни» продолжал спокойно сидеть на своей лошади, сложив руки на груди и не выказывая ни малейших признаков того, что он услышал приказ. Лосада снова опустился на свое место. Было видно, что его смуглое лицо заметно побледнело.

– Но кто сказал, что Оливарра мертв? – внезапно выкрикнул оратор, его голос, такой же старый, как и он сам, звучал сейчас как боевой горн. – Его тело в могиле, но своему народу, который он так любил, завещал он свой дух, и даже больше – свой ум, свою храбрость, свою доброту, и даже еще больше – свою молодость, второго себя – граждане Анчурии, разве вы забыли о Рамоне, сыне Оливарры?

Кронин и Винченти, очень внимательно наблюдавшие за всем происходящим, увидели, что Дикки Мэлони внезапно снял шляпу, сорвал с головы копну рыжих волос, взбежал по ступеням лестницы и стал рядом с генералом Пильяром. Военный министр положил руку на плечо молодого человека. Все те, кто знал президента Оливарру, вновь увидели ту же львиную позу, то же открытое и бесстрашное лицо, тот же высокий лоб со своеобразной линией бровей, такие же темные вьющиеся волосы.

Генерал Пильяр был опытным оратором. Он поймал тот момент мертвой тишины, после которого начинается буря.

– Граждане Анчурии, – громовым голосом воззвал он, держа над головой ключи от Casa Morena, – я здесь для того, чтобы передать эти ключи – ключи от ваших домов и от вашей свободы – президенту, которого выберете вы. Так что же – отдать мне эти ключи убийце Энрико Оливарры или его сыну?

– Оливарра! Оливарра! – вопила и выла толпа. Все выкрикивали это волшебное имя – и мужчины, и женщины, и дети, и попугаи.

И восторг не ограничился лишь народными массами. Полковник Рокас поднялся на ступени и театрально положил свою шпагу к ногам молодого Оливарры. Четыре министра поочередно заключили его в объятия. Капитан Круц дал команду, и двадцать человек из «Летучей сотни» спешились и стали кордоном вокруг лестницы Casa Morena.

Но Рамон Оливарра использовал этот момент, чтобы показать себя прирожденным и гениальным политиком. Он отстранил солдат и сошел по ступеням вниз. Там, ничуть не теряя своего достоинства и той утонченной элегантности, которую он приобрел, как только избавился от своей рыжей шевелюры, Рамон стал обниматься с народом – он прижимал к своей груди всех – босых, грязных, индейцев, карибов, солдат, младенцев, нищих, стариков, молодых, святых и грешников – никого не пропустил.

Пока перед публикой разыгрывалось это драматическое представление, рабочие сцены занялись своими обязанностями. Двое драгунов Круца взяли под уздцы лошадей Досады, еще несколько кольцом сомкнулись вокруг, и карету с тираном и двумя непопулярными министрами увезли прочь. Без сомнения, место для них было уже подготовлено. В Коралио есть много каменных домов с хорошими решетками.

– Красное выиграло, – сказал мистер Винченти, спокойно закуривая следующую сигару.

Некоторое время капитан Кронин внимательно смотрел в какую-то точку возле подножия каменной лестницы.

– Какой молодец! – неожиданно и как будто с облегчением воскликнул он. – А я все думал – неужели он забыл свою ненаглядную?

Молодой Оливарра вновь поднялся на лестницу и сказал несколько слов генералу Пильяру. Тогда этот славный ветеран, весь в орденах и медалях, спустился с лестницы и подошел к Пасе, которая все еще стояла с полными удивления глазами там, где Дикки оставил ее. Сняв перед ней шляпу, генерал что-то сказал ей и подал свою руку, и они вместе взошли на каменные ступени Casa Morena. И тогда Рамон Оливарра вышел вперед и на глазах у всех взял ее за руку.

Повсюду опять раздались приветственные возгласы, а капитан Кронин и мистер Винченти развернулись и пошли к берегу, где ждала их гичка.

– Завтра утром у нас будет еще один presidente proclamada[219], – задумчиво произнес мистер Винченти. – Обычно, такие президенты менее надежны, чем те, которых избирают на выборах, но этот парень, кажется, сшит из добротной ткани. Он сам спланировал и провел всю эту кампанию. Может, вы не знаете, но вдова Оливарры была довольно богата. После того как ее мужа убили, она уехала в Штаты, а сына отправила учиться в Йельский университет. Компания «Везувий» отыскала его там и помогла ему сыграть в эту небольшую игру.

– Как это славно, – сказал Кронин полушутя-полусерьезно, – что в наше время можно так легко скинуть одно правительство и поставить другое по собственному выбору.

– Это всего лишь бизнес, – сказал Винченти, останавливаясь и предлагая окурок своей сигары обезьянке, которая свесилась к нему с лаймового дерева. – Именно бизнес движет современным миром. Необходимо было устранить эту пошлину, которая увеличивала себестоимость бананов на целый реал. Мы избрали самый быстрый и эффективный способ.

Глава XVII

Старые знакомые

Три обязательства должны быть еще исполнены перед тем, как занавес опустится на сцену, где разыгрывалась эта лоскутная комедия. Два из них были обещаны, но и третье не менее обязательно.

В программке этого тропического водевиля было анонсировано, что зритель со временем узнает, почему Коротышка О’Дей из детективного агентства «Колумбия» потерял свою работу. Также и Смит должен вновь предстать перед нами, чтобы рассказать, за какой же тайной гонялся он на берегах Анчурии в ту ночь, когда разбросал так много сигарных окурков вокруг кокосовой пальмы во время своей одинокой ночной вахты на берегу. И то и другое было нами обещано, но необходимо выполнить и еще одно, даже более важное дело: развеять некоторое заблуждение, которое могло сложиться у читателя из-за того, что факты (каждый из которых сам по себе является правдивым!) излагались здесь строго в хронологической последовательности. И обо всех этих трех столь разных предметах расскажет нам один и тот же голос.

Двое мужчин сидели на одном из пирсов[220] грузового причала на реке Гудзон в городе Нью-Йорке. К пирсу был пришвартован прибывший из тропиков пароход, с которого докеры выгружали связки бананов и ящики с апельсинами. Время от времени от перезрелой кисти отваливались один или два банана, и тогда один из этих двоих вразвалочку отправлялся к месту падения, подбирал их, а затем возвращался к своему товарищу, чтобы поделиться добычей.

Один из них находился уже на последней стадии падения. Дождь, ветер и солнце немало потрудились над его некогда черным костюмом. Насколько вообще эти три стихии в состоянии испортить одежду, настолько им это и удалось. Во внешности этого мужчины столь же ясно было видно и то разрушительное действие, которое производит выпивка. Однако на его гордом римском вишнево-красном носу изящно сидели великолепные сверкающие очки с золотой оправой.

Второй не успел еще зайти так далеко по Дороге Неудачников, которая ведет, как известно, на самое дно. Да, цветок его мужественности уже отцвел, но там, где он сейчас путешествовал, попадались еще боковые дорожки, по которым можно было вернуться на Путь Полноценности, даже без вмешательства Доброй Феи. Этот мужчина был невысокого роста, но плотного телосложения. У него был тяжелый немигающий взгляд, как у электрического ската, и унтер-офицерские усы. Где-то мы уже видели и этот взгляд, и эти усы. Да это же Смит! Владелец роскошной яхты и разноцветного одеяния, приехавший однажды в Коралио по какому-то таинственному делу и затем волшебным образом исчезнувший, предстал перед нами снова, хотя и без былых атрибутов своего высокого статуса.

Бродяга с золотыми очками уже съел два банана, но когда он откусил от третьего, то вдруг с дрожью отвращения выплюнул его изо рта.

– Черт бы побрал все эти бананы! – с омерзением произнес он тоном истинного патриция. – Я два года прожил там, где они растут. Воспоминание об их вкусе преследует человека всю жизнь. Апельсины – те как-то получше. Вы, О’Дей, попробуйте подобрать парочку, когда будут поднимать следующий сломанный ящик.

– Так вам приходилось жить в обезьяньих краях? – спросил второй; весело светило солнце, и после приятного обеда из сочных фруктов ему захотелось поговорить. – Мне и самому довелось один раз побывать в тех местах. Правда, я провел там всего несколько часов. Случилось это в те времена, когда я служил сыщиком в детективном агентстве «Колумбия». Эти обезьяны меня крепко подставили. Если бы не они, я бы еще и до сих пор служил в своем агентстве. Сейчас я вам расскажу всю эту историю.

Однажды шеф прислал в контору записку, в которой говорилось: «Немедленно пришлите сюда О’Дея, есть солидное дело». Я был сыщик что надо, настоящий дока, и в агентстве мне всегда поручали самые запутанные дела. Адрес, куда мне следовало прибыть, находился неподалеку от Уолл-стрит.

Когда я добрался туда, я нашел шефа в роскошном кабинете, где толпилась целая куча каких-то директоров, которые все очень сильно нервничали. Они мне и изложили суть дела. Президент страховой компании «Республика» сбежал, прихватив с собой около ста тысяч долларов наличными. Директора очень хотели вернуть его назад, но еще сильнее они хотели вернуть деньги. Все причитали, как сильно они им нужны. Они проследили за стариком до того момента, когда он сел на чартерный фруктовый пароход, направлявшийся в Южную Америку. Это случилось в то самое утро. С ним были его дочь и большой саквояж – вот, как говорится, и вся его семья.

У одного из директоров была личная паровая яхта, полностью готовая к отплытию, – она стояла с полным запасом угля и уже под парами. Он дал мне карт-бланш. Через четыре часа я уже вышел на ней в открытое море и шел по горячим следам того фруктового корыта. Я уже вычислил, куда может направиться старый Уорфилд. Так его звали – Дж. Черчилль Уорфилд.

Тогда у нас были соглашения о выдаче преступников почти со всеми заграничными странами, кроме Бельгии и этой банановой республики, Анчурии. Во всем Нью-Йорке не нашли ни одной фотокарточки старого Уорфилда – хитрый был лис, ничего не скажешь, – но у меня был его словесный портрет. А кроме того, с ним была молодая леди необыкновенной красоты. С такой, как говорится, нигде не спрячешься. Она была леди из Общества, пташка самого высокого полета – не из тех, чьи фотографии печатают в воскресных газетах, а из других – настоящих, тех, которые открывают выставки хризантем и спускают на воду броненосцы.

Ну так вот, сэр, по дороге мы как-то не встретили эту фруктовую бадью. Океан, это, знаете, довольно обширное место, и, наверно, мы поплыли через него разными дорогами. Но наша яхта твердо держала курс на Анчурию, куда направлялся и этот фруктовщик.

В страну обезьян мы приплыли днем, часа в четыре. На некотором отдалении от берега стоял какой-то жалкий пароходишко, который как раз принимал на борт груз бананов. Обезьяны грузили бананы на огромные баржи и перевозили на судно. Вполне могло оказаться, что это тот самый пароход, на котором сбежал наш старик. А могло и не оказаться. Я сошел на берег, чтобы немного осмотреться. Пейзаж был довольно хорош. Таких красот я не видал даже здесь, в Нью-Йорке. На берегу мне попался один американец, такой, знаете, расфранченный здоровяк – стоял там вместе с обезьянами. Он показал мне, как пройти в контору консула. Консул оказался очень приятным молодым человеком. Он рассказал мне, что эта фруктовая посудина называется «Карлсефин» и что обычно она ходит в Новый Орлеан, но в этот раз вернулась из рейса в Нью-Йорк. Тогда я еще больше уверился в том, что мои беглецы на борту этого судна, хотя все и говорили мне, что никаких пассажиров там не было. Я так прикинул, что они не станут высаживаться на берег до темноты – они ведь могли и испугаться, увидев, что тут болтается моя яхта. Так что мне всего-то и нужно было подождать, пока они сойдут на берег, и тут же их сцапать. Я не мог арестовать Уорфилда без документов на экстрадицию, но я надеялся, по крайней мере, отбить у него наличные. Они обычно отдают деньги, если взять их за жабры, когда они устали и испуганы и нервы у них на пределе.

После наступления темноты я немного посидел под кокосовой пальмой на берегу моря, а затем пошел прогуляться – посмотреть на этот городок, и в полчаса я успел осмотреть все местные достопримечательности. Веселее, пожалуй, честно жить в Нью-Йорке, чем попасть в этот обезьяний город с миллионом в кармане.

Живописные грязные сарайчики, на улицах трава по колено, женщины ходят по улицам в платьях с открытой шеей и голыми руками, да еще и курят сигары; лягушки на деревьях грохочут, как карета пожарной команды, которая галопом несется на вызов; сзади – огромные горы, да так близко, что во двор сыплется щебень, спереди – море, прямо слизывает краску с фасада – нет, сэр, точно вам говорю: лучше уж в Штатах стоять в очереди за бесплатным супом для бедных, чем жить в этой стране.

Главная улица шла вдоль берега, и я немного прошелся по ней, а потом свернул в один переулочек, где все дома были сделаны из шестов и соломы. Мне все хотелось посмотреть, чем занимаются обезьяны, когда они не скачут по кокосовым пальмам. И в первой же халупе, куда я заглянул, я увидел своих птичек. Наверно, они сошли на берег, пока я гулял по городу. Мужчина лет пятидесяти, гладко выбрит, тяжелые брови, отличный черный костюм – ну точно пастор в воскресной школе, – казалось, что он вот-вот спросит: «Ну, детки, кто может ответить на этот вопрос?» В руке он крепко держал сэк[221], по виду такой тяжелый, как если бы там лежала дюжина кирпичей из чистого золота. А рядом с ним – настоящий персик – шикарная девица, будто только что с Пятой авеню[222] – сидит себе на деревянном стуле. Чернокожая старуха подавала им на стол кофе и какую-то снедь. Всю эту сцену освещал фонарь со свечой, который болтался на гвозде, вбитом в стену. Я вошел и стал в дверях, и они все уставились на меня, и я сказал:

– Мистер Уорфилд, теперь вы – мой пленник. И я надеюсь, что ради блага леди вы будете вести себя разумно. Вы знаете, что мне от вас нужно.

– Кто вы? – спрашивает старый джентльмен.

– О’Дей, – говорю я, – из детективного агентства «Колумбия». А теперь, сэр, позвольте дать вам добрый совет. Возвращайтесь и примите свое горькое лекарство, как настоящий мужчина. Отдайте им бабки, и может, вас даже простят. Если не будете брыкаться, я замолвлю за вас словечко. Даю вам пять минут, чтобы принять решение.

Я вытащил часы и стал ждать.

Тут вмешалась молодая леди. Высокий класс, ничего не скажешь. И по одежде, и по манерам сразу можно было сказать, что Пятая авеню просто создана для нее.

– Зайдите в дом, – говорит она мне. – Не стойте в дверях, а то своим костюмом вы перепугаете всю улицу. А теперь объясните толком, что вам от нас нужно?

– Три минуты уже прошло, – говорю я. – Извольте, я повторю вам, в чем дело, пока тикают оставшиеся две.

Вы признаете, что вы президент республики, или как? – спросил я, повернувшись к пожилому джентльмену.

– Да, я президент, – отвечает он.

– Ну, тогда, – говорю, – вам все должно быть ясно. В Нью-Йорке разыскивается Дж. Черчилль Уорфилд, президент страховой компании «Республика». Разыскиваются также денежные средства, принадлежащие указанной компании, которые находятся сейчас в незаконном владении указанного Дж. Черчилль Уорфилда.

– О-о-о-о-о-х! – говорит молодая леди, как бы размышляя, – вы хотите увезти нас обратно в Нью-Йорк?

– Только мистера Уорфилда. Против вас, мисс, не выдвинуто никаких обвинений. Но, разумеется, никто не будет возражать, если вы пожелаете вернуться вместе с вашим отцом.

Внезапно эта девчонка тонко вскрикнула и повисла у него на шее. «О, папа, папа! – говорит она таким, знаете, низким голосом, вроде контральто. – Неужели это правда? Неужели ты взял чужие деньги? Папа, скажи мне!» Знаете, она выделывала своим голосом такие тремоло[223], что всякого бросило бы в дрожь.

Когда она вцепилась в него, старичок сначала задергался как сумасшедший, но она не отпускала его, шептала ему что-то на ушко и гладила по плечу. Наконец он затих, только вспотел немного.

Она отвела его в сторону, и они о чем-то шептались там около минуты, а затем он гордо нацепил золотые очки, подошел ко мне и вручил мне свой сэк.

– Мистер детектив, я решать возвратиться с вами, – заявляет он мне (как-то он чудно говорил). – Я обнаруживать, что жить на этот пустынный и неприятный берег это хуже, чем даже умирать. Я возвращаться и отдавать меня на милосердие компании «Республика». Вы привезли посуду?

– В каком смысле посуду?! – говорю я. – Для че…

– Судно, – опять вмешалась молодая леди. – Не смейтесь. Папа по национальности немец, и хотя в Америку он приехал уже давно, он до сих пор не совсем правильно говорит по-английски. На чем вы прибыли?

Девчонка совсем расклеилась. Она все время подносила платок к глазам и поминутно восклицала: «О, папа, папа!»

Потом она подходит ко мне и своей белой аристократической ручкой берет меня за локоть – берется, заметьте, за тот самый костюм, который поначалу ей так не понравился. Я услышал запах целого миллиона фиалок. Она была просто конфетка! Я объяснил ей, что прибыл на частной яхте.

– О, мистер О’Дей, – говорит она, – заберите нас из этой ужасной страны как можно скорее. Увезите! Пожалуйста! Пообещайте мне!

– Попробую, конечно, – отвечаю я, не показывая виду, что и сам смерть как хочу поскорее доставить эту парочку на соленую водичку, пока они не передумали.

Единственное, чего они дико не хотели, так это открыто идти к моей шлюпке через весь город. Говорили, что очень боятся огласки, и, мол, тем более теперь, раз уж они решили вернуться, то хотят, чтобы вся эта история не попала в газеты. Они поклялись, что шагу не ступят из этой лачуги, если я не пообещаю, что доставлю их на яхту тайно, так, чтобы никто об этом не знал. Ну, я уж согласился исполнить эту их прихоть.

Мои матросы в ожидании распоряжений играли в бильярд в баре неподалеку от берега, и я предложил, чтобы они спустились с лодкой примерно на полмили к югу и забрали нас там. Но как передать им этот приказ? Вот в чем загвоздка. Я не мог оставить сэк здесь, но я не мог и взять его с собой – мало ли что могут выкинуть здешние обезьяны.

Молодая леди сказала, что эта их цветная старушенция может отнести моим матросам записку. Я присел за стол, быстро написал письмо старшему матросу, дал его этой мадам и объяснил, что нужно сделать, а она только улыбается, как бабуин, и качает головой из стороны в сторону.

Тогда мистер Уорфилд выдал ей длинную тираду из слов на каком-то иностранном диалекте, а она все кивала головой и говорила: «Si segnõre», наверно, раз пятьдесят, а потом быстро заковыляла прочь с моим письмом.

– Старая Августа понимает только по-немецки, – объяснила мисс Уорфилд и улыбнулась мне. – Мы зашли в этот дом, чтобы спросить, где можно снять жилье, а она настояла на том, чтобы угостить нас кофе. Она рассказала нам, что выросла в одной немецкой семье в Сан-Доминго.

– Вполне возможно, – отвечаю я. – Но обыщите меня всего, и вы не найдете немецких слов, кроме «никс верштей» и «нох айнст»[224]. Но все же, если бы мне довелось держать пари, я поставил бы на то, что «Si segnõre» это по-французски.

В общем, мы все втроем стали пробираться кружным путем через предместья, чтобы нас никто не заметил. Мы порядком заплутали во всех этих лианах, папоротниках, банановых кустах и тропическом пейзаже. Эти обезьяньи пригороды были, пожалуй, не менее дикие, чем некоторые аллеи в Центральном парке. На берег мы вышли уже в доброй полумиле от города. Под кокосовой пальмой спал какой-то коричневый парнишка, а возле него валялся старинный мушкет, длиной футов десять[225], не меньше. Мистер Уорфилд взял это ружьишко и закинул его далеко в море. «Побережье охранять, – говорит он. – Бунты и заговоры зреть как фрукты». Он указал на спящего молодца, который даже не шевельнулся: «Вот как они оправдывать доверия! Дети!»

Я увидел, что плывет наша лодка, чиркнул спичкой и зажег кусок газеты, чтобы показать матросам, где мы. Через тридцать минут мы уже были на борту яхты.

Первым делом мистер Уорфилд, его дочь и я отправились в каюту владельца, там я открыл сэк, и мы сделали полную опись его содержимого. Там было сто пять тысяч долларов в казначейских билетах Соединенных Штатов, а кроме того куча бриллиантовых драгоценностей и две сотни гаванских сигар. Я отдал старику его сигары, а на все остальное выписал расписку, как агент, действующий от имени компании «Республика», и запер все это добро у себя в каюте.

По правде сказать, никогда в жизни у меня не было более приятного путешествия. После того как мы вышли в море, молодая леди развеселилась необычайно. Во время нашего первого обеда на борту этой яхты, когда стюард наполнил ее бокал шампанским, – а эта директорская яхта, доложу я вам, была как настоящая плавучая Вальдорф-Астория[226], – она мне подмигнула и говорит: «К чему грустить раньше времени, мистер сыщик? Всякий надеется, что сможет съесть ту самую курицу, которую будут подавать на его поминках». На борту яхты было пианино, и она села к нему и спела лучше, чем на тех концертах, куда билет стоит больше, чем жалованье детектива за две недели. Она знала наизусть целых девять опер, от первого до последнего слова. Да. И манеры у нее были очень светские и bon ton[227]. Она была не из тех, о ком в газетах пишут «и другие». Нет. О таких всегда упоминают отдельно и специально!

Старик во время нашего плавания тоже удивительным образом приободрился. Однажды он закурил сигару, меня угостил и бодренько так говорит из облака дыма:

– Мистер О’Дей, как-то я думать, что компания «Республика» не будет делать мне много неприятность. Охраняйте хорошо сакводан с деньгами, мистер О’Дей, его нужно возвращать им, кому он принадлежит, когда мы закончить приплывать.

Когда мы прибыли в Нью-Йорк, я сразу позвонил шефу, чтобы он ждал нас в том директорском кабинете. Мы взяли извозчика и отправились туда. Я нес сэк, и мы вошли, и я был очень польщен, когда увидел, что шеф собрал здесь ту же самую шайку денежных мешков с розовыми лицами и в белых жилетах, которые и наблюдали сейчас наш победный марш. Я поставил сэк на стол.

– Вот деньги, – сказал я.

– А где же задержанный? – спрашивает шеф.

Я указал на мистера Уорфилда, а он тут вышел и говорит шефу: «Просить оказать честь, сэр, говорить вам два слова, чтобы объяснять».

Они вышли с шефом в соседнюю комнату, и минут десять их не было. Когда они вернулись, шеф был черным, как целая тонна угля.

– Действительно ли в момент вашей первой встречи, – говорит он мне, указывая на сэк, – этот чемодан находился во владении этого джентльмена?

– Так точно, – отвечаю я.

Шеф взял сэк, с поклоном вручил его задержанному и спрашивает у этой шайки директоров:

– Кто-нибудь из вас узнает этого джентльмена?

Они все отрицательно закачали своими розовыми лицами.

– Позвольте представлять вам, господа, – говорит шеф, – сеньора Мирафлореса, президента республики Анчурия. Сеньор великодушно согласился простить нам эту возмутительную ошибку, при условии, что мы пообещаем принять все меры для предотвращения неудобств, которые могла бы доставить ему публичная огласка этого инцидента. Это большая уступка с его стороны, что он согласился простить оскорбление, за которое вполне мог бы требовать компенсацию согласно международному праву. Я полагаю, что мы можем с благодарностью обещать ему сохранение полной конфиденциальности в данном вопросе.

Все эти розовые директора согласно закивали.

– О’Дей, – говорит он мне, – работая частным детективом, ты просто зарываешь свой талант в землю. На войне, где похищение государственных деятелей – обычное дело, тебе бы просто цены не было. Зайди в контору в одиннадцать.

Я отлично знал, что это для меня означает.

– Так это, выходит, мартышкин президент? – говорю я. – Ну, а почему же он сам мне об этом не сказал?

– Говорит, что не хотел тебя расстраивать.

Глава XVIII

Витаграфоскоп

По самой своей сути водевиль представляет собою действие, состоящее из разнородных, быстро сменяющих друг друга эпизодов. Зрители не требуют, чтобы в водевиле непременно присутствовала развязка. Довольно уже и того, что в каждом эпизоде имеется собственный маленький финал. Никого не волнует, сколько романов было у певицы, если она не щурится от яркого света рампы и умеет взять одну-две высокие ноты. После того как дрессированные собаки закончили прыгать через обручи, их дальнейшая судьба зрителей совершенно не интересует – хоть в приют для бродячих животных. Зрители не желают ничего знать об увечьях, которые, возможно, получил клоун-велосипедист, что, уезжая со сцены, разбивает головой фарфоровую вазу (реквизит). Точно так же они вовсе не считают, что купленный билет дает им право на получение подробного отчета о том, какие именно чувства испытывают друг к другу ирландец-пародист и леди-виртуоз банджо.

Поэтому, с вашего позволения, в нашем фильме не будет трогательных сцен воссоединения влюбленных, происходящих на фоне разоблачения происков завистников и разбавленных комическими эпизодами. Не будет здесь и затасканного сюжета, где дочка хозяина тайком целуется с дворецким, которым режиссеры регулярно потчуют своих зрителей.

В окончании нашей программы будет еще пара коротеньких финалов, ну а потом пожалуйте по домам. Зритель, который высидит все представление до конца, сумеет, быть может, найти ту тонкую нить, которая связывает воедино всю эту историю, хотя связь эта такая эфемерная, что, возможно, только Морж ее и поймет.

Выдержки из письма первого вице-президента страховой компании «Республика», Нью-Йорк, мистеру Фрэнку Гудвину, Коралио, республика Анчурия.

Достопочтенный мистер Гудвин,

Спешу сообщить Вам, что письмо, направленное Вами в наш адрес через поверенных Хоуланда и Фуерше из Нового Орлеана, нами получено. А также получен нами и чек на 100 тысяч долларов, что соответствует сумме, изъятой из фондов компании ее бывшим президентом, покойным Дж. Черчилль Уорфилдом… По просьбе всех служащих и директоров компании позвольте мне засвидетельствовать Вам наше глубочайшее уважение, искреннее восхищение вашим поступком и сердечную признательность за столь быстрое возвращение всей недостающей суммы всего лишь через две недели после ее исчезновения… Позвольте уверить Вас, что сделано все необходимое для того, чтобы это дело не получило ни малейшей огласки… Примите наши глубочайшие соболезнования относительно безвременной кончины мистера Уорфилда… Примите наши самые теплые поздравления по поводу Вашего бракосочетания с мисс Уорфилд… так очаровательна, женственна и благородна… ее необыкновенное обаяние… столь завидное положение в лучшем нью-йоркском обществе…

Искренне Ваш,

Луций И. Эплгейт,

Первый вице-президент

страховой компании «Республика».

ВИТАГРАФОСКОП

(Синематограф)

ПОСЛЕДНЯЯ САРДЕЛЬКА

Место действия:

Квартирка художника

Художник, молодой человек приятной наружности, сидит в унынии среди разбросанных в беспорядке эскизов, подперев голову рукой. В центре комнаты на сосновом ящике стоит примус. Художник поднимается, затягивает свой ремень еще на одно отверстие и разжигает огонь. Он достает жестяную коробку, которая до этого стояла наполовину закрытая мольбертом, и вынимает оттуда единственную сардельку, переворачивает жестянку вверх дном, чтобы показать, что там больше ничего нет, и кладет сардельку на сковородку, а сковородку ставит на примус. Пламя медленно гаснет – очевидно, закончился керосин. Видно, что художник в полном отчаянии. Внезапно в приступе гнева он хватает сардельку и яростно швыряет ее прочь. В этот самый момент дверь открывается, и в комнату входит посетитель. Сарделька больно бьет его прямо по носу. От неожиданности он вскрикивает и делает на месте несколько шагов, похожих на танцевальные па. Вновь прибывший – энергичный, отлично одетый мужчина с очень загорелым, почти красным лицом, по всей видимости, ирландец. Затем мы видим, как он долго и безудержно смеется, ударом ноги опрокидывает ящик с примусом и неистово хлопает художника (который безуспешно пытается схватить и пожать его руку) по плечам и спине. Затем он показывает небольшую пантомиму, из которой достаточно сообразительный зритель может догадаться, что этот человек заработал огромную сумму денег, продавая индейцам в Кордильерах скобяные товары и бритвы в обмен на золотой песок. Он вытаскивает из кармана пачку денег размером с небольшую буханку хлеба и машет ею у себя над головой и одновременно свободной рукой показывает, как будто что-то пьет из стакана. Художник поспешно надевает шляпу, и эти двое вместе покидают комнату.

СЛОВА НА ПЕСКЕ

Место действия:

Пляж в городе Ницца

Женщина, красивая, еще молодая, изысканно одетая, довольная жизнью, спокойная, сидит в шезлонге возле самой воды и лениво выводит на песке буквы кончиком изящного шелкового зонтика. Лицо у нее смелое и даже дерзкое, а спокойствие ее позы обманчиво – она похожа на пантеру, которая сейчас почему-то замерла неподвижно, но в следующую секунду может сделать все что угодно – броситься вперед, подкрасться, прыгнуть. Она от скуки часто пишет на песке, и всегда одно и то же слово – «Изабелла». Ярдах в двух от нее сидит мужчина. Видно, что эти двое по-прежнему вместе, хотя дружба их, возможно, уже и не связывает. У мужчины смуглое гладко выбритое лицо, которое почти ничего не выражает. Почти. Они мало разговаривают друг с другом. Мужчина тоже царапает что-то на песке – тростью. Он пишет слово «Анчурия». А потом поднимает глаза и устремляет свой взгляд туда, где Средиземное море встречается с небом, и во взгляде его – смертельная тоска.

НАЕДИНЕ С МИРОМ

Место действия:

Неподалеку от дома некоего джентльмена в одной тропической стране

Старый индеец с лицом цвета красного дерева подрезает траву на могиле у края мангрового болота. Вот он встает и медленно идет к апельсиновой роще, на которую уже бросили свою тень быстротечные тропические сумерки. На краю рощи стоит мужчина, рослый и красивый, с добрым и располагающим лицом, а рядом с ним женщина спокойной и чистой красоты. Когда старый индеец подходит к ним, мужчина молча вкладывает ему в руку деньги. Могильный страж принимает их как должное, с невозмутимой гордостью, свойственной его нации, и идет своей дорогой. Мужчина и женщина поворачиваются и в лучах заходящего солнца идут по тропинке вверх, удаляясь от нас все дальше и дальше… Ведь, если разобраться, разве есть в этом мире что-нибудь лучше, чем маленький светлый круг на экране синематографа, где вместе идут двое?

Занавес

Рассказы

Из сборника «Четыре миллиона» (1906)

Дары волхвов

Один доллар восемьдесят семь центов. И это все. Из них шестьдесят центов монетками по одному. Деньги были по одной-две монетки выторгованы у бакалейщика, и зеленщика, и мясника – и щеки пылали в безмолвном негодовании от такой бережливости. Делла пересчитала три раза. Один доллар восемьдесят семь центов. А завтра Рождество.

Ну что еще тут оставалось, кроме как упасть на дряхленькую кушетку и разрыдаться. Так Делла и поступила. Откуда напрашивается философский вывод, что жизнь состоит из всхлипов, вздохов и улыбок, причем вздохи преобладают.

Пока хозяйка дома постепенно проходит эти стадии, осмотрим дом. Меблированная квартира за восемь долларов в неделю. В обстановке не то что бы вопиющая нищета – но, бесспорно, там слышался ее голос.

Внизу, в передней, находился почтовый ящик, в который не пролезет ни одно письмо, и кнопка электрического звонка, от которой ни одно живое существо не добьется ни звука. К этому всему прилагалась потертая табличка, гласившая: «М-р Джеймс Диллингэм Юнг».

Длина надписи – Диллингэм – словно соответствовала былому благосостоянию владельца, получавшего тридцать долларов в неделю. Теперь, когда расход сократился до двадцати, надпись будто всерьез призадумалась, не сократиться ли и ей до скромного и непритязательного – Д. Но когда бы мистер Джеймс Диллингэм Юнг ни возвращался домой и ни поднимался в свою квартиру, миссис Джеймс Диллингэм Юнг, уже известная вам как Делла, неизменно восклицала: «Джим!» и крепко обнимала его. А это, согласитесь, замечательно.

Делла выплакалась и прошлась по щекам пуховкой. Она стояла у окна и уныло взирала на унылую серую кошку, идущую по серому унылому забору на не менее унылом заднем дворе. Завтра Рождество, а у нее всего один доллар восемьдесят семь центов на подарок Джиму. Она как могла выгадывала каждый цент на протяжении многих месяцев – и вот весь результат. На двадцать долларов в неделю далеко не уедешь. Расходы оказались большими, чем она рассчитывала. Так всегда оказывается. И только один доллар восемьдесят семь центов на подарок Джиму. Ее Джиму! А сколько счастливых часов провела она, выдумывая что-нибудь чудесное ему в подарок. Что-нибудь чудесное, и редкое, и эффектное – что-нибудь, хоть немного достойное великой чести принадлежать Джиму.

В простенке между окнами стояло трюмо. Вероятно, вам доводилось видеть трюмо в восьмидолларовых квартирках. Только очень худой и проворный человек может, наблюдая последовательную смену отражений в его створках, составить довольно определенное представление о своей внешности. Делла, будучи хрупкой, овладела этим искусством.

Внезапно она отпрянула от окна и подскочила к зеркалу. Ее глаза лихорадочно блестели, но лицо вмиг побледнело. Резким движением она распустила волосы.

Надо сказать, в семье Джеймс Диллингэм Юнг было два сокровища, которыми оба супруга чрезвычайно дорожили. Одним из них были золотые часы Джима, принадлежавшие еще его деду, а потом отцу. Вторым были волосы Деллы. Живи царица Савская в доме напротив, Делла специально сушила бы волосы у окна, чтобы затмить все драгоценности ее величества. Служи царь Соломон швейцаром и храни он все свои сокровища в подвале этого дома, Джим доставал бы свои часы всякий раз, проходя мимо, просто чтобы увидеть, как тот рвет свою бороду от зависти.

Итак, прекрасные распущенные волосы Деллы заструились и засверкали каштановым каскадом. Они спускались ниже ее колен и почти укутывали Деллу, словно плащ. Но тут же, нервно и порывисто, она принялась подбирать волосы. На секунду застыла, будто колеблясь, и несколько слезинок упало на потертый красный ковер.

Старый коричневый плащ на плечи; старая коричневая шляпка на голову. Шурша юбками и поблескивая невысохшими еще слезами в глазах, она устремилась вниз по лестнице, на улицу.

Табличка, у которой она остановилась, гласила: «Madame Sophronie. Различные изделия из волос». Делла стремглав взлетела на второй этаж и остановилась, с трудом переводя дух. Ее встретила Мадам, тучная, неестественно набеленная чопорная женщина.

– Купите мои волосы? – выпалила Делла.

– Я покупаю волосы, – отвечала Мадам. – Снимайте шляпу, посмотрим на ваши волосы.

Каштановый каскад заструился по плечам.

– Двадцать долларов, – констатировала Мадам, привычно взвешивая в руке густую массу.

– Давайте мне их скорее сюда! – сказала Делла.

Следующие два часа пролетели для Деллы на розовых крыльях. И это не просто метафора. Она прочесывала магазины в поисках подарка для Джима.

Наконец она его нашла. Бесспорно, это было предназначено для Джима и никого иного. Ничего подобного не находилось ни в одном магазине, а уж она-то перевернула их все вверх дном. Это была платиновая цепочка для часов, простая и элегантная, ценная своей простотой, а не нарочитым блеском – как и все истинно ценные вещи. Она была достойна часов Джима. Едва Делла увидела ее, как поняла, что эта вещь должна принадлежать Джиму. Они были схожи. Скромное достоинство – вот что отличало обоих. Двадцать один доллар стоила Делле эта цепочка, и она спешила домой с восьмидесятью семью центами в кармане. С такой цепочкой на часах Джим сможет запросто поинтересоваться временем в любом обществе. Ведь, имея часы, он порой поглядывал на них тайком из-за потертого кожаного ремешка, заменявшего ему цепочку.

Однако по возвращении домой взбудораженность Деллы сменилась некоторой осмотрительностью и задумчивостью. Она достала щипцы для завивки, зажгла газ и принялась поправлять урон, нанесенный порывом щедрости вкупе с любовью. Что всегда тяжелейший труд, друзья, – колоссальный труд.

Через сорок минут ее голова покрылась крохотными мелкими кудряшками, которые придали ей вид нерадивого школьника. Она долго и придирчиво осматривала свое отражение.

– Что ж, если Джим не убьет меня сразу, – сказала она себе, – а рассмотрит меня хотя бы секунду, то признает, что я похожа на хористку с Кони-Айленд. Но что, что я могла сделать, если у меня был только один доллар и восемьдесят семь центов?

В семь вечера кофе был сварен, а сковорода на плите ожидала приготовления отбивных.

Джим никогда не опаздывал. Делла зажала цепочку в руке и примостилась на краю стола, прямо возле входной двери. Вскоре она услышала его шаги по лестнице на первом этаже и резко побледнела. У Деллы была привычка тихонько молиться о повседневных пустяках, и теперь она шептала: «Боже, пожалуйста, пусть я ему не разонравлюсь!»

Дверь открылась, вошел Джим и закрыл ее за собой. Он выглядел измученным и очень серьезным. Бедняга, ему всего двадцать два – а он уже обременен семьей. Ему давно нужно новое пальто, и перчаток у него нет…

Джим застыл у двери, словно сеттер, учуявший перепела. Его взгляд замер на Делле, в глазах застыло непонятное ей выражение, и это ее пугало. В них не было ни злости, ни ошеломления, ни осуждения, ни страха, ни одного из тех чувств, что она ожидала. Он просто уставился на нее со странным выражением на лице.

Делла отпрянула от стола и кинулась к нему.

– Джим, милый, – воскликнула она, – не смотри на меня так! Да, я обрезала волосы, и продала, потому что я не пережила бы, если бы у меня не было для тебя рождественского подарка! Они опять отрастут, это ничего, правда же? Я не могла по-другому У меня ужасно быстро растут волосы. Ну же, Джим, поздравь меня с Рождеством, и будем счастливы. Ты себе не представляешь, какой чудесный, восхитительный подарок я тебе приготовила!

– Ты обрезала волосы? – спросил Джим напряженно, будто ему стоило колоссальных умственных усилий осознать это факт.

– Обрезала и продала, – сказала Делла. – Но я ведь по-прежнему нравлюсь тебе, правда? Ведь и без своих кос я остаюсь собой, правда же?

Джим растерянно оглядел комнату.

– Так, говоришь, твоих волос больше нет? – с каким-то тупым упрямством повторил он.

– Не ищи их, – сказала Делла. – Они проданы, говорю же тебе, – проданы, их больше нет. Сегодня Сочельник, милый. Будь поласковей со мной, я сделала это ради тебя. Может быть, волосы на моей голове и можно пересчитать, – внезапно она посерьезнела, – но невозможно измерить мою любовь к тебе. Я жарю отбивные, Джим?

Тут Джим вышел из оцепенения. Он заключил свою Деллу в объятия. Будем деликатны и оставим их на несколько секунд, а пока займемся рассмотрением какого-нибудь постороннего вопроса. Восемь долларов в неделю или миллион в год – есть ли разница? Математик или мудрец дадут неправильный ответ. Волхвы принесли ценные дары, но не было среди них одного. Впрочем, эти туманные намеки будут разъяснены позднее.

Из кармана пальто Джим достал сверток и швырнул его на стол.

– Не пойми меня превратно, Делл, – сказал он. – Ни одна стрижка, завивка или прическа не заставят меня разлюбить мою девочку. Но ты разверни упаковку, и ты поймешь, отчего я оторопел в первый момент.

Белые проворные пальчики справились с бечевкой, разорвали бумагу. Последовал восторженный возглас радости; увы! – моментально чисто по-женски сменившийся слезами со вздохами, так что хозяину дома пришлось прибегнуть ко всем возможным успокаивающим средствам.

Ибо в упаковке были гребни – набор гребней, задний и два боковых – те самые, которыми Делла так долго и безнадежно любовалась в витрине одного из магазинов на Бродвее, – чудесные гребни, настоящие черепаховые, украшенные блестящими камушками – и как раз изумительно подходящие к ее каштановым волосам. Они стоили дорого, и Делла это знала, и ее сердце изнывало и рвалось от безнадежности обладания ими. И вот они ее, но нет уже тех прекрасных кос, которые должно было украсить их великолепие.

Но Делла прижала их у груди, подняла затуманенный слезами взор на Джима и вымученно улыбнулась:

– У меня ужасно быстро растут волосы, Джим!

Тут Делла подхватилась, как ошпаренный котенок, с возгласом:

– Ах, боже мой!

Ведь Джим еще не видел ее чудесного подарка. Она протянула ему цепочку на открытой ладони.

Бледный равнодушный металл, казалось, заискрился ее бурным воодушевлением.

– Разве не чудо, Джим? Я обшарила весь город в поисках этого. Теперь ты будешь смотреть на время по сто раз на дню. Дай мне свои часы. Я хочу взглянуть, как они смотрятся вместе.

Но вместо этого Джим опустился на кушетку, потянулся и сказал с улыбкой:

– Делл, давай отложим наши рождественские подарки и прибережем их до поры. Они слишком хороши для нас сейчас. Я продал часы, чтобы выручить деньги и купить тебе гребни. А сейчас, думаю, самое время жарить отбивные.

Знаете, волхвы – те самые, что принесли дары младенцу в яслях, были мудры, чрезвычайно мудры. От них пошел обычай преподносить подарки на Рождество. Сколь мудры они, столь мудры их подарки – быть может, даже с правом обмена в случае непригодности. А я тут поведал вам ничем не примечательную историю двух глупых детей из заурядной квартирки, которые так бессмысленно принесли друг другу самые сокровенные свои богатства. Но, надо сказать, из всех дарителей они и есть мудрейшие. И мудры истинно лишь дарители, подобные им. Везде и всегда. Они и есть волхвы.

В антракте

Майская луна ярко освещала частный пансион миссис Мерфи. Заглянув в календарь, можно было узнать величину площади, которую освещали в тот вечер ее лучи. Лихорадка весны была в разгаре, а за ней должна была последовать сенная лихорадка. Парки пестрели молодыми зелеными листочками и закупщиками товаров из западных и южных штатов. Расцветали цветы и процветали курортные агенты; становились мягче воздух и судебные приговоры; повсюду играли шарманки, фонтаны и картежники.

Окна пансиона миссис Мерфи были открыты. Группка жильцов восседала на высоком крыльце на круглых, плоских матах, напоминающих блинчики.

Миссис Мак-Каски со второго этажа поджидала своего мужа у окна. Обед стыл на столе. Его жар передался миссис Мак-Каски.

В девять объявился мистер Мак-Каски. В руке он сжимал пальто, а в зубах – трубку; он извинился за беспокойство, балансируя между жильцами и тщательно выбирая место, куда поставить свою огромную лапищу.

Войдя в свою комнату, он был приятно удивлен, когда вместо обычных конфорок от печки и машинки для картофельного пюре в него полетели всего лишь слова.

Мак-Каски заключил, что майская луна смягчила сердце его супруги.

– Я слышала тебя, – донеслись до него суррогаты кухонной посуды. – Ты извинишься перед каждой букашкой на улице, что наступил ей на хвост своими ножищами, а у жены на шее будешь стоять и не почешешься, а я тебя с ужином жду, уж каким-никаким, купленным на последние деньги, ты же всю получку пропиваешь у Галлегера субботними вечерами, а нынче уже дважды приходили из газовой компании.

– Женщина, – рявкнул мистер Мак-Каски, сбрасывая пальто и шляпу на стул, – весь этот поднятый тобой шум портит мне аппетит. Пренебрегая вежливостью, ты разрушаешь сам фундамент отношений в обществе. Если дамы стоят на дороге, джентльмен обязательно должен спросить разрешения пройти между ними. Хватит выставлять свое свиное рыло в окно, лучше подавай на стол.

Миссис Мак-Каски тяжело поднялась и подошла к плите. Что-то такое было в ее манере поведения, что заставило мистера Мак-Каски насторожиться. Он уже усвоил верную примету: когда уголки ее губ, как стрелки барометра, были опущены вниз – готовься увертываться от летящей посуды и прочей кухонной утвари.

– Свиное рыло, значит? – возмутилась миссис Мак-Каски и запустила в своего благоверного полную кастрюлю репы с беконом.

Мистеру Мак-Каски были не в новинку такие дуэли. Он знал, что последует за вступлением. На столе лежал кусок жареной свинины, украшенный трилистником. Им он и дал сдачи, получив достойный отпор в виде хлебного пудинга в глиняной миске. Кусок швейцарского сыра, прицельно запущенный мужем миссис Мак-Каски, угодил ей прямиком в глаз. Когда она ответила метким метанием кофейника, полного горячей черной ароматной жидкости, меню было исчерпано, а значит, и битву пришлось прекратить.

Но Мак-Каски был не какой-нибудь завсегдатай грошовой забегаловки. Пускай нищая богема заканчивает свою трапезу чашкой кофе, если ее это устраивает. Пускай позволяет себе этот faux pas[228]. Он сделает кое-что похитрее. Чашки для полоскания рук были ему небезызвестны. Они не были предусмотрены в пансионе Мерфи, но под рукой находился их эквивалент. Он торжествующе запустил тяжелой умывальной чашкой в голову своей соперницы. Миссис Мак-Каски вовремя увернулась. Она схватилась за утюг, с помощью которого намеревалась завершить сию гастрономическую дуэль. Но истошный вопль внизу заставил обоих супругов приостановить военные действия.

Под окнами на углу дома стоял полисмен Клери, навострив ухо и прислушиваясь к крушению домашней утвари.

– Снова эти Джон Мак-Каски с супругой, – изрек полисмен. – Думаю, уж не подняться ли к ним, чтобы прекратить это безобразие. Хотя нет, не стану. Люди они семейные, не так много у них развлечений в жизни. Все равно это скоро кончится. Не занимать же им тарелки у соседей.

И как раз в этот миг на нижнем этаже раздался душераздирающий вопль, вопль ужаса или бескрайнего горя. «Кошка, наверное», – решил полисмен Клери и поспешил прочь.

Жильцы, сидящие на ступеньках, переполошились. Мистер Туми, страховой агент по призванию и аналитик по профессии, пошел в дом, чтобы установить причины вопля. Вернувшись, он сообщил страшную весть: маленький сын миссис Мерфи, Майк, потерялся. Подтверждая его слова, за Туми выскочила сама миссис Мерфи – двести фунтов слез и истерики, сотрясающие воздух и взывающие к небесам о потере тридцати фунтов веснушек и проказ. Вульгарное зрелище, конечно; но мистер Туми присел рядом с модисткой мисс Пурли, и их руки сочувственно соединились. Сестры Уолш, две старые девы, вечно жаловавшиеся на шум в коридорах, немедленно поинтересовались, искал ли кто-нибудь за стоячими часами.

Майор Григ, восседавший рядом со своей тучной супругой на верхней ступеньке, подскочил и торопливо застегнул пальто.

– Малыш пропал? – воскликнул он. – Я обыщу город. Жена никогда не позволяла ему выходить на улицу в темное время суток. Но тут она провозгласила своим баритоном:

– Ступай, Людовик! Каменное сердце у того, кто может молчаливо взирать на горе матери и не спешить ей на помощь!

– Дай мне центов тридцать, или, лучше, шестьдесят, дорогая, – сказал майор. – Заблудившиеся дети иногда уходят очень далеко. Быть может, мне понадобится трамвай.

Старик Денни с четвертого этажа, сидящий на нижней ступеньке и пытавшийся среди всего этого переполоха читать газету, перевернул страницу, чтобы дочитать статью о забастовке плотников. Миссис Мерфи выла на луну: – О-о-о, мо-ой Ма-айк, бога ради, где мой сыночек, где мой мальчик?.

– Когда вы видели его в последний раз? – спросил старик Денни, не отрываясь от заметки союза строителей.

– Ох, – простонала миссис Мерфи, – кажется, вчера… а может, часа четыре назад! Не помню. Но он пропал, мой дорогой малыш. Только ныне утром играл на улице – или это в среду было? Столько дела, где уж мне запоминать даты. Но я весь дом вверх дном перевернула – от крыши до погреба – нету его. О, ради Господа Бога…

Безмолвный, угрюмый, громадный город всегда стойко выдерживал нападки своих хулителей. Они говорят, что он холоден, как железо, говорят, что ни капли жалости нет в его сердце, они сравнивают его улицы с равнодушными лесами, с пустынями застывшей лавы. Но под жестким панцирем омара находится вкусное нежное мясо. Возможно, другое сравнение было бы здесь более уместным. Тем не менее, не стоит обижаться. Мы не стали бы сравнивать с омаром того, у кого нет хороших умелых клешней.

Никакое горе так не трогает неискушенное человеческое сердце, как исчезновение ребенка. Детские ножки так неопытны и уязвимы, а пути так круты и опасны.

Майор Григ поспешил за угол и через улицу прямиком в забегаловку Билли.

– Налей-ка мне стопочку, – бросил он официанту. – Случайно не видели такого кривоногого чумазого дьяволенка шести лет где-нибудь поблизости, а? Он потерялся.

На крыльце мистер Туми все еще сжимал руку мисс Пурди.

– Только представить себе… этот малыш, – причитала мисс Пурди, – потерявший мамочку… и, должно быть, уже задавленный копытами скачущих коней – о, разве это не ужасно?

– Да, не правда ли? – поддакивал мистер Туми, стискивая ее руку – Как думаете, мне пойти поискать его?

– Идите, – всхлипнула мисс Пурди, – это ваш долг. Но, боже мой, мистер Туми, вы так отважны, так безрассудны – подумать только, если в пылу благородства с вами что-нибудь случится, о, как же тогда…

Старик Денни читал о заключении арбитражной комиссии, водя пальцем по строчкам.

На втором этаже мистер и миссис Мак-Каски подошли к окну перевести дух. Согнутым пальцем Мак-Каски отковыривал тушеную репу со своего жилета, а его супруга вытирала глаз от соли и свинины. Они услышали шум на улице и высунулись из окна.

– Маленький Майк пропал, – сообщила миссис Мак-Каски, понизив голос, – чудненький, маленький озорник, этот ангелочек пропал!

– Мальчишка куда-то задевался? – переспросил мистер Мак-Каски, перевешиваясь через подоконник. – Право, экая беда. Ребенок – это дело иное, а вот пропала бы баба, я б и слова не сказал – без них спокойней.

Проглотив эту шпильку, миссис Мак-Каски схватила мужа за руку – Джон, – пропела она сентиментально, – пропал сыночек миссис Мерфи. Такой маленький мальчик заблудился в таком большом городе. Шесть годков ему было, Джон. Джон, нашему сынку было бы столько же, родись он шесть лет назад.

– Но он не родился, – возразил мистер Мак-Каски, придерживаясь фактов.

– Но если бы родился, подумай, Джон, как рвались бы наши сердца от невыразимого горя этим вечером, когда наш маленький Филан блуждает по городу, а может, и украден, и нигде его нет, и где он, неизвестно…

– Не говори глупостей, – оборвал ее мистер Мак-Каски. – Назвали бы его Пат, в честь моего старка в Кэнтриме.

– А вот и нет! – восклицала миссис Мак-Каски, но без гнева. – Мой брат стоил сотни ваших вшивых Мак-Каски. Мы бы назвали сына только в честь него.

Она облокотилась на подоконник и посмотрела вниз на суету и беготню внизу.

– Джон, – сказала миссис Мак-Каски нежно, – прости, я погорячилась.

– Ты права – пудинг был с пылу, с жару, – согласился ее супруг, – репа еще не остыла, а кофе так вообще только вскипел. Так что ты и вправду погорячилась.

Миссис Мак-Каски вложила свою руку в ладонь мужа и сжала его грубые пальцы.

– Послушай, как убивается бедняжка миссис Мерфи, – вздохнула она. – Подумать только, такому крошке потеряться в таком громадном городе. Если бы это был наш маленький Фил, Джон, мое сердце бы не выдержало…

Мак-Каски неловко отнял руку, но тут же приобнял свою жену за плечи.

– Глупо, конечно, – грубовато сказал он, – но я и сам убивался бы, если бы нашего… Пата украли… или что-то вроде того. Но у нас никогда не было детей. Временами я груб и резок с тобой, Джуди. Ты уж прости меня.

Так, сидя бок о бок, они следили за мелодрамой, которая разыгрывалась внизу.

Долго они так просидели.

Люди метушились по тротуару, толпясь, голося, сотрясая воздух и нагнетая атмосферу беспочвенными предположениями и сплетнями. Миссис Мерфи исчезала и вновь появлялась, протискиваясь в толпу, словно огромная гора, источающая слезы. Курьеры прибегали и исчезали.

Вдруг гул голосов и шум и переполох на улице перед пансионом стали громче.

– Что там такое, Джуди? – полюбопытствовал мистер Мак-Каски.

– Это голос миссис Мерфи, – отвечала миссис Мак-Каски, прислушавшись. – Говорит, только что нашла крошку Майка спящим под кроватью за рулоном старого линолеума, у себя в комнате.

Мистер Мак-Каски разразился хохотом.

– Вот тебе твой Филан, – сказал он ехидно, – черта с два Пат вытворил бы такую шутку. Если бы мальчишку, которого у нас нет, украли бы или он пропал бы неизвестно куда, черт с ним, зови его Филан и любуйся, как он валяется под кроватью, словно трусливый щенок.

Миссис Мак-Каски грузно поднялась с места и приблизилась к буфету. Уголки ее губ были опущены.

Полисмен Клери показался из-за угла, как только толпа рассеялась. Он удивленно прислушивался к звукам из окон Мак-Каски, откуда громче прежнего доносился звон крушащихся тарелок, кастрюль и прочей кухонной утвари. Полисмен вытащил часы.

– Провалиться мне на этом месте! – воскликнул он. – Джон Мак-Каски и его благоверная грызутся уже ровно час с четвертью. А женушка-то потяжелей его будет фунтов на сорок. Что ж, дай бог ему удачи.

И полисмен Клери скрылся за углом.

Старик Денни свернул газету и поспешил по лестнице к себе, как раз вовремя, потому что миссис Мерфи собралась закрывать пансион на ночь.

Из любви к искусству

Когда любишь Искусство, не тяжелы никакие жертвы.

Такова предпосылка. Наша история является следствием этой предпосылки и вместе с тем доказывает ее неправомерность. Это оригинально и ново с точки зрения логики, а как литературный прием – лишь немногим старше Великой Китайской стены.

Джо Ларрэби вырос среди вековых дубов и обширных равнин Среднего Запада, пылая страстью к изобразительному искусству. В шесть лет он увековечил городскую водокачку и горожанина, поспешно проходящего мимо нее.

Этот плод творческих усилий был заключен в рамочку и занял почетное место на витрине аптеки рядом с феноменальным кукурузным початком, в котором зернышки составляли нечетное количество рядов. В двадцать лет он, повязав галстук посвободней и затянув пояс потуже, отбыл в Нью-Йорк.

Дэлиа Карузэр выросла среди деревенских южных сосен и извлекала из шести октав звуки настолько подающие надежды, что ее родители вытрясли последние деньги из копилки с целью отправки ее на север, для завершения музыкального образования. Они не могли предвидеть, как именно их дочь его завершит… Впрочем, именно об этом наша история.

Джо и Дэлия встретились на студии, где молодые люди, изучающие искусства, собирались потолковать о светотени, Вагнере, музыке, шедеврах Рембрандта, обоях, картинах, Вальдтойфеле, Шопене и Улонге.

Джо и Дэлиа влюбились друг в друга или полюбили друг друга – как вам будет угодно – и вскоре поженились, ибо, если любишь Искусство (см. выше), никакие жертвы не тяжелы.

Итак, мистер и миссис Ларрэби принялись хозяйничать в своей квартире. Это была уединенная квартирка, затерявшаяся где-то в переулках, словно самое нижнее ля-диез фортепьянной клавиатуры. И они были счастливы, ибо они принадлежали друг другу, а им принадлежало Искусство. И вот мой совет: если вы молоды и богаты, продайте свое имение и раздайте бедным – в обмен на счастье жить в квартирке со своей Дэлией и своим Искусством.

Обитатели квартирок, несомненно, подпишутся под каждым словом в моем заявлении, что они – самые счастливые люди на земле. Дом, в котором царит счастье, не может быть слишком тесен – и пускай комод, развалившись, превратился в бильярдный стол; пускай каменная доска заменяет трюмо, письменный стол – комнату для гостей, а умывальник – пианино! Пускай хоть все четыре стены вздумают надвинуться на вас – не беда! Лишь бы между ними хватило места для вас и вашей Дэлии. Но если в доме нет счастья, тогда пусть он будет просторен и широк – так, чтобы вы могли входить в него через Золотые ворота, повесить шляпу на мыс Гаттерас, платье – на мыс Горн, а выходить – через Лабрадор!

Джо обучался живописи у самого Маэстри – вам, без сомнения, известно его имя. Цены за уроки он заламывает высокие, обучает на уроках слегка – за что, вероятно, и снискал славу мастера контрастов. Дэлиа обучалась у Розенштока – а вы, конечно, знаете этого прославленного возмутителя спокойствия фортепьянных клавиш.

Супруги были безоблачно счастливы ровно столько, сколько у них были деньги. Так всегда получается… Но это не цинизм, поверьте. Джо и Дэлиа очень четко определяли свои цели. В ближайшее время Джо напишет такие полотна, что почтенные джентльмены с тощими бакенбардами и пухлыми кошельками будут лупить друг друга по голове за право купить его картины. Дэлиа же проникнется всеми тайнами Музыки, пресытится ими и возьмет за обыкновение, увидев пустые места в зале, лечить внезапную мигрень омарами в личных апартаментах и отказываться выходить на сцену.

Но, думается, лучше всего была сама их семейная жизнь в маленькой квартирке; возбужденные, увлеченные обсуждениями по возвращении с уроков; уютные обеды и легкие завтраки; обмен планами и амбициями – и каждый все больше лелеял амбиции другого, чем свои; взаимная поддержка и воодушевление; и – простите мой непритязательный вкус – оливки и бутерброды с сыром перед сном.

Но со временем гордо поднятое знамя Искусства поникло. Так иногда бывает даже без вины самого знаменоносца. Все из дома и ничего в дом, как говорят одержимые практицизмом люди. Не стало денег, чтобы оплачивать уроки у мистера Маэстри и герра Розенштока. Когда любишь Искусство, никакие жертвы не тяжелы. Итак, Дэлиа объявила, что будет давать уроки музыки, чтобы удержаться на плаву.

Два или три дня она занималась поиском учеников. И вот однажды вечером она вернулась домой воодушевленной.

– Джо, дорогой! – провозгласила она. – Я получила урок. И боже, какие милый люди! Генерал… генерал Пинкни, его дочка – с Семьдесят первой улицы. Такой роскошный дом, Джо, – ты бы видел парадную дверь! Византийский стиль – так, кажется, ты это называешь. А интерьер дома! О, Джо, я в жизни не видела ничего подобного!

Мою ученицу зовут Клементина. Она мне тотчас же понравилась. Такая нежная – одевается всегда в белое, такие милые манеры, такая простота в обращении! Ей всего восемнадцать. Мы будем заниматься три раза в неделю, и, Джо, представь себе – пять долларов за урок! Это же чудо! Еще два-три ученика, и я смогу возобновить свои занятия с герром Розенштоком. Ну, не надо, Джо, дорогой, перестань хмуриться, и давай лучше ужинать.

– Это все хорошо, Дэли, – произнес Джо, атакуя банку консервированного горошка, вооружившись ножом и топориком, – но как же я? Думаешь, я допущу, чтобы ты моталась по урокам, пока я витаю в облаках искусства? Ну нет, клянусь останками Бенвенуто Челлини! Думаю, я тоже смогу продавать газеты или мостить улицы и приносить в дом хоть доллар-другой.

Дэлиа бросилась к нему на шею.

– Джо, милый, ну какой же ты глупый! Ты должен заниматься живописью. Я ведь не бросила музыку и не зарабатываю чем-то посторонним. Давая уроки, я и сама обучаюсь. Моя музыка остается при мне. А на 15 долларов в неделю мы заживем как миллионеры! И не вздумай бросать уроки у мистера Маэстри.

– Ладно, – сказал Джо, доставая голубую салатницу в форме раковины, – но это ужасно, что тебе приходится давать уроки. Это не Искусство. Но ты, конечно, настоящее сокровище и молодчина, что взялась за это.

– Когда любишь искусство, не тяжелы никакие жертвы, – сказала Дэлиа.

– Маэстри похвалил тот этюд, небо, что я писал в парке, – сообщил Джо. – А Тинкл обещал вывесить два этюда в витрину. Может, и продадутся, если попадутся на глаза какому-нибудь подходящему идиоту с деньгами.

– Конечно, продадутся, – нежно заверила его Дэлиа. – А пока будем рады генералу Пинкни и этим жареным отбивным.

Всю следующую неделю супруги рано садились завтракать. Джо загорелся идеей раннеутренних этюдов, которые он рисовал в Центральном парке, а Дэлиа готовила ему завтрак, паковала его с собой, собирала, хлопотала, целовала Джо и провожала его в семь часов.

Искусство – требовательная возлюбленная. Чаще всего Джо возвращался домой не раньше семи вечера.

В субботу Дэлиа, немного бледная и утомленная, но исполненная радостной гордости, торжественно выложила на столик (8 на 10 дюймов) комнатки (8 на 10 футов) три пятидолларовые бумажки.

– Порой Клементина просто изматывает меня, – сказала она несколько устало. – Боюсь, она не играет достаточно дома, и мне приходится повторять ей одно и то же из раза в раз. А ее неизменные белые одеяния стали нагонять тоску. Но генерал Пинкни – до чего чудесный старик! Как бы мне хотелось, чтобы вы познакомились, Джо! Иногда он заглядывает к нам с Клементиной во время урока – он ведь, ты знаешь, вдовец – и стоит, теребит свою белую козлиную бородку. – Ну, как поживают шестнадцатые и тридцать вторые – идут на лад? – он всегда так спрашивает.

– О, видел бы ты их панели в гостиной, Джо! А эти мягкие шерстяные портьеры! А Клементина что-то немного подкашливает. Я надеюсь, она крепче, чем кажется с виду. Знаешь, я вправду так привязалась к ней, она такая милая и так хорошо воспитана. А брат генерала Пинкни одно время был посланником в Боливии…

Но тут Джо, словно какой-нибудь граф Монте-Кристо, извлек из кармана десять долларов, потом два, а потом еще один – все самые настоящие долларовые бумажки – и выложил рядом с заработком своей жены.

– Продал ту акварель с обелиска одному типу из Пеории, – преподнес он ошеломляющее известие.

– Не может быть, чтоб из Пеории! – воскликнула Дэлиа.

– Да, представь себе. Видела бы ты его, Дэли. Толстяк в шерстяном кашне и с гусиной зубочисткой. Он заметил мой этюд в витрине у Тинкли и подумал сначала, что это ветряная мельница. Но он славный малый и купил все равно вместо мельницы обелиск, и заказал еще одну картину – маслом, этюд с видом Лэкуонской товарной станции – хочет забрать с собой. Ох уж эти мне уроки музыки! Ладно, ладно, знаю, что в них все равно есть искусство.

– Я так рада, что ты занимаешься своим делом, – сказала Дэлиа воодушевленно. – Тебя ждет успех, дорогой. Тридцать три доллара! У нас никогда не было столько денег сразу. У нас сегодня будут устрицы на ужин.

– И филе-миньон с шампиньонами, – добавил Джо. – А где вилка для оливок?

В следующую субботу Джо вернулся раньше Дэлии. Он выложил на стол восемнадцать долларов и спешно смыл с рук что-то черное – видимо, масляную краску.

Через полчаса появилась и Дэлиа, ее кисть была вся в бинтах и напоминала бесформенный узел.

– Что случилось? – встревожился Джо после обычных нежных приветствий.

Дэлиа рассмеялась, но как-то натянуто.

– Клементине пришла фантазия угостить меня гренками по-валлийски после занятия, – принялась она объяснять, – она вообще со странностями. В пять вечера – гренки по-валлийски. Генерал был дома. Ты бы видел, как он кинулся за сковородкой, Джо! Такое впечатление, будто у них нет прислуги в доме. Видимо, у Клементины таки что-то неладно со здоровьем – она такая нервная. Плеснула мне на руку растопленным сыром, пока поливала им гренки. Было так больно, Джо! Ужасно. А бедная девочка так расстроилась! Но генерал Пинкни! – о, Джо, бедняга чуть с ума не сошел. Тут же сам побежал в подвал – и послал кого-то – истопника, кажется, или еще кого – в аптеку, за мазью и бинтами. Теперь уже почти не больно.

– А это что такое? – спросил Джо, осторожно дотрагиваясь до многочисленных бинтов и перевязок.

– Это такая мягкая штука, – сказала Дэлиа, – на которую кладут мазь. О, Джо, неужели ты продал еще один этюд? – она наконец заметила деньги, лежащие на столе.

– Продал ли я этюд? – воскликнул Джо. – О, продал ли я этюд! Спроси об этом того типа из Пеории. Сегодня он забрал товарное депо, а еще собирается заказать мне еще один пейзаж и вид на Гудзон. А во сколько сегодня ты обожгла руку, Дэлиа?

– Что-то около пяти… – жалобно сказала Дэлиа. – Утюг… то есть сыр, сняли с плиты что-то около этого времени… о, ты бы видел генерала Пинкни, Джо, когда…

– Присядь на секунду, Дэли, – попросил Джо. Он присел на кушетку, притянул к себе жену и обнял ее за плечи.

– Расскажи-ка, чем ты занималась эти две недели, Дэли? – спросил он. Минуту или две она храбро смотрела мужу в глаза, и в ее взгляде читалась любовь и упрямство, и бормотала что-то про генерала Пинкни; но потом ее голова опустилась, и вместе со слезами из ее глаз из уст полилась правда.

– Я не смогла найти уроков, – призналась она. – Но я не могла допустить, чтобы ты бросил свои занятия; и я пошла прачкой в ту большую прачечную, что на Тридцать четвертой улице. И, думаю, я поступила правильно, что выдумала Клементину и генерала Пинкни, не правда ли, Джо. И когда сегодня утром девушка в прачечной уронила горячий утюг мне на руку, я всю дорогу домой придумывала эту историю про гренки по-валлийски. Ты же не сердишься на меня, не правда ли, Джо? Не пойди я на работу, ты не продал бы свои этюды тому господину из Пеории.

– Он не из Пеории, – медленно произнес Джо.

– Да ну, неважно, откуда он. Ты такой молодец, Джо, и, Джо, скажи мне… нет, лучше поцелуй меня… Джо, скажи мне, как ты догадался, что я не даю уроков?

– Я и не догадывался до последнего момента, – сказал Джо. – И теперь бы не догадался, но сегодня я послал из котельной наверх лингин и мазь для какой-то девушки, которая обожгла руку утюгом. Я уже две недели топлю котел в этой прачечной.

– И, значит, ты не…

– Мой покупатель из Пеории, – перебил Джо, – и твой генерал Пинкни оба плоды одного и того же искусства – но это не назовешь ни живописью, ни музыкой.

И они оба рассмеялись, а Джо начал:

– Когда любишь искусство, никакие жертвы… Но Делиа остановила его, поднеся палец к губам.

– Нет, – сказала она, – просто: когда любишь…

Неоконченный рассказ

Мы теперь не стонем и не посыпаем голову пеплом при упоминании о геенне огненной. Ведь даже проповедники внушают нам, что Бог – это радий, эфир или еще какое-нибудь особое вещество, и худшее, что ждет нас за наши прегрешения, – это какая-то химическая реакция. В такую гипотезу приятно верить, но в нас теплится еще что-то от старого религиозного страха.

Есть только два предмета, в разговоре о которых вы можете дать волю своему воображению, не боясь быть опровергнутым. Вы можете рассуждать о снах и о том, что слышали от попугая. Как Морфея, так и попугая нельзя призвать к суду, и ваши слушатели не рискнут с вами спорить. Поэтому основой моего рассказа будет сновидение, при сем приношу свои извинения попугаям и сожалею, что у них такой ограниченный словарный запас.

Я видел сон, настолько далекий от скептицизма, что в нем фигурировала старинная почтенная и безвременно погибшая концепция Страшного суда.

Гавриил протрубил в свою трубу; и те из нас, кто не откликнулся на ее зов, были привлечены к ответу. В стороне я заметил группу профессиональных поручителей в черных одеяниях с воротничками, застегивающимися сзади; но, кажется, что-то не так было с их имущественным цензом, и непохоже было, что нас собирались выдать им на поруки.

Ангел-полисмен подлетел ко мне и схватил за левое крыло. Совсем рядом стояла группа очень респектабельных духов, призванных в суд.

– Вы принадлежите к той шайке? – спросил полисмен.

– А кто они такие? – в свою очередь спросил я.

– Ну как же, – сказал он, – это те, кто…

Но все это не имеет отношения к делу и только занимает место, которое должен занимать рассказ.

Далей работала в универсальном магазине. Она торговала лентами, а быть может, и фаршированным перцем, или автомобилями, или еще какими-нибудь безделушками, которыми торгуют в универсамах. Из всей получки Далей полагалось шесть долларов наличными, остальное записывалось ей в кредит или же кому-то в дебет в главной книге, которую ведет Господь… о, ваше преподобие, вы говорите, Первичная Энергия? – что ж, в главной книге Первичной Энергии.

Первый год работы в магазине Далей получала пять долларов в неделю. Интересно было бы узнать, как она исхитрялась жить на такую сумму. Вам это не интересно? Отлично; вероятно, вас интересуют большие суммы. Что ж, шесть долларов – несомненно, больше, чем пять. Я расскажу вам, как она жила на шесть долларов в неделю.

Однажды, в шесть часов вечера, прикалывая шляпку так, чтобы булавка прошла в одной восьмой дюйма от мозжечка, она обратилась к своей сослуживице, Сади – той самой, что всегда старается поворачиваться к покупателям левым профилем:

– Сади, а Пигги пригласил меня сегодня на обед.

– Что, серьезно? – воскликнула Сади с восхищением. – Ну надо же, как тебе повезло! Пигги просто шикарный, и он всегда водит девушек в шикарные места. Вот Бланш он водил к Гофману, там такая шикарная музыка и пропасть шикарных людей. Ты шикарно проведешь время, Далей.

Далей поспешила домой. Ее глаза блестели, а на щеках расцветал нежный румянец, предвещающий расцвет жизни – настоящей жизни. Была пятница, до получки оставалось пятьдесят центов.

По улицам текли реки людей. Огни на Бродвее подмигивали, привлекая к себе ночных бабочек, которые прилетали сюда за сотни миль из темноты, чтобы обжечь себе крылья. Солидно одетые мужчины, с лицами, подобными тем, что умельцы-матросы вырезывают из вишневых косточек, оборачивались вслед Далей, когда она пробегала мимо, не удостаивая их вниманием. Манхэттен, ночной кактус, начинал раскрывать свои мертвенно-белые лепестки с тяжелым запахом.

Далей зашла в магазин, известный своими дешевыми товарами, и купила белый воротничок из машинных кружев на свои пятьдесят центов. Собственно, эти деньги были предназначены для другого – пятнадцать центов на ужин, десять на завтрак и десять на обед. Еще десятку Далей хотела доложить к своим скромным сбережениям; а пять она мечтала растранжирить на лакричные леденцы – засунешь такой за щеку, и кажется, что у тебя флюс, и тянутся они долго, как флюс. Это удовольствие было излишеством, почти роскошью – но что наша жизнь без удовольствий?

Далей жила в меблированной комнате. Между меблированными комнатами и пансионом есть разница: в меблированных комнатах ваши соседи не узнают, когда вы голодаете.

Далей поднялась в свою комнату – третий этаж, окна на запад, мрачный каменный дом. Она включила газ. Ученые утверждают, что самое твердое вещество – алмаз. Они ошибаются. Хозяйки знают состав, в сравнении с которым алмаз – сущая глина. Они смазывают им крышки газовых горелок, и вы можете залезть на стул и пытаться расковырять это покрытие – вы скорей сдерете кожу на пальцах.

А состав окажется неповрежденным, хоть шпилькой его ковыряй – поэтому будем считать его самым стойким.

Итак, Далей зажгла газ. При его свете силой в четверть свечи осмотрим комнату.

Кушетка, комод, стол, умывальник, стул – в этом была повинна хозяйка. Остальное же принадлежало Далей. На комоде располагались ее сокровища – позолоченная фарфоровая вазочка, подаренная Сади, календарь с рекламой консервного завода, сонник, коробочка рисовой пудры и пучок сушеных вишен, перевязанных розовой ленточкой.

Прислонившись к покосившемуся зеркалу, в ряд размещались потреты Киченера, Уильяма Мэлдуна, герцогини Молборо и Бенвенуто Челлини. На одной из стен висел гипсовый барельеф какого-то ирландца в римском шлеме, а рядом с ним – вульгарная олеография, на которой мальчик лимонного цвета гонялся за огненно-красной бабочкой. Дальше этого художественный вкус Далей не пошел, впрочем, ее и так все вполне устраивало. Ее покой никогда не был потревожен обвинениями в плагиате, а брови не хмурились от упреков в адрес ее юного энтомолога.

Пигги должен был зайти за ней в семь. А пока девушка прихорашивается, давайте скромно отвернемся и немного посплетничаем.

За комнату Далей платила два доллара в неделю. По будням завтрак стоил ей десять центов; она варила кофе и яйца, пока одевалась. А по воскресеньям она устраивала себе настоящий пир – ела телячьи котлеты и оладьи с ананасами в ресторане Билли, что стоило ей двадцать пять центов, а еще десять она давала на чай. Нью-Йорк предлагает слишком много, чтобы не поддаться соблазну и не поэкстравагантничать. Она ела ланч в магазинном кафе, что стоило ей шестьдесят центов в неделю; обеды же – доллар и пять центов. Вечерние газеты – а житель Нью-Йорка просто не существует без ежедневной газеты! – обходились в шесть центов; а воскресные газеты – одна ради брачных объявлений, а вторая для чтения – еще десять центов. Итого четыре доллара семьдесят шесть центов. А еще ведь надо и одеваться, и…

Нет, я не спорю. Я слышал о волшебных распродажах на фабриках, слышал о чудесах, которые можно сотворить с помощью нитки с иголкой; но что-то я сомневаюсь. Мое перо дрожит, как подумаю, что бы следует добавить в жизнь Далей из тех неписаных, сокровенных, естественных радостей, по праву надлежащих женщине. Два раза она ездила на Кони-Айленд покататься на карусели. Но обидно исчислять промежутки между счастливыми моментами не часами, а годами.

Однако стоит упомянуть и о Пигги[229]. Когда девушки дали ему это прозвище, это осквернило достопочтенное семейство свиней. Детские книжки про зверей начинаются описанием биографии Пигги: жирный, с крысиной душонкой, повадками летучей мыши и великодушием кошки… Он одевался щеголем и был знатоком в области всевозможных диет и голоданий. Он мог лишь бросить взгляд на продавщицу и с точностью до часа констатировать, когда она ела что-нибудь питательнее чая с пастилой. Он вечно ошивался в районах, изобилующих магазинами, и без конца приглашал продавщиц на обед. Мужчины, выгуливающие собак вдоль улицы, – и те уже смотрели на него с презрением. Да, он тот еще тип, так что не будем больше о нем; я не плотник, чтобы описывать подобного рода людей.

Без десяти семь Далей была готова. Она оглядела отражение в треснутом зеркале и осталась весьма довольна собой. Темно-синее платье, сидящее на ней буквально без единой складочки, шляпка с кокетливым черным пером, почти что свежие перчатки – все это красноречиво свидетельствовало о самопожертвовании – преимущественно, пожертвовании обедом.

На миг Далей забыла обо всем на свете, кроме того, что она красива, а жизнь вот-вот откроет перед ней волшебную завесу и покажет все свои чудеса. Ее никогда в жизни не приглашали в ресторан, и сейчас ей предстояло впервые хоть на миг заглянуть в этот сверкающий красочный мир.

Подруги называли Пигги транжирой. А значит, ее ждет роскошный обед, и музыка, и можно будет рассмотреть шикарно разодетых дам, и отведать невероятных блюд, от упоминания о которых слюнки текут. А скорей всего, он еще раз пригласит ее.

А какое чудесное голубое платье из китайского шелка она видела на витрине! И, если откладывать не по десять, а по двадцать центов в неделю, быть может… но нет, на это уйдут годы! Но на Седьмой авеню есть магазин подержанных вещей, и вот там…

В дверь постучали. Далей пошла открывать. На пороге стояла квартирная хозяйка со слащавой улыбкой на лице, явно стараясь унюхать, не готовится ли что-нибудь на украденном газе.

– Вас спрашивает какой-то джентльмен, – сообщила она. – Представился мистером Виггинсом.

Под таким именем был известен Пигги тем, кто имел несчастье воспринимать его всерьез.

Далей метнулась к комоду, чтобы достать носовой платок, и вдруг остановилась, закусив губу. Глядя на себя в зеркало, она видела только воздушные замки и себя, прекрасную принцессу, наконец проснувшуюся от злых чар. И она совсем забыла того, кто все это время наблюдал за ней своими печальными, красивыми, строгими глазами, единственного, кто мог одобрить или осудить ее. Прямой, стройный, высокий, с легким укором на прекрасном меланхоличном лице, генерал Киченер взирал на нее из золоченой рамки своими восхитительными глазами.

Словно выйдя из оцепенения, Далей повернулась к хозяйке:

– Скажите, что я не выйду, – сказала она тупо. – Скажите, что я больна, или еще что-нибудь. Скажите, что я никуда не пойду.

После того как дверь была захлопнута и заперта на защелку, Далей рухнула на постель и, сломав свое пафосное черное перо, проревела десять минут кряду. Генерал Киченер был ее единственным другом. Для нее он был воплощением благородного рыцаря. В его взгляде читалась затаенная печаль, его бородка была исключительна, и Далей несколько побаивалась этого строгого и в то же время трепетного выражения его глаз. Втайне она грезила, что однажды он постучит в дверь ее комнаты и шпага будет бряцать о его высокие ботфорты. Однажды, когда мальчишка забавлялся, стуча металлической цепочкой по фонарному столбу, она не удержалась и выглянула в окно. Но нет! Она знала, что генерал Киченер далеко, за сотни миль отсюда, в Японии, ведет свою армию против диких турок; и никогда он не выйдет к ней из золоченой рамки. Но на вечер один взгляд его победил Пигги. Да, на этот вечер.

Наплакавшись вволю, Далей поднялась, стянула с себя парадное платье и переоделась в потрепанный голубой халатик. Есть не хотелось. Она пропела два куплета из – Самми. Потом всерьез занялась рассмотрением крохотного красного пятнышка на носу. Когда и это занятие исчерпало себя, девушка придвинула стул к расшатанному столу и принялась гадать на картах.

– Какая гадость, как отвратительно! – произнесла она вслух. – А я ведь никогда – ни словом, ни взглядом – не давала ему повода так думать!

В девять Далей вытащила из сундука жестянку с крекерами и горшочек с малиновым вареньем и устроила себе маленький пир. Она предложила крекер с вареньем генералу Киченеру, но он только посмотрел на нее, как Сфинкс на бабочку – если только в пустыне есть бабочки.

– Ну не хочешь – не ешь, – сказала Далей. – К чему же так важничать и укорять своим взглядом. Пожил бы на шесть долларов в неделю – посмотрела бы я на тебя и твою заносчивость.

Далей нагрубила генералу Киченеру, а это, несомненно, дурной знак. Затем она сердито отвернула Бенвенуто Челлини лицом к стене. Впрочем, это не страшно – она всю жизнь считала, что это Генрих VIII, а его она никогда не жаловала.

В девять тридцать Далей, прежде чем выключить свет, еще раз кинула взгляд на портреты и скользнула под одеяло. Это очень страшно – желать спокойной ночи генералу Киченеру, Уильяму Мэлдуну, герцогине Молборо и Бенвенуто Челлини.

В сущности, наша история подошла к концу Все это будет потом – и повторное приглашение Пигги на обед, и острое ощущение одиночества, и генералу Киченеру случится отвернуться, и…

Как я уже говорил, я видел во сне, что стою возле кучки ангелов зажиточного вида, и полисмен схватил меня за крыло и спросил, с ними ли я.

– Кто они? – спросил я.

– Ну как же, – ответил он, – это люди, которые нанимали работниц и платили им пять-шесть долларов в неделю, на которые те жили. Ты из их шайки?

– Нет, ваше бессмертство, – отвечал я. – Я всего лишь поджег сиротский приют и убил слепого, чтобы воспользоваться его медяками.

Из сборника «Горящий светильник» (1907)

Горящий светильник

Конечно, эта проблема имеет две стороны. Давайте рассмотрим обе. Мы часто слышим, как говорят о продавщицах. Но их не существует. Есть девушки, которые работают в магазине. Так они зарабатывают на жизнь. Но зачем же делать их профессию определением человека? Будем справедливы. Мы же не называем девушек, живущих на Пятой авеню, «невестами».

Лу и Нэнси были подругами. Они приехали в большой город, чтобы искать работу, потому что дома родители не могли их прокормить. Нэнси было девятнадцать, Лу двадцать. Обе они были прелестные, бойкие деревенские девушки, совершенно не грезившие о сцене.

Ангел-хранитель привел их в дешевый и приличный пансион. Обе нашли место и начали самостоятельную жизнь. Они по-прежнему остались подругами. А теперь давайте посмотрим на них шесть месяцев спустя. Я вас познакомлю. Назойливый читатель – мои дорогие друзья, мисс Нэнси и мисс Лу. Пока вы пожимаете руки, обратите внимание – только осторожно, – как они одеты. Да, только очень осторожно – они так же не любят, чтобы на них глазели, как дама в ложе на скачках.

Лу работает сдельно гладильщицей в ручной прачечной. На ней плохо скроенное пурпурное платье, и перо на шляпе на четыре дюйма длиннее, чем следует, ее горностаевая муфта и горжетка стоят двадцать пять долларов, а к концу сезона собратья этих горностаев будут красоваться в витринах, снабженные ярлыками «7 долларов 98 центов». У нее розовые щеки и блестящие голубые глаза. От нее так и веет довольством жизнью.

Нэнси вы по привычке назовете продавщицей. Такого типа не существует. Но поскольку пресыщенное поколение повсюду ищет тип, ее можно назвать «типичной продавщицей». У нее высокая прическа помпадур и корректнейшая английская блузка. Юбка ее безупречного покроя, хотя и из дешевой материи. Нэнси не кутается в меха от резкого весеннего ветра, но свой короткий суконный жакет она носит с таким шиком, как будто это каракулевое манто. На ее лице и в глазах застыло типичное выражение продавщицы: безмолвное, презрительное негодование попранной женственности, горькое обещание грядущей мести. Даже когда она громко смеется, это выражение никуда не исчезает. То же выражение можно увидеть в глазах русских крестьян, и те из нас, кто доживет, узрят его на лице архангела Гавриила, когда тот затрубит последний сбор. Это выражение должно было бы смутить и уничтожить мужчину, однако он чаще ухмыляется и преподносит букет, за которым тянется веревочка.

А теперь приподнимите шляпу и уходите, получив от Лу веселое: До скорого! и насмешливую, нежную улыбку от Нэнси, которую вам почему-то не удается поймать, и она, как белая ночная бабочка, трепеща, поднимается над крышами домов к звездам.

Они вдвоем ждали в переулке Дэна. Дэн был верный поклонник Лу. Преданный? Он был бы при ней и тогда, когда Мэри пришлось бы разыскивать свою овечку с помощью наемных сыщиков.

– Тебе не холодно, Нэнси? – осведомилась Лу. – Слушай, ну что за глупость работать в этом старом магазине за каких-то восемь долларов в неделю! Я на прошлой заработала восемнадцать с половиной. Конечно, гладить не так шикарно, как продавать кружева за прилавком, зато платят хорошо. Ни одна гладильщица меньше десяти долларов не получает. И, кстати, не думаю, что это менее уважаемая работа.

– Ну и занимайся ею, – отозвалась Нэнси, вздернув нос. – А мне хватает моих восьми долларов в неделю и одной комнаты. Я люблю, когда меня окружают красивые вещи и знатные люди. И посмотри, какие у меня перспективы! Одна из наших продавщиц, из отдела перчаток, – так она вышла замуж за купца из Питсбурга – или он кузнец… ну, в общем, кто-то такой. Так он миллионер! И я могу подцепить кого-нибудь. Не говорю, что я красавица, но я по мелочам не играю. А что за возможности у девушки в прачечной?!.

– Ну, почему же, вот я там познакомилась с Дэном, – торжествующе сказала Лу – Он зашел за своей воскресной рубашкой и воротничками и заметил меня за глажкой за первой доской. Мы все стараемся стать за первую доску. Элла Мэггинс в тот день заболела, и я стала на ее место. Он сказал, что сначала заметил мои руки – такие белые и круглые. У меня были закатаны рукава. Иногда в прачечные заходят очень приличные люди. Их сразу видно: они белье приносят в чемоданчике и в дверях не болтаются.

– Как ты можешь носить такую блузку, Лу? – спросила Нэнси, бросая из-под тяжелых век томно-насмешливый взгляд на пестрое одеяние подруги. – Ну и вкус же у тебя.

– А что не так? – вознегодовала Лу. – Я за эту блузку шестнадцать долларов заплатила. А стоит она двадцать пять. Женщина как отнесла ее в прачечную, так и не забрала. Хозяин мне ее и продал. Она же вся в ручной вышивке! Ты лучше скажи, что это на тебе за серое безобразие?

– Это серое безобразие, – холодно ответствовала Нэнси, – точная копия того безобразия, которое носит миссис ван Олстин Фишер. Девушки говорят, в прошлом году у нее счет в нашем магазине был на двенадцать тысяч долларов. Юбку я себе сшила сама. И обошлась мне она в полтора доллара. За пять шагов ты их не отличишь.

– Ладно уж, – добродушно сказала Лу, – хочешь голодать и важничать – вперед. А я буду работать и получать деньги, и покупать за них все, что я сочту привлекательным и милым.

В этот момент появился Дэн – серьезный молодой человек в дешевом галстуке, избежавший печати развязности, которую город накладывает на молодежь, монтер с заработком тридцать долларов в неделю. Он взирал на Лу глазами Ромео, и ее вышитая блузка виделась ему паутиной, запутаться в которой почтет за счастье любая муха.

– Мой друг, мистер Овэнс – познакомьтесь, мисс Данфорт, – представила Лу.

– Очень рад с вами познакомиться, мисс Данфорт, – сказал Дэн, протягивая руку. – Я так наслышан о вас от Лу.

– Благодарю, – отвечала Нэнси, дотрагиваясь до его пальцев ледяными кончиками своих. – Я слышала о вас от нее, и ни раз.

Лу захихикала.

– Нэнси, а это рукопожатие ты подцепила у миссис ван Олстин Фишер? – спросила она.

– Тем более можешь быть уверена, что стоит ему научиться, – парировала Нэнси.

– Ну, мне оно ни к чему. Оно для меня слишком замысловато. Нарочно выдумано, лишь бы брильянтовыми кольцами пощеголять. Вот обзаведусь парочкой, тогда и научусь.

– Сначала научись, – наставительно сказала Нэнси, – тогда больше вероятность, что и кольца появятся.

– Ну, а чтобы покончить с этим ненужным спором, – сказал Дэн со своей всегдашней бодрой улыбкой, – у меня есть предложение. Поскольку я не могу пригласить вас обеих в ювелирный магазин, может быть, отправимся в оперетку? У меня есть билеты. Давайте поглядим на театральные брильянты, раз уж настоящие камешки не про нас.

Верный рыцарь занял свое место у края тротуара, Лу шествовала рядом в пышном павлиньем наряде, а затем Нэнси, стройная, скромная, как воробышек, но с манерами подлинной миссис ван Олстин Фишер, – так они отправились на поиски своих нехитрых развлечений.

Думаю, немногие посчитают универсальный магазин учебным заведением. Но для Нэнси магазин, в котором она работала, стал чем-то вроде школы. Ее окружали чудесные вещи, пропитанные вкусом и избранностью. Когда ты находишься в шикарной атмосфере, то пропитываешься ею, независимо от того, на чьи деньги она обустроена.

Большинство ее покупателей были женщины, занимающие высокое положение в обществе, законодательницы мод и манер. С них Нэнси начала взимать дань – то, что больше всего восхищало ее в каждой из них.

У одной она копировала жест, у другой – красноречивое движение бровей, у третьей – походку, манеру держать сумочку, улыбаться, здороваться с друзьями, обращаться к «низшим». А у своей излюбленной модели, миссис ван Олстин Фишер, она заимствовала нечто поистине замечательное – негромкий нежный голос, чистый, как серебро, музыкальный, как пение дрозда. Это пребывание в атмосфере высшей утонченности и хороших манер неизбежно должно было оказать на нее и более глубокое влияние. Говорят, что хорошие привычки лучше хороших принципов, а хорошие манеры, вероятно, лучше хороших привычек. Родительские поучения могут и не спасти от гибели вашу пуританскую совесть; но если вы выпрямитесь на стуле, не касаясь спинки, и сорок раз повторите слова «призмы, пилигримы», сатана отойдет от вас. И когда Нэнси прибегала к ван-олстин-фишеровской интонации, ее до костей пронимал гордый трепет важности ее положения.

Работа в магазине сослужила ей и еще одну службу. Когда вам доведется увидеть, что несколько продавщиц собрались в тесный кружок и позвякивают дутыми браслетами в такт, по-видимому, легкомысленной беседе, не думайте, что они обсуждают челку модницы Этель. Может быть, этому сборищу не хватает спокойного достоинства мужского законодательного собрания, но важность его равна важности первого совещания Евы и ее старшей дочери о том, как поставить Адама на место. Это – Женская Конференция Взаимопомощи и Обмена Стратегическими Теориями Нападения на и Защиты от Мира, Который есть Сцена, и от Зрителя-Мужчины, упорно Бросающего Букеты на Таковую. Женщина – самое беспомощное из живых созданий, грациозная, как лань, но без ее быстроты, прекрасная, как птица, но без ее крыльев, полная сладости, как медоносная пчела, но без ее… Лучше оставим метафоры – среди нас могут оказаться ужаленные.

На этом военном совете обмениваются оружием и делятся опытом, накопленным в жизненных стычках.

– А я ему говорю, – рассказывает Сади, – ты просто нахал! За кого ты меня принимаешь, чтобы говорить мне такие вещи! И что вы думаете, он мне ответил?

Головки – черные, каштановые, рыжие, белокурые и золотистые – сближаются. Сообщается ответ и совместно решается, как в дальнейшем парировать подобный выпад на дуэли с общим врагом-мужчиной.

Так Нэнси постигла искусство защиты; а для женщины успешная защита означает победу.

В расписании универсама – широчайший диапазон предметов. Наверное, ни один колледж так полно не соответствовал ее жизненной цели – выиграть в брачной лотерее.

Ее прилавок был расположен очень удачно. Музыкальный отдел находился достаточно близко, чтобы она ознакомилась с произведениями лучших композиторов – по крайней мере, настолько, насколько это требовалось, чтобы сойти за тонкую ценительницу в том неведомом «высшем свете», куда она робко надеялась проникнуть. Она впитывала возвышающую атмосферу художественных безделушек, красивых дорогих материй и ювелирных изделий, которые для женщины почти заменяют культуру.

Мечты Нэнси недолго оставались секретом для ее подруг.

– Вон идет твой миллионер, Нэнси! – восклицали они при виде любого мужчины, приближающегося к ее прилавку. Постепенно у мужчин, слонявшихся без дела по магазину, пока их дамы занимались покупками, вошло в привычку останавливаться у прилавка с носовыми платками и не спеша перебирать батистовые квадратики. Поддельный светский тон Нэнси и ее неподдельная изящная красота привлекали их. Желающих полюбезничать с ней было много. Возможно, среди них и были миллионеры; остальные же отчаянно пытались за таковых сойти. Нэнси научилась различать. Сбоку от ее прилавка было окно; за ним были видны ряды машин, ожидавших внизу покупателей. И Нэнси узнала, что автомобили, как и их владельцы, имеют свое лицо.

Однажды обворожительный джентльмен, ухаживая за ней с видом короля Кофетуа, купил четыре дюжины носовых платков. Когда он ушел, одна из девушек спросила:

– В чем дело, Нэн, почему ты его спровадила? Как по мне, товар что надо.

– Он-то? – спросила Нэнси с самой холодной, самой любезной, самой безразличной улыбкой из арсенала миссис ван Олстин Фишер. – Но не для меня. Я видела, как он приехал. Машина в двенадцать лошадиных сил, и шофер – ирландец. А ты видела, какие платки он купил, – шелковые! И у него кольцо с печаткой. Нет, мне или подлинное – или вообще ничего не надо.

У двух самых «утонченных» дам магазина – заведующей отделом и кассирши – были «шикарные» кавалеры, которые иногда приглашали их в ресторан. Однажды они пригласили с собой Нэнси. Обед происходил в одном из тех модных кафе, где заказы на столики к Новому году принимаются за год вперед. «Шикарных» кавалеров было двое: один был лыс (его волосы развеял вихрь удовольствий – это нам достоверно известно), другой – молодой человек, который чрезвычайно убедительно доказывал свою значительность и пресыщенность жизнью: во-первых, он клялся, что вино никуда не годится, а во-вторых, носил брильянтовые запонки. Этот молодой человек нашел в Нэнси бездну неотразимых достоинств. Он вообще увлекался продавщицами; а тут безыскусственная простота ее класса соединялась с манерами его круга. Поэтому на следующий день он появился в магазине и со всей серьезностью сделал ей предложение руки и сердца над коробочкой платочков из беленого ирландского полотна. Нэнси отказала. В течение всей их беседы каштановая прическа помпадур по соседству напрягала зрение и слух. Когда отвергнутый влюбленный удалился, на голову Нэнси полились ядовитые потоки упреков и негодования.

– Идиотка! Маленькая глупышка! Это же миллионер – он же племянник самого старика ван Скиттлза! И он говорил всерьез. Ты совсем рехнулась, Нэнси?

– Ну почему же рехнулась? – удивилась Нэнси. – Я ведь не согласилась, правда же? Прежде всего, он не такой уж миллионер. Семья дает ему всего двадцать тысяч в год на расходы, лысый вчера над этим смеялся.

Каштановая прическа придвинулась и прищурила глаза.

– Скажи, чего ты добиваешься? – вопросила она хриплым голосом (от волнения она забыла сунуть в рот жевательную резинку). – Тебе что, мало, да? Может, ты в мормоны хочешь, чтобы повенчаться зараз с Рокфеллером, Гладстоном Дауи, королем испанским и прочей компанией! Двадцать тысяч в год тебе мало?!.

Нэнси слегка покраснела под упорным взглядом глупых черных глаз.

– Дело не только в деньгах, Кэрри, – объяснила она. – Вчера за ужином его приятель поймал его на лжи. Тот что-то сказал о девушке, с которой не пошел в театр, или что-то такое. Ну а я терпеть не могу лгунов. Говоря проще – он мне не нравится, и в этом все дело. Меня дешево не купишь. Это правда – я хочу подцепить богача. Но мне нужно, чтобы это был человек, а не просто громыхающая копилка.

– Тебе место в психиатрической больнице! – выпалил каштановый помпадур, отходя.

И Нэнси продолжила лелеять свои высокие надежды – если не сказать, идеалы – на восемь долларов в неделю. Она шла по следу великой неведомой «добычи», поддерживая свои силы черствым хлебом и все туже затягивая пояс. На ее лице играла легкая, томная, мрачная боевая улыбка прирожденной охотницы за мужчинами. Магазин был ее лесом; часто, когда дичь казалась крупной и красивой, она поднимала ружье, прицеливаясь, но каждый раз какой-то глубокий безошибочный Инстинкт – охотницы или, может быть, женщины – удерживал ее от выстрела, и она шла по новому следу.

Лу процветала в своей прачечной. Из своих восемнадцати пятьдесят в неделю шесть она отдавала за комнату и стол. Остальное в основном уходило на одежду. По сравнению с Нэнси, ее возможности для развития вкуса и манер были весьма ограничены. В душной прачечной не было места ничему, кроме работы, работы, работы и предвкушения вечерних удовольствий. Под ее утюгом перебывало много дорогих пышных платьев, и, может быть, все растущий интерес к нарядам передавался ей по этому металлическому проводнику.

Когда рабочий день подходил к концу, на улице ее уже дожидался Дэн, ее неотступная тень при любом освещении.

Иногда при взгляде на туалеты Лу, которые становились все более пестрыми и безвкусными, в его честных глазах появлялось беспокойство. Но это не было осуждением – ему просто не нравилось, что она привлекает внимание людей на улицах.

А Лу осталась преданной своей подруге. Неписаным законом стало, что Нэнси шла вместе с ними, куда бы они не отправлялись. Дэн весело и безропотно нес добавочные расходы. Этому трио искателей развлечений Лу, так сказать, придавала яркость, Нэнси – тон, а Дэн – вес. На этого молодого человека в приличном стандартном костюме, в стандартном галстуке, всегда с добродушной стандартной шуткой наготове можно было положиться. Он принадлежал к тем приятным людям, о которых легко забываешь, когда они рядом, но которых вспоминаешь часто, как только они уходят.

Для взыскательной Нэнси в этих стандартных развлечениях был иногда горьковатый привкус. Но она была молода, а молодость жадна и за неимением лучшего заменяет качество количеством.

– Дэн настаивает, чтобы мы поженились, – сказала как-то Лу. – Но зачем мне это? Так я свободна. Я могу сама тратить заработанные деньги, а он никогда не позволит мне работать. И послушай, Нэнси, ну что ты торчишь в своей лавчонке? Ни поесть, ни одеться толком. Хочешь, хоть сейчас выбью тебе место в прачечной. Ты бы сбавила форсу, у нас зато можно заработать.

– Тут дело не в форсе, Лу, – ответила Нэнси, – но я лучше буду жить победнее и останусь на своей работе. Кажется, я привыкла. Это именно то, что мне нужно. К тому же, я не собираюсь провести всю жизнь за прилавком. Каждый день я учусь чему-то новому. Я все время имею дело с богатыми и воспитанными людьми, – хоть я их только обслуживаю, – и можешь быть уверена, что я ничего не пропускаю и не теряю.

– Ну, заарканила своего миллионера? – насмешливо фыркнула Лу.

– Еще не выбрала, – ответила Нэнси, – я их пока просматриваю.

– О боже! Подумать только – она их просматривает! Смотри, Нэн, не упусти, если подвернется хоть один даже с неполным миллионом. Да ты смеешься – миллионеры и не смотрят в сторону простых девушек типа нас с тобой.

– Тем хуже для них, – рассудительно ответила Нэнси. – Некоторые из нас могли бы поучить их, как распоряжаться деньгами.

– Да если какой-нибудь со мной заговорит, – хохотала Лу, – я просто в обморок хлопнусь!

– Это потому, что ты с ними не встречаешься. Единственная разница между ними и простыми людьми – с этими щеголями нужно держать ухо востро. Лу, а тебе не кажется, что красная шелковая подкладка несколько ярковата для этого пальто?

Лу взглянула на простой жакет спокойного оливкового цвета на подруге.

– По-моему, нет – разве что рядом с твоей линялой тряпкой.

– Этот жакет, – удовлетворенно сказала Нэнси, – точно того же покроя, что был на миссис ван Олстин Фишер несколько дней назад. Материал обошелся мне в три девяносто восемь. А ей долларов на сто дороже.

– Ну, что ж, – легкомысленно сказала Лу, – что-то мне не кажется, что миллионеры на это клюнут. Не удивлюсь, если я подцеплю его еще скорее, чем ты.

Воистину, только философ мог бы решить, кто из подруг прав. Лу, лишенная той гордости и щепетильности, которая заставляет десятки тысяч девушек трудиться за гроши в магазинах и конторах, весело громыхала утюгом в шумной и душной прачечной. Зарплата давала ей возможность позволять себе все больше и больше, пышность ее туалетов все возрастала, так что Лу уже начинала бросать косые взгляды на приличный, но такой неэлегантный костюм Дэна – Дэна стойкого, постоянного и неизменного.

Что до Нэнси, то ее случай был всего лишь одним из десятков тысяч. Ведь шелка и драгоценности, кружева и безделушки, духи и музыка, весь этот мир изысканного вкуса создан для женщины, это ее законный удел. Пусть же она живет в этом мире, если является его частью. И она не предает, как Исав, права, данные ей рождением[230]. Похлебка же ее нередко скудна.

Нэнси принадлежала к этому миру; и она процветала в атмосфере магазина и со спокойной уверенностью съедала скромный ужин и обдумывала дешевые платья. Она уже познала женщину, и теперь изучала мужчину, все повадки и преимущества этого животного. Однажды она вступит в огромную задуманную ею игру, но она поклялась себе, что сделает это не ранее, чем появится что-то действительно крупное и стоящее, а на меньшее она не согласна.

Ее заправленный светильник не угасал, и она готова была принять жениха, когда бы он ни пришел[231].

Но невольно она усвоила и еще один урок. Мерка, с которой она подходила к жизни, незаметно менялась. Порою знак доллара тускнел перед ее внутренним взором и вместо него складывались слова: «искренность», «честь», а иногда и просто «доброта». Прибегнем к сравнению. Бывает, что охотник за лосем в дремучем лесу вдруг выйдет на цветущую поляну, где ручей журчит о покое и отдыхе. В такие минуты сам Немврод[232] опускает копье.

Иногда Нэнси думала – так ли уж нужен каракуль сердцам, которые он покрывает?

Однажды вечером Нэнси вышла из магазина и завернула на Шестую авеню, западнее, и направилась к прачечной. Они с Лу и Дэном собирались на музыкальную комедию.

Она как раз подошла, когда Дэн выходил из прачечной. Против обыкновения, лицо его было хмуро.

– Я зашел узнать, не слышали ли здесь что-нибудь о ней, – сказал он.

– О ком? – удивилась Нэнси. – Лу что, тут нет?

– Я думал, вы знаете, – сказал Дэн. – Ее нет ни здесь, ни дома, с самого понедельника. Она забрала все свои вещи. Она сказала одной девушке в прачечной, что собирается в Европу.

– Ее где-нибудь кто-нибудь видел? – спросила Нэнси. Дэн жестко посмотрел на нее. Его рот был угрюмо сжат, а серые глаза холодны, как сталь.

– Мне сказали в прачечной, – быстро заговорил он, – что она вчера проезжала мимо – на автомобиле. Подозреваю, с одним из миллионеров, которыми вы с Лу вечно забивали себе головы.

Впервые в жизни Нэнси была в замешательстве перед мужчиной. Она положила свою слегка дрожащую руку на рукав Дэна.

– Вы так говорите, Дэн, будто это моя вина… и будто я могу что-то сделать!

– Я не имел этого в виду, – проговорил Дэн, смягчаясь. Он порылся в кармане жилета.

– У меня билеты на сегодня, – сказал он с напускной веселостью. – Если вы…

Нэнси умела ценить мужество в любых его проявлениях.

– Я пойду с вами, Дэн, – сказала она.

Прошло три месяца, прежде чем Нэнси вновь встретилась с Лу.

Как-то вечером в сумерках продавщица торопилась домой. У ограды тихого парка она услышала свое имя, обернулась и угодила в объятия Лу.

После первых поцелуев они чуть отодвинулись, как делают змеи, готовясь ужалить или зачаровать добычу, а на кончиках их языков дрожали тысячи вопросов. И тут Нэнси заметила, что на Лу снизошло богатство, воплощенное в шедеврах портновского искусства, в дорогих мехах и сверкающих драгоценностях.

– Ах ты, дурочка! – громко и эмоционально вскричала Лу. – Я смотрю, ты все еще работаешь в своей лавочке, и как всегда в чем-то убого-ветхом. А как же твой крупный улов, на который ты охотишься, – как вижу, по-прежнему ничего?

И тут Лу заметила, что на ее подругу снизошло нечто лучшее, чем богатство. Глаза Нэнси сверкали ярче драгоценных камней, на щеках цвели розы, и губы с трудом удерживали радостные, признания.

– Да, я по-прежнему в магазине, – ответила Нэнси, – но на следующей неделе увольняюсь. Я выиграла в лотерею – о, это самый большой выигрыш в моей жизни! Это ведь не имеет уже значения, Лу, ведь правда? – я собираюсь замуж за Дэна – за Дэна! – о, за моего, моего теперь Дэна, – представляешь, Лу?

Из-за угла сквера показался один из тех молодых подтянутых блюстителей порядка нового набора, которые делают полицию более сносной – по крайней мере, хотя бы на вид. Он увидел, что у железной решетки сквера горько рыдает женщина в дорогих мехах, с брильянтовыми кольцами на пальцах, а худенькая, просто одетая девушка обнимает ее, пытаясь утешить. Но, будучи гибсоновским фараоном нового толка, он прошел мимо, притворяясь, что ничего не замечает. У него хватило ума понять, что полиция здесь бессильна помочь, даже если он будет стучать по решетке сквера до тех пор, пока стук его дубинки не донесется до самых отдаленных звезд.

Пурпурное платье

Давайте поговорим о цвете, называемом пурпурным. Этот цвет в большом фаворе у сынов и дочерей рода человеческого – и справедливо. Императоры утверждают, что он создан исключительно для них. Веселые повесы стараются довести цвет своих носов до этого чудного оттенка, который получается, если подмешать в красную краску синей. Говорят, что принцы рождены для пурпура; и, конечно, это именно так и есть, потому что при коликах в животе лица у наследных принцев наливаются царственным пурпуром точно так же, как и курносые физиономии наследников дровосека. Все женщины любят этот цвет – когда он в моде.

А сейчас как раз носят пурпурный. Его можно заметить повсюду на улицах. Конечно, популярны и другие цвета – вот только на днях я видел премиленькую особу в шерстяном платье оливкового цвета: на юбке отделка из нашитых квадратиков и внизу в три ряда воланы, под драпированной кружевной косынкой видна вставка вся в оборочках, рукава с двойными буфами, перетянутые внизу кружевной лентой, из-под которой выглядывают две плиссированные рюшки – но пурпурного тоже очень много. Да, да, и не спорьте, а прогуляйтесь по Тридцать первой улице как-нибудь утречком.

Поэтому Мэйда, девушка с огромными карими глазами и волосами цвета корицы, продавщица из галантерейного магазина «Улей», обратилась к Грэйс, девушке с брошкой из искусственных брильянтов и с ароматом мятных конфет в голосе, с такими словами:

– Я хочу себе пурпурное платье – сошью себе у портного ко Дню благодарения.

– Ой, правда? – отозвалась Грэйс, откладывая несколько пар перчаток размера семь с половиной в коробку с размером шесть на три четверти. – А я вот хочу красное. На Пятой авеню все-таки гораздо больше красного, чем пурпурного. И все мужчины от него без ума.

– Мне больше нравится пурпурный, – возразила Мэйда. – А старый Шлегель пообещал мне сшить его за восемь долларов. Должно получиться очень мило. Юбка в складку, лиф отделан серебряным галуном, белый воротник и в два ряда…

– Промахнешься! – заявила Грэйс, подмигивая с видом знатока.

– …и по белой парчовой вставке в два ряда тесьма, и баска в складку, и…

– Промахнешься, промахнешься! – повторила Грэйс.

– …и пышные рукава в складку, и бархотка на манжетах. Что ты имеешь в виду?

– То, что мистер Рэмси не любит пурпурный. Я сама слышала, вчера он сказал, что он без ума от насыщенных оттенков красного.

– А, мне все равно, – сказала Мэйда. – Мне больше нравится пурпурный, а кто не согласен, может не смотреть.

Все это наводит на мысль, что в конце концов даже поклонники пурпурного цвета могут слегка заблуждаться. Крайне опасно, когда девица думает, что она может носить пурпур независимо от цвета лица и от мнения окружающих, и когда императоры думают, что их пурпурные одеяния нетленны.

В результате восьми месяцев экономии Мэйда выгадала восемнадцать долларов. Они пошли на покупку материала на платье и оплату Шлегелю за пошив в четыре доллара. За день до Дня благодарения у нее будет достаточно денег, чтобы заплатить оставшиеся четыре доллара. И она встретит праздник в новом платье – что на свете может быть чудеснее?

Ежегодно в День благодарения хозяин галантерейного магазина «Улей», старый Бахман, давал своим служащим обед. Все оставшиеся 384 дня в году, за исключением воскресений, он напоминал им о прелестях прошлого банкета и распинался о роскошествах грядущего, тем самым поощряя и распаляя их рабочий энтузиазм. Обед проходил в магазине, за одним из длинных столов посреди комнаты. Витрины завешивались оберточной бумагой, и через черный ход вносились индейки и другие вкусные вещи, закупленные в угловом ресторанчике. Вы, конечно, понимаете, что «Улей» вовсе не был фешенебельным универсальным магазином со множеством отделов, лифтов и манекенов. Он был настолько мал, что мог считаться просто большим магазином; туда вы могли спокойно войти, купить все, что надо, и благополучно выйти. И за обедом в День благодарения мистер Рэмси всегда…

Вот черт!.. Сначала следовало бы вам рассказать, кто такой мистер Рэмси. Он гораздо важнее, чем пурпурный цвет, или оливковый, или даже чем красный клюквенный соус.

Мистер Рэмси был управляющим магазином, и я о нем самого высокого мнения. Он никогда не прижимал продавщиц по темным углам магазина и не пощипывал их за ручки, а когда случались простои в работе, он им рассказывал разные истории, и девушки хихикали и фыркали, только это вовсе не означает, что он угощал их непристойными анекдотами. Помимо того, что он был джентльменом, мистер Рэмси обладал еще некоторыми оригинальными качествами. Он был помешан на здоровье, и вбил себе в голову, будто ни в коем случае не следует делать то, что считается полезным. Он решительно протестовал, если кто-нибудь удобно устраивался в кресле, или искал приюта от снежной бури, или носил галоши, или принимал лекарства, или еще как-нибудь лелеял собственную свою персону. Каждая из десяти девушек в магазине грезила перед сном об участи миссис Рэмси, и мечты эти имели вкус свиной отбивной с жареным луком. Потому что старый Бахман собирался на следующий год сделать его своим компаньоном и каждая из них знала, что уж если она-то подцепит мистера Рэмси, то выбьет из него все его дурацкие идеи насчет здоровья еще прежде, чем перестанет болеть живот от свадебного пирога.

Мистер Рэмси был мастером по части званых обедов и церемоний. Каждый раз приглашались два итальянца – скрипач и арфист, – и после обеда все немного танцевали.

И вот два платья призваны его покорить. Два: одно пурпурное, а другое красное. Конечно, и другие девушки выдумывают платья, но они не в счет. Скорее всего на них будет что-нибудь наподобие блузки да черной юбки – ничего, что можно было бы сравнить с пурпурным или красным.

Грэйс тоже подкопила денег. Она хотела купить готовое платье. Зачем вся эта головная боль с пошивом? Если у тебя хорошая фигура, всегда легко найти что-либо подходящее, только в талии приходится ушивать – готовые платья почему-то всегда так широки в талии.

Настала ночь накануне Дня благодарения. Мэйда спешила домой, радостная и воодушевленная предвкушением счастливого завтра. Она мечтала о своем темном пурпуре, но мечты ее были светлые – светлое, восторженное стремление юного существа к радостям жизни, без которых юность так быстро увядает. Она была уверена, что пурпурный ей к лицу, и, самое главное – в тысячный раз уверяла себя, что пурпурный больше понравится мистеру Рэмси, чем красный. Она должны была сначала зайти домой, чтобы взять четыре доллара, завернутые в бумагу и припрятанные в дальнем ящике комода, а потом заплатить мистеру Шлегелю и забрать платье.

Грэйс жила в том же доме. Ее комната была над комнатой Мэйды.

Дома Мэйда застала шум и переполох. Во всех закоулках было слышно, как язык хозяйки раздраженно трещал и тарахтел, будто сбивал масло в маслобойке. Через несколько минут Грэйс спустилась к Мэйде вся в слезах, с глазами краснее, чем любое платье.

– Сказала, чтобы я выметалась, – проскулила Грэйс. – Старая карга. Из-за того, что я должна ей четыре доллара. Выставила мои вещи в прихожую и заперла дверь. А мне некуда идти. И ни цента денег.

– У тебя же были вчера, – сказала Мэйда.

– Я отдала их за платье, – ответила Грэйс. – Думала, она подождет до следующей недели с оплатой.

Рыдания, рыдания, всхлипы, рыдания… Из ящика показались – не могли не показаться – четыре доллара Мэйды.

– Прелесть ты моя, дорогая! – лицо Грэйс засияло, как радуга после дождя. – Пойду отдам деньги старой подлой карге и примерю свое платье. Оно божественно! Заходи, посмотришь. Я верну деньги, по доллару в неделю – честное слово.

День благодарения.

Обед был назначен на полдень. В четверть двенадцатого Грэйс впорхнула в комнату Мэйды. Действительно, она была обворожительна. Красный ей очень шел. Мэйда, сидя у окна в старой шевиотовой юбке и синей блузке, штопала чу… О, занималась изящным рукоделием.

– Боже мой, да ты еще не одета! – заверещало красное платье. – Как, не морщит на спине? Эти вот бархатные нашивки очень пикантны, правда? Ты почему до сих пор не одета, Мэйда?

– Мое платье еще не готово, – ответила Мэйда. – Я не пойду.

– Как ужасно! Да уж, мне так жаль, Мэйда. Ну, надевай что-нибудь и пошли – ты же знаешь, будут только свои из магазина, никто не обратит внимания.

– Я так настроилась на пурпурное, – сказала Мэйда. – Если его нет, так лучше я не пойду. Не волнуйся за меня. Беги, а то опоздаешь. Тебе ужасно идет красный.

И все долгое время, пока там шел обед, Мэйда просидела у окна. Воображение рисовало ей, как девушки вскрикивают, стараясь разорвать куриную дужку, как старый Бахман хохочет во все горло собственным, понятным только ему одному, шуткам, как блестят брильянты толстой миссис Бахман, появлявшейся в магазине лишь в День благодарения, как прохаживается мистер Рэмси, оживленный, добрый, следя за тем, чтобы всем было хорошо.

В четыре пополудни с непроницаемым лицом и бесстрастным настроем направилась она к Шлегелю и сказала, что не может заплатить четыре доллара за платье.

– Боже мой! – раздраженно вскричал Шлегель. – Что вы так переживаете? Забирайте его. Оно готово. Заплатите потом как-нибудь. Будто вы не ходите мимо моего магазина вот уже два года? Если я шью платья, то разве я не знаю людей? Заплатите как-нибудь потом, когда сможете. Забирайте его. Оно удачно сшито, и вы в нем будете красавицей. Вот. Заплатите, когда сможете.

Пролепетав миллионную долю огромной благодарности, которая переполняла ее сердце, Мэйда схватила платье и побежала домой. При выходе из лавки легкий дождик брызнул ей в лицо. Она улыбнулась и не заметила этого.

Дамы, разъезжающие в экипажах, – вам этого не понять. Девицы, чьи гардеробы ломятся от пополнений за отцовские денежки, – вам не понять, вам никогда не постигнуть, почему Мэйда не почувствовала холодных капель дождя в День благодарения.

В пять часов она появилась на улице в своем пурпурном платье. Дождь усилился, и порывы ветра обдавали ее целыми потоками воды. Люди пробегали мимо, торопясь домой или к трамваям, низко опуская зонтики и плотно застегнув плащи. Многие из них изумленно оглядывались на красивую девушку со счастливыми глазами, беспечно шагающую сквозь бурю, словно прогуливаясь по саду в безоблачный летний день.

Повторяю, вам этого не понять, дамы с набитыми кошельками и гардеробами. Вам не понять, как это – жить в постоянном томлении по красивым вещам – как это, голодать восемь месяцев ради того, чтобы получить пурпурное платье к празднику. И не все ли равно, что идет дождь, град, снег, ревет ветер и бушует циклон?

У Мэйды не было зонтика, не было галош. У нее было ее пурпурное платье, и в нем она рассекала просторы. Изголодавшееся сердце должно иметь крупицу счастья хоть раз в год. Дождь все лил и стекал с ее пальцев.

Тут кто-то вынырнул из-за угла и преградил ей путь. Она подняла глаза и встретилась взглядом с мистером Рэмси, взглядом, горящим восхищением и интересом.

– О, мисс Мэйда, – проговорил он, – вы просто волшебны в своем новом платье. Мне так жаль, что вас не было на обеде. И вы самая благоразумная и рассудительная из всех моих знакомых девушек. Нет ничего более полезного для здоровья и бодрящего, как прогулка в ненастье. Могу я присоединиться?

И Мэйда зарделась и чихнула.

Последний лист

В небольшом квартале к западу от Вашингтон-сквера все улицы перепутались и переломались на короткие отрезки, именуемые проездами. Эти проезды образуют странные углы и изогнутые линии. Одна улица там даже пересекает саму себя – раз, а то и два. Один художник как-то открыл весьма полезное свойство этой улицы. Предположим, сборщик из магазина со счетом за краски, бумагу и холст идет по улице и встречает самого себя, идущего восвояси, – не получив ни единого цента по счету!

И вот люди искусства набрели на своеобразный квартал Гринич-Виллидж в поисках окон, выходящих на север, кровель XVIII столетия, голландских мансард и дешевой квартирной платы. Затем они перевезли туда с Шестой авеню несколько оловянных кружек и одну-две жаровни и основали «колонию».

Студия Сью и Джонси размещалась наверху трехэтажного кирпичного дома. Джонси – сокращение от Джоанна. Одна была родом из штата Мэйн, другая – из Калифорнии. Они познакомились за табльдотом одного ресторанчика на Восьмой улице и нашли, что их взгляды на искусство, цикорный салат и модные рукава вполне совпадают. Результатом стала общая студия.

Это было в мае. А в ноябре холодный, неуловимый незнакомец, которого доктора нарекли Пневмонией, появился в колонии, хватая то одного, то другого своими ледяными пальцами. По Восточной стороне этот душегуб шагал смело, поражая десятки жертв, но здесь, в лабиринте узких, поросших мхом переулков, он плелся нога за ногу.

Мистера Пневмонию никак нельзя было назвать почтенным старым джентльменом. Малокровная от калифорнийских зефиров, тоненькая девушка едва ли была достойным противником для дюжего старого тупицы с красными кулачищами и одышкой. Но он свалил ее с ног; и Джонси лежала, едва двигаясь, на крашеной железной кровати, глядя сквозь мелкий переплет голландского окна на глухую стену соседнего кирпичного дома.

Однажды утром обеспокоенный доктор одним движением косматых бровей отозвал Сью в коридор.

– У нее один шанс из… скажем, десяти, – сказал он, указывая на ртуть в термометре. – И этот шанс в ее тяге к жизни. Перед случаями, когда люди выкарабкиваются буквально с того света, любая медицина пасует. А вы, милочка, вбили ей в голову, что она не поправится. А в своей голове у нее что-нибудь есть?

– Она… она мечтала однажды написать красками Неаполитанский залив, – пролепетала Сью.

– Красками? – фыркнул доктор. – А есть что-нибудь действительно стоящее – мужчина, например?

– Мужчина? – переспросила Сью, и ее голос зазвучал резко, как губная гармоника. – Неужели мужчина стоит… ну нет, доктор, ничего такого не было.

– Ну, тогда она просто ослабла, – решил доктор. – Я сделаю все, что в моих силах, как представителя медицины. Но если мой пациент считает кареты в своей похоронной процессии, я сразу скидываю 50 процентов от действенности целебной силы лекарств. Если вы добьетесь, чтобы она хотя бы раз спросит про фасон рукава, что будут носить этой зимой, – даю ей один шанс из пяти, вместо одного из десяти.

После ухода доктора Сью заперлась в мастерской и прорыдала в японский платочек, пока он насквозь не вымок. А затем она храбро устремилась в комнату Джонси с чертежной доской в руках, насвистывая регтайм.

Джонси лежала, едва заметная под одеялом, отвернувшись лицом к окну. Сью перестала свистеть, думая, что подруга уснула.

Она пристроила доску и начала рисунок тушью к журнальному рассказу. Для молодых художников путь в Искусство бывает вымощен иллюстрациями к журнальным рассказам, которыми молодые авторы мостят себе путь в литературу.

Набрасывая для рассказа фигуру ковбоя из Айдахо в элегантных бриджах и с моноклем в глазу, Сью услышала тихий шепот, повторившийся несколько раз. Она быстро подошла к кровати.

Джонси лежала с широко распахнутыми глазами. Она смотрела в окно и быстро считала в обратном порядке.

«Двенадцать», – проговорила она, а потом, чуть погодя, – одиннадцать, а потом: – десять, и – девять, а затем – восемь, – семь, – уже почти подряд.

Сью посмотрела в окно. Что там можно считать? Был виден только пустой, унылый двор и глухая стена кирпичного дома в двадцати шагах. Старый-старый плющ с узловатым, подгнившим у корней стволом заплел до половины кирпичную стену. Холодное дыхание осени сорвало листья с лозы, и оголенные скелеты ветвей цеплялись за осыпающиеся кирпичи.

– Что там такое, дорогая? – спросила Сью.

– Шесть, – проговорила Джонси почти шепотом. – Теперь они падают еще быстрее. Три дня назад было почти сто. У меня голова разболелась их считать. Но сейчас проще. Вот еще один. Теперь осталось только пять.

– Пять чего, милая? Скажи своей Сьюди.

– Листиков. На плюще. С последним листом уйду и я. Я это знаю уже три дня. Разве доктор тебе не сказал?

– Первый раз слышу такой бред! – умело парировала Сью. – Какое отношение имеют листики на плюще к твоему выздоровлению? А ты так любила этот плющ, гадкая девочка. Не глупи. Ведь только сегодня доктор сказал мне, что ты поправляешься, – как же это он сказал – у тебя десять шансов против одного, вот! А это, в общем-то, столько же, как и у каждого из нас в Нью-Йорке, когда едешь в трамвае или идешь мимо нового дома. А теперь выпей немного бульона, и дай своей Сьюди закончить рисунок, чтобы издатель заплатил ей денежек, и она купит вина для своей больной девочки и отбивных для себя, жадины.

– Не стоит больше покупать вино, – проговорила Джонси, не отрываясь от окна. – Вот еще один. Нет, я больше не хочу бульона. Осталось всего четыре листика. Я хочу увидеть, как упадет последний, и ничего не останется. И тогда я умру, да.

– Джонси, милая, – взмолилась Сью, склоняясь над ней, – обещаешь мне закрыть глаза и не смотреть в окно, пока я работаю? Мне очень нужно закончить до завтра. Мне нужен свет, а то бы я задернула шторы.

– Разве ты не можешь рисовать в другой комнате? – холодно спросила Джонси.

– Я хочу быть тут, рядом с тобой, – отвечала Сью. – Кроме того, я не хочу, чтобы ты продолжала смотреть на свои глупые листья.

– Скажи мне, как закончишь работу, – сказала Джонси, прикрывая глаза, и своей бледностью и спокойствием напоминая лежащую статую, – потому что я хочу видеть, как упадет последний. Я устала от ожидания. Я устала от мыслей. Я хочу освободиться от всего, что меня держит, и лететь, лететь все ниже и ниже, как один из этих бедных, усталых листьев.

– Постарайся уснуть, – сказала Сью. – Мне надо позвать Бермана, я хочу писать с него золотоискателя-отшельника. Я самое большее на минутку. Смотри же, не шевелись, пока я не приду.

Старый Берман был художником и жил на первом этаже, под ними. Ему было уже за шестьдесят, и борода, вся в завитках, как у Моисея Микеланджело, спускалась у него с головы сатира на тело гнома. В искусстве Берман был неудачником. Он все собирался написать шедевр, но даже и не начал его. Уже несколько лет он не писал ничего, кроме вывесок, реклам и тому подобной мазни ради куска хлеба. Он зарабатывал кое-что, позируя молодым художникам колонии, которым профессионалы-натурщики оказывались не по карману. Он пил запоем, но все еще говорил о своем будущем шедевре. А в остальном это был злющий старикашка, который издевался над всякой сентиментальностью и смотрел на себя, как на сторожевого пса, специально приставленного для охраны двух молодых художниц из студии этажом выше.

Сью застала Бермана, сильно пахнущего можжевеловыми ягодами, в его полутемной каморке нижнего этажа. В одном углу двадцать пять лет стояло на мольберте нетронутое полотно, готовое принять первые штрихи шедевра. Она рассказала старику про фантазию Джонси, и о том, как она сама боится, что подруга действительно совсем ослабеет и угаснет, словно осенний лист, и улетит, когда ослабнет ее и без того непрочная связь с миром.

Старик Берман, чьи красные глаза очень заметно слезились, раскричался, насмехаясь над такими идиотскими фантазиями.

– Что! – разорялся он. – Что за глупость, чтобы люди умирали от того, что листья падают с какого-то поганого плюща! Никогда ничего такого не слышал! Нет, не желаю позировать для вашего идиота-отшельника. Как вы позволили, что у нее голова забита подобной чепухой? Ах, бедная маленькая мисс Джонси.

– Она очень больная и слабенькая, – сказала Сью, – лихорадка совсем лишила ее разума и навеяла странные фантазии. Ну, что ж, мистер Берман, если не хотите мне позировать, то ладно. Но только вы противный старик… противный старый болтунишка.

– Вы настоящая женщина! – воскликнул Берман. – Кто сказал, что я не хочу позировать? Идем. Я иду с вами. Полчаса вам уже объясняю, что я готов вам позировать. Боже мой! Здесь совсем не место болеть такой хорошей девушке, как мисс Джонси. Когда-нибудь я напишу шедевр, и мы все уедем отсюда. Да, да!

Джонси дремала, когда они поднялись наверх. Сью опустила штору и повела Бермана в другую комнату. Там они подошли к окну и со страхом посмотрели на старый плющ. Потом переглянулись, не говоря ни слова. Шел холодный, упрямый дождь пополам со снегом. Берман в старой синей рубашке уселся в позе золотоискателя-отшельника на перевернутый чайник вместо скалы.

Когда на следующее утро Сью проснулась после короткой дремы, она застала Джонси, упершуюся тусклым пристальным взглядом в задернутую зеленую штору.

– Подними, я хочу посмотреть, – шепотом распорядилась она.

Сью неохотно покорилась.

И что же? После проливного дождя и резких порывов ветра, не унимавшихся всю ночь, на кирпичной стене еще виднелся один лист плюща – последний! Все еще темно-зеленый у стебелька, но тронутый по зубчатым краям желтизной тления и распада, он храбро держался на ветке в двадцати футах над землей.

– Это последний, – сказала Джонси. – Он должен упасть сегодня ночью. Я слышала ветер. Он упадет сегодня, и я тотчас же умру.

– Дорогая, милая! – проговорила Сью, прислоняя усталое лицо к подушке. – Подумай обо мне, если тебе на себя наплевать. Как я смогу без тебя?

Но Джонси не отвечала. Душа, готовясь отправиться в таинственный, далекий путь, становится чуждой всему на свете. Болезненная фантазия овладела ею так крепко, что, казалось, окончательно разрывала все узы, связывавшие ее дружбой и с земной жизнью.

День подошел к концу, и даже в сумерках был виден упрямый одинокий лист плюща, стойко держащийся на своем стебельке на фоне кирпичной стены. А потом, с наступлением темноты, опять поднялся северный ветер, и дождь беспрерывно колотил в окна, скатываясь с низкой голландской кровли.

Едва рассвело, Джонси беспощадно скомандовала поднять штору.

Лист плюща по-прежнему был на месте.

Джонси долго лежала, неподвижно глядя на него. А потом она подозвала Сью, которая разогревала куриный бульон для подруги на газовой плите.

– Я дурно себя вела, Сьюди, – проговорила Джонси. – Что-то заставило этот листик удержаться, и он показал мне собственную слабость. Грешно желать себе смерти. Принеси мне немного бульона и чуть молока… нет, прежде всего принеси-ка мне зеркало, да взбей подушки, чтобы я села, буду смотреть, как ты готовишь.

Час спустя она сказала:

– Сьюди, однажды я таки собираюсь нарисовать Неаполитанский залив.

Днем пришел доктор, и Сью под каким-то предлогом вышла за ним в прихожую.

– Шансы равны, – сказал доктор, пожимая тоненькую руку Сью. – При хорошем уходе вы одержите победу. А теперь мне нужно к другому больному. Берман его фамилия – тоже какой-то художник, кажется. Тоже пневмония. Он стар и слаб, а случай тяжелый. Он безнадежен, но собирается в больницу, чтобы там ему было поудобнее.

На следующий день доктор сказал Сью:

– Она вне опасности. Вы победили. Хорошее питание и уход – вот и все, что сейчас ей требуется.

В тот же день Сью подошла к кровати, на которой лежала Джонси с вязанием ярко-синего и совершенно бесполезного шарфика, и обняла ее вместе с подушкой.

– Я должна кое-что тебе рассказать, белая мышка моя, – начала она. – Мистер Берман умер сегодня в больнице от пневмонии. Он болел всего два дня. Утром первого дня швейцар нашел бедного старика на полу в его комнате. Его башмаки и одежда были насквозь мокрые и промерзли. Никто не мог понять, куда его носило в такую жуткую ночь. А потом нашли фонарь, который все еще горел, лестницу, сдвинутую с места, несколько брошенных кистей и палитру с желтой и зеленой красками. Посмотри в окно, дорогая, на этот последний листик плюща. Никогда не думала, почему он не падает и не колышется от ветра? Да, дорогая, это и есть шедевр Бермана – он нарисовал его в ту самую ночь, когда упал последний лист.

Из сборника «Сердце запада» (1907)

Выкуп

Я и старик Мак Лонсбури, мы вышли из этой игры в прятки с маленькой золотоносной жилой с прибылью сорок тысяч долларов на нос. Я говорю – старик Мак, но он не был стар. Справедливости ради следует заметить – ему был сорок один год. Но он всегда казался стариком.

– Энди, – обращается он ко мне, – я устал от этой суеты. Мы с тобой только и делали, что пахали три года кряду. Давай сделаем передых и спустим лишние деньжонки.

– Идея недурна, – говорю я. – Давай передохнем чуток, хоть узнаем, как оно. Чем займемся – махнем к Ниагарскому водопаду или будем резаться в фараона?

– Всю жизнь я мечтал, – отвечает Мак, – что если у меня когда-нибудь будут свободные деньги, я сниму где-нибудь хибарку на две комнаты, найму повара-китайца и буду день-деньской сидеть себе в одних носках и читать «Историю цивилизации» Бокля.

– Звучит вполне приятственно, полезно и без вульгарной помпы, – соглашаюсь я. – Думаю, лучшего применения деньгам и не найти. Дай мне часы с кукушкой и «Самоучитель для игры на банджо» Сэпа Уиннера, и я с тобой.

Через неделю мы с Маком попадаем в городок Пинья, что за тридцать миль от Денвера, и находим элегантный домишко – как раз то, что нам нужно. Мы вложили половину наших сбережений в местный банк и лично познакомились с каждым из 340 жителей городка. Китайца, часы с кукушкой, Бокля и самоучитель мы притащили с собой из Денвера; и они тут же придали обжитой вид нашей хибарке.

Не верьте, когда говорят, будто богатство не приносит счастья. Мак, сидящий в кресле-качалке, задрав ноги в голубых нитяных носках на подоконник и поглощающий снадобье писаний Бокля сквозь свои очки, – зрелище, которому позавидовал бы сам Рокфеллер. А я учился наигрывать на банджо – Старина-молодчина Зип, и кукушка время от времени вставляла свои замечания, и А-Син насыщал атмосферу волшебным запахом яичницы с ветчиной, который затмевал даже запах жимолости.

А когда темнело и становилось невозможно разбирать умозаключения Бокля и наставления самоучителя, мы с Маком закуривали трубочки и беседовали о науке, и добывании жемчуга, и ишиасе, и Египте, и орфографии, и рыбах, и пассатах, и выделке кожи, и благодарности, и орлах, и о многих прочих вещах, о которых прежде не высказывались из-за недостатка времени.

А однажды вечером Мак возьми да и спроси меня, хорошо ли я разбираюсь в нравах и политике женского сословия.

– Ну кого ты спрашиваешь! – говорю я самонадеянным тоном. – Да я знаю их от Альфреда до Омахи[233]. Женскую природу и все такое, – хвалюсь я, – я распознаю так же хорошо, как зоркий осел – Скалистые горы. Я просто собаку съел на всех этих их увертках и выбрыках…

– Понимаешь, Энди, – вздыхает Мак, – мне никогда не приходилось сталкиваться с их расположением. Может, я бы и воспользовался их соседством – да времени не было. Я зарабатывал себе на жизнь с четырнадцати лет, и во мне никогда не находилось места тем мыслям и чувствам, которые, судя по описаниям, должно вызывать особам противоположного пола. Иногда я об этом жалею, – признался старик.

– Женщины – неблагодарный предмет для изучения, – говорю я, – и зависящий от точки зрения. И хотя они отличаются в существенном, я довольно часто замечал, что они очень разнятся и в мелочах.

– Сдается мне, – продолжает Мак, – что гораздо лучше мужчине иметь с ними дело и черпать вдохновение, пока он молод и для этого предназначен. Я упустил свой шанс и, боюсь, теперь слишком стар, чтобы включить их в свою программу.

– Ну, не знаю, – возражаю я, – быть может, ты предпочтешь бочонок, полный денег, и полную свободу от всяческих забот и суеты. А я не жалею, что изучил их. Тот, кто изучил все женские фокусы и уловки, не пропадет в этом мире.

Мы поселились в Пинье, потому что нам там нравилось. Некоторым нравится тратить деньги с шумом, треском и суетой; но нам с Маком надоели бесконечные перетрубации и гостиничные полотенца. Люди были милы, А-Син стряпал еду по нашему вкусу, Мак и Бокль были неразлучны, как два кладбищенских вора, а я научился извлекать почти в точности звуки душещипательной мелодии: «Девочки из Буффало, выходите вечерком».

Однажды я получил телеграмму от Спейта, работника на жиле в Нью-Мексико, с которой я получал проценты. Пришлось ехать, и я застрял там на два месяца. Мне не терпелось вернуться в Пинью и продолжать наслаждаться жизнью.

На подходе к нашей хибарке я чуть не свалился в обморок. В дверях стоял Мак, и, если ангелы вообще плачут, то в этот момент они точно не стали бы улыбаться.

Это был не человек, а настоящее зрелище. Честное слово! На него стоило посмотреть в лорнет, нет, в бинокль, да что там, в подзорную трубу, в большой телескоп Ликской обсерватории! На нем красовался сюртук и начищенные ботинки, белая жилетка, цилиндр, а впереди была пришпилена герань величиной с пучок шпината. И он глупо ухмылялся, кривлялся и без конца вытирал лицо, словно торгаш в преисподней или мальчишка, у которого схватило живот.

– Привет, Энди, – говорит Мак, вытирая лицо. – Рад, что ты вернулся. А тут без тебя произошли кой-какие изменения.

– Да уж вижу, – говорю я, – и скажу откровенно, это настоящее кощунство. Не таким создал тебя Всевышний, Мак Лонсбури. Зачем же ты так дерзко надругался над его творением, превратив его в такое непотребство?

– Отчего же, Энди, – возражает он, – просто за это время меня выбрали мировым судьей.

Я присмотрелся к Маку. Он был взвинчен и возбужден. А мировой судья должен был кроток и спокоен.

Как раз в этот момент по тротуару проходила молоденькая девушка, и я заметил, как Мак сдавленно хихикнул, замешкался, снял цилиндр, заулыбался и кивнул, и девушка улыбнулась, кивнула и удалилась.

– Ты пропал, – констатировал я, – если в твои годы заболеваешь любовной корью. А я-то надеялся, она к тебе не пристанет. Подумать только – лакированные ботинки! И это за какие-то два месяца!

– Сегодня вечером у меня свадьба… вот эта самая девушка, что прошла мимо… – объявляет Мак воодушевленно.

– Совсем забыл! Мне надо кое-что забрать на почте, – говорю я и исчезаю.

Ярдов через сто я нагнал ту самую девушку. Я поздоровался и представился. Ей было лет девятнадцать, а на вид и того меньше. Она вспыхнула и взглянула на меня холодно, словно на метель из «Двух сироток».

– Я так понял, у вас сегодня вечером свадьба? – спросил я.

– Вы правы, – отвечает она. – А вы что, против?

– Послушай, малышка, – начинаю я.

– Меня зовут мисс Ребоза Ред, – процедила она.

– Знаю, – отвечаю я. – Так вот, Ребоза, я уже немолод, я тебе в папаши гожусь. А эта старая, разряженная, подремонтированная, страдающая морской болезнью развалина, которая скачет, кудахтая, в своих лакированных ботинках, как наскипидаренный индюк, – мой лучший друг. Ну и на кой тебе сдалось втягивать его в брачное предприятие?

– Да ведь некого больше, – отвечает мисс Ребоза.

– Вздор! – говорю я, бросая тошнотворный взгляд восхищения на ее черты лица и сложение. – С твоей-то красотой ты подцепишь кого угодно. Послушай, Ребоза. Старикашка Мак тебе не походит. Ему было двадцать два, когда ты стала урожденной Рид, как пишут в газетах. Этот расцвет у него не продлится долго. На самом деле он насквозь пропитан старостью, целомудрием и трухой. У старины Мака просто приступ бабьего лета. В юности он прозевал свою получку, а теперь надеется получить у природы проценты по векселю, который ему достался от Амура вместо наличных. Ребоза, вы уверены, что этот брак вам нужен?

– Вполне, – говорит она, поправляя анютины глазки на шляпе, – и, уверена, ни одна я.

– И во сколько это состоится? – спрашиваю я.

– В шесть, – говорит она.

В этот миг я понял, как надо действовать. Я сделаю все возможное, чтобы спасти старину Мака. Чтобы хороший, пожилой, совершенно не подходящий для супружества человек погиб из-за какой-то девчонки, не отучившейся еще грызть карандаши и застегивать платье на спине, – нет, это превышало меру моего равнодушия.

– Ребоза, – начал я серьезно, сосредоточив весь свой запас знаний касательно женских доводов, – неужели не найдется ни одного молодого человека в Пинье, который вам по душе?

– А то, – возражает Ребоза, кивая своими анютиными глазками, – еще как есть! Спрашиваете тоже!

– А ты ему нравишься? – спрашиваю. – Как он к тебе относится?

– Да с ума сходит, – отвечает Ребоза. – Мамаше приходится ступеньки водой поливать, а то сидел бы там все время. Но, думаю, сегодня вечером этому придет конец, – вздыхает она.

– Ребоза, – говорю я, – так вы не питаете к старикашке Маку никаких трепетных чувств, называемых любовью, так ведь?

– Боже! Нет, конечно! – восклицает девчонка, качая головой. – По-моему, он сух, как дырявый бочонок. Тоже мне, выдумали!

– А как зовут того парня, что тебе нравится? – спрашиваю ее.

– Это Эдди Баулис, – отвечает девушка. – Он работает в лавочке Кросби. Едва зарабатывает тридцать долларов в месяц. Элла Ноакс когда-то по нему сохла.

– Старик Мак сказал мне, – говорю я, – что свадьба сегодня в шесть.

– Да, именно в это время, – подтверждает она. – В нашем доме.

– Ребоза, – убеждаю я, – послушай. Если бы у Эдди Баулиса была тысяча долларов – а, заметь, на эти деньги можно купить собственную лавочку – так вот, окажись у Эдди Баулиса такая спасительная сумма, согласилась бы ты обвенчаться с ним сегодня в пять вечера?

Девушка с минуту смотрит на меня, и я чувствую, какие терзания она испытывает – как любая женщина в подобной ситуации.

– Тысяча долларов? – переспрашивает она. – Конечно, согласилась бы.

– Пошли, – говорю я. – Пошли к Эдди.

Мы подошли к лавочке Кросби и попросили Эдди. Вид у него был почтенный и веснушчатый, и его просто бросило в жар и в холод, когда я изложил ему свое предложение.

– В пять вечера? – спросил он. – За тысячу долларов? Ой, не будите меня! Я все понял, вы богатый дядюшка, отдыхающий от торговых дел в Индии! Я выкуплю магазин у Кросби и займусь им сам.

Мы зашли в лавочку и переговорили со старым Кросби. Я выписал чек на тысячу долларов и вручил ему. Если Эдди и Ребоза обвенчаются сегодня в пять, он отдаст им этот чек.

А потом я благословил их и пошел побродить по лесу. Присев на бревно, я принялся размышлять о жизни, о старости, зодиаке, женской логике и различных перипетиях нашей жизни. Я мысленно поздравил себя, что, кажется, мне удалось спасти старика от приступа бабьего лета. Я знаю, что когда ему полегчает и он скинет свои сумасбродства вместе с лакированными ботинками, сам же еще спасибо скажет. Удержать старину Мака от подобных выходок, – размышляю я, – да это стоит не одну тысячу долларов. А больше всего я радовался тому, что Мак теперь изучил женщин, и ни одна из них теперь не проведет его своими выходками и уловками.

Было что-то около половины шестого, когда я вернулся в дом. Я вошел и вижу – старина Мак развалился в своем кресле-качалке, ноги в голубых носках на подоконнике, на коленях «История цивилизации».

– Что-то не слишком похоже, что у тебя свадьба в шесть, – говорю я как можно более невинным тоном.

– О, – говорит Мак и тянется за табаком, – все было перенесено на час назад. Мне прислали записку, что время поменялось. Все уже свершилось. А где ты так задержался, Энди?

– Ты уже знаешь о свадьбе? – спрашиваю я.

– Да я сам их венчал, – говорит он. – Я же тебе рассказывал, меня избрали мировым судьей. Священник подался куда-то на Восток, навестить родню, и я единственный в городе, кто имеет право совершать брачные церемонии. Я обещал Ребозе и Эдди, что обвенчаю их, еще месяц назад. Он толковый малый, однажды обзаведется своей лавочкой, вот увидишь.

– Обзаведется, – соглашаюсь я.

– На свадьбе было столько женщин, – рассказывает Мак, закуривая трубку. – Но я как-то не понимаю их. Разбираться бы мне во всех их повадках и уловках, как ты мне рассказывал…

– Это было два месяца назад, – говорю я, беря в руки банджо.

Справочник Гименея

Я, автор сего, Сандерсон Пратт, полагаю, что образовательная система Соединенных Штатов должна находиться в ведомстве бюро погоды. Могу привести вам неопровержимые доводы. Ну, скажите на милость, почему бы университетских профессоров не перевести в метеорологический департамент? Читать они умеют, так что с легкостью могут просматривать утренние газеты и сообщать в главный офис, какой погоды ожидать. Но у этого вопроса есть и другая, более интересная сторона. Сейчас я расскажу вам, как погода преподала мне и Айдахо Грин светский урок.

Мы искали золото в горах Биттер-Рут, за хребтом Монтана. Один бородатый малый в местечке Уолла-Уолла, бог весть на что возлагая надежды, вручил нам аванс; и теперь мы понемногу ковыряли горы, располагая запасами продовольствия, способными прокормить целую армию в период мирной конференции.

Однажды приезжает к нам из Карлоса почтальон, делает у нас привал, проглатывает три банки консервов и оставляет нам свежую газету. А в газете были сводки прогноза погоды и карта, которую она сдала горам Биттер-Рут с самого низа колоды, означала: «Тепло и ясно, легкий западный ветерок».

В тот же вечер пошел снег и подул сильнейший восточный ветер. Мы с Айдахо перенесли свою стоянку выше, в старую хижину, полагая, что это всего лишь налетела ноябрьская метелица. Но когда уровень снега достиг трех футов, мы поняли, что дело принимает серьезный оборот, а также то, что нас занесло. Топливом мы основательно запаслись еще до того, как его засыпало, продовольствия у нас было достаточно на два месяца вперед, поэтому мы предоставили стихии бушевать, как ей заблагорассудится.

Если вы хотите поощрить ремесло человекоубийства, заприте двоих на месяц в одной хижине размером восемнадцать на двадцать футов. Человеческая натура не в силах вынести такое.

Когда упали первые снежинки, мы похохатывали над остротами друг друга и нахваливали бурду, которую извлекали из котелка и называли хлебом. К концу третьей недели Айдахо выдает:

– Мне никогда не приходилось слышать звук, который издают капли кислого молока, падая с воздушного шара на дно кастрюльки, но, уверен, они – сказочная музыка по сравнению с бульканьем вялой струйки дохлых мыслишек, истекающей из ваших разговорных органов. Полупрожеванные звуки, которые вы ежедневно издаете, напоминают мне коровью жвачку с той только разницей, что корова – существо благовоспитанное и держит свое при себе, а вы нет.

– Мистер Грин, – не остаюсь в долгу я, – мы были приятелями, и потому я сомневался, признаваться ли вам, что, будь у меня выбор между вашим обществом и обществом кудлатой колченогой дворняги, один из обитателей этой хижины сейчас бы вилял хвостом.

В таком духе мы переговариваемся два или три дня, а потом и вовсе не молвим ни слова. Мы делим кухонные принадлежности, и Айдахо готовит на одном конце очага, а я – на противоположном. Снега навалило уже по самые окна, и приходилось поддерживать огонь целыми днями.

Признаться, ни у меня, ни у Айдахо не было образования, не считая умения читать и вычислять на доске: «Если у Джона было три яблока, а у Джеймса пять…» Мы никогда не чувствовали особой потребности в университетском дипломе, ведь, колеся по свету, мы приобрели достаточно истинно полезных знаний и умений, чтобы не пропасть в критической ситуации. Но, заточенные в заснеженной хижинке в Биттер-Рут, впервые в жизни мы почувствовали, что, изучай мы в свое время Гомера, греческий, дроби и прочие высокие материи, мы имели бы сейчас гораздо больше пищи для ума и предметов для размышлений. Я наблюдал множество юнцов, вышедших из восточных колледжей и работающих в ковбойских лагерях по всему Западу, и пришел к выводу, что образование было для них меньшей помехой, чем это могло казаться. Например, однажды на Снейк-Ривер лошадь Андру Мак-Уильямса подцепила чесотку. Так он погнал за десять миль тележку за одним из тех чудаков, что величают себя ботаниками. А лошадь все равно сдохла.

Однажды утром Айдахо шарил поленом по высокой полке, до которой невозможно было дотянуться рукой. На пол упали две книги. Я бросился к ним, но напоролся на взгляд Айдахо. И он заговорил, впервые за эту неделю.

– Не ошпарьте пальчиков, – сказал он. – Хоть вы годитесь в компаньоны только спящей черепахе, я, так и быть, поступлю с вами благородно. И это, заметьте, больше того, что сделали ваши родители, выпустив вас в жизнь с общительностью гремучей змеи и отзывчивостью мороженой репы. Играем с вами до туза, кто выиграет – выбирает себе книгу, проигравший довольствуется оставшейся.

Мы сыграли. Айдахо выиграл. Он выбрал себе книгу, я забрал свою. Мы разошлись по своим углам и набросились на чтение.

В жизни не был я так рад и самородку в десять унций, как этой книге. Айдахо смотрел на свою, как дитя на леденец.

Моя книжонка была небольшая, размером пять на шесть дюймов, и называлась «Херкимеров справочник необходимых познаний». Может, я и ошибаюсь, но, кажется, это величайшая книга из всех когда-либо написанных. Она хранится у меня до сих пор, и с ее помощью я любого пятьдесят раз обставлю в пять минут. Куда до нее Соломону или «Нью-Йорк трибьюн»! Херкимер обоих заткнет за пояс. Должно быть, человек путешествовал лет пятьдесят и преодолел миллион миль, что набрался такой премудрости. Тут тебе и популяция всех городов, и способ, как узнать возраст девушки, и количество зубов у верблюда. И про длиннейший туннель в мире, и количество звезд, и через сколько дней высыпает ветряная оспа, и параметры женской шейки, и права на вето у губернаторов, и даты строительства римских акведуков, и сколько фунтов риса можно купить, не выпивая три кружки пива в день, и среднегодовая температура в Огэсте, что в штате Мэн, и сколько нужно семян моркови, чтобы засеять один акр рядовой сеялкой, и какие бывают противоядия, и количество волос на голове у блондинки, и как хранить яйца, и высоту всех гор в мире, и даты всех войн и сражений, и как приводить в чувство утопленников и пораженных солнечным ударом, и сколько гвоздей идет на фунт, и как обращаться с динамитом, цветами и постельным бельем, и что предпринять до прихода доктора – и еще пропасть всяких вещей. Может, Херкимер чего-то и не знал, но по книжке этого было не заметно.

Я просидел за чтением четыре часа кряду. В ней были заключены все чудеса познания. Я забыл про снег, я забыл про разлад между мной и стариной Айдахо. А он притаился на стуле за своей книжкой, и какая-то мягкость и загадочность светились на его лице сквозь ржавую бороду.

– Айдахо, – обращаюсь к нему, – а у тебя что за книга? Айдахо, должно быть, тоже позабыл обо всем на свете и ответил мне спокойно, без злости и раздражения:

– Да вот, – ответил он, – какой-то Омар Ха-Эм[234].

– Омар X. М. А дальше? – не понимаю я.

– Ничего дальше. Просто Омар X. М., – отвечает он.

– Врешь, – говорю я, несколько раздражаясь, что Айдахо думает провести меня. – Какой дурак станет подписывать книжку инициалами. Если он Омар X. М. Снупендук, или Омар X. М. Мак-Свини, или Омар X. М. Джонс, то так и скажи, а не жуй конец фразы, как теленок конец рубахи, вывешенной на просушку.

– Да говорю же тебе, Санди, – говорит Айдахо вкрадчиво, – это книга стихов Омара X. М. Сначала я не очень понял, а теперь вижу, что в них определенно что-то есть. Я бы не променял эту книгу и на пару шерстяных одеял.

– Ну и читай себе на здоровье, – говорю я. – Я предпочитаю беспристрастное изложение фактов, чтобы было над чем поработать мозгу, и как раз такая книжка мне и попалась.

– Твоя книжка, – возражает Айдахо, – статистическая, самая низкопробная из всей литературы. Она отравляет сознание. Нет, мне больше по душе система намеков этого господина Ха. Эм. Он, похоже, что-то вроде агента по продаже вин. Его коронный тост – все нипочем, и он был бы излишне желчен, если бы не разбавлял желчь спиртом. А так даже самая бесстыдная его брань звучит приглашением распить бутылочку. Да, это истинная поэзия, – говорит Айдахо, – и я презираю твою расчетную контору, где пытаются раскроить чувства по фунтам и дюймам. А что до выражения философских идей с помощью искусства, через природу – так мой Ха. Эм. твоему умнику сто очков даст – включая объем груди и среднегодовой процент осадков.

Вот так и шло у нас с Айдахо. Круглые сутки всего-то и радости у нас было, что заниматься нашими книжками. Несомненно, снежная буря принесла нам уйму всяких познаний. Если бы в то время, когда снег начал таять, вы вдруг спросили меня: «Сандерсон Пратт, а сколько стоит покрыть квадратный фут крыши железом двадцать на двадцать восемь, ценою девять долларов пятьдесят центов за ящик?! – я бы ответил вам с быстротой, с какой свет пробегает по ручке лопаты – со скоростью в сто девяносто две тысячи миль в секунду. А многие из вас способны на такое? А разбудите кого угодно среди ночи и потребуйте ответа, сколько костей, не считая зубов, в человеческом скелете, и какой процент голосов требуется в парламенте штата Небраска, чтобы отменить «вето». Скажет он вам? А вы попробуйте, и убедитесь.

А вот что Айдахо нашел в своей книге – ума не приложу. Он только и делал, что нахваливал своего винного агента – стоило ему открыть рот, но для меня это не звучало убедительно.

Этот Омар X. М., как виделось мне из своеобразного изложения его творчества, представленного мне Айдахо, был вроде собачонки, которая смотрит на жизнь как на консервную банку, привязанную к ее хвосту. Набегается, измотается до полусмерти, сядет отдохнуть, высунет язык, посмотрит на банку и скажет: – Ну, что ж, не удалось от нее избавиться – потащим ее в кабак на углу и наполним за мой счет.

Кроме того, он, кажется, был персом, а Персия никогда не производила ничего стоящего, если это не касается турецких ковров и мальтийских кошек.

В ту весну мы с Айдахо напали на богатую жилу Мы взяли за правило все быстренько распродавать и двигаться дальше. Мы сдали нашему подрядчику золота на восемь тысяч долларов каждый, а потом отправились к маленькому городку Роза, что на реке Салмон, чтобы отдохнуть, поесть по-человечески и соскоблить отросшие бороды.

Роза не была приисковым поселком. Она разместилась в долине, и в ней не было места шуму и распутству, словом, напоминала любой городок сельской местности. В Розе была трехмильная трамвайная линия, и мы с Айдахо целую неделю катались в одном вагончике, вылезая только на ночь у отеля «Закат». Будучи начитанными, к тому же путешественниками, мы вскоре стали вхожи в высшее общество городка, и нас приглашали на самые изысканные и бонтонные вечеринки. Вот на одном таком благотворительном вечере-конкурсе на лучшую мелодекламацию и на большее количество съеденных перепелов, устроенном в здании муниципалитета в пользу пожарной команды, мы с Айдахо и познакомились с миссис Д. Ормонд Сэмпсон, королевой общества Розы.

Миссис Сэмпсон была вдовой, а также владетельницей единственного двухэтажного дома во всем городе. Он был выкрашен в желтый цвет, и, откуда бы вы ни смотрели, сразу заметите его, так же ясно, как остатки желтка в постный день в бороде ирландца. Двадцать два человека, помимо нас с Айдахо, заявляли претензии на этот домишко.

Когда из зала были выметены последние ноты и перепелиные кости, начались танцы. Тридцать три кавалера галопом бросились к миссис Сэмпсон с приглашением на танцы. Я отступился от тустепа и добился разрешения сопровождать ее домой. И вот тут уж я показал себя.

По дороге домой она восклицает:

– Какие сегодня чудесные яркие звезды, не правда ли, мистер Пратт?

А я ей:

– Учитывая их возможности, они выглядят довольно мило. Видите вон ту, большую? Она находится на расстоянии шестидесяти шести миль от нас. Свет от нее идет до нас тридцать шесть лет. В восемнадцатифутовый телескоп можно увидеть сорок три миллиона звезд даже тринадцатого порядка, и, если какая-нибудь из них сейчас погаснет, мы будем видеть ее еще тридцать семь тысяч лет.

– Надо же! – восклицает миссис Сэмпсон. – Никогда об этом не знала. Ох, как мне жарко! Я вся вспотела от этих танцев.

– Ну конечно, – отвечаю я, – это несложно предугадать, учитывая, что на вашем теле одновременно работают два миллиона потовых желез. Если бы все ваши потопроводные трубки длиной в четверть дюйма каждая присоединить друг к другу концами, они вытянулись бы на семь миль.

– Царица Небесная! – удивилась миссис Сэмпсон. – Вы так описываете, словно речь идет об оросительном канале. Откуда у вас столько познаний в таких областях?

– Из наблюдений, миссис Сэмпсон, – отвечаю я. – Путешествуя, я не закрываю глаза.

– Мистер Пратт, – говорит она, – меня всегда восхищали образованные люди. Среди тупоголовых идиотов нашего города так мало умных людей, что истинное наслаждение побеседовать с культурным джентльменом. Буду рада видеть вас у себя в гостях в любое угодное вам время.

Вот так я заполучил благосклонность госпожи желтого дома. Я приходил к ней по вторникам и пятницам и рассказывал о чудесах вселенной, открытых, классифицированных и воспроизведенных с натуры Херкимером. Айдахо и другие донжуаны города улучали любую минутку в прочие дни недели, им оставшиеся.

Я даже не подозревал, что Айдахо пытается воздействовать на миссис Сэмпсон приемчиками ухаживания старикашки X. М., пока однажды утром не вздумал принести ей корзинку диких слив. Я встретил миссис Сэмпсон в переулке, ведущем к ее дому; ее глаза недобро сверкали, а на глаза была угрожающе надвинута шляпка.

– Мистер Пратт, – начала она, – насколько понимаю, этот мистер Грин ваш давний друг.

– Вот уже девять лет, – подтверждаю я.

– Порвите с ним! – выпаливает она. – Он не джентльмен!

– Постойте, сударыня, – возражаю я, – он обыкновенный житель гор, которому присуще хамство и обычные недостатки расточителя и лгуна, но никогда, даже при самых критических обстоятельствах, мне не приходилось обвинять его в не-джентльменстве. Вполне возможно, что своим мануфактурным снаряжением, наглостью и всем своим видом он противен глазу, но по своему нутру, сударыня, он так же не склонен к подлости, как и к тучности. И после девяти лет, проведенных в обществе этого человека, мне, миссис Сэмпсон, – я задохнулся от волнения, – у меня бы язык не повернулся порицать его, и я не позволю порицать его другим.

– Это очень похвально с вашей стороны, мистер Пратт, – говорит миссис Сэмпсон, – так вступаться за своего друга, но это не опровергает факта, что он сделал мне предложение достаточно оскорбительное, чтобы возмутить скромность всякой женщины.

– Да быть того не может! – говорю я. – Чтобы старина Айдахо… Да скорей я на такое сподоблюсь. За ним водится лишь один грех, и в том повинна метель. Однажды снег задержал нас в горах, и мой друг попал под влияние вульгарных и недостойных стихов, которые, должно быть, и развратили его манеры.

– Именно, – подтверждает миссис Сэмпсон. – Со дня нашего знакомства он без конца декламирует мне совершенно бесстыдные стихи какой-то Рубай Атт – так он называет автора, и, судя по ее стихам, она та еще штучка.

– У, это старина Айдахо напал на новую книгу, – говорю я, – автор той, что у него была, пишет под nom de plume[235] X. М.

– Вот лучше бы за нее и держался, – вздыхает миссис Сэмпсон. – Не знаю, что там была за книга, но сегодня он перешел все приличия. Получаю от него букет цветов, а к ним пришпилена записка. Вы, мистер Пратт, вы знаете меня, знаете, что такое воспитанная женщина, знаете, какое положение я занимаю в обществе Розы. И можете вообразить, чтобы я побежала в лес с мужчиной, с кувшином вина и буханкой хлеба, и пела и скакала с ним под деревьями? Я выпиваю немного красного вина за обедом, но совершенно не собираюсь распивать его кувшинами в кустах и тешить дьявола подобным манером. И, конечно, он захватит с собой книжку этих стихов. Так он и сказал. Нет уж, пусть сам ходит на свои скандальные пикники! Или пусть захватит с собой свою Рубай Атт. Уверена, если она и будет брыкаться, так только что он взял хлеба больше, чем вина. Ну, и что вы теперь скажете про своего дружка, мистер Пратт?

– Понимаете, – пускаюсь в объяснения я, – вероятно, приглашение Айдахо было исключительно поэзией, и он ничего такого не имел в виду. Скорей всего, это то, что называется фигуральными стихами. Они противоречат законам, однако почта их пропускает, потому что в них написано вовсе не то, что имеется в виду. Был бы рад за Айдахо, если вы не воспримите это так всерьез, – говорю я, – и пусть наши мысли взлетят от низших областей поэзии к высшим сферам факта и расчета. Наши мысли, мисс Сэмпсон, – продолжаю я, – должны соответствовать такому чудесному утру. Хотя тут у нас и тепло, не стоит забывать, что на экваторе линия вечного холода находится на высоте пятнадцати тысяч футов. А между сороковым и сорок девятым градусом широты она находится на высоте от четырех до девяти тысяч футов.

– Ах, мистер Пратт, – говорит миссис Сэмпсон, – так чудесно слушать ваши прекрасные факты после невыносимых стихов этой ужасной Рубай!

– Присядемте на вот это бревно на обочине, – предлагаю я, – и забудем о бесстыдстве и развращенности поэтов. В длинных столбцах удостоверенных фактов и общепринятых мер и весов – вот где истинная красота. Вот в этом бревне, на котором мы, миссис Сэмпсон, сидим, – вещаю я, – заключается статистика, и она прекрасней любых стихов. Кольца на срезе показывают, что дерево прожило шестьдесят лет. На глубине двух тысяч футов, через три тысячи лет оно превратилось бы в уголь. Самая глубокая угольная шахта в мире находится в Киллингворте близ Ньюкасаля. Ящик в четыре фута длиной, три фута шириной и два фута восемь дюймов вышиной вмещает тонну угля. Если порезана артерия, стяните ее выше раны. В ноге человека тридцать костей. Лондонский Тауэр сгорел в тысяча восемьсот сорок первом году.

– Продолжайте, мистер Пратт, – просит миссис Сэмпсон. – Ваши идеи так оригинальны и успокоительны. По-моему, статистика – самое прелестное, что только может быть.

Но по-настоящему оценить Херкимера мне довелось лишь две недели спустя.

Однажды ночью я проснулся от страшного шума и воплей: «Пожар!» Я вскочил, оделся и вылетел из отеля поглядеть, что стряслось. Увидев, что это горит дом миссис Сэмпсон, я испустил пронзительный вопль и через две минуты был там.

Весь первый этаж пресловутого дома был охвачен огнем, и тут же столпилось все мужское, женское и собачье население Розы и орало, и лаяло, и мешало пожарным. Я увидел Айдахо, вырывающегося от шести полисменов, однако те крепко его держали. Они пытались втолковать Айдахо, что весь этаж заполонило пламя и живым оттуда не выбраться.

– Где миссис Сэмпсон? – спрашиваю я.

– Никто ее не видел, – отвечает один из пожарных, – ее спальня наверху. Мы пытались туда добраться, но не смогли, а лестницами мы еще не располагаем.

Я выбегаю на открытое место, освещенное пламенем пожара, и вытягиваю из кармана справочник. Почувствовав его в руках, я даже засмеялся – кажется, я слегка очумел от возбуждения.

– Херки, дружище, – говорю я ему, лихорадочно листая страницы, – ты никогда не врал мне, ты никогда не оставлял меня в беде. Подскажи, дружок, подскажи же! – прошу я.

Я наткнулся на Действия при несчастном случае на странице 117. Пробежал глазами страницу и захлопнул книгу. Старина Херкимер, в любой ситуации выручишь! В книге говорилось: «Удушение от вдыхания дыма или газа. – Нет ничего лучше льняного семени. Вложите несколько семян в наружный угол глаза».

Я засунул справочник обратно в карман и схватил пробегавшего мимо мальчишку.

– Вот, – выпалил я, вручая ему монетки, – беги в аптеку и купи на доллар льняного семени. Живо, и получишь доллар за работу. Теперь, – объявляю толпе, – мы добудем миссис Сэмпсон! – и сбрасываю пиджак и шляпу.

Четверо пожарных и граждан хватают меня. Идти в дом, по их словам, – идти на верную смерть, ведь уже начал проваливаться пол.

– Да как же, черт побери! – кричу я, все еще смеясь, хотя мне уже не до смеха. – Ну как же я вложу льняное семя в ее глаз, не имея глаза?

Я двинул локтем пожарного по лицу, лягнул одного гражданина и столкнул другого. И затем я ринулся в дом. Если я умру раньше вас, обещаю выслать вам письмо и описать, насколько лучше в аду, чем было в тот момент в желтом доме, но пока не делайте выводов. Я прожарился куда больше, чем те цыплята, которых подают в ресторанах по срочным заказам. Огонь и дым дважды сваливали меня с ног, и я чуть было не посрамил Херкимера, но пожарные помогли мне, пустив струю воды, и я наконец добрался до комнаты миссис Сэмпсон. От дыма и чада она потеряла сознание, и я завернул ее в простыню и перекинул через плечо. Так что пол не настолько уж проваливался, как меня пугали, – иначе я бы никогда не проделал того, что мне удалось.

Я отнес ее на пятьдесят ярдов от дома и положил на траву. Тогда, конечно, все остальные двадцать два претендента на руку миссис Сэмпсон столпились вокруг с ковшиками воды, готовые спасать ее. Тут прибежал мальчик с льняными семенами.

Я раскутал голову миссис Сэмпсон. Она открыла глаза и спрашивает:

– Это вы, мистер Пратт?

– Тс-с-с, – прошу я, – вам нельзя говорить, пока не примете лекарство.

Я обвиваю рукой ее шею и осторожно приподнимаю ее голову, другой рукой разрываю мешочек с льняными семенами и, склонясь над ней, бережно вкладываю несколько семян в наружный уголок ее глаза.

Тут галопом прилетает деревенский доктор, фыркает во все стороны, хватает миссис Сэмпсон за пульс и интересуется, что, собственно, значат мои идиотские выходки.

– Ну, понимаете, клистирная трубка, – объясняю я, – я не занимаюсь постоянной врачебной практикой, но, тем не менее, могу сослаться на авторитет.

Мне приносят мой пиджак, и я извлекаю справочник.

– Откройте страницу 117, – говорю им. – Удушение от вдыхания дыма или газа. Льняное семя в наружный угол глаза, так ведь? Я не сумею сказать, действует ли оно как поглотитель дыма, или побуждает к действию сложный гастро-гиппопотамический нерв, но Херкимер его рекомендует, а он был первым приглашен к пациентке. Если хотите устроить консилиум, я ничего не имею против.

Старый доктор берет книгу в руки и рассматривает ее при помощи очков и пожарного фонаря.

– Ну знаете ли, мистер Пратт, – заключает он, – вы, очевидно, ошиблись строчкой. Рецепт от удушья гласит: «Вынесите больного как можно скорее на свежий воздух и положите его на спину, приподняв голову», а льняное семя – это средство против «пыли и золы, попавших в глаз», строчкой выше. Но, в общем-то…

– Послушайте, – перебивает миссис Сэмпсон, – послушайте, думается, мое мнение важно на этом консилиуме. Это льняное зернышко несказанно мне помогло, просто как никакое другое лекарство в моей жизни. А потом она поднимает голову, снова опускает мне на плечо и говорит: – Положи еще и в другой глаз, Сэнди, милый…

И теперь, если вам вздумается остановиться в Розе, и завтра, и через год вы увидите чудесный новый желтый домик, осчастливленный и украшенный присутствием в нем миссис Пратт, бывшей миссис Сэмпсон. А если вам доведется ступить через его порог, то вы увидите на мраморном столе посреди гостиной «Херкимеров справочник необходимых познаний», заново переплетенный в красный сафьян и готовый дать совет по любому вопросу, касающемуся человеческого счастья и мудрости.

Пимиентские блинчики

Когда мы сгоняли гурт скота с тавром «Треугольник-О» в долине Фрио, торчащий сук сухого мескита зацепился за мое деревянное стремя, я вывихнул себе ногу и неделю провалялся в лагере.

На третий день своего вынужденного бездействия я выполз к фургону с провизией и был повержен словесным обстрелом Джадсона Одома, нашего повара. Джад был рожден оратором, но судьба, как всегда, ошиблась, навязав ему профессию, в которой он большую часть времени был лишен аудитории.

Таким образом, я оказался манной небесной в пустыне Джадового молчания.

Своевременно во мне заговорило естественное для больного желание поесть чего-нибудь эдакого, не предусмотренного описью нашего пайка. Меня посетили видения матушкиного буфета, «безбрежного, как первая любовь, источника горьких сожалений», и я спросил:

– Джад, а ты умеешь печь блинчики?

Джад отложил свой шестизарядный револьвер, которым собирался отбивать антилопье мясо, и встал надо мною в позу, показавшуюся мне недоброй. Впечатление усилилось холодным взглядом его блестящих голубых глаз, устремленным на меня.

– Слушай, ты, – сказал он с очевидным, хоть и сдержанным гневом. – Ты что, издеваешься, или серьезно? Тебе что, никто из ребят не рассказывал про эту переделку с блинчиками?

– Что ты, Джад, – заверяю его, – я бы, кажется, собственную лошадь и седло отдал за горку масленых зажаристых блинчиков с горшочком свежей новоорлеанской патоки. А что, была какая-то история с блинчиками?

Увидев, что я не имею в виду никакой хитрости, Джад сразу смягчился. Он принес из фургона какие-то таинственные мешочки и жестяные баночки и разместил их в тени куста, под которым я примостился. Я наблюдал, как он не спеша начал их расставлять и развязывать многочисленные веревочки.

– Ну, не то что бы история, – начал Джад, не прерывая работы, – просто логическое недоразумение между мной, красноглазым овчаром из лощины Шелудивого Осла и мисс Уиллелой Лирайт. Если хочешь, пожалуй, расскажу тебе.

Я пас тогда скот у старика Билла Туми на Сан-Мигуэле. Однажды мне ужас как захотелось пожевать чего-нибудь такого консервированного, что никогда не мычало, не блеяло, не хрюкало и не отмеривалось гарнцами. Ну, я и вскочил на свою малышку да и махнул в лавку дядюшки Эмсли Телфэра, что у Пимиентской переправы через Нуэсес.

Около трех пополудни я накинул поводья на сук мескита и пешком прошел последние двадцать шагов до лавки дядюшки Эмсли. Я вскочил на прилавок и провозгласил, что, по всем приметам, урожаю фруктов по всему миру грозит гибель. Через минуту я являлся обладателем мешка сухарей, ложки с длинной ручкой и по открытой банке абрикосов, ананасов, вишен и сливы, а рядом старался дядюшка Эмсли, вырубая топориком желтые крышки. Я чувствовал себя, как Адам до скандала с яблоком, вонзал шпоры в прилавок и орудовал своей двадцатичетырехдюймовой ложкой, как вдруг бросил взгляд за окно во двор дома дядюшки Эмсли, что как раз возле магазина.

Там стояла девушка, незнакомая девушка в полном снаряжении; она вертела в руках крокетный молоток и изучала мой способ поощрения фруктово-консервной промышленности.

Я скатился с прилавка и вручил лопату дядюшке Эмсли.

– Это моя племянница, – сказал он, – мисс Уиллела Лирайт, приехала погостить из Палестины[236]. Хочешь, познакомлю?

Вот так дядюшка Эмсли выволок меня во двор и отрекомендовал нас друг другу.

Я никогда не испытывал смущения при женщинах. Никогда не понимал мужчин, которые способны на раз уложить мустанга и побриться в кромешной тьме, но становятся паралитиками, заиками и еще черт знает кем при виде куска миткаля, обернутого вокруг того, вокруг чего ему и полагается быть обернутым. Не прошло и восьми минут, как мы с мисс Уиллелой гоняли крокетные шары, дружно, словно двоюродные брат с сестрой. Она подколола меня относительно количества поглощаемых мною консервированных фруктов, я не остался в долгу, напомнив ей про некую даму по имени Ева, устроившую скандал из-за фруктов на первом же свободном пастбище.

– Кажется, это ведь в Палестине было? – говорю я так легко и непринужденно, словно заарканивая однолетку.

Вот как я расположил к себе мисс Уиллелу Лирайт, и со временем наша приязнь росла. Она проживала на Пимиентской переправе ради поправки здоровья, очень хорошего, и климата, на сорок процентов жарче, чем в Палестине. Поначалу я ездил повидаться с ней раз в неделю, а потом смекнул, что, если буду ездить два раза, то буду видеть ее в два раза чаще.

А однажды я решил поехать в третий раз за неделю. Вот тут-то и вступили в игру блинчики и красноглазый овчар.

В тот вечер я сидел верхом на прилавке, во рту у меня был персик и две сливы, и спросил у дядюшки Эмсли, что там поделывает Уиллела.

– Да вот, – ответил дядюшка, – поехала кататься верхом с Джексоном Птицей, овцеводом из лощины Шелудивого Осла.

Я так и проглотил персиковую косточку и две сливовых. Думаю, кто-то держал прилавок под уздцы, когда я слезал. А потом я пошел прямо, пока не уперся в мескит, где был привязан мой чалый.

– Она поехала кататься, – прошептал я на ухо своей конячке, – с Птицсоном Джеком, Шелудивым Ослом из Овцеводной лощины. Понимаешь, ты, мой парнокопытный друг?

Мой чалый заплакал на свой манер. Это был урожденный ковбойский конь, и он не любил овцеводов. Я вернулся и спросил дядюшку Эмсли:

– Так, значит, вы сказали с овцеводом?

– Да, с овцеводом, – повторил дядюшка Эмсли. – Да ты наверняка слышал о Джексоне Птице. У него восемь участков пастбища и четыре тысячи голов лучших мериносов к югу от северного полюса.

Я вышел на воздух и присел на землю в тени лавки, прислонившись к кактусу. Не осознавая, что делаю, руками я сыпал за голенища песок и декламировал монологи на тему птицы из породы Джексонов.

За всю свою жизнь мне в голову не приходило навредить ни одному овцеводу. Как-то я встретил одного, который читал латинскую грамматику верхом на лошади – так я даже его не тронул! Овцеводы никогда не раздражали меня, не то что других ковбоев. Стоит ли уродовать и калечить плюгавцев, которые едят за столом, носят штиблеты и разглагольствуют с тобою на всякие темы? Я всегда глядел на них, как на кроликов, да и проходил мимо, иногда перемолвился словечком, говорил о погоде, но никаких совместных пьянок и посиделок. И вот потому, что я благородно оставил их в живых, один из них разъезжает теперь с мисс Уиллелой Лирайт!

За час до заката они прискакали обратно и остановились у ворот дядюшки Эмсли. Овечья особа помогла Уиллеле слезть, и некоторое время они постояли, перебрасываясь игривыми и хитроумными фразами. А потом окрыленный Джексон взлетает в седло, приподнимает шляпу-кастрюльку и трусит в направлении своего бараньего ранчо. К тому времени я успел вытряхнуть песок из сапог и отцепиться от кактуса. Он не отъехал и полмили от Пимиенты, когда я поравнялся с ним на моем чалом.

Я назвал этого овчара красноглазым, но это не совсем так. Его зрительное приспособление было довольно серым, но ресницы были красные, а волосы рыжие, оттого он и казался красноглазым. Овцевод? Да не более, чем ягнятник, вообще – букашка какая-то, шея обмотана желтым шелковым платком, и на башмаках бантики.

– Привет! – сказал я ему. – Сейчас вы едете рядом с всадником, которого прозвали Джадсон Верная Смерть за приемы его стрельбы. Когда я хочу представиться незнакомцам, то всегда делаю это до выстрела, потому что пожимать руку покойнику – небольшое удовольствие.

– О, – говорит он просто. – Рад познакомиться с вами, мистер Джадсон. Я Джексон Птица с ранчо Шелудивого Осла.

Как раз в эту минуту одним глазом я увидел куропатку, скачущую по холму с молодым тарантулом в клюве, а другим заметил ястреба, сидевшего на сухом суку вяза. Я уложил обоих из своего сорокапятиколиберного, чтобы дать понять, с кем он имеет дело.

– Два из трех, – констатировал я. – Такое впечатление, что птицы сами садятся на мои стрелы, где бы я ни был.

– Хорошо стреляете, – похвалил овцевод без тени льстивости. – А вам не приходилось промахиваться на третьем выстреле? На прошлой неделе был хороший дождик, сейчас трава так и пойдет, – спросил он.

– Чижик, – сказал я, подъезжая вплотную к его фасонной лошади, – ваши родители опрометчиво наделили вас именем Джексон, но вы выросли чирикающей птичкой. К черту разглагольствования о дождичке и прочих стихиях, потолкуем о предметах, выходящих за рамки словарного запаса попугаев. Вы завели дурную привычку кататься с молодыми девушками из Пимиенты. Знавал я пташек, – говорю, – которых поджаривали и за меньшие прегрешения. Мисс Уиллела, – говорю, – совершенно не нуждается в гнездышке, свитом из овечьей шерсти пичужкой из породы Джексонов. Так вот, намерены ли вы бросить эти свои штучки или желаете с размаху убедиться в моем прозвище Верная Смерть, в котором два слова и указание по меньшей мере на одну похоронную процессию?

Джексон Птица зарделся, а потом рассмеялся.

– Постойте, мистер Джадсон, – говорит он, – вы все неправильно поняли. Я несколько раз встречался с мисс Лирайт, но вовсе не с той целью, о которой вы подумали. Моя цель носит исключительно гастрономический характер.

Я положил руку на револьвер.

– Всякий койот, – говорю я, – который осмелится непочтительно…

– Да погодите секунду, – просит эта пташка, – дайте же объяснить. Ну на что мне сдалась жена? Да видели бы вы мое ранчо! Я сам готовлю, сам штопаю. Еда – вот единственное удовольствие, которое я извлекаю из выращивания овец. Мистер Джадсон, а вам доводилось пробовать блинчики, которые готовит мисс Лирайт?

– Я? нет, – ответил я. – Никогда не думал, что она занимается стряпней.

– Это же золотые созвездия, – нахваливает он, – подрумяненные на амброзийном огне Эпикура. Полжизни бы отдал за их рецепт. Вот зачем я встречался с мисс Лирайт, – говорит Джексон Птица, – но мне не удалось ничего от нее добиться. Этот рецепт – нечто вроде семейной реликвии, используемой на протяжении семидесяти пяти лет. Он передается из поколения в поколение, но ни за что не открывается посторонним. Заполучить бы рецепт, чтобы готовить такие блинчики на своем ранчо – и я самый счастливый человек на свете, – заливается пташка.

– А вы уверены, – спрашиваю я, – что вы гоняетесь не за ручкой, которая месит блинчики?

– Уверен, – отвечает Джексон, – мисс Лирайт, несомненно, чудесная девушка, однако, уверяю – мои интересы не протираются дальше гастро… – но он заметил, что моя рука скользнула к кобуре, и быстро поправился, – чем желание заполучить рецепт блинчиков, – закончил он.

– А вы не такой уж плохой человек, – говорю я как можно более вежливо. – Я думал было осиротить ваших овечек, но на этот раз отпускаю вас на волю. Летите себе. Но помните: приставайте к блинчикам, да покрепче, как средний блин к горке, да не мешайте подливку с сантиментами, не то у вас на ранчо будет пение, а вы и не услышите.

– Чтобы убедить вас в своей искренности, – говорит овцевод, – попрошу вас о помощи. Вы очень дружны с мисс Лирайт, быть может, она сделает для вас то, в чем отказывает мне. Добудьте для меня рецепт блинчиков, и, клянусь, я больше и близко к ней не подойду.

– Добро, – согласился я и пожал руку Джексону Птице. – Я рад помочь и сделаю все, что в моих силах.

За сим он повернул к большой заросли кактусов на Пьедре, в направлении Шелудивого Осла, а я взял курс на северо-запад, к ранчо старика Билла Туми.

Следующий случай навестить Пимиенту представился мне только через пять дней. Мисс Уиллела и я провели очень милый вечер у дядюшки Эсми. Она немного попела и порядочно потерзала пианино кусками из опер. А я изображал гремучую змею и рассказал ей о новом способе обдирать коров, придуманном Снэки Мак-Фи, и о том, как я однажды ездил в Сент-Луис. Взаимная привязанность наша очевидно росла. И вот, думаю я, если убедить бы Птицу Джексона сделать перелет – и дело в шляпе. Я вспомнил свое обещание достать ему рецепт, и решаю выведать его у мисс Уиллелы и выдать ему. А уж тогда, если я снова поймаю здесь птичку из Шелудивого Осла, я ей подрежу крылышки.

Итак, часов около десяти я, со льстивой улыбкой на лице, обращаюсь к Уиллеле:

– А вот если я и люблю что-то на свете больше зеленой травы и рыжих быков, так это вкус хороших горячих блинчиков с паточной смазкой.

Мисс Уиллела слегка подпрыгнула на фортепианном табурете и бросила на меня удивленный взгляд.

– Да, – отвечает она, – это действительно вкусно. А как, вы говорили, называлась та улица в Сент-Луисе, мистер Одом, где вы потеряли шляпу?

– Блинчиковая улица, – говорю я, подмигивая – мол, я знаю о семейном рецепте, меня не проведешь. – Ну же, мисс Уиллела, – говорю, – расскажите же, как вы их делаете. Блинчики так и вертятся у меня в голове, как фургонные колеса. Что там… фунт крупчатки, восемь дюжин яиц и так далее. Что там значится в списке ингредиентов?

– Извините, я на минуточку, – говорит мисс Уиллела, смотрит на меня как-то сбоку и соскальзывает с табуретки. Она рысью выбежала в другую комнату, и вслед за тем оттуда выходит ко мне дядюшка Эмсли в своей жилетке и с кувшином воды. Он поворачивается к столу за стаканом, и я вижу в его заднем кармане многозарядку «Вот это да! – подумалось мне. – Видно, крепко семейство дорожит своими рецептами, коли обороняет их с оружием. Знавал я семьи, так они не прибегли бы к нему даже при фамильной вражде».

– Выпейте это, – говорит дядя Эмсли, суя мне стакан воды. – Вы сегодня слишком много ездили верхом, Джад, вы переутомились. Подумайте сейчас о чем-нибудь постороннем.

– А вы знаете, как готовить блинчики, дядя Эмсли? – спросил я.

– Ну, я не слишком сведущ в их анатомии, – говорит дядюшка Эмсли, – но мне кажется, надо взять побольше сковородок, немного теста, соды и кукурузной муки и смешать все это, как водится, с яйцами и сывороткой. А что, Джад, старик Билл опять собирается по весне гнать скот в Канзас-Сити?

И это вся блинчиковая спецификация, которой мне удалось добиться в тот вечер. Теперь я понял, почему Джексон Птица счел это непосильной задачей. Словом, я бросил эту тему и немного поговорил с дядюшкой Эмсли о скоте и циклонах. А потом вошла мисс Уиллела и сказала: «Спокойной ночи», и я помчался к себе на ранчо.

С неделю спустя я встретил Джексона Птицу, едущего с конной прогулки из Пиминеи, и мы остановились посреди дороги и немного потолковали о пустяках.

– Ну что, достали список необходимого для ваших румянчиков? – осведомился я.

– Вот никак, – отвечает Джексон. – Что-то мне совсем не везет в этом деле. А что вы, пытались?

– Пытался, – говорю, – но это все равно, что выманивать из норы луговую собачку ореховой скорлупой. Этот блинчиковый рецепт просто как талисман какой-то – до того они за него держатся.

– Кажется, придется отступиться, – сказал Джексон, и в его голосе прозвучало такое отчаянье, что мне стало жаль его, – но мне так хочется знать рецепт этих блинчиков, чтобы готовить их на своем ранчо! Я засыпаю и просыпаюсь с мыслями о них.

– Не оставляйте попыток, – обнадеживаю его, – и я буду пытаться. В конце концов кто-нибудь из нас да накинет аркан ему на рога. Ну, до скорого, Джекси.

Как видишь, на тот момент мы были в самых что ни на есть дружественных отношениях. Когда я понял, что он не имеет видов на мисс Уиллелу, я с большим терпением созерцал этого рыжего заморыша. Желая удовлетворить его амбиции и аппетит, я продолжал допытываться у мисс Уиллелы заветный рецепт. Но всякий раз при упоминании о блинчиках в ее глазах появлялась какая-то загадочность и беспокойство, и она старалась сменить тему. А если я пытался настаивать, она тут же выскальзывала из комнаты и высылала ко мне дядюшку Эмсли с кувшином воды и карманной гаубицей.

В один прекрасный день я прискакал к лавочке с большущим букетом голубой вербены, я набрал его в стаде диких цветов, которое паслось на лугу Отравленной Собаки. Дядюшка Эмсли покосился на букет и спросил:

– Слыхал новость?

– Скот вздорожал? – спрашиваю.

– Уиллела и Джексон Птица вчера поженились в Палестине, – сообщает он. – Вот сегодня утром получил письмо.

Я уронил цветы в бочонок с сухарями и выждал, пока новость, отзвенев в моих ушах и скользнув к верхнему левому карману рубашки, не проняла меня наконец до кончиков пальцев на ногах.

– Не сочтите за труд, повторите еще раз, дядюшка Эмсли, – прошу я. – Быть может, я не расслышал, и вы всего лишь имели в виду, что первоклассные телки идут по четыре восемьдесят за голову или что-нибудь такое.

– Поженились вчера, – повторяет дядюшка Эмсли, – и поехали в свадебное путешествие в Вако и на Ниагарский водопад. Да неужели ты все это время ничего не замечал? Джексон Птица ухаживает за Уиллелой с того самого дня, когда пригласил ее покататься.

– С того самого дня… – почти завопил я, – тогда какого же черта он заливал мне про блинчики? Объясните хоть вы мне…

При слове «блинчики» дядюшка Эмсли вздрогнул и попятился.

– Кто-то добряче навешал мне лапши на уши с этими самыми блинчиками, – говорю я, – и я дознаюсь кто. Уверен, вы в курсе дела. Выкладывайте, или я, не сходя с этого места, замешу из вас оладьи.

Я перемахнул через прилавок к дядюшке Эмсли. Он схватился за кобуру, но его пулемет был в ящике и он не дотянулся до него на два дюйма. Я ухватил его за ворот рубахи и толкнул в угол.

– А ну говори, – приказываю, – или сам превратишься в блин. Мисс Уиллела пекла блинчики?

– Да в жизни ни одного не испекла, я ни разу не видел, – говорит дядюшка Эмсли, поуспокоившись. – Успокойся, Джад, успокойся. Ты взбудоражен, и рана в голове затмевает твой рассудок, старайся не думать о блинчиках.

– Дядя Эмсли, – говорю я, – я не ранен в голову, но я, видно, растерял свои природные мыслительные способности. Джексон Птица сказал мне, что преследует мисс Уиллелу с целью выведать ингредиенты в рецепте блинчиков, и попросил меня помочь ему Я пытался – и вот вам результат. Что он сделал, этот красноглазый овчар, накормил меня беленой, что ли?

– Отпусти-ка мой воротник, – просит дядя Эмсли, – и я все расскажу тебе. Да уж, вижу, Джексон Птица надурил тебя. На следующий день после того, как они с Уилеллой ездили кататься, он наказал мне и Уиллеле остерегаться, когда ты заговариваешь о блинчиках. Он сказал, что однажды у вас в лагере пекли блинчики и кто-то из ребят треснул тебя по башке сковородкой. И после этого, мол, стоит тебе разгорячиться или взволноваться, рана начинает тебя беспокоить и ты становишься вроде как сумасшедшим и бредишь блинчиками. Он сказал, что нужно только тебя успокоить и сменить тему, и ты не опасен. И мы с Уиллелой старались вовсю – ты же видел, как. Н-да, – протянул дядя Эмсли, – этот овцевод, Джексон Птица, – тот еще тип.

По мере всего рассказа Джад медленно, но уверенно смешивал соответствующие порции из своих мешочков и баночек, так что в конце концов водрузил передо мной готовый продукт – пару румяных пышных блинчиков на оловянной тарелке. Из какого-то потайного уголка он извлек в придачу кусок превосходного масла и бутылку золотистого сиропа.

– И как давно это произошло? – спросил я.

– Три года назад, – ответил Джад. – Сейчас они живут на ранчо Шелудивого Осла. Но я не видел с тех пор ни его, ни ее. Говорят, Джексон Птица обставлял свою ферму качалками да гардинами все время, пока морочил мне голову этими блинчиками. Ну, я погоревал да забыл. А мальчишки до сих пор надо мной потешаются.

– А эти блинчики приготовлены по тому самому рецепту? – поинтересовался я.

– Да не было ведь никакого рецепта, – отвечал Джад. – Ребята все кричали о блинчиках, пока сами на них не помешались, и я вырезал этот рецепт из газеты. Ну, как тебе?

– Восхитительно! – оценил я. – А ты сам не хочешь, Джад?

Я уверен – он вздохнул.

– Я? – отозвался Джад. – Я в рот их не беру.

По первому требованию

В те времена скотоводы были помазанниками Божьими. Они были повелителями пастбищ, королями стад, лордами лугов и баронами говядины. Они могли бы разъезжать на золотых каретах, будь им это по вкусу. Они просто купались в деньгах. Им даже казалось, что денег у них больше, чем положено приличному человеку. И они покупали шикарные часы с огромными драгоценными камнями на крышке – так, что все это великолепие натирало им мозоли на ребрах, и калифорнийское седло с серебряными гвоздиками и стременами из ангорской кожи, и угощали виски каждого встречного – но куда еще было тратить деньги?

Те герцоги лассо, которые имели жен, были не столь ограничены в своих возможностях по части освобождения от излишков капитала. Созданный из адамова бедра пол гораздо более изобретателен на этот счет, и этот гений облегчения кошельков может годами дремать в его представительницах, но никогда, никогда, о братья мои, не исчезает полностью.

Вот как случилось, что Длинный Билл Лонгли, гонимый женой человек, покинул заросли чапарраля возле Бар Серкл Бранч на Фрио и прибыл в город, дабы вкусить местных удовольствий, радостей и успеха. У него имелся капитал в полмиллиона долларов, а доход беспрестанно и неуклонно рос.

Длинный Билл получил образование в скотоводческом лагере и на степной тропе. Удача и бережливость, ясная голова и зоркий глаз на таящиеся в телке достоинства способствовали его продвижению от простого ковбоя до владельца стад. А тут начался бум в скотопромышленности, и Госпожа Фортуна, осторожно пробираясь меж кактусов, подошла и опорожнила рог изобилия на пороге его ранчо.

В маленьком западном городке Чаппароза Длинный построил себе уютнейшую виллу. И тут он оказался в ловушке общественных дел. Он был обречен стать столпом общества. Сначала он пытался вырваться, словно мустанг, впервые угодивший в корраль, а потом сдался и повесил на стену шпоры и арапник. Праздность тяготила его, девать время было некуда. И он взялся за организацию Первого Национального банка Чаппарозы, и был выбран его президентом.

Однажды в банке появился невзрачный человечек, с геморроидальным цветом лица, в очках с толстыми стеклами и просунул служебного вида карточку в окошко кассира Первого Национального банка. Не прошло и пяти минут, как весь банк стоял на ушах, выполняя распоряжения приехавшего ревизора.

А этот ревизор, мистер Дж. Эдгар Тодд, оказался весьма дотошным.

Окончив свои труды, ревизор снял шляпу и отправился в кабинет президента банка, мистера Уильяма Р. Лонгли.

– Ну, и что скажете, – спросил Длинный своим низким тягучим голосом. – Нашли, к чему придраться?

– Отчетность в полном порядке, мистер Лонгли, – ответствовал Тодд, – и ссуды все оформлены по правилам, за одним исключением. У вас есть одна очень нехорошая бумага – настолько нехорошая, что, думаю, вы даже не подозреваете, чем вам это грозит. Я говорю о ссуде, размером в 10 тысяч долларов, с уплатой по первому требованию, на имя некого Томаса Мервина. Мало того, что сумма превышает дозволенную банкам для выдачи частным лицам, так при ней еще нет ни поручительства, ни обеспечения. Таким образом, вы дважды нарушили правила о национальных банках и подлежите уголовной ответственности. Если я доложу об этом Главному контролеру – а я обязан это сделать, – он, без сомнения, передаст дело в департамент юстиции, и вас привлекут к суду. Как видите, ситуация серьезная.

Билл Лонгли сидел, развалившись в своем вращающемся кресле, вытянув длинные ноги и сцепив руки на затылке. Он слегка наклонил голову, глядя прямо в лицо ревизору. Тот был ошеломлен, когда жесткий рот банкира расплылся в улыбке, а в его холодных голубых глазах сверкнула ироничная искорка. Если он и осознавал серьезность положения, по его виду этого никак нельзя было сказать.

– Ну да, вы ведь не знаете Тома Мервина, – молвил он почти снисходительно. – Я знаю про эту ссуду. У меня действительно нет никакого поручительства, за исключением слова Тома Мервина. Но я давно понял, что если на слово человека можно положиться, то лучшего поручительства, чем оно, нет. Ага, я в курсе, что правительство так не думает. Ладно, я потолкую с Томом по поводу этой бумажки.

Кажется, у мистера Тодда случилось внезапное обострение геморроя. Он вытаращил глаза на степного банкира и в изумлении взирал на него сквозь толстые стекла своих очков.

– Понимаете, – продолжил Длинный, безмятежно пускаясь в объяснения, – Том прослышал, что на Рио-Гранде у Каменного брода продается стадо двухлеток, две тысячи голов по восемь долларов за каждую. Думаю, старик Леандро Гарсиа перегнал их контрабандой через границу, ну и торопился сбыть с рук. А в Канзас-Сити этих коровок можно продать самое меньшее по пятнадцать долларов. Том это знал, и я тоже. У него наличных было шесть тысяч, ну я и дал ему еще десять, чтобы он мог уладить это дельце. Его брат Эд погнал все стадо на рынок еще три недели тому назад. Вот со дня на день должен вернуться. Привезет деньги, и Том тут же заплатит.

Ревизор язык проглотил от ошеломления. По идее, он должен был немедленно бежать на почту и телеграфировать Главному контролеру. Но он этого не сделал. Вместо этого он произнес энергичную и убедительную речь, и через три минуты банкир был убежден, что стоит на пороге гибели. А затем предложил единственную спасительную лазейку.

– Сегодня вечером я выезжаю в Хиллдэл, – сообщил он Лонгли, – с ревизией в тамошний банк. Возвращаться я буду через Чаппарозу Завтра в двенадцать я буду здесь. Если к тому времени ссуда будет уплачена, я и словом не обмолвлюсь о ней в отчете. Если же нет – пеняйте на себя.

За сим он откланялся и отбыл.

Президент Первого Национального банка еще посидел с полчаса, развалившись в кресле, затем выкурил легкую сигару и отправился к дому Тома Мервина. Мервин, если судить по внешности – скотовод в парусиновых штанах, а по выражению глаз – склонный к созерцательности философ, сидел, положив ноги на стол, и плел кнут из сыромятных ремней.

– Том, – обратился к нему Лонгли, опираясь на стол, – ну что, есть новости от Эда?

– Да пока нет, – ответил Мервин, не отрываясь от работы, – думаю, через пару дней будут.

– Был ревизор, – сказал Длинный, – обшарил все углы и нарыл твою расписку. Мы-то с тобой знаем, что все в порядке, но это все-таки против банковских правил. Я был уверен, что ты успеешь заплатить до ближайшей ревизии, но этот сукин сын нагрянул сегодня, Том. А у меня, как назло, ни цента наличными – а то бы я сам за тебя все уплатил. У меня есть время до завтрашнего полудня. И там либо я показываю наличные, уплаченные по расписке, либо… – и Лонгли осекся.

– Либо что, Билл? – спросил Мервин.

– Да похоже, что тогда дядя Сэм лягнет меня обоими каблуками.

– Я доставлю тебе деньги вовремя, – сказал Мервин, по-прежнему не отрываясь от дела.

– Спасибо, Том, – промолвил Лонгли, направляясь к выходу, – я знал, что ты не подведешь.

Мервин швырнул на пол свой кнут и отправился в другой банк, имевшийся в городе. Это был частный банк Купера и Крэга.

– Купер, – обратился он к компаньону, носившему это имя, – мне нужно 10 тысяч долларов. Сегодня или, самое позднее, завтра утром. У меня здесь есть дом и участок земли стоимостью в шесть тысяч долларов. Вот пока что все мое имущество. Но у меня на мази одно дельце, которое через несколько дней принесет вдвое больше.

Купер закашлялся.

– Ради всего святого, не отказывайте мне, – попросил Мервин. – Я, понимаете ли, взял ссуду на десять тысяч. С уплатой по первому требованию. Ну, вот ее и потребовали. А с этим человеком, что ее потребовал, я десять лет спал под одним одеялом у костра в лагерях и на степных дорогах. Он может потребовать все, что у меня есть, и я отдам. Скажет – дай всю кровь, что есть у тебя в жилах, и я отдам. И вот ему позарез нужны эти деньги. Он попал в чертовский… Ну, в общем, ему очень нужны деньги, и я должен их достать. Вы же знаете, Купер, что на мое слово можно положиться.

– Бесспорно, – услужливо поддакнул Купер, – но, как вы знаете, у меня есть компаньон. Я не волен давать ссуды. И, какие бы у вас ни были обеспечения, самое раннее, когда мы можем предоставить вам ссуду – через неделю. Вот как раз сегодня мы отправляем пятнадцать тысяч долларов братьям Майерс в Рокделл для закупки хлопка. Посыльный с деньгами выезжает сегодня вечером по узкоколейке. Так что временно наша касса пуста. Очень сожалею, что ничем не можем вам помочь.

Мервин вернулся в свою маленькую холостяцкую конторку и снова принялся за свой кнут. В четыре часа он вошел в Первый Национальный банк и облокотился на барьер между ним и столом Лонгли.

– Я постараюсь добыть для тебя деньги сегодня вечером – то есть завтра к утру, Билл.

– Ладно, Том, – отвечал Лонгли спокойно.

В девять вечера Том Мервин осторожно выбрался из своего бревенчатого домика. Он стоял на окраине города, и в этот час там было мало народу. На голове у Мервина была шляпа с опущенными полями, за поясом – два шестизарядных револьвера. Он крадучись двинулся вниз по пустынной улице, а затем свернул на песчаную дорогу, тянувшуюся вдоль полотна узкоколейки. В двух милях от города, у большой цистерны, где поезда брали воду, он остановился, обвязал нижнюю часть лица черным шелковым платком и надвинул шляпу на лоб.

Прошло десять минут, и вечерний поезд из Чаппарозы на Рокделл замедлил ход возле цистерны.

С револьверами наперевес Мервин выбежал из-за кустов и устремился к паровозу. Но в ту же минуту две длинных могучих руки обхватили его сзади, приподняли над землей и кинули ничком в траву. В спину ему уперлось тяжелое колено, железные пальцы стиснули его запястья. Так его держали, словно малого ребенка, пока машинист не набрал воду и поезд, все убыстряя ход, не скрылся вдали. Тогда его отпустили, и, поднявшись на ноги, он увидел перед собой Билла Лонгли.

– Ну, это уж слишком, Том, – сказал Лонгли. – Я встретил Купера сегодня вечером, и он рассказал мне о вашем разговоре. Тогда я пошел к твоему дому и увидел тебя, крадущегося с револьверами, и проследил за тобой. Пошли домой, Том.

Они возвращались вместе, плечом к плечу.

– Я не видел другого выхода, – помолчав, проговорил Том. – Ты потребовал отдать деньги, и я должен их добыть. А теперь, что теперь делать, Билл, если тебя завтра сцапают?

– А что бы ты делал, если бы тебя сцапали сегодня? – парировал Лонгли.

– Вот уж никогда не думал, что мне придется таиться в кустах, выслеживая поезд, – заметил Мервин. – Но я все равно должен отдать деньги. Обещание есть обещание. У нас еще целых двенадцать часов, Билл, прежде чем этот шпик на тебя насядет. Надо как-нибудь обязательно раздобыть деньги. Может, нам… черт побери! Ты слышишь это?

Мервин бросился бежать, и Лонгли последовал за ним, хотя ничего как будто не произошло – только откуда-то из темноты доносился не лишенный приятности свист: кто-то старательно насвистывал меланхолическую песенку «Жалоба ковбоя».

– Это единственное, что он знает, – крикнул на бегу Мервин, – клянусь, это…

Они были у двери дома Мервина. Толкнув дверь, Том ввалился в дом и налетел на старый чемодан, брошенный на полу. На кровати лежал загорелый молодой человек с квадратным подбородком, весь в дорожной пыли, и попыхивал коричневой сигаретой.

– Ну как, Эд? – выпалил Мервин.

– Да вот, – лениво ответствовал этот деловитый юноша. – Только приехал, в девять тридцать. Сбыл всех подчистую. По пятнадцать долларов. Э, да прекратите же пинать ногами мой чемодан! В нем, как-никак, зелененьких на двадцать девять тысяч, можно бы и поаккуратнее!

Принцесса и пума

Как водится, не обошлось без короля и королевы. Король был страшным стариком, он носил шестизарядные револьверы и шпоры и кричал таким зычным голосом, что гремучие змеи прерий спешили спрятаться в свои норы под кактусами. До коронации его звали Бен Шептун. А когда он стал обладателем пятидесяти тысяч акров земли и несчетного количества скота, его прозвали О’Доннел, король скота.

Королева была мексиканкой из Ларедо. Из нее вышла хорошая, кроткая жена, которой даже удалось приучить Бена немного умерять свой голос в стенах квартиры, во избежание массового крушения посуды. Когда Бен стал королем, она полюбила сидеть на галерее ранчо Эспиноза и плести тростниковые циновки. А когда богатство стало настолько непреодолимым и угнетающим, что из Сан-Антоне в фургонах привезли мягкие кресла и круглый стол, она склонила свою темноволосую главу и разделила судьбу Данаи.

Во избежание lese-majeste[237] вас прежде всего представили королю и королеве. Но на самом деле они не играют никакой роли в этой истории, которую можно называть «О принцессе-разумнице и льве-растяпе».

Принцессой была здравствующая королевская дочь Жозефа О’Доннел. От матери ей достался кроткий нрав и смуглая субтропическая красота. От Бена О’Доннела – запас бесстрашия, здравый смысл и способность управлять людьми. Стоило ехать и за сто миль, чтобы посмотреть на такое сочетание. На всем скаку Жозефа могла всадить пять пуль из шести в жестянку из-под томатов, вертящуюся на конце веревки. Она могла часами играть со своим любимцем, белым котенком, наряжая его в самые нелепые и потешные костюмы. Презирая карандаш, она в уме могла вычислить, сколько барыша принесут тысяча пятьсот сорок пять двухлеток, если продать их по восемь долларов пятьдесят центов за голову. Грубо говоря, ранчо Эспиноза имеет около сорока миль в длину и тридцать в ширину; правда, большей частью арендованной земли. Жозефа, разъезжая верхом на пони, обследовала каждый ее клочок. Все ковбои на этом пространстве знали ее в лицо и были ее верными вассалами. Рипли Гивенс, старший одной из ковбойских партий Эспинозы, однажды увидел ее и немедленно решил породниться с королевской семьей. Самонадеянность? О нет. В те времена на землях Нуэсес все равно человек оставался человеком. Кроме того, титул «короля скота» вовсе не предполагает королевской крови. Часто он означает только, что его обладатель носит корону в знак своих блестящих способностей по части кражи скота.

В один прекрасный день Рипли Гивенс поехал верхом на ранчо «Два Вяза» справиться о пропавших однолетках. Было уже поздно, когда он отправился в обратный путь, и солнце зашло, когда он достиг переправы Белой Лошади на реке Нуэсес. От нее до переправы было шестнадцать миль. До ранчо Эспинозы – двенадцать. Гивенс очень устал. И он решил заночевать у переправы.

Как раз в этом месте реки была симпатичная заводь. На берегах теснились могучие деревья и кустарники. В пятидесяти ярдах от заводи поляну покрывала курчавая мескитовая трава – ужин для коня и постель для всадника. Гивенс привязал свою лошадь и расстелил потники для просушки. Затем присел, прислонившись к дереву, и скрутил папироску. Откуда-то из густых зарослей, окаймлявших реку, вдруг донесся яростный, раскатистый рев. Лошадь заплясала на привязи и зафыркала в предчувствии опасности. Гивенс, продолжая попыхивать папиросой, не спеша поднял с земли свой пояс и на всякий случай повернул барабан револьвера. Большая щука звонко плеснула в заводи. Маленький бурый кролик обскакал куст «кошачьей лапки» и сел, поводя усами и лукаво поглядывая на Гивенса. Лошадь снова принялась щипать траву.

Стоит держать ухо востро, когда на закате солнца мексиканский лев поет сопрано у реки. Его песня может повествовать о том, что молодые телята и жирные барашки попадаются редко и что он горит плотоядным желанием познакомиться с вами.

В траве валялась пустая банка из-под фруктовых консервов – свидетельство недавнего присутствия здесь какого-нибудь еще путника. Взглянув на нее, Гивенс крякнул от удовольствия. В кармане его куртки, привязанной к седлу, было несколько щепоток молотого кофе. Черный кофе и сигареты! Чего же еще желать ковбою?

Через две минуты заплясал небольшой костер. С жестяной банкой он отправился к заводи, чтобы набрать воды. Не доходя пятнадцати шагов до цели, среди кустов он увидел лошадь под дамским седлом, мирно пощипывающую травку всего в нескольких ярдах левее от него. А у самой воды поднималась с колен Жозефа О’Доннел. Она утолила жажду, и теперь отряхивала ладони от песка. А в десяти ярдах от нее, справа, в укрытии ветвей саквисты, притаился мексиканский лев – Гивенс увидел его. Его янтарные глаза нехорошо горели голодным блеском, в шести футах от них виднелся кончик хвоста, вытянутого прямо, как у пойнтера. Зверь чуть раскачивался на задних лапах, как все кошачьи непосредственно перед прыжком.

Гивенс предпринял все, что мог. Его револьвер валялся в траве, до него было тридцать пять ярдов. Гивенс издал истошный вопль и бросился между львом и принцессой.

Битва, как впоследствии нарек ее Гивенс, вышла короткая и несколько сумбурная. Прибыв на место атаки, Гивенс увидел в воздухе дымную полосу и услышал два слабых выстрела. Затем сто фунтов мексиканского льва навалились ему на голову и ударом массивной лапы придавили его к земле. Он помнит, как закричал: «Отпусти, это нечестно!», потом выполз из-под льва, как червяк, с набитым травою и грязью ртом и большой шишкой на затылке в том месте, которым он стукнулся о корень вяза. Лев лежал неподвижно. Раздосадованный Гивенс, подозревая подвох, погрозил льву кулаком и крикнул: «Погоди, я тебе еще», – и тут пришел в себя.

Жозефа стояла на прежнем месте, спокойно перезаряжая тридцативосьмикалиберный револьвер, оправленный серебром. Выстрел не потребовал от нее особой меткости. Львиная голова была несравнимо более легкой мишенью, чем банка из-под томатов, болтающаяся на конце веревки. В ее глазах и на губах плясала вызывающая улыбка. Незадачливый рыцарь-избавитель почувствовал, как огонь фиаско прожигает его сердце. Вот он – его шанс, шанс, о котором он столько мечтал, но вместо Купидона вмешался Момус. Сатиры в лесу, уж наверное, со смеху покатились. Разыгралось нечто вроде водевиля «Сеньор Гивенс и его забавный поединок с чучелом льва».

– Это вы, мистер Гивенс? – осведомилась Жозефа своим томным контральто. – Вы чуть не испортили мне выстрел своим воплем. Вы не ушибли голову при падении?

– Нет, нет, – спокойно ответил Гивенс, – вовсе не ушиб. Это-то как раз не больно.

Он нагнулся, придавленный стыдом, и вытащил из-под зверя свою прекрасную шляпу. Она была так смята и покорежена, словно ее специально готовили для комического номера. Потом он стал на колени и нежно погладил свирепую, с открытой пастью голову мертвого льва.

– Бедняга Билл! – воскликнул он прочувственно.

– Что такое? – резко осведомилась Жозефа.

– Да вы, конечно, не знали, мисс Жозефа, – сказал Гивенс с видом человека, в сердце которого великодушие берет верх над горем. – Вы не виноваты. Я пытался спасти его, но не смог вовремя подать вам знак.

– Спасти кого?

– Да Билла. Весь день его ищу. Понимаете, он был любимцем всего лагеря. Старик, бедняга… да он бы и кролика не обидел. Вот уж ребята расстроятся, как узнают. Но откуда вам было знать, что Билл всего лишь хотел поиграть с вами.

Жозефа испытующе смотрела на него своими жгучими черными глазами. Рипли Гивенс с успехом выдержал испытание. Он стоял и ерошил свои темно-русые кудри с выражением глубокой скорби. В глазах его была горечь, но без примеси нежного укора. Приятные черты его лица явно выражали печаль. Жозефа дрогнула.

– А что же ваш питомец делал тут? – спросила она, пуская в ход последний довод. – У переправы Белой Лошади нет никакого лагеря.

– Он удрал из лагеря еще вчера, старый разбойник, – без запинки ответил Гивенс. – Даже удивительно, как его до смерти не напугали койоты. Понимаете, на прошлой неделе Джим Уэбстер, наш конюх, притащил в лагерь щеночка терьера. Так злодей прямо-таки не давал Биллу житья – гонялся за ним по всему лагерю и часами жевал его задние лапы. Каждый вечер бедняга забирался к кому-нибудь из нас под одеяло, чтобы укрыться от несносного щенка. Видно, он был в полном отчаянии – иначе бы ни по чем не сбежал. Он ведь всю жизнь боялся отходить далеко от лагеря.

Жозефа посмотрела на труп свирепого зверя. Гивенс ласково потрепал его по страшной лапе, одного удара которой хватило бы, чтобы убить годовалого теленка. Медленно румянец залил оливковые щеки девушки. Был ли то признак стыда, какой испытывает настоящий охотник, убив недостойную дичь? Взгляд ее смягчился, а опущенные ресницы смахнули с глаз веселую насмешку.

– Мне так жаль, – прошептала она, – но он такой большой, и прыгнул так высоко, что…

– Бедняга Билл проголодался, – перебил ее Гивенс, спеша заступиться за покойника. – Мы всегда заставляли его прыгать, только тогда он получал ужин. Увидев вас, он решил добиться от вас кормежки.

Неожиданно глаза Жозефы расширились.

– Да ведь я могла застрелить вас! – воскликнула она. – Вы же кинулись как раз между нами. Вы готовы были пожертвовать своей жизнью ради своего питомца! Это похвально, мистер Гивенс. Мне нравятся люди, которые любят животных.

Да, в ее глазах даже светилось нечто вроде восхищения. В конце концов из руин позорной развязки рождался герой. Выражение лица Гивенса обеспечило бы ему достойное положение в «Обществе покровительства животным».

– Я всю жизнь обожал их, – сказал он, – лошадок, собачек, мексиканских львов, коров, аллигаторов…

– Ненавижу аллигаторов! – резко возразила Жозефа. – Ползучие, грязные твари!

– Я сказал – аллигаторов? – быстро поправился Гивенс. – Я, конечно, имел в виду антилоп.

Совесть Жозефы заставила ее пойти еще дальше. В раскаянии она протянула руку В ее глазах стояли слезы.

– Вы ведь простите меня, мистер Гивенс? Я ведь всего лишь девушка, понимаете, я сначала очень испугалась. Мне так жаль Билла, очень, очень жаль. Вы даже себе не представляете, до чего мне стыдно. Если бы я знала, я ни за что бы этого не сделала.

Гивенс взял протянутую руку Он держал ее до тех пор, пока его великодушие не победило скорбь об утраченном Билле. Наконец стало ясно, что он простил ее.

– Не будем больше об этом, мисс Жозефа. Понятно, что вид Билла напугает любую девушку. Я уж как-нибудь объясню все ребятам.

– Правда? И вы не будете меня ненавидеть? – невольно Жозефа приблизилась к нему. Глаза ее глядели ласково, – так ласково, – и в них была пленительная мольба. – Я бы тотчас возненавидела всякого, кто убил бы моего котенка. И как благородно вы пытались спасти его с риском для жизни! Как мало людей, способных на такое! Победа, выросшая из поражения! Водевиль, превращенный в драму! Браво, Рипли Гивенс!

Спустились сумерки. Разумеется, нельзя было допустить, чтобы Жозефа возвращалась домой в одиночестве. Несмотря на укоряющие взгляды лошади, Гивенс снова ее оседлал и пустился вслед за Жозефой. Они легко галопировали бок о бок по мягкой траве – принцесса и человек, который любил животных. Запахи прерии – запахи плодородной земли и прекрасных цветов – окутывали их сладкими волнами. Где-то на холме затявкали койоты. Бояться нечего! И все же…

Жозефа подъехала ближе. Ее маленькая ручка, по-видимому, что-то искала. Гивенс накрыл ее своей. Лошади шли нога в ногу. Руки медленно сомкнулись, и обладательница одной из них заговорила:

– Я никогда раньше ничего не боялась, но вы только представьте себе! Как это ужасно – встретиться с настоящим диким львом! Бедняга Билл! Я так рада, что вы со мной…

О’Доннел восседал на галерее.

– Рип! – прокричал он, – это ты?

– Он провожал меня, – сказала Жозефа, – я заблудилась и припоздала.

– Весьма признателен, – проговорил король-скотовод. – Оставайтесь, Рип, поедете в лагерь с утра.

Но Гивенс не остался. Он решил ехать дальше, в лагерь. На рассвете нужно было отправить гурт быков. Он простился и поскакал.

Час спустя, когда уже погасили свет, Жозефа, в ночной сорочке, подошла к двери и крикнула королю через выложенный кирпичом коридор:

– Слушай, пап, ты помнишь того старого мексиканского льва, прозванного Карноухим дьяволом? Того, что задрал Гонсалеса, овечьего пастуха мистера Мартина и полсотни телят на ранчо Салада? Так вот, я разделалась с ним сегодня у переправы Белой Лошади. Всадила ему в голову две пули из моего тридцативосьмикалиберного, когда он прыгнул. Я узнала его по левому уху, которое старик Гонсалес изуродовал ему своим мачете. Ты и сам не сделал бы лучшего выстрела, папа.

– Ты у меня молодчина! – прогремел Бен Шептун из мрака королевской опочивальни.

Бабье лето Джонсона Сухого Лога

Джонсон Сухой Лог встряхнул бутылку. Бутылку полагалось перед использованием встряхивать – иначе сера не растворяется. Затем Сухой Лог смочил маленькую губку и принялся втирать жидкость в кожу головы у корней волос. Кроме серы в состав входили уксуснокислый свинец, настойка стрихнина и лавровишневая вода. Сухой Лог вычитал этот рецепт в воскресной газете. А теперь стоит пояснить, почему почтенный мужчина пал жертвой погони за красотой.

Еще недавно Сухой Лог был овцеводом. При рождении он получил имя Гектор, но на ранчо его переименовали, в отличие от другого Джонсона, который разводил овец ниже по реке Фрио и назывался Джонсон Ильмовый Ручей.

Долгие годы, проведенные в обществе овец, окончательно удручили Джонсона Сухого Лога. Поэтому он толкнул свое ранчо за восемнадцать тысяч долларов и поселился в Санта-Розе с целью вести праздную жизнь, как и полагается всякому господину со средствами. Будучи от природы замкнутым меланхоликом тридцати пяти-тридцати восьми лет, вскоре он превратился в представителя самой унылой и приземленной человеческой породы – пожилой холостяк с любимым занятием. Кто-то случайно угостил его клубникой, и Джонсон пропал.

Сухой Лог прикупил четырехкомнатный домик за городом и набил его руководствами по выращиванию клубники. За домиком был участок земли, который превратился в клубничную плантацию. Целыми днями, одетый в поношенную серую шерстяную рубаху, короткие штаны из коричневой парусины и высокие сапоги, он валялся на раскладной койке под виргинским дубом возле кухонного крыльца и штудировал историю полонившей его сердце пурпуровой ягоды.

Учительница в местной школе, мисс Де Витт, находила его немолодым, но приятным почтенным мужчиной. Но Сухой Лог и не смотрел в сторону женщин. Появление развевающегося подола служило для него всего лишь знаком неуклюже приподнять над головой свою тяжелую, широкополую поярковую шляпу, а затем он спешил мимо них к своей ненаглядной клубнике.

Все это вступление, подобно хорам в древнегреческих трагедиях, имеет единственной целью подвести вас к тому моменту, когда уже можно будет сказать, почему Сухой Лог встряхивал бутылку с нерастворяющейся серой. Такая уж тягучая и непоследовательная штука – история – изломанная тень от верстового столба, ложащаяся на дорогу, по которой мы стремимся к закату.

Когда клубника стала поспевать, Сухой Лог прикупил самый тяжелый кучерский кнут, какой нашелся в деревенской лавке. Многие часы провел он под виргинским дубом, сплетая в жгут тонкие ремешки и приращивал к своему кнуту конец, пока не получился бич такой длины, что им можно было сбить листок с дерева на расстоянии двадцати футов. Ибо блеск в глазах, с коим они созерцали поспевающую клубнику, выдавал местную ребятню, и Сухой Лог готовился обороняться от ожидаемых набегов. Не так он лелеял новорожденных ягнят в свои овцеводческие дни, как теперь свои драгоценные ягоды, охраняя их от голодных волков, которые свистели, визжали, играли в шарики и бросали хищные взгляды сквозь изгородь, окружавшую владения Сухого Лога.

В доме по соседству обитала вдова с ватагой ребятишек – и вот их-то главным образом и опасался садовод. В жилах вдовы текла испанская кровь, а вышла она замуж за человека по фамилии О’Браян. Сухой Лог был специалистом по части смешанных пород и предвидел крупные неприятности от отпрысков этого союза.

Сады разделяла шаткая изгородь, увитая вьюнком и плетями дикой тыквы. И часто замечал Джонсон маленькие головы с копной черных локонов и горящими глазами, которые заглядывали в просветы между заборными кольями и облизывались на краснеющие ягоды.

Время клонилось к вечеру, а Сухой Лог отправился на почту. Вернувшись, он сразу понял, что его худшие опасения оправдались. Отпрыски испанских бандитов и ирландских угонщиков скота всей шайкой учинили налет на клубничные грядки. Оскорбленному взору Сухого Лога представилось, что их там несчетное количество, как овец в загоне; на самом деле же ребят было всего пять или шесть. Примостившись на корточках между грядками, перепрыгивая с места на место, как жабы, они молча и спешно изничтожали лучшие его ягоды.

Сухой Лог просочился в дом, схватил хлыст и бросился в атаку на мародеров. Бич обрушился на ноги ближайшего мальца – десятилетнего жадины, – прежде чем они заметили, что застигнуты врасплох. Его пронзительный визг сработал как сигнализация – и орава кинулась к забору, словно вспугнутый в чапаррале выводок кабанов. Бич Сухого Лога исторг еще несколько демонских воплей на их пути, а затем они нырнули под обвитые зеленые жерди и скрылись.

Сухой Лог, не столь быстроногий, преследовал их до самой изгороди. Прекратив бессмысленную погоню, он вылез из кустов – и выронил хлыст, застыв на месте, без слов, чувств и едва ли в сознании, – все, на что он сейчас был устремлен – поддержание дыхания и равновесия.

За кустами стояла Панчита О’Браян, не удостоившая Старого Лога бегством от его бича. Ей было девятнадцать, и она была старшей в шайке грабителей. Ее черные как ночь кудри, беспорядочно раскиданные по плечам, были перевязаны алой лентой. Она ступила уже за грань, отделяющую ребенка от женщины, но все еще не спешила окончательно преодолеть ее.

Секунду она с невозмутимой дерзостью глядела на Сухого Лога, затем демонстративно прикусила сочную ягоду своими белыми зубами и неторопливо разжевала. Потом она развернулась и величаво направилась к забору, плавно, словно герцогиня, совершающая ежедневный променад. Обернувшись, она еще раз опалила Джонсона жарким пламенем своих глаз, хихикнула, совсем как школьница, и просочилась сквозь ограду на свою сторону цветущего сада.

Сухой Лог подобрал хлыст и побрел в дом. Он споткнулся на лестнице, хотя ступенек было всего две. Старуха мексиканка, прибиравшая и стряпавшая для него, позвала ужинать, но он молча прошел через кухню. Сухой Лог прошел через комнаты, споткнулся на ступеньках парадного крыльца, вышел на улицу и побрел к мескитовой рощице на краю деревни. Он опустился на траву и принялся аккуратно ощипывать колючки с куста опунции, одну за другой, одну за другой. Он всегда так делал в минуты раздумья, эта привычка сложилась еще во времена, когда Джонсон не знал других забот, кроме ветра, шерсти и воды.

С ним стряслась беда – да такая беда, что советую вам, если вы еще хоть сколько-нибудь годитесь в женихи, помолиться, чтобы она вас минула. Его разум затмило бабье лето.

У Сухого Лога, по сути, не было юности. Даже детство его прошло под знаком серьезности и степенности. В свои шесть лет он с молчаливым неодобрением созерцал безмятежные прыжки ягнят, резвившихся на лугах отцовского ранчо. Молодые годы прошли мимо. Божественное пламя и трепет, сжигающие сердце, ликующая радость и бездонное отчаяние, все порывы, восторги, муки и блаженства юности минули его. Ему не знакомы были волнения Ромео, он был меланхолическим лесным Жаком – но с более суровой философией, ибо ее не смягчала горькая сладость воспоминаний, скрашивавших одинокие дни арденнского отшельника. И теперь, когда на жизнь Сухого Лога спустилась осень, один пылкий взгляд Панчиты О’Браян вдруг затопил ее обманчивым летним жаром.

Но овцевод – животное упрямое. На долю Сухого Лога пришлось слишком много бурь, чтобы теперь он упустил свое запоздалое лето – не важно, призрачное или реальное. Слишком стар? А это мы еще посмотрим.

Со следующей почтой в Сан-Антонио был послан заказ на мужской костюм по последней моде со всеми принадлежностями: вне зависимости от цвета, покроя и цены. На другой день туда же отправился рецепт восстановителя для волос, выдернутый из воскресной газеты, а то выгоревшая на солнце рыжевато-каштановая шевелюра Сухого Лога начинала уже серебриться на висках.

Всю неделю Сухой Лог носа не казал из дома, за исключением частых вылазок с атакой на юных вредителей клубники. А затем, по прошествии еще нескольких дней, он внезапно предстал изумленным взглядам обитателей Санта-Розы во всем горячечном блеске своего припоздало-летнего безумия.

Ярко-синий фланелевый костюм обтягивал его с головы до ног. Из-под него выглядывала рубашка цвета бычьей крови и высокий воротничок с отворотами; пестрый галстук развевался, подобно знамени. Ядовито-желтые ботинки с острыми носами сжимали, как в тисках, его ноги. Крошечное канотье с полосатой лентой оскверняло закаленную в бурях голову. Лайковые перчатки лимонного цвета защищали жесткие, словно древесина, руки от ласковых лучей майского солнца. Это поражающее взор и удручающее разум существо, прихрамывая и разглаживая перчатки, выползло из своего логова и остановилось посреди улицы с идиотской улыбкой на лице, пугая людей и заставляя ангелов отвращать лицо. Вот что сделал с Сухим Логом Амур, который, когда случается ему стрелять свою дичь вне сезона, всегда заимствует для этого стрелу из колчана Момуса. Извращая мифологию, он восстал, как пестрящий всеми цветами радуги попугай, из пепла серо-коричневого феникса, сложившего усталые крылья на своем насесте под деревьями Санта-Розы.

Сухой Лог застыл посреди улицы, позволяя жителям Санта-Розы вдоволь надивиться на себя, а затем, медленно и величественно, как и полагается в подобных туфлях, вошел в ворота О’Браян.

Пока одиннадцатимесячная засуха не вытеснила все прочие темы, ухаживание Джонсона Старого Лога за Панчитой О’Браян не сходило с языков жителей Санта-Розы. Востину, это было никем дотоле невиданное и не поддающееся никакой классификации явление – нечто среднее между кекуоком, красноречием глухонемых, флиртом с помощью почтовых марок и живыми картинами. Оно продолжалось две недели, а потом внезапно прекратилось.

Разумеется, миссис О’Браян, как только Сухой Лог открыл ей свои намерения, отнеслась к сватовству благосклонно. Будучи матерью девушки, а следовательно, и одним из учредителей Древнего Ордена Мышеловки, она с энтузиазмом взялась за подготовку Панчиты к жертвоприношению. Ей временно удлинили платья и уложили непокорные кудри в прическу, так что она почти забыла, что всего лишь является приманкой в ловушке. Ей льстили ухаживания такого солидного господина, как мистер Джонсон, а более всего – что все девчонки выглядывают из-за штор, чтобы пронаблюдать, когда она в сопровождении Джонсона проплывает мимо.

В Сан-Антонио Сухой Лог приобрел кабриолет с желтыми колесами и первоклассного рысака. Каждый день он возил Панчиту кататься. Но никто не видел, чтобы на прогулках – хоть пеших, хоть кабриолетных – он хотя бы словом перекинулся со своей спутницей. Его ум был слишком озабочен костюмом, осознание, что он не может поведать ничего интересного, сковывало его уста, а ощущение близости Панчиты наполняло его блаженством.

Он водил ее на празднества, танцы и в церковь. Да, он старался – о, да ни один мужчина не старался так, как он! – Старый Лог молодился изо всех сил. Танцевать он не умел, но изобрел себе улыбку и надевал ее на лицо всякий раз, когда полагалось веселиться, и это было для него неким проявлением резвости, как для другого – пройтись колесом. Он стал искать общества молодых людей города – даже мальчиков – и действовал на них как ушат воды, его потуги быть резвым и игривым воспринимались не лучше, чем предложение поиграть в чехарду в соборе. И ни он, ни кто-либо другой не мог понять, удалось ли ему пленить сердце Панчиты.

Конец наступил внезапно – как разом меркнет призрачный отблеск вечерней зари при малейшем дыхании ноябрьского ветра, несущего дождь и холод.

Старый Лог должен был зайти за Панчитой в шесть вечера – они договаривались о прогулке. Вечерняя прогулка по Санта-Розе – это такое общественно значимое событие, что являться на нее надо при полном параде. Поэтому Сухой Лог решил облачиться в свой ослепительный костюм, и собираться он начал загодя, потому готов был рано и, не теряя времени, не спеша отправился к дому О’Браян. Дорожка шла к крыльцу не прямо, а делала поворот, и, пока Сухой Лог огибал куст жимолости, он услышал звуки бурного веселья. Приостановившись, сквозь листву он заглянул в открытую дверь дома.

Панчита потешала своих младших братьев и сестер. Она была в мужском костюме – вероятно, остался от покойного О’Браяна. На голове торчком сидела соломенная шляпа самого маленького из братьев, с привязанной бумажной лентой в чернильных полосках. На руках болтались желтые коленкоровые перчатки, специально скроенные и сшитые для этого случая. Туфли были обернуты той же материей, так что вполне могли сойти за ботинки из желтой кожи. Высокий воротничок и развевающийся галстук тоже не были забыты.

Панчита была прирожденной актрисой. Сухой Лог узнал свою нарочито молодецкую походку с прихрамыванием на правую ногу, натертую тесным башмаком, свою натянутую улыбку, свои неуклюжие попытки играть роль галантного кавалера – все было передано с поразительной достоверностью. Впервые ему поднесли зеркало, и теперь он взирал на себя. Ему не требовалось подтверждение младшего: – Мама, мам, иди глянь, как Пача изображает мистера Джонсона! которое не замедлило последовать.

Тихо, насколько только позволяли осмеянные желтые ботинки, Сухой Лог прокрался назад к калитке и скрылся в своем доме.

Через двадцать минут после назначенного для прогулки часа из калитки показалась Панчита в батистовом белом платье и плоской соломенной шляпке и чинно проследовала далее по тротуару. У соседнего дома она замедлила шаг, всем своим видом выражая удивление по поводу столь необычной неаккуратности своего кавалера.

Тогда дверь в доме Сухого Лога распахнулась, и он сам сошел с крыльца – не разукрашенный во все цвета спектра ловец упорхнувшего лета, а восстановленный в правах овцевод. На нем была серая шерстяная рубашка, раскрытая у ворота, штаны из коричневой парусины, заправленные в высокие сапоги, и сдвинутое на затылок белое сомбреро. На сколько лет он выглядел – двадцать ли, пятьдесят, – Сухого Лога это не заботило. Он взглянул своими спокойными синими глазами в темные жгучие Панчиты – и наткнулся в них на ледяной блеск. Дойдя до калитки, он остановился и указал своей длинной рукой на дом Панчиты.

– Ступай домой, – проговорил Сухой Лог. – Ступай домой к мамочке. Это ж надо быть таким дураком! Ступай домой играться в песочнице. Нечего тебе вертеться около взрослых мужчин. И чего ради я корчил попугая на потеху такой девчонке, как ты?! Иди домой и не показывайся мне больше на глаза. Чего ради я все это делал, ну скажите мне на милость?! Иди домой, а я постараюсь забыть все это.

Панчита повиновалась и медленно побрела к дому, не обронив ни слова. Она шла, обернувшись и не спуская глаз с Сухого Лога. На мгновение она задержалась у калитки, все так же глядя на Сухого Лога, а затем резко повернулась и побежала в дом.

В кухне старуха Антония разводила огонь. Сухой Лог остановился в дверях и жестко рассмеялся.

– Вот уж идиотство; старому носорогу втюриться в девчонку, скажи, Антония? – проговорил он.

– Не есть хорошо, – глубокомысленно согласилась Антония, – когда слишком старый влюбится в muchacha.

– Что уж хорошего, – мрачно отозвался Сухой Лог. – Дурость, и ничего больше. И, кроме того, очень больно.

Он сгреб в охапку все атрибуты своего безумия – синий костюм, ботинки, перчатки, шляпу – и свалил их на пол у ног Антонии.

– Отдашь своему старику, – сказал он, – будет в них охотиться на антилопу.

Едва первая бледная звездочка прорезала сумерки, Сухой Лог с самой увесистой книжкой по разведению клубники под мышкой уселся на крыльце, чтобы еще немного почитать в угасающем свете дня. Вдруг ему привиделась какая-то фигура, замаячившая на клубничной грядке. Он отложил книгу, вооружился хлыстом и отправился на разведку.

Это была Панчита. Она просочилась сквозь прутья ограды и была на полпути к дому. Заметив его, она остановилась и устремила на него свой немигающий взгляд.

Внезапный приступ ярости овладел Логом. Ради этого ребенка он выставил себя на посмешище. Он вздумал повернуть время вспять – дурак, на что он надеялся. Наконец-то он осознал свою глупость. Между ним и юностью была пропасть, мост через которую не могут перекинуть даже руки, облаченные в желтые перчатки. И при виде этой мучительницы, явившейся донимать его новыми выходками, словно озорной мальчишка, злоба наполнила душу Сухого Лога.

– Сказано тебе – держись отсюда подальше! – крикнул Сухой Лог. – Марш домой!

Панчита подошла ближе. Сухой Лог взмахнул хлыстом.

– Ступай домой, – повторил он свирепо, – и ломай свои комедии где-нибудь в другом месте. Из тебя вышел бы недурной мужчина. Из меня ты сотворила такого, что лучше не придумаешь!

Она подвинулась еще ближе – молча, с тем странным, дразнящим, таинственным мерцанием в глазах, которое всегда так смущало Сухого Лога. Теперь оно будило в нем бешенство.

Бич свистнул в воздухе. На белом платье Панчиты повыше колена проступила алая полоса.

Не дрогнув, все с тем же загадочным темным огнем в глазах, Панчита продолжала идти прямо к нему, ступая по клубничным грядкам. Бич выпал из его дрожащих пальцев. В шаге от Сухого Лога Панчита остановилась и протянула к нему руки.

– Господи, девочка!.. – пробормотал Сухой Лог, – неужели ты…

Времена года сменяют одно другое, и, как знать, может, вместе бабьего лета для Старого Лога настала самая настоящая весна.

Из сборника «Голос большого города» (1908)

Один час полной жизни

Бытует поговорка, что тот еще не жил полной жизнью, кто не познал бедность, любовь и войну. Справедливость такого суждения должна прельстить всякого любителя сокращенной философии. В этих трех понятиях заключено все, что стоит знать о жизни. Поверхностный мыслитель счел бы, что в списке не хватает богатства. Но это не так. Когда бедняк находит за подкладкой жилета давным-давно провалившуюся в прореху четверть доллара, он забрасывает лот в такие глубины жизненной радости, до каких не добраться ни одному миллионеру.

Похоже, мудрая исполнительная власть, управляющая нашей жизнью, специально распорядилась так, что каждый проходит через все эти три составляющие, и ни одному человеку не удается избегнуть всех трех. В сельской местности они не имеют такого большого значения. Бедность не столь гнетуща, любовь быстротечна, война сводится к дракам за границы сада и соседскую курицу. А вот в больших городах наш афоризм приобретает особую достоверность и силу; и некому Джону Хопкинсу довелось испытать все это на себе за довольно короткое время.

Квартира Хопкинса была похожа на тысячи других. На одном окне стоял фикус, на другом сидел блохастый терьер, изнывающий от скуки.

Джон Хопкинс был похож на тысячи других. Он работал за двадцать долларов в неделю в девятиэтажке из красного кирпича, занимаясь не то страхованием жизни, не то подъемниками Бокля, а может быть, педикюром, ссудами, блоками, переделкой горжеток, изготовлением искусственных рук и ног или же обучением вальсу за пять уроков с гарантией. Не наше дело гадать о призвании Хопкинса, судя по этим внешним признакам.

Миссис Хопкинс была похожа на тысячи других. Золотой зуб, сидячий образ жизни, тяга к смене места по воскресеньям, тяга в гастрономический магазин за домашними лакомствами, погоня за скидками на распродажах, чувство превосходства по отношению к жилице третьего этажа с настоящими страусовыми перьями на шляпке и двумя фамилиями на двери, тягучие часы, в течение которых она липла к подоконнику, бдительное уклонение от визитов сборщика взносов за мебель, неутомимое внимание к акустическим эффектам мусоропровода – все эти свойства обитательницы нью-йоркского захолустья были ей не чужды.

Еще один миг, посвященный рассуждениям, – и наш рассказ сдвинется с места.

В большом городе случаются важные и неожиданные вещи. Заворачиваешь за угол и попадаешь острием зонта в глаз старому знакомому из Кутни-Фоллс. Прогуливаешься по парку, хочешь сорвать гвоздику – и оп! – бандиты нападают на тебя, «скорая» везет в больницу, и ты женишься на медсестре, разводишься, кое-как перебиваешься с хлеба на квас, стоишь в очереди в ночлежку – и женишься на богатой наследнице, отдаешь белье в прачечную, платишь членские взносы в клуб – и все это в мгновение ока. Ты бродишь по улицам, и кто-то манит тебя пальцем, роняет к твоим ногам платок, на тебя падает кирпич, лопается трос в лифте или твой банк, ты не ладишь с женой или твой желудок не ладит с готовыми обедами – судьба швыряет тебя из стороны в сторону, как кусок пробки в вине, откупоренном официантом, которому ты поскупился на чай. Город – жизнерадостный ребенок, а ты – красная краска, которую он слизывает со своей игрушки.

После плотного обеда Джон Хопкинс сидел в своей прямой и узкой, как перчатка, квартире. Он сидел на каменном диване и сытыми глазами разглядывал «Искусство на дом» в виде картинки «Буря», прикрепленной кнопками к стене. Миссис Хопкинс вялым голосом разглагольствовала о кухонном чаде из соседней квартиры. Блохастый терьер человеконенавистнически покосился на Хопкинса и презрительно обнажил клыки.

Тут не пахло ни бедностью, ни любовью, ни войной; но и к такому бесплодному стволу можно привить эти атрибуты полной жизни.

Джон Хопкинс решил вклеить изюминку разговора в пресное тесто существования.

– В конторе ставят новый лифт, – сказал он, отбрасывая личные местоимения, – а босс отрастил бакенбарды.

– Не может быть! – отозвалась миссис Хопкинс.

– Мистер Уиплз, – между тем продолжал Джон, – сегодня явился в весеннем костюме. Мне он нравится. Такой серый с… – Он осекся, ибо почувствовал, что хочет закурить. – Пожалуй, сейчас прогуляюсь я до угла, куплю себе сигарку за пять центов, – заключил он.

Джон Хопкинс взял шляпу и направился по затхлым коридорам и длинным щербатым лестницам на улицу.

Вечерний воздух был легким, на улице звонко пели и смеялись дети, беззаботно прыгая в такт непонятному напеву. Их родители коротали вечер на порогах и крылечках, покуривая и сплетничая. Удивительно, но пожарные лестницы давали приют влюбленным парочкам, которые лишь пуще раздували начинающийся пожар, вместо того, чтобы тушить его.

Ближайшую табачную лавку на углу, в которую и держал свой путь Джон Хопкинс, содержал господин по имени Фрешмайер, который не ждал от жизни ничего хорошего и всю землю рассматривал как бесплодную пустыню. Хопкинс, не знакомый с хозяином, вошел в магазин и добродушно попросил «пучок шпината, не дороже трамвайного билета». Этот намек не добавил Фрешмайеру оптимизма, но все же он отпустил товар, достаточно близко отвечавший требованию. Хопкинс откусил кончик сигары и прикурил от газового рожка. Сунув руку в карман, чтобы расплатиться, он ни нашел там ни пенни.

– Послушайте, приятель, – искренне признался он, – я как-то без наличных. Заплачу вам сразу же, как выйду в следующий раз из дому.

Сердце Фрешмайера подпрыгнуло. Вот оно – подтверждение его убеждения, что весь мир полная мерзость, а человек – ходячее зло. Не проронив ни слова, он обогнул прилавок и накинулся на покупателя. Хопкинс был не из тех, кто спасует перед впавшим в пессимизм табачником. Он моментально подставил Фрешмайеру золотисто-лиловый синяк под глазом в уплату за удар, нанесенный сгоряча любителем наличных.

Стремительная атака неприятеля отбросила Хопкинса на тротуар. Там и разыгралось сражение: мирный индеец со своей деревянной улыбкой[238] был сбит и повержен, и уличные любители побоищ столпились вокруг, созерцая сей рыцарский поединок.

Но тут появился вездесущий полисмен, сулящий большие неприятности и нападающему, и жертве. Джон Хопкинс был мирным жителем, который по вечерам сидел дома и решал ребусы, но и в нем присутствовал неукротимый дух сопротивления, который разгорается в пылу борьбы. Он повалил полисмена прямо на выставленные бакалейщиком товары, а Фрешмайеру дал такую затрещину, что тот пожалел было, что в свое время отказался предоставлять хотя бы некоторым покупателям кредит до пяти центов. А затем Хопкинс принялся удирать, по пятам преследуемый торговцем сигарами и полисменом, чей мундир красноречиво свидетельствовал, почему бакалейщик торгует под вывеской: «Самые дешевые яйца во всем городе».

На бегу Хопкинс заметил, что по мостовой, держась с ним наравне, едет большой низкий гоночный автомобиль красного цвета. Автомобиль подъехал к тротуару, и человек за рулем сделал Хопкинсу знак садиться. Он вскочил на ходу и повалился на мягкое оранжевое сиденье рядом с шофером. Большая машина, фыркая все глуше, летела, как альбатрос, уже свернув с улицы на широкую авеню.

Шофер, не проронив ни слова, вел машину. Автомобильные очки и дьявольский наряд водителя маскировали его как нельзя лучше.

– Премного обязан, дружище! – благодарно воскликнул Хопкинс. – Ты, небось, справедливый малый, тебе противно глядеть, как двое нападают на одного? Еще немного, и я бы пропал.

Ни малейшей реакции со стороны шофера – будто он и не слышал. Хопкинс пожал плечами и принялся жевать сигару, которую так и не выпускал из зубов в продолжение всей заварухи.

Десять минут спустя машина влетела в распахнутые настежь ворота изящного особняка и остановилась. Шофер выскочил из машины и сказал:

– Поспешите. Мадам все вам сама объяснит. Это огромная честь, мсье. О, если бы мадам поручила это Арманду! Но нет, я всего лишь простой шофер.

Оживленно жестикулируя, шофер провел Хопкинса в дом. Его ввели в небольшую, но дорого обставленную гостиную. Мадам, молодая и прелестная, словно видение, поднялась со стула. Ее глаза сверкали гневом, а тонкие бровки красиво изгибались и хмурились.

– Мадам, – обратился шофер, низко кланяясь, – имею честь доложить, что я был у мсье Лонга, но не застал его дома. По дороге домой я наблюдал, как вот этот человек борется… как сказать… с неравными силами. Он дрался с пятью… десятью… тридцатью сразу– и жандармы там тоже были. Да, мадам, он…как сказать… побил одного… трех… восемь полисменов! Если мсье Лонг отсутствует, я подумал, что этот джентльмен также может помочь мадам, вот и привез его сюда.

– Очень хорошо, Арманд, – проговорила мадам, – можешь идти. – Она повернулась к Хопкинсу.

– Я послала шофера, – стала объяснять она, – за моим кузеном, Вальтером Лонгом. В этом доме есть человек, который оскорбляет и обижает меня. Я жаловалась тете, но она только смеется надо мной. Арманд сказал, вы храбры. В наше прозаическое время так мало людей, которые были бы храбры и рыцарски благородны. Могу ли я рассчитывать на вашу помощь?

Джон Хопкинс сунул остатки сигары в карман пиджака. Он смотрел на это неземное создание и впервые чувствовал дыхание романтики. Это была рыцарская любовь, вовсе не означавшая, что он изменил своей квартирке с блохастым терьером и своей подруге жизни. Он женился на ней после пикника, устроенного вторым отделением союза этикетчиц, поспорив со своим приятелем Билли Макманусом на новую шляпу и порцию рыбной солянки. А с этим ангелом, молящим его о помощи, не могло быть и речи о солянке, а что до шляп, то лишь золотая, брильянтовая корона могла быть ее достойной!

– А ну-ка, – с готовностью ответил Джон Хопкинс, – только покажите мне этого парня, который треплет вам нервы. Я вообще не охотник драться, но сегодня вечером никому не спущу.

– Он там, – проговорила девушка, тыча пальчиком в закрытую дверь. – Можете зайти. Вы уверены, что не боитесь?

– Я?! – возмутился Джон Хопкинс. – Только дайте мне розу из вашего букета, ладно?

Девушка дала ему ярко-красную розу. Джон Хопкинс поцеловал цветок, воткнул его в карман жилетки, распахнул дверь и шагнул в комнату. Это оказалась приличная библиотека, мягко, но хорошо освещенная. Там читал молодой юноша.

– Книжки по этикету – вот что вам бы почитать… – резко сказал Джон Хопкинс. – Поднимайтесь, и я вас проучу. Грубить даме вздумали?

Юноша выглядел весьма удивленным. После чего он томно поднялся с места, ловко схватил Хопкинса за руки и, невзирая на сопротивление, повел его прямиком к выходу на улицу.

– Осторожнее, Ральф Бранскомб! – крикнула девушка, последовавшая за ними. – Осторожнее, этот джентльмен доблестно пытался меня защитить!

Молодой человек тихонько вытолкнул Джона Хопкинса на улицу и запер за ним дверь.

– Бесс, – спокойно сказал он, – ты слишком много читаешь исторических романов. Ну каким образом здесь оказался этот тип?

– Его привез Арманд, – объяснила девушка. – По-моему, это ужасно с твоей стороны – не позволить мне завести сенбернара. Я послала Арманда за Вальтером. Я так на тебя разозлилась.

– Будь благоразумна, Бесс, – сказал молодой человек, беря ее за руку. – Эта собака опасна. Она перекусала уже трех человек на псарне. А теперь пошли, скажем тете, что мы снова в хорошем настроении.

И они ушли рука об руку.

Джон Хопкинс подошел к своему дому. На крыльце играла пятилетняя дочка швейцара. Хопкинс вручил ей чудесную красную розу и поднялся в свою квартиру.

Миссис Хопкинс лениво завертывала волосы в папильотки.

– Купил себе сигару? – дежурно спросила она.

– Конечно, – ответил Хопкинс, – и я еще прошелся немного. Такой чудесный вечер.

Он уселся на каменный диван, достал из кармана окурок сигары, закурил его и стал рассматривать грациозные фигуры на картине «Буря», висевшей против него на стене.

– Я рассказывал тебе, – проговорил он, – про костюм мистера Уиплза. Он серый, в едва заметную клеточку. Замечательный костюм.

Грошовый поклонник

Три тысячи девушек работало в этом Огромном Магазине. И Мэйзи была одной из них. Ей было восемнадцать, и она продавала мужские перчатки. Здесь она стала первоклассным специалистом по двум типам человеческой натуры: мужчинам, приобретающим себе перчатки в магазинах, и женам, покупающим перчатки своим подневольным супругам. Помимо этих глубоких познаний человеческой души, Мэйзи получила и много другой ценной информации. Она была умудрена житейским опытом 2999 девушек, работающих с ней в магазине, и копила этот опыт в недрах своей души, скрытной и осторожной, как душа мальтийской кошки. Вероятно, природа, предвидя, что ей не к кому будет обратиться за советом, наделила ее, вместе с красотой, некой спасительной долей лукавства, как чернобурой лисе с ее ценной шкуркой она отпустила дополнительную, по сравнению с другими животными, дозу хитрости.

Ибо Мэйзи была красавицей. Блондинка, с пышными волосами теплого, золотистого оттенка, она обладала царственной осанкой богини, которая на глазах у публики печет в витрине оладьи. Когда она стояла за прилавком в Огромном Магазине и лентой обмеряла вам руку, чтобы получить мерку для перчатки, вы только и думали: «Геба!», а потом, взглянув на девушку снова, изумлялись, откуда у нее взор Миневры.

Пока заведующий отделом не смотрел на Мэйзи, она сосала леденцы, но под его взглядом она вздымала глаза к небу и лучезарно улыбалась.

Такова улыбка продавщицы, и, умоляю, бегите от нее, если только охладевшее сердце, леденцы и многолетний опыт не охраняют вас от стрел Амура. Эта улыбка предназначалась для свободных часов Мэйзи, она не была магазинной; однако для заведующего отдела никакие законы не писаны. Он сущий Шейлок магазинов. На хорошеньких девушек он глядит, как глядит на пассажиров таможенный досмотрщик, напоминая: «Не подмажешь – не поедешь». Разумеется, есть и приятные исключения. Вот на днях в газетах писали о заведующем, которому перевалило за восемьдесят.

Однажды Ирвингу Картеру, художнику, миллионеру, путешественнику, поэту и автомобилисту, пришлось заглянуть в Огромный Магазин. Надо заметить, пострадал он совершенно невинно. Сыновний долг схватил его за шиворот и погнал на поиски мамаши, которая замечталась среди бронзовых и фаянсовых статуэток.

Чтобы как-нибудь убить время, он направился в отдел перчаток. Перчатки ему и вправду были нужны – свои он забыл дома. И едва ли его можно осуждать, ведь он не мог знать, что покупка перчаток – это повод к флирту.

Но, едва вступив в роковой предел, Картер внутренне содрогнулся, впервые увидев воочию одно из тех злачных мест, где Амур одерживает свои наиболее сомнительные победы.

Трое или четверо молодцев бесшабашного вида, несуразно расфуфыренные, склонясь над прилавками, возились с перчатками, этими коварными сводницами, а девицы, возбужденно хихикая, подыгрывали своим партнерам на дребезжащей струне кокетства. Картер кинулся бы оттуда куда глаза глядят, но было уже поздно. Из-за прилавка Мэйзи устремила на него вопрошающий взгляд своих прекрасных холодных глаз, в которых волшебным образом сочеталась мягкая синева летнего дня и все льдины, дрейфующие в южных морях.

И Ирвинг Картер, художник, миллионер и т. д., почувствовал, как густой румянец сменяет его аристократическую бледность. И не стыд зажег эту краску – скорее разум! Он знал, что сейчас ничем не отличался от тех напыщенных молодцев, завлекающих смешливых продавщиц за соседними прилавками. Разве и сам он не стоит здесь, у прилавка, как данник плебейского Амура, разве и он не жаждет благосклонности какой-то продавщицы перчаток? И чем он, в таком случае, лучше всех этих Биллов, Джеков и Микки? И тогда в Картере проснулось сочувствие к ним, а заодно – презрение к предрассудкам и твердое решение непременно назвать этого ангела своим.

Перчатки были куплены и упакованы, но Картер не спешил уходить. В уголках прелестного ротика Мэйзи яснее обозначились ямочки. Ни один мужчина, купивший у нее перчатки, не уходил сразу. Она оперлась на прилавок своей ручкой Психеи, соблазнительно просвечивающей через рукав блузки, и приготовилась к разговору.

У Картера не было прежде случая, чтобы он полностью не владел собой. Но сейчас ему пришлось куда тяжелее, чем Биллу, Джеку или Микки. Ведь он не мог предусмотреть встречу с этой красавицей в том обществе, в котором вращался. Его мозг лихорадочно воссоздавал все, что он когда-либо слышал и читал о привычках и нравах продавщиц. Почему-то у него сложилось впечатление, что они иной раз не прочь отступить от строгостей и формальностей, требуемых этикетом. Его сердце бешено заколотилось при идее предложить нескромное свидание этому прелестному невинному созданию. Но душевное смятение придало ему смелости.

После нескольких доброжелательных и благосклонно воспринятых замечаний на общие темы он положил на прилавок свою визитную карточку, поближе к руке девушки.

– Простите мою дерзость, – начал он, – быть может, я слишком самоуверен, но я смею надеяться, вы не лишите меня удовольствия видеть вас снова. Вот мое имя; заверяю, что прошу вашего знакомства как величайшей чести. Могу ли я надеяться?

Мэйзи разбиралась в мужчинах – особенно в мужчинах, покупающих перчатки. Без малейших колебаний искренне и улыбчиво взглянула она в его глаза и ответила:

– Отчего же? Вы, видать, человек приличный. Вообще-то я избегаю встреч с незнакомыми мужчинами. Не подобает это приличной девушке… Так когда вы хотите встретиться?

– Как можно скорее, – выпалил Картер. – Если вы позволите навестить вас, я почту за честь…

Но тут Мэйзи звонко расхохоталась:

– О господи, скажете тоже! Видели бы вы, как мы живем! Впятером в трех комнатах. Ох, представляю лицо моей мамы, если бы я привела домой знакомого мужчину!

– Тогда где вам угодно! – самозабвенно воскликнул Картер. – Где вы только пожелаете.

– Знаете, что, – протянула Мэйзи, и ее нежно-персиковое лицо просияло, – думаю, четверг вечером мне подойдет.

Приходите на угол Восьмой авеню и Сорок восьмой улицы в полвосьмого вечера. Я живу там за углом. Но домой мне надо не позже одиннадцати. У меня очень строгая мамаша.

Картер поблагодарил, пообещал явиться точно в назначенное время и поспешил к своей маме, которая уже искала сына, чтобы тот оценил ее новое приобретение – бронзовую Диану.

Курносенькая продавщица с круглыми глазками, будто бы невзначай проходя мимо, ласково подмигнула Мэйзи.

– Что, захомутала еще одного, Мэйз? – спросила она бесцеремонно.

– Джентльмен попросил разрешения меня навестить, – надменно проговорила Мэйзи, пряча карточку Картера на груди.

– Навестить, значит, – эхом лукаво отозвались круглые глазки. – А об обеде у Уилдорфа и катании на машине после этого он ничего не говорил?

– Ой, да брось ты! – устало отмахнулась Мэйзи. – Ты просто помешана на шикарной жизни. Не с тех ли пор, как твой пожарный возил тебя кутить в китайскую кухмистерскую? Нет, про Уилдорф он не говорил, но, если верить карточке, он живет на Пятой авеню. Уж если он захочет угостить меня, будь уверена, что прислуживать нам будет не китаец с длинной косой.

Едва усадив мамашу в свой электрический лимузин и отъехав от Огромного Магазина, Картер закусил губу от глубокой боли в сердце. Он знал, что впервые за двадцать девять лет его жизни к нему пришла любовь. И то, что его возлюбленная так свободно назначила ему свидание на углу улицы, хотя и приближало его к заветной цели, немало его смущало.

Картер ничего не знал о продавщицах. Он не знал, что чаще всего такой девушке приходится жить в неуютной конуре либо в тесной квартире, где полным-полно всяких домочадцев и родственников.

Ближайший перекресток служит ей будуаром, сквер – гостиной, людная улица – аллеей для прогулок. Однако это обычно не мешает ей быть себе госпожой, такой же независимой и гордой, как любая знатная леди, обитающая среди гобеленов.

Однажды в тихий сумеречный вечер, две недели спустя после их первой встречи, Картер и Мэйзи, прогуливаясь рука об руку, забрели в маленький слабоосвещенный парк. Они устроились на скрытой тенистой лавочке.

Впервые он отважился приобнять ее за талию. Ее златокудрая головка блаженно легла ему на плечо.

– Наконец-то! – благодарно выдохнула Мэйзи. – И как вы раньше на это не отважились?

– Мэйзи, – начал Картер серьезным тоном, – вы, конечно, знаете, как я люблю вас. Я искренне прошу вас стать моей женой. Вы знаете меня уже достаточно, чтобы не сомневаться. Вы мне нужны, я мечтаю назвать вас своей… Разница положений не имеет для меня никакого значения…

– А что за разница? – полюбопытствовала Мэйзи.

– Да никакой, в сущности! – быстро поправился Картер. – Действительно, никакой, все это домыслы глупцов. Я могу дать вам роскошную жизнь. Я принадлежу к избранному кругу, и мне по средствам очень многое.

– Да все так говорят… – заметила Мэйзи. – Все как навыдумывают… Вы на самом деле служите в гастрономе или букмекерской конторе. Вы меня зря провести думаете.

– Могу предоставить вам все доказательства, – мягко сказал Картер. – И вы так нужны мне, Мэйзи! Я полюбил вас с первого взгляда.

– Все так говорят, – рассмеялась Мэйзи. – Попадись мне мужчина, который влюбился в меня с третьего взгляда, я бы кинулась ему на шею.

– Пожалуйста, не говорите так, – попросил Картер. – Послушайте меня, дорогая. С тех самых пор, как я впервые взглянул в ваши глаза, все остальные женщины мира перестали для меня существовать.

– Льстец! – с улыбкой воскликнула Мэйзи. – Скольким еще девушкам вы это говорите?

Но Картер был настойчив. В конце концов ему удалось уловить пугливую, трепетную душу продавщицы, прячущуюся где-то в глубине этого мраморного тела.

Его слова достигли сердца, пустота которого служила ему лучшей броней. Впервые Мэйзи смотрела на него зрячими глазами. И нежный румянец залил ее холодные щеки. Замирая от страха, сложила Психея свои трепетные крылышки, готовясь опуститься на цветок любви. Впервые для нее забрезжила какая-то новая жизнь с ее неведомыми возможностями по ту сторону прилавка с перчатками. Картер почувствовал эту перемену и поспешил ею воспользоваться.

– Выходите за меня, Мэйзи, – мягко шептал он, – и мы уедем из этого ужасного города в чудесные края. Мы забудем про работу и дела, и вся жизнь будет одним большим праздником. Я знаю, куда я вас отвезу – я часто бывал там. Только представьте себе чудесную страну, где царит вечное лето, где волны рокочут, разбиваясь о живописные берега, и люди свободны и счастливы, как дети. Мы уплывем к этим берегам и будем жить там сколько угодно, сколько пожелаете. Я увезу вас в город, где множество великолепных старинных дворцов и башен и повсюду изумительные картины и статуи. Там вместо улиц каналы, и люди разъезжают…

– Знаю! – резко выпалила Мэйзи. – На гондолах!.

– Да, – улыбнулся Картер.

– Так я и думала, – отвечала Мэйзи.

– А потом… – продолжил Картер, – мы станем путешествовать, и посмотрим все, что только пожелаем. После европейских городов мы поедем в Индию, и посетим там древние места, и покатаемся на слонах, побываем в сказочных храмах индусов и браминов. Увидим карликовые сады японцев, караваны верблюдов и состязания колесниц в Персии, и все чудеса других стран. Вам ведь это понравится, правда ведь, Мэйзи?

Мэйзи вскочила на ноги.

– Думаю, пора домой, – промолвила она холодно. – Уже поздно.

Картер не стал с ней спорить. Ему было уже знакомо непостоянство настроений этой причудницы, этой мимозы, – никакие возражения тут не помогут. И все же он торжествовал. Сегодня он держал – пусть всего лишь мгновение, пусть на тонкой шелковинке – душу своей Психеи, и в нем окрепла надежда. На миг она сложила крылышки, и ее прохладные пальчики сжали его руку.

На следующий день в Огромном Магазине товарка Мэйзи, Лулу, подкараулила ее за прилавком.

– Как там твой ухажер? – поинтересовалась она.

– А, этот? – небрежно осведомилась Мэйзи, теребя пышные локоны. – Я дала ему отставку. Представляешь, Лу, что он вообразил?

– Неужели закатил тебе сцену? – спросила Лулу, затаив дыхание.

– Как же, дождешься от такого, как он. Он хотел, чтобы я вышла за него замуж и прокатилась с ним в свадебное путешествие на Кони-Айленд.

Персики

Медовый месяц был в разгаре. Квартирку украшал новехонький ковер самого яркого самого красного цвета, портьеры с фестонами и полдюжины глиняных пивных кружек с оловянными крышками, расставленные в столовой на выступе деревянной панели. Молодым все еще казалось, что они очутились в раю. Им никогда не приходилось видеть, «как примула желтеет в траве у ручейка», но если бы такое зрелище попалось им на глаза в указанное время года, они непременно усмотрели бы в нем – ну, все, что, по мнению поэта, должно усмотреть настоящему человеку в таком зрелище помимо желтеющей примулы.

Новобрачная восседала в кресле-качалке, ее ноги покоились на земном шаре. Ее окутывали розовые мечты и халатик соответствующего цвета. Ее головка была занята размышлениями, что говорят в Гренландии, Белуджистане и на острове Тасмания о ее свадьбе с Малышом Мак-Гарри. Хотя это было и не важно. От Лондона до созвездия Южного Креста не нашлось бы ни единого боксера полусреднего веса, способного продержаться четыре часа – да что там, четыре раунда! – против ее новоиспеченного мужа. И вот уже три недели, как он принадлежит ей; и малейшего мановения ее пальчика достаточно, чтобы поколебать его, против которого бессильны лучшие кулаки мира.

Когда мы любим сами, любовь – это самоотречение и пожертвование. Когда любят соседи, нам это видится самомнением и эгоизмом.

Новобрачная скрестила свои ножки в туфельках и задумчиво посмотрела на потолок, расписанный купидонами.

– Сокровище мое, – произнесла она тоном Клеопатры, изъявляющей желание, чтобы Антоний поставил ей Рим в оригинальной упаковке сюда и в сию секунду, – я бы, пожалуй, съела персик.

Малыш Мак-Гарри поднялся и надел пальто и шляпу. Он был серьезен, прям, сентиментален и сметлив.

– Хорошо, – сказал он хладнокровно, будто речь шла всего о каком-нибудь там подписании условий матча с чемпионом Англии. – Сейчас спущусь принесу.

– И смотри, не задерживайся, – пропела женушка. – Я буду скучать без своего гадкого мальчика. Да выбери самый спелый и красивый.

После основательного прощания, не менее бурного, чем если бы Малышу предстояло длительное опасное путешествие в дальние края, Малыш вышел на улицу.

И тут он призадумался, и не без оснований. Была ранняя весна, и маловероятно, чтобы где-то в промозглом унынии улиц и серости лавок можно было купить вожделенный сочный плод золотистой спелости лета.

Возле итальянской фруктовой лавки, что на углу, он остановился и пробежал внимательным глазом прилавки, полные тщательно обернутых в бумагу апельсинов, глянцевитых сияющих яблок и бледных, истосковавшихся по солнцу бананов.

– А персики есть? – обратился Малыш к соотечественнику Данте, влюбленнейшего из всех влюбленных.

– Нету, – ответил торговец. – Разве что через месяц будут. Не сезон. Зато есть чудесные апельсины. Хотите апельсины?

Не удостоив его ответом, Малыш продолжил свои поиски. Он направился к своему давнему приятелю и поклоннику Джастусу О’Кэллэхэну, хозяину заведения, сочетавшего в себе дешевый ресторанчик, ночное кафе и кегельбан. О’Кэллэхэн был на месте. Он осматривал свои владения на предмет каких-либо непорядков.

– У меня срочное дело, – заявил ему Малыш. – Моей старушке вздумалось полакомиться персиком. Если у тебя есть хоть один, Кэл, давай мне его скорее сюда. Давай все, если они есть у тебя во множественном числе.

– Весь мой дом к твоим услугам, – отвечал О’Кэллэхэн. – Но в нем не найдется ни одного персика. Не сезон. Думаю, едва ли ты найдешь его в какой-нибудь из бродвейских лавок. Плохо дело. Когда женщина вобьет себе в голову, что непременно хочет определенный фрукт, тут уже ничто не поможет. Уже поздно, и все первоклассные фруктовые магазины закрыты. Но, может быть, твоя хозяйка удовлетворится апельсинами? Я как раз получил ящик отборных прекрасных апельсинов, ей понравятся.

– Премного обязан, Кэл. Но по условиям матча требуются персики, и замена не допускается. Пойду искать дальше.

Было около полуночи, когда Малыш вышел на одну из западных авеню. В редких магазинах, открытых в этот час, его буквально на смех поднимали, заслышав о персиках.

Но где-то там, за высокими стенами, его новобрачная доверчиво дожидалась заморского лакомства. Так неужели он, чемпион в полусреднем весе, не восторжествует над сезонами, зодиаками и календарями и не добудет желтый или розовый плод для своей единственной, ненаглядной?

Малыш зацепил взглядом витрину, сияющую всеми цветами радуги. И вдруг подсветка погасла. Малыш бросился к магазину и застал продавца, закрывающего двери лавки.

– Персики есть? – спросил он решительно.

– Что вы, сэр! Не ранее, чем недели через три-четыре. Даже не представляю, где их можно найти. Может, в городе и есть-то несколько штук, тепличные, и то не знаю, где именно. Разве что в каких-нибудь шикарных отелях, где не знают, куда деньги девать. Зато у меня есть превосходные апельсины – только сегодня на пароходе доставили.

Дойдя до ближайшего угла, Малыш с минуту постоял в раздумье, затем решительно свернул в темный переулок и зашагал к дому с зелеными фонарями, мигающими у крыльца.

– Капитан на месте? – спросил он у дежурного полицейского сержанта.

Тут сам капитан вынырнул из-за спины дежурного. Он был в штатском и имел страшно деловой вид.

– Привет, Малыш, – приветствовал он боксера. – А я думал, ты в свадебном путешествии.

– Вчера вернулся. Теперь я вполне оседлый горожанин. Думаю заняться муниципальной деятельностью. Капитан, а не хотите сегодня ночью накрыть заведение Денвера Дика?

– Хватился! – отвечал капитан, покручивая усы. – Денвера накрыли два месяца назад.

– Ну да, – согласился Малыш. – Это Раффери вытурил его с Сорок третьей улицы. Сейчас он обосновался в вашем околотке и теперь ведет игру куда крупнее. У меня с ним свои счеты. Я могу отвести вас.

– В моем околотке? – прорычал капитан. – Ты уверен, Малыш? Тогда буду весьма признателен. А что, ты знаешь пароль? Как мы туда попадем?

– Через дверь, – отозвался Малыш. – Взломаем ее. Они еще не обили ее железом. Возьмем с собой человек десять. А мне туда нельзя. Денвер пытался прикончить меня. Он думает, это я сдал его в прошлый раз. Ошибается, между прочим. Но поторопитесь. Мне нужно домой пораньше. А место всего через три дома отсюда.

Не прошло и десяти минут, как капитан с дюжиной подчиненных, следуя за проводником, уже входили в подъезд темного и вполне благопристойного с виду здания, где в дневное время вершили свои дела с десяток солидных фирм.

– Третий этаж, конец коридора, – негромко направлял Малыш. – Я покажу.

Двое дюжих молодцов, вооруженных топорами, встали у двери, на которую он им указал.

– Да вроде бы все тихо, – усомнился капитан. – Вы уверены, что тут?

– Ломайте! – скомандовал Малыш. – Если не тут – это на моей совести.

Топоры с треском врезались в незащищенную дверь. Через проломы хлынул яркий свет. Дверь рухнула, и участники облавы, с револьверами наготове, ворвались в помещение.

Просторная зала была обставлена с вульгарной роскошью, согласно вкусам хозяина, уроженца Запада. За несколькими столами вовсю шла игра. С полсотни завсегдатаев, находившихся в зале, бросились к выходу, желая любой ценой избежать встречи с полисменами. В ход пошли полицейские дубинки. Однако большинству игроков удалось уйти.

В ту ночь сам Денвер Дик почтил притон своим личным присутствием. Он и кинулся первым на непрошеных гостей, рассчитывая, что численный перевес позволит сразу смести участников облавы. Но, едва завидев Малыша, он не думал уже ни о ком больше. Большой и грузный, как настоящий тяжеловес, он с восторгом навалился на своего более хрупкого врага, и оба, сцепившись, покатились вниз по лестнице. Приземлившись, оба вскочили на ноги, и тут Малышу довелось применить несколько профессиональных приемов, остававшихся без применения, пока его стискивал в яростном объятии любитель сильных ощущений весом в двести фунтов, которому грозила потеря имущества стоимостью в двадцать тысяч долларов.

Уложив своего противника, Малыш бросился наверх, пересек игорную залу и очутился в комнате поменьше, отделенной от залы аркой.

Здесь находился длинный стол, уставленный ценным фарфором и серебром и ломившийся от дорогих и изысканных яств, к которым, как принято считать, питают пристрастие рыцари удачи. В убранстве стола тоже сквозил широкий размах и экзотические вкусы джентльмена, приходившегося тезкой столице одного из западных штатов.

Из-под свисающей до полу белоснежной скатерти торчал лакированный штиблет сорок пятого размера. Малыш ухватился за него и извлек на свет божий негра-официанта во фраке и белом галстуке.

– Встань! – скомандовал Малыш. – Ты состоишь при этой кормушке?

– Д-да, сэрр, я состоял. Неужели нас опять сцапали, сэр?

– Да похоже на то. Слушай сюда. Есть у тебя тут персики? Если нет, значит, я в нокауте.

– В начале вечера было с три дюжины, сэр; но, боюсь, эти джентльмены сожрали все подчистую. А хотите спелый свежий апельсин, сэр? Я живо найду для вас.

– Займись лучше делом, – строго наказал Малыш, – быстро разыщи мне персик. Иначе пеняй на себя. А если кто-нибудь еще сегодня заговорит об апельсинах, я из него дух вышибу.

Тщательный обыск стола, обремененного дорогостоящими щедротами Денвера Дика, увенчался обнаружением одного-единственного персика, по случайности пощаженного эпикурейскими челюстями любителей азарта. Он тут же был водворен в карман Малыша, и наш неутомимый фуражир пустился со своей добычей в обратный путь. Кинув беглый взгляд назад, где люди капитана вталкивали своих пленников в полицейский фургон, он поспешно зашагал по направлению к дому.

На сердце его было легко и светло. Так рыцари Круглого стола возвращались в Камелот, преодолев немало опасностей и совершив немало подвигов во славу своих прекрасных дам. Дама сердца Малыша распорядилась, и он справился с ее приказанием. Правда, дело касалось всего какого-то персика, но разве не подвигом было раздобыть среди ночи этот персик в городе, еще скованном февральскими снегами?

Она попросила персик; она была его женой; и персик лежит в его кармане, и он согревает ладонью драгоценный плод, опасаясь, как бы не выпал и не потерялся.

По дороге домой Малыш зашел в ночную аптеку и обратился к хозяину, вопросительно воззрившемуся на него через очки:

– Послушайте, любезнейший, не могли бы вы проверить мои ребра, все ли они целы. У меня вышло небольшое недоразумение с приятелем, и мне пришлось сосчитать ступени на одном или двух этажах.

Аптекарь осмотрел Малыша.

– Переломов нет, – констатировал он, – Но вот здесь имеется кровоподтек, да такой, что можно подумать, будто вы свалились с небоскреба «Утюг», и не раз, а по меньшей мере дважды.

– Ну, это не важно, – отмахнулся Малыш. – И дайте мне платяную щетку, пожалуйста.

В уютном свете лампы под розовым абажуром ждала новобрачная. Воздушные замки не растаяли. Стоит ей лишь подумать о чем-нибудь – хоть о цветочке, гранате – или вот персике, – и вот ее муж отважно отправляется в ночь, в широкий мир, который не в силах против него устоять, и исполняет ее желание.

И правда – вот он склонился над ней и вкладывает персик в ее руку.

– Гадкий мальчик! – восхищенно проворковала она. – Ну разве я просила персик? Я бы предпочла апельсин.

Благословенна будь, новобрачная!

Пока ждет автомобиль

Едва начали спускаться сумерки, в этот тихий уголок тихого маленького парка снова пришла девушка в сером. Она присела на скамейку и открыла книгу, надеясь почитать еще полчаса, когда света хватает, чтобы различать буквы.

Повторяем: она была в сером платье, настолько простом, чтобы не бросалась в глаза безупречность покроя и стиля. Негустая вуаль спускалась со шляпки в виде тюрбана на лицо, излучавшее спокойную, благородную красоту В этот час она приходила сюда и вчера, и позавчера; и был некто, об этом знающий.

Молодой человек, знающий об этом, бродил вокруг, возлагая жертвы на алтарь Удачи, в надежде на милость этого великого идола. Его надежды были вознаграждены, и, когда девушка переворачивала страницу, книга выскользнула из ее пальцев и отлетела от скамьи на целых два шага.

Не теряя ни секунды, молодой человек с готовностью ринулся к скамье и подал книгу владелице, строго придерживаясь того стиля, что укоренился в наших парках и других общественных местах и представляет собою смесь галантности с надеждой, умеряемых почтением к постовому полисмену на углу. Приятным голосом он осмелился отпустить несколько незначительных замечаний о погоде – стандартная вступительная тема, ответственная за многие несчастья на земле, – и замер на месте, ожидая своей участи.

Девушка не спеша окинула его взглядом, его аккуратный костюм и черты лица, ничем особо не примечательные.

– Присядьте, если хотите, – предложила она глубоким тягучим контральто. – Право, мне бы хотелось, чтобы вы присели. Все равно уже темно читать. Я бы предпочла поболтать.

Пасынок Удачи с готовностью опустился на скамью.

– А известно ли вам, – начал он речь, которой все ораторы начинают свои выступления в парках, – что вы самая потрясающая девушка, которую я когда-либо встречал? Вчера я просто не спускал с вас глаз. Или вы не заметили, что кое-кто просто с ума сошел от взгляда ваших прелестных глазок, малышка?

– Кто бы вы ни были, – ледяным тоном проговорила девушка, – прошу не забывать, что я леди. Я прощу вам оплошность, допущенную вами, несомненно, ненамеренно, ибо такое обращение принято в вашем кругу. Я пригласила вас присесть, но если мое приглашение дает вам право называть меня малышкой, я беру свои слова обратно.

– Простите меня, ради бога! – взмолился молодой человек. Выражение самодовольства на его лице вмиг сменило раскаяние и стыд. – Я виноват, знаю… просто все девушки в парках, вы понимаете… то есть, конечно, вы не знаете, но…

– Оставим эту тему, я вас прошу. Конечно, я знаю. Лучше расскажите мне обо всех этих людях, что проходят мимо. Куда они направляются? Почему так спешат? Счастливы ли они?

Молодой человек мгновенно утратил игривый вид. Он ответил не сразу – трудно было понять, что именно от него ожидалось.

– Да, интересно за ними наблюдать… – промямлил он, решившись наконец, что он постиг ее настроение. – Удивительное действо жизни. Некоторые из них идут ужинать, а некоторые… ну… в другие места. Интересно, как они живут?

– Мне нет, – отозвалась девушка. – Я не настолько любознательна. Я прихожу сюда только чтобы приблизиться к великому, трепещущему сердцу человечества. Моя жизнь проходит настолько далеко от него, что я не слышу его биения. А знаете, почему я так говорю с вами, мистер…

– Паркенстакер, – подсказал молодой человек и взглянул вопросительно и с надеждой.

– Нет, – слабо улыбнулась девушка, подняв тонкий пальчик, – она слишком известна. Невозможно помешать газетам печатать некоторые фамилии. И даже портреты. Эти вуаль и шляпка моей горничной делают меня инкогнито. Знали бы вы, какие взгляды бросает на меня шофер, – и думает, я ничего не замечаю. Признаться, существует всего пять или шесть фамилий, принадлежащих к святая святых – и я, по прихоти судьбы, родилась в одной из таких семей. Я говорю с вами, мистер Стакенпот…

– Паркенстакер, – робко поправил ее юноша.

– …Мистер Паркенстакер, потому что я хотела хоть раз в жизни побеседовать с простым человеком – неиспорченным этой пошлой роскошью и надуманной светской вежливостью. О! Да вы представить себе не можете, как я устала от этого – деньги, деньги, деньги! Всюду деньги, только деньги! И эти люди, окружающие меня, – только и знающие, что танцевать, как заведенные куклы, – они все одинаковые, будто скроенные по одному шаблону. Меня мутит от развлечений, украшений, путешествий, высшего общества и всей этой роскоши.

– Всю жизнь считал, – неуверенно вставил молодой человек, – что деньги – довольно недурственная штука.

– Достаток, конечно, желателен. Но когда у вас столько миллионов, что просто… – она завершила высказывание жестом отчаяния. – Эта рутина, – продолжила она, – одно и то же. Выезды, обеды, театры, балы, ужины, и всюду – плещущее через край богатство. Иногда малейший хруст льдинки в бокале шампанского буквально сводит меня с ума.

Мистер Паркенстакер слушал с неподдельным интересом.

– А мне всегда нравилось читать и слушать про жизнь богачей и великосветского общества, – признался он. – Я, наверное, сноб. Но предпочитаю иметь обо всем точные сведения. У меня сложилось представление, что шампанское охлаждают прямо в бутылках, а не кидают льдинки в бокал.

Девушка мелодично рассмеялась – видимо, ее искренне позабавило замечание молодого человека.

– Вам следует запомнить, – объяснила она снисходительно, – что мы, люди праздного сословия, развлекаемся нарушением общепринятых устоев. Вот сейчас модно класть лед в шампанское. Это пошло с обеда по случаю приезда татарского князя в Уальдорфе. Но это ненадолго, скоро придумают что-нибудь новенькое. Вот на вечере, что был на Мэдисон-авеню на этой неделе, возле каждой тарелки была выложена зеленая лайковая перчатка, и ею полагалось брать оливки.

– Да, – смущенно признал молодой человек, – все эти изыски интимного круга светских семей неизвестны широкой публике.

– Иногда, – продолжала девушка, легким кивком головы принимая признание в его невежестве, – мне думается, что я смогу полюбить только человека низшего сословия. Труженика, а не трутня. Но, конечно, требования богатства могущественнее моих предпочтений. Вот сейчас меня осаждают двое. Один – герцог немецкого княжества. Думаю, у него есть – или была – жена, вероятно, сошедшая с ума от его своенравия и жестокости. Другой – английский маркиз, такой расчетливый и чопорный, что я даже предпочту ему свирепость герцога. Но что побуждает меня говорить вам все это, мистер Пакенстакер?

– Паркенстакер, – прошептал юноша. – Правда, вы даже не представляете себе, насколько мне ценно ваше доверие.

Девушка окинула его спокойным, безразличным взглядом, подчеркнувшим разницу их общественного положения.

– А кто вы по профессии, мистер Паркенстакер? – спросила она.

– О, профессия у меня очень скромная. Но я надеюсь добиться многого. А вы это серьезно говорили – что могли бы полюбить человека низшего сословия?

– Разумеется, серьезно. Но я сказала – могла бы. Не забывайте про герцога и маркиза. Да, ни одна профессия не покажется мне слишком низкой, если мне нравится человек.

– Я работаю… – отважился мистер Паркенстакер, – в ресторане.

Девушка слегка вздрогнула.

– Но не официантом? – спросила она почти умоляюще. – Любой труд благороден, но личное предубеждение, понимаете… лакеи и всякие…

– Я не официант. Я кассир в… – Напротив, на улице, идущей вдоль парка, мерцали электрические буквы вывески «Ресторан». – Я кассир вон в том ресторане.

Девушка взглянула на крохотные часики на дорогом браслете тонкой работы и поспешно встала. Она сунула книгу в изящную сумочку, висевшую на поясе, в которой книга едва помещалась.

– А почему вы не на работе? – спросила она.

– У меня ночная смена, – объяснил молодой человек. – У меня есть еще час до смены. Могу я надеяться увидеть вас снова?

– Не знаю. Возможно. Хотя, быть может, моя прихоть больше не повторится. А теперь мне надо спешить. Меня ждет званый обед и ложа в театре – да, опять, опять этот замкнутый круг. Вы, наверное, заметили автомобиль на углу, пока шли в парк? Весь белый…

– И с красными колесами? – подхватил юноша, задумчиво сдвинув брови.

– Да. Я всегда на нем приезжаю. Пьер ждет меня в машине. Он думает, что я хожу за покупками в магазин, что на площади. Представляете вы себе путы жизни, в которой мы вынуждены обманывать даже собственных шоферов? До свидания.

– Но уже совсем темно, – возразил мистер Паркенста-кер, – а в парке полно злодеев. Давайте я вас про…

– Если для вас хоть что-то значит моя просьба, – твердо проговорила девушка, – вы останетесь здесь и не сойдете с этой лавки еще десять минут после моего ухода. Я вовсе не ставлю вам это в вину, но вы, по всей вероятности, осведомлены о том, что обычно на автомобилях стоят монограммы их владельцев. И все-таки до свидания.

Быстро и с достоинством удалилась она в темноту аллеи. Молодой человек следил за ее грациозной фигурой до парковой ограды, пока она не свернула за угол, где стоял белый автомобиль. Затем, нимало не колеблясь, он стал предательски красться следом за ней, прячась за деревьями и кустами, все время идя параллельно пути, по которому шла девушка, ни на секунду не теряя ее из виду.

На углу девушка взглянула на белый автомобиль, и прошла мимо, удаляясь в глубь улицы. Под прикрытием находившегося возле парка кэба молодой человек следил взглядом за каждым ее движением. Ступив на противоположную сторону тротуара, девушка толкнула дверь ресторана с сияющей вывеской. Ресторан был из числа тех, где все сверкает, все выкрашено в белую краску, всюду стекло и где можно пообедать дешево и шикарно. Девушка прошла через весь ресторан, скрылась где-то в глубине его и тут же появилась вновь, уже без шляпы и вуалетки.

Сразу за входной стеклянной дверью находилась касса. Рыжеволосая девушка, сидевшая за ней, слезла со стула, многозначительно поглядывая на часы. Девушка в сером платье заняла ее место.

Засунув руки в карманы, молодой человек медленно побрел вдоль тротуара. На углу он наткнулся на маленький томик в бумажной обертке, валявшийся на земле. По яркой обложке он узнал книгу, которую читала девушка. Он аккуратно поднял ее с земли. «Новые сказки Шехерезады» – гласил заголовок. Автора звали Стивенсон. Молодой человек уронил книгу в траву и с минуту постоял в замешательстве. Затем сел в автомобиль, откинулся на подушки и бросил шоферу три слова:

– В клуб, Анри.

Комедия любопытства

Что бы там ни говорили любители метафор, можно избежать смертоносного дыхания анчара; если очень повезет, удастся подбить глаз василиску, можно даже увернуться от Цербера и Аргуса, но ни один человек, живой или мертвый, не скроется от глаз зеваки.

Нью-Йорк – город зевак. Конечно, в нем много и таких, кто сосредоточенно сколачивает себе состояние, не отвлекаясь на взгляды ни вправо, ни влево, но есть и целое племя городских жителей, которые даже скроены по-другому и, подобно марсианам, оснащены только органами зрения и передвижения.

Эти рабы любопытства, словно мухи, слетаются в момент какого-нибудь важного происшествия, смыкаются плотным кольцом вокруг и пытаются протолкнуться как можно ближе. Открывает ли рабочий люк, сбивает ли машина уроженца Северного Тэрритауна, роняет ли мальчишка яйцо по дороге из магазина, обвалятся ли один-два жилых дома, теряет ли дама несколько монеток сквозь дырку в перчатке, увозит ли полиция телефон и записи скаковых ставок из читальни Ибсеновского общества, выходит ли сенатор Депью или мистер Чак Коннорс подышать свежим воздухом – при всяком счастливом или несчастном случае племя зевак, теряя разум, неудержимо стремится к месту происшествия.

Важность события не имеет никакого значения. Они с одинаковым интересом глазеют на опереточную певичку и на человека, малюющего рекламу пилюль против печени. Они готовы обступить тесным кругом и колченогого инвалида и буксирующий автомобиль. Их любопытство патологично. Это зрительные обжоры, которые наслаждаются несчастьем ближнего, захлебываются им. Они смотрят, глядят, пялятся, таращатся мутными рыбьими глазами на приманку несчастья, словно пучеглазый окунь.

Казалось бы, эти одержимые любопытством являют собой совсем неподходящую дичь для пламенных стрел Купидона, однако неужто даже среди простейших найдется совершенно невосприимчивая особь? Да, прекрасная богиня романтики осенила своим крылом двух представителей племени зевак, и любовь проникла в их сердца, когда они стояли над распростертым телом человека, которого переехал фургон с пивом.

Уильям Прай первым прибыл на место. Он был знатоком по части таких происшествий. Светясь от радости, он стоял над жертвой несчастного случая и, словно сладчайшей музыке, внимал ее стонам. Толпа сомкнулась плотным кольцом, когда Уильям заметил сильное движение в этой толпе как раз против того места, где он стоял. Какое-то стремительно несущееся тело рассекало толпу, словно смерч, расшвыривая людей в разные стороны. Орудуя локтями, зонтиком, шляпной булавкой, языком и ногтями, Вайолет Сеймур прокладывала себе дорогу в первый ряд зрителей. Силачи, которые без труда садились на гарлемский поезд в 5.30, отлетали, как дети, столкнувшись с ней на пути к центру. Две крупные дамочки, видевшие свадьбу герцога Роксборо и не раз останавливающие движение на Двадцать третьей улице, отступили во второй ряд, оправляя порванные блузки, едва Вайолет настигла их. Уильям Прай полюбил ее с первого взгляда.

Карета «скорой помощи» увезла бессознательного пособника Купидона. Толпа рассеялась, а Уильям и Вайолет остались и после этого. Они были подлинными зеваками. Люди, покидающие место происшествия с отъездом кареты «скорой помощи», не обладают теми необходимыми элементами, из которых состоит истинное любопытство. Тонкий букет события, его настоящий вкус можно распробовать только спустя время – пожирая глазами место происшествия, разглядывая пристально дома напротив, замирая в мечтах, с которыми не сравнится бред курильщика опиума. Вайолет Сеймур и Уильям Прай знали толк в несчастных случаях и умели извлекать из каждого события весь сок до последней капли.

Потом они посмотрели друг на друга. У Вайолет на шее была коричневая родинка размером с серебряные полдоллара. Уильям прямо-таки впился в нее глазами. У Прая были безобразно кривые ноги. Вайолет дала себе волю и принялась разглядывать их. Так они простояли лицом к лицу, молча уставившись друг на друга. Этикет не позволял им заговорить, но зато в Городе Зевак разрешается сколько угодно рассматривать деревья в парке и физические недостатки ближних.

Наконец со вздохом они разошлись. Но пивным фургоном правил Купидон, и колесо, переехавшее чью-то ногу, соединило два любящих сердца.

Следующее свидание наших героев произошло возле широкого забора на Бродвее. День выдался крайне неудачным. На улицах не произошло ни одной драки, дети не попали под колеса машин, калеки и толстяки в неглиже встречались очень редко; никто не выказывал намерения поскользнуться на банановой корке или упасть в обморок. Не появлялся даже тот чудак из Кокомо, штат Индиана, который выдает себя за родственника бывшего мэра Лоу и швыряет мелочь из окошечка кэба. Смотреть было не на что, и Уильям Прай уже начал изнывать от скуки.

И вдруг он заметил толпу, которая активно толкалась и пихалась под щитом для объявлений. Немедленно бросившись туда, он сбил с ног старушку и мальчишку, который тащил бутылку молока, и с нечеловеческой силой врезался в толпу зевак. Вайолет Сеймур уже была тут, она стояла в первом ряду без одного рукава и двух золотых пломб, с вывихнутой рукой и сломанной планшеткой корсета, не помня себя от счастья. Она смотрела на происходящее. Маляр выписывал на заборе: «Ешьте галеты, от них ваше лицо округлится».

Увидев Уильяма Прая, Вайолет вспыхнула. Уильям саданул под ребро даму в черном шелковом реглане, лягнул мальчишку, съездил по уху старого джентльмена и сумел протолкаться поближе к Вайолет. Целый час они стояли рядом и созерцали, как маляр выписывает буквы. Уильям был больше не в силах сдерживать свои чувства. Он тронул Вайолет за рукую

– Пойдемте со мной, – сказал он. – Я знаю, где сидит чистильщик сапог без кадыка.

Она застенчиво посмотрела не него, но ее лицо, несомненно, озарилось любовью.

– И вы приберегли это для меня? – спросила она, трепеща от смутного предчувствия первого признания в любви.

Они вместе побежали к ларьку чистильщика и простояли больше часа, глазея на юного уродца.

Прямо перед ними на тротуар упал с пятого этажа мойщик окон. Когда, пронзительно сигналя, подъехала «скорая помощь», Уильям радостно пожал руку Вайолет.

– Четыре ребра по меньшей мере и сложный перелом, – быстро шепнул он. – Ты не жалеешь, что встретила меня, дорогая?

– Я? – спросила Вайолет, пожимая его руку – Ну конечно, нет. Я бы вот так стояла и смотрела с тобой целыми днями.

Роман достиг своего апогея через несколько дней. Вероятно, читатели помнят, какой ажиотаж поднялся в городе, когда негритянке Элизе Джейн необходимо было вручить судебную повестку Все племя зевак просто приросло к месту Своими руками Уильям Прай положил доску на два пивных бочонка напротив того дома, где жила Элиза Джейн. Они с Вайолет просидели там трое суток. Потом одному сыщику пришло в голову, что можно открыть двери и вручить повестку. Он послал за кинетоскопом и так и сделал.

Две души с такими сродными стремлениями неминуемо должны были соединиться. Они обручились в тот же вечер, сразу после того, как полисмен прогнал их резиновой дубинкой. Семена любви пали на добрую почву, дружно взошли и расцвели пышным цветом, равно как и их любопытство.

Свадьба Уильяма Прая и Вайолет Сеймур была назначена на десятое июня. Большая церковь была вся завалена цветами. Многочисленное племя зевак, рассеянное по всему свету, просто помешано на свадьбах. Это пессимисты на церковных скамьях. Они высмеивают жениха и издеваются над невестой. Они приходят потешаться над вашим браком, а если вам удается сбежать от Гименея на бледном коне смерти, они являются на похороны, садятся на ту же скамью и оплакивают ваше счастливое избавление. Любопытство – понятие растяжимое.

Церковь была ярко освещена. На асфальтовом тротуаре был разложен бархатный ковер, доходивший до самой мостовой. Подружки невесты поправляли друг другу ленточки и обсуждали веснушки будущей супруги. Кучера украшали свои кнуты белыми бантами и считали время от выпивки до выпивки. Пастор размышлял о том, сколько ему заплатят, и соображал, хватит ли этих денег на новый костюм для него самого и на портрет Лоры Джин Либби[239] для его жены. Да, в воздухе парил Купидон.

А перед церковью, братья мои, волновались и колыхались полчища племени зевак. Они стояли двумя сплошными массами, разделенные ковром и дубинками полицейских. Они сгрудились, как стадо, дрались, толкались, отступали и наступали, и давили друг друга, чтобы увидеть, как девчонка в белой вуали приобретет законное право обыскивать карманы мужа, пока тот спит.

Но назначенный час наступил и прошел, а жениха с невестой все не было. Нетерпение сменилось тревогой, тревога – поисками, которые ни к чему не привели. Тут вмешались в дело два дюжих полисмена и вытащили из разъяренной толпы зевак помятого и полузадохшегося субъекта с обручальным кольцом в жилетном кармане и громко рыдающую растрепанную женщину, прокладывающую себе дорогу к церкви, всю оборванную и в синяках.

Уильям Прай и Вайолет Сеймур, верные своей привычке, присоединились к толпе зрителей, не в силах противиться дикому желанию поглядеть на самих себя в роле жениха и невесты, входящих в убранную розами церковь.

Любопытство – то же шило в мешке.

Квадратура круга

Рискуя показаться надоедливым, автор все же считает необходимым предварить эту повесть страстей и эмоций небольшой геометрической справкой.

Природа движется по кругу; Искусство – по прямой. Все естественное округло; искусственное остроконечно. Человек, заблудившийся в метель, невольно бродит по кругу; ноги горожанина, исковерканные прямоугольностью улиц и зданий, несут его по прямой от самого себя.

Круглые глаза ребенка – воплощение невинности; узкая линия сощуренных глаз кокетки носит явный отпечаток искусственности. Прямая линия рта свидетельствует о хитрости и лукавстве; но кто не читал искренних лирических излияний Природы на губах, округлившихся для поцелуя?

Красота – это Природа в своей совершенной форме; и округленность – неотъемлемый ее атрибут. Взять хотя бы полную луну, золотой шар над входом в ссудную кассу, купола храмов, пирог с черникой, обручальное кольцо, арену цирка, круговую чашу, монетку, которую дают на чай официанту.

С другой стороны, прямая линия свидетельствует об отклонении от Природы. Достаточно сравнить пояс Венеры с прямыми складочками английской блузы!

Начиная двигаться по прямым линиям и поворачивать под острыми углами, мы искажаем свою натуру А вывод отсюда таков: Природа, будучи более гибкой, чем Искусство, пытается приспособиться к его более жестким канонам. Результаты подчас весьма курьезны: голубая роза, древесный спирт, штат Миссури, голосующий за республиканцев, цветная капуста в сухарях и житель Нью-Йорка.

Природные свойства быстрее всего утрачиваются в большом городе. Причина этого не имеет ничего общего с моралью – она сугубо геометрична. Прямые линии улиц и зданий, прямолинейность законов и обычаев, тротуары, не отклоняющиеся от прямой линии, неуклонно строгие, давящие своей бескомпромиссностью правила касательно всего и вся – даже отдыха и развлечений, – все это бросает холодный вызов свободному дыханию Природы.

Так что можно сказать, что большой город решил задачу о квадратуре круга. Остается добавить, что это математическое вступление предваряет историю одной кентуккийской вендетты, которую судьба привела в город, имеющий привычку обтесывать и обминать все, что в него входит, и придавать ему форму своих углов.

Эта вендетта началась в Кэмберлендских горах между семействами Фолуэлл и Гакнесс. Первой жертвой этой вражды домов пал охотничий пес Билли Гакнесса, тренированный на опоссума. Гакнессы возместили эту утрату, укокошив главу семейство Фолуэллов. Фолуэллы в долгу не остались. Они смазали дробовики и отправили Билла Гакнесса вслед за собакой в края, где опоссумы падают с деревьев, не вынуждая охотников оные деревья рубить.

Вендетта процветала в течение сорока лет. Гакнессов отстреливали одного за другим: через освещенные окна их домов, за плугом, по дороге с молитвенных собраний, во сне, на дуэлях, в трезвом и не очень виде, поодиночке или целыми группами, исповедовавшимися и неподготовленными. Ветви родословного древа Фолуэллов отсекались точно таким же образом, вполне сообразно традициям и устоям их страны.

Наконец, после такого активного обламывания семейных ветвей в каждой семье осталось по одному представителю. И тут Кол Гакнесс, вероятно, справедливо посчитавший, что продолжение распри придаст вендетте чересчур уж личный характер, вдруг исчез из Кэмберленда, игнорируя все права Сэма, последнего мстителя из рода Фолуэллов.

Год спустя Сэм Фолуэлл узнал, что его непримиримый враг, цел и невредим, живет себе в Нью-Йорке. Сэм вышел во двор, перевернул большой котел для стирки белья, наскреб со дна сажи, смешал ее со свиным салом и начистил этой смесью сапоги. Затем облачился в свой костюм некогда светло-орехового цвета, однако сейчас покрашенный в черный, белую рубашку, воротничок и упаковал небольшой багаж, поистине достойный спартанца. Он снял было с гвоздя дробовик, но тут же со вздохом повесил его назад. Какой бы замечательной и похвальной ни была эта привычка в Кэмберленде, навряд ли в Нью-Йорке оценят, если он начнет охотиться на белок среди бродвейских небоскребов. Старый, но надежный кольт, много лет проскучавший в ящике комода, показался ему подходящим оружием для предстоящих столичных приключений и свершений. Этот револьвер, вместе с охотничьим ножом в кожаных ножнах, Сэм уложил в ковровый саквояж к остальным своим пожиткам. Он вскочил верхом на мула и, отправляясь к станции железной дороги, напоследок мрачно окинул взглядом кучку белых сосновых надгробий – родовое кладбище Фолуэллов.

Сэм Фолуэлл прибыл в Нью-Йорк поздно вечером. Все еще привольно двигаясь по плавным окружностям природы, он сначала не заметил острых, грозных, безжалостных углов большого города, притаившегося в темноте, чтобы сомкнуться вокруг сердца и мозга своей жертвы и отштамповать их, как и прочих своих исковерканных жертв. Кэбмен выхватил его из толпы людей, как он сам, бывало, выхватывал орех из вороха опавших осенних листьев, и умчал его к гостинице, соответствующей его сапогам и ковровому саквояжу.

На следующее утро последний из Фолуэллов отправился на разведку в город, в котором нашел укрытие последний из Гакнессов. Кольт висел у него под пиджаком, для надежности на кожаном шнурке; охотничий нож висел между лопаток, на полдюйма от воротника. Он знал только, что Кол Гакнесс ездит с фургоном где-то в этом городе и что он, Сэм Фолуэлл, прибыл, чтобы убить его. Едва он ступил на тротуар, глаза его налились кровью, а сердце – давней ненавистью. Гомон центральных авеню завлекал его все дальше и дальше. На каждом шагу он ожидал встретить Кола, идущего по улице с кувшином для пива в одной руке и хлыстом в другой, без пиджака, совсем как где-нибудь во Франкфурте или Лора-Сити. Однако вот уже час прошел, а Кол все не появлялся. Возможно, он затаился, чтобы улучить момент и пристрелить его из-за двери или из окна. Некоторое время Сэм недоверчиво поглядывал на все окна и двери.

К полудню город утомился играть с ним в кошки-мышки и вдруг зажал его в своих прямых линиях.

Сэм Фолуэлл стоял на месте пересечения двух больших прямых артерий города. Он посмотрел на все четыре стороны и увидел нашу планету, вырванную из своей орбиты и превращенную с помощью рулетки и линейки в прямоугольную плоскость, разделенную на участки. Сама жизнь двигалась по рельсам, по колеям, подчинялась системе, замыкалась в рамки и границы. Корнем жизни был кубический корень, мерой существования была квадратная мера. Люди вереницей проходили мимо, ужасный шум и грохот оглушили его.

Сэм прислонился к острому углу каменного здания. Лица, лица, тысячи лиц – и ни одного, обращенного к нему. Его на миг охватил суеверный страх, что он уже умер, и теперь он – дух, которого никто не видит. А затем город поразил его одиночеством.

Какой-то толстяк, отделившись от потока прохожих, остановился в нескольких шагах от него в ожидании трамвая. Сэм подобрался к нему и заорал на ухо, стараясь перекричать уличный гам:

– У Ранкинсов свиньи весили куда больше наших, да ведь в ихних местах желуди совсем другие, много лучше, чем у нас…

Толстяк отодвинулся подальше и спешно решил купить жареных каштанов, чтобы скрыть свой испуг.

Сэм почувствовал, что ему необходимо выпить. На той стороне улицы мужчины входили и выходили через вращающуюся дверь. Сквозь нее мелькала барная стойка, уставленная бутылками. Мститель пересек улицу и попытался войти. И здесь опять Искусство преобразило знакомый круг представлений. Сэм никак не мог найти дверной ручки – его рука тщетно скользила по прямоугольной дубовой панели, окованной медью, без единого выступа, хотя бы с булавочную головку величиной, за который можно было бы уцепиться пальцами.

Смущенный, красный, разочарованный, он отошел от заколдованной двери и присел на ступеньках. Дубинка из акации ткнула его под ребро.

– Поднимайся! – приказал полисмен. – Ты давненько тут околачиваешься.

За углом Сэма оглушил резкий пронзительный свист. Он огляделся и увидел какого-то злодея с насупленными бровями, посылающего ему мрачные взгляды из-за дымящейся на жаровне горки земляных орехов. Сэм хотел перейти улицу. Какая-то громадная машина, без лошадей, с голосом быка и запахом коптящей лампы, промчалась мимо, ободрав ему колени. Кэб задел его ступицей, а извозчик красноречиво дал понять, что вежливости тут неуместны. Шофер, яростно названивая в звонок, впервые в жизни оказался солидарен с извозчиком. Крупная дама в шелковой жакетке «шанжан» пнула его локтем в спину, а мальчишка-газетчик глумливо швырял в него банановыми корками и приговаривал: – Не люблю так делать, но если кто-то напрашивается…

Кол Гакнесс, закончив рабочий день и поставив фургон под навес, свернул за угол того самого дома, которому прихоть архитектора придала форму безопасной бритвы[240]. Среди толпы спешащих людей он заметил врага и убийцу всех своих родных и близких собственной персоной в каких-то трех шагах от себя.

Он застыл и растерялся, безоружный и удивленный. Но Сэм Фолуэлл уже заметил его своими зоркими глазами горца.

Внезапный прыжок, трепет в рядах прохожих и рев в ушах Сэма: – Кол, старик! Черт возьми, до чего рад тебя видеть!.

И на углу Бродвея, Пятой авеню и Двадцать третьей улицы кровные враги из Кэмберленда пожали друг другу руки.

Из сборника «Благородный жулик» (1908)

Джефф Питерс как персональный магнит

Подсчитать количество обогатительных предприятий, в которых довелось поучаствовать Джеффу Питерсу, – дело столь же безнадежное, сколь попытки составить исчерпывающий перечень рецептов приготовления риса в Чарльстоне, штат Южная Каролина.

Я с неизменным удовольствием слушаю истории о раннем периоде его карьеры, когда он торговал сиропами от кашля и припарками в подворотнях, не чураясь простого люда и зачастую на последний грош играя в орлянку с самой Фортуной.

– Представь себе, – говорит он, – Фишер-Хил, штат Арканзас; и тут появляюсь я: замшевая куртка, мокасины, длинные волосы и перстень с брильянтом на тридцать каратов, доставшийся мне от одного актера в Тексаркане. Ума не приложу, зачем ему понадобился перочинный ножик, который я дал ему взамен.

В общем, местные без труда признали во мне доктора Воо-Ху, знаменитого индейского знахаря. С собой я привез всего один беспроигрышный трюк – «Омолаживающий бальзам», сделанный из целебных трав и растений, случайно открытых Таквалой, прекрасной женой вождя племени чокто, когда она подбирала гарнир к вареной собачатине на ежегодную кукурузную пляску.

В предыдущем городке дело как-то не пошло, так что у меня было всего пять долларов. Посему в Фишер-Хиле я отправился прямиком к аптекарю и взял с него аванс за шесть дюжин пузырьков бальзама. Все необходимые ингредиенты, а главное – ярлыки, у меня были при себе. Я разыскал гостиницу с водопроводом, снял номер и тут же запустил производство. Дела пошли на лад.

Ну почему сразу «обман»? На два доллара хинного экстракта, на десять центов анилина – вот тебе и шесть дюжин пузырьков. Мне случалось много лет спустя бывать в тех же краях, и люди до сих пор спрашивали бальзам.

В тот же вечер я арендовал тележку и приступил к торговле бальзамом на главной улице. Фишер-Хил располагался в эдакой малярийной низине, так что я быстро понял, что местным просто необходим гипотетичносердечнососудистый противоцинготный тоник. Бальзам расходился, как пирожки с ливером на вегетарианском банкете. Я успел продать две дюжины по полдоллара за штуку, прежде чем почувствовал, что кто-то тянет меня за куртку. Это чувство было мне хорошо знакомо; я спрыгнул с тележки и сунул пятерку типу с серебристой звездой на вороте.

– Констебль, – говорю, – приятный вечерок выдался, а?

– Имеется ли у вас разрешение городских властей, – вопрошает он, – на торговлю этой сомнительной лжеэссенцией, которую у вас хватает наглости величать лекарством?

– Не имеется, – отвечаю. – Я и не заметил, что у вас тут город. Если отыщу его с утра, то обязательно приобрету разрешение.

– А пока что мне придется вас прикрыть, – говорит констебль.

Что ж, я прикрыл лавочку и вернулся в гостиницу, где и пожаловался на судьбу хозяину.

– О, в Фишер-Хиле вам рассчитывать не на что, – говорит он. – У нас тут один врач – доктор Хоскинс, шурин мэра, так что тот не потерпит в городе никаких липовых врачевателей.

– Я не занимаюсь врачебной практикой, – говорю. – У меня есть разрешение штата на уличную торговлю, а если сверх того требуется местное разрешение, то я всегда готов его получить.

На утро я отправился в мэрию, где мне сообщили, что господин мэр еще не пришел. И когда придет – никто не знает. Так что доктор Воо-Ху снова возвращается к себе в отель, закуривает трубочку с дурманом и терпеливо ждет.

Через некоторое время на соседнем стуле возникает молодой человек в синем галстуке и интересуется, который час.

– Пол-одиннадцатого, – говорю, – а тебя звать Энди Таккером. Видал тебя в деле. Это же ты распространил «Купидонов комплект» по всему Югу? Если мне не изменяет память, он включал в себя обручальное кольцо с чилийским брильянтом, свадебное кольцо, толкушку, пузырек утоляющего сиропа и портрет Дороти Верной – всего за пятьдесят центов.

Энди было приятно, что я его запомнил. Он был умелым дельцом, а главное – с уважением относился к нашему ремеслу и не жадничал: его вполне устраивал стандартный доход в триста процентов. Ему не раз предлагали заняться торговлей сомнительными лекарствами и семенами, но он был не из тех, кто встанет на скользкую дорожку.

Мне позарез был нужен напарник, и я без труда уговорил Энди войти в дело. Я расписал ему положение дел в Фишер-Хиле и собственные финансовые затруднения, вызванные текущей врачебно-политической ситуацией. Энди был всего пару часов как с поезда. У него в карманах тоже было негусто, поэтому он намеревался обойти городок, собирая пожертвования на строительство нового линкора в Юрика-Спрингсе. Мы вышли на крыльцо и принялись строить планы.

На следующее утро, часов в одиннадцать, я сидел на крыльце один, как вдруг появляется эдакий дядя Том. Оказывается, его послали за врачом для судьи Бэнкса, по совместительству мэром и тяжело больным человеком.

– Я не врач, – говорю. – Сходи-ка лучше за вашим доктором.

– Шеф, – говорит он, – док Хоскинс отправились на двадцать миль на север по вызову. Других докторов в городе нет, а мастер Бэнкс очень плохи. Вот меня и послали за вами, сэр, потому как очень уж плохо им.

– Ну, раз просят, – говорю, – так уж и быть. – С этими словами я сую в карман бутылек омолаживающего бальзама и отправляюсь в резиденцию мэра – самый красивый особняк в городе, с мансардной крышей и двумя чугунными шавками на газоне.

Мэр Бэнкс явился мне грудой одеял, из которой проглядывали бакенбарды и ноги. Изнутри доносились угрожающие раскаты, при звуке которых любой житель Сан-Франциско кинулся бы искать открытое пространство. У изголовья возвышался юноша со стаканом воды.

– Док, – говорит мэр, – мне очень плохо. Я на пороге смерти. Неужели медицина здесь бессильна?

– Господин мэр, – говорю, – я не являюсь в полной мере посвященным последователем С. К. Лапа. В медучилищах не обучался. Я пришел к вам по зову сердца, дабы облегчить страдания ближнего, насколько это в моих силах.

– Весьма признателен, – отвечает он. – Док Воо-Ху, это мой племянник мистер Бидль. Он пытался облегчить мои страдания, но безуспешно. О, бог мой! Оу-ау-ай! – немузыкально завершает он.

Я вежливо киваю мистеру Бидлю, присаживаюсь на край ложа и нащупываю у мэра пульс. «Покажите-ка вашу печень – то есть этот, язык», – говорю. Затем оттягиваю ему веки и внимательно разглядываю зрачки.

– И давно вы болеете? – спрашиваю.

– Я слег… ау-ой!.. вчера ночью, – говорит мэр. – Пропишите мне что-нибудь, док, прошу вас!

– Мистер Фидль, – говорю, – приоткройте шторы, а?

– Бидль, – поправляет тот. – Может быть, вам хочется яичницы с беконом, дядя Джеймс?

– Господин мэр, – говорю я, прикладываясь ухом к его ключице, – у вас острое обострение предвоспаления правого клавесинного клапана!

– О господи! – стонет он. – А вы не можете его чем-нибудь помазать или, там, вправить как-нибудь?

Я беру шляпу и направляюсь к выходу.

– Вы что, уходите, док? – прямо-таки воет мэр. – Неужто вы оставите меня помирать от этого, как там, заострения кларнета?

– Из одних лишь соображений гуманности, доктор Вой-вой, – подает голос мистер Бидль, – нельзя бросать собрата на произвол болезни.

– «Доктор Воо-Ху», господин заика, – отвечаю. Затем подхожу к постели больного и отбрасываю со лба волосы.

– Господин мэр, – говорю я, – у вас одна надежда на спасение. Лекарства тут бессильны, сколь бы они ни были всесильны. Остается уповать на высшие, – говорю, – силы.

– А поконкретнее? – спрашивает он.

– Научный метод, – говорю. – Не нытье определяет сознание, а как раз наоборот – то есть все болезни идут оттого, что нам просто нездоровится, а остальное – предрассудки и заблужденья. Признайте, – говорю, – первичность материи над манифестацией.

– О какой такой мануфактуре вы разглагольствуете, док? – говорит мэр. – Вы часом не социалист?

– Я имею в виду, – отвечаю, – великую докторину психического маневрирования, просвещенную методологию отсознательного психизма и болеутоляющего клистира, а именно – чудесную забаву, известную под наименованием персонального магнетизма.

– И вы умеете обращаться с этой штукой? – спрашивает мэр.

– Я один из круга Избранных Синедрионов и Выспренних Махаонов Тайного Удилища, – ответствую я. – Стоит мне сделать пару пассов, как хромые обретают голос, а слепые – волос. Я – опытный медиум, спирит, иприт и привидец. Только благодаря моим сеансам в Анн-Арборе покойный директор «Мичиганской уксусной компании» смог вернуться в стан живых и пообщаться со своей сестрой Джейн. Да, вы видите во мне уличного торговца, но это – говорю, – для бедных. Я не разбазариваю персональный магнетизм на тех, кто не в состоянии оценить его по достоинству.

– А меня вы возьметесь лечить? – вопрошает мэр.

– Послушайте, – говорю. – Куда бы я ни приехал, у меня вечно возникают неприятности с медицинским сообществом. Так что медициной я не занимаюсь. Но ради спасения вашей жизни я готов провести сеанс психического исцеления, если вы дадите мне слово мэра, что у меня не будет трудностей с разрешением.

– Само собой, – отвечает он. – А теперь за работу, док, а то меня сейчас опять скрутит.

– Мой гонорар – 250 долларов, исцеление гарантировано после двух сеансов, – замечаю я.

– Хорошо, – говорит мэр. – Я плачу. Пожалуй, моя жизнь того стоит.

Я присел на краешек кровати и посмотрел ему в глаза.

– Итак, – говорю, – выкиньте из головы мысли о болезни. Вы здоровы. У вас вообще нет ни сердца, ни клапана, ни желудочка, ни мозгов, ничего такого. И боли тоже нет. Это все самовнушение. Ну что, чувствуете, как вас покидает боль, которой вы не испытывали?

– А и впрямь лучше становится, док, – говорит мэр, – будь я проклят. А ну-ка, придумайте теперь, будто у меня не колет в левом боку, и тогда, глядишь, я смогу съесть пару гречневых оладий с колбасой.

Я сделал руками несколько пассов.

– Теперь, – говорю, – колик как не бывало. Правая доля перигелия сошла. Вас клонит в сон. Вам трудно держать глаза открытыми. На сегодня недуг остановлен. Теперь – спать.

Мэр медленно закрывает глаза и заходится храпом.

– Обратите внимание, мистер Тидль, – говорю, – на чудеса современной науки.

– Бидль, – поправляет он. – Когда вы придете к дяде снова, доктор Ху-ху?

– Воо-Ху, – поправляю я. – Я приду завтра ровно в одиннадцать. Когда он проснется, дайте ему восемь капель скипидара и три фунта мяса. Всего хорошего.

На следующее утро я пришел, как и обещал.

– Ну, мистер Ридль, – приветствую я его в дверях спальни, – как сегодня чувствует себя ваш дядюшка?

– Гораздо лучше, – отвечает тот.

У мэра и вправду нормализовался пульс и румянец. Я провел второй сеанс, и он сказал, что боль как рукой сняло.

– Значит, так, – говорю, – полежите денек-второй в постели, и все будет в порядке. Вам повезло, что я оказался проездом в Фишер-Хиле, господин мэр, ибо все известные медицине лекарства не смогли бы вам помочь. А теперь, когда заблуждение рассеяно, а боль ушла, обратимся к более радостной теме – например, к гонорару в 250 долларов. Только наличными, умоляю вас, – даже не знаю, что я больше ненавижу: расписываться на обратной стороне чека или на лицевой.

– Деньги у меня при себе, – говорит мэр, вытаскивая из-под подушки бумажник.

Он отсчитывает пять полтинников, но отдавать не спешит.

– Принеси квитанцию об оплате, – говорит он Бидлю. Короче говоря, подписал я квитанцию и получил свои деньги. Только сунул их во внутренний карман, как мэр говорит:

– А теперь исполняйте свой долг, офицер. – И ухмыляется совсем как здоровый.

Мистер Бидль берет меня под руку.

– Вы арестованы, доктор Воо-Ху, он же Питере, – говорит он, – за незаконную медицинскую деятельность в штате Арканзас.

– А вы кто такой? – спрашиваю.

– Я вам сейчас объясню, – говорит мэр, привставая с постели. – Это детектив, нанятый Медицинским обществом штата. Он преследовал вас в пяти округах. Вчера он обратился ко мне, и мы вместе разработали план вашей поимки. Так что в наших краях вам больше не лекарствовать, господин Факир. Что там у меня было, а? – хохочет он. – Обострение… осложнение… ну, уж точно, что не размягчение мозгов, согласитесь!

– Детектив, значит, – говорю.

– Именно, – говорит Бидль. – Я должен передать вас в руки шерифу.

– Только попробуй, – говорю я и вцепляюсь Бидлю в горло, намереваясь вышвырнуть в окно, но он выхватывает пистолет и сует мне под нос, так что я мигом унимаюсь. Затем он надевает на меня браслеты и забирает полученные деньги.

– Подтверждаю, – говорит, – что это те же банкноты, которые мы с вами пометили, судья Бэнкс. Я передам их шерифу, а он выпишет вам чек. Они будут использованы как материальное доказательство в суде.

– Хорошо, мистер Бидль, – говорит мэр. – А теперь, док Воо-Ху, – обращается он ко мне, – как насчет демонстрации научного метода? Может, у вас получится раскупорить свой магнетизм зубами и убедить наручники в том, что их на самом деле нет?

– Пойдемте, офицер, – говорю. – Здесь мне задерживаться ни к чему. – Затем я поворачиваюсь к старине Бэнк-су и гневно потрясаю цепями. – Господин мэр, – говорю я ему, – придет тот час, когда вы уверитесь в истинности персонального магнетизма. И ваш случай, – добавляю, – будет тому лишним подтверждением.

Как оно, собственно, и вышло.

Когда мы подошли к воротам, я говорю:

– Энди, нас могут увидеть. Сними-ка с меня эти браслеты, и…

Что? А, ну разумеется, это был Энди Таккер. В этом и заключался его план; вот так мы и стали работать в паре.

Азартные игры в аграрном поясе

Джефф Питере – из тех, кого надо уметь разговорить. Если его без обиняков попросить рассказать о каком-нибудь любопытном случае, он примется доказывать, что на его жизненном пути приключения случались не чаще, чем в самом длинном романе Троллопа. Но если подкрасться исподтишка, он разомлеет. И когда я не ленюсь менять наживку, закидывая удочку в плавное течение его мыслей, в конце концов он непременно клюет.

– Я заметил, – сказал я, – что несмотря на свое материальное благосостояние, западные фермеры снова обратились к своим популистским кумирам.

– Такая уж пора настала, – откликнулся Джефф. – Лед тронулся, сельдь пошла, клены сочатся сиропом, и наш брат фермер не отстает. Эту братию я вдоль и поперек знаю. Раз, правда, встретился мне среди них один почти что отесанный, но Энди Таккер меня переубедил. «Фермер – это диагноз, – говорил Энди. – О, труженик полей, вечно норовящий пролезть из болота в балет! На его могучей спине держится все наше с тобой дело».

Как-то утром просыпаемся мы с Энди в дощатой гостинице посреди кукурузной нивы в южной Индиане и обнаруживаем, что у нас на двоих осталось ровно шестьдесят восемь центов. Не берусь достоверно описать, как мы высадились из поезда накануне вечером, поскольку состав пронесся через село с такой скоростью, что пивнушка, запримеченная нами из купе, на деле оказалась обманом зрения, состоявшим из аптеки, бака с водой и двух жилых кварталов между ними. А соскочить на первом попавшемся полустанке нас вынудили позолоченные часики вкупе с акциями брильянтовых приисков на Аляске, которые нам не удалось продать в соседнем Кентукки.

Разлепив глаза, я услышал петушиные крики и учуял характерный аромат царской водки. Затем снизу донесся грохот пополам с отборной бранью.

– Выше нос, Энди, – говорю я. – Мы в сельской местности. Там внизу кто-то уже швыряется фальшивыми золотыми слитками. Пойдем, получим с фермеров то, что нам по праву причитается, а затем – опа! и вперед, к новым свершениям.

Я фермеров всегда вроде как на черный день откладывал. Очутившись на мели, я обычно выходил на перекресток, подцеплял за подтяжку первого попавшегося фермера, машинально бубнил заученную байку, оценивал его имущество и, вернув ключи, оселок и документы, от которых мне никакого проку, ступал своей дорогой без лишней помпы. Люди такого уровня, как мы с Энди, до фермеров обычно не опускаются. Но временами мы все же находили им применение – как биржевики временами находят применение министру финансов.

Спустившись вниз, мы очутились посреди идеального фермерского пейзажа. На холме неподалеку высился большой белый дом, окруженный скоплением разных садов, полей, сараев, пастбищ и огородов.

– Чей это дом? – спрашиваем у хозяина.

– Перед вами, – говорит он, – обитель и прилегающие к ней древесно-земельно-огородные ресурсы фермера Эзры Планкета, одного из прогрессивнейших граждан нашей страны.

После завтрака мы с Энди пересчитали оставшиеся восемь центов и составили астрологический прогноз для этого властителя сельских дум.

– Я сам к нему схожу, – говорю. – Двое на одного фермера – это нечестно. Это все равно, как если бы Рузвельт стал давить медведя обеими руками.

– Согласен, – говорит Энди. – Мне нужен азарт, даже когда я снимаю свой законный процент с такого вот огуречных дел мастера. Ты уже выбрал наживку?

– Ха, – говорю, – да наугад любую вытяну из саквояжа. Можно взять, скажем, новые квитанции по оплате подоходного налога, затем рецепт изготовления клеверного меда из простокваши и яблочной кожуры; ах да, и бланки заказов на самоучитель чтения, который впоследствии оказывается самоучителем пения; еще жемчужное ожерелье, что мы в поезде нашли; кроме того, карманный золотой слиток; и…

– Хватит, – говорит Энди. – С таким набором точно не прогадаешь. Кстати, Энди, проследи, чтоб этот тыквопоклонник заплатил новенькими купюрами. А то эти фермеры иногда такого надают – просто диву даешься, куда смотрит санэпидемстанция. Мне доводилось брать у них пачки денег, которые точь-в-точь напоминали образцы бактериальных культур, собранные в бесплатной карете «скорой помощи». Итак, я иду на конюшню и беру в аренду тележку под честное слово. Приезжаю, значит, на ферму Планкета. Смотрю, на крыльце сидит мужичок – белый костюм, кольцо с брильянтом, широкий галстук, а сверху кепарик. Ясно, думаю, отдыхающий.

– Мне бы, – говорю, – Эзру Планкета, фермера.

– Собственной персоной, – отвечает он. – Чем могу служить?

Тут у меня аж язык отняло. Стою, пялюсь на него во все глаза, а в голове песенка крутится про трудягу-хлебороба. При виде этого фермера все мои разнообразные штукенции по облегчению его кошелька поблекли, как банка тушенки против говяжьей туши.

– Ну же, – говорит он, прищурившись, – смелее. Вижу, у вас левый карман заметно отвисает. Начнем с золотых слитков. Мне про слитки как-то всегда интересней слушать, чем про двухмесячные векселя и заброшенные серебряные прииски.

Где-то в подкорке моего мозга поселился нехороший зуд, словно меня околпачили, но я твердой рукой вытащил слиток, бережно замотанный в носовой платок.

– Доллар восемьдесят, – говорит фермер, взвесив его в руке. – Пойдет?

– Да тут одного свинца на два с полтиной, – с достоинством парировал я, убирая слиток назад.

– Как скажете, – говорит он. – Но я бы все-таки приобрел его для своей коллекции. На прошлой неделе, между прочим, взял пятитысячный за 2.10.

Тут из дома доносится звонок телефона.

– Заходи, прохвост, – говорит мне фермер, – полюбуйся на мое скромное жилье. Тут временами такая тоска одному. Это, наверное, из Нью-Йорка звонят.

Мы зашли в дом. Комната напоминала маклерскую контору на Бродвее – дубовые столы, два телефонных аппарата, кожаные стулья и кушетки, картины маслом в позолоченных рамах в локоть глубиной, а в углу стрекочет телеграф, выдавая последние новости.

– Алло-алло! – говорит этот чудной фермер. – Это Риджент-театр? Да, это Планкет из Вудбайна. Забронируйте на пятницу четыре места в первом ряду – как обычно. Да-да, на пятницу. Всего доброго.

– Я дважды в месяц езжу в Нью-Йорк; люблю театр, знаете ли, – поясняет он мне, вешая трубку. – Сажусь в Индианаполисе на шестичасовый экспресс, провожу десять часов среди огней большого города, и двое суток спустя возвращаюсь домой как раз перед закатом. Да уж, сермяжный труженик серпа и мотыги все же сделал шаг вперед из первобытно-общинного века, вы не находите, м-р Шулер?

– Не могу не отметить, – говорю, – пугающих колебаний сельскохозяйственных устоев, чья прочность доселе не вызывала у меня ни малейших нареканий.

– Ясное дело, – отвечает он. – Там, где раньше наш брат видел кувшинку в тихой заводи, теперь просматривается многолетнее водное растение на поверхности застоявшегося водоема.

Тут снова раздается телефонный звонок.

– Алло-алло! – отвечает он. – А, Перкинс из агентства Милдейла! Я же сказал, этот жеребец на восемь сотен не тянет. Он у вас там с собой? Отлично. Покажите-ка. Отойдите от трубки. А теперь пусть пробежит круг рысцой. Быстрее. Да, мне все слышно. А ну-ка, еще быстрее… Хорош. Теперь подведите его к аппарату. Ближе. Нос ближе к трубке. Ага. Стоп. Нет, мне такой жеребец не нужен. Что? Нет, ни по какой цене. Он засекается. И ногу тянет. Всего доброго.

– Ну что, ловкач, – обращается он ко мне, – понял уже, что деревня приосанилась? Ты – реликт ушедшей эпохи. Да нынче аграрий пошел такой образованный – не подходи. Да, на полях другие времена настали. Вот полюбуйся, как мы не отстаем от жизни.

Он демонстрирует мне какой-то аппарат с двумя втулками для ушей, типа затычек. Ну, всунул я их себе в уши. Вдруг приятный женский голос начинает зачитывать мне сводку убийств, несчастных случаев и прочих политических пертурбаций.

– В данную минуту вы слушаете сводку сегодняшних новостей из нью-йоркских, чикагских, сент-луисских и сан-францисских газет, – поясняет фермер. – У них связь по телеграфу с нашим местным бюро новостей, которое рассылает свежие новости всем абонентам. Вон там на столе – главные ежедневники и еженедельники страны. А также анонсы будущих номеров ежемесячных журналов.

Я беру первый попавшийся лист и читаю: «Специальный анонс. В июле 1909 г. журнал "Сенчури" напишет…» и так далее.

Фермер звонит кому-то – я так понял, своему управляющему – и велит ему продать стадо джерсийских быков по 600 долларов за голову; а также засеять 900-акровое поле пшеницей; и подготовить 200 дополнительных бидонов для электрокара по развозу молока. Затем он выставляет передо мной коробку сигар и бутылку зеленого шартреза, а сам идет взглянуть на телеграфную машинку.

– Газовые акции выросли на два пункта, – говорит он. – Хорошая новость.

– Медью, – говорю, – никогда не интересовались?

– Довольно! – говорит он, властно выставляя ладонь. – А то пса спущу. Я же предупреждал, со мной эти фокусы не пройдут.

Немного спустя он говорит:

– Братец, не обижайся, но я немного подустал уже от твоего общества. Мне нужно еще написать статью про призрак коммунизма, а днем у меня собрание Ассоциации ипподромов. Ты ж уже сам понял, что я чудодейственных зелий покупать не собираюсь.

Ну что тут скажешь; я откланялся и полез обратно в тележку. Лошадь развернулась и отвезла меня назад в отель. Я привязал ее и поднялся в номер к Энди. Я рассказал ему о своей встрече с фермером, ничего не упуская; после чего принялся елозить скатертью по столу, подобно психически недоразвитой особе.

– Не понимаю, – говорю я, одновременно напевая дурацкую песенку в попытке скрыть свой позор.

Энди начинает мерить номер шагами, покусывая левый ус, что обычно свидетельствует о напряженной умственной деятельности.

– Джефф, – наконец говорит он, – я верю твоему рассказу о модернизированном крестьянине; однако же мне не верится. Мне представляется маловероятным, чтобы он ухитрился иммунизировать себя от всевозможных буколических афер. Так вот, Джефф, ты же никогда не замечал за мной каких-либо религиозных наклонностей?

– Да нет, – отвечаю. – Но, – спешу добавить я, дабы не обидеть друга, – среди поповской братии мне часто попадались персонажи, чьи наклонности пребывали в столь зачаточном состоянии, что их с трудом можно было углядеть в микроскоп.

– Я интересовался природой с первозданных времен, – говорит Энди, – и я верю, что нами правит рука Провидения. Фермеры были созданы с определенной целью; а именно, обеспечивать нас с тобой хлебом насущным. Иначе зачем нам даны мозги? Я уверен, что эта самая «манка», которой израильтяне сорок лет питались в пустыне, – это древнееврейское наименование фермеров; и традиции седой старины живы по сей день. Короче говоря, – говорит Энди, – я намерен доказать верность своего постулата, что «Фермер – это судьба», какой бы наносной лоск не обрушила на него лживая цивилизация.

– Тебя ждет провал, как и меня, – говорю я. – Этот уже давно растерял все свои цепи. Он забаррикадировался от нас в башне из электричества, науки, литературы и интеллекта.

– Попытка – не пытка, – говорит Энди. – Против Законов Матушки-Природы никакие «Книги – почтой» не попрут.

Порывшись в гардеробе, Энди появляется наряженным в желто-коричневый клетчатый костюм, причем каждая клетка на нем – размером с ладонь. Под ним проглядывает красный жилет в синий горошек, а на голове у Энди высится атласный цилиндр. Кроме того, его усы утратили привычный пшеничный окрас после явного контакта с синими чернилами.

– Растопчи меня слон! – говорю. – Ты просто вылитый цирковой наперсточник!

– Так, – говорит Энди. – Экипаж запряжен? Жди меня здесь. Я скоро.

Два часа спустя Энди заходит в номер и швыряет на стол пачку зелени.

– 860 долларов, – говорит он. – Докладываю. Он был дома. Смерил меня с головы до ног и давай подначивать. Я в ответ – ни слова; достаю две ореховые скорлупки и начинаю гонять шарик по столику. Вначале я как бы себе под нос насвистывал, а потом перешел к заклинанию.

– Подходим – не проходим, господа хорошие! – говорю. – Смотрим на шарик. За посмотреть денег не беру. Раз – есть шарик, раз – и нету! Кто угадает, фортуну поймает! Ловкость рук и никакого мошенничества!

Я украдкой поглядываю на фермера. Вижу, он уже аж взопрел. Потом идет, запирает дверь, и снова ко мне. Посмотрел-посмотрел и говорит: «Ставлю двадцатку, что я угадаю, где шарик».

– Ну а дальше, – продолжает Энди, – ты все и сам знаешь. У него в доме всего 860 наличными было. Он даже проводил меня до ворот и пожал руку со слезами на глазах.

– Приятель, – говорит он, – спасибо тебе от всей души. Меня уже много лет так никто не радовал. Сразу вспомнились старые добрые времена, когда я был фермером, а не аграрием. Дай тебе Бог здоровья.

Здесь Джефф Питере умолк, из чего я заключил, что повествование окончено.

– То есть вы полагаете… – начал я.

– Вот именно. Пусть фермеры балуются политикой на здоровье. Жизнь на ферме одинокая. А к наперсткам им не привыкать.

Рука, которая терзает мир

– Многие великие люди, – сказал я (вспоминая множество примеров), – признавали, что своими достижениями обязаны помощи и поддержке какой-нибудь умной женщины.

– Да, я знаю, – говорит Джефф Питере, – читал по истории и мифологии про Жанну д’Арк, и про мадам Йейль[241], про миссис Кодл[242] и про Еву, и про других выдающихся женщин прошлого. Но, по-моему, от современной женщины хоть в политике, хоть в бизнесе – никакого толку. Ну, на что она годится? Лучшие повара, шляпники, сиделки, слуги получаются из мужчин. Лучшие стенографы, парикмахеры и прачки – тоже мужчины. Пожалуй, единственное, в чем она сильна, – исполнять женские роли в водевиле.

– А все-таки, сдается мне, – говорю я, – что в… э-э э… том деле, которым вы занимаетесь, женский ум и чутье могут оказаться очень даже кстати.

– Вот-вот-вот, – Джефф энергично закивал головой, – всем так кажется. А на самом-то деле для чистого мошенничества женщина – партнер абсолютно ненадежный. В самый ответственный момент, когда от нее все зависит, у нее вдруг случается приступ честности, и – все дело провалено. Как-то раз мне довелось испытать это на собственной шкуре.

Однажды моему старому приятелю по имени Билл Хамбл, с которым судьба свела меня на Диком Западе, втемяшилась в голову этакая мысль, что неплохо бы ему сделаться шерифом Соединенных Штатов. А у нас с Энди тогда как раз был бизнес честный и легальный – мы продавали бамбуковые трости с набалдашником. Эдак, открутишь набалдашник, поднесешь трость к губам, и – целых полпинты отличного ржаного виски выльется тебе прямо в рот и приятно прополощет горло – в награду за сообразительность.

Полиция довольно часто мешала работать, и когда Билл рассказал мне о своих карьерных амбициях, я сразу смекнул, что в этом качестве он мог бы быть небесполезен компании «Питере и Таккер».

– Послушай, Джефф, – говорит мне Билл. – Ты человек ученый и образованный, да и вообще имеешь данные и знания не только базовых основ, но и прочих фактов и всяких там аспектов.

– Это так, – отвечаю я, – и я еще ни разу в жизни об этом не пожалел. Я не из тех, кто выступает за бесплатное образование и, в результате, дешевизну знаний. Вот скажи-ка, – говорю я, – что для человечества ценнее – литература или скачки?

– Ну… э… оно конечно… лошади – это… то есть, ясное дело, поэты и всякие там писатели – они тут на два корпуса впереди.

– Именно так, – говорю я ему. – Так отчего же наши финансовые гении и отцы-филантропы берут с нас два доллара за вход на ипподром, а в библиотеки пускают бесплатно? Правильные ли понятия получит наша молодежь, когда придет время выбирать между двумя формами самовыражения и саморазрушения, самообразования и саморазорения?

– Послушай, Джефф, – говорит Билл. – Твоя риторика скачет галопом. Мои мозги за ней не поспевают. Мне от тебя вот что нужно: чтобы ты поехал в Вашингтон и устроил мое назначение на должность шерифа. У меня нет таланта к интригам и всяким сложностям. Я простой и честный гражданин, и я хочу получить эту должность. Вот и все, – говорит Билл. – Я убил на войне семерых, я родил девять детей, я член Республиканской партии с первого мая. Я не умею ни читать, ни писать и не вижу никаких незаконных оснований не назначить меня на эту должность. К тому же мне сдается, что твой приятель мистер Таккер человек с мозгами и может тебе помочь. Не сомневаюсь, что вдвоем вы справитесь, и я буду шерифом. Для начала, – говорит он, – я дам вам тыщу долларов на виски, взятки и трамвайные билеты в Вашингтоне. Если дело выгорит – я дам вам еще тыщу наличными, а еще – гарантию на год, что никто не помешает безнаказанно торговать выпивкой. Я верю, что ты любишь Запад, как люблю его я, и не откажешься протащить это дело через Белый Вигвам Большого Вождя на самой восточной станции Пенсильванской железной дороги[243].

В общем, я рассказал все Энди, и эта идея ему пришлась по душе. Энди – человек импульсивный. Ну не для него это – таскаться по захолустью и продавать доверчивым земледельцам комбинированный прибор, сочетающий в себе молоток для отбивания бифштексов, рожок для обуви, щипцы для завивки, пилку для ногтей, давилку для картошки, коловорот и камертон. Энди – натура творческая, к нему нельзя подходить с чисто коммерческими мерками, как к проповеднику или учителю нравственности. Короче, мы согласились, сели в поезд и помчались в Вашингтон.

Приехали, поселились в гостинице на авеню Южная Дакота, и тут я говорю ему:

– Да-а, Энди, впервые в жизни нам предстоит совершить по-настоящему бесчестный поступок. Подкупать конгрессменов нам еще не приходилось. А ради Билла придется пойти на такую гадость. Я вот что думаю, – говорю я ему, – в делах честных и законных можно позволить себе немного схитрить и чуть-чуть сжульничать. Но в этой грязной и мерзкой затее лучшая тактика – прямота и прямолинейность. Я тебе вот что предлагаю: давай-ка возьмем пятьсот долларов и вручим председателю избирательной комиссии, возьмем у него квитанцию, и – прямиком к президенту. Положим квитанцию ему на стол и расскажем все про Билла. Президент подумает: «Вот человек, который не ищет связей и интриг, а идет к цели напрямик!» – и, конечно, оценит его.

Энди согласился, но потом мы поболтали немного с одним метрдотелем и передумали. Этот метрдотель растолковал нам, что есть только один реальный способ заполучить должность: надо действовать через женщину со связями в конгрессе. Он говорит, что есть одна такая, миссис Эйвери, что она вращается в высоких кругах и сферах, и дал нам ее адрес.

На следующее утро, в десять часов, мы с Энди заявились к ней в отель, и нас провели в ее кабинет. Эта миссис Эйвери была просто свет очей и бальзам для души. Волосы – цвета двадцатидолларовой золотой облигации, глаза голубые, и вся система красоты такая, что любая девица с обложки июльского журнала рядом с ней – просто кухарка с той угольной баржи, что ходит по реке Мононгахела.

На ней было платье в серебряных блестках с глубоким декольте, брильянтовые перстни и тяжелые серьги. Руки были голые, в одной она держала телефонную трубку, а в другой – чашку чая.

Мы немного подождали, а потом она говорит:

– Ну, ребята, я вас слушаю. С чем пожаловали?

Я изложил ей кратко, как мог, чего мы хотим и сколько можем заплатить.

– Ну, это будет нетрудно. На Западе можно назначать, кого хочешь. Дайте-ка подумать, – говорит она, – кто бы мог это нам устроить? Пожалуй, связываться с делегатами от Территории – пустая затея, а вот сенатор Снайпер, пожалуй, подойдет. Он сам откуда-то с Запада. Ну-ка посмотрим, что на него имеется в моей картотечке?

Тут она вынимает какие-то листочки из ячейки под буквой «С».

– Так-так, – говорит она. – Он у нас помечен звездочкой. Это означает «готов помочь». Посмотрим, посмотрим: возраст – 55; дважды женат; протестант; любит блондинок, Толстого, покер и черепаховое рагу; слезлив после третьей бутылки. Да, это – то, что надо, – продолжает она. – Не сомневаюсь, что мы сможем устроить вашему другу мистеру Баммеру назначение послом в Бразилию.

– Не Баммеру, а Хамблу, – уточняю я. – И мы говорили о должности шерифа.

– Ах да, – говорит она, – знаете, у меня на руках такая куча дел подобного рода, что не мудрено и перепутать. Оставьте мне все данные, мистер Питтерс. И заходите дня этак через четыре. Я думаю, к тому времени все устроится.

Мы с Энди возвращаемся в наш отель, сидим там и ждем. Энди расхаживает из угла в угол и, покусывая левый ус, говорит:

– Да-а, женщина большого ума и при этом безупречной внешности – вещь редкая.

– Редкая. Как омлет, – говорю я, – из яиц мифической птицы по имени Эпидермис.

– Такая любого приведет к вершинам славы и богатства, – продолжает Энди.

– Вот это – вряд ли, – отвечаю я. – Подобных фактов не отмечено. Максимум на что можно рассчитывать – что быстро подаст завтрак, а еще – распустит слух про жену конкурента, что та когда-то пробавлялась мелким воровством. А пускать ее в бизнес и в политику – все равно, что Альджернона Чарльза Суинберна[244] назначить распорядителем ежегодного профсоюзного бала. Я, конечно, тоже слыхал про женщин, которые будто бы и впрямь выходят на политическую авансцену как импресарио и продюсеры своих мужей. Но что из этого выходит? Представь себе, живет себе человек тихо и спокойно, при теплом местечке – к примеру, иностранного консула в Афганистане, либо сторожа на шлюзе Делаверского канала. Живет и в ус себе не дует, как вдруг в один прекрасный день смотрит – а жена натягивает калоши и кладет канарейке в клетку трехмесячный запас корма. «Ты куда? На курорт?» – спрашивает он, и в глазах его светится надежда. «Нет, Артур. Я еду в Вашингтон, – отвечает она. – Мы зря здесь тратим время. Тебе пристало быть Чрезвычайным Лизоблюдом при дворе короля острова Сент-Бриджит или Главным Портье острова Порто-Рико. И теперь я этим займусь».

И вот эта дама идет на Вашингтон с открытым забралом, вооружившись до зубов пачкой компрометирующих писем (которые один неосторожный член кабинета нацарапал ей в школьном возрасте), прихватив рекомендательное письмо от короля Леопольда Смитсоновскому институту, а также шелковое платье розового цвета в канареечную крапинку И что же дальше? – продолжаю я. – Она печатает свои письма в вечерних газетах – того же цвета, что ее наряд, – потом треплет языком на светском рауте – одном из тех, которые Управление Балтиморской железной дороги устраивает в пальмовом салоне своего вокзала, а уж потом идет к Президенту. Ее, конечно, уже ждут. Девятый заместитель министра труда и торговли, главный распорядитель Синей комнаты и еще один цветной неустановленной идентичности. Как только она входит, они берут ее за руки и за ноги, выносят ее на Юго-Западную улицу «Б». Там они роняют ее на люк угольного подвала и – все. Тем все и заканчивается. Потом, через время, мы услышим от кого-нибудь случайно, что она забрасывает открытками китайского посланника: хлопочет о месте приказчика в чайной лавке для своего мужа Артура.

– Значит, ты не веришь, что миссис Эйвери сделает Билла шерифом?

– Нет, не верю, – отвечаю я. – Не хочу показаться скептиком, но я не верю, что она в состоянии добиться большего, чем мы с тобой.

– Ни за что с тобой не соглашусь, – говорит Энди. – Бьюсь об заклад – она все устроит в лучшем виде. И вообще, я горжусь, что о женщинах, об их таланте и дипломатических способностях придерживаюсь более высокого мнения.

Пришел назначенный день, и мы с Энди снова явились в кабинет миссис Эйвери. Она была хороша. Она выглядела так шикарно, что любой мужчина с радостью позволил бы ей назначать в этой стране кого угодно кем угодно. Но я не слишком доверяю внешности, и потому был немало удивлен, когда она положила на стол документ, скрепленный большой государственной печатью Соединенных Штатов Америки и четким крупным почерком адресованный Уильяму Генри Хамблу.

– Вы могли забрать его еще три дня назад, – сказала она, улыбаясь. – Мне не стоило никакого труда все устроить. Я попросила – и все тут же было сделано. А теперь… Я бы рада с вами поболтать, ребята, но, боюсь, не получится: занята страшно. Надеюсь, вы меня поймете – у меня в работе куча назначений. Одного – послом, двоих – консулами, и еще с десяток рангом пониже. Вы не поверите, просто глаз сомкнуть некогда. Пожалуйста, по возвращении не забудьте передать поклон и поздравления мистеру Хамблу.

Тут я отдаю ей пятьсот долларов, она сует их в ящик стола не считая. Назначение Билла я кладу в карман, и мы откланиваемся.

Домой мы отправились в тот же день, а Биллу послали телеграмму: «Дело сделано, готовь шампанское». Настроение было – лучше некуда.

Энди всю дорогу талдычил, как плохо я знаю женщин.

– Ну, ладно, ладно, – говорю я ему. – Приходится признать – эта дама меня приятно удивила. Первый раз встретил женщину, которая сделала все, что надо, к тому же вовремя, и при этом ничего не перепутала.

Когда подъезжали к Арканзасу, я вытаскиваю из кармана назначение Билла. Я внимательно прочитываю эту бумагу – и молча подаю ее Энди. Тот читает – и, видимо, предпочитает не нарушать тишины.

В бумаге все было как надо – настоящий документ, на имя Билла Хамбла, подпись и печать – все, как положено. Но назначали его почтмейстером в городишко Дейд Сити, штат Флорида…

В общем, соскочили мы с поезда на станции Литтл-Рок и отправили Биллу его назначение по почте. А сами двинули на северо-восток, в сторону озера Верхнее.

А Билла Хамбла я больше не встречал.

Брачный бизнес как точная наука

– Я уже говорил, но повторюсь. Не верю я в хваленое женское коварство. Даже в самом простеньком жанре нашего искусства на женщин положиться нельзя.

– Абсолютно согласен. Пусть простят меня за комплимент, но, по-моему, есть все основания называть их честным полом.

– Вот именно. Почетную обязанность жульничать – либо трудиться в поте лица – они оставляют противоположному полу. Женщины годятся для нашего дела, пока не затронешь их чувства, либо волосы не тронет седина. А потом – пиши пропало. Найдет себе в помощники какого-нибудь толстяка с одышкой, плоскостопием и рыжими баками, пятью детьми и трижды перезаложенным домом. Взять, к примеру, ту вдову, что с Энди Таккером задействовали в одном дельце, которое мы обтяпали в городишке под названием Каир. Мы тогда создали брачное агентство.

Если имеешь деньги на рекламу – к примеру, пачку зеленых толщиной с фургонное дышло, – то брачный бизнес – самое беспроигрышное дело. У нас было около шести тысяч долларов, и мы планировали удвоить эту сумму за два месяца – после этого по закону надо либо закрываться, либо получать лицензию штата Нью-Джерси.

Мы состряпали примерно такое объявленьице:

«Симпатичная вдова тридцати двух лет, милая и привлекательная, обладающая капиталом в три тысячи долларов и солидной недвижимостью, желает познакомиться с целью вступления в брак. Человека пусть и не богатого, но нежного сердцем предпочтет обладателю большого состояния, поскольку твердо верит, что истинные добродетели чаще можно найти в среде людей скромного достатка. Не станет возражать против кандидата пожилого возраста и невыразительной внешности, если обладатель ее продемонстрирует способность быть верным и преданным мужем, а также способность разумно распорядиться капиталом и собственностью. Заинтересованных кандидатов просим писать с подробной информацией о себе в брачную контору «Питере и Таккер», Каир, штат Иллинойс, Одинокой».

– По-моему, бьет наповал, – сказал я, когда мы наконец завершили сей литературный труд и перечитали его. – Пока все идет по плану. Ну, а дальше-то что? Где ее взять-то, такую женщину?

Тут Энди смотрит на меня с тихим раздражением, как это у него иногда бывает.

– Джефф, – говорит он, – вот уж не думал, что ты все так буквально воспринимаешь – это при твоей-то профессии. Ну зачем она тебе, эта женщина? Ведь когда продаешь на бирже подмоченные акции, ты ж не боишься замочить манжеты? Ну какая связь между брачным объявлением в газете и какой-то там женщиной?

– Слушай, Энди, – говорю я ему, – и запоминай. Во всех моих противозаконных отклонениях от легальной буквы закона я всегда следовал одному принципу: продаваемый товар должен быть в наличии. Он должен физически существовать, чтобы его можно было осмотреть и пощупать. Именно этот принцип, а также тщательное изучение городских коммуникаций и расписания поездов всегда позволяет мне избегать неприятностей с полицией – я не имею в виду мелочей, которые улаживаются при помощи пятидолларовой купюры или сигары. Так вот, чтобы наша затея сработала, мы всегда должны быть готовы по первому требованию клиента предъявить симпатичную вдову во плоти, либо другой эквивалентный товар в приемлемом состоянии, при наличии миловидности или без оной, с наличием ликвидной собственности или без оной, с наличием или без – смотри выше прочие пункты, перечисленные в каталоге, – в противном же случае обречены оказаться в руках мирового судьи.

Энди минуту размышляет, и в мыслях его происходит определенная перестройка.

– Что ж, – говорит он, – может, и впрямь не помешает иметь вдову – на тот случай, если почтовое ведомство или судебные власти заинтересуются деятельностью нашего агентства. Но где же ее взять-то, такую вдову, чтоб согласилась гробить свое время на сомнительные брачные игры без надежды на брак?

Тут я сказал ему, что у меня, похоже, есть конкретная кандидатура. Мой старый приятель Зикки Троттер, который занимался тем, что разливал содовую, а также дергал зубы в палатке на ярмарках, где-то год назад приказал долго жить и сделал свою жену вдовой: он по ошибке хлебнул какого-то зелья от несварения желудка вместо той бурды, которой обычно наклюкивался. Я раньше часто бывал у них, и теперь мне казалось, что вдову можно склонить к сотрудничеству До городка, где она жила, было миль шестьдесят, и я тут же прыгнул в вагон и отправился к ней. Я нашел ее на том же месте, в том же домишке, а в саду росли те же подсолнухи и по корыту топтались те же цыплята. Миссис Троттер была точной копией вдовы из нашего объявления – если не считать мелочей: возрастом была постарше, отнюдь не красавица, да и денег не имела. Но выглядела она убедительно, и я решил, что она нам подходит. К тому же мне очень хотелось дать ей заработать ради памяти моего друга Зикки.

– А благое ли дело вы затеваете, мистер Питере? – спросила она, когда я изложил ей суть дела.

– Миссис Троттер, – говорю я ей, – мы с Энди Таккером посчитали, и у нас выходит, что три тысячи мужчин, населяющих эту обширную и безнравственную страну, прочитав наше объявление, немедленно прельстятся вашим несуществующим богатством и попытаются заполучить вашу прекрасную руку, а также ваши мифические деньги и собственность. Из них не менее трех тысяч будут составлять жалкие ничтожества, лодыри и бездельники, прохвосты, шарлатаны и проходимцы, которые предложат вам взамен свои жалкие бренные мощи – и больше ничего.

– Мы с Энди предлагаем проучить как следует этих паразитов на теле общества, – продолжаю я. – И скажу вам честно – нам стоило большого труда отказаться от своей первоначальной мысли создать глобальную корпорацию под названием Всемирное Высоконравственное Брачное Агентство Великого Возмездия. Такая постановка вопроса вас устраивает?

– О да, – отвечает она, – мне следовало бы знать, что ни на что плохое вы не способны, мистер Питере. И в чем же будут заключаться мои обязанности? Мне придется давать пинка каждому из этих трех тысяч мерзавцев по отдельности, или можно отсылать их пачками?

– Практически, миссис Троттер, – отвечаю я, – ваша должность будет простой синекурой. Вы будете жить в уютной гостинице и ничего не делать. Всю переписку и деловую часть предприятия мы с Энди берем на себя. Но, конечно же, – продолжаю я, – найдется пара-тройка пылких и настойчивых ухажеров, которым удастся наскрести денег на железнодорожный билет и пристойный костюм, чтобы лично просить вашей руки и сердца. Ну, тогда уж – приношу извинения за доставленные неудобства – вам придется лично указать им на дверь. Вы будете получать двадцать пять долларов в неделю плюс оплата гостиницы.

– Я буду готова через пять минут, – отвечает миссис Троттер, – я только возьму пудреницу и оставлю ключ от парадного у соседки. И, полагаю, мое жалованье должно идти с этой самой минуты.

И вот я беру миссис Троттер, везу ее в Каир и поселяю в тихий семейный отель, подальше от нашего, чтоб не возникало подозрений. Потом иду и докладываю обо всем Энди.

– Отлично, – говорит он, – вдова во плоти в наличии имеется, значит, совесть твоя чиста. Раз есть и крючок и наживка – пожалуй, можно приступать к рыбной ловле.

Мы разослали наше объявление по всему штату, и не только. Одно объявление на каждую газету. Этого оказалось более, чем достаточно. Развернись мы пошире, пришлось бы нанять такую ораву клерков и секретарш в кудряшках, что чавканье жевательной резинки стало бы отвлекать от работы директора почт и телеграфов в Вашингтоне. Мы положили в банк две тысячи долларов на имя миссис Троттер, а чековую книжку выдали ей на руки, чтобы она могла показывать ее по первому требованию любого соискателя, который усомнится в добросовестности агентства. Я знал, что она человек надежный, и за эти деньги бояться нечего.

Одно-единственное объявление вызвало такой отклик, что нам с Энди приходилось вкалывать по двенадцать часов в сутки, обрабатывая почту.

Писем приходило штук по сто каждый день. Вот уж не знал, что в мире такое количество мужчин с большим сердцем, но пустым карманом, которые не прочь обзавестись симпатичной вдовой и взвалить на свои плечи бремя управления ее капиталом.

Большинство из них признавались, что в данный момент они на мели, потеряли работу и отвергнуты обществом, но при этом каждый из них был убежден, что обладает таким запасом нерастраченной любви и прочих мужских достоинств, что нашей вдовушке просто крупно повезет, если все это ей достанется.

Каждый соискатель получал от агентства ответ. Каждому сообщали, что его искреннее, трогательное письмо произвело на вдову глубокое впечатление и что она просит написать поподробнее, приложив, если можно, фотографию. Питере и Таккер добавляли также, что гонорар за передачу второго письма их очаровательной клиентке составляет два доллара, каковую сумму и надлежит присовокупить к письму.

Теперь вам понятно, сколь прост и красив был наш замысел? Процентов девяносто благородных претендентов умудрились наскрести по два доллара каждый и прислали их нам. Вот и все. Никаких хлопот. Хотя и попыхтеть немного пришлось. Мы с Энди даже поворчали чуть-чуть: ну представьте себе, легко ли день-деньской с утра до ночи вскрывать конверты и извлекать оттуда купюру за купюрой.

Были – хоть и немного – и такие, что являлись лично. Мы отсылали их к миссис Троттер, и она работала с ними сама. Человека четыре потом вернулись в контору и попытались раскрутить нас на обратный билет. Когда стали приходить письма из отдаленных мест, наши уловы выросли до двухсот долларов в день.

Как-то раз после обеда работа была в разгаре, я был занят тем, что паковал пачки купюр в сигарные ящики: однодолларовые – в один ящик, двухдолларовые – в другой, а Энди насвистывал песенку «Не для нее венчальный звон». Вдруг заходит какой-то маленький плюгавый субъект и шарит глазами по стенам, словно напал на след картины Гейнсборо, украденной из музея. Как только я его увидел, я тут же преисполнился чувства гордости за то, что бизнес свой мы ведем правильно и придраться не к чему.

– Я смотрю, у вас сегодня довольно большая почта, – говорит он.

Тут я надеваю шляпу и говорю:

– А мы вас давно ждем. Идите за мной, я покажу вам наш товар. Кстати, как погода в Вашингтоне? И как здоровье Тедди?

Я повел его в гостиницу «Ривервью» и представил миссис Троттер. Потом показал ему банковскую книжку на ее имя, где значилось две тысячи долларов.

– Похоже, все в порядке, – говорит сыщик.

– Да, – говорю я. – И если вы еще не женаты, я предоставлю вам возможность поговорить с этой леди. За счет фирмы, разумеется.

– Спасибо, – говорит он. – Был бы не женат – не отказался бы, пожалуй. До свиданья, мистер Питере.

К исходу третьего месяца наша прибыль перевалила за пять тысяч долларов, и стало ясно, что дело пора закрывать. На нас посыпались жалобы, да и миссис Троттер, похоже, устала не на шутку. Ей порядком досаждали соискатели, которые лично приходили взглянуть на нее. Словом, мы решили закрываться, и я отправился к миссис Троттер, чтобы выдать ей жалованье за последнюю неделю, попрощаться и забрать чековою книжку с двумя тысячами долларов.

Прихожу я к ней и вижу: она сидит и горько плачет, словно девочка, которой не хочется идти в школу.

– Ну же, ну же, что случилось? Вас кто-то обидел, или просто соскучились по дому?

– Нет, мистер Питтерс, – отвечает она, – сейчас я вам все расскажу. Вы всегда были другом Зикки, и мне от вас скрывать нечего. Мистер Питтерс, я влюблена. Я люблю одного человека, люблю так сильно, что жить без него не могу. Он – мой идеал, такого человека я ждала всю жизнь.

– Вот и берите его себе, – говорю я ей. – Если, конечно, он отвечает вам взаимностью. Скажите, испытывает ли он по отношению к вам те же чувства в том же объеме и с той же интенсивностью?

– Да, – отвечает она. – Это один из тех джентльменов, которые приходили ко мне по объявлению. И он не хочет жениться, пока я не отдам ему две тысячи. Его зовут Уильям Уилкинсон. – И тут она снова в слезы и рыдания.

– Миссис Троттер, – говорю я ей. – Нет на свете человека, который относился бы к чувствам женщины с большим уважением, чем я. К тому же, вы были спутницей жизни одного из моих лучших друзей. Если бы это зависело только от меня – я бы сказал: «Забирайте эти две тысячи и будьте счастливы со своим избранником!» Мы могли бы себе это позволить, поскольку выкачали из ваших воздыхателей больше пяти тысяч. Но, – добавил я, – мне надо посоветоваться с Энди Таккером. Мы равноправные партнеры в этом деле. Он добрый человек, но в делах весьма практичен. Я поговорю с Энди, и мы решим, можем ли что-нибудь сделать для вас.

После этого я возвращаюсь в гостиницу к Энди и излагаю ему суть дела.

– Ну вот, – говорит Энди, – я так и знал! Я все время ожидал чего-нибудь такого. Нельзя доверяться женщине в таком деле, где могут быть задеты ее душевные струны.

– Да, – говорю я, – но горько сознавать, что по нашей вине будет разбито сердце женщины.

– Горько, – отвечает Энди. – И потому послушай, что я предлагаю, Джефф. Во всех наших делах ты всегда был человеком мягким и добрым, человеком щедрого сердца. Я же, наоборот, всегда был жестковат, прозаичен и подозрителен. Сегодня впервые в жизни я готов уступить. Отправляйся к миссис Троттер, пусть заберет из банка эти две тысячи, пусть отдаст их своему возлюбленному и пусть будет счастлива.

Тут я вскакиваю и целых пять минут трясу руку Энди, потом бегу назад к миссис Троттер и сообщаю ей о нашем решении, а она рыдает от счастья так же бурно, как только что рыдала от горя.

Через два дня мы упаковали свои вещи и были готовы к отъезду.

– А нет ли у тебя желания перед отъездом нанести визит миссис Троттер? – спрашиваю я. – Думаю, ей ужасно хотелось бы с тобой познакомиться и выразить свою благодарность.

– Вряд ли. Боюсь, что нет. Может, лучше поспешим, а то как бы на поезд не опоздать.

Я в этот момент как раз стоял и завязывал на себе специальный кушак, в который упакованы были наши доллары – мы всегда перевозили деньги таким способом, – и тут Энди вдруг вынимает из кармана пачку долларов в крупных купюрах и просит меня присовокупить их к остальным.

– Это что? – спрашиваю я.

– Это две тысячи от миссис Троттер, – отвечает он.

– А почему они у тебя?

– Она мне отдала, – отвечает Энди. – Видишь ли, Джефф, последний месяц я довольно часто заходил к ней по вечерам – раза три в неделю.

– Так значит Уильям Уилкинсон – это ты?

– Был. До вчерашнего дня, – отвечает Энди.

Как остричь волка

Всякий раз, когда речь заходила о профессиональной этике, Джефф Питере становился необыкновенно красноречив.

– Если и случалось, что в нашей нежной дружбе с Энди Таккером появлялась трещинка, это бывало только тогда, когда мы расходились во взглядах по нравственным аспектам жульничества. У Энди были свои принципы, а у меня – свои. Я одобрял далеко не все его проекты по взиманию контрибуции с публики, а он, в свою очередь, полагал, что я слишком часто позволяю такой субстанции, как совесть, влиять на ход дел, а это наносило финансовый ущерб нашей фирме. Иногда в наших спорах мы хватали через край. Однажды так и случилось.

Мы сильно поспорили, слово за слово – и вот Энди заявляет, что я ничуть не лучше Рокфеллера.

– Вот уж не знаю, что ты хочешь этим сказать, Энди, – но ты явно хочешь меня обидеть. Однако нашей дружбе много лет, и я не поддамся на эту провокацию. А ты и сам об этом пожалеешь, когда немного поостынешь… Кстати о Рокфеллере – мне, в отличие от него, пока ни разу не доводилось получать повестку из рук судебного пристава.

Как-то раз летом мы с Энди решили отдохнуть немного в чудесном городке под названием Грассдейл, что в Кентуккийских горах. Считалось, что мы скотопромышленники, и к тому же – приличные люди и достойные граждане, приехавшие на отдых. Жители Грассдейла отнеслись к нам хорошо, и потому мы с Энди решили временно прекратить военные действия и, покуда здесь живем, не пудрить им мозги перспективами создания каучуковой концессии и не искушать сверканием бразильских бриллиантов.

Однажды к нам в гостиницу заходит самый крупный местный коммерсант по части скобяных товаров и садится с нами на веранде покурить за компанию и пообщаться. Мы уже успели с ним неплохо познакомиться: он имел обыкновение в послеобеденный час метать железные кольца во дворе городского суда, куда мы раза три или четыре заходили посмотреть на эту диковинную забаву. Он страдал одышкой, был рыжий, толстый, крикливый и важный сверх всякой меры.

Сперва мы поговорили о разных злободневных новостях, а потом этот самый Меркисон – ибо такова была его фамилия – достает из бокового кармана какое-то письмо и с эдаким делано-безразличным видом протягивает его нам.

– Подумать только, – говорит он со смехом. – Написать такое письмо, и кому? – мне!

Мы с Энди с полувзгляда поняли, что это за письмо, но усиленно делаем вид, что внимательно вчитываемся в каждое слово. Эта простенькая афера была в моде лет двадцать назад. Вы получаете письмо, отпечатанное на машинке, где вам предлагают за одну тысячу долларов купить сразу пять – да еще в таких чудесных купюрах, что ни один эксперт не отличит от настоящих, потому что отпечатаны они с подлинных клише Государственного казначейства в Вашингтоне, украденных каким-то нечистым на руку служащим.

– Да как они посмели послать подобное письмо мне?!

– А что тут особенного, – говорит Энди. – Многие получают такие письма, и порядочные люди в том числе. Если не ответите на первое письмо – они сразу отстанут. А если ответите – эти аферисты снова напишут вам и предложат выгодно вложить ваши деньги.

– Но подумать только, что они написали именно мне! Прошло пару дней и он пришел опять.

– Послушайте, парни, – говорит он. – Я вижу, что вы славные ребята – иначе я бы вам не доверился. Но я вам верю. Так слушайте. Я написал этим проходимцам письмо. Просто так, шутки ради. Они тут же прислали ответ. Предлагают ехать в Чикаго. Говорят, чтобы перед отъездом я послал телеграмму на имя Дж. Смита. В Чикаго я должен стать в условленном месте на углу улицы и ждать человека в сером костюме. Он подойдет и уронит газету, а я должен спросить, теплая ли сегодня вода – и он поймет, что это я, а я пойму, что это он.

– А-га, – говорит Энди зевая, – дальше я все знаю: в газетах читал про такие проделки. Потом он поведет вас в гостиницу, в укромный уголок, а там уже поджидает его приятель Джонс. Они покажут вам настоящие доллары – новенькие, хрустящие и пахучие – и за каждый ваш доллар дадут вам пятерку. Прямо у вас перед носом – чтобы вы ни в чем не сомневались – они уложат их в саквояж. А потом, чуть позже, вам захочется взглянуть на ваши денежки, и вы, конечно, обнаружите, что это обычная газетная бумага.

– Ну, нет, со мной такие шутки не пройдут, – говорит Меркисон. – Не на того напали! Уж если я сумел создать доходнейший бизнес в Грассдейле, значит, котелок у меня варит. Вы тут сказали, что они покажут мне настоящие деньги, не так ли, мистер Таккер?

– По крайней мере я всегда… то есть, читал в газетах, что так оно всегда и бывает.

– Ребята, – говорит Меркисон, – чует мое сердце, что этим прохвостам меня не провести. Возьму-ка я, пожалуй, две тысчонки, суну их в карманы да отправлюсь в Чикаго и проучу этих мерзавцев как следует. Поверьте моему слову – стоит Биллу Меркисону увидеть настоящие доллары – уж он-то их из виду не выпустит. Они предлагают пятерку за доллар? Что ж, мне это подходит. Уж я подготовлюсь к этой сделке как следует – им придется выложить всю сумму согласно договоренности! Такой уж он парень, Билл Меркисон. Да-да, он человек серьезный! Так что съезжу-ка я, пожалуй, в Чикаго и заставлю этого самого Смита заплатить пятерку за доллар. И попомните мои слова – вода будет просто теплая!

Мы с Энди из кожи лезем вон, чтоб он выбросил из головы этот провальный финансовый план, да где там! Уперся, как баран. Похоже, он твердо решил исполнить свой гражданский долг и заманить негодяев в ими же расставленную сеть. Может, это послужит им уроком.

Когда Меркисон ушел, мы с Энди еще долго сидели и молча предавались размышлениям о печальных заблуждениях человеческого ума. Подобные минуты ментальной медитации случались у нас нередко. Если выпадал нам час праздности – мы всегда предпочитали посвятить его совершенствованию своей духовной личности посредством мыслительных размышлений.

Мы долго молчали, а потом Энди и говорит:

– Джефф, я должен признаться, что очень часто испытывал сильнейшее желание выбить тебе пару коренных зубов. Такое случалось всякий раз, когда ты начинал нести свою обычную околесицу про совесть и порядочность в делах. Может быть, я был неправ, а может – прав. Однако в данном случае мне кажется, у нас расхождений не будет. Я чувствую, что было бы неправильно отпустить мистера Меркисона одного, без охраны, в Чикаго на встречу с этими мерзавцами. У него нет ни единого шанса. Не кажется ли тебе, что надо вмешаться и предотвратить неизбежное, чтобы потом не мучиться этими – как их там? – «угрызениями совести»?

Тут я встал, крепко сжал руку Энди Таккера и долго тряс ее.

– Энди, – говорю я, – может, раз или два мне в голову приходила сердитая мысль, будто ты человек бессердечной внутренней организации. Я беру эту мысль назад. Я вижу, что внутри твоей наружности все же есть зерно добра. Это делает тебе честь. Ты только что выразил мои мысли. Было бы недостойно и постыдно предоставить Меркисона самому себе и позволить ему ввязаться в эту историю. Уж если ему так приспичило ехать – поедем вместе с ним и не дадим его облапошить.

Энди со мной согласился, и я с радостью отметил, сколь серьезно он настроен предотвратить эту аферу.

– Я не могу назвать себя человеком набожным, – говорю я, – я не фанатик и не ханжа, но я не стану безучасно стоять и смотреть, как человек, который своими силами, умом и смелостью создал успешный бизнес, становится жертвой бессовестных мошенников, представляющих угрозу интересам общества.

– Правильно, Джефф, – говорит Энди. – Если Меркисон не одумается и отправится в Чикаго, мы от него ни на шаг не отойдем и сорвем эту гадкую затею. Просто противно видеть, как такие деньжищи выбрасывают на ветер.

И мы пошли к Меркисону.

– Ну, нет, ребята, – говорит он. – Никогда не соглашусь, чтобы эти сладкоголосые чикагские сирены и дальше продолжали петь свои сладкозвучные песни. Вот увидите – я вытоплю жирок из этих невидимок! Или прожгу дырку в сковородке. Но, конечно, я буду жутко, до смерти рад, если вы поедете со мной. Может, и впрямь пособите немного, когда придет время паковать наличность. Честное слово, если согласитесь проехаться со мной – для меня это будет просто праздник и подарок судьбы!

После этого Меркисон распускает по городу слух, будто он уезжает на несколько дней в Западную Виргинию с мистером Питерсом и мистером Таккером, чтобы посмотреть какой-то рудник. Он телеграфирует Дж. Смиту, что в назначенный день готов ступить в его капкан, и наконец мы втроем мчимся в Чикаго. В поезде Меркисон веселит себя предвкушением забавных событий и приятных воспоминаний.

– В сером костюме, – говорит он, – на юго-западном углу Уобаш-авеню и Лейк-стрит… Он уронит газету, а я спрошу, теплая ли сегодня вода. Ха-ха-ха-ха-ха!.. – Следующие пять минут он оглушительно хохочет.

Однако время от времени он как-то мрачнеет и, похоже, пытается прогнать какие-то неведомые нам сомнения.

– Парни, – говорит он, – готов отдать десять раз по тыще, лишь бы вся эта история не всплыла у нас в Грассдейле. Меня бы это сразу разорило. Но вы-то люди благородные, я же вижу. И вообще, долг каждого гражданина проучить этих бандитов, паразитирующих на доверии народа. Я им покажу теплую воду! Значит, за каждый доллар – по пятерке, говоришь? Ну, смотри, Дж. Смит, придется тебе держать слово, раз уж за дело берется Билл Меркисон.

В Чикаго мы приехали около семи вечера. Встреча с серым человеком была назначена на девять тридцать. Мы пообедали в ресторане гостиницы и поднялись в комнату Меркисона дожидаться назначенного часа.

– Ну, ребята, – говорит Меркисон, – давайте-ка вместе пораскинем мозгами и состряпаем план, как разбить неприятеля. К примеру, вы ждете, пока этот серый субъект подаст сигнал, а потом – совершенно случайно, конечно, – подплываете поближе и орете: «Привет, Мерк!» Все рады случайной встрече и крепко жмут друг другу руки, как старые друзья. Тут я отвожу этого субъекта в сторону и говорю, что встретил земляков из Грассдейла, что вы – Дженкинс и Браун, бакалейщики, люди достойные, и что вы тоже не прочь рискнуть и попытать счастья – пока вы здесь, вдали от дома.

Ну, тот, конечно отвечает, мол, бери их с собой – пусть приумножат капитал, если есть, что инвестировать. Ну, как вам мой план?

– Что скажешь, Джефф? – говорит Энди и смотрит на меня.

– Сейчас скажу, что я скажу, – говорю я. – А скажу я вот что: хватит время терять, давайте-ка разберемся прямо сейчас.

Тут я достаю из кармана свой никелированный кольт калибра тридцать восемь и пару раз проворачиваю барабан.

– Ну, ты, боров хитрый! Подлая, порочная, безнравственная тварь! – говорю я, обращаясь к Меркисону – Ну-ка, выкладывай на стол свои тысячи! Действуй в темпе, а то как бы не опоздать. Вообще-то я человек мягкий, но время от времени и я крови жажду.

Он выкладывает деньги на стол, а я продолжаю:

– Из-за таких мерзавцев, как ты, на свете существуют суды и тюрьмы. И без работы не сидят. Ты приехал сюда, чтобы забрать деньги этих людей. По какому праву? Да, они хотели тебя надуть. Но разве это тебя оправдывает? Нет, ничего подобного, приятель. Ты в десять раз хуже, чем те мошенники. Ты ходишь в церковь и притворяешься достойным гражданином, а потом смываешься в Чикаго, чтобы грабить людей, создавших солидный и здоровый бизнес, построенный на борьбе с презренными негодяями, каким ты себя проявил. Откуда ты знаешь, – говорю я, – что тот человек, торговец долларами, не обременен многочисленной семьей, благосостояние которой полностью зависит от успешности его усилий? Это вы, так называемые «достойные граждане», так и норовите захапать побольше, ничего не давая взамен. Если бы не вы, эта страна давно забыла бы про фальшивые лотереи и биржевых спекулянтов, про шантажистов и продавцов несуществующих шахт. Они бы просто разорились и исчезли с лица земли. Тот человек, которого ты хотел ограбить, возможно, потратил много лет, чтобы изучить тонкости своего искусства. На каждом шагу он рискует и деньгами, и свободой, а может быть, и жизнью. А ты, весь такой достойный и почти святой, приехал сюда, чтобы обобрать его. Если ему повезет – ты побежишь в полицию: помогите! грабят! Если тебе повезет – ему придется заложить последние штаны – те самые, серые. Мы с мистером Таккером сразу поняли, что ты за птица. И ты получишь по заслугам, уж мы об этом позаботимся. Давай сюда деньги, свинья лицемерная!

Тут я сую пачку денег – все двадцатидолларовыми купюрами – во внутренний карман пиджака.

– А теперь давай сюда часы, – говорю я Меркисону – Да нет, я их не возьму. Клади на стол и смотри на них внимательно. И не вздумай встать с места, пока не протикают ровно час. А потом можешь валить куда хочешь. Если будешь шуметь, или дернешься раньше срока – мы тебя прославим на весь Грассдейл. Если не ошибаюсь, твоя репутация тебе дороже, чем две тыщи долларов?

После этого мы с Энди уходим. В поезде Энди долго молчит. А потом говорит:

– Джефф, можно задать тебе один вопрос?

– Хоть два, – говорю я, – а то и все сорок.

– Скажи, с Меркисоном – ты так все и планировал с самого начала?

– Ну конечно, а как же еще? А разве у тебя был другой план?

Тут Энди умолк и молчал полчаса. Похоже, ему не всегда удается в полной мере постичь все тонкости моей системы нравственности и морально-этической гигиены.

– Джефф, – говорит он наконец. – А не мог бы ты как-нибудь на досуге начертить мне подробную схему со структурой этой самой твоей совести? С примечаниями. Я бы время от времени заглядывал туда. Чтобы не ошибиться.

Из сборника «На выбор» (1909)

Третий ингредиент

Так называемый «Меблированный дом Валламброза» – на самом деле не настоящий меблированный дом. Он состоит из двух старых буро-каменных особняков, слитых воедино. Нижний этаж с одной стороны оживляют шляпки и шарфы в витрине модистки, с другой – омрачают устрашающая выставка и вероломные обещания дантиста «Лечение без боли». В «Валламброзе» можно снять комнату за два доллара в неделю, а можно за двадцать. Население ее составляют стенографистки, музыканты, биржевые маклеры, продавщицы, репортеры, начинающие художники, процветающие жулики и прочие лица, свешивающиеся через перила лестницы всякий раз, едва у парадной двери раздастся звонок.

Мы поведем речь только о двух обитателях «Валламброзы» – при всем глубоком уважении к остальным.

Однажды в шесть часов вечера Хетти Пеппер возвращалась домой в свою комнатку за три с половиной доллара на третьем этаже, и ее нос и подбородок были заострены больше обычного. Утонченные черты лица – верный признак, что вы уволены из универмага, в котором проработали четыре года, и теперь у вас только пятнадцать центов в кармане.

И пока Хетти поднимается по лестнице, расскажем ее небогатую биографию.

Однажды утром четыре года назад она, как и еще семьдесят пять других девушек, пришла в Огромный Магазин, мечтая получить работу за прилавком в отделе продажи женских блузок. Фаланга претенденток являла собой ошеломляющую выставку красавиц, с общим количеством белокурых волос, которых хватило бы не на одну леди Годиву, а на целую сотню.

Деловитый, хладнокровный, серый, плешивый молодой человек, который должен был отобрать шесть девушек из этой толпы претенденток, почувствовал, что захлебывается в море дешевых духов под пышными белыми облаками с ручной вышивкой. И тут на горизонте показался спасительный парус. Хетти Пеппер, невзрачная, с презрительным взглядом маленьких зеленых глаз, с шоколадными волосами, в скромном полотняном костюме и вполне разумной шляпке, предстала перед ним, не скрывая от мира ни одного года из своих двадцати девяти.

– Вы приняты! – выпалил плешивый молодой человек и был спасен. Так Хетти получила работу в Огромном Магазине. История ее повышения до зарплаты в восемь долларов в неделю была бы синтезом биографий Геркулеса, Жанны д’Арк, Уны, Иова и Красной Шапочки. Не буду говорить, сколько она получала вначале. Ныне из-за этого вопроса разгораются большие страсти, а я совсем не хочу, чтобы какой-нибудь миллионер, владелец подобного магазина, взобрался по пожарной лестнице к окну моего чердачного будуара и начал швырять в меня камни.

История увольнения Хетти из Огромного Магазина так повторяет историю ее приема туда, что я даже боюсь показаться однообразным.

В каждом отделе магазина обязательно есть заведующий – вездесущий, всезнающий и всеядный человек в красном галстуке и с записной книжкой. Судьбы всех девушек этого отдела, живущих на (см. данные Бюро торговой статистики) долларов в неделю, целиком и полностью находятся в его руках.

В отделе, в котором работала Хетти, заведующим был деловитый, хладнокровный, серый, плешивый молодой человек. Когда он обходил свои владения, ему казалось, что он плывет по морю дешевых духов, среди пышных белых облаков с машинной вышивкой. Обилие сладкого приводит к пресыщению. Невзрачное лицо Хетти Пеппер, ее изумрудные глаза и шоколадные волосы казались ему вожделенным оазисом в пустыне приторной красоты. В укромном углу за прилавком он нежно ущипнул ее руку на три дюйма выше локтя. После чего отлетел на три фута, откинутый ее мускулистой и далеко не лилейной ручкой. Итак, вот теперь вы и знаете, почему тридцать минут спустя Хетти пришлось покинуть Огромный Магазин с тремя медяками в кармане.

Сегодня утром фунт говяжьей грудинки стоит шесть центов. Но когда Хетти была освобождена от своих обязанностей в магазине, он стоил семь с половиной центов. Этот факт и дает жизнь всей нашей истории. Ибо на лишние четыре цента можно было бы…

Но сюжет почти всех хороших рассказов построен на неувязках и неустранимых препятствиях, поэтому не придирайтесь.

Купив говяжьей грудинки, Хетти вернулась в свою комнатку за три с половиной доллара на третьем этаже. Порция горячего, сочного тушеного мяса на ужин, полноценный ночной сон – и утром она снова готова для свершений Геркулеса, Жанны д’Арк, Уны, Иова и Красной Шапочки.

В своей комнате она извлекла сковородку – то есть глиняный сотейник – и принялась шарить по всем пакетам и кулькам в поисках картошки и лука. По окончании поисков ее нос и подбородок заострились еще немного больше.

Ни картошки, ни лука не обнаружилось. А как же можно приготовить тушеную говяжью грудинку из одной говяжьей грудинки? Можно приготовить устричный суп без устриц, черепаховый суп без черепахи, кофейный торт без кофе, но тушеную говядину без картошки и лука приготовить невозможно.

Правда, в крайнем случае и одна говяжья грудинка способна спасти от голодной смерти. Приправленная солью и перцем, со столовой ложкой муки, предварительно размешанной в небольшом количестве холодной воды, она вполне сносна. Будет не так вкусно, как омары по-ньюбургски, и не так роскошно, как праздничный пирог, но – вполне сносно.

Хетти взяла сотейник и направилась в другой конец коридора. Согласно рекламе «Валламброзы», именно там находился водопровод; но, между нами говоря, он давал воду далеко не всегда и лишь скудными каплями; впрочем, техническим подробностям тут не место. Тут же находилась раковина, возле которой встречались валламброзки, приходившие выплеснуть кофейную гущу и поглазеть на чужие кимоно.

На этот раз возле раковины Хетти встретила девушку с тяжелыми, золотисто-каштановыми ухоженными волосами и жалобным выражением глаз, которая мыла две большие ирландские картофелины. Мало кто знал «Валламброзу» так досконально, как Хетти. Кимоно были ее справочным бюро, ее энциклопедией, рупором новостей, учетом прибывших и выбывших. От розового кимоно с зеленой отделкой она узнала, что девушка с картофелинами – художница, рисует миниатюры и живет в мансарде под самой крышей – в студии, как принято было называть это место в «Валламброзе». Хетти точно не знала, что такое миниатюры, но была уверена, что это не дом, ибо маляры, хоть и носят забрызганные краской комбинезоны и на улице всегда норовят попасть своей лестницей вам в лицо, у себя дома, как известно, поглощают огромное количество еды.

Картофельная девушка была тоненькая и маленькая и обращалась со своими картофелинками трепетно, словно закоренелый холостяк с младенцем, у которого режутся зубы. В правой руке она держала тупой сапожный нож, им-то она и принялась строгать одну из картофелин.

Хетти обратилась к ней подчеркнуто официальным тоном, по которому, однако, уже было ясно, что он вот-вот сменится дружественным и веселым.

– Простите, что я вмешиваюсь не в свое дело, – начала она, – но если так чистить картошку, очень много пропадает. Картошка молодая, ее надо скоблить. Давайте покажу.

Она взяла картофелину и нож и продемонстрировала, как надо делать.

– О, спасибо вам огромное, – пролепетала художница. – Я и не знала. И было так ужасно видеть, что столько пропадает, мне кажется это такой недопустимой растратой. Но мне всегда казалось, что так и надо. Когда всей еды одна картошка, сами понимаете, и очистки имеют значение.

– Послушайте, милая, – проговорила Хетти, и нож ее замер в воздухе, – вам что, тоже туго приходится, да?

Миниатюрная художница слабо улыбнулась.

– Да ну, в общем, да. Искусство – во всяком случае, искусство в моем понимании – не очень-то пользуется спросом. На обед у меня ничего, кроме картошки. Но это совсем не так плохо, если она вареная, горячая, с маслом и солью.

– Дитя мое, – улыбнулась Хетти, и ее суровые черты на миг смягчились. – Нас свела сама судьба. Я тоже оказалась на бобах, но у меня есть кусок мяса размером с комнатную собачку. А картошку я пыталась раздобыть разными способами, разве что только Богу не молилась. Давайте же объединим наши интендантские склады и сварганим жаркое! Приготовим в моей комнате. Если бы еще и луку достать! Скажите-ка, а не завалилось ли у вас пару пенни за подкладкой котикового манто с прошлой зимы? Я бы сбегала к старику Джузеппе и купила луку. Жаркое без лука хуже, чем званый чай без сладостей.

– Зовите меня Сесилией, – ответила художница. – Нет. Я истратила последнюю мелочь три дня назад.

– Тогда придется вычеркнуть его из списка, вместо того, чтобы нарезать в жаркое, – отозвалась Хетти. – Я бы заняла у комендантши, да не хочу пока, чтобы они знали, что я теперь безработная. Эх, была бы у нас луковка!

В комнате продавщицы они принялись стряпать. Роль Сесилии сводилась к тому, чтобы безучастно сидеть на кушетке и воркующим голоском умолять, чтобы ей позволили хоть как-нибудь помочь.

Хетти подготовила говяжью грудинку, положила ее в холодную подсоленную воду и поставила на газовую плиту с единственной горелкой.

– Если бы только у нас был лук, – вздохнула она, порубив две картофелины.

На стене, напротив кушетки, был приколот яркий, кричащий плакат, рекламирующий новый паром железнодорожной линии, построенный с целью сократить путь между Лос-Анджелесом и Нью-Йорком на одну восьмую минуты.

По мере своего длительного монолога Хетти обернулась и заметила, что по щекам ее гостьи струятся слезы, а глаза устремлены на идеализированное изображение несущегося по пенистым волнам парохода.

– Сесилия, девочка, что случилось? – всполошилась Хетти, откладывая в сторону нож. – Так плохо нарисовано? Я в этом не разбираюсь, решила, что это вполне оживит комнату. Конечно, художница-маникюристка сразу скажет, что это гадость. Хотите, я ее сниму? Ах, боже мой, если бы у нас был лук…

Но миниатюрная художница-миниатюристка повалилась на кушетку, зарыдала в голос, и носик ее уперся в грубую обивку. Здесь скрывалось что-то большее, чем чувство художника, оскорбленного видом скверной литографии.

Хетти поняла. Она давно смирилась со своей ролью. Как мало у нас слов, которыми мы пытаемся описать свойства человека! Как только мы заговариваем о чем-нибудь абстрактном, мы тут же теряемся. Чем ближе к природе слова, слетающие с наших губ, тем лучше мы их понимаем. Выражаясь фигурально, есть люди Головы, некоторые – Руки, есть Мускулы, есть Ноги, есть Спины, несущие тяжелую ношу.

Хетти была Плечом. Плечо у нее было костлявое, острое, но немало людей, встреченных ею на жизненном пути, клали на него голову – как метафорически, так и буквально, – и изливали на него половину своих горестей. Подходя к жизни с анатомической точки зрения, которая ничем не хуже любой другой, Хетти была просто предназначена стать Плечом. Едва ли у кого-нибудь найдутся более располагающие к доверию ключицы.

Хетти было всего тридцать три, и она еще не перестала чувствовать боль всякий раз, когда юная хорошенькая головка склонялась к ней в поисках утешения. Но один взгляд в зеркало всегда служил ей лучшим успокоительным и болеутоляющим. И на этот раз она бросила кислый взгляд в растресканное старое зеркало, висящее на стене над газовой горелкой, немного притушила огонь под кипящей говядиной с картошкой, подошла к кушетке и прижала к себе головку Сесилии.

– Ну же, милая, расскажите мне, – попросила она. – Теперь я вижу, что вы плачете не из-за плохой картины. Вы встретились с ним на пароме, да? Ну же, Сесилия, дорогая, расскажите… расскажите все своей… тете Хетти.

Но юность и отчаянье сначала должны излить избыток вздохов и слез, что подгоняют барку романтики к желанным островам. Вскоре, однако, прильнув к жилистой решетке исповедальни, кающаяся грешница – или благословенная причастница священного огня? – просто и безыскусно повела свой рассказ.

– Это было всего три дня назад. Я возвращалась на пароме из Джерси. Старый мистер Шрум, торговец картинами, сказал мне, что один богач в Ньюарке хочет миниатюру – портрет своей дочери. Я поехала к нему и показала несколько своих работ. Когда я назвала цену пятьдесят долларов, он рассмеялся, противно, точно гиена, и сказал, что портрет углем, в двадцать раз больше моей миниатюры, обойдется ему в каких-нибудь восемь долларов.

Все, что у меня было – ровно на обратный билет на паром в Нью-Йорк. Мне было так плохо, что жить не хотелось. Наверное, что-то такое было видно по моему лицу, но я заметила, что он сидит и смотрит на меня, будто все понимает. Он был красив, но, главное, у него такое доброе лицо. Когда ты устал, несчастен и в отчаянии, доброта значит больше, чем что-либо другое.

Когда я впала в такое отчаяние, что у меня просто уже не было сил бороться, я встала и медленно вышла через заднюю дверь каюты. На палубе никого не было, и я быстро перелезла через поручни и бросилась в воду О, друг мой, Хетти, там так холодно, так холодно!

На какой-то миг мне захотелось обратно в «Валламброзу», голодать и надеяться. А потом я онемела, и мне стало все равно. А потом я вдруг почувствовала, что в воде рядом кто-то есть и поддерживает меня. Оказывается, он пошел за мной и прыгнул в воду, чтобы спасти меня.

Нам бросили какую-то штуку вроде большой белой баранки, и он заставил меня продеть в нее руки. Потом паром дал задний ход, и нас втащили на палубу. О, Хетти, как же мне стало стыдно своей слабости, что я решила утопиться; да и волосы растрепались и прилипли, так что я представляла то еще зрелище.

А потом пришли какие-то мужчины в синем, я дала им свою карточку, а он объяснял, что я стояла на краю палубы, уронила сумочку в воду, перегнулась через перила, чтобы достать ее, и выпала за борт.

И тут я вспомнила, как читала в газете, что людей, которые пытались покончить с собой, сажают в тюрьму вместе с убийцами, и мне стало очень страшно.

А потом какие-то дамы отвели меня в кочегарку, высушили и расчесали мне волосы. Когда паром причалил, он проводил и посадил меня в кеб. Он сам промок насквозь, но смеялся, будто это все веселая шутка. Он просил мое имя или адрес, но я не сказала, так мне было стыдно.

– Ну и зря, детка, – мягко сказала Хетти. – Подождите немного, я притушу огонь. Эх, боже мой, ну почему у нас нет лука…

– А потом он поднял шляпу, – продолжала Сесилия, – и сказал: «Ну, ладно. Но я все равно вас разыщу. Я намерен получить вознаграждение за спасение утопающих». А потом он заплатил кебмену, велел, чтоб тот отвез меня, куда скажу, и ушел. А что за вознаграждение, Хетти?

– Имущество, полагающееся за спасение утопающего в качестве вознаграждения, – объяснила Хетти. – Вы, должно быть, впечатлили этого молодого героя.

– И вот уже три дня, а он все никак не нашел меня, – простонала миниатюристка.

– Не торопите время, – сказала Хетти. – Город большой. Подумайте, сколько девушек с мокрыми волосами ему надо осмотреть, прежде чем он узнает вас. Жаркое получается на славу – эх, только вот без лука! Я бы даже на зубчик чеснока согласилась, если бы он у нас был.

Мясо с картофелем весело булькало, распространяя соблазнительный аромат, в котором, однако, явно не хватало чего-то очень нужного, и это вызывало смутную голодную тоску, неотвязное желание раздобыть недостающий ингредиент.

– Я почти утонула в этой ужасной реке, – сказала Сесилия, вздрогнув.

– Воды маловато, – сказала Хетти, – в жарком, я говорю. Сейчас пойду наберу.

– Хорошо пахнет, – заметила художница.

– Это Северная река-то? – возразила Хетти. – Как по мне, так она пахнет не лучше мыловаренного завода и мокрых сеттеров… Ах, вы про жаркое? Да, только луку в него бы… Слушайте, а как вам показалось – деньги у него есть?

– Главное, мне показалось, что он добрый, – сказала Сесилия. – Уверена, он богат; но это так мало значит. Когда он платил кебмену, я случайно заметила, что у него в бумажнике сотни и тысячи долларов. А сквозь двери кеба я видела, что он уезжал с паромной станции на машине, а шофер дал ему свою медвежью доху, потому что он весь промок. И это было всего три дня назад.

– Как глупо! – только и сказала Хетти.

– Но шофер ведь не промок, – пролепетала Сесилия. – И машину он повел очень хорошо.

– Да я о вас, – пояснила Хетти. – Что не дали ему адреса.

– Никогда не даю свой адрес шоферам, – горделиво сказала Сессилия.

– А как он нам нужен! – удрученно воскликнула Хетти.

– Зачем?

– В жаркое, разумеется – ну, я все о луке.

Хетти взяла кувшин и отправилась к крану в конце коридора.

Когда она подошла к лестнице, с верхнего этажа как раз спускался молодой человек. Он был прилично одет, однако бледен и измучен. В его глазах была мука физического или душевного свойства. В руке он держал луковицу – розовую, гладкую, ровную, сияющую луковицу величиной с карманные часы.

Хетти остановилась. Молодой человек тоже. Во взгляде и позе продавщицы было что-то от Жанны д’Арк, от Геркулеса, от Уны – роли Иова и Красной Шапочки сейчас не годились. Молодой человек остановился на последней ступеньке и отчаянно закашлялся. Он почувствовал, что его загнали в ловушку, атаковали, взяли штурмом, обложили данью, ограбили, оштрафовали, запугали, уговорили, сам не зная почему. Всему виной был взгляд Хетти. В нем ясно виделось, как взвился на верхушку мачты черный пиратский флаг и ражий матрос с ножом в зубах взобрался с быстротой обезьяны по вантам и укрепил его там. Но молодой человек еще не знал, что причиной, по которой он едва не был пущен ко дну, и даже без переговоров, был его драгоценный груз.

– Ради бога, простите, – сказала Хетти настолько сладко, насколько позволял ее кислый голос. – Но не нашли ли вы эту луковицу здесь, на лестнице? Пакет оказался дырявым, и я как раз пришла поискать ее.

Молодой человек с полминуты прокашливался. Он выгадывал время, чтобы собраться с мужеством для защиты своей собственности. Крепко зажав в руке свое слезоточивое сокровище, он дал решительный отпор свирепому грабителю, покушавшемуся на него.

– Нет, – отвечал он в нос, – я не нашел ее на ступеньках. Мне дал ее Джек Бевенс с верхнего этажа. Если не верите, можете сами его спросить. Я даже подожду.

– Да знаю я Бевенса… – уныло сказала Хетти. – Он пишет книги и вообще всякую ерунду для тряпичников. На весь дом слышно, как его ругает почтальон, когда возвращает слишком толстые конверты. Скажите… а вы тоже живете в «Валламброзе»?

– Нет, – ответил молодой человек. – Я иногда прихожу повидать Бевенса. Он мой друг. Я живу в двух кварталах отсюда.

– А что вы собираетесь сделать с этой луковицей?.. Простите, конечно, за такой вопрос, – спохватилась Хетти.

– Съесть ее.

– Сырой?

– Да, как только доберусь домой.

– А у вас что, ничего нет в прикуску? Молодой человек замялся на минуту.

– Нет, – признался он, – у меня нет ни крошки ничего другого. У старика Джека тоже, кажется, неважно с припасами. Уж очень туго расставался он с луковицей, но я крепко к нему пристал.

– Парень, – воскликнула Хетти, впиваясь в него умудренным жизнью взглядом и положив костлявый, но выразительный палец ему на рукав, – у вас, видать, тоже проблемы, да?

– Великое множество, – быстро ответил обладатель лука. – Но эта луковица – моя собственность и досталась мне честным путем. А теперь, если можно, я пойду.

– Послушайте, – обратилась к нему Хетти, слегка бледнея от волнения, – сырой лук – это совсем невкусно. Как и говяжья грудка без лука. Раз вы друг Джека Бевенса, то наверняка порядочный человек. В моей комнате – там, в конце коридора – девушка, моя подруга. Нам обеим не повезло, у нас на двоих только картошка и мясо. Все это уже тушится. Но не хватает души. Чего-то не хватает. В жизни есть вещи, которые друг без друга не существуют. Ну, например, розовый муслин и зеленые розы, или грудинка и яйца, или ирландцы и беспорядки. И еще – говядина, картошка и лук. И еще люди, которым приходится туго, и другие люди в такой же ситуации.

Молодой человек опять зашелся долгим кашлем. Свободной рукой он прижимал к груди свою луковицу.

– Конечно, конечно, – пробормотал он через время. – Но, как я уже сказал, мне надо идти, я…

Хетти решительно схватила его за рукав.

– Не ешьте сырой лук, дорогой мой. Не ешьте. Внесите свою долю в обед, и вы отведаете такого жаркого, которого сроду не едали. Ну неужели две девушки должны свалить мужчину с ног и затащить его внутрь, чтобы он оказал честь пообедать с ними? Ничего мы с вами не сделаем. Кончайте ломаться и решайтесь, пошли.

На бледном лице юноши появилась улыбка.

– Ну, давайте, – сказал он, просияв. – Если моя луковица служит достаточной рекомендацией, то я с удовольствием приму предложение.

– Служит, служит, – заверила его Хетти. – И рекомендацией, и приправой. Только подождите немного за дверью, я спрошу свою подругу, не против ли она. И смотрите же, не исчезните никуда со своим рекомендательным письмом.

Хетти скрылась за дверью комнаты. Молодой человек остался ожидать снаружи.

– Сесилия, детка, – произнесла продавщица, смазав, как могла, свой скрипучий голос. – Там, за дверью, ждет лук. И при нем молодой человек. Я пригласила его пообедать. Вы ведь не против?

– Ах, боже мой! – воскликнула Сесилия, вскакивая и поправляя волосы. Она бросила грустный взгляд на плакат с паромом.

– Нет, нет, – сказала Хетти, – это не он. Не обманывайте себя. Помнится, вы говорили, что у вашего героя деньги и автомобиль. А это голодранец какой-то с одной луковицей на обед. Но он приятный молодой человек, совсем не нахал. Скорее всего, он был джентльменом, а теперь оказался на мели. А лук-то нам нужен! Позвать его? Я за него ручаюсь.

– Хетти, дорогая, – вздохнула Сесилия. – Я так голодна. Какая разница, принц он или грабитель? Мне все равно. Зовите, если у него есть еда.

Хетти вернулась в коридор. Луковичный парень исчез. У Хетти замерло сердце, и серая тень покрыла ее лицо, кроме скул и кончика носа. А потом жизнь снова вернулась в нее. Она увидела его, стоящего на противоположном конце коридора, высунувшись в окно. Она поспешила туда. Он что-то кричал кому-то в окно. Шум на улице заглушил звук ее шагов. Она заглянула ему через плечо и увидела, к кому он обращается, и услышала все его слова. Он обернулся и увидел ее.

Глаза Хетти впились в него, словно стальные буравчики.

– Не лгите мне, – спокойно сказала она. – Что вы вздумали делать с луковицей?

Молодой человек подавил приступ кашля и смело посмотрел ей в лицо. Было ясно, что он не намерен терпеть дальнейшие издевательства.

– Я собирался ее съесть, – сказал он размеренно, – как я вам уже сообщил.

– И у вас в доме больше ничего съестного?

– Ничего.

– А чем вы занимаетесь?

– В данный момент ничем особенным.

– Тогда почему, – спросила Хетти, и голос ее зазвучал на самых резких нотах, – почему вы вывешиваетесь из окон и даете распоряжения шоферам в зеленых машинах на улице?

Молодой человек вспыхнул, и его мутные глаза засверкали.

– Потому, сударыня, – ответил он торопливо, – что я плачу шоферу жалованье и владею этим автомобилем, как и этой луковицей, вот этой самой луковицей, сударыня.

Он потряс луковицей перед носом у Хетти. Продавщица не двинулась с места.

– Тогда почему же вы питаетесь луком, – спросила она убийственно презрительным тоном, – и ничем больше?

– Ничего я такого не говорил, – горячо возразил молодой человек. – Я всего лишь сказал, что у меня дома сейчас нет ничего съестного. У меня же там не гастрономический магазин.

– Тогда почему же, – неумолимо продолжала Хетти, – вы собираетесь есть сырой лук?

– Моя мама, – сказал молодой человек, – всегда заставляла меня его есть, когда я простужен. Простите за подробности моего физического состояния, но, вероятно, вы заметили, у меня просто ужасная простуда. Мне надо съесть луковицу и в кровать. А я вместо этого зачем-то торчу тут и объясняюсь с вами.

– Как же вы это простудились? – подозрительно спросила Хетти.

Кажется, молодой человек достиг высшей точки раздражения. Спуститься с нее он мог двумя путями: дать волю своему гневу или признать комичность ситуации. Он выбрал правильный путь, и пустой коридор огласился его хриплым смехом.

– Нет, вы просто прелесть, – сказал он. – Но я не осуждаю вас за такую осторожность. Ладно, мне не сложно, я расскажу вам. Я вымок. Я плыл на пароме по Северной реке несколько дней назад, и за борт прыгнула девчонка. Конечно же, я…

Хетти протестующе взмахнула руками.

– Дайте мне луковицу, – сказала она. Молодой человек стиснул зубы.

– Отдайте луковицу, – повторила она. Он улыбнулся и вложил луковицу ей в руку.

Тогда лицо Хетти озарила так редкая для нее меланхолическая улыбка. Она взяла молодого человека под локоть и указала на дверь своей комнаты.

– Дорогой мой, – сказала она. – Ступайте туда. Дурочка, которую вы выловили из речки, ждет вас. Входите. Даю вам три минуты до того, как приду. Картошка ждет там же. Идите же, Лук.

Он постучал и вошел, а Хетти принялась чистить и мыть лук в раковине. Она уныло посмотрела на унылые крыши на улице, и улыбка медленно сползла с ее лица.

– А все-таки, – мрачно сказала она самой себе, – все-таки мясо-то достали мы.

Из сборника «Деловые люди» (1910)

Младенцы в джунглях

Помнится, Монтегю Сильвер, величайший ловкач и аферюга на всем Западе, как-то сказал мне (дело было в Литл-Роке):

– Знаешь что, Билли, если часом впадешь в маразм и разучишься обрабатывать серьезную клиентуру, отправляйся в Нью-Йорк. На Западе фраера подцепить – дело плевое, так-то так, зато в Нью-Йорке они косяками ходят, что твоя форель!

Прошло два года, и вдруг я ловлю себя на том, что не могу перечислить поименно всех русских адмиралов, а над левым ухом у меня притаилась проседь; так, думаю, похоже, настал час последовать совету старины Сильвера.

Приезжаю я, значит, в Нью-Йорк, где-то около полудня, – и прямиком на Бродвей. И что я вижу? Старина Сильвер собственной персоной, упакованный в местную галантерею, подпирает какой-то отель и наводит блеск на ногти шелковой тряпицей.

– Таки склероз заел? – спрашиваю я.

– Рад видеть тебя, Билли, – отвечает он. – Да, народ на Западе как-то враз поумнел в последнее время. Нью-Йорк я держал на десерт. Местных дурить – дело пошлое. У них все как: раз-раз, привет-пока, а как мозгами пошевелить – так нет. А я ведь из приличной семьи, меня мама учила не обижать слабых.

– Надо понимать, тебе уже пришлось ввести приемные часы для желающих?

– Да нет, – говорит Сильвер. – Мне это дело не к спеху. Я всего месяц, как прибыл. Но я готов к свершениям. А прихожане воскресной школы Вилли Манхэттена, каждый из которых оказал мне посильную помощь на пути к исцелению, заслужили послать свои фотографии для помещения их в «Ивнинг дэйли».

Я тут осматриваюсь потихоньку, – продолжает он, – читаю местную прессу, мотаю на ус и, скажу тебе, изучил сей населенный пункт вдоль и поперек. Здешние жители готовы биться в истерическом припадке, только бы отдать тебе свои кровные. Идем ко мне в номер, я тебя просвещу. Поработаем вместе, Билли, как в старые добрые времена.

Ну что, идем мы к нему в номер; там у него кругом разбросаны разные малоинтересные вещи.

– Способов вышибить деньгу из здешних болванов, – вещает он, – больше, чем рецептов рисовой каши в Южной Каролине. Клюют на что ни попадя. Такая уж у них физиология – чем они умнее, тем больше у них трудностей с нормальным восприятием окружающей действительности. Да вот буквально на днях кто-то впарил Дж. П. Моргану портрет Рокфеллера-младшего, выдав его за знаменитую работу «Св. Иоанн в юности» кисти Андреа дель Сарто!

Видишь там, в углу, вроде как стопка бумаг? Так вот, это акции золотых приисков. Я начал их как-то продавать, но закрыл лавочку через два часа. А спроси почему? А потому, что меня арестовали за нарушение общественного порядка! Народ за них чуть не дрался, перекрыли всю улицу. Я по дороге в участок продал их полицейскому оптом и на этом закрыл дело. Мне чужого даром не надо. Не хочу позориться. Мне надо, чтоб акт приема-сдачи сопровождался хоть каким-то мозговым усилием с моей стороны. Пусть сначала угадают, какой буквы не хватает в слове «Чик-го», или вытянут карту в масть, а там уже можно говорить об оплате.

Вот тебе еще пример – очередное дельце, от которого пришлось отказаться. Видишь на столе синие чернила стоят? Я наколол себе на руке якорь, пошел в банк и представился племянником адмирала Дьюи. Они тут же предложили мне обналичить чек на его имя в размере двух тысяч, вот только я дядиных инициалов не знал. Но все равно, история характерная. Воры – так те вообще нынче в дом не полезут, пока им не накроют стол и не накормят горячим ужином. А в центре граждане все поголовно сознательные; если сразу не сообразишь, что к чему, сами объяснят да еще и за ручку проведут.

– Монти, – говорю я, когда Сильвер наконец иссяк, – не исключено, что данная тобой характеристика верна, но мне что-то не верится. Я здесь два часа, но пока что не приметил горожан, которые спешили бы упаковать город в подарочную обертку к моему приезду. Маловато тут, как по мне, сельского элемента. Честно скажу, меня пугает их внешний вид – ни тебе соломы в волосах, ни вельветовых жилеток. Золотых цепочек – и то нет! Не та, – говорю, – публика, ой не та.

– Все с тобой ясно, Билли, – говорит Сильвер. – Это эмигрантское. Нью-Йорк – город большой, это тебе не Литл-Рок и не Европа; чужеземцу тут не по себе. Но ничего, пообвыкнешься. Говорю тебе, я уже так привык, иногда прямо хочется потребовать жалобную книгу. Присылали б уже деньги сразу бандеролями, что ли, а то так лень из дому выходить. В этом городе как? Самые большие брильянты – у Беллочки, жены шулера, и у Софочки, жены наперсточника. Ньюйоркцев обрабатывать – это как вышивать крестиком. Меня одно смущает: как бы сигары не покрошились в жилетке, когда карманы набьются двадцатками.

– Надеюсь, ты прав, – говорю. – Но все равно, меня б вполне устроило мелкое предприятие в Литл-Роке. Там у них всегда урожай на фермеров, готовых подписать воззвание ко сбору средств на новый почтамт, которое потом всегда можно сдать в местный банк за пару сотен зеленых. А здешний люд наделен пагубными инстинктами самосохранения и скаредности. Боюсь, у нас с тобой уровень не тот, чтобы открывать на них сезон.

– Не волнуйся, – говорит Сильвер. – Здесь у них не город, а один сплошной фраеродром; это столь же неоспоримый факт, как то, что Северная река – на самом деле Гудзон, а Восточная – так и вовсе не река. Да тут на одном отрезке Бродвея живут люди, которые окромя небоскреба и домов-то толком не видывали! Любой проворный малый с Запада за три месяца сделает тут себе имя – а там заодно и состояние.

– Абстрагируясь от абстракций, – говорю, – есть ли у тебя на примете какая-нибудь конкретная быстродействующая схема, как разжиться парой зеленых без привлечения благотворительных организаций и сердобольных меценатов?

– Сколько хошь, – говорит Сильвер. – У тебя как с капиталами, Билли?

– Тыща есть, – говорю.

– Плюс у меня тыща двести, – говорит он. – На двоих можно провернуть крупное дельце. Тут столько способов сшибить миллион, я прям не знаю, с чего начать.

На следующее утро встречает меня Сильвер в отеле, а сам весь аж зудит от возбуждения.

– Сегодня днем встречаемся с Дж. П. Морганом, – сообщает он. – Один мой знакомый из отеля хочет нас ему представить. Они друзья. Говорит, Морган уважает людей с Запада.

– Вызывает доверие, – говорю. – Отчего же не познакомиться с м-ром Морганом?

– Никогда не помешает войти в круг финансовых воротил, – откликается Сильвер. – Вот за что я люблю Нью-Йорк, так это за то, что тут народ открытый!

Знакомца Сильвера звали Кляйн. В три часа Кляйн привел своего дружка с Уолл-стрит к Сильверу в номер. М-р Морган был и вправду похож, как на портрете; левая нога у него была замотана в банное полотенце в районе лодыжки, а при ходьбе он опирался на трость.

– М-р Сильвер и м-р Пескад, – говорит Кляйн. – Полагаю, излишне представлять вам величайшего финансового…

– Да брось, Кляйн, – говорит м-р Морган. – Рад знакомству, ребята. Я очень интересуюсь Западом. Кляйн сказал, что вы из Литл-Рока. По-моему, у меня там есть парочка железных дорог. Если есть желание сыграть партийку-другую в покер, я…

– Прошу тебя, Пирпонт, – вклинивается Кляйн, – не забывайся!

– Пардон, господа! – говорит Морган. – С тех пор, как меня заела подагра, я время от времени играю в картишки на светских приемах. А вы в Литл-Роке не пересекались с Одноглазым Питерсом, а? Он сам был родом из Сиэтла, штат Нью-Мексико.

Не успели мы ответить, как м-р Морган принимается колотить своей палкой по полу и ходить туда-сюда, сопровождая эти действия громкой руганью.

– Что, снова трудности с курсом акций на бирже? – спрашивает Кляйн с улыбочкой.

– Да какие там акции! – вопит м-р Морган. – Это я все про ту картинку, за которой я отправил агента в Европу. Просто вдруг вспомнилось. Он мне сегодня телеграфировал, что обшарил всю Италию, а ее нет как нет. Я бы хоть завтра отвалил бы за нее 50 000 – честное слово, вот так бы 75 000 взял и отвалил бы! Я дал агенту полный карт-бланш. Не понимаю, как так может быть, чтобы галерейщики позволили подлиннику да Винчи…

– Вот как, м-р Морган? – говорит Кляйн. – А я-то думал, у вас полное собрание картин да Винчи.

– А что за картинка-то, м-р Морган? – спрашивает Сильвер. – Небось, размером с небоскреб «Утюг»?

– Боюсь, ваши познания в искусстве ни к черту не годятся, м-р Сильвер, – говорит Морган. – Это картина 27 на 42 дюйма, называется «Досуг любви». Она изображает нескольких манекенщиц, танцующих на берегу фиолетовой реки. В телеграмме говорилось, что она вполне могла оказаться в нашей стране. Моя коллекция никогда не будет полной без этой работы. Что ж, до скорого, господа; мы, финансисты, – народ занятой, знаете ли.

М-р Морган и Кляйн погрузились в кеб и отчалили. Мы же с Сильвером принялись обсуждать простоту и бесхитростность выдающихся людей. Обидно, говорит Сильвер, если бы кому-нибудь взбрела в голову мысль облапошить такого вот м-ра Моргана. Да уж, говорю, это было бы нехорошо.

После обеда Кляйн предложил нам совершить прогулку, и мы втроем отправились на Седьмую авеню разглядывать достопримечательности. По дороге Кляйну приглянулись запонки в витрине какого-то ломбарда. Мы зашли с ним внутрь и ждали, пока он их примерял и покупал.

Потом мы вернулись в отель, Кляйн убрался восвояси, и вдруг Сильвер кидается ко мне, размахивая руками.

– Ты видел? – говорит он. – Видел, Билли?

– Кого? – говорю.

– Ну как же, картинку эту, что так нужна Моргану. Она висит в том ломбарде, сразу за прилавком. Я просто не хотел говорить при Кляйне. Это она самая, тут сомнений нет: все очень натурально, барышни выделывают всяческие па-де-де у лилового водоема, и размеры у них соответствующие. Сколько там м-р Морган обещал за нее? Вот то-то же! Они там у себя в ломбарде даже не подозревают, что к чему и что почем.

Наутро, только ломбард открылся, как мы с Сильвером уже были там, словно парочка пьянчуг, спешащих с похмелья заложить последний костюм. Мы не спеша зашли и принялись разглядывать цепочки для часов.

– Любопытный у вас там висит образчик народного творчества, – как бы невзначай говорит Сильвер ростовщику. – Мазня, конечно, но вон та девица с лопатками и красным бантом мне чем-то приглянулась. Смею ли я надеяться, что сумма в 2 доллара 25 центов заставит вас проявить нехарактерную расторопность и избавить сие скромное заведение от вышеупомянутого шедевра?

Ростовщик улыбается и продолжает показывать нам цепочки.

– Эту картину, – говорит он, – заложил год назад один итальянский дворянин. Я дал за нее 500 долларов. Она называется «Любви досужая пора»; это подлинная работа Леонардо да Винчи. Два дня назад срок выкупа истек, и она перешла в собственность ломбарда. Вот этот фасон сейчас особенно в моде, – говорит он, снова обращаясь к цепочкам.

В общем, через два часа мы вышли из ломбарда с картиной под мышкой, заплатив за нее 2000. Сильвер поймал такси и отправился с товаром к Моргану на фирму. Я же вернулся в отель.

Два часа спустя на пороге появляется Сильвер.

– Ну что, встретился с м-ром Морганом? – спрашиваю. – Сколько ж он за нее дал?

Сильвер садится за стол и принимается вертеть кисточку на скатерти.

– С м-ром Морганом мне встретиться не удалось, – говорит он, – поскольку м-р Морган уже месяц как в Европе. Но меня вот что интересует, Билли: эта картинка стоит на распродаже во всех универсамах, цена – 3.48 с рамочкой. А за рамочку отдельно просят три с полтиной – вот хоть убей, не пойму, как так получается.

Из сборника «Коловращение» (1910)

Выкуп за Рыжего Вождя

Уж больно соблазнительной казалась эта затея. Но погоди, давай-ка по порядку. Значит, мы тогда работали на юге, в Алабаме – Билл Дрисколл и я. Вот тут то нам и шибанула в голову эта идея насчет похищения. Потом Билл говорил, что, мол, это было «временное помрачение рассудка». Вот только поняли мы это гораздо позже.

Там, в Алабаме, есть один городишко – плоский, как блин, а называется, естественно, Вершина. Народ там живет безобидный и незамысловатый, всем довольные крестьяне, которым лишь бы потоптаться вокруг Майского шеста.

У нас с Биллом всего капиталу было долларов шестьсот на двоих, ну и, значит, не хватало еще две тысячи ровно, чтобы провернуть одно славное дельце, связанное с продажей земельных участков в западном Иллинойсе. Вот мы и уселись на крылечке гостиницы потолковать об этом. Жители захолустья, рассудили мы, отличаются особым чадолюбием. А потому операция с похищением имеет больше шансов на успех именно в такой, полусельской дыре, а не там, где чувствуется влияние газет, которые поднимают шум и рассылают по всей округе переодетых репортеров, чтобы каламутить и науськивать публику. Мы точно знали, что этот городишко не сможет противопоставить нам ничего серьезного, разве что констеблей, да, может, пару сыщиков-аматоров, да еще пару обличительных заметок в еженедельнике «Фермерский бюджет». Так что выглядело все соблазнительно.

В качестве жертвы мы выбрали единственного сына одного почтенного горожанина по имени Эбенезер Дорсет.

Это был подтянутый, респектабельный папаша, охотник за просроченными закладными, суровый и неподкупный церковный сборщик. Отпрыск был мальчишка лет десяти, весь обсыпанный огромными веснушками, с копной волос немыслимого цвета, словно сошел с обложки журнала, что покупают в спешке на перроне, за минуту до отхода поезда. Мы с Биллом решили, что сможем раскрутить этого Эбенезера на выкуп в две тысячи долларов, и ни центом меньше. Но погоди, давай-ка по порядку.

В милях двух от городка есть гора – невысокая, вся поросшая густым кедровником. На заднем склоне горы имеется пещера. Там мы спрятали наши припасы. Однажды вечером, только село солнце, мы покатили на тарантасе мимо дома старика Дорсета. Мальчишка гулял на улице – швырял камни в котенка, сидевшего на заборе через дорогу.

– Эй, мальчик, – сказал Билл, – хочешь пакетик леденцов и прокатиться в тарантасе?

Мальчишка заехал Биллу половинкой кирпича прямо в глаз.

– Это обойдется старику в лишние полтыщи долларов, – сказал Билл, спускаясь на землю.

Мальчишка дрался, словно бурый медведь средней весовой категории, но в конце концов мы затащили его в тарантас, уложили на пол и поехали. Мы отвезли его в пещеру, а лошадь я привязал в кедровой рощице. Как только стемнело, я отогнал тарантас в деревушку, где мы его позаимствовали, милях в трех от нашей горы, а назад вернулся пешком.

Подхожу я, а Билл сидит и заклеивает пластырем царапины и ссадины на своей физиономии. За обломком скалы у входа в пещеру горит костер, и мальчишка, с двумя ястребиными перьями в рыжей копне, внимательно следит за закипающим кофейником. Увидел он меня – и целится мне в голову палкой, и орет:

– Эй ты, проклятый бледнолицый! Как смеешь ты являться в лагерь Рыжего Вождя, грозы прерий?

– Все в порядке, он уже успокоился, – говорит Билл, закатывая штанины и разглядывая синяки у себя на голяшках. – Мы играли в индейцев. Шоу Буфало Билла отдыхает! Просто детский лепет на лужайке, по сравнению с нами. Я теперь Хенк, старый охотник и пленник Рыжего Вождя. На рассвете с меня снимут скальп. Святый боже! Ну он и лягается, гаденыш!

Вот так, сэр. Мальчишка, похоже, был счастлив, как никогда, и полностью доволен жизнью. Жить в пещере, жечь костер – что может быть прекраснее! Мальчишка напрочь забыл, что он и сам пленник! Меня он тут же окрестил Змеиным Глазом, сказал, что я вражеский лазутчик, и заявил, что на восходе солнца меня изжарят на костре – как только его храбрые воины вернутся с тропы войны.

Потом мы сели ужинать. Мальчишка набил полный рот беконом и хлебом и выдал примерно такую тираду:

– Здесь классно. Никогда не жил в лесу, зато у меня был ручной опоссум, а в прошлый день рождения мне исполнилось девять. Терпеть не могу ходить в школу. У тетки Джимми Талбота в курятнике крысы сожрали шестнадцать яиц от рябой курицы. А тут в лесу еще есть настоящие индейцы? Дайте еще подливки. А правда ведь, ветер дует оттого, что деревья качаются? У нас было пять штук щенков. Хенк, а чего у тебя нос такой красный? У моего папки денег – куры не клюют. Слушай, а звезды, они горячие? Я Эда Уокера поколотил в ту субботу, два раза. Не люблю девчонок. Жабу просто так не поймать – только на веревочку надо. А быки реветь умеют? Почему апельсины круглые? А у вас в пещере кровати есть, чтоб спать? У Амоса Меррея шесть пальцев на ноге. Вот, попугаи говорят, а обезьяны и рыбы – нет. А сколько надо сложить, чтобы вышло двенадцать?

Каждые пять минут мальчишка вспоминал, что он свирепый краснокожий, хватался за ружье в виде палки и крался к выходу – выслеживать лазутчиков проклятых бледнолицых. Время от времени он издавал жуткий боевой клич, от которого у старого охотника Хенка мороз шел по коже. Да, старину Билла этот мальчишка запугал с самого начала.

– Послушай, Рыжий Вождь, – говорю я ему, – а не хочется ли тебе отправиться домой?

– Это еще зачем? Да ну его! – говорит он. – Там такая скукотища. Терпеть не могу ходить в школу. Мне нравится жить в лесу! Ты же не поведешь меня домой? Правда, Змеиный Глаз?

– Пока нет, – говорю я. – Мы поживем немного тут, в пещере.

– Вот здорово! – говорит он. – Отлично! Мне ни разу в жизни не было так весело!

Спать мы улеглись около одиннадцати. Расстелили стеганые одеяла, другими укрылись, а Рыжего Вождя уложили между собой. Что он сбежит, у нас и в мыслях не было. Три часа он не давал нам уснуть – все вскакивал и хватался за ружье. Ему все чудился то хруст сухой ветки, то подозрительный шелест листьев, и его молодое воображение рисовало страшные картины – будто к пещере крадется шайка бандитов, и он оглушительным шепотом шипел в ухо мне или Биллу: «Тихо, приятель!» Наконец я забылся тревожным сном, и снилось мне, будто меня схватил и приковал к дереву свирепый рыжеволосый пират.

Когда стало светать, меня разбудил визг Билла. Он не кричал, не вопил, не ревел и не выл, как пристало бы крупному мужчине, а именно визжал – неприлично, унизительно и жутко, как визжат женщины, увидев привидение или гусеницу. Это просто ужас, скажу я вам, когда толстый, сильный и отчаянно смелый мужчина лежит и визжит без умолку в пещере на рассвете дня.

Я вскочил посмотреть, в чем там дело. И вижу: у Билла на груди сидит Рыжий Вождь. Одной рукой вцепился ему в волосы, а в другой держит наш большой и острый столовый нож, которым мы нарезали бекон, и очень старательно и реалистично снимает с Билла скальп – в полном соответствии с приговором, оглашенным накануне.

Я забрал у мальчишки нож и опять уложил его в постель. Но с этой минуты дух Билла был сломлен. Он улегся на свое место, но глаз больше не сомкнул за все время, пока мальчишка оставался с нами. Я задремал ненадолго, но ближе к рассвету вдруг вспомнил, что Рыжий Вождь намеревался сжечь меня на костре на восходе солнца. Не скажу, чтобы я нервничал или боялся, но все же сел, закурил трубку и привалился спиной к скале.

– Ты чего вскочил в такую рань? – спрашивает Билл.

– Я-то? – говорю. – Да что-то плечо ноет. Хочу посидеть немного, может, полегчает.

– Врешь ты все, – говорит Билл. – Тебе страшно. Он хотел сжечь тебя на рассвете, и ты боишься, что так он и сделает. Он бы и сжег, если б спички нашел. Ну не ужас ли, Сэм? Неужто ты думаешь, что кто-то согласится платить деньги, чтобы вернуть домой этого бесенка?

– Обязательно, – говорю я. – Таких чертят родители как раз и обожают. Ну, ладно, вставайте, что ли, да приготовьте завтрак, вдвоем с Вождем. А я тем временем схожу на вершину да произведу разведку.

Я поднялся на вершину нашей горки и обвел взглядом прилегающую местность. Я ожидал увидеть, как со стороны города группки крепышей-фермеров, вооружившись косами и вилами, прочесывают окрестности в поисках подлых похитителей. А увидел мирный пейзаж, оживляемый одним-единственным земледельцем, который пахал на сером муле. Никто не тащил бредень по речке в поисках утопленника, и всадники не скакали вперед-назад, чтобы сообщить убитым горем родственникам об отсутствии каких-либо новостей. Все пространство штата Алабама, открытое моему взору, было пронизано сонным покоем дремлющих лесов.

– Видать, до них еще не дошло, – сказал я сам себе, – что волки отбили ягненочка от стада. Боже, помоги волкам! – И я направился вниз по склону завтракать.

Добравшись до пещеры, я обнаружил, что Билл, тяжело дыша, стоит и прижимается спиною к каменной стене, а мальчишка целится в него камнем величиной с кокосовый орех.

– Он сунул мне за шиворот горячую картошку, – объяснил Билл, – и раздавил ногой. А я надрал ему уши. Где твой кольт, Сэм?

Я отнял у мальчишки камень и кое-как загладил этот инцидент.

– Я тебя прикончу! – говорит мальчишка Биллу – Еще никто не ударил Рыжего Вождя, не поплатившись за это. Так что берегись!

После завтрака мальчишка вытащил из кармана кусок кожи, обмотанный веревкой, и направился к выходу из пещеры, разматывая веревку на ходу.

– Что он еще задумал? – спрашивает Билл с тревогой. – Как ты думаешь, он не сбежит домой?

– Вот уж не думаю, – говорю я. – Он, похоже, не очень-то домашний ребенок. Однако надо бы нам набросать какой-нибудь план насчет выкупа. Не похоже, чтоб в городе сильно обеспокоились его исчезновением. А может, до них еще не дошло, что он пропал. Родные, может, думают, что он остался ночевать у тети Джейн или у кого-то из соседей. Но сегодня-то его точно хватятся! Ближе к вечеру надо бы отослать письмо папаше и потребовать за мальчишку две тыщи долларов.

И в эту минуту мы услышали боевой клич – такой, наверное, издал Давид, повергнув наземь чемпиона Голиафа, – и какой-то свист. То была праща – это ее Рыжий Вождь извлек из кармана, а теперь раскручивал над головой…

Я увернулся и услышал глухой удар и какой-то вздох – так вздыхает лошадь, когда с нее снимают седло. Это был Билл. Черный камень, величиной с яйцо, угодил ему в голову, как раз позади левого уха. Он как-то весь обмяк и плашмя рухнул на костер, прямо на кастрюлю с кипятком для мытья посуды. Я вытащил его из огня и полчаса кряду поливал холодной водой.

Мало-помалу Билл оклемался и сел. Потом пощупал за ухом и говорит:

– А знаешь, Сэм, кто мой любимый персонаж из Ветхого Завета?

– Успокойся, – говорю я, – сейчас придешь в себя, и все будет хорошо.

– Царь Ирод, – говорит он. – Сэм, ты ведь не уйдешь, не бросишь меня одного?

Тут я вышел из пещеры, схватил мальчишку и начал так его трясти, что его веснушки, казалось, гремели, как камушки в жестяной банке.

– Если ты не будешь вести себя как следует, – говорю я, – я отвезу тебя домой! Сию же минуту, понял? Так что? Будешь слушаться или нет?

– Я просто пошутил, – говорит он, надувшись, – я не хотел обидеть старину Хенка. А он зачем меня ударил? Я буду вести себя как надо, Змеиный Глаз, только не отправляй меня домой и дай мне поиграть сегодня в разведчика!

– Не знаю я такой игры, – говорю я. – Это вы с мистером Биллом вдвоем решайте. Сегодня он остается играть с тобой. А мне надо кой-куда отлучиться, по делу. Ну, ступай, помирись с ним. И попроси прощения за то, что ушиб его, а то сейчас же отправишься домой.

Я заставил их пожать друг другу руки, а потом отвел Билла в сторонку и сказал ему, что иду в Тополя – то самое местечко в трех милях от пещеры – и попытаюсь там разведать, что говорят о похищении в городе. К тому же мне казалось, что настало время написать старику Дорсету письмо, сухое и деловитое, потребовать выкуп и четко указать, где и как он должен быть уплачен.

– Знаешь, Сэм, – говорит Билл, – я никогда тебя не подводил, я глазом не моргнув шел за тебя в огонь и в воду. Бывало все – землетрясения, пожары, наводнения, игра в покер, взрывы динамита и полицейские облавы, ограбления поездов и ураганы. И никогда я ничего не боялся, пока мы не украли эту двуногую ракету. Он меня просто доконал. Ты ведь не оставишь меня с ним наедине надолго, правда, Сэм?!

– Я вернусь где-то к вечеру, – говорю я. – А твоя задача занимать и успокаивать ребенка, пока я не вернусь. А теперь давай сядем и напишем письмо старику Дорсету.

Мы с Биллом взяли бумагу и карандаш и принялись сочинять письмо, а Рыжий Вождь тем временем шагал взад-вперед, завернувшись в одеяло, и охранял вход в пещеру.

Билл слезно просил меня снизить выкуп с двух до полутора тысяч.

– Я вовсе не пытаюсь принизить нравственную ценность прославленного в веках чувства отцовской любви, но мы-то имеем дело с людьми, а какой же человек отдаст две тысячи долларов за сорокафунтовую дикую кошку в веснушках?! За полторы тыщи – я согласен рискнуть. Разницу можешь покрыть из моей доли.

Чтобы успокоить его, я согласился, и мы совместными усилиями породили письмо следующего содержания:

Эбенезеру Дорсету, эсквайру

Ваш сын у нас, он спрятан в надежном месте, далеко от города. Не пытайтесь его искать – это бесполезно. Ни вы, ни самые искусные сыщики не смогут его найти. Единственное и окончательное условие, на котором вы получите его назад: мы требуем за его возвращение полторы тысячи долларов в крупных купюрах. Вы должны оставить деньги в том месте и в той коробке, что и ваш ответ, – где именно, будет указано ниже. Если вы согласны на эти условия, пришлите ваш ответ с посыльным без сопровождения к половине девятого. За Совиным ручьем по дороге к поселку Тополя, вдоль изгороди пшеничного поля по правую сторону стоят три больших дерева в ста ярдах одно от другого. Напротив третьего дерева под столбом изгороди ваш посыльный найдет картонную коробку. Пусть положит письмо в эту коробку и немедленно возвращается в город.

Если попытаетесь нас надуть или не выполните вышеуказанных требований, вы больше никогда не увидите вашего сына.

Если заплатите вышеуказанную сумму, он будет возвращен вам живым и невредимым в течение трех часов.

Данные условия окончательны, и, в случае отказа, всяческие сношения с вами будут прекращены.

Двое отчаянных мужчин

Я написал на конверте адрес Дорсета и сунул письмо в карман. Потом уже собрался уходить, как вдруг ко мне подходит мальчишка и говорит:

– Эй, Змеиный Глаз. Ты сказал, что мне можно поиграть в разведчика, пока тебя не будет.

– Играй, конечно, – говорю я. – Мистер Билл с тобою поиграет. А что это за игра такая?

– Я – разведчик, – говорит Рыжий Вождь, – и должен скакать на заставу предупредить поселенцев, что приближаются индейцы. Понимаешь, мне надоело быть дикарем. Хочу быть разведчиком.

– Ну, ладно, играй, – говорю я. – Игра вроде безобидная. Мистер Билл тебе поможет отбить атаки свирепых дикарей.

– А что я должен делать? – спрашивает Билл, глядя на мальчишку с подозрением.

– Ты – конь, – отвечает разведчик. – Становись на четвереньки. А то как же мне добраться до заставы?

– Уж ты подыграй ему, – говорю я Биллу, – пока наше дело не выгорит. Развлекись немного.

Тут Билл опустился на четвереньки и посмотрел так, как смотрит заяц, угодивший в силки.

– А далеко ли до заставы, малыш? – спрашивает он, а голос у него какой-то хриплый.

– Девяносто миль, – отвечает разведчик. – Придется тебе попотеть, чтобы мы не опоздали. Ну, пошел!

Тут он вскочил на Билла верхом и вонзил ему пятки в бока.

– Ради всего святого, Сэм, – говорит Билл, – возвращайся как можно скорее. Зря мы назначили такой большой выкуп, тыща была бы в самый раз. Эй ты, перестань лягаться, а не то встану и всыплю тебе как следует!

Я пешком добрался до Тополей, зашел на почту и в лавку, посидел там, поболтал с земледельцами, которые съехались делать покупки. Один колоритный тип в роскошных бакенбардах слышал от кого-то, будто в городе переполох, мол, у Эбенезера Дорсета пропал мальчишка или украден. А мне только это и надо было узнать. Я еще купил себе табаку, спросил мимоходом, почем теперь горох, незаметно опустил письмо в ящик и ушел. Почтмейстер сказал, что городскую почту заберут через час.

Когда я вернулся в пещеру, Билла и мальчишки нигде не было видно. Я обошел окрестности пещеры, даже аукнул пару раз осторожно, но никто не отозвался. Тогда я закурил трубку и уселся на мшистую кочку ожидать развития событий.

Где-то через полчаса в кустах раздался шелест, и на полянку перед пещерой шатаясь вышел Билл. За ним, ухмыляясь от уха до уха и ступая бесшумно, как разведчик, крался наш мальчишка. Билл остановился, снял шляпу и вытер лицо красным платком. Мальчишка остановился метрах в трех позади него.

– Сэм, – говорит Билл, – ты, наверное, сочтешь меня предателем, но я не мог поступить иначе. Я взрослый человек с нормальными мужскими наклонностями, и я привык стоять за себя. Однако бывают в жизни случаи, когда все летит коту под хвост – и самообладание, и самоуважение. В общем, мальчишки больше нет. Я прогнал его домой. Все кончено. Я знаю, в стародавние времена встречались мученики, готовые скорее принять смерть, чем отказаться от своего законного дохода. Но ни один из них не подвергался таким сверхъестественным пыткам, как я. Видит Бог, я хотел сохранить верность кодексу нашей грабительской чести. Но всему есть предел.

– Что с тобой приключилось, Билл? – спрашиваю я его.

– Я проскакал до заставы все девяносто миль, дюйм в дюйм. Поселенцы были спасены. И тогда мне дали овса. Песок вместо овса – замена не из лучших. А потом мне пришлось битый час объяснять, почему в дырке ничего нету, с чего это дорога тянется в обе стороны и почему трава зеленая. Говорю тебе, есть предел человеческому терпению. Схватил я его за шиворот и поволок вниз, под гору. А он всю дорогу лягается, у меня все ноги до колена в синяках, два-три укуса в руку и в большой палец – надо бы обработать.

– Но больше его нет, – продолжает Билл. – Ушел домой. Я показал ему дорогу в город и дал пинка, он метра на три отлетел, в нужном направлении. Жаль, конечно, терять выкуп, ну так ведь тут одно из двух: или выкуп, или мне прямая дорога в сумасшедший дом.

Билл пыхтит и отдувается, но на ярко-розовом его лице царит выражение невыразимого удовлетворения и неописуемого счастья.

– Билл, – говорю я, – а у вас в семье сердечных заболеваний не случалось?

– Нет, – говорит он. – Ничего хронического. Только малярия и переломы. А что?

– Тогда можешь повернуться, – говорю я, – и посмотреть, что там у тебя за спиной.

Тут Билл поворачивается и видит мальчишку, белеет как простыня, плюхается на задницу и начинает бессмысленно щипать пальцами травку и перебирать веточки. Целый час я волновался – уж не тронулся ли он умом. А потом рассказал ему, что мой план начал действовать в данную конкретную минуту, что мы получим выкуп и уберемся отсюда еще до полуночи, если старик Дорсет примет наше предложение. Тогда Билл немного приободрился, даже выдавил из себя улыбочку и пообещал мальчишке изображать русского в войне с японцами, как только ему чуть-чуть полегчает.

Я разработал способ забрать выкуп без риска быть схваченным противной стороной, и эта разработка сделала бы честь любому профессиональному похитителю. Дерево, под которым должны были оставить ответ, а потом и деньги, стояло у дороги, вдоль дороги тянулась изгородь, а вокруг, сколько видит глаз – голые поля. Если бы тут притаилась банда констеблей, то всякого, кто придет за письмом – по дороге или через поле, – они увидели бы за версту. Но не-е-ет, родные! Со мной этот номер не пройдет! В половине девятого я уже сидел наверху – да, на дереве, спрятавшись почище древесной лягушки, – и поджидал посыльного.

Ровно в назначенный час подъезжает на велосипеде мальчишка-подросток, отыскивает под столбом коробку, сует в нее сложенную бумажку и катит прочь в сторону города.

Я подождал целый час, потом решил, что подвоха тут нет. Слез с дерева, взял записку, быстренько шмыгнул вдоль изгороди – а там уже и лес, и через полчаса был уже у пещеры. Тут я развернул записку, подсел поближе к фонарю и зачитал ее Биллу. Написана она была чернилами как курица лапой, а суть ее сводилась вот к чему:

Двум отчаянным мужчинам

Джентльмены, сегодня я получил ваше письмо касательно выкупа, который вы требуете за то, чтобы вернуть мне сына. Думаю, вы несколько погорячились в своих требованиях, а потому я выдвигаю вам свое контрпредложение и склонен полагать, что вы его примете. Итак, вы приводите Джонни домой и платите мне двести пятьдесят долларов наличными, а я соглашаюсь избавить вас от него. Советую приходить ночью, так как соседи убеждены, что Джонни пропал навсегда. И если тот, кто приведет его домой, попадется им на глаза, за последствия я не отвечаю. Примите мое почтение,

Эбенезер ДОРСЕТ

– Черти и дьяволы, – говорю я. – Да такой наглости я еще…

Тут я взглянул на Билла и умолк на полуслове. Потому что во взгляде его увидел такую мольбу, какой прежде не встречал – ни у бессловесных тварей, ни у говорящих.

– Сэм, – говорит он, – ну, что для нас каких-то двести пятьдесят долларов, в конце то концов. Деньги у нас есть. Еще одна ночь с этим мальчишкой – и смирительная рубашка мне обеспечена. Мало того, что мистер Дорсет – настоящий джентльмен, так ведь он еще и транжира, раз делает нам столь великодушное предложение. Сэм, ты не упустишь этот шанс, правда же?

– По правде говоря, Билл, – отвечаю я, – мне этот агнец небесный тоже начал действовать на нервы. Отвезем его домой, заплатим выкуп и рванем отсюда подальше.

В туже ночь мы отвезли мальчишку домой. Наплели ему с три короба – будто отец купил ему винтовку с серебряной насечкой и пару мокасин, а завтра мы будто бы едем на охоту стрелять медведей.

Было ровно двенадцать, когда мы постучали в парадную дверь Эбенезера. В ту самую минуту, когда мне, в соответствии с первоначальным планом, надлежало изымать полторы тысячи долларов из коробки под деревом, Билл стоял и отсчитывал двести пятьдесят долларов в руку Дорсету.

Когда до мальчишки дошло, что мы оставляем его дома, он взвыл пароходной сиреной и вцепился Биллу в ногу, как пиявка. Отец отдирал его от ноги дюйм за дюймом, словно клейкий пластырь.

– Как долго сможете его держать? – спрашивает Билл.

– Как сказать, силы-то уже не те, – говорит старик. – Минут десять продержусь, а большего не обещаю.

– Годится! – говорит Билл. – Как раз миную Центр, Юг и Средний Запад, а там до канадской границы можно уже и вприпрыжку!

Хоть ночь была темная, а Билл очень толстый, а я, как известно, бегун не из последних, но когда мне удалось его догнать, от города нас отделяло уже полторы мили.

Формальная ошибка

Я никогда не был особенным любителем междоусобиц; пожалуй, немного найдется в нашей стране явлений, чья ценность была бы столь нагло завышена – ну, разве что грейпфруты, свиной студень да медовый месяц. Тем не менее, если позволите, я расскажу вам об одной междоусобице на Индейских территориях, в которой мне выпала роль пресс-агента, попутчика и непреднамеренного несоучастника.

Я гостил на ранчо Сэма Дерки, где культурно проводил досуг, падая с недообъезженных лошадок и помахивая руками под носом у степных волков (сохраняя, впрочем, двухмильную дистанцию). Сэм был умудренным парнем лет двадцати пяти, из тех, кто бесстрашно возвращается домой по самой темноте – правда, не очень охотно.

А надо сказать, что у него под боком, в Крик-Нейшн, обитал клан неких Тейтумов. Я слышал, что Дерки с Тейтумами издавна враждовали. Поголовье обоих семейств с годами заметно сократилось, и конца данной тенденции не предвиделось – с обеих сторон подрастала юная смена. Но, как я понял, воевали они по-честному; то бишь, не прятались по кукурузным плантациям, целясь неприятелю в спину промеж подтяжек – отчасти, возможно, ввиду отсутствия кукурузных плантаций и привычки местных носить не больше одной подтяжки. Кроме того, заклятые враги никогда не трогали женщин и детей. В то время – да и поныне – местным женщинам ничто не угрожало.

У Сэма Дерки была подружка. (Если бы я рассчитывал протолкнуть этот рассказ в беллетристический журнал, пришлось бы написать: «М-ру Дерки посчастливилось быть помолвленным».) Звали ее Элла Бейнс. Они производили впечатление любящей и нежной пары, как оно всегда бывает сразу после помолвки и сразу перед размолвкой. На вид она была вполне удобоварима, особенно с учетом пышной копны каштановых волос. Даже когда он представил ей меня, она осталась непоколебима в своих предпочтениях, так что я окончательно уверился: этих двоих свела вместе Судьба.

Мисс Бейнс жила в Кингфишере, в двадцати милях от ранчо. Сэм большую часть времени жил в седле между этими двумя точками.

Однажды в Кингфишере объявился некий отважный молодец невысокого роста с гладкими и непримечательными чертами лица. Его очень интересовали всевозможные сведения из жизни городка, а в особенности фамилии его обитателей. Он сказал, что прибыл из Маскоги, во что охотно верилось – стоило лишь взглянуть на его желтые башмаки и вязаный галстук. Я как-то пересекся с ним по дороге на почту. Он сказал, будто его зовут Беверли Треверс, во что верилось с трудом.

На ранчо как раз настала самая занятая пора, и у Сэма не было времени часто отлучаться от дел. Посему мне как непригодному к труду и по большей части бессмысленному дармоеду выпала обязанность ездить в город за всякой всячиной – открытками, мукой, содой, махоркой и, самое главное, письмами от Эллы.

Однажды, отправившись за папиросной бумагой и запасными колесами для телеги, я увидел мнимого Беверли Треверса и Эллу Бейнс, раскатывающих взад-вперед по улице в желтоколесном экипаже со всей нарочитостью, которую позволяла вязкая черная грязь. Я понимал, что сие известие вряд ли прольется бальзамом на душу Сэма, и благоразумно исключил его из ежевечерней сводки городских новостей. Но на следующий день на ранчо объявился долговязый бывший ковбой по имени Симмонс, старый приятель Сэма, торговавший в Кингфишере сеном, и, скрутив и выкурив внушительное количество папирос, наконец разомкнул уста. А глаголили его уста вот что:

– Знаешь ли, Сэм, последние пару недель в Кингфишере мутит атмосферу один персонаж, выдающий себя за некого Беверли Треверса. Знаешь, кто это? Не кто иной, как Бен Тейтум из Крик-Нейшна, сын старого Гофера Тейтума, которого твой дядюшка Ньют подстрелил в феврале месяце. И знаешь, что он сегодня вытворил? Взял и убил брата твоего, Лестера, прямо перед зданием суда.

Мне показалось, что Сэм не расслышал. Он сорвал веточку мескита, пожевал ее с мрачным видом и процедил:

– Убил, значит? Лестера, говоришь?

– А то, – сказал Симмонс. – Так это еще не все. Он увел твою подружку, мисс Эллу Бейнс. Я подумал, может, тебя это заинтересует, вот и решил доложить.

– Премного благодарен, Джим, – сказал Сэм, вытаскивая изо рта изжеванную веточку. – Да, хорошо, что ты приехал. М-да. Хорошо.

– Ну ладно, мне-то вообще уже пора. А то я лавку на хлопца оставил, а он сено от овса не различает как следует. В спину, значит, Лестеру пальнул.

– В спину?

– Да, пока тот коня запрягал.

– Премного благодарен, Джим.

– Я просто подумал, надо тебе дать знать, что ли.

– Может, зайдешь кофейку выпьешь на дорожку, а, Джим?

– Нет-нет, мне пора. Дела.

– Так говоришь…

– Именно так. Все видели, как они вместе уехали в повозке. А сзади тюк такой был привязан, вроде как с одеждой. Упряжь он с собой еще из Маскоги пригнал. Сразу так и не нагонишь.

– А по какой…

– Я как раз хотел сказать. Они уехали по дороге на Гатри; ну а там уж куда свернут – это я не знаю, сам понимаешь.

– Ясно, Джим. Премного тебе благодарен.

– Да не за что, Сэм.

Симмонс свернул папиросу и пришпорил коня. Отъехав ярдов двадцать, он притормозил и спросил:

– Тебе не требуется… как бы это сказать… помощь, а?

– Да нет, спасибо.

– Ну я так и подумал. До скорого!

Сэм вытащил карманный ножик с костяной ручкой, раскрыл его и соскреб с левого сапога присохший кусок грязи. Я подумал было, что он произнесет над ним клятву кровной мести или продекламирует «Проклятие цыгана». Все известные мне вендетты обычно начинались именно так. Но эта, похоже, была исключением. Вздумай кто-нибудь сыграть ее подобным образом на сцене – мигом был бы освистан и замещен одной из увлекательнейших мелодрам Беласко.

– Мне вот что интересно, – сказал Сэм с глубоко вдумчивым выражением лица, – бобы холодные остались еще на кухне или нет?

Он позвал Уоша, своего чернокожего повара, и, получив утвердительный ответ, велел разогреть бобов и заварить кофе покрепче. Затем мы отправились к Сэму в комнату, где он спал и заодно держал ружья, собак и седла с любимых скакунов. Он достал три-четыре шестизарядных револьвера из книжного шкафа и принялся осматривать их, рассеянно насвистывая «Жалобу ковбоя». Потом он велел седлать двух лучших коней на ранчо.

Так вот, наблюдая за ходом междоусобиц в разных уголках нашей страны, я подметил, что в этом деле есть одно неписанное, но строжайшее правило: ни в коем случае не упоминать о вендетте в присутствии ее участника. Это считается еще более неприличным, чем комментировать бородавку на физиономии вашей богатой тетушки. В дальнейшем обнаружилось, что есть и еще один нюанс этического характера, но это, видимо, чисто западная традиция.

До ужина оставалось еще два часа, но уже через двадцать минут мы с Сэмом за обе щеки уплетали разогретые бобы с холодной говядиной и горячим кофе.

– Перед долгой дорогой никогда не помешает хорошо поесть, – сказал Сэм. – Не стесняйся, бери добавку.

У меня вдруг зародилось нездоровое подозрение.

– А зачем ты велел седлать двух коней? – спросил я.

– Раз, два – каждому по коню, – сказал Сэм. – Ты же считать умеешь?

Из этой тревожной арифметики следовал один четкий вывод: Сэму даже не пришло в голову, что мне могло прийти в голову не стать вместе с ним на путь мести и правосудия. То была уже высшая математика. Отвертеться было невозможно. Я взял добавку бобов.

Через час мы выдвинулись на восток мерным галопом. Кони наши были кентуккийской породы, взращенные на сочном меските западных прерий. Пусть у Бена Тейтума скакуны были проворнее, пусть у него была хорошая фора – но услышь он грозный топот наших коней, рожденных в самом сердце вендетного края, он почуял бы, как по следам его быстрых лошадок неумолимой поступью близится возмездие.

Я понимал, что Бен Тейтум постарается заехать как можно дальше в родные края, где у него имелись многочисленные приспешники и сторонники. Он-то знал, что его преследователь пойдет за ним хоть на край света.

По пути Сэм вслух рассуждал о погоде на завтра, о ценах на говядину, о пианолах. Можно было подумать, будто у него никогда и не было ни брата, ни возлюбленной, ни заклятого врага. Есть такие темы, для которых не найдется слов даже в академическом издании словаря. Понимая, чего требует этикет, но не будучи достаточно опытным в кровных распрях, я немного переборщил, принявшись рассказывать умеренно забавные истории. Сэм смеялся в нужных местах – но только одним ртом. Узрев краем глаза его рот, я пожалел, что мне недостало чувства юмора воздержаться от подобных анекдотов.

Мы настигли беглецов в Гатри. Усталые, голодные и немытые, мы ввалились в местную дощатую гостиницу и сели за столик. Они сидели в дальнем углу, погрузившись в трапезу, но время от времени метая по сторонам беспокойные взгляды.

Барышня была одета в коричневое платье из какой-то гладкой шелковистой материи, с кружевной оторочкой и юбкой в складочку. Лицо ее наполовину скрывала плотная коричневая вуаль, а на голове красовалась широкополая соломенная шляпа с какими-то перьями. На парне была простая немаркая одежда, а волосы у него были коротко острижены. Одним словом, ничем не примечательный тип.

И вот они перед нами – убийца и похищенная им дама. И вот мы перед ними – доблестный мститель, верный кодексу чести, и сверхштатный сотрудник, пишущий эти строки.

На мгновение жажда мести застила глаза – по крайней мере, сверхштатному сотруднику. На мгновение он принял деятельное участие в кровной вражде – правда, словесное.

– Чего же ты ждешь, Сэм? – прошипел я. – Стреляй скорее!

Сэм меланхолично вздохнул.

– Ты не понимаешь. Зато он понимает, – сказал он. – Еще бы. Чтобы вы знали, м-р Новичок, у нас, у порядочных людей, есть правила: не положено стрелять в кавалера в присутствии дамы. И я не слышал, чтобы кто-то хоть раз преступил этот закон. Так нельзя. Надо, чтобы он либо со своей шайкой был, либо один. Понял теперь? И он это знает. Это все знают. Итак, вот он каков, м-р Бен Тейтум! Красавчик! Ничего, живым ему из гостиницы не выбраться. Пора уравнять счет.

После ужина парочка быстро улизнула. Хотя Сэм полночи таился по всем углам и закуткам, беглецам каким-то таинственным образом удалось избежать встречи с ним, а утром дама в коричневом платье с юбкой в складочку и молодой человек с короткой стрижкой спешно погрузились в свой экипаж и унеслись прочь.

Погоня – дело довольно монотонное, и, с вашего позволения, я ее урежу. Долго ли коротко ли, но мы их снова нагнали. Между нами и тележкой всего было с полсотни ярдов. Они обернулись, глянули на нас – и даже коней не хлестнули. Бен Тейтум понял, что удрать от нас так просто не выйдет. Теперь ему оставалось полагаться лишь на кодекс чести. Нет сомнений, что, будь он сам по себе, Сэм Дерки не стал бы мешкать; но пока рядом с ним сидела барышня, его защита была пуленепробиваемой. Сомневаюсь, что он бы струсил сразиться один на один.

В общем, как видите, бывает и так, что дама мешает двум кавалерам вступить в поединок, а не подталкивает их к этому изо всех силенок. Впрочем, непреднамеренно и несознательно. Ей о кодексах ничего не известно.

Через пять миль мы достигли поселка под названием Чендлер, надежды Запада. И беглецы, и преследователи загнали лошадей чуть не до изнеможения. В Чендлере была одна гостиница, предлагавшая нечеловеческие условия как двуногим, так и четвероногим постояльцам; и вот мы вчетвером снова собрались в столовой, повинуясь зову колокола столь громоздкого и звучного, что небосвод в здешних широтах давным-давно треснул. Столовая, правда, была поменьше, чем в Гатри.

Мы как раз приступили к яблочному пирогу – воистину, от фарса до трагедии один шаг! – когда я заметил, что Сэм пристально изучает наших беглецов, сидящих за столиком на другом конце комнаты. Барышня была в том же коричневом платье с кружевами и в той же вуали до носа. Парень склонился над тарелкой, выставив на обозрение коротко стриженную макушку.

– Кодекс чести гласит, – пробормотал Сэм вроде как себе под нос, – что нельзя пристрелить мужчину в присутствии женщины; но, разрази меня гром, нет такого кодекса, что нельзя пришить женщину в присутствии мужчины!

И не успел я вникнуть во все тонкости этого умопостроения, как он выхватил из подплечной кобуры кольт и выпустил все шесть пуль в фигуру, скрытую коричневым платьем с кружевами и складчатой юбкой.

Юная особа в темном костюме, лишенная шевелюры и кавалера, уронила голову на руки; а тем временем люди уже бежали к бездыханному телу Бена Тейтума, облаченному в женские одеяния, которые позволили Сэму формально обойти требования кодекса.

Коловращение жизни

Мировой судья Бинаджа Уиддеп уселся на пороге конторы и закурил свою самодельную трубку, вырезанную из бузины. Кэмберлендский хребет, заслонивший полнеба, в предвечерней дымке окрасился в сине-серый цвет. Чья-то курица-пеструшка, глупо кудахтая, протопала вразвалочку по «главной улице» поселка.

Издали донесся скрип колес, потом накатило облако пыли, и наконец на дороге появилась запряженная быком двуколка, а в ней – Рэнси Билбро с супругой. Двуколка остановилась перед конторой суда, и чета вылезла из нее. Рэнси Билбро состоял преимущественно из дубленой коричневой кожи плюс копна желтых волос на высоте шести футов. Его молчаливая невозмутимость, позаимствованная у родных гор, была непробиваемой, как рыцарские латы. Его жена была вся из ситца, угловатых форм и крошек нюхательного табака, а в глазах ее таилась тревога неосознанных желаний и смутный протест обманутой молодости, не заметившей, что она уже прошла.

Чтобы не уронить честь мундира, мировой судья сунул босые ноги в башмаки и поднялся, пропуская супругов в контору.

– Мы, это… – Голос женщины звучал, словно шум ветра в верхушках сосен, – хотим развестись. – Она оглянулась на мужа: не усмотрел ли он в ее формулировке какой-нибудь неточности, неясности, уклончивости, пристрастия или стремление к личной выгоде.

– Развестись, – подтвердил Рэнси, величественно кивнув. – Нам с ней ни в жисть не ужиться. В горах и так тоска – глушь, одиноко, даже если кто живет с женой душа в душу. Ну, а если она шипит, как дикая кошка, или сидит, нахохлившись, как сова под крышей, – никаких сил нет жить с ней вместе.

– Да если он лодырь и никчема, без царя в голове, – сказала женщина. – Шляется со всяким отребьем, с самогонщиками. Виски налакается и дрыхнет день-деньской. А я, значит, корми его псов, от которых спасу нет.

– Да если она сковородками швыряется, – подхватил Рэнси, – да собаку, лучшую на все горы, кипятком окатила, а чтоб сварить чего поесть, мужу силы поддержать – так это не дождешься, а только ночь придет – все пилит и пилит за всякую чушь, глаз не даст сомкнуть.

– Да если он на податных чиновников с кулаками бросается и чуть ни бандитом слывет на все горы – какой тут спать!

Мировой судья не спеша приступил к исполнению своих обязанностей. Он поставил табурет и свой единственный стул, чтобы заявители сели, затем раскрыл свод законов и внимательно просмотрел перечень статей, затем протер очки и передвинул на столе чернильницу.

– В законе и уложениях, – начал он, – ничего не сказано по вопросу о разводе в понимании того, попадает ли данное дело в юрисдикцию данного суда. Однако, с точки зрения справедливости, конституции и здравого смысла, контракт, который нельзя расторгнуть, не имеет смысла. Если мировой судья может сочетать пару узами брака, то, ясное дело, он должен быть вправе и освободить их от этих уз. Посему настоящий суд выносит решение о расторжении вашего брака и выражает надежду, что Верховный суд оставит данное решение без изменений.

Рэнси Билбро вытащил из кармана штанов небольшой кисет. Из кисета он вытряхнул на стол пятидолларовую купюру.

– Вот, – сказал он. – Продал медвежью шкуру и двух лисиц. Это все наши денежки.

– За процедуру развода, – сказал судья, – в данном суде установлена плата в размере пяти долларов, – и он с делано-равнодушным видом сунул бумажку в карман своего домотканого жилета. С явным напряжением своих физических и умственных сил он написал постановление о разводе на четвертушке листа, затем переписал его на другую четвертушку и зачитал вслух. Рэнси Билбро и его супруга выслушали решение, согласно которому они получали назад свою свободу:

– Настоящим доводится до всеобщего сведения, что Рэнси Билбро и жена его Ариэла Билбро предстали передо мной и дали торжественное обещание, что отныне и впредь не будут ни любить, ни уважать друг друга, ни повиноваться друг другу – ни в горе, ни в радости – и, будучи в здравом уме и твердой памяти, были привлечены мною к суду для расторжения их брака ради мира, спокойствия и благоденствия штата Теннесси. Быть по сему, и да поможет вам Бог. Бинаджа Уиддеп, мировой судья. Округ Пьемонт, штат Теннесси.

Судья уже был готов вручить одну из бумажек Рэнси, но тут раздался голос Ариэлы. Мужчины обернулись и посмотрели на нее. Тупая мужская предсказуемость столкнулась с непредсказуемым.

– Судья, ты погоди отдавать ему эту бумажку-то. Надо еще кой-чего уладить. Про мои-то права забыли? А мне ить положен алимент. Это куда годится – развелся, а жена что, оставайся без гроша? А я, к примеру, думаю к Эду, брату моему, на Свинячью гору отправиться. И как мне туда добраться? Мне и башмаки надо, и табаку, и то да се – мало ли чего? Уж если смог заплатить разводные, так пусть и алимент платит, Рэнси, то есть.

Рэнси чуть дара речи не лишился. Это был гром средь ясного неба – ни о каком алименте до сих пор и речи не было. Женщины – они вечно сюрпризы преподносят, вроде этого – хоть стой, хоть падай.

Судья Бинаджа Уиддеп рассудил, что тут потребуется решение, основанное на законе. Но закон и тут хранил молчок: про алимент – ни слова.

Однако ноги этой женщины были босы, а путь в горы – крут и каменист…

– Ариэла Билбро, – проговорил он гнусаво по-судейски, – суд хочет знать, какого размера алимент полагаете вы подобающим в данном конкретном случае?

– Как по мне, – отвечала женщина, – на башмаки, на все про все, долларов пять будет в самый раз. Не сказать, чтобы хороший алимент, но до брата Эда доберусь.

– Суд полагает, – гнусавил Бинаджа, – что указанная сумма не является чрезмерной. Рэнси Билбро, суд обязывает вас выплатить истице алимент в размере пяти долларов, дабы постановление о разводе могло вступить в силу.

– Дык, нету у меня больше денег, – просопел Рэнси. – Я все отдал, что было.

– В таком случае, – судья буравил его свирепым взглядом поверх очков, – вы понесете ответственность за неуважение к суду.

– Ну хоть до завтра погодите, – взмолился Билбро. – Может, наскребу как-нибудь. Кто ж знал, что придется платить этот самый алимент…

– Слушание дела откладывается на один день, – провозгласил судья. – Завтра сторонам надлежит предстать перед судом и выполнить его постановление. После чего сторонам будут вручены свидетельства о разводе.

Тут Бинаджа Уиддеп уселся на крыльце и принялся распутывать шнурки своих башмаков.

– Ну, поехали, что ли, к дядюшке Зайе, – предложил Рэнси, – заночуем у него.

Он вскарабкался на двуколку, Ариэла взобралась с другой стороны. Рэнси хлестнул веревочной вожжей, рыжий бычок послушно развернулся, и двуколка не спеша затарахтела по дороге, поднимая колесами облака пыли. А мировой судья Бинаджа Уиддеп долго сидел и курил самодельную трубку из корня бузины. Потом взял свою еженедельную газету и принялся читать. Когда спустились сумерки и строчки стали сливаться у него перед глазами, он зажег сальную свечу и продолжал читать за столом, пока не взошла луна, возвещая, что пора идти домой ужинать. Судья жил в бревенчатой хижине на склоне горы, возле засохшего тополя. Путь домой лежал через ручеек, бегущий сквозь густые лавровые заросли. Вдруг из-за кустов шагнула темная фигура и направила дуло ружья ему в грудь. Лицо незнакомца скрывала какая-то тряпка и низко надвинутая шляпа.

– А ну давай деньги, – сказал грабитель. – Живо! И не болтай! А то я нервный. Палец так и пляшет на курке.

– У м-меня т-только пять долларов, – пробормотал судья, доставая купюру из кармана жилетки.

– Сверни ее, – последовал приказ, – и засунь в дуло.

Бумажка была новенькая и хрустящая. Свернуть ее трубочкой – даже неловкими дрожащими пальцами – было несложно, сунуть в дуло – тоже, хотя судье это далось непросто…

– Теперь иди, куда шел, – сказал грабитель. Судья не заставил повторять дважды.

На следующий день все тот же рыжий бычок снова притащил двуколку к крыльцу суда. Судья Бинаджа Уиддеп был уже обут, так как с утра ждал посетителей. В его присутствии Рэнси Билбро вручил жене пятидолларовую купюру. Служитель закона смотрел на нее зорким взглядом. Она скручивалась по бокам, словно совсем недавно была свернута трубочкой и, возможно, побывала в дуле ружья. Судья, однако, воздержался от комментариев. Согласитесь: мало ли кто сворачивает деньги трубочкой… Он вручил супругам свидетельства о разводе.

Те стояли в неловком молчании, медленно складывая гарантии только что обретенной свободы.

Ариэла бросила неуверенный, полный робости взгляд на Рэнси.

– Ну, что, – заговорила она, – ты теперь домой, значит, на двуколке… Хлеб на полке, в жестяной коробке. Кусок бекона – в котелке: спрятала от собак подальше… Часы-то на ночь не забудь завести.

– А ты к брату Эду, значит? – Рэнси тонко изобразил безразличие.

– Да надо бы до ночи успеть туда добраться. Не больно-то меня там ждут. С ума от счастья не сойдут, это уж точно. Да куда ж еще идти-то. А дорога-то туда – сам знаешь какая. Пойду-ка я, пожалуй. Будем, значит, прощаться, Рэнси. Или, может, ты и попрощаться-то не захочешь…

– Дык что ж я, собака, что ли, какая, – чтоб, значит, не попрощаться, – голосом мученика отозвался Рэнси. – Оно, конечно, ежели кому уйти не терпится, так им и не до прощанья будет.

Ариэла стояла молча. Она тщательно свернула купюру и свидетельство и сунула их за пазуху. Бинаджа Уиддеп скорбно наблюдал сквозь очки, как банкнота скрылась из виду. Мысль его работала лихорадочно. Те слова, что он произнес в следующую минуту, мгновенно повысили его человеческий рейтинг и автоматически произвели в более высокую категорию: либо в многочисленную категорию чутких душ, либо в малочисленную – великих финансистов.

– Ну, что, Рэнси? Скучновато тебе будет сегодня – одному-то в старой хижине?

Рэнси уставился вдаль, на Кэмберлендский хребет, светло-синий в лучах утреннего солнца. Он не смотрел на Ариэлу.

– Дык, уж наверное скучновато, – сказал он. – Так ведь, ежели кто бесится да кричит насчет развода, так что ж тут поделаешь, не силком же держать.

– Так то ж кто другой хотел развода, – сказала Ариэла, упершись взглядом в табуретку. – К тому ж никто кого другого держать и не хотел.

– Ну, так уж и не хотел!

– Так ведь никто и не сказал, что хотел… Пожалуй, пойду-ка я. Пора мне к брату Эду.

– И наши старые часы, видать, никто уже не заведет…

– Так, может, мне поехать с тобой, Рэнси, да завести часы?

Ни один мускул не дрогнул на лице жителя гор. Он протянул свою ручищу, и смуглая ручка жены исчезла в ней. На миг душа женщины проглянула сквозь застывшие черты и озарила ее лицо.

– Я пригляжу, чтобы собаки тебя не донимали, – сказал Рэнси, – видать, я был неправ. Скотина был, да и только. Но ты уж заведи часы, Ариэла.

– Сердце то мое там осталось, – прошептала она. – Там, в нашей хижине, с тобою рядом. Не буду я больше беситься, Рэнси. Поехали домой скорее. Может засветло еще и доберемся.

Забыв обо всем на свете, они направились было к двери, но тут вмешался мировой судья Бинаджа Уиддеп.

– Именем штата Теннесси, – заявил он, – я запрещаю вам нарушать его законы и уложения! Суд удовлетворен, а также рад и счастлив наблюдать, что тучи раздора и непонимания развеялись и более не омрачают союз двух любящих сердец. Однако долг данного суда – встать на защиту общественной морали и нравственной чистоты штата Теннесси. И потому суд должен заявить, что, будучи разведены в соответствии с законом, вы не являетесь перед законом ни мужем, ни женой, и, как таковые, не можете претендовать на права преимущества и прерогативы, проистекающие из матримануального состояния.

Ариэла вцепилась в руку мужа. Что он мелет, этот судья? Уж не хочет ли он сказать, что она потеряет своего Рэнси теперь, когда оба они извлекли для себя такой важный урок?

– Однако, – продолжил судья, – суд полномочен устранить ограничения, налагаемые фактом бракоразвода, и готов сию минуту осуществить торжественный обряд бракосочетания, дабы вернуть все на свои места и позволить тяжущимся сторонам возобновить достойное и возвышающее состояние матримануального союза, к каковому они так стремятся. За осуществление вышеозначенной процедуры данным судом установлена, значит, плата, короче говоря, пять долларов.

Тут для Ариэлы словно забрезжил лучик надежды. Рука ее проворно скользнула за пазуху. Пятидолларовая бумажка вспорхнувшей голубкой перелетела на стол судьи, где и приземлилась.

Смуглые щеки Ариэлы рдели, как розы, когда она, рука об руку с Рэнси, стояла и слушала слова, вновь скрепляющие их союз.

Рэнси помог ей взобраться в двуколку и сам уселся рядом. Снова рыжий бычок развернулся на дороге, и супруги, рука об руку, покатили домой в свои горы.

Мировой судья Бинаджа Уиддеп уселся на крылечке конторы и сбросил башмаки. Он еще раз нащупал пальцем купюру, засунутую в карман жилетки. Опять закурил свою самодельную трубку из бузины. Та же курица-пеструшка опять протопала вразвалочку по «главной улице» поселка, все так же глупо кудахтая.

Дороги, которые мы выбираем

В двадцати милях от городка Таксон, штат Аризона, «Западный экспресс» остановился у гидранта взять воды. Помимо живительной влаги локомотив этого знаменитого поезда взял на борт и нечто менее живительное.

Покуда кочегар заводил шланг в цистерну, в кабину паровоза поднялись трое. Боб Тидбол, «Акула» Додсон и индеец-квартеронец из племени крик по кличке Джон Большой Пес влезли к машинисту и показали ему круглые отверстия своих пушек. Три внушительных дырки так впечатлили машиниста, что он заломил руки в театральном жесте, словно хотел воскликнуть: «Скажи мне всю правду, даже самую страшную!»

Повинуясь короткой команде Акулы Додсона, главаря группы захвата, машинист сошел на землю и отцепил паровоз и тендер. Джон Большой Пес, усевшись на куче угля, франтовато наставил два револьвера на машиниста и кочегара и предложил им отогнать локомотив на пятьдесят ярдов и ждать дальнейших указаний.

Акула Додсон и Боб Тидбол, не испытывая никакого интереса к такой бедной золотом породе, как пассажиры, сразу направились к золотой жиле – сейфу почтового вагона. Там они обнаружили умиротворенного и сонного экспедитора, пребывающего в полной уверенности, что экспресс остановился, чтобы пополнить запасы чистой воды, и ни о чем более опасном даже не помышляющего.

Покуда Боб рукоятью своего шестизарядного кольта выбивал эту бредовую идею из его головы, Акула закладывал под сейф заряд динамита.

Грохнул взрыв, который принес чистой прибыли на тридцать тысяч золотом и ассигнациями. Кое-кто из пассажиров высунул голову в окно поглядеть, где это гремит гром. Кондуктор дернул шнур звонка, но тот обвис, не оказав сопротивления. Акула Додсон и Боб Тидбол побросали добычу в грубый брезентовый мешок, спрыгнули наземь и побежали к паровозу, увязая в насыпи высокими каблуками.

Машинист, угрюмый и злой, но благоразумно повинуясь их приказу, погнал локомотив прочь от неподвижного состава. Тем временем экспедитор, очнувшийся от спячки, вызванной кольтом Боба Тидбола, выскочил из вагона с винчестером в руках. Джон Большой Пес, неосмотрительно усевшийся на тендере с углем, представлял из себя отличную мишень. Он сделал явно неудачный ход, и экспедитор прихлопнул его козырным тузом. Достойный представитель своей профессии от племени крик получил пулю прямо между лопаток и скатился наземь замертво, увеличив таким образом долю добычи каждого из своих товарищей ровно на одну шестую.

В двух милях от гидранта машинисту приказали остановиться. Бандиты издевательски помахали ему ручкой, скатились по крутому склону и нырнули в заросли густого кустарника, окаймлявшего путь. Минут пять они бешено мчались напролом сквозь заросли колючего чаппараля и оказались на опушке негустого леса, где стояли три лошади, привязанные к нижним ветвям деревьев.

Одна из них предназначалась Джону Большому Псу, которому уже не суждено было ездить ни днем ни ночью ни на этой лошади, ни на какой-либо другой. Бандиты сняли седло и уздечку и отпустили ее гулять на воле. На оставшихся двух они сели, уложили брезентовый мешок на луку седла и поскакали через лес, хоть и быстро, но не забывая смотреть по сторонам. Скоро они въехали в дикое пустынное ущелье, и здесь лошадь Боба Тидбола поскользнулась на мшистом валуне и сломала переднюю ногу. Они сразу пристрелили ее выстрелом в голову и уселись, чтобы обсудить план дальнейших действий. Особой спешки не было: отъехав довольно далеко по каменистому ущелью, они могли чувствовать себя в относительной безопасности. От самой быстрой погони их отделяло множество миль и часов. Лошадь Акулы Додсона тяжело дышала и, волоча по земле уздечку, благодарно щипала травку у ручья в глубине ущелья. Боб Тидбол развязал брезентовый мешок и, зачерпнув его содержимое двумя руками, засмеялся, как ребенок, увидев аккуратно заклеенные пачки ассигнаций и тугой мешочек с золотыми монетами.

– Ах ты, бандюга! – игриво обратился он к Додсону – Ну надо же, все получилось! Точно так, как ты и говорил. Ну и голова у тебя, прямо как у финансиста. Кого угодно в Аризоне заткнешь за пояс.

– Где нам взять лошадь для тебя, Боб? Нам нельзя здесь задерживаться, к утру они организуют погоню.

– Ну, пока-что твой Боливар понесет двоих, – ответил безмятежно Боб. – А там – раздобудем лошадь. Возьмем первую попавшуюся. Черт побери, вот это улов, а? Если верить тому, что на них написано, здесь тридцать тысяч долларов – по пятнадцати тысяч на брата!

– Я рассчитывал на большее, – сказал Акула Додсон, осторожно трогая пачки с деньгами носком сапога. И тут он задумчиво оглядел мокрые бока своего усталого коня. – Старина Боливар совсем выдохся, – проговорил он медленно. – Жаль, что твоя гнедая сломала ногу.

– Мне тоже жаль, – добродушно отозвался Боб. – Но что теперь поделаешь? Твой Боливар – крепкий коняка, отъедем подальше, а там добудем свежих лошадей. Черт возьми, Акула, я все время думаю, как это так: ты, парень с Востока, приехал сюда, на Запад, и обскакал нас, местных, в нашем-то деле. А из какого ты штата?

– Штат Нью-Йорк, – сказал Акула, усаживаясь на валуне и пожевывая травинку. – Я родился в округе Ольстер, на ферме. Удрал из дому, когда мне было семнадцать. А на Запад я попал случайно. Я шел в Нью-Йорк. Давно мечтал попасть в Нью-Йорк и разбогатеть, мне всегда казалось, что это у меня получится. И вот, иду я по дороге с котомкой за спиной, смотрю – а впереди развилка, и я не знаю, куда повернуть. Я с полчаса раздумывал, а потом повернул налево. А к вечеру набрел на стоянку бродячего цирка. Они ездили по захолустью с ковбойским шоу. С ними я и ушел на Запад. Я часто думаю – может, все сложилось бы иначе, если бы там, на развилке, я выбрал другую дорогу?..

– Чепуха, точно так бы все и сложилось, – весело философствовал Боб Тидбол, – дороги тут ни при чем. Дело не в дорогах, дело в том, что у тебя внутри. От этого и зависит, как все сложится.

Акула Додсон встал и прислонился к дереву.

– Черт побери, ну как же мне жаль, что твоя гнедая сломала ногу, – проговорил он почти трагически.

– Да уж, – согласился Боб, – первоклассная кляча была. Но ничего, Боливар нас вытащит. Слушай, наверное, нам пора двигаться. Сейчас я уложу это хозяйство, и поехали куда-нибудь поближе к лесу.

Боб Тидбол сложил добычу в мешок, затянул его и туго завязал. Он поднял глаза и увидел, что прямо в лицо ему смотрит неподвижное дуло сорокапятикалиберного кольта в твердой руке Акулы Додсона.

– Брось баловаться, – сказал Боб с ухмылкой, – ехать пора.

– Не двигайся, – сказал Акула, – ты никуда не поедешь. Прости, Боб, но уехать может только один из нас. Боливар совсем выдохся, двоих он не вынесет.

– Мы с тобой партнеры, Акула. Уже три года, – тихо сказал Боб. – Вместе жизнью рисковали не раз. Я всегда к тебе относился по-честному, и я думал, что ты человек. Хотя слышал я о тебе всякое, будто ты кому-то стрелял в спину – дело темное. Но я не верил. Если ты пошутил – убери пушку и поехали отсюда скорее. А хочешь стрелять – стреляй, подлая тварь, стреляй, тарантул!

На лице Акулы Додсона было выражение глубокой печали.

– Ты и представить себе не можешь, – глубоко вздохнул он, – как мне жалко, что твоя гнедая сломала ногу.

И тут в одно мгновение лицо его преобразилось, теперь оно выражало холодную жестокость и неукротимую алчность. На краткий миг открылась душа этого человека, словно в окне респектабельного дома мелькнуло на миг лицо злодея.

Бобу Тидболу и впрямь не суждено было больше ездить. Грянул выстрел – смертоносный кольт сорок пятого калибра не дрогнул в руке вероломного друга. Грохот прокатился по узкому ущелью, отразился от скал и вернулся негодующим эхом. Невольный соучастник Боливар, которому не пришлось трудиться за двоих, стремительно уносил прочь с места преступления последнего из участников ограбления «Западного экспресса».

И вот когда Акула Додсон галопом несся через лес, деревья у него перед глазами вдруг словно растворились, рукоять револьвера каким-то образом превратилась в гнутую ручку кресла, седло почему-то задрапировалось, он открыл глаза – и увидел свои сапоги, но не в стременах, а покоящимися мирно на краю внушительного дубового стола.

Я имею в виду, что Додсон, совладелец маклерской фирмы «Додсон и Деккер» с Уолл-стрит, проснулся в своем кабинете. Прямо перед ним, не решаясь заговорить, стоял доверенный клерк Пибоди. Снизу доносился приглушенный шум колес, убаюкивающе жужжал вентилятор.

– Ой, Пибоди, – часто моргая сказал Додсон, – я, кажется, уснул. Приснились какие-то чудеса… В чем дело, Пибоди?

– Пришел мистер Уильямс, сэр. Из компании «Трейси и Уильямс». Он ждет в приемной. Он пришел рассчитаться за «Икс, Игрек, Зет». Если помните, он много потерял на этом деле.

– Да, помню. А как котируются эти акции сегодня?

– Один восемьдесят пять, сэр.

– Вот пусть и платит один восемьдесят пять.

– Простите, сэр, что говорю об этом, – начал Пибоди, заметно волнуясь. – Но я беседовал с мистером Уильямсом. Он ваш старый друг, сэр. Сегодня вы владеете почти всеми акциями этой компании. И я думал… может быть… то есть, вы, наверное, не помните – он продал вам свои акции по девяносто восемь. И если он теперь рассчитается по сегодняшней цене – он лишится всего, что у него есть. И вынужден будет продать свой дом.

В одно мгновение лицо Додсона преобразилось. Теперь оно выражало холодную жестокость и неукротимую алчность. На краткий миг открылась душа этого человека, словно в окне респектабельного дома мелькнуло на миг лицо злодея.

– Пусть платит по один восемьдесят пять. Боливар не вынесет двоих.

Вор и Томми

В десять часов вечера горничная Фелиция вышла через заднюю дверь вместе с полицейским, чтобы купить малиновое мороженое в лавке за углом. Полицейский был ей отвратителен, и вся эта затея вызывала в ней протест. Она высказалась в том плане, что можно было дать ей возможность подремать на третьем этаже над романом Сент Джорджа Рэтбоуна, но данный аргумент был отклонен. Малина и полицейские созданы друг для друга.

Вор проник в дом без труда – сами понимаете, в рассказе на 2000 слов должно быть меньше описаний и больше действия.

В столовой он открыл задвижку своего фонаря, достал ручную дрель и начал сверлить замок буфета с серебром.

Вдруг послышался щелчок. Комната залилась электрическим светом. Темные бархатные портьеры раздвинулись, чтобы впустить в комнату светловолосого мальчика восьми лет, одетого в розовую пижаму, с бутылкой оливкового масла в руке.

– Вы вор? – спросил он тоненьким детским голосом.

– Нет, вы послушайте! – воскликнул мужчина хриплым голосом. – Вор ли я? А зачем, спрашивается, у меня три дня не брита щетина, и зачем я надел кепку с наушниками? Давай скорее масло, я смажу сверло, чтобы не разбудить твою мамашу, которая прилегла, потому что у нее болит голова, и оставила тебя под присмотром Фелиции, а та не оправдала оказанного ей доверия.

– Ну вот, – вздохнул мальчик. – Я думал, вы будете более современным. Оливковое масло пригодится для салата, когда я принесу вам обед из кухни. А мама с папой уехали в Метрополитен послушать Де Резке. Тут я не виноват. Просто рассказ слишком долго не принимали в печать. Если бы автор был поумнее, он бы исправил фамилию Де Резке на Карузо, когда текст вычитывали в очередном журнале.

– Тихо ты! – зашипел вор. – Если поднимешь шум, я тебе шею, как кролику, сверну.

– Как курице, – поправил Томми. – Вы неправильно сказали. Кроликам шеи не сворачивают.

– Ты что, меня не боишься? – спросил вор.

– Вы же видите, что не боюсь, – ответил Томми. – Неужели вы думаете, что я не могу отличить правду от вымысла? Если бы это был не рассказ, я бы заорал как индеец, когда увидел вас. А вы бы скатились по лестнице вниз, и на тротуаре вас бы сразу сцапали!

– Так, – сказал вор, – вижу, что ты свое дело знаешь. Продолжай выступление.

Томми устроился в кресле и поджал ноги.

– Зачем вы грабите незнакомых людей, мистер Вор? Разве у вас нет друзей?

– Я знаю, куда ты клонишь, – мрачно нахмурившись, сказал вор. – Все та же старая история: твоя невинность и детская непосредственность вернут меня к честной жизни… Всякий раз, когда я забираюсь в дом, где есть ребенок, так и происходит.

– Не хотите ли посмотреть голодными, как у волка, глазами на блюдо холодной говядины, которое наш дворецкий оставил на столе в столовой? – спросил Томми. – Время уходит, знаете ли.

Вор внял его предложению.

– Бедняга, – сказал Томми. – Вы, наверное, проголодались. Если вы постоите тут в оцепенении, я принесу вам чего-нибудь поесть.

Мальчик принес жареного цыпленка, банку повидла и бутылку вина. Вор молча схватил нож и вилку.

– Только час назад, – проворчал он, – я на Бродвее съел омара и выпил пинту прокисшего пива. Когда уже эти писатели позволят человеку между кормежками съесть пищеварительную таблетку, что ли.

– Кстати, мой папа тоже пишет книги, – заметил Томми. Вор так и вскочил.

– Ты сказал, что он поехал в оперу, – прошипел он, и в голосе его сразу зазвучало подозрение.

– Я забыл сказать, – объяснил Томми. – Билеты он не покупал. Ему подарили.

Вор снова присел и начал вертеть в руках косточку от цыпленка.

– Почему вы влезаете в чужие дома? – с удивлением спросил мальчик.

– Потому что… – Вдруг у вора хлынули слезы. – Господи, благослови мою доченьку Бесси, которая ждет меня дома.

– Не-а, – сказал, поморщив нос, Томми. – Это вы говорите в другом месте. Сначала вы рассказываете о своей несчастной жизни, а потом уже ваша козырная карта – ребенок.

– Ах да, – сказал вор. – Я забыл. Так вот, когда-то я жил в Милуоки и…

– Возьмите серебро, – сказал Томми, поднимаясь с кресла.

– Подожди… но я уехал оттуда. Я не смог найти никакой работы. Какое-то время удавалось содержать семью – жену и ребенка, толкая валюту Конфедерации, но увы! пришлось оставить это занятие, потому что валюта была фальшивая. Я отчаялся и стал квартирным вором.

– Вы когда-нибудь попадали в руки полиции? – спросил Томми.

– Я сказал «вором», а не «нищим».

– Когда вы закончите свой обед, – сказал Томми, – и испытаете обычную в таких случаях перемену настроения, как мы закончим этот рассказ?

– Допустим, – задумчиво сказал вор, – Тони Пастор появится раньше обычного сегодня вечером, и твой отец приедет домой с представления «Парсифаля» в десять тридцать. Я к тому времени уже глубоко раскаялся, потому что ты напомнил мне о моем малыше Бесси, и…

– Постойте, – сказал Томми, – вы ничего не путаете?

– Ничего подобного! Все точно, как в аптеке. То есть, как в твоей книжке рисунков Кори Кильверта. У меня дома всегда есть какой-нибудь Бесси, который бесхитростно лепечет с бледнолицей женой вора. И как я сказал, твой отец открывает парадную дверь как раз в тот момент, когда я покидаю дом, унося завернутые тобой бутерброды и слушая твои увещания. Узнав во мне старого университетского одноклассника из Гарварда, он отступает назад…

– В изумлении? – прервал Томми, глядя широко открытыми глазами.

– …он отшатывается назад в дверной проем… – тут вор поднялся на ноги и воскликнул: – Ра-ра-ра! Ра-ра-ра! Ура, ура, ура!

– Ну, не знаю, – задумчиво сказал Томми. – Впервые встречаю вора, который выкрикивает студенческий клич, обкрадывая дом, пусть и в рассказе.

– Ага, один – ноль в мою пользу! – засмеялся вор. – Это я отрабатываю сценический вариант. Если рассказ будут показывать в театре, то именно этот студенческий момент, пожалуй, только он один, вызовет интерес.

Томми смотрел с восхищением.

– Ну, ладно, это очко в вашу пользу, – сказал он.

– А ты сделал еще одну ошибку, – добавил вор. – Какое-то время назад ты уже должен был сходить и принести мне подаренную мамой на день рождения золотую монету в девять долларов, для Бесси.

– Но не затем мама подарила мне монету, чтобы я отдал ее Бесси, – сказал Томми, надувшись.

– Ладно, ладно! – строго сказал вор. – Нехорошо злоупотреблять тем, что в рассказе есть двусмысленное предложение. Ты понял, что я хотел сказать. Вообще, я на этих литературных подработках ничего не зарабатываю. Вся добыча коту под хвост, а потом каждый раз исправляйся. Единственная, к черту, радость – получить от вас, детишек, какую-нибудь безделушку – талисман или сувенир. В одном рассказе все, что я получил, – это поцелуй от девочки, которая застукала меня за взломом сейфа. И то с запахом леденца. У меня сильное желание завязать тебе голову скатертью, а самому лучше заняться буфетом с серебром.

– Нет, – сказал Томми, обхватив колени руками. – Если вы это сделаете, ни один редактор не купит этот рассказ. Вы же знаете, надо соблюдать три единства – времени, места и действия.

– Тебе тоже надо их соблюдать, – угрюмо ответил вор. – Вместо того чтобы сидеть здесь и говорить дерзости, отнимая последний хлеб у бедного человека, тебе следовало бы прятаться под кроватью и кричать что есть мочи.

– Ты прав, старина, – оживленно подхватил Томми. – В самом деле, зачем они заставляют нас это делать? Вообще пора вмешаться Обществу Защиты Детей от Насилия. Разве это естественно, разве это уместно, чтобы ребенок моих лет вмешивался, когда взрослый вор работает, и предлагал ему красные санки и пару коньков, только бы он не разбудил больную маму? А что они вытворяют с грабителями? И куда смотрят редакторы – уж они-то должны знать… Эх, да что толку…

Вор вытер руки об скатерть и, зевая, поднялся.

– Ну, давай закругляться. Благослови тебя Господь, мой малыш! Сегодня ты удержал человека от преступления. Малыш Бесси помолится за тебя перед сном, как только я приду домой и попрошу его. Я больше никогда не взломаю чужой дом – по крайней мере, пока не выйдут июньские журналы. Тогда придет очередь твоей сестренки застукать меня, когда я буду доставать четырехпроцентные гособлигации из чайной коробки. Она откупится коралловыми бусами и поцелуем в щечку.

– Не вы один страдаете, – вздохнул Томми, вылезая из кресла. – А я – подумайте только, как я недосыпаю. Нам обоим нелегко, старина. Лучше бы вам уже выбраться из этого рассказа и по-настоящему кого-нибудь ограбить. Может быть и получится, если нашу историю поставят в театре?

– Как бы не так! – мрачно сказал вор. – При нынешних ценах на билеты в театр, да притом, что юные дарования вроде тебя вечно играют на моей доброте, да еще журналы платят гонорар только после публикации, – думаю, быть мне нищим до конца дней своих.

– Жаль, конечно, – сочувственно сказал Томми. – Но тут я тоже ничего поделать не могу Таковы уж законы семейной литературы – вору обязательно не везет. Вору всегда мешает или мальчик вроде меня, или юная героиня, или в последний момент его старый приятель, Рыжий Майк, вспоминает, что он когда-то служил в этом доме кучером. В любом рассказе вы остаетесь в проигрыше.

– Ну, мне, пожалуй, пора смываться, – сказал вор, подхватывая фонарь и коловорот.

– Вы должны взять с собой остаток курицы и бутылку вина для Бесси и его мамы, – спокойно заметил Томми.

– Да пропади оно все пропадом, ничего им не надо! – с досадой воскликнул вор. – У меня дома пять ящиков Шато де Бейхсвель разлива тысяча восемьсот пятьдесят третьего года. Ваш кларет пахнет пробкой, а на курицу они и не посмотрят, если ее не протушить в шампанском. Когда я выхожу из рассказа, я не так уж стеснен в средствах. Кое-что зарабатываю иной раз.

– Да, но вы все-таки возьмите, – говорил Томми, нагружая вора свертками.

– Благодарствую, молодой хозяин, – театрально произнес вор, повинуясь. – Саул-Великан никогда тебя не забудет. А теперь выпусти меня поживей, малец. Наши две тысячи слов, похоже, подходят к концу.

Томми проводил его через холл к парадной двери. Вдруг вор остановился и тихонько спросил у мальчика:

– А это не коп там, перед домом, стоит с девушкой и пудрит ей мозги?

– Да, – ответил Томми, – а что?

– Боюсь, меня заметут, – сказал вор. – Не забывай, что это книжная история.

– Ваша правда! – воскликнул Томми, поворачиваясь. – Пошли, я выпущу вас через заднюю дверь.

Из сборника «Всего понемножку» (1911)

Чародейные хлебцы

Мисс Марта Мэкхэм держала небольшую булочную на углу (ту самую, в которую вы поднимаетесь на три ступеньки, а потом на двери звенит колокольчик).

Мисс Марте стукнуло сорок, она имела счет в банке на две тысячи долларов, у нее было два вставных зуба и доброе сердце. Много женщин повыходило замуж, имея на то гораздо меньше шансов, чем мисс Марта.

Два или три раза в неделю захаживал покупатель, который мало-помалу заинтересовал ее. Он был средних лет, в очках и с темной бородкой, аккуратно подстриженной клинышком.

Он говорил по-английски с сильным немецким акцентом. Его одежда была местами потертой и поношенной, местами – растянутой и мешковатой. Но он выглядел опрятно и обладал на редкость хорошими манерами.

Он неизменно покупал два черствых хлебца. Свежий хлеб стоил пять центов. Черствые хлебцы шли по две штуки на пять центов. Никогда он не просил ничего иного, кроме черствых хлебцев.

Однажды мисс Марта заметила потеки красной и коричневой краски на его пальцах. С того дня она была уверена, что он художник и очень нуждается. Конечно, живет где-нибудь на чердаке, рисует свои картины, грызет черствые хлебцы и мечтает о вкусностях из ее булочной.

Принимаясь теперь за свой завтрак – отбивные, и слойки, и джем с чаем, – она все время сокрушалась, что этот утонченный художник не делит с ней вкусную трапезу, а глодает корки на холодном чердаке. Как вы уже знаете, у мисс Марты было доброе сердце.

Чтобы проверить свои догадки по поводу его профессии, однажды она притащила из комнаты картину, которую как-то купила на распродаже, и поставила ее на полку позади хлебного прилавка.

На картине была изображена сценка из венецианской жизни: на самом видном, вернее, на самом водном месте высилось великолепное мраморное палаццо (если верить подписи). Остальное пространство было занято гондолами (дама, сидевшая в одной из них, вела пальчиком по воде), облаками, небом и обилием светотени. Она не могла остаться незамеченной художником.

Через несколько дней появился тот самый покупатель.

– Два шерствых хлебца, будьте добры. – Какой у фас красифый картина, мадам, – заметил он, пока мадам заворачивала хлеб.

– Правда? – спросила мисс Марта, мысленно хваля себя за хитрость. – Я так люблю искусство и… (нет, еще слишком рано говорить: «и художников»?)…и живопись, – нашла она достойную замену. – Как вы думаете, это хорошая картина?

– Творец нарисован неправильно, – сказал покупатель, – это не хорошо сделано. Берспектива нехорошая. До сфиданья, мадам.

Он взял хлебец, поклонился и поспешил прочь.

Да, он, несомненно, художник. Мисс Марта унесла картину обратно к себе в комнату.

Как тонко и добро сверкали его глаза за стеклами очков! А какой у него широкий лоб! Быть способным судить о перспективе с одного взгляда – и сидеть на черством хлебе! Но гениям часто приходится несладко, прежде чем их признают.

А как бы выиграло искусство и перспектива, если бы такой гений оказался под опекой двух тысяч долларов в банке, булочной, доброго сердца и… Но, мисс Марта, это все лишь мечты.

Он продолжал по-прежнему покупать черствый хлеб. Ничего, кроме хлеба – ни пирожков, ни пирожных, ни ее восхитительного песочного печенья.

Мисс Марте казалось, что он похудел и осунулся. Ее сердце разрывалось от желания добавить что-нибудь к его скудной покупке, но ей никогда не хватало на это мужества. Она не осмеливалась нанести ему обиду. Ведь художники так горды.

Мисс Марта стала появляться за прилавком в шелковой блузке – белой, в синий горошек. В комнате позади булочной она состряпала загадочную смесь из айвовых семечек и буры. Многие употребляют это средство для придания коже белизны.

В один прекрасный день покупатель, по своему обыкновению, вошел в булочную, выложил на прилавок деньги и попросил черствые хлебцы. Пока мисс Марта доставала их, на улице раздался жуткий звон, и грохот колес, и мимо пронеслась пожарная машина.

Как и любой другой человек на его месте, покупатель поспешил к двери посмотреть, что случилось. Неожиданно воодушевившись удачным моментом, мисс Марта решила им воспользоваться.

На нижней полке под прилавком лежал фунт сливочного масла, которое молочник принес ей минут десять назад. Мисс Марта надрезала ножом черствые хлебцы, вложила в каждый по солидному куску масла и крепко придавила верхние половинки к нижним.

Когда покупатель вернулся, она уже завертывала хлебцы в бумагу.

Когда он ушел, неожиданно приветливо побеседовав с ней о пустяках, мисс Марта довольно улыбнулась, хотя сердце ее и билось неспокойно.

Не слишком много она себе позволила? Не обидится ли он на нее? Хотя что в этом такого? У продуктов нет своего языка. Масло никак не означало нескромность со стороны женщины.

Весь остаток дня Марта не могла думать ни о чем другом. Она представляла себе, как он обнаружит ее хитрость.

Вот он откладывает в сторону свои кисти и палитру. На мольберте у него стоит картина с безукоризненной перспективой.

Он собирается позавтракать сухим хлебом и водицей. Он разрезает хлеб. И – ах!

Мисс Марта покраснела. Будет ли он думать о руке, которая заботливо положила масло, которое он ест? Подумает ли он…

Колокольчик входной двери зычно затренькал. Кто-то входил в булочную, громко топоча ногами.

Мисс Марта поспешила из задней комнаты. Вошло двое. Один был молодым, с дымящейся трубкой – его она раньше не видела. Вторым был художник.

Его лицо раскраснелось, шляпа съехала на затылок, а волосы стояли торчком. Он сжал кулаки и яростно затряс ими перед лицом мисс Марты. Мисс Марты!

– Dummkopf! – закричал он что есть силы по-немецки. А потом: – Tausendonfer!. – или что-то в этом роде.

Молодой человек пытался оттащить его к выходу.

– Я не хощу уходить, – злобно рычал художник, – пока ей фсе не скашу!

Под его кулаками прилавок мисс Марты превратился в турецкий барабан.

– Вы пошти меня испортиль! – вопил он, и глаза его выкатывались из орбит и очков. – Я все скажю! Вы, старый наглый кошкь!

Мисс Марта в изнеможении прислонилась спиной к хлебным полкам и положила руку на свою шелковую блузку – белую, в синий горошек. Молодой человек схватил художника за шиворот.

– Пошли, – сказал он, – вы уже все высказали.

Он оттащил беснующегося скандалиста от прилавка, вытянул на тротуар, а потом вернулся.

– Думаю, стоит объяснить вам, мадам, – сказал он, – из-за чего весь этот сыр-бор. Это Блюмбергер. Он чертежник. Мы с ним работаем вместе в одной строительной конторе. Он уже три месяца горбатится над планом нового муниципалитета. Это конкурсная работа. Вчера он закончил работу в туши. Знаете ведь, чертежники сначала все рисуют карандашом. Когда все готово, они вытирают карандашные линии кусочками черствого хлеба. Это средство лучше всякого индийского ластика.

Блюмбергер всегда покупает хлеб тут. А сегодня – ну, в общем, мадам, вы знаете, все это масло, – в общем, теперь его проект ни на что не годится, кроме как в него заворачивать бутерброды.

Мисс Марта удалилась в заднюю комнату. Она сняла белую шелковую блузку в синий горошек и облачилась в прежнюю – бумажную, коричневого цвета. Затем она взяла притиранье из айвовых семечек с бурой и вылила его в мусорный ящик за окном.

Улисс и собачник

Известно ли вам, что существует час собачника?

Когда четкие контуры Большого Города начинают расплываться, смазанные серыми пальцами сумерек, наступает час, отведенный одному из самых печальных зрелищ городской жизни.

С вершин и утесов каменных громад Нью-Йорка сползаются целые полчища обитателей городских пещер, бывших некогда людьми. И по сей день они по-прежнему передвигаются на двух конечностях и не утратили человеческого облика и дара речи; но вы, несомненно, заметите, что они неумолимо приближаются к животным. Каждое из этих существ следует за собакой, будучи соединено с ней искусственной связью.

Эти существа – жертвы Цирцеи. Не по своей воле стали они няньками у Аделек и Фиделек, прислужниками у Жужу и Вужу и мальчиками на побегушках у Товзеров и Мовзеров. Современная Цирцея, не превратив их целиком в животных, милостиво оставила между ними разницу длиною в поводок. В некоторых случаях Цирцея просто командует, в некоторых идет в ход ласка или даже прикуп, но каждый вечер каждый собачник непременно ведет своего питомца для вечернего променада.

Лица собачников и весь их вид говорит о том, что они безнадежно околдованы. Их не спасет даже ловец собак Улисс с его собачьим фургоном.

У некоторых из собачников каменные лица. Их уже не трогает ни насмешка, ни любопытство, ни сострадание их двуногих друзей. Годы супружеского рабства и принудительного моциона в обществе собак сделали их нечувствительными к окружающему. Они освобождают от пут ноги зазевавшегося прохожего и фонарные столбы с бесстрастием китайского мандарина, управляющего за веревочки воздушным змеем.

Другие, лишь недавно низведенные до положения собачьих поводырей, подчиняются своей участи с угрюмым ожесточением. Они резко дергают за поводок со злорадством, подобным чувству молодой девицы, вытягивающей в воскресный денек рыбу на крючке. На ваш случайный взгляд они отвечают свирепым взглядом, словно только и мечтают послать вас ко всем свиньям собачьим. Это полупокоренные, не до конца оцирцеенные собачники, и, если подопечный пес одного из них начинает обнюхивать вам лодыжку, не стоит давать ему пинка.

Еще одна категория собачников, кажется, не склонна принимать свое положение так близко к сердцу. Это преимущественно потасканные молодые люди в модных каскетках и с небрежно свисающей сигареткой, и они совершенно не сочетаются со своими собаками. Обычно их собаки облачены в бантики с воротничками, а сами молодые люди с таким усердием несут свою службу, будто питают надежду, что будут вознаграждены за добросовестное несение своих обязанностей.

Собаки, эскортируемые всеми вышеупомянутыми способами, принадлежат к различным породам, но все они в сущности одно и то же: жирные, избалованные, капризные твари с оскаленными мордами, омерзительно гнусным характером и наглым поведением. Они упрямо и тупо тянут за поводок и застревают у каждого порога, у каждого забора и фонарного столба, не спеша обследуя их с помощью своих органов обоняния. Они присаживаются отдохнуть, когда им вздумается. Они сопят и отдуваются, как победитель конкурса «Кто съест больше бифштексов», они проваливаются во все незакрытые погреба и угольные ямы; они устраивают своим поводырям веселую жизнь.

А эти несчастные слуги собачьего царства – эти дворецкие дворняжек, лакеи левреток, бонны болонок, гувернантки грифонов, поводыри пуделей, телохранители терьеров и таскатели такс, завороженные высокогорными Цирцеями, покорно плетутся за своими питомцами. Наивно полагать, будто собаки их боятся или уважают. Может быть, эти люди, тянущие их на поводке, и хозяева их дома, но они вовсе не хозяева их собачьей персоны. С мягкого дивана – прямо к выходной двери, из уютного уголка – на пожарную лестницу гонит свирепое собачье рычание эти двуногие существа, обреченные следовать за четвероногими во время их прогулок.

Однажды в сумерки собачники по обыкновению вышли на прогулку, каждый по велению, приказу или подкупу своей Цирцеи. Один из них был человек могучего телосложения, чья внушительная внешность не вязалась с этим малосолидным занятием. На его лице было написано уныние, в каждом движении сквозила тоска. Он был привязан к вертлявой беленькой собачонке, отвратительно жирной и развращенной до мозга костей, ни в грош не ставившей своего поводыря.

На ближайшем углу собачник свернул в переулок, надеясь встретить как можно меньше свидетелей своего позора. Раскормленная тварь ковыляла впереди, сопя от пресыщенности жизнью и непомерных физических усилий.

Внезапно собака остановилась. Высоченный загорелый мужчина в длиннополом пиджаке и широкополой шляпе стоял на тротуаре, подобно колоссу, загораживая проход.

– Провалиться мне на этом месте!

– Джим Берри! – воскликнул собачник с восторженными нотками в голосе.

– Сэм Тэлфер! – снова завопил длиннополо-широкополый. – Ах ты, старый бесхвостый битюг! Дай копыто!

Их руки сошлись в коротком крепком рукопожатии, достойном Запада и мгновенно раздавливающем все микробы.

– Ах ты, старая перечница! – продолжал вопить широкополый, сияя улыбкой в паутине коричневых морщин. – Пять лет ведь не виделись! Я в этом городе уже неделю, но разве ж тут кого найдешь? Ну, и как супружеская жизнь-то?

Что-то рыхлое и грузное, словно дрожжевое тесто, плюхнулось Джиму на ногу и принялось жевать его штанину с рычанием и чавканьем.

– Потрудись объяснить мне, – сказал Джим, – чего ради ты накинул свое лассо на шею этой страдающей водобоязнью скотине? Ты держишь ее в своем загоне? Как вы зовете это – собакой, или еще как?

– Мне нужно выпить, – решил собачник: напоминание о водобоязни разбередило в нем дурные наклонности. – Пошли.

Кафе было рядом. Оно всегда рядом в больших городах.

Они уселись за столик, а шарообразное, заплывшее жиром чудовище с визгливым лаем начало скрести когтями пол, стремясь добраться до хозяйской кошки.

– Виски, – заказал Джим официанту.

– Сделайте два, – попросил собачник.

– А тебя тут раскормили, – заметил Джим, – и, кажется, основательно объездили. Не сказал бы я, что жизнь на востоке пошла тебе впрок. Все ребята наказывали разыскать тебя, когда я ехал. Сэнди Кинг – тот отправился на Клондайк. Уотсон Баррел, – он женился на старшей дочке Питерса. Я заработал немного денежек со скота и купил изрядный кусок пустоши на Литл-Паудер. Осенью думаю обнести оградой. Билл Роулингс осел на своей ферме. Помнишь ведь Билла – ах, да, конечно, он ведь волочился за Мерселлой – то есть, извиняюсь, за девушкой, на которой ты потом женился, которая была учительницей в школе на Прэри-Вью. Да, тебе тогда повезло больше. Как там миссис Тэлфер?

– Ш-ш-ш! – собачник поднес палец к губам и сделал знак официанту, – заказывай.

– Виски, – сказал Джим.

– Сделайте два, – отозвался собачник.

– Да ничего, – продолжил он после того, как приятели выпили. – Отказалась жить где-нибудь, кроме Нью-Йорка, она же оттуда родом. Живем в квартире. Каждый вечер в шесть я тащу на прогулку эту псину. Это зверь Марселлы. Никогда не было на планете двух живых существ, Джим, которые ненавидели бы друг друга с такой силой, как мы с этой собачонкой. Его зовут Любимчик. Пока мы гуляем, Марселла одевается к обеду. Мы едим за табльдотом. Тебе никогда не доводилось есть за табльдотом, Джим?

– Нет, никогда, – ответил Джим. – Я видел объявления, но думал, что это какая-нибудь игра, вроде рулетки. А это вкусно?

– Если ты еще пробудешь в городе, мы бы могли…

– Нет, дружище. Уезжаю домой вечером в 7.25. Рад бы побыть еще, да не могу.

– Я провожу тебя до парома, – вздохнул собачник.

Собака впала в тяжелую дремоту, предварительно прикрутив ногу Джима к ножке его стула. Джим хотел встать, покачнулся, и слегка натянувшийся поводок обеспокоил собаку. Ее раздраженный визг потревожил весь квартал.

– Коли это твоя собака, – сказал Джим, когда они снова вышли на улицу, – что мешает тебе привязать ее к какому-нибудь дереву, использовав это ярмо, надетое ей на шею вопреки закону о неприкосновенности личности, и забыть о ней?

– Я никогда не решусь на такое, – ответил собачник, ошеломленный таким смелым предложением. – Он спит на кровати, я сплю на кушетке. Стоит мне взглянуть на него, как он бежит жаловаться Марселле. Но как-нибудь ночью я расквитаюсь с ним, Джим. Я уже все обдумал. Я прокрадусь к нему с ножом и проделаю в пологе над его кроватью хорошую дырку, чтобы его покусали москиты. Провалиться мне, если я этого не сделаю!

– Сэм Тэлфер, ты не в себе. Что с тобой стряслось? Я ни черта не смыслю во всех этих городах и квартирах. Но на моих собственных глазах в Прэри-Вью ты одним медным краном от бочки с патокой обратил в бегство обоих тиллот-соновских ребят. И это ты накидывал лассо на самого свирепого быка в Литл-Паудер и вязал его тридцать девять с половиной секунд по часам.

– Да, я, и вправду ведь, я! – отозвался второй, и на миг его глаза засверкали. – Но это до того, как я остепенился.

– Неужели миссис Тэлфер… – начал было Джим.

– Молчи! – воскликнул собачник. – Вот еще кафе. Они направились к бару. Собака задрыхла у них в ногах.

– Виски, – заказал Джим.

– Давайте два, – сказал собачник.

– А я думал о тебе, – сказал Джим, – когда покупал пустошь. Подумал, что хорошо бы ты был тут и помог мне со всем этим.

– В прошлый вторник, – сказал собачник, – он тяпнул меня за лодыжку, потому что я заказал кофе со сливками. А сливки всегда достаются ему.

– Тебе бы сейчас понравилось в Прэри-Вью… – сказал Джим. – Ребята съезжаются к нам с самых отдаленных ранчо, за полсотни миль. А мой выгон начинается в шестнадцати милях от города. Одну сторону обнести оградой, так и то пойдет миль сорок проволоки, не меньше.

– В спальню пытаешься просочиться через кухню, – рассказывал собачник, – в ванную комнату крадешься через гостиную и возвращаешься в спальню через столовую, потому что там можно отступить и спастись через кухню. И он храпит и рычит во сне, а я вынужден курить в парке, а то вдруг у него будет астма…

– Неужели миссис Тэлфер… – начал Джим.

– О, да замолчи же ты! – завопил собачник. – Ну, что на этот раз?

– Виски, – сказал Джим.

– Сделайте два, – сказал собачник.

– Я бы, пожалуй, потихоньку уже шел к парому… – заметил Джим.

– Ну, ты, кривоногая, вислозадая, толстопузая черепаха! Шевелись, что ли, пока тебя не перетопили на мыло! – завопил собачник, и в его голосе и рывке поводка появились какие-то новые нотки. Собака заковыляла за ним следом, злобно рыча в ответ на неслыханные речи своего телохранителя.

В конце Двадцать третьей улицы собачник толкнул ногой вращающуюся дверь.

– Последняя, – сказал он, – заказывай!

– Виски, – сказал Джим.

– Сделайте два, – сказал собачник.

– Вот и не знаю, – сказал владелец ранчо, – где бы найти славного парня, чтобы посмотрел за моим хозяйством в Литл-Паудер. Хотелось бы, чтобы человек был надежный. Славный кусочек прерий, и роща там у меня, Сэм… Вот если бы ты…

– Кстати, насчет водобоязни, – сказал собачник, – недавно вечером он прокусил мне ногу, потому что я смахнул муху с руки Марселлы. – Надо бы прижечь, – сказала Марселла, и я был полностью с ней согласен. Я звоню доктору, и, когда тот приезжает, Марселла просит меня: – Помоги-ка мне, подержи бедную крошку, пока доктор продезинфицирует ему ротик. Надеюсь, он не успел нахвататься микробов, пока кусал тебя за ногу? Ну, и что ты на это скажешь?

– Неужели миссис Тэлфер… – начал Джим.

– О, да брось ты… – прервал его собачник. – Давай еще!.

– Виски, – заказал Джим.

– Давайте два, – сказал собачник.

Они подошли к парому. Владелец ранчо остановился у кассы.

Внезапно душераздирающий собачий визг огласил окрестности. За первым увесистым пинком быстро последовал второй и третий, и кривоногий студень, отдаленно напоминающий собаку, сломя голову припустился без провожатого по улице, всем своим видом выражая крайнее возмущение.

– Билет до Денвера, – сказал Джим.

– Давайте два, – прокричал бывший собачник, нашаривая деньги во внутреннем кармане.

Родственные души

Вор быстро скользнул в окно и тут же огляделся. Всякий уважающий себя вор непременно прежде всего оглядывается и оценивает обстановку.

Он был в частном особняке. По заколоченной парадной двери и не подстриженному плющу вор понял, что хозяйка сидит сейчас где-нибудь на мраморной террасе, омываемой волнами океана, и сетует преисполненному сочувствия молодому человеку в спортивной морской фуражке, что никто не понимает ее чувствительного возвышенного сердца. По освещенному окошку на третьем этаже в сочетании с концом сезона он понял, что хозяин уже дома, скоро погасит свет и отойдет ко сну. Ибо такая уж пора – сентябрь, пора года и состояния души, когда каждый семьянин приходит к выводу, что все эти стенографистки из кабаре – тщета и суета, и возвращается в лоно домашнего уюта и моральных ценностей поджидать свою законную половину.

Вор закурил. Прикрытый ладонью огонек спички осветил на мгновение то, что было в нем наиболее выдающегося, – его длинный нос и торчащие скулы. Этот вор принадлежал к третьему типу. Третий тип никем еще не изучен и не получил широкого признания. Полиция хорошо знакома только с первым и вторым. Их классификация чрезвычайно проста. Отличительной особенностью является воротничок.

Если на пойманном воре не удается обнаружить крахмального воротничка, нам заявляют, что это опаснейший выродок, вконец разложившийся тип, и тотчас возникает подозрение – не тот ли это опасный преступник, который в тысяча восемьсот семьдесят восьмом году выкрал наручники из кармана полицейского Хэннесси и нахально избежал ареста.

Второй, не менее известный тип – вор в воротничке. Его обычно называют вор-джентльмен. Днем он либо завтракает в смокинге, либо расхаживает, переодевшись обойщиком, вечером же – берется за свое основное, гнусное занятие – ограбление квартир. Мать его – весьма богатая, почтенная леди, проживающая в респектабельнейшем Оушен-Гроув, и, когда его препровождают в тюремную камеру, он первым делом запрашивает себе пилочку для ногтей и «Полицейскую газету». У него есть жена в каждом штате и невесты во всех территориях, и газеты сериями печатают портреты жертв его матримониальной страсти, используя для этого извлеченные из архива фотографии особ женского пола, от которых отказались все доктора и которые получили исцеление от одного флакона запатентованного средства, испытав значительное облегчение при первом же глотке.

На воре был синий свитер. Он не относился ни к категории джентльменов, ни к категории поваров из Адовой Кухни. Полиция зашла бы в тупик при попытке классифицировать его. Ей еще не доводилось слышать про достопочтенного, степенного вора, не претендующего ни на большее, ни на меньшее, чем отведенное ему место.

Вор третьего типа крадучись стал пробираться вперед. При нем не было ни маски, ни потайного фонарика, ни башмаков на каучуковой подошве. Вместо этого в его кармане был припасен револьвер тридцать восьмого калибра, и он глубокомысленно жевал мятную резинку.

Мебель дома была обтянута чехлами от пыли. Серебро убрано подальше в сейфы. Вор и не рассчитывал на крупный улов. Его целью была тускло освещенная комната третьего этажа, где хозяин дома спал глубоким сном после тех услад, которые он так или иначе должен был находить во имя спасения от одиночества. Там и следовало искать на предмет законной профессиональной поживы – вроде раскиданных денег, часов, булавки с драгоценным камнем – словом, ничего сногсшибательного, выходящего из ряда вон. Вор просто увидел открытое окно и решил попытать счастья.

Он мягко приоткрыл дверь освещенной комнаты. Газ был притушен. На кровати спал человек. На туалетном столике в беспорядке валялись разные мелочи: пачка смятых банкнот, часы, ключи, три покерных фишки, несколько сломанных сигар и розовый шелковый бант. Тут же стояла бутылка сельтерской, припасенная на утро для прояснения мозгов.

Вор сделал несколько шагов по направлению к туалетному столику. Человек в кровати неожиданно жалобно застонал и открыл глаза. Он засунул руку под подушку, и так и не успел вытащить ее обратно.

– Лежи тихо! – приказал вор нормальным человеческим голосом. Воры третьего типа не шипят. Гражданин в кровати посмотрел в круглое дуло пистолета вора и остался лежать тихо.

– А теперь руки вверх! – скомандовал вор.

У человека была каштановая с проседью бородка клинышком, как у дантистов, которые рвут зубы без боли. Он производил впечатление солидного, почтенного обывателя и был, как видно, весьма желчен, а сейчас вдобавок чрезвычайно раздосадован и возмущен. Он сел на постели и вытянул правую руку над головой.

– И вторую тоже, – распоряжался вор. – Кто знает, что у вас на уме, может, вы выстрелите левой. Вы умеете считать до двух? Ну так поторопитесь.

– Не могу поднять вторую, – проговорил гражданин, болезненно морщась.

– Что с ней такое?

– Ревматизм плечо схватил.

– Острый?

– Был острый. Теперь хронический.

Вор постоял минуты две, держа револьвер наготове. Он глянул украдкой на туалетный столик с разбросанной на нем добычей и снова в замешательстве уставился на человека, сидевшего в постели. Потом его лицо тоже исказила гримаса.

– Прекратите глазеть и корчить рожи, – пробурчал гражданин раздраженно. – Пришли грабить меня – ну так что же вы стоите? Вон, там есть кое-что.

– Простите, пожалуйста, – проговорил вор с усмешкой, – но меня только что тоже скрутило. Вам повезло, мы с ревматизмом – давние приятели. Любой бы на моем месте прихлопнул вас, когда вы не подняли левую клешню.

– И давно это у вас? – полюбопытствовал гражданин.

– Года четыре. Да уже не отвяжется. Заполучил себе такое удовольствие – и пиши пропало, на всю жизнь.

– А вы когда-нибудь пробовали жир гремучих змей? – с интересом спросил гражданин.

– Галлонами изводил, – ответил вор. – Если всех гремучих змей, которых я обезжирил, вытянуть цепочкой, так она восемь раз достанет от земли до Сатурна, а уж греметь будет так, что заткнут уши в Вальпараисо.

– Некоторые принимают «Пилюли Чизельма», – заметил гражданин.

– Шарлатанство! – отозвался вор. – Принимал их пять месяцев. Ни малейшего толку. Хоть как-то было полегче год, пока я пил «Экстракт Финкельхема», делал припарки из «Галаадского бальзама» и применял «Поттовский болеутоляющий пульверизатор», но, думается, тогда помог конский каштан, который я таскал в кармане.

– А вам когда хуже: с утра или по вечерам? – спросил гражданин.

– Вечером, – ответил вор, – как раз когда больше всего дел. Послушайте, да опустите же вы руку – думаю, вы не станете… Слушайте! А вы пробовали «Бликерстафовский кровеочиститель»?

– Нет, не приходилось. А у вас как: скручивает приступами или все время болит?

Вор присел на край кровати, упершись револьвером в скрещенные колени.

– Стреляет, – сказал он. – Ударяет меня в самый неожиданный момент. Пришлось отказаться от верхних этажей – раза два уже застрял, скрутило на полдороге. И знаете, что я вам скажу: доктора ни черта не смыслят в этой болячке!

– Это точно. Я уже тысячи долларов на это выкинул – и хоть бы чуть полегчало. У вас распухает?

– По утрам. А перед дождем – о боже! Сил моих нет.

– У меня то же самое, – подтвердил гражданин. – Стоит какому-нибудь завалящему облачку величиной с салфетку тронуться к нам в путь из Флориды, и я уже чувствую его приближение. А уж если случится пройти мимо театра, когда там идет слезливая мелодрама «Болотные туманы», сырость так вопьется в плечо, что его начинает дергать хуже зуба.

– Да, и ничем не уймешь – адовы муки! – согласился вор.

– Вы чертовски правы, – сказал гражданин.

Вор бросил взгляд на пистолет и сунул его в карман, предприняв неуклюжую попытку сделать это непринужденно.

– Скажите-ка, друг, – сказал он, стараясь преодолеть неловкость. – А вы не пробовали оподельдок?

– Чушь! – зло выпалил человек. – С таким же успехом можно натираться маслом.

– Вот это точно, – поддакнул вор. – Годится только для крошки Минни, которой киска оцарапала пальчик. И вот что я вам скажу. Дело наше дрянь. Я вижу только один выход. Добрая, старая, горячительная, веселящая сердце выпивка. Вы это… конечно, это дело по боку… вы уж простите меня, старина… Одевайтесь-ка и пошли куда-нибудь, выпьем. Ух ты, черт! Опять, черт побери!

– Вот уже неделю, – сказал человек, – как я не в состоянии одеваться самостоятельно. Но, боюсь, Том уже спит, и…

– Поднимайтесь-ка, – распорядился вор, – я помогу вам что-нибудь напялить.

Условности и приличия мощной волной всколыхнулись в сознании обывателя. Он погладил свою седеющую бородку.

– Это так странно, – начал было он.

– А вот и ваша рубашка, – заявил вор, – ныряйте. Между прочим, один человек говорил мне, что «Растирание Омберри» так починило его в две недели, что он стал сам завязывать себе галстук.

На полпути к двери человек вернулся назад.

– Чуть было не забыл деньги, – пояснил он. – Бросил их вчера на туалетном столике.

Вор схватил его за правый рукав.

– Пошли, – сказал он грубовато. – Я вас прошу. Бросьте. Я угощаю. А вы никогда не пробовали «Чудодейственный орех» и мазь из сосновых иголок?

Из сборника «Под лежачий камень» (1912)

На помощь, друг!

Когда я продавал всякую скобяную всячину на Западе, я часто посещал маленький городок, называемый Салтилло, в штате Колорадо. Я всегда был уверен в том, что получу большой или маленький заказ от Симона Белла, который содержал там небольшой магазинчик. Белл был одним из тех шестифутовых, громогласных созданий, соединивших в себе типичные черты Юга и Запада. Мне он нравился. Если бы вы взглянули на него, то могли бы подумать, что он промышляет грабежом дилижансов или вовсю эксплуатирует золотые шахты. Однако он продавал вам коробку кнопок или моток ниток, проявляя при этом в сто раз больше обходительности и терпения, нежели любой вышколенный продавец в главном магазине города.

Мое последнее посещение Салтилло преследовало двойную цель. Во-первых, мне надо было продать немного товара, во-вторых, подбросить Беллу одну идею, воспользовавшись которой, как я думал, он мог сделать неплохое дельце.

В Монтане-сити, городе тихоокеанского региона, в пять раз большем, чем Салтилло, одна торговая фирма должна была вот-вот обанкротиться. Торговля у нее шла бойко, однако, по причине страсти одного из партнеров к азартным играм, а также неумелого управления, оказалась на грани краха. Положение ее дел еще не было предано огласке, я узнал об этом случайно, из частных источников. Я знал, что если предложить деньги прямо сейчас, оборудование и товары можно было скупить за четверть их реальной цены.

Прибыв в Салтилло, я сразу отправился к магазину Белла. Он кивнул мне, улыбнулся своей широченной улыбкой, продолжая продавать леденцы какой-то девочке, потом вышел из-за прилавка и пожал мне руку.

– Ну, – сказал он мне (это была незатейливая шутка, которую он произносил в каждый мой приезд), – я надеюсь, вы приехали сделать фотографии этих чудесных гор, потому что это неудачное время года для покупки скобяных товаров.

Я рассказал Беллу про сделку в Монтане-сити. Если он хочет воспользоваться таким случаем, то я готов пропустить намечающуюся сделку, чтоб помочь ему в этом деле.

– Звучит неплохо, – сказал он с энтузиазмом. – Я бы не прочь расширить свое дело, и я признателен вам за эти сведения. Но давайте вы останетесь переночевать у меня, и я обдумаю это.

Это было после заката, когда большие магазины в городе закрываются. Клерки Белла отложили счетные книги, закрыли сейфы, оделись и ушли домой. Белл закрыл добротную, обитую двойным деревом дверь, и мы постояли с минуту, вдыхая свежий воздух этой местности.

Высокий человек прошел по улице мимо главного входа в магазин. Его длинные черные усы, черные брови и курчавые черные волосы весьма контрастировали с его тонким лицом – определенно лицом блондина. Ему было около сорока. На нем был белый жилет, белая шляпа, с цепочкой для часов, сделанная из пятидолларовых золотых кусочков, и двубортный пиджак, в каких щеголяют юнцы колледжа. Он недоверчиво глянул на меня, а затем холодно, даже враждебно посмотрел на Белла.

– Вы уладили дело? – спросил Белл таким тоном, как будто обращался к незнакомцу.

– Вы еще спрашиваете! – резко ответил незнакомец. – А для чего я работал две недели? Все решится сегодня ночью. Это вас устраивает или вы хотите что-нибудь обсудить?

– Все в порядке, – ответил Белл. – Я знал, что вы это сделаете.

– Еще бы вам не знать! Разве я не делал этого раньше? – отозвался незнакомец.

– Конечно, делал. Как и я. Как вам в отеле?

– Дикая жизнь. Но ничего, я терплю. Скажите, у вас есть какие-нибудь указания по поводу дела? Это моя первая сделка такого рода.

– Нет. Я испробовал все способы.

– Умасливать не пробовали?

– Бочки масла потратил.

– А подпруги с медными пряжками пробовали?

– Один раз попробовал, и вот что осталось мне на память, – он показал свою правую руку. Даже в сгущающейся темноте я смог увидеть шрам, оставленный клыком или ножом.

– О, ясно, – сказал этот странный человек беспечно. – Я знаю что с этим делать.

И он пошел, не произнеся больше ни единого слова. Пройдя с десяток шагов, он повернулся и сказал Беллу:

– Держитесь подальше, когда груз будет доставлен, чтоб сделка не сорвалась.

– Хорошо. Со своей стороны я сделаю все необходимое.

Смысл этой беседы остался для меня совершенно загадочен, но, поскольку она не имела ко мне никакого отношения, я тут же выбросил ее из головы. Однако необычная внешность незнакомца настораживала меня, и когда мы с Беллом шли к нему домой, я сказал:

– Этот парень не из тех, с кем можно остаться под снегом в охотничьем лагере?

– Это да. Он напоминает помесь змеи с тарантулом, – согласился Белл.

– Он не похож на местного жителя, – продолжил я.

– Он не отсюда. Он живет в Сакраменто, а сюда приехал по делу. Его зовут Джордж Ринго, и он мой лучший друг, фактически единственный за последние двадцать лет.

Я не смог больше ничего сказать, поскольку был потрясен.

Белл жил в удобном, квадратном двухэтажном доме на окраине городка. Я подождал в прихожей. Это была удручающе благопристойная комната – красный плюш, соломенные циновки, кружевные занавески и стеклянный шкаф, призванный служить хранилищем мумии и набитый сверху донизу образцами минералов.

Ожидая, я услышал наверху звук, отлично описывающий то, что там происходило, – это был женский голос, полный гнева. В промежутках доносился гулкий бас Белла, пытающегося усмирить разбушевавшуюся стихию.

Буря вскоре закончилась, но сначала я услышал, как женщина сказала, понизив голос, с выражением сдерживаемой ярости:

– Это в последний раз. Слышишь – в последний! О, ты еще пожалеешь!

В доме, казалось, кроме мистера и миссис Белл были еще двое слуг. Я был представлен миссис Белл за ужином.

Сначала она мне показалась очень милой, однако вскоре я понял, что это первое впечатление обманчиво. Неконтролируемый гнев, несдерживаемые эмоции, эгоизм, дикая смесь скандальности и нетерпимости делали ее настоящим дьяволом.

За ужином она была сама доброта, однако ее притворная мягкость, чрезвычайная услужливость и добродушие изобличало в ней особу с заскоками. И все же, несмотря на это, для большинства мужчин она была чрезвычайно привлекательна.

После ужина Белл выставил наши кресла перед домом и мы сели в лунном свете покурить. Полная луна – колдунья. При ее свете правдивые люди расскажут вам всю свою подноготную, а лгуны приукрашивают свою историю потрясающими подробностями. Я увидел, как улыбка появилась на лице Белла, расползлась по нему и замерла.

– Могу поспорить, вы думаете, что Джордж и я – странная парочка друзей, – сказал он. – Дело в том, что наши интересы не совпадают ни в одной области. Но мы оба одинаково понимаем слово «дружба» и живем согласно этому понятию уже много лет. Человеку на самом деле не нужно более одного друга. Парень, который пьет ваше виски и крутится вокруг вас, отнимая у вас время, рассказывая, как он вас любит, – он не друг вам, даже если играл с вами в одной команде и удил вместе с вами рыбу. Пока вам не понадобится настоящий друг, сойдет и такой. Но настоящий друг, как мы с Джорджем думаем, это тот, на которого всегда можно положиться.

Много лет назад у нас было много общих дел. Мы на паях перегоняли вагоны в Нью-Мехико, вместе рыли кое-какое золотишко и поигрывали в карты. Каждому из нас случалось время от времени попадать в беду, и на этой почве мы с ним главным образом и сошлись. А еще, вероятно потому, что мы не испытывали потребности слишком часто видеться друг с другом и не слишком друг другу докучали.

Джордж – тщеславный малый и отчаянный хвастун. По его словам, стоит ему только дунуть – и самый большой гейзер в Иосемитской долине моментально уберется назад в свою дырку. Я человек тихий, люблю почитать, подумать. Чем больше мы друг друга видели, тем меньше нам этого хотелось. Если бы Джордж попробовал хлопнуть меня по плечу или просюсюкать что-нибудь насчет нашей дружбы, как делают это, я видел, некоторые так называемые приятели, я бы побил его, не сходя с места. Он бы поступил так же. Мои манеры так же противны ему, как мне – его. На прииске мы жили в разных палатках, чтоб не докучать друг другу.

Но прошло много времени, и мы поняли, что зависим друг от друга, что можем положиться друг на друга – вплоть до последнего доллара, чести, пули или капли крови. Мы никогда не обсуждали это, ибо этот разговор все бы испортил. Но мы это испробовали на деле – как-то я впрыгнул в поезд и проехал двести миль, чтобы удостоверить его личность, когда его по ошибке готовы были повесить, приняв за грабителя поезда. Однажды, когда я находился в Техасе без доллара в кармане и смены одежды, подхватив лихорадку, я послал за Джорджем в Бойз-сити. Он приехал первым же поездом.

Первое, что он сделал, прежде чем заговорить со мной, прицепил к палатке дорожное зеркальце и втер какое-то снадобье в волосы – они у него от природы ярко-рыжие.

Потом он выдал мне невероятно сложное ругательство и снял пальто.

– Ну, старый гриб, вы не могли обойтись без меня? – спросил он. – У вас не хватило мозгов, чтоб понять, что не надо пить из болота и потом визжать от легких недомоганий и колик от укуса крошечного москита?

Он здорово разозлил меня.

– У вас не слишком приятная манера ухаживать за больными. Убирайтесь отсюда и дайте мне помереть своей смертью. Я жалею, что послал за вами.

– Я думаю, что никого не волнует, живы ли вы или померли. Однако, коли я уже приехал, то буду здесь, пока это легкое недомогание не пройдет.

Через две недели, когда я начал вставать, доктор сказал, что состояние бешенства, в котором мой друг держал меня, помогло мне больше, чем его лекарства.

Это о том, какими мы с Джорджем были друзьями. Здесь не было сантиментов – это было просто: отдавать – и брать, и каждый из нас знал, что мы готовы к звонку с просьбой о помощи в каждую минуту.

Однажды, помню, я решил сыграть шутку с Джорджем.

Мы оба жили в Сен-Луисе. Мы были партнерами, однако, как обычно, жили порознь. Ко мне приехала старая тетушка, с Востока, и я снял для нее коттедж.

Чтобы придать жилищу обитаемый вид, она завела несколько коров, свиней и цыплят. Джордж жил на удаленной ферме где-то в миле от города.

Однажды наша корова умерла. В ту же ночь я разрубил ее на куски, засунул в мешок и завязал веревкой. Надев старую куртку, я разодрал на ней ворот, почти полностью оторвал один рукав, взъерошил себе волосы, вымазал руки красными чернилами и побрызгал ими немного на рубаху и на лицо. Думаю, что у меня был такой вид, словно я только что выдержал борьбу не на жизнь, а на смерть. Взвалив мешок на повозку, я поехал к Джорджу. Когда я явился, он выполз в пижаме, феске и летних башмаках. Он всегда любил хорошо одеваться.

Я сбросил ношу на землю.

– Тсс, – сказал я. – Возьмите это и закопайте, Джордж, прямо за вашим домом, прямо как оно есть.

– Не перевозбуждайтесь, – сказал Джордж. – И, во имя Господа, помойте руки и переоденьте чистую рубашку.

И он стал раскуривать трубку, пока я быстро уезжал.

Наутро он появился у нас в садике перед домом, где моя тетушка возилась со своими овощами и цветочками. Джордж раскланивается, изгибаясь дугой, рассыпается в комплиментах – он может, когда захочет, – и просит тетушку подарить ему розовый куст. Он вскопал небольшую клумбу у себя за домом и хочет там посадить что-нибудь красивое. Моя тетушка, польщенная, дала ему саженцы.

Потом я видел, где он их посадил – на голом, хорошо утрамбованном месте, где не было травы.

Ни Джордж, ни я никогда не возвращались к этому случаю.

Луна поднялась повыше, возможно, стремясь вызвать прилив океана или выманить эльфов из своих убежищ, а скорее всего – Симса Белла на дальнейшую откровенность.

– Прошло немного времени, и я смог вернуть долг Джорджу Ринго. Он скопил небольшую сумму, уехал в Денвер и щеголял там во всей своей красе – в пиджаке, желтых туфлях, волосы его были прилизаны. Он написал, что я нужен ему, и чтобы я надел свою лучший костюм, какой у меня есть. Он был на мне, когда получил письмо, поэтому я сел на первый же поезд.

Белл остановился на минуту, внимательно прислушиваясь.

– Мне показалось, что кто-то едет по дороге. Так вот, Джордж. Он снимал коттедж возле озера под Денвером, обзавелся собакой чау-чау, гамаком и дюжиной тросточек.

– Симе, – сказал он, – здесь есть вдова, которая вытягивает из меня душу своими просьбами о женитьбе. Я не могу от нее избавиться. Она не уродлива и не глупа, однако я еще не готов к оседлости и женитьбе. Я не могу ничего делать – она везде отбивает меня от общества. Но здесь я вхож в высшие круги и не собираюсь никуда отсюда сматываться.

– Так что вы хотите от меня? – спросил я.

– Отцепите ее от меня. Избавьте. Я хочу, чтоб вы меня спасли. Что бы вы сделали, если б на меня напала дикая кошка?

– Напал бы на нее.

– Правильно. Сделайте с миссис де Клинтон то же самое.

– Как же я это сделаю? С применением физической силы и устрашением или каким-либо более мягким и приятным способом?

– Приручите ее. Отцепите от меня ее. Сводите ее в ресторан. Покатайте на лодке. Приклейтесь к ней. Некоторые женщины потрясающе наивны. Возможно, она вами заинтересуется.

– А вы никогда не пытались ослабить ваше обаяние? – спрашиваю я. – Например, издать несколько резких звуков своим сиреноподобным голосом или нагрубить?

Джордж не почувствовал сарказма в моей речи. Он подкрутил усы и посмотрел на носки своих ботинок.

– Вы же знаете, Симе, как я отношусь к женщинам. Я не могу не щадить их чувств. Я по своему характеру очень вежлив и во всем им потакаю. Но миссис де Клинтон мне не подходит. К тому же я не создан для брака.

– Хорошо, – сказал я. – Будет сделано в лучшем виде.

Итак, я купил новый костюм и книгу по этикету и намертво вцепился в миссис де Клинтон. Она была красивой женщиной, милой и улыбчивой. Первое время мне казалось, что, только стреножив эту даму, можно помешать ей таскаться за Джорджем по пятам. Но под конец я так ее приручил, что она стала вроде как с охотой кататься со мной верхом и на лодке и даже как будто принимала очень близко к сердцу, если я забывал послать ей с утра цветы. Все же мне как-то не нравилась ее манера поглядывать порой краешком глаза на Джорджа. Да, слов нет – тогда она выглядела лучше. Она несколько изменилась с тех пор, как вы могли заметить за ужином.

– Что?! – воскликнул я.

– Я женился на миссис де Клинтон, – продолжил Белл. – Однажды мы катались по озеру, и я сделал ей предложение. Когда я сказал об этом Джорджу, он разинул рот, и я думал, что он нарушит наши правила и выразит мне свою признательность. Но он не стал этого делать.

– Хорошо, – сказал он, играя с собакой. – Я надеюсь, у вас не будет слишком больших хлопот. Я лично никогда не женюсь.

– Это было три года назад, – сказал Белл. – Мы переехали сюда. С год все было нормально. А потом все поменялось. И начался кромешный ад. Слышали скандальчик сегодня вечером наверху? Это расценивается как средняя категория. Она устала от меня и от жизни в маленьком городе, беснуется, как пантера в клетке. Я ждал две недели, а потом послал за Джорджем. Мое послание нашло его в Сакраменто. Он выехал в тот же день.

Миссис Белл вышла из дома и направилась к нам. Она казалась очень взволнованной или встревоженной, но старалась улыбаться, как радушная хозяйка, и говорить спокойно.

– Уже выпала роса. Вы не собираетесь в дом, джентльмены? Уже довольно поздно.

Белл достал несколько сигар из своего кармана.

– Это слишком хорошая ночь, чтобы так рано ее закончить. Я думаю, что я и мистер Эймс пройдемся по дороге, покурим. Я хочу обговорить с ним некоторые торговые дела.

– Вы пойдете вверх по дороге или вниз? – спросила миссис Белл.

– Вниз.

Мне показалось, она с облегчением вздохнула.

Когда мы прошли около ста ярдов и дом скрылся за деревьями, Белл свернул в придорожную рощицу и направился обратно. Мы остановились ярдов за двадцать от дома, скрытые густой тенью. Я был заинтригован. Потом я услышал звук подъезжающей коляски.

– Минута в минуту – сказал Белл. – Джордж точен, как всегда.

Экипаж подъехал к дому и остановился в густой тени.

Женская фигура с большим саквояжем в руках выскользнула из дома и поспешно направилась к экипажу. Затем мы услышали, как он быстро покатил обратно.

Я поглядел на Белла. Само собой разумеется, я не задал вопроса, но, наверно, Белл прочел его на моем лице.

– Она убежала с Джорджем, – сказал Белл. – Он держал меня в курсе в течение всего времени. Она получит развод через шесть месяцев, и Джордж женится на ней. Он никогда не бросает помощь на полдороге. У них уже все решено.

Я пытался понять, что же такое, наконец, дружба.

Когда мы вошли в дом, Белл начал легко говорить о других вещах, и я поддерживал разговор. Я вспомнил о нашем утреннем разговоре о фирме в Монтане-сити и я принялся уговаривать Белла не упускать такого случая. Сейчас, когда он свободен, ему будет легче уехать. А сделка эта, безусловно, выгодная.

Белл молчал несколько минут. Я посмотрел на него и мне показалось, что он думает о чем-то другом, что не имеет отношения к проекту.

– Понимаете, мистер Эймс, – сказал он наконец. – Я не могу согласиться на эту сделку. Я безумно вам благодарен за ваши хлопоты, но я останусь здесь. Я не могу поехать в Монтану-сити.

– Но почему? – спросил я.

– Миссис Белл, – ответил он, – не будет жить в Монтане-сити, она ненавидит это место и не поедет туда. Я должен оставаться в Салтилло.

– Миссис Белл? – воскликнул я в изумлении, не понимая, о чем он.

– Я объясню, – сказал Белл. – Я знаю Джорджа и знаю миссис Белл. Джордж не очень-то покладист, и если ему что-нибудь не понравится, он не станет это долго терпеть – как я, к примеру. Шесть месяцев, я даю им шесть месяцев совместной жизни, а потом будет еще один развод. Миссис Белл вернется ко мне. Ей больше некуда пойти. Значит, я должен остаться здесь и ждать. А через полгода я схвачу вещи и вскочу на первый же поезд. Чтобы ехать к Джорджу, потому что он позовет меня: «На помощь, друг!»

«Великий утешитель»

Дело не в дороге, которую мы выбираем; то, что внутри, заставляет нас выбирать дорогу

О. Генри (Уильям Сидней Портер) – один из популярнейших американских новеллистов начала XX ст.

О. Генри родился 11 сентября 1862 года в местечке Черный Ручей, недалеко от городка Гринсборо, штат Северная Каролина, в небогатой, но респектабельной семье. Отец, Олджернон Сидни Портер, был врачом. От матери, Мэри Джейн Вирджинии, которая рисовала и писала стихи, Уильям, видимо, унаследовал склонность к литературе и талант карикатуриста. Вскоре после рождения Уильяма семья переехала в Гринсборо, где и прошло детство писателя. Его мать умерла, когда мальчику было три года. Воспитанием и образованием Уильяма и его брата занялась тетка отца – Эвелина Портер. Это немало способствовало развитию литературных способностей будущего писателя, поскольку в частной школе, организованной мисс Портер, значительное внимание уделялось знакомству с мировой литературой, а одним из самых любимых упражнений было завершить начатый ею рассказ. По воспоминаниям одноклассников, именно Уильям лучше всех справлялся с этой задачей. Тогда же, в школе, он обнаружил талант художника-карикатуриста.

В 17 лет молодой человек начал работать в аптеке своего дяди и вскоре получил диплом фармацевта. Через несколько лет, в 1882-м, Уильям переехал в Техас. Сначала он жил на ранчо своих друзей Холлов, потом переехал в Остин. Там он перепробовал множество профессий: работал счетоводом в фирме Мэддокса и Андерсона, клерком в Земельном управлении, кассиром в банке. В 1887 году Портер женился на Этол Эстес, а через два года у супругов родилась дочь Маргарет.

К началу 1880-х гг. относятся первые литературные опыты писателя, а в 1884-м Уильям начал издавать в Остине юмористический еженедельник «Роллинг Стоун», совмещая обязанности редактора, автора и художника. Молодой писатель начал с газетных фельетонов, анекдотов и пародий (в частности, на детективные романы с Шерлоком Холмсом). Однако в связи с финансовыми трудностями через год журнал закрылся. Приблизительно в это же время Портер был уволен из банка и привлечен к суду в связи с недостачей.

Существует несколько версий произошедшего. Одни биографы писателя полагают, что он был невиновен, поскольку уволился из банка в декабре 1894 года, а растрата была раскрыта только в 1895 году. Другие считают, что Портер был виновен технически, поскольку не оформлял документы в соответствии с инструкцией. Третьи говорят, что растрата стала результатом того, что Уильям выдал значительную сумму денег без расписки по приказу управляющего банком.

Как бы там ни было, в конце 1894 года Портер был отстранен от службы и переехал в Хьюстон по приглашению редактора «Хьюстон Пост». Через несколько месяцев дело о растрате возобновили и обязали Портера явиться в суд. Однако на семейном совете было решено, что Уильяму следует исчезнуть на три года, поскольку этим сроком ограничивается уголовная ответственность за растрату.

Портер отправился в Новый Орлеан, где под чужим именем работал репортером в одной из газет. Позже, опасаясь, что полиция разыщет его, он уехал еще дальше – в Гондурас. Этот период пребывания Портера в Центральной Америке позднее отразится в его новеллах и романе «Короли и капуста». В Гондурасе Портер познакомился с Элом Дженнингсом, знаменитым взломщиком и поездным грабителем, ставшим впоследствии видным адвокатом и писателем. В своей книге «С О. Генри на дне» Дженнингс писал, что однажды спросил «Биля», за что его посадили, и получил следующий ответ:

«– Я занял в банке четыре тысячи, ибо до меня дошел слух, что хлопок должен подняться в цене. Хлопок, однако, упал, и это стоило мне пяти… лет тюрьмы.

Но это было лишь его обычной шуткой. Я уверен, да и все его друзья разделяют мое убеждение, что Портер не был виновен в том, в чем его обвиняли. Обвиняли же его в присвоении тысячи ста долларов из Первого национального банка в Остине. Я твердо убежден, что его, как и многих других, невинно засадили в тюрьму».

В начале 1897 года Уильям нашел в посылке от жены записку, вложенную ее матерью, в которой сообщалось о том, что и без того хрупкое здоровье Этол сильно ухудшилось. Портер тут же отправился в Остин. В связи с тяжелой болезнью жены до суда его оставили на свободе. Через два месяца Этол умерла, а Уильяма арестовали. Все три дня, пока шел суд, он просидел с отсутствующим видом, ни разу не попытавшись опровергнуть или хотя бы взять под сомнение показания свидетелей. Портер был признан виновным, приговорен к пяти годам каторжных работ и отправлен в тюрьму штата Огайо. Начался самый мрачный период в его жизни, который привел, тем не менее, к рождению писателя О. Генри.

Исследователи творчества О. Генри считают, что именно из тюрьмы он вышел зрелым мастером слова. Там он создал более десятка своих лучших рассказов, составивших значительный этап в его художественном развитии. В тюрьме родился и псевдоним писателя. Происхождение его не совсем ясно. В одном из интервью писатель говорил, что имя Генри взято из колонки светских новостей в газете, а инициал О. выбран как самая простая буква. Существует и другая версия, согласно которой «О.» расшифровывается как Olivier (французское имя Оливье). Действительно, несколько рассказов писателя были опубликованы под именем Olivier Henry. Согласно еще одной точке зрения, своему возникновению псевдоним «О. Генри» обязан имени известного французского фармацевта Этьена Осеана Анри (Etienne Ocean Henry), медицинский справочник которого был популярен в то время. Писатель и ученый Гай Дэвенпорт выдвинул еще одну гипотезу, утверждая, что «О. Генри» не что иное, как сокращение названия тюрьмы, где сидел автор, – Ohio Penitentiary.

Годы пребывания в тюрьме (1898–1901) – сложнейший и тяжелейший период в жизни писателя. Дженнингс, сидевший там же, рассказывая о тюремных порядках, писал, что за работу, не выполненную к сроку, арестантов в наказание отправляли в одиночную камеру. Кроме того, практиковались пытки водой: «Для этой пытки берется рукав с маленьким краном, четверть вершка в диаметре, и струю воды с ужасающей силой направляют прямо на арестанта. Голова его крепко привязана, и струя воды, режущая, точно сталь, бьет прямо в глаза, в лицо, в ноздри несчастного. Сильное давление заставляет его открыть рот; быстрым, неудержимым потоком врывается вода в его горло и разрывает желудок на части. Ни один человек не может выжить после двух таких пыток».

Участь писателя значительно облегчило знание аптекарского дела. Дженнингс писал: «Портер был значительным лицом в тюрьме. Прежде чем поступить в Остинский банк, он служил в аптеке в Гринсборо. Этот факт доставил ему завидный пост заведующего аптекой при тюремной больнице. Немало привилегий смягчали горечь его тюремной жизни: у него была хорошая постель, приличная пища, к тому же он пользовался сравнительной свободой». Во время ночных дежурств О. Генри писал рассказы, которые затем посылал в журналы. Некоторые из них были опубликованы, что привело О. Генри к мысли стать профессиональным писателем.

В своей книге «С О. Генри на дне» Дженнингс описал историю создания одного из рассказов. В тюрьме вместе с О. Генри и Дженнингсом сидел взломщик сейфов Дик Прайс. Уже находясь в заключении, он оказал значительную услугу правительству штата, открыв сейф. Сложность состояла в том, что содержимое сейфа должно было остаться в целости, поэтому использовать взрыв было рискованно. Прайс пообещал открыть замок за десять – пятнадцать секунд без инструментов:

«– Вот глядите, я провожу черту напильником по самой середине ногтей и спиливаю их до тех пор, пока не обнажатся нервы. После такой операции пальцы мои приобретают такую чувствительность, что ощущают малейшее сотрясение. Эти самые пальцы я держу на циферблате замка, а правой рукой тихо пробую различные комбинации. Легкое дрожание затвора, когда он проходит через ту отметку, на которую поставлена комбинация, передается моим нервам; тогда я останавливаюсь и начинаю крутить назад. Этот фокус всегда мне удавался».

«Фокус» удался и на этот раз, однако помилование, которое обещали за эту услугу Прайсу, он так и не получил. Эта история легла в основу первого рассказа О. Генри – про взломщика Джимми Валентайна, спасшего маленькую девочку из несгораемого шкафа. Рассказ, в отличие от истории Дика Прайса, заканчивался хеппи-эндом.

Прежде чем отослать рассказ в газету, О. Генри прочел его сокамерникам. Эл Дженнингс вспоминал: «С той минуты, как Портер начал читать своим низким, бархатным, слегка заикающимся голосом, воцарилась мертвая тишина. Мы положительно замерли, затаив дыхание. Наконец грабитель Рэйдлер громко вздохнул, и Портер, точно очнувшись от сна, взглянул на нас. Рэйдлер ухмыльнулся и принялся тереть глаза своей искалеченной рукой. – Черт вас побери, Портер, это впервые за мою жизнь. Разрази меня Господь, если я знал, как выглядит слеза!»

О. Генри провел в тюрьме 3 года и 3 месяца. Его освободили досрочно летом 1901 г. за примерное поведение и хорошую работу в тюремной аптеке. В последующие годы писатель ни словом не вспоминал о своем тюремном прошлом. По свидетельству Дженнингса, еще сидя в тюрьме, его друг не раз говорил: «Я глубоко похороню Билла Портера. Никто никогда не узнает, что я столовался на каторге в штате Огайо». Уильям Сидней Портер действительно исчез, а вместо него появился писатель О. Генри.

Первые несколько месяцев он жил в Питтсбурге, сотрудничая в местной газете. Но вскоре переехал в Нью-Йорк, где начался самый плодотворный период его творчества. Уже в 1903-м имя Генри стало популярным. В конце года он подписал контракт с нью-йоркской газетой «World»: писатель обязан был еженедельно писать по рассказу, а газета выплачивать по сто долларов за одно произведение. В то время этот гонорар считался довольно внушительным: годовой заработок О. Генри был сопоставим с гонорарами популярных американских романистов. В это время писатель очень много работал. В 1904-м он опубликовал 66 рассказов, в 1905-м – 64. В последующие годы один за другим были изданы сборники новелл: «Четыре миллиона» (1906), «Сердце Запада» (1907), «Горящий светильник» (1907), «Голос большого города» (1908), «Благородный жулик» (1908), «Дороги судьбы» (1909), «На выбор» (1909), «Деловые люди» (1910), «Коловращение» (1910). Еще три сборника новелл были изданы после смерти О. Генри: «Всего понемножку» (1911), «Под лежачий камень» (1912) и «Остатки» (1917). Иногда, сидя в редакции, О. Генри дописывал сразу два рассказа, а рядом уже поджидал редакционный художник, чтобы приступить к иллюстрированию.

Новеллы О. Генри были признаны и публикой и критиками маленькими шедеврами, а сам писатель стал объектом самого пристального внимания читателей. Однако он крайне редко давал интервью, не разрешал печатать свои портреты и вообще достаточно мало появлялся на публике. Заинтригованные журналисты небезосновательно предполагали, что за странным поведением популярного писателя скрывается какая-то тайна. Она была раскрыта лишь после смерти О. Генри, когда Эл Дженнингс опубликовал свои воспоминания «С О. Генри на дне». В этой книге Дженнингс писал о том, как много значило для О. Генри его творчество и как тщательно он работал над своими новеллами: «Человек обычно выбирает себе какую-нибудь профессию или ремесло и с радостью отдает в часы досуга свое внимание другим интересам. Для О. Генри в работе заключался весь смысл жизни. Они были неотделимы друг от друга. Он попросту не мог удержаться от того, чтобы не подмечать, не наблюдать и не запечатлевать в уме своих открытий, точно так же, как негатив не может не фиксировать изображения всякий раз, как на него падает свет. Гений Портера сам, помимо его воли, выбирал и слагал рассказы…

Я видел, как он иногда просиживал целыми часами с карандашом в руке, выжидая, чтобы рассказ отлился в его мозгу в нужную форму.

О. Генри был в высшей степени добросовестный художник. Он был рабом словаря. Он рылся в нем часами, находя бесконечное удовольствие в том, чтобы открывать какие-нибудь новые оттенки в давно уже затрепанных словах.

Однажды он сидел за столом спиной ко мне. Он писал с невероятной быстротой, точно слова сами автоматически слетали с его пера. Вдруг он остановился. В течение получаса он сидел неподвижно, затем обернулся, как будто удивленный тем, что я все еще тут.

– Не хотите ли выпить, полковник?

– Биль, – любопытство мое было возбуждено. – Что это на вас затмение находит, что ли, когда вы сидите вот так?

Вопрос, по-видимому, показался ему забавным.

– Нет, я разбираюсь в значении слов».

В 1907 году О. Генри второй раз женился. Его супругой стала Сара Коулман. Сделав предложение, писатель тут же послал письмо, в котором впервые в жизни признался, что отбывал срок в тюрьме. Он был уверен, что получит отказ, но свадьба состоялась.

В последние годы жизни О. Генри, который вел далеко не самый здоровый образ жизни и к тому же очень много работал, одолевал целый букет болезней: цирроз печени, диабет, слабые легкие. За несколько месяцев до смерти он перестал выходить из дома, почти ничего не ел, исхудал до неузнаваемости. О. Генри умер 6 июня 1910 года в возрасте 48 лет. Похороны писателя вылились в настоящий огенриевский сюжет. Во время панихиды в церковь ворвалась свадебная компания и не сразу поняла, что придется подождать на входе. Еще одна символичная деталь: на могиле писателя его жена поставила серую гранитную глыбу с надписью: «Уильям Сидней Портер».

В 1904 г. была издана первая книга писателя – роман «Короли и капуста», «комедия, сшитая из пестрых лоскутьев», как говорил сам О. Генри. Действительно, «Короли и капуста» скорее напоминает старые романы, сохранявшие связь со сборниками новелл. Роман представляет собой семь новелл, одна из которых, о президенте Мирафлоресе и Гудвине, является основой и включает в себя шесть остальных. «Лоскутная» конструкция произведения подчеркивается и его названием – «Короли и капуста», которое ведет свое происхождение от баллады Льюиса Кэрролла (морж предлагает устрицам послушать рассказ о разных вещах – о башмаках, о кораблях, о сургуче, о капусте и о королях).

Стремление к циклизации, которое О. Генри обнаруживает в своем первом произведении, оказывается чрезвычайно характерным для всего его творчества. В дальнейшем сборники писателя циклизируются по самым разным признакам: единство тематики, главных персонажей и т. д.

Наиболее ярко мастерство О. Генри проявилось в комических плутовских и пародийных новеллах, характерными чертами которых является неожиданный финал, остроумные диалоги и иронические авторские ремарки. Несмотря на кажущуюся простоту, эти произведения насыщены литературной иронией. В них автор высмеивает трафаретность и шаблонность, как языка, так и конструкции жанра новеллы.

Так, в большинстве рассказов О. Генри, посвященных теме любви, используется чрезвычайно распространенный сюжет любовного треугольника. Но привычный и предсказуемый ход событий «разрушается», и, соответственно, читательские ожидания обманываются благодаря тому, что возникает какая-нибудь деталь, как правило, комическая, которая не связана непосредственно с любовными перипетиями сюжета и которая, однако, оказывается решающей для развития ситуации. Например, в рассказе «Купидон порционно» история завоевания героини одним из соперников построена на ее отвращении к едящим мужчинам, а само произведение представляет собой не столько любовную новеллу, сколько пародию на нее.

Тайна как основная пружина развития сюжета – не менее трафаретный и избитый прием для жанра новеллы. Однако О. Генри успешно обыгрывает его. Писатель вводит мотив тайны в художественную ткань повествования таким образом, чтобы читателю казалось, что именно в ней все дело, а затем разрушает читательские ожидания («С праздником»). В тех случаях, когда тайна сохраняется, она оказывается не в том пункте, где ожидал ее читатель, или же обнаруживается только в развязке («Короли и капуста»).

Для новеллистики О. Генри в высшей степени характерно обнажение устоявшейся конструкции новеллистического жанра и пародийная игра с трафаретными сюжетами. Как отмечает исследователь творчества писателя Б. Эйхенбаум в своей работе «О. Генри и теория новеллы», «Его рассказы – пародии на некую общепринятую логику новеллы». О. Генри обыгрывает и неожиданный финал, характерный для жанра новеллы. Знаменитые «двойные» финалы (первый – ложный) новелл писателя зачастую приводят к тому, что одураченным оказывается не только читатель, ожидавший совсем другого финала, но и герой. Эйхенбаум отмечает: «Это – неожиданность пародийная, трюковая, играющая с литературными навыками читателя, сбивающая его с толку, почти издевающаяся над ним». Например, в рассказе «Джефф Питере как персональный магнит» читатель не сомневается в том, что Питере попал в ловушку. Однако в финале выясняется, что он заблуждается, при этом вовсе не автор направляет читателя на ложный путь, он просто дает разговор персонажей, без комментариев.

Как пишет Эйхенбаум, несмотря на свою популярность, кажущуюся легкость и доступность, Генри очень сложный и тонкий писатель: «Он так умеет обманывать читателя, что тот, большей частью, и не замечает, куда заводит его автор, – в какую атмосферу литературной пародии, иронии и игры с формой он попадает вместе с Генри. Пародия – путь к чему-то иному, и Генри надеялся найти его». После смерти писателя на столе была найдена рукопись неоконченного рассказа «Сон», по своему мрачному колориту очень отличающегося от полюбившихся читателям новелл. О. Генри писал: «Я хочу показать публике, что могу написать нечто новое – новое для меня, разумеется, – рассказ без жаргона, простой по своему плану драматический рассказ, трактованный в таком духе, который ближе подходит к моему представлению о настоящем рассказе». Незадолго до смерти О. Генри даже говорил о том, что намерен перестать писать короткие рассказы и взяться за роман. Однако судьба распорядилась иначе: для читателей О. Генри навсегда останется автором «маленьких шедевров», которые он сам называл «баловством» и «пробой пера», но которые, тем не менее, во многом определили эволюцию американской новеллы.

Т. В. Надозирная

Примечания

1

Фрагмент стихотворения «Морж и Плотник» из книги Льюиса Кэрролла «Алиса в Зазеркалье». В двух словах фабула басни такова: Морж прельстил доверчивых устриц обещанием приятной беседы о туфлях, яхтах, сургуче, капусте, королях и некоторых других столь же занимательных предметах, однако до беседы дело не дошло. Когда, насытившись, Морж и Плотник решили наконец исполнить обещание, обнаружилось, что говорить им, собственно, не с кем – к этому моменту они съели уже всех устриц. В книге, которую ты, читатель, держишь в своих руках, все будет с точностью до наоборот – мы действительно поговорим обо всех вышеупомянутых предметах, а съеден никто не будет. Или будет? (Здесь и далее примечания переводчика)

2

Момус – в древнегреческой мифологии бог насмешки.

3

Мельпомена — муза трагедии.

4

Испанский материк (ист.) – собирательное название испанских колоний в Центральной и Южной Америке.

5

Франсиско Писарро Гонсалес (ок. 1475–1541) – испанский авантюрист и конкистадор, завоевавший империю инков и основавший город Лиму.

6

Васко Нуньес де Бальбоа (1475–1519) – испанский исследователь, губернатор и конкистадор, который основал первый европейский город в Америке и первым из европейцев вышел на берег Тихого океана.

7

Сэр Фрэнсис Дрейк (ок. 1540–1596) – английский мореплаватель и корсар времен Елизаветы I. Первый англичанин, совершивший кругосветное путешествие (в 1577–1580 гг.) Разгромил испанский флот (Непобедимую армаду) в Гравелинском сражении 1588 года.

8

Симон Боливар (24 июля 1783 г., Каракас – 17 декабря 1830 г., Санта-Марта, Колумбия) – руководитель борьбы за независимость испанских колоний в Южной Америке. Освободил от испанского господства Венесуэлу, Новую Гранаду (совр. Колумбия и Панама), провинцию Кито (современный Эквадор), в 1819–1830 годах президент Великой Колумбии, созданной на территории этих стран. В 1824-м освободил Перу и стал во главе образованной на территории Верхнего Перу Республики Боливия (1825), названной в его честь.

9

Сэр Генри Морган (1635—25 августа 1688) – английский мореплаватель, пират, впоследствии вице-губернатор острова Ямайка. Широко известен его поход на Панаму в 1671 году. В столице страны, городе Панама, большинство жителей были убиты, а сам город был сожжен.

10

Жан Лафит (знаменитый французский пират и контрабандист, который с молчаливого одобрения американского правительства грабил английские и испанские корабли в Мексиканском заливе.

11

Аваддон – демон истребления, разрушения и смерти.

12

Ферротипист — фотограф. Ферротипия – способ получения фотографических снимков на металлических пластинках, который был разработан в США в XIX веке и продолжал использоваться до середины 1950-х годов.

13

Трилистник (лист белого клевера) – символ Ирландии. В данном случае автор намекает на то, что многие из искателей счастья, устремившихся в Южную Америку, были по происхождению ирландцами.

14

Талия – муза комедии в древнегреческой мифологии.

15

Разыщите сеньора Гудвина. Ему пришла телеграмма! (исп.)

16

Здесь: командир военного гарнизона (исп.).

17

около 46 метров. Один ярд равен 0,9144 м.

18

Туфли (исп.).

19

Карибы – группа индейских народов в Южной Америке.

20

de los Extranjeros (исп.) – для иностранцев.

21

Casa Morena – смуглый замок (исп.).

22

Героиня пьесы Уильяма Шекспира «Мера за меру».

23

Тропик Рака и тропик Козерога – две из пяти основных параллелей, отмечаемых на картах Земли. Тропик Рака расположен на 23° 26’ 22" к северу от экватора, а тропик Козерога – 23° 26’ 22" к югу от экватора. Область, заключенная между тропиком Козерога и тропиком Рака, называется тропиками.

24

Гичка — легкая быстроходная гребная шлюпка.

25

Бейсбол, питчер, кетчер. Бейсбол – это самая популярная командная игра в США вот уже на протяжении почти двухсот лет. В крайне упрощенном виде ее можно описать следующим образом: питчер кидает мяч, кетчер должен поймать мяч, который кидает питчер, а бэттер с битой в руках пытается отбить мяч, который старается поймать кетчер.

26

Гедди попытался сымитировать характерный звук, который производит бейсбольный мяч, попав в перчатку кетчера.

27

Одно из имен древнегреческой богини любви Афродиты.

28

Мифический царь Древней Греции. Согласно легенде, Мидас упросил бога Диониса сделать так, чтобы все, к чему он прикоснется, превращалось в золото.

29

Страна лотоса – мифическая страна, которая, согласно легендам древних греков, находилась на северо-восточном побережье Африки и которую населяли лотофаги (вкушающие лотос) – мирный и спокойный народ. Легенда гласит, что чужеземец, вкусивший пищу, приготовленную из лотоса, забудет родину, друзей и родных и навсегда останется в стране лотофагов. В частности, о стране лотоса упоминается в «Одиссее» Гомера.

30

Авалон – волшебный остров, упоминается в легендах о короле Артуре и рыцарях Круглого стола. Однажды, когда король был опасно ранен, его перевезли на этот остров, где он чудодейственным образом исцелился.

31

Диминуэндо – музыкальный термин, обозначающий постепенное ослабление силы звучания. Противоположное понятие – крещендо.

32

Волшебный фонарь — то же, что диапроектор, аппарат для проекции изображений, например на стену.

33

Из стихотворения «Вкушающие лотос» (1832) Альфреда Теннисона (1809–1892).

34

«Черноглазая ласточка» — мексиканская народная песня о любви и о разлуке.

35

Центральный парк в Нью-Йорке – один из крупнейших и известнейших парков в мире.

36

Бренди – любой коньяк, кроме того, что производится во Франции, в провинции Коньяк.

37

Анисовая водка (исп.).

38

Хорошо! (исп.)

39

Да, господин (исп.).

40

Феб (также Аполлон) – бог древнегреческой мифологии, колесница Феба – Солнце.

41

Calle Grande (исп.) – главная улица.

42

Плантан – тропический плод, близкий родственник банана, но более округлый и длинный, с толстой зеленой кожурой. Основная разница между бананом и плантаном в том, что банан можно есть сырым, а плантаны нужно готовить; обычно их жарят или даже пекут, как картошку.

43

Siesta (исп.) – послеобеденный отдых или сон.

44

Quién vive? (исп.) – Кто идет?

45

Plaza Nacional (исп.) – Площадь народа.

46

Casita (исп.) – лачуга, хибарка.

47

Carramba (исп.) – черт побери!

48

Carajo (исп.) – возглас удивления или несогласия.

49

Ah, Dios! (исп.) – о Боже!

50

Un vasito (исп.) – стаканчик.

51

Aguardiente (исп.) – любой спиртной напиток крепостью от 29 до 60 градусов, букв, «огненная вода».

52

Negocios (исп.) – дело.

53

viva! (исп.) – да здравствует! ура!

54

Саман – необожженный глиняный кирпич.

55

Амур (также Купидон) – бог любви в древнегреческой и древнеримской мифологии.

56

Homo sapiens (лат.) – человек разумный.

57

Монтгомери – столица штата Алабама.

58

Шлюп – здесь: небольшое парусное судно, имеющее одну мачту и два основных паруса: передний (стаксель) и задний (грот).

59

Бейдевинд (голл. bij de wind) – курс парусного судна при встречно-боковом ветре, когда угол между продольной осью судна и линией направления ветра меньше 90°.

60

Галс (голл. hals) – курс судна относительно ветра (например, судно идет правым галсом, когда ветер дует в правый борт судна). Маневрируя так, чтобы ветер дул под сильным углом то слева, то справа, судно с косыми парусами может передвигаться в направлении, противоположном направлению ветра.

61

англ. «Home, Sweet Ноте», музыка: Генри Бишоп, стихи: Джон Говард Пейн, ставшая широко известной английская песня, первоначально прозвучавшая в опере «Клари» (1823). Эта уникальная песня оставалась популярной более 150 лет.

62

Фут – 30,48 см, дюйм – 2,54; «около шести футов» – приблизительно 1 м 83 см, «пять футов пять дюймов» – приблизительно 1 м 65 см, пять футов одиннадцать – приблизительно 1 м 80 см. (Судя по тому, в каких широких пределах колеблется в его описании рост Генри Хорсколлара, Кио таким образом дает понять, что и в дальнейшем его рассказе точность – это не главное.)

63

В описываемый период времени для рекламы табачных магазинов в США широко использовались деревянные фигуры индейцев, которые ставились перед входом в магазин. Вызвано это было в первую очередь тем, что большинство покупателей были тогда неграмотны, а фигура индейца служила указателем того, что в этом магазине продается именно табак.

64

Dura lex, sed lex (лат.) – Закон суров, но это закон.

65

Джон Филип Суза (1854–1932) – американский композитор и дирижер, «король марша», сочинивший более 130 военных маршей.

66

Атланта – столица штата Джорджия.

67

Имеется в виду песня «Marching Through Georgia», написанная в 1865 году. Песня отражает события Гражданской войны в США (1861–1865) между Конфедерацией, в которую входили рабовладельческие южные штаты (в том числе и Джорджия), и северными штатами, которые выступали за отмену рабства. Она была написана в память о победоносном походе по Джорджии союзных сил северян под командованием генерала Вильяма Шермана (ноябрь – декабрь 1965 года). (Таким образом, можно сделать вывод о том, что у «полковника из Атланты» эта песня вряд ли вызвала бы особенно приятные чувства.)

68

Carrambos! (искаж. исп.) – Черт побери!

69

Ист-Ривер (англ. East River) – судоходный пролив в Нью-Йорке между заливом Аппер-Нью-Йорк и проливом Лонг-Айленд-Саунд.

70

Рог Dios! (исп.) – Клянусь Богом!

71

Пара, тройка и флеш – названия комбинаций в покере. В частности, пара – две карты одного ранга (например, две дамы), тройка – три карты одного ранга, флеш – пять карт одной масти подряд.

72

Gracias (исп.) – спасибо.

73

De veras (исп.) – действительно, в самом деле, правда.

74

Numero nueve и numero diez (исп.) – номер девять и номер десять.

75

Pobre presidente (исп.) – бедный президент.

76

Patio (исп.) – открытый внутренний двор.

77

Ипомея – многолетнее южное растение семейства вьюнковых с красивыми крупными воронкообразными цветками.

78

Дядя Сэм (англ. Uncle Sam) – шутливое название Соединенных Штатов.

79

Cherchez la femme (фр.) – Ищите женщину.

80

Рог supuesto (исп.) – конечно, разумеется.

81

Galleria (исп.) – веранда, балкон.

82

Muchacho (исп.) – мальчик, также обращение к официанту.

83

Рогасá (исп.) – означает «сюда»; ну а испанское слово «agurdiente» (огненная вода) читатели, вероятно, уже запомнили.

84

Buenas noches (исп.) – «Добрый вечер!» – в испанском языке эта фраза может использоваться и при приветствии, и при прощании.

85

Estrella del Noche (исп.) – Ночная звезда.

86

Extra dry (англ.) – сухое шампанское.

87

El pobrecito loco (исп.) – бедненький дурачок.

88

Valgame Dios! – Помилуй, Боже!

89

Quién sabe? (исп.) – Кто знает?

90

Mira! (исп.) – здесь: Вот увидите!

91

Песо, сентаво – Песо – название денежной единицы многих латиноамериканских государств – бывших испанских колоний. 1 песо обычно делится на 100 сентаво.

92

Almirante (исп.) – адмирал.

93

Росо tiempo (исп.) – подождите немного.

94

Лайм – растение семейства цитрусовых.

95

Гектор – античный герой, храбрейший вождь троянского войска. Упоминается в различных источниках, в том числе и в «Илиаде» Гомера.

96

Публий Корнелий Тацит – древнеримский историк и один из великих представителей мировой литературы, один из самых образованных людей своего времени.

97

Salvador (исп.) – спаситель. Также есть страна Сальвадор в Центральной Америке и город Сальвадор в Бразилии.

98

Навальный ветер — ветер, который дует с моря в направлении берега.

99

Hola! (исп.) – Привет, ау, эй!

100

Caballero grande (исп.) – здесь: важная персона.

101

Caballeros (исп.) – здесь: господа.

102

â priesa (исп.) – поспешите.

103

Nombre de Dios (исп.) – здесь: Клянусь Богом.

104

Грот – на шлюпе гротом называется задний косой парус.

105

Шкот – судовая снасть (обычно веревка или канат) для растягивания парусов и управления ими во время хода судна.

106

Чудовище Франкенштейна – одно из главных действующих лиц романа Мэри Шелли «Франкенштейн, или Современный Прометей» (1818). В романе Виктор Франкенштейн хочет создать живое существо из неживой материи, для чего собирает из фрагментов тел умерших подобие человека, а затем находит научный способ оживить его. В результате у него получается существо, вид которого самого Франкенштейна повергает в ужас.

107

Tonto (исп.) – дурак.

108

Estados Unidos (исп.) – Соединенные Штаты.

109

Lengua caribe (исп.) – карибский язык.

110

Гик – рангоутное дерево, одним концом подвижно скрепленное с нижней частью мачты парусного судна. Служит для растягивания нижней кромки косого паруса.

111

Mire! (исп.) – Смотрите!

112

Du hast mein herz gebrochen! (нем.) – Ты разбил мое сердце!

113

Бенарес (также Варанаси) – город в северо-западной Индии, священный город индуизма и средоточие браминской учености.

114

Куншт – редкость, диковинка, произведение искусства.

115

Seguramente no (исп.) – конечно же нет.

116

Coronel mio (исп.) – мой полковник.

117

Sabe (исп.) – слушать.

118

Vamos (исп.) – идти, ехать, отправляться.

119

Yas (искаж. англ. «Yes») – да.

120

Pobrecito loco (исп.) – бедненький дурачок.

121

Космополит – «гражданин вселенной», «гражданин мира» – человек, не считающий себя принадлежащим к какой бы то ни было национальности, но признающий своим отечеством весь мир.

122

Мэн – линейный корабль Военно-морского флота США. В январе 1898 года корабль направили в Гавану, Куба, для защиты американских интересов в связи с гражданскими волнениями и восстанием против испанского владычества. 15 февраля 1898 года в 21.40 на борту броненосца раздался сильный взрыв и корабль затонул. Точная причина взрыва так и не была раскрыта, однако американское правительство обвинило в диверсии Испанию, что стало причиной (а точнее предлогом) для начала Испано-американской войны 1898 года.

123

Приблизительно 0,61 х 0,61 х 1,22 м.

124

Винчестер — винтовка Winchester Ml895. Была разработана легендарным американским конструктором Джоном Браунингом по заказу компании Winchester Repeating Arms Со в 1895 году.

125

Veev la Liberty! (искаж. фр. Vive la Liberte!) – Да здравствует свобода!

126

Арктические ботинки – теплые ботинки, обычно на меху, с высокими голенищами, подходящие для того, чтобы идти в снегу, и предназначенные выдерживать температуру до -60 °C и более.

127

Даго – в США презрительное прозвище итальянцев, испанцев, португальцев – искаж. от «Диего».

128

Фений – член тайного общества, боровшегося за освобождение Ирландии от английского владычества.

129

Adios (исп.) – прощайте!

130

Гиберния (Хиберния) – древнее название Ирландии; соответственно гиберниец – ирландец.

131

Латук, салат-латук, салат – огородная культура; простодушный Халлоран путает латук с лотосом, который, как нам уже известно, является символом забвения.

132

Халлоран пытается цитировать стихотворение «Вкушающие лотос» (1832) Альфреда Теннисона, но память сильно подводит старика.

133

Ялик – небольшая шлюпка с одной или двумя парами весел.

134

Самбо – полунегр, потомок смешанного брака индейцев и негров в Латинской Америке.

135

Conchita (исп.) – женское имя.

136

Очень сильно искаженное исп. «синко песос» (cinco pesos) – пять песо.

137

около 3 метров.

138

чуть больше сантиметра.

139

Мировой судья – должностное лицо, которое единолично рассматривает мелкие уголовные и гражданские дела и выносит по ним приговор.

140

Erin go bragh! (ирландск.) – Ирландия навсегда! (Девиз ирландских патриотов.)

141

Приблизительно 1 м 83 см.

142

Маниока – тропическое кустарниковое растение с богатыми крахмалом клубневидными корнями, из которых готовят питательную муку; так же называется и мука, приготавливаемая из корней этого растения.

143

Dulces (исп.) – сладости, засахаренные фрукты.

144

Compradores (исп.) – покупатели.

145

Аарон – персонаж Ветхого Завета, брат Моисея. Однажды во время странствий евреев по пустыне, страдая от недостатка воды, израильтяне начали роптать. Тогда братья Моисей и Аарон обратились с молитвой к Богу, и Господь сказал Моисею: «Возьми жезл и собери общество, ты и Аарон, брат твой, и скажите в глазах их скале, и она даст из себя воду…» (Книга Числа. 20, 8).

146

Тофет (ист.) – место ритуальных человеческих жертвоприношений в древнем Карфагене.

147

Манна небесная – согласно Библии, пища («небесный хлеб»), которой Господь накормил Моисея и народ израильский во время их 40-летних скитаний по пустыне после исхода из Египта.

148

Aguacate (исп.) – авокадо.

149

Кварта – единица измерения объема жидкости, четверть галлона, равняется примерно 0,95 литра.

150

Пау-вау — ритуальное собрание североамериканских индейцев, собрание племени.

151

Au diable! (фр.) – А ну вас к черту!

152

Mozo (исп.) – здесь: мальчик.

153

Baile (исп.) – здесь: танцы.

154

«Панч и Джуди» – в Англии и США традиционное уличное кукольное представление наподобие русского Петрушки. Главными действующими лица представления являются горбун Панч с крючковатым носом – неисправимый оптимист и Джуди, его жена, неряшливая и нескладная. Нам не удалось обнаружить никаких исторических источников, в которых упоминалось бы о том, что спектакли с участием Панча и Джуди на самом деле были особенно высокоинтеллектуальными или благочестивыми.

155

Театр менестрелей, менестрель-шоу (англ. Minstrel show) – род развлекательного представления, процветавший в США в 1840–1910 годах. В этом шоу загримированные под негров белые актеры разыгрывали комические сцены из жизни негров, а также исполняли стилизованную музыку и танцы африканских невольников. Все шоу менестрелей проходили по традиционному сценарию. Занавес открывал труппу, выстроившуюся перед полукругом из стульев, и ведущего – в центре. Он начинал представление словами: «Джентльмены, садитесь!» После этого оркестр брал звучный аккорд, ставший музыкальной эмблемой шоу. «Крайние» (в ряду сидящих исполнителей) Кость и Тамбу развлекали публику шутками и боем тамбуринов и деревянных полированных «костей», звучавших наподобие кастаньет.

156

Бродяга (исп.)

157

Ньюкасл (англ. Newcastle) – крупнейший центр добычи угля в Англии. Таким образом, английская пословица «Везти уголь в Ньюкасл» имеет тот же смысл, что аналогичная русская пословица «Ехать в Тулу со своим самоваром».

158

См. сказку Д. Харриса «Смоляное чучелко» (из серии сказок про Братца Лиса и Братца Кролика).

159

Имеется в виду 102 градуса по шкале Фаренгейта, что примерно соответствует 39 °C.

160

Следует понимать разницу в ценах между сегодняшним днем и описываемым периодом времени (~ 1904 год). Удалось выяснить, что в Соединенных Штатах в 1900 году, например, отличные женские полусапожки из натуральной кожи стоили от двух до двух с половиной долларов за пару. Таким образом, партия обуви на 4000 долларов могла состоять из 2–3 тысяч пар.

161

Гигантская сумма по тем временам!

162

500 фунтов ~ 227 кг; в традиционной английской системе мер 1 фунт = 453,6 г.

163

Dolce far niente (ит.) – восхитительное безделье, блаженное ничегонеделание.

164

Имеется в виду цитата из Второго послания святого апостола Павла к Коринфянам: «Кто сеет скупо, тот скупо и пожнет, а кто сеет щедро, тот щедро и пожнет»/ (2 Коринфянам, 9:6)

165

Que hay? (исп.) – В чем дело?

166

Que picadores diablos! (исп.) – Какие кусючие дьяволы!

167

Panaderia (исп.) – пекарня; булочная.

168

Элемент национального испанского женского костюма, длинный шелковый или кружевной шарф-вуаль, который накидывается на голову и плечи.

169

Арагон – историческая область на севере Испании.

170

– 127 кг; стоун – мера веса, равен 14 фунтам, или 6,34 кг.

171

Юкатан (геогр.) – полуостров, который находится в Центральной Америке между Мексиканским заливом и Карибским морем.

172

Zapatos! Zapatos para mi! (исп.) – Ботинки! Ботинки мне!

173

Синекура – хорошо оплачиваемая должность, не требующая большого труда. Слово происходит от латинского выражения sine cura animarum (без попечения о душе) – в средневековой Европе так называлась чисто административная должность в католической церкви, не связанная с пасторской деятельностью.

174

Республиканская партия была организована как объединение противников рабства, которое отражало интересы промышленников Севера, и в описываемый период времени не пользовалась поддержкой в южных штатах.

175

Святой Грааль, священная чаша Грааля – загадочный христианский артефакт, обретенный и утерянный. Чаша Грааля неоднократно упоминается в легендах о короле Артуре и рыцарях Круглого стола.

176

около 5 см.

177

Фраза «бесплатный завтрак», которая встречается в американской литературе 1870–1920 годов, обозначает традицию, которая была когда-то широко распространена в салунах и других питейных заведениях в Соединенных Штатах. Такие заведения предлагали своим посетителям «бесплатный завтрак» при заказе по крайней мере одной порции выпивки. Иногда завтрак представлял собой всего лишь бутерброды или какие-то простые закуски, но иногда подавали и вполне основательные блюда. Как правило, такой бесплатный завтрак стоил значительно дороже, чем одна порция выпивки. Содержатели салунов строили свои расчеты на том, что посетитель не станет ограничиваться всего лишь одной выпивкой и закажет еще, а также заглянет к ним еще в течение дня или вечером. Что-то нам подсказывает, что Кэрри не оправдывал этих ожиданий содержателей трактиров.

178

Кони-Айленд (англ. Coney Island) – полуостров, расположенный в Бруклине (район Нью-Йорка). В описываемый период времени Кони-Айленд был популярным местом отдыха горожан, где размещались парки развлечений с различными балаганами, аттракционами и т. д.

179

около 3700 км; поскольку Кио путешествовал по морю, то, вероятно, здесь имеются в виду именно морские мили, а 1 морская миля = 1853 м.

180

Ван Дейк (1599–1641) – фламандский живописец и график.

181

Ньюпорт (англ. Newport) – город в штате Род-Айленд, расположенный на острове Акиднек, популярное место летнего отдыха.

182

В Южном полушарии в это время лето.

183

John М. Bradstreet Company — компания, существовавшая в США в 1849–1933 годах и занимавшаяся сбором деловой информации и присваиванием кредитных рейтингов. Эта компания впервые в мире стала выпускать сборники кредитных рейтингов. Именно такой сборник и имеется в виду в данном случае. В 1933 году John М. Bradstreet Company объединилась с агентством Mercantile Agency и образовала компанию Dun & Bradstreet, которая успешно работает и по сей день.

184

Чонси Депью (англ. Chauncey Depew, 1834–1928) – американский адвокат и государственный деятель.

185

Caja de grafico (исп.) – коробка с картинками.

186

Юпитер – в древнеримской мифологии бог неба, дневного света, грозы, царь богов (в древнегреческой мифологии – Зевс).

187

Олимп – в древнегреческой мифологии Олимп – священная гора, место пребывания богов во главе с Зевсом.

188

Традиционная часть празднования 1 мая в США. На вечеринках, посвященных 1 мая, дети выбирают майских королев, танцуют вокруг майского дерева и поют песни.

189

Король Коль — персонаж британского фольклора и детских стихов, в том числе упоминается в «Сказках Матушки Гусыни».

190

Битва при Геттисберге — важнейшее и самое кровопролитное сражение в ходе Гражданской войны в США. В результате этого сражения северянам удалось переломить ход войны в свою пользу.

191

Bajo el traidor – Muerte el traidor! (ucn.) – Долой предателя! – Смерть предателю!

192

– 10 х 12 см.

193

около 6 метров.

194

Muy bueno (исп.) – весьма хорошо.

195

Колон — город и крупный порт в Панаме на берегу Карибского моря.

196

В описываемый период времени Панамский канал еще не был построен, так что путешественнику, который желал бы добраться до какого-нибудь порта на тихоокеанском побережье Южной Америки, нужно было сначала добраться в Колон, затем пересечь перешеек по суше, а затем снова сесть на судно в городе Панама.

197

Кальяо — город в Перу на побережье Тихого океана.

198

Эклектизм – направление в философии, старающееся построить систему путем сочетания различных, признаваемых истинными, положений, заимствованных из разнообразных философских систем. В данном случае намек на то, что Морж собирался соединить в своем рассказе весьма разнородные предметы.

199

Vino bianco (исп.) – белое вино.

200

Jefe politico (исп.) – начальник полиции.

201

Comisionado de caminos у puentes (исп.) – уполномоченный по дорогам и мостам.

202

Plaza de la Republica (исп.) – Площадь Республики.

203

Maromeros (исп.) – канатные плясуны.

204

Flaccitos (исп.) – слабаки.

205

Negocios (исп.) – здесь: дела.

206

El diablo Colorado (исп.) – рыжий дьявол.

207

By jingo (исп.) – ей-богу!

208

Muchachita (исп.) – девочка.

209

Picarilla (исп.) – плутовка.

210

Йельский университет (англ. Yale University) – один из самых известных университетов США, находится в г. Нью-Хейвен, штат Коннектикут.

211

Гуано (здесь) – разложившийся помет морских птиц. Очень ценится в качестве удобрения. На многих необитаемых островах в море образуется слой гуано толщиной до метра и больше. Специальные суда собирают гуано на таких островах для последующей продажи.

212

Уолл-стрит — улица в Нью-Йорке, на которой располагается фондовая биржа.

213

В Испании и некоторых странах Латинской Америки алькальдом называется глава муниципалитета или местной администрации.

214

Silleta – плетеный стул.

215

Picaroon (исп.) – плут.

216

Джузеппе Верди (1813–1901) – выдающийся итальянский композитор. Написал большое количество прекрасных опер. Многие мелодии из опер Верди стали всемирно знаменитыми.

217

т. е. мелкими монетами.

218

Сандро Боттичелли (1445–1510) – итальянский живописец тосканской школы.

219

Presidente proclamada (исп.) – президент, который пришел к власти путем прямого «уличного» волеизъявления народа.

220

Пирс – двусторонний причал, расположенный внутри акватории порта, перпендикулярно или под углом к береговой линии. Пирсы служат для швартовки и стоянки судов. Благодаря устройству пирсов увеличивается длина причальной линии порта.

221

= саквояж (словечко О’Дэя).

222

Пятая авеню (англ. Fifth Avenue) – улица в центре Манхэттена (район Нью-Йорка). Одна из самых известных и дорогих улиц мира.

223

Тремоло (муз.) – очень быстрое повторение одного звука или чередование нескольких не соседних звуков, производящее впечатление дрожания.

224

искаж. нем. «nicht verstehen» (не понимаю) и «noch eins» (просьба кельнеру повторить заказ, т. е. «еще одно пиво», «еще одну рюмку водки» и т. п.)

225

около 3 метров. Все же явное преувеличение.

226

The Waldorf-Astoria Hotel – роскошный отель в Нью-Йорке, который был открыт в 1893 году и существует до настоящего времени.

227

Bon ton (фр.) – хорошие манеры.

228

Ложный шаг (фр.).

229

От англ. Pig – свинья.

230

По библейской легенде, Исав продал младшему брату свое право первородства за миску чечевичной похлебки.

231

Имеются в виду мудрые девы из евангельской притчи, которые в ожидании Небесного жениха всегда держали свои светильники зажженными.

232

Немврод – в библейской легенде – искусный охотник.

233

От альфы до омеги. Омаха – город в штате Небраска.

234

Речь идет о стихотворениях персидского поэта XI в. Омара Хайяма.

235

Псевдоним (фр.).

236

Палестина (Палестайн) – городок в Техасе.

237

Оскорбление его величества (фр.).

238

У дверей табачных лавок в США было принято ставить деревянную раскрашенную фигуру индейца.

239

Лора Джин Либби (1862–1924) – американская писательница, автор большого количества сентиментальных романов.

240

Имеется в виду небоскреб «Утюг».

241

Мадам Йейль – противница феминизма, боролась за право женщин пользоваться косметикой.

242

Миссис Кодл – юмористический персонаж, сварливая жена.

243

Имеются в виду Белый дом, президент республики и столица США – Вашингтон.

244

Альджернон Чарльз Суингерн (1837–1909) – известный английский поэт.

Content

О. Генри
Короли и капуста

Короли и капуста

Пролог Рассказывает плотник

Глава I «Лиса на охоте»

Глава II Лотос и бутылка

Глава III Мистер Смит

Глава IV Беглецы настигнуты

Глава V Еще один беглец от стрел Амура

Глава VI Граммофон и честное предприятие

Глава VII Денежный лабиринт

Глава VIII Адмирал

Глава IX Самый главный флаг

Глава X Трилистник и пальма

Глава XI Невольник чести

Глава XII О туфлях

Глава XIII О кораблях

Глава XIV Мастера изящных искусств

Глава XV Дикки

Глава XVI Красное и черное

Глава XVII Старые знакомые

Глава XVIII Витаграфоскоп

Рассказы

Из сборника «Четыре миллиона» (1906)

Дары волхвов

В антракте

Из любви к искусству

Неоконченный рассказ

Из сборника «Горящий светильник» (1907)

Горящий светильник

Пурпурное платье

Последний лист

Из сборника «Сердце запада» (1907)

Выкуп

Справочник Гименея

Пимиентские блинчики

По первому требованию

Принцесса и пума

Бабье лето Джонсона Сухого Лога

Из сборника «Голос большого города» (1908)

Один час полной жизни

Грошовый поклонник

Персики

Пока ждет автомобиль

Комедия любопытства

Квадратура круга

Из сборника «Благородный жулик» (1908)

Джефф Питерс как персональный магнит

Азартные игры в аграрном поясе

Рука, которая терзает мир

Брачный бизнес как точная наука

Как остричь волка

Из сборника «На выбор» (1909)

Третий ингредиент

Из сборника «Деловые люди» (1910)

Младенцы в джунглях

Из сборника «Коловращение» (1910)

Выкуп за Рыжего Вождя

Формальная ошибка

Коловращение жизни

Дороги, которые мы выбираем

Вор и Томми

Из сборника «Всего понемножку» (1911)

Чародейные хлебцы

Улисс и собачник

Родственные души

Из сборника «Под лежачий камень» (1912)

На помощь, друг!

«Великий утешитель»

Примечания