Першин Алексей Николаевич

Не измени себе

Алексей Першин

Не измени себе

Часть первая

Проверь себя юностью

Глава первая

Смуглянка

1

— Ну вот и доехали…

Борис вздохнул с облегчением и выглянул в открытое окно вагона.

— Выглядывай — не выглядывай, нас с тобой не встретят, — хмуро предупредил Пашка.

— А могли бы и встретить. С работы, поди, уж вернулись.

— Плохо ты знаешь моего дядю. Скажи спасибо, что принять племяша согласился.

Их спутники по купе уже вышли, и Борис ждал товарища, еще не успевшего сложить в мешок с веревочными лямками свои пожитки. Пашка любил поспать и сегодня тянул до последнего, как ни тормошил его Борис.

— А народу-то!.. — провожал Борис глазами вокзальную толпу. — Сельдям в бочке и то просторней.

— На то она и Москва. Столица — всероссийская, всесоюзная. Эвон какой землищей руководит…

— Ладно. Кончай политграмоту да собирайся порасторопней, пока состав от платформы не отогнали. Забыл про Нижний Тагил?

Не сговариваясь, расхохотались: в Тагиле проспали оба. Пока собирались, маневровый паровозик уволок их в тупик. Пришлось потом с мешками пробираться к вокзалу под вагонами или перелезать через тамбурные площадки…

На перрон они вышли последними.

— Вот и сони выползают, — подковырнула замешкавшихся пассажиров молоденькая проводница.

— Зато бодро шагать будем, — добродушно отбился от ее насмешки Борис.

— Вон товарищ-то от бодрости припух даже, — проводница расхохоталась, глядя на Пашку, сонно трущего глаза. У нее заиграли ямочки на щеках. Этими ямочками оба в дороге не раз любовались, стараясь специально рассмешить девушку. Почти за двое суток пути они подружились, и это заставило сейчас Пашку сдержаться от резкости.

Паровоз все еще деловито пыхтел, выпуская клубы пара. Толпа пассажиров, обремененная мешками, узлами и самодельными рундуками, независимо топтала мусор перрона.

Стоило Борису и Пашке шагнуть от вагона, как людской поток подхватил их и понес к выходу.

Шел тридцатый год.

Перед Борисом и Павлом предстала Москва, точнее — Казанский вокзал. Ни один из вокзалов столицы не принимал столько людей — бледнолицых и желтокожих, с серыми, синими или жгуче-черными глазами, в кепках, цветных тюбетейках, коротко стриженных бойких молодаек в красных косынках или пугливых смуглых девушек с множеством тонких косичек. И весь этот разноязыкий люд вливался в огромный город.

В здании вокзала, с высоченными потолками, похожем на арбуз, разрезанный, вычищенный и по-диковинному расписанный изнутри, было душно и гулко. Человеческие голоса, сливавшиеся воедино, могуче резонировали, и гром этот пугал не только детей, но и взрослых, впервые здесь очутившихся…

По мере того как зал вбирал поток пассажиров из только что прибывшего поезда, сутолока усиливалась.

Людской водоворот стремительно понес Бориса и Пашку куда-то в сторону от выхода. Боясь потерять товарища, Борис тянул шею, поминутно оборачивался; Пашка что-то кричал ему, но что — понять было невозможно. Борис показал рукой, чтобы тот не отставал от него, и попытался остановиться. Но не тут-то было. Остановиться удалось лишь за дверью вокзала. Тут и нагнал его Пашка.

— Ну, кажись, выбрались, — пробормотал Борис и с облегчением поставил около столба фанерный чемодан.

— Вот она, Москва! — с некоторым страхом отозвался Пашка, крепко прижимая к себе вещи.

Москва оглушала всякого, кто попадал в нее впервые. Тревожно ревели или по-лягушечьи квакали автомобильные клаксоны. Важные и властные извозчики нетерпеливо покрикивали на зазевавшихся недавних пассажиров, которые теперь обрели новый статус — пешеходов. Лошади ржали от бензинной вони и туго натянутых вожжей. Звенел трамвай, кондукторы грозно осаживали гроздьями свисавших с подножек безбилетников.

От извозчиков и трамвайных кондукторов по ретивости не отставали суетливые и хапужистые носильщики. И они не менее властно покрикивали на всех, кто мешал их стремительному шагу:

— Дорогу! Сторонись, деревня!.. А ну с дороги, почтенная публика!.. — и старались свалить поклажу к знакомому извозчику — рука руку моет…

Внимание друзей привлек женский крик, испуганный, пронзительный. К Борису стремглав подбежала высокая голенастая девушка. Смуглое лицо ее было в слезах. Схватив Бориса за руку, она заговорила прерывающимся голосом:

— Помогите же мне, помогите! Убежит! — и показала на парня, проталкивающегося через толпу с узлом в руках.

Борис, не раздумывая, бросился вслед за вором.

Парень с узлом забежал за стоявший трамвай, мелькнул перед носом быстро движущегося встречного, и пока Борис пропускал трамвайные вагоны, его и след простыл.

Сконфуженный и растерянный, Борис пошел назад. Он ожидал увидеть грустную, заплаканную девушку, а встретил разгневанного Пашку.

— Дубина стоеросовая! Поверил слезам… Тебя разыграли, понимаешь или нет? Только ты припустился вскачь, как другой шкет — хвать за чемодан и давай ходу. Спасибо хоть соседи помогли, а то бы мог проститься с ним в два счета.

Борис некоторое время не мог понять, что же тут произошло.

— А где девушка? — спросил он, озираясь.

— Он еще спрашивает! — вышел из себя Павел. — Так и будет тебя ждать. Тебя обманули, пойми ты, простофиля! Сыграли на твоем губошлепстве. Тут шайка работает. Целая шайка.

Пашка затравленно озирался, будто вот-вот на них нападут сзади.

— Чего стоишь? Бери чемодан — и ходу отсюда!

— Ладно ты, чего кричишь. Я же не враг себе и не нарочно. Сам видел, как плакала…

— «Плакала»! — передразнил Бориса Пашка. — Что б ты делал без чемодана?

Пашку трясло от злости, и не будь в его руках котомки, он, пожалуй, дал бы Борису хорошего тумака.

— Ну, ну, успокойся. Не такая уж большая потеря — чемодан. На две копейки добра!

— Господи, вот уж связался с дурнем! — Пашка в отчаянии шваркнул котомку на мостовую. — Тебя же обчистят в два счета!

— Меня, а не тебя. Чего волнуешься? Говорю, две копейки цена чемодану-то.

Пашка только плюнул с досады и, подхватив котомку, помчался вперед. Борис шел следом и вспоминал происшедшее.

«Неужто и в самом деле она охотилась за чемоданом? Врет, поди, Пашка?..» — и вдруг поймал себя на мысли, что ему и в самом деле не жаль чемодана, а вот голенастую ту девчонку он повидал бы еще разок. Красивая, совсем молоденькая — и вдруг воровка! Что же привело ее к этому? Ведь такую девушку всюду возьмут на работу, она же честно может зарабатывать деньги.

«Вот устроюсь — и разыщу ее», — неожиданно для себя решил Борис.

А Пашка тоже хорош! Из-за какого-то паршивого чемодана готов лопнуть от злости. Попадись ему эта девчонка, он бы ей влепил, ни с чем бы не посчитался. Весь в папашу. Собственники, черт бы их побрал!

Мысли его опять и опять возвращались к происшедшему. Ведь у девчонки были слезы на глазах. Неужто можно заставить себя плакать? Он бы не сумел. Только от злости или обиды плакал Борис, да и то редко. А тут слезы градом — и такая боль в глазах! Четко представилось ее лицо. Глаза черные, блестящие, пронзительные. Ресницы густые, изогнутые. И взгляд, взывающий о помощи. Нет, такой взгляд бывает только у человека, с которым случилась большая беда. Он голову мог бы отдать на отсечение, что у девчонки несчастье, и немалое…

Борис тащился вслед за Пашкой, поглощенный мыслями о незнакомой девушке, о ее незадавшейся судьбе. И вдруг вспомнил о своей Лене. Хорош удалец-молодец! За какую-то минуту все забыл. А сколько вечеров коротал с ней!

Хотя, ведь это и ее вина, даже проводить его не пришла. Он глаз не отрывал от пристани, все высматривал ее белую пушистую шапочку. Нет! Не пришла и вести о себе не подала. Может, родители не пустили? Но как нм стало известно о его отъезде? Да и вообще, вряд ли они знали, с кем встречалась их дочь, иначе давно бы закрыли Ленку на три замка.

Мать Лены была набожной. С ее легкой руки и отца Бориса, Андрея Степановича Дроздова, бывшего гвардейца из экспедиционного корпуса, воевавшего во Франции, стали именовать антихристом и супостатом. И даже мать Бориса, ласковая, добрая и души не чаявшая в своем муже, в горячую минуту звала его супостатом.

Отец же беззлобно посмеивался над ее богобоязненностью, часто тянулся обнять ее, но не тут-то было: отцовская рука нередко отлетала в сторону.

— Сгинь, супостат!

— Темная ты у меня, Катеринушка, — вздыхал отец и с мягким укором улыбался.

— Больно ты светел, нехристь иноземная. — Это из-за того, что отец бедствовал в Африке на каторжных работах вместе с другими русскими солдатами, которых пытались, но не заставили воевать против молодой Советской Республики. И грозилась: — Вот прижмет тебя господь бог, возопиешь к нему, да поздно будет. Попомнишь меня…

— Попомню, попомню, Катеринушка. Сразу же спрячусь под твое крылышко, — и ловко нырял под руку жены. — Ты ж у меня спасительница желанная…

Мать охала и, пятясь от него, мелко-мелко крестилась. А кончалось все, как правило, по-доброму, мирно и тихо: она прижимала к пышной своей груди голову отца с мощной гривой жестких волос, запускала в них пятерню и задыхающимся голосом признавалась, будто стыдясь себя:

— Да куда ж я без тебя, непутевого…

Любил Борис эти родительские незлобивые перепалки. Отец вроде бы покорялся матери, но в этой его покорности скрывалась добрая усмешка. Нельзя сказать, что мать не понимала, не чувствовала игры в этом раскаянии. Все видела, да поделать ничего не могла, до самозабвения продолжала любить своего «супостата».

От отца же все обидные слова отскакивали горохом. Проходил день-другой, и он принимался за старое, опять с неизменным добродушием посмеивался над матерью. За всем этим внешним благодушием ощущалась непоколебимая сила убежденного в своей правоте человека. Эта сила отцовская покоряла многих, но особенно детей. Нет на небе никакого бога и его архангелов, есть солнце, луна да миллиарды звезд, точно таких же солнц, как наше, светящее каждый день. Про звезды и множество других солнц тоже как-то не особенно верилось (больно уж трудно было все это представить), и все же отцовская вера в реально существующий мир вещей была куда убедительнее, чем вера матери в бога. Никто того бога никогда не видел, на иконах он был всегда разным, рассказы о нем казались, как правило, путаными. Даже дети понимали, что мать повторяла чужие слова, заученные и не очень понятные ей самой. Но особенно детскую антипатию к богу вызывали его мстительность и злоба. Он всегда наказывал, карал, грозил сварить в кипящей смоле. Бр-р!.. А самая большая милость — рай? Рай этот представлялся тусклым и скучным.

И все-таки бог смущал душу Бориса. Тысячи лет жили на земле люди, неужели же они так глупы и трусливы, что эти тысячи и тысячи поколений упорно цеплялись за бога?

— Ну почему, почему так могло случиться?!

Недоумение и жалость крылись в этих словах.

— Вот и еще один богоискатель. — Отец притягивал за плечи Бориса. — Много умных книг написано, чтобы ответить на этот вопрос. Я о них только слышал, а сам не читал. Где уж мне с моей церковноприходской… Только в армии умные люди кое-чему научили. — Отец порывисто взъерошивал свои волосы, как делал порой, когда хотел осмыслить и объяснить что-то трудное. — Людям всегда нужно было во что-то верить. Страшно даже представить, что после смерти ты сгниешь, превратишься в прах. Вдумайся в это… А поп, церковь дают надежду на загробную жизнь, на рай со всякими чудесами…

Борис фыркнул. Отец удивленно взглянул на него.

— Человеку хочется жить вечно, а ничего вечного в мире нет. Все люди смертны. И я, и мама, и твои братья. И сам ты. Все!

Мурашки поползли по коже от слов отца. Как же так? Люди будут жить, а его, Бориса, не станет. Много дней потом думал он об этом разговоре. И так и эдак прикидывал, но к окончательному выводу не пришел. Тринадцать лет к тому времени прожил Борис. И как-то однажды, проснувшись утром и увидев глазастое и сверкающее солнце, он решительно отбросил глупые и недостойные человека страхи и сомнения. Не он первый, не он последний.

И утешился мыслью: люди живут до шестидесяти, а то и до семидесяти лет. Эвон сколько ему еще отпущено. К чему печалиться?.. Жизнь все-таки хорошая штука и не надо ее разменивать на печали.

А вот Ленка, та боялась бога, ее даже в дрожь бросало, когда Борис пытался поговорить с ней о религии и, главным образом, о том, как она утвердилась в человеческой жизни, — тут же вырывалась и убегала…

Видно, эти его дурацкие и неумелые разговоры и погубили их дружбу. Даже проститься не пришла…

2

— Куда мы идем? — громко спросил Борис.

Пашка резко остановился. Борис налетел на него сзади, толкнул, — тот вполголоса выругался:

— Растяпа!

Тон снисходительный. Пашка вообще после случившегося на вокзале как-то преобразился, почувствовал себя старшим. Он уже бывал в Москве с отцом, правда, давно, и сейчас никак не мог вспомнить, куда им надо идти. Признаваться, однако, ему не хотелось — внезапно приобретенная власть над Борисом пришлась ему по душе.

— Может, спросить? — предложил Борис, заметив неуверенность товарища.

Тот заколебался, но делать нечего. Они остановили молодую женщину и спросили, как им проехать к Сивцеву Вражку.

Женщина почему-то обрадовалась и воодушевленно принялась объяснять:

— Вам, милые юноши, нужно сесть на «четверку», а потом на «аннушку». А там вы по малому кольцу прямиком до Арбатской площади доберетесь.

— На какую еще «аннушку»? — удивленно спросил Пашка.

Женщина улыбнулась.

— Трамвай так называется. Это номер такой: «А».

Вверху смотрите номера. Сначала садитесь вот на этот. У Мясницких ворот пересядете, да вам в вагоне скажут. Садитесь, садитесь, а то вас затолкают. Давайте ваш узел, помогу.

Она хотела помочь Пашке, но тот испуганно от нее отшатнулся: Борис и женщина рассмеялись.

— Пуганая ворона куста боится! — шутливо воскликнула она. — Вы что же, юноши, в гости приехали?

— Нет, работать хотим.

Лицо женщины посерьезнело.

— Трудно сейчас с работой. На биржу вам надо.

Собеседница задумалась. Потом вдруг, пошарив в сумочке, достала листок бумаги, что-то черкнула на нем и протянула Борису.

— Туго придется, позвоните мне по этому телефону. Зовут меня Клавдия Ивановна Осетрова. Может, и помогу. Ну… счастливо вам, — и помахала им рукой.

Борис и Пашка заторопились к трамваю. Их волной внесло в вагон, а там так сдавили, что не вздохнешь. Кондуктор сердитым голосом требовала оплачивать проезд, только какое там: оба рукой пошевелить не могли. Борис попытался поставить чемодан на пол, на него сердито закричал сосед:

— Убери с ноги! — и Борис поспешно подхватил чемодан.

Так и проехали «зайцами» до пересадки. Здесь было свободней, Пашке удалось даже сесть. Вагон трясло и мотало из стороны в сторону, он гремел на стыках, глаза хотелось закрыть от страха, того и гляди, опрокинутся; однако к Трубной площади они спустились благополучно и бойко покатили вдоль зеленой стены деревьев.

В «аннушке» было так же шумно, как и в «четверке». Кондуктор, еще молодая девушка, чем-то похожая на ту, вокзальную воровку, задорно улыбнулась Борису, когда он стал на нее удивленно посматривать: действительно похожи, даже ноги у обеих голенастые, загорелые.

— Чего уставился? Не видал таких? Иль понравилась? — громко, на весь вагон, спросила она.

Борис вспыхнул и не знал, куда глаза девать.

— Нет, не понравилась, — вмешался в разговор Пашка. — У него точно такая же девица едва чемодан не сперла.

Кто-то громко рассмеялся, а девушка обиделась.

— Я с пяти утра трясусь в вагоне, а он мне какие слова! И не стыдно?

Кондуктора поддержала какая-то старушка, оказавшаяся на редкость остроязыкой. Она набросилась с руганью на Пашку, даже оторопевшего от неожиданности.

— Хватит с него, — вступилась кондуктор за Пашку. — Если молчит — значит понял, что такое хорошо, а что такое плохо, — и, улыбнувшись Борису, объявила: — Сивцев Вражек. Ваша остановка, господа хорошие.

— Какие же мы господа? — обиделся Борис.

Девушка простодушно рассмеялась.

— Я пошутила. Хотела услышать ваш голос. А то молчите и молчите.

Они вышли, огляделись. Кондуктор помахала Борису рукой, а Пашке погрозила пальцем, и трамвай со звоном и скрипом укатил. Пашка вздохнул с облегчением, огляделся и довольно быстро сориентировался.

— Пошли.

3

Дядя встретил Бориса не очень-то дружелюбно: намекнул, что ждал племянника одного. Трудно сейчас с работой, и он-де не имеет ни малейшей возможности помочь Борису. Переночевать, что ж, за одну ночь места не пролежит.

Нос у Пашки жалобно сморщился, но он тут же спрятал глаза от Бориса.

— Вот скупердяй проклятый! — ругал своего родственника Пашка, когда наутро провожал Бориса. — Куда ты теперь?

— Не знаю. На биржу пойду, куда же еще?

— Ну ладно, ты уж того…

— Будь здоров.

— Заходи, коли что.

— Да уж, к вам зайдешь…

— Я-то здесь ни при чем.

— Понимаю.

И Борис зашагал со двора, не оглядываясь.

На бирже было шумно и людно. Все куда-то спешили, громко переругивались. Борис опустил чемодан на пол и тотчас получил толчок в бок. Оглянулся.

— Сейчас же возьми в руки, — строго сказал ему пожилой мужчина с худым, истощенным лицом.

— А что? — с удивлением спросил Борис. — Уволокут?

— А то?

— Так уж все и воры?

Сомнение в голосе Бориса почему-то задело мужчину за живое.

— Ему добра желаешь, а он туда же, ерепенится. Ты погляди, сколько тут вокзального люду шныряет!

Борис пожал плечами, огляделся:

— Люди как люди… Как их тут отличишь друг от друга?

— Ты что, малый, впервой здесь?

— И десяти минут еще нет, как заявился. А в Москве со вчерашнего дня.

— Никак работать захотел? — повернулся к нему мужчина.

— За тем и приехал. По программе пятилетки на четыре миллиона увеличится число рабочих. Чем я хуже других?

Мужчина с интересом посмотрел на Бориса, однако продолжал недовольным тоном:

— Едут в Москву, как к теще на блины. Москвичи еще кое-как находят работу, а он с поезда — и подавай ему завод.

— Найдется и мне работа, — уверенно ответил Борис, сам удивляясь и своему тону, и этой своей уверенности. — Безработице скоро конец.

Собеседник посветлел лицом.

— Боевой малый, лиха, поди, хватил?

— Да уж чего-чего, а этого всегда пожалуйста. — Борис вздохнул.

— Теперь, поди, море по колено?

— Ну… Я бы так не сказал. Просто… Больше уверенности. У меня хорошая специальность. Слесарь. Работы никакой не боюсь. В своей стране все-таки…

Мужчина широко улыбнулся.

— Только смелые города берут… Вроде так говорится?

— И духом сильные, — расхрабрившись, уточнил Борис.

Собеседник одобрительно и как-то очень мягко улыбнулся, слегка сжал плечо Бориса и сказал в тон ему:

— Главное, браток, ты нутром наш. Не за длинным рублем явился в столицу. А таких здесь тоже немало. Пойдем, слесарь, поспрошаем вместе.

Они пошли. Спросили в одном окне, в другом. Борису дали какой-то листок, чтоб он заполнил его. Под добродушное гудение неожиданного своего спутника он заполнил все графы, а когда дошла очередь до домашнего адреса, растерялся…

— Что теленком смотришь? Адреса нет?

Борис лишь плечами пожал.

— Н-да, задача! Как же я-то, старый дурак, сразу не сообразил… — Мужчина потер подбородок, потом решительно сказал: — Ладно. Пиши мой, и пойдем отсюда.

— А куда?

— Молчи себе. Куда поведу, туда и пойдешь. Тебе не из чего выбирать.

Ночевал Дроздов у нового своего знакомого, жившего в Люблине. Звали его Петром Ильичом. Позже Дроздов подыскал себе комнату, прописался. Теперь он уж точно не сомневался, что и для него найдется место на каком-нибудь московском заводе. Биржа труда пока что не могла устроить всех по специальностям, особенно в машиностроении. Много рабочей силы взяли Днепрогэс, тракторный на Волге, Краматорский и Горловский заводы, Горький, Ростов-на-Дону, строительство на горе Магнитной, Донбасс, Кузбасс. Но свободные руки все еще оставались — тяжелая индустрия только набирала силы.

С квартирой Борис устроился, а с работой не везло. И тут еще досадный случай.

В первых числах июля началась жара. Борис целый день пробегал по отделам найма, и под вечер нет сил как захотелось искупаться в Москве-реке; нашел укромное место, разделся, с наслаждением нырнул и прошелся саженками, а потом долго фыркал и постанывал от удовольствия. Когда раздевался, был один, а вышел — целая ватага ребят расположилась рядом.

Он хотел уж взять одежду и уйти подальше от шумной, подвыпившей компании, но его кто-то хлопнул по плечу. Борис обернулся.

Рядом стоял, обиженно насупившись, белобрысый, худощавый парень. Незнакомец что-то сказал, но Борис не понял и переспросил. В последние два дня у него сильно заложило уши, и он плохо слышал. Парень, еле сдерживаясь, прошипел что-то сквозь зубы, его дружки что-то крикнули, но он лишь отмахнулся и, развернувшись, ударил Бориса. Правда, Борис отшатнулся, чем ослабил удар, но потерял равновесие и свалился в воду.

Гнев и боль заставили его пулей выскочить из воды.

— Ты за что меня ударил? — набросился он на обидчика.

— Он еще спрашивает! — заорал тот и занес кулак для нового удара.

Борис успел перехватить руку, выкрутил ее, заставив парня закричать дурным голосом. Потом отпустил и снова спросил:

— За что все-таки ты меня ударил?

Их окружили, однако бить Дроздова, кажется, не собирались.

— Я спрашиваю, за что ударил? Чем я не угодил?

— Не кривляйся. И говори, когда спрашивают, — ответил парень уже спокойнее и с опаской покосился на кулаки Бориса. — Приглашают его как человека, раз, другой, а он, видишь ли, не отвечает, переспрашивает… Ну и влепил для порядку…

— После болезни я плохо слышу, а ты кулаки распускать.

— Ладно, парень. Можешь и ты его стукнуть, — вмешался товарищ драчуна. — Произошла ошибка. За пижона тебя приняли, только и всего.

— Что же я, на буржуя похож, что ли? — с обидой спросил Борис.

Компания рассмеялась миролюбиво.

— Да не очень. Мы, браток, выходной заработали сегодня, вот и решили отметить.

— Вам хорошо, у вас выходные. Тут вот работу не найдешь. А с таким привеском неделю в отделе найма не появляйся, — сказал Борис, потирая синяк.

— Что ты говоришь?.. — сочувственно покрутил головой тот, кто первый пошел на примирение. — И давно ищешь?

— Порядком.

В разговор вмешалась девушка:

— А сами не из Москвы?

— С Камы приехал…

Борис поднял одежду, собираясь уйти.

— Нет, браток, такое не пойдет. Своего обидели. К нам давай, за компанию, глядишь, и работать вместе придется.

— А ну вас, второй глаз подобьете.

Веселый гвалт заставил рассмеяться и Бориса. В него вцепились сразу несколько человек, подтащили к разложенным припасам, усадили, налили в стакан.

— Я пить не умею. И нельзя мне.

— Ну, за знакомство, дело святое.

Пришлось сделать глоток, другой. Глаз у Бориса ныл, хоть он и приложил к нему пятак по совету обидчика, которого называли Сергеем. Особенно хлопотала девушка, Люба. Она все норовила поухаживать за пострадавшим, придумала холодные примочки, но Борис сконфуженно отстранился…

На второй день глаз у Дроздова заплыл, и теперь в отделах найма с ним даже разговаривать не хотели. Не пришла и Люба к остановке трамвая, как договорились: она вызвалась узнать о месте для Бориса на их заводе.

Вот тут и вспомнил Дроздов о телефоне Клавдии Ивановны Осетровой. Некоторое время он вертел в руках бумажку, раздумывая: звонить или нет? И все-таки решился: уж очень участливыми были глаза у Клавдии Ивановны. Сама же и телефон дала. Вдруг что-то выгорит?

Смущаясь, он попросил прохожего помочь ему позвонить по автомату (Борис не знал, как это делается). Тот охотно исполнил его просьбу.

— А, пропащий! — сразу вспомнила его Клавдия Ивановна. — Кстати, как хоть зовут-то вас?

— Дроздов. Борис Андреевич Дроздов, — смущенно представился он.

— До Андреевича вам пока что далековато. С работой, конечно, не устроились, как я понимаю?

— Все бегаю…

— Так я и знала. Трудно сейчас… Вы оба без работы?

— Нет, я один. Приятелю моему дядя место нашел.

— И живете сейчас один?

— Да, снял комнату.

— Понятно… Ну, да ладно, не вешайте носа. Вот что сделайте. Отправляйтесь на станкостроительный. Там народ дружный, молодежь любят. Разыщите Разумнова. Он кадрами ведает. У вас есть какая-нибудь специальность?

— Я слесарь. Год работал на Урале.

— Отлично. Сейчас же ступайте. Я уже неделю назад разговаривала с Разумновым… Он любит возиться с молодежью. Если возьмет, будете довольны.

— А как его зовут?

— Константин Арефьевич.

— А кто вы, если спросит?

Осетрова рассмеялась.

— Не волнуйтесь, не спросит. Я — комсомольский работник. И мне бы очень хотелось, Борис, чтобы вы не думали, будто все у нас в Москве такие же, как родственники вашего приятеля. Поняли? Есть и другие москвичи. На них Москва держится.

Почему-то при этих словах, как живая, представилась ему та голенастая черноглазая девчонка. Неужто она все еще орудует на вокзале? Как ни странно, до этого разговора он ни разу не вспомнил о ней.

4

Июль выдался на редкость жарким. Мостовые раскалились. Жгло даже через подошву. Может быть, и потому еще жгло, что сандалеты у Бориса уже на ладан дышали…

Не без страха подходил Борис к заводу. Большой красивый корпус с застекленной галереей. Как раз в том корпусе и находился отдел кадров. Там же разместился и механический цех. Отгадать было не сложно: еще издали Борис услышал волнующий гул работающих станков.

Может быть, и храбрее чувствовал бы себя Борис, не будь у него синяка под глазом. Черт знает за кого могут его принять из-за этой нелепой случайности. Ну да что поделаешь!

Тихонько постучал в окошко, над которым красовалась надпись: «Отдел кадров». Оно не сразу открылось. Но вот показалось красивое, не очень молодое женское лицо. Из приветливого оно вдруг стало суровым.

— Слушаю вас, молодой человек.

— Извините… Я в отношении работы… — каким-то не своим, деревянным голосом пробормотал Борис.

— У вас направление из биржи?

— Да… То есть нет, позвонить должны, — растерялся Борис.

Красивое лицо исказилось гневом.

— Вы что, молодой человек, правил не знаете? Принимаем на работу только по направлению биржи труда. — Губы ее презрительно скривились. — Драться, как я вижу, вы успели научиться, а вот правил соблюдать не желаете. — И окошко резко захлопнулось.

Тыльной стороной руки Борис смахнул пот со лба. Чертова мамзель, даже вопрос задать о Разумнове не дала.

Кто-то вдруг хлопнул сзади Бориса по плечу. Он обернулся и… отпрянул, удивленный. Тот самый парень, который поставил ему синяк под глазом, стоял рядом и от удовольствия растягивал в улыбке рот до ушей.

— Вот так встреча, а мы тебя уж и не чаяли увидеть!

Но Борису было не до улыбок.

— По вашей милости от ворот поворот получаю, — буркнул он и, отвернувшись, направился к выходу.

— Да ты постой, чудак-человек, — всполошился парень, хватая за руку Бориса. — Я же извинился… С кем не бывает?.. Лучше толком расскажи, что тут произошло?

Борис неохотно рассказал о случившемся.

Слова его произвели неожиданное впечатление на собеседника. Глаза Сергея зло сощурились, он погрозил сжатым кулаком окошку и громко сказал, явно в расчете на то, чтобы его услышали:

— Эта мамзель кое у кого из наших в печенках сидит. Законница… — Он замолчал, над чем-то размышляя. — Ты вот что, браток. Кадрами ведает не эта Аделина Макароновна, а большевик Разумнов. Может, слыхал о таком? Айда к нему…

Начальник отдела кадров Константин Арефьевич Разумнов, мужчина лет тридцати трех, с округлым лицом и щеточкой аккуратных черных усов, участливо осведомился: почему так долго Борис не давал о себе знать? Секретарь райкома комсомола Клавдия Ивановна Осетрова еще неделю назад звонила о двух уральцах.

— Видите ли… — Борис замялся. — Хотелось проявить самостоятельность — меня ведь никто не знает. Может, я обормот или за длинным рублем в Москву…

— Ах, вот оно что! — Разумнов насмешливо улыбнулся. — Щепетильность и гордость — это все похвально, конечно… Но нужно знать Осетрову… Глаз у нее наметанный. Пока что ни разу не ошиблась. Человек она особой закалки. Всего лет на пять постарше вас… Но опыта у нее поднакопилось порядочно. С беспризорниками возилась много лет. Так-то, Дроздов.

Помолчали, думая каждый о своем. Но вот Разумнов, глянув на Бориса исподлобья, спросил: откуда у него такое украшение под глазом? Тот, не смущаясь, сердито ответил, что кадровые станкостроители таким вот образом утверждают свой авторитет.

Разумнов насторожился, попросил рассказать подробней, но Борис сидел насупившись и молчал.

— Видно, не очень приятно вспоминать… Ну что ж, не хочется говорить — и не надо. — Разумнов резко переменил тему разговора. — Документы, я надеюсь, у вас в порядке?

Борис подал свои бумаги. Чем дольше Разумнов их читал, тем светлее становилось его лицо.

— У вас, Борис Андреевич, как я вижу, уже начала складываться рабочая биография… Надеюсь, как-нибудь расскажете на досуге?

— Хоть сейчас могу. У меня этого досуга — отбавляй.

— Был у вас досуг, молодой человек, а с этого часа не станет, и полагаю, надолго.

Борис боялся поверить своим ушам.

— Так вы берете меня?

— Конечно, Борис Андреевич. В неполные девятнадцать лет — пятый разряд… Думаю, стыдно мне за вас не будет.

А Борис все еще не мог поверить.

— Берете даже с этой вот блямбой? — изумленно проговорил он.

Разумнов вскинул удивленный взгляд на Бориса, откинулся на спинку кресла и вдруг откровенно рассмеялся.

Привлеченная смехом, в кабинет заглянула помощница. Она молча оглядела обоих и, ничего не поняв, осторожна прикрыла за собою дверь.

Потерянный вид этой своенравной женщины вызвал и у Бориса смешок.

— Наверное, впервые в жизни так растерялась Аделина Макароновна?

Разумнов, согнав улыбку с лица, переспросил вполголоса:

— Как… как назвали ее?!

— Это ее ваши рабочие так зовут — Макароновной, — смущенно пояснил Борис.

Разумнов задумался, постучал карандашом по краю стола, сказал со вздохом:

— Не любят ее у нас, товарищ Дроздов. Есть в ней сухость какая-то… высокомерие, что ли… А вот документы содержит в безупречном состоянии. Странный человек. Муж ее, крупный инженер, эмигрировал во Францию в восемнадцатом. Она же наотрез отказалась и дочь не отдала. Русские, говорит, с Россией должны быть. А высланные мужем средства на переезд отнесла в Госбанк. Попросила истратить их на борьбу с беспризорностью. А в двадцатых-то годах — холод, голод… Вот и суди-ряди о человеке.

На лице Разумнова не осталось и следа недавнего веселья. Оно стало озабоченным и, как показалось Борису, чуть встревоженным. Он снова стал перелистывать документы Дроздова.

— Я не вижу заявления.

— Так я же… не знал.

— Работе — время, потехе — час. Пишите, Борис Андреич, что просите принять слесарем, а мы вас пока что зачислим распределителем работ.

Борис опешил. Распределитель работ. Да это же — кто куда пошлет.

— Константин Арефьич… у меня все-таки пятый разряд…

— Знаю, браток, и сочувствую, но нет пока что единицы. Не надо огорчаться. Прослежу лично. Не обидим, можешь на меня положиться. — Он сколол бумаги Дроздова, улыбнулся чему-то и крикнул в соседнюю комнату: — Аделина Макаровна!

Инспектор тотчас вошла.

— Оформите товарища Дроздова распределителем работ. Временно, конечно.

— Но у товарища… нет направления биржи. И мне думается… мы не можем.

— Не нужно осложнять дело, Аделина Макаровна. Мы все можем. К тому же о товарище Дроздове звонила Осетрова. Вам известна такая? Распределители работ нам нужны. А в заявлении Борис Андреич будет просить место слесаря. — И Разумнов протянул бумаги Бориса инспектору. Оттопырив мизинец, она взяла документы двумя пальчиками и вышла.

Разумнов выразительно глянул на Бориса, шепотом спросил:

— Макароновна, говоришь? — и уже громко: — А вы пишите, пишите. Бумага на столе, чернила — тоже, грамоте обучен. Так или не так?

— Так, Константин Арефьич.

На уголке заявления начальник черкнул неразборчивую завитушку.

— Прошу, товарищ Дроздов. В цех надо отправляться немедленно. Только что по болезни отпустили работника домой.

— Мне бы… спецовку какую-нибудь. А то… весь гардероб на мне.

— Это само собой. Пропуск получите, когда фотокарточку принесете. А сейчас временный выдадут.

Разумнов встал, протянул Борису руку, сказал внушительно:

— Надеюсь, не опозорите имя нашего завода. Хочу верить, что и для вас он станет родным домом. Желаю успеха.

Борис хотел ответить так же бодро и торжественно, но не нашел нужных слов, только растерянно кивнул.

— Да, чуть не забыл. Осетрова говорила о двух уральцах. Второй-то где?

Борис нахмурился. Вот уж о ком не хотелось говорить.

— Уже работает. Дядя о нем позаботился. На токарный устроил.

— Вот как! — Константин Арефьевич беспокойно побарабанил по столу пальцами. — А как с жильем? Есть какая-нибудь крыша над головой?

— Снял. На бирже нашелся хороший человек, сначала у себя приютил, потом помог найти недорогую комнатку. Далеко, правда, по жить можно.

Беспокойство не покидало Разумиова. Он не сводил сочувственного взгляда с Дроздова.

— Понятно. Плохо у нас с жильем пока что. Не доходят руки. Но всему свое время. Когда-нибудь и мы начнем строить свои дома. Дай только с силами собраться, — он глубоко вздохнул. — Много у нас дыр, товарищ Дроздов. Прямо скажем, много. Но лиха беда начало. Будет и на нашей улице праздник…

Глава вторая

Скитания

1

И Борис тоже верил, что праздник на его улицу придет, и придет обязательно. Но пока что ему одному в незнакомом городе было трудно. С Пашкой они расстались, и, судя по всему, — расстались навсегда. Переночевав у своего нового знакомого, Петра Ильича, Борис на другой день тоже отправился на биржу труда, и там они случайно встретились с Пашкой. Он был не один. Его сопровождал дядя. Они вместе вошли в один из кабинетов и долго не выходили оттуда. Борис решил дождаться. Минут через десять Пашка вышел возбужденный, радостный, на ходу читая полученную бумагу.

Но вот увидел Бориса. Ни один мускул не дрогнул на его лице, только обронил на ходу:

— На токарный, — и опрометью бросился вниз по лестнице.

Вышел и дядя Зыкова. Он широко улыбался, по, встретившись взглядом с Борисом, сделал вид, что не узнал парня. И улыбку пригасил, нахмурился. Даже не верилось Борису, что этот человек когда-то бывал в их доме, сидел за столом, слушал рассказы отца об Африке и о революции в Питере. Удивительно!

Впрочем, чего удивляться? Для этого человека он, Борис, действительно чужой. Подумаешь, десять лет назад побывал в их доме! Но Пашка… Сколько помнит себя Борис, столько помнит и Пашку.

В бывший дом улагинского богатея Звягина семьи Дроздовых и Зыковых переселили почти одновременно еще в восемнадцатом. Дроздовым дали три комнаты, а Зыковым две. Правда, у Пашки была только сестра, младше его на три года, а у Бориса еще пятеро братьев и сестер. Но третья комната Дроздовых не давала покоя Пашке. Он, как мог, изводил Бориса подковырками. Семья Дроздовых хотя и была многочисленна, жила неплохо, отец Бориса, кузнец по профессии и вообще мастер на все руки, прилично зарабатывал и вполне сносно содержал свой «выводок». А Зыковы больше промышляли торговлей башмаками, изготовленными главой семейства, и жили они то в достатке, то сидели без гроша, когда «хозяин» запивал и «не давал продукции».

Было что вспомнить Борису и Пашке.

Улагино — городок небольшой, и все же не было лучше места на всем белом свете, так, во всяком случае, думалось Борису. Стоял город на берегу реки, которая в половодье весной становилась «морем», с одного берега не видно другого. Вместе с Пашкой Борис рыбачил и учился с ним в одном классе, а когда в городе открылась профтехшкола, вместе поступили в нее после семилетки. Оба закончили школу на «отлично». Им, и еще троим паренькам, предоставили право выбирать место работы.

Они с Пашкой выбрали Демьянск, близ Нижнего Тагила. Им выписали путевки и дали запечатанный пакет, на котором значилось: «Директору завода. Вручить лично». Вскрывать не советовали, объяснили на словах, что с похвалой отзываются о них обоих и просят «устроить по-человечески». Может быть, поэтому им и предоставили общежитие в первый же день приезда в Демьянск.

С того дня и началась их трудовая жизнь… Мастер принес Борису кучу гаек в три четверти дюйма.

— Спили под шестигранник и под размер, — бросил он хмуро и ушел.

Еще в профтехшколе, изучая организацию производства, Дроздов понял — главное в работе ценить время и наиболее полно и дельно его использовать. В тот первый день к Борису, как всегда ко всякому новенькому, подходили рабочие, не скупились на советы. Некоторые, видя его старательность, сочувственно приглашали:

— Отдохни малость. Пойдем покурим.

Борис курить пока не научился, хотя и пробовал. До обеда он работал не прерываясь. И дело было не только в том, что Борис не умел курить. Он понимал: у тех, кто покуривал, за плечами опыт и знания. У него тоже есть знания, но они еще малы и тощи, чтобы вот так запросто на равных отойти от станка и выцедить цигарку. Ему еще надо вкалывать да вкалывать. Хотя, откровенно говоря, раздражали Дроздова эти частые перекуры во время работы, но сказать об этом вслух он еще на имел никакого права.

Пришлось отказываться от приглашений и стараться при этом не особенно обращать на себя внимания.

Трудно у него сложился тот день. К концу смены плечи и руки стали деревянными. И все потому, что тиски были высоки. Да и напильники изношенные, поэтому приходилось нажимать на них изо всех сил.

Борис решил, что с заданием он справился так себе. И вдруг за спиной раздался голос мастера:

— Вот так юнец! На тебя работы не напасешься.

Пошли к контролеру. Тот проверил, одобрительно закивал. И Дроздову поручили опиливать рукоятки отбойных молотков.

…На другой день, в шестом часу утра, когда заревел гудок, Борис едва поднялся.

— Как после пытки у Махно, — признался и Пашка в то утро.

Но странная штука: через час работы Борис почувствовал, что усталость прошла.

Через неделю их с Пашкой, как лучших из новичков, перевели в ремонтную группу и прикрепили к Потапычу. Среднего роста, коренастый, этакий крепыш с основательной лысиной, он всегда был в хорошем настроении. Засучив рукава, так что по локоть открывались мощные волосатые руки, он осторожно брал штангенциркуль.

— Смекалка, сынок, нужна, — говорил он. — Смотри сюды. Первое дело-вышабрить одну направляющую параллельно винту, потом по этой направляющей — другую, чтоб каретка ходила ровно. Дошло? Делай все по контрольным валикам.

А Борис в ответ:

— Потапыч, а зачем тут контрольные валики, лишние замеры? Ведь проще сделать вот так, — и показывал, как хотел бы он изменить эту операцию. — Прямолинейность и параллельность сами собой должны получаться. То есть обязаны получаться.

Потапыч был озадачен. Возражал не слишком убедительно:

— Ты команду выполняй, а рассуждать будешь потом. Деды думали, мудрили, а ты… без валиков.

Но Борис все-таки сделал по-своему, и… параллельными направляющие не получились.

— Тише едешь — дальше будешь, сынок, — мягко укорил его Потапыч, заметив подошедшего к ним контролера.

Но Борис не хотел сдаваться.

— А если я сниму одну десятую миллиметра там, где по валикам плюс показывает, то каретка в этом месте станет болтаться. Ведь так же?

— Правильно, — согласился контролер. — И что же?..

— Валик лежит не на шабренной поверхности, а на той, что выбрана резцом под клин, и поэтому показывает неверно.

Потапыч и контролер оказались в затруднительном положении: кому хочется сознаваться, что чего-то сам недодумал? И хвалить безусого юнца не очень-то принято — вдруг нос задерет?

— Продолжай, браток, — сказал контролер, пряча в усах одобрительную улыбку.

А Потапыч лишь крякнул с досады и отошел прочь.

С той поры Борису стали поручать все более трудные и ответственные задания. Он часто советовался с Потапычем, но и свое пытался доказать. А старый рабочий иронически, но все же одобрительно посмеиваясь, хлопал его по плечу и предрекал:

— Ходить тебе, Дроздов, в мастерах.

Выкраивали они с Пашкой время и на удовольствия. С первых же дней их покорила красота Урала. Леса, казалось, были набиты птицей, зверем, ягодой. Зимой о зайцев спотыкались, шутили, что их согнали сюда со всей России.

На первую зарплату, сложившись, купили ружье, правда, довольно древнее, но, как говорили старожилы, с ним и на медведя не стыдно пойти.

На медведя — это для красного словца, а вот тетеревов из него добыли не меньше десятка. Не сразу, правда, но постигли науку охоты. Били из шалашей, на зорьке…

А к концу лета купили уже второе ружье. И вот в солнечное воскресное утро, взяв ружья, они отправились в путь. Гора к северу от Демьянска безраздельно царствовала среди моря лесов, ее окружавших. Именно к этой горе и шли они напрямую, прибегая порой к помощи топора. Часто преграждали путь деревья, поваленные бурей. Стоило наступить на ствол, как он рассыпался в труху. Оба понимали — нога человеческая не часто ступала здесь. Пережили и брезгливый страх, увидав серебристую змею медянку.

Неожиданно началось редколесье, беспорядочное нагромождение скал. Кое-где между этими каменными завалами образовались широкие лужайки, защищенные от ветра. На одной из таких лужаек увидели малинник, бордовый от перезревших, крупных ягод. Сложив в расщелину свои ружья и котомки, они набросились на малину и минут пятнадцать молча набивали ею рты. Пашка утробно мурлыкал от удовольствия. И вдруг он замолчал.

— Пашка, хватит. Пошли, — с сожалением сказал Борис. — Лопнуть можно.

Пашка не ответил. Удивленный, Борис поднял взгляд и увидел дрожащие губы товарища, его посеревшее лицо с бисеринками пота на лбу. Борис посмотрел в ту сторону, куда глядел Пашка, и едва не вскрикнул: в каких-то тридцати метрах от них стоял на задних лапах медведь и так же, как они, лакомился малиной. И ловко получалось. Раскрывал пасть, одной лапой подтягивал куст, а другой встряхивал его, и добрая пригоршня малины вместе с сухими листьями оказывалась в его пасти. Медведь потешно плевался, крутил головой — листья ему были явно не по вкусу.

Борис подумал, что зверь их не видит. И ошибся. Медведь изредка добродушно и не без любопытства косился на них, как-то иронически фыркал, но обеда своего не прерывал.

Не сговариваясь, они оба попятились и боком-боком, едва передвигая ногами, двинулись к ружьям. Медведь опять остался к ним равнодушен. Правда, когда они вскинули ружья, удостоил более продолжительным взглядом, будто говоря: «Идите-ка вы, молодцы, отсюда подобру-поздорову, не мешайте мне».

И они ушли. И долго петляли от страху, пока окончательно не сбились с пути. Лес поредел, под ногами зачавкала трясина. Пришлось перескакивать с кочки на кочку, проваливаясь то одной, то другой ногой в отвратительную жижу. И так целый час.

Болото так же неожиданно кончилось. Они вдруг вышли на поляну и заметили двух молоденьких девушек, сбивавших невысокий стожок сена. Девушки испуганно вскрикнули, когда они с Пашкой почти вплотную подошли к ним сзади.

— Да что вы, девушки! Неужели мы на разбойников похожи? — с обидой спросил Борис.

— Как же вы… как вы смогли оттуда-то? Никто из наших не проходит. Только зимой… — изумленно ахали девушки.

Девушки пригласили их позавтракать. Из котомок были извлечены городские припасы, а из девичьих узелков — деревенская снедь, и все это дружно, с завидным аппетитом было уничтожено под стожком пахучего сена. Они с Пашкой в подробностях выслушали, скольких несчастных поглотило гнилое болото, которое друзья каким-то чудом перешли только что.

Борис неожиданно вспомнил о сообщении, появившемся не так давно в демьянской газете. Где-то в глубине тайги было обнаружено поселение, жители которого вот уже лет тридцать ничего не знали о событиях в стране. Не слышали ни о японской, ни о первой мировой войне, ни о Февральской и Октябрьской революциях, не говоря уже о первой пятилетке и об индустриализации страны.

— А вы-то, красавицы, знаете об этом? — хитровато подъехал к девушкам Пашка. — А то можем взять с собой и просветить.

— Ишь просветитель нашелся, — рассмеялась одна из них, со вздернутым носиком и пышной грудью. — Вон Демьянск-то, рукой подать.

— Где?! — одновременно воскликнули оба.

— Да вот же он.

И в самом деле, как маленький островок в темно-зеленом море тайги виднелось пестрое пятнышко. Неужто и в самом деле то был Демьянск? Даже не верилось, что они могли зайти так далеко.

И оба заспешили — путь предстоял неблизкий. Начали расспрашивать, как пройти побыстрей и поудобней. Объясняла все та же курносенькая:

— Вот тропа, видите? Держитесь ее, чуток потеряется — вертайтесь назад, ищите сразу же. По ней раз в год на сенокос ходят, потому и плохо видится. Так помаленьку до деревни нашей дойдете, а тамотко и дорога на Демьянск.

— Смотрите тропу не потеряйте, не то пропадете, — настойчиво вторила другая.

Курносая вдруг рассмеялась:

— Парней наших встретите, о нас ни гугу… Слышите?

— Это почему же? — удивился Борис.

— Ноги вам обоим переломают.

— Будто мы такие уж квелые?..

— Э-э, не скажите. У нас тут бугаи, а не парни…

Посмеявшись, пустились в обратный путь.

— Почему это они нас не испугались? — удивился Пашка.

— А чего тебя бояться-то? Курносая, та на плечо тебя одним махом поднимет да с тех вот скал — и поминай как звали.

Пашка, насупившись, промолчал. Сделал вид, что сказанное не к нему относится.

— А девицы и в самом деле что кобылицы. Им, поди, сам медведь не страшен, — нашелся наконец он.

— Ну вот, видишь… А ты — почему не испугались?..

Вдруг сзади затрещали ветки, парни обернулись и увидели девушек: видно, бежали — обе едва переводили дух.

— Мы все-таки проводим вас. Упаси бог, с «хозяином» встретитесь…

Они переглянулись, и вдруг обоих разобрал смех. Девушки, удивленные, остановились. Пришлось рассказать о встрече с медведем.

— И не тронул вас? — ахнули обе.

— Как видите.

Борис насмешливо поинтересовался:

— Чем же вы нас решили защищать?

— Так вот же… рогатины… — показала курносая. — Они и вилы, и рогатины, если б с «хозяином» довелось повстречаться.

— А приходилось хоть раз? — недоверчиво спросил Борис.

— Почти каждому из нашей деревни.

— Да-а… суровые тут у вас люди. Прямо герои все…

Девушки им обоим приглянулись, и, расставаясь, уговорились, что обязательно увидятся. Может быть, так бы оно и случилось, если б не события, которые круто изменили их планы.

2

Все им нравилось в Демьянске — леса, охота, вот и девушки хорошие повстречались, и механический завод, на котором они работали, пришелся по душе. Но случилось так, что Потапыч тяжело и надолго заболел, в цехе появился новый мастер.

— Ох ребятки, не вовремя вас покидаю. Хрипун придет, будь он трижды неладен. Уж потерпите, Христа ради…

Не все тогда поняли Борис и Пашка из этого невнятного бормотания. Но вскоре дошло.

— Есть собака на сене, — говорил о нем Пашка, — а этот — барбос на слесарных секретах.

— Вам молодым да ранним сразу все подавай, — с издевкой говорил мастер, когда к нему обращались за помощью или советом. — Вот я — сколько собрал подзатыльников. А? То-то. Вам же выпь да положь немедля всю подноготную, а ими, секретами-то этими, я всю жизнь овладевал.

И ругались они с мастером, и пытались миром поладить. Бесполезно. А тут, на их несчастье, Потапычу, когда он вышел после болезни, дали другую группу.

В это время дошел до них слух о Магнитке. Решили: едем на Магнитку, лучшего и не придумаешь. Пусть Хрипун остается со своими секретами.

Они подали заявления об уходе, но мастер разорвал заявления у них на глазах и обрывки растоптал.

— Вот вам моя резолюция, — и плюнул себе под ноги. — Не захочу — вы и шагу без меня не ступите.

Этот разговор и решил все дело.

— Через две недели уйдем. На нашей стороне закон.

— Плюю на ваш закон! Нигде вы не найдете работы. Приползете ко мне, в ногах будете валяться.

Поступили Борис и Пашка строго по закону: уволились через две недели. В пору безработицы это было, конечно, опрометчиво, но… коса, как говорится, нашла на камень.

Потом оба они часто вспоминали Урал, свой первый завод, но, как ни странно, не Хрипуна, а мастера Потапыча, приучившего их к делу.

А дома Борис и Пашка вдруг узнали, что на Волге начинается строительство тракторного гиганта. Интересно, черт подери!

Новый план представлялся обоим очень заманчивым. Они вдвоем приезжают в город на Волге, их, как представителей рабочего класса, достойно встречают и немедленно устраивают слесарями на самые ответственные участки строительства. Их труд, их старание, их высокую сознательность в деле строительства социализма, назло гидре мировой буржуазии, замечают и по заслугам оценивают.

Сказка, а не план…

Пашка, слушая Бориса, нехотя поддакивал, иногда морщился. Словом, Борис не встретил серьезных возражений со стороны товарища, когда решалось, куда направить путь: на Магнитку или на Волгу.

Выбрали твердо: на Волгу, на строительство тракторного завода. И спустятся они на «каравелле», так называлась лодка Сашки, старшего брата Бориса.

Но Сашка, каким-то образом все разузнавший, и слышать не хотел об этой «дурацкой затее», потому что в прошлом году нашлись вот такие же смельчаки — и сгинули.

Борис возражал: что ж они — слабаки, что ли? Не вверх же плыть, а по течению.

— Скажи на милость, какой храбрец нашелся, — рассердился Сашка. — А ты хоть раз измерил свои силы? Много ли ты можешь? Многому ли научился?

Разговор с братом задел за живое. Задел именно потому, что Сашка был в какой-то степени прав.

…В то раннее утро синеву речного разлива не различить было в кисейной просини утреннего тумана. Вот-вот выплывет из-за горизонта солнце.

Борис встал рано, когда рассвет еще только угадывался. Быстро собрался и вскоре уже стоял на высоком берегу Камы. Дышалось легко. Воздух был напоен запахом влажных трав, разопревшей земли, подгнивающих водорослей, выброшенных из сетей рыбаками. Прищурив глаза, Борис примерялся, куда направить сегодня свою «каравеллу», отлично сколоченную, глубокую, четырехвесельную, с плавным изгибом от носа к корме, как мастерили рыбаки в старину. Даже мачта имелась. Правда, паруса нет, пришлось взять тайком от матери старое одеяло, за которое еще придется держать ответ.

Да что поделаешь. Поворчит малость, может, конечно, и всыпать, как бывало, но сейчас матери не очень-то удобно браться за ремень, когда сын почти на голову выше ее вытянулся. Однокашники за рост и солидность звали Бориса «старик».

Густые, будто насупленные брови и глубокие, без блеска, казавшиеся задумчивыми — от прямых длинных ресниц — глаза делали Бориса старше своих лет. Шириной плеч он похвалиться не мог — напротив, был сухощав, подборист, однако сразу чувствовалась натренированность мышц.

Сегодня он наконец-то померяется силой с разлившимся «морем»: волны, когда оно разыграется, трехметровые, если не больше, с ревом колотят они в скалистый берег, и брызги долетают до самого верха. Вот и посмотрим тогда, на что он способен. Почему бы и не попробовать, а?

Борис, вскинув на плечи узел, побежал по тропке вниз.

Вот и «каравелла». Удочки и узел с припасами уложены, рядом запасное весло, ведро, черпак… Надо бы ватник прихватить, одна куртка не очень-то согреет. Но возвращаться не хотелось — нельзя пренебрегать старой рыбачьей приметой. Приметы для рыбаков — далеко не последнее дело. Подумал об этом и усмехнулся.

И вдруг за спиной раздался веселый голос:

— Ну, так как же, старик?.. Махнем на тот берег?

Удивленный и в то же время раздосадованный, Борис обернулся.

Пашка Зыков, хитровато прищурившись, смотрел на него и улыбался. Борису хотелось выругаться, но он сдержался.

И как это Пашка пронюхал? Борис никому ни слова не сказал… И вот на тебе! Попробуй теперь не возьми его… Видно — готовился заранее. Ну, конечно, и котомка за плечами, и удочки в руках, и даже подсачик припас.

— Ну как?

— Что — «ну как»?

— Значит, на серединку, возьмем осетринку.

Павел балагурил, явно заискивая.

— Так она и дожидается тебя… — Борис глянул в упор на Пашку. — Слушай, у тебя нюх, как у собаки…

— Чудак! Глаз надо иметь. Видел, как ты собирался.

Пашкина самоуверенность всегда вызывала у Бориса чувство внутреннего протеста, и в то же время что-то мешало сразу его осадить. Вот и сейчас Борис твердо решил сказать «нет», но так и не смог.

Этим минутным замешательством и воспользовался Пашка. Он обошел «каравеллу» и деловито устроил котомку под сиденье. Борис сердито бросил цепь в лодку вместе с увесистым ржавым замком.

— Ну-ка помоги сдвинуть!

Около часу гребли почти без отдыха. Их высокий берег, казалось, присел на корточки, а противоположный оставался все таким же далеким. Стало жутковато. Кругом вода, и никого вокруг. Сначала, правда, справа от них, километра за три, виднелась лодка, но теперь и она исчезла, будто растворилась в волнах.

Солнце поднялось уже довольно высоко и все больше припекало. Сняли взмокшие рубашки и пригоршнями оплеснули себя водой. Она была еще холодноватой, но все равно было хорошо, вольготно.

Борис греб скупыми, сильными взмахами; Пашка по привычке хитрил, только чиркал веслами по воде.

«Далеко пойдет, — ухмылялся Борис, глядя на Пашкины хитрости. — Скажи ему об этом — притворится: не понимает. Но зачем он хитрит?»

Перед Борисом была Пашкина спина, широкая, крепкая, сильный разворот плеч, бугристые бицепсы. Силы в нем хоть отбавляй.

«Интересно, какую отговорку он придумает, если укорить?»

— Эй, Пашка, ты что, руки вывихнул?

Тот с готовностью бросил весла, обернулся.

— Ты знаешь, растянул жилы. Руки так болят, будь они неладны…

— Ты смотри! — предупредил заботливо Борис. — Могут и отсохнуть, если не тренировать.

Пашка резко обернулся всем корпусом к Борису.

— Это называется — атрофируются. Жилы-то — связка всему. Ты вот по Мюллеру не хочешь заниматься, а там прямо сказано: кто избегает физических нагрузок, у того мышцы дрябнут и постепенно усыхают.

Пашка с опаской покосился на свои сильные, цепкие руки, испытующе взглянул на Бориса и вдруг сильно заработал веслами. Борис, не ожидавший такой реакции, тихо рассмеялся. И тут же спохватился — еще, чего доброго, бросит. Пусть поработает, а он хоть малость передохнет.

Борис осторожно прижал весла к бортам лодки, склонился к тихо журчащей воде и намочил себе голову.

«Смотри как потеплело. Пожалуй, искупаться можно».

Борис огляделся, заметил невдалеке едва выступавшие из воды вершины деревьев. До разлива здесь было озерко, а вокруг него — ивы. Около деревьев мелко и вода потеплей, самое удобное место для купания.

Он тронул за плечо Пашку:

— Хорошо бы окунуться, а?..

Правда, лето только начиналось, но вода вполне подходящая. Конечно, не очень теплая, но все-таки жара, упарились.

Пашка обрадовался.

— Отличная мысль, старик. Я за милую душу.

— Греби тогда вон к тем деревьям…

Подошли, уткнулись носом лодки в крону ивы, будто пришвартовались к ней. Пашка в один миг сбросил с себя одежду и тут же бултыхнулся в воду. Он так заразительно смеялся, вскрикивал от удовольствия и шлепал руками по воде, что Борис, сам того не замечая, заспешил, хотя спешить было некуда. Не худо было бы остыть малость. Но нетерпение его подхлестывало. Он торопливо сбросил одежду, прыгнул за борт и тотчас вскрикнул, как от ожога. Но это неприятное ощущение скоро прошло.

Они долго плескались, дурачились, старались достать дно.

Наконец забрались в лодку и, отплыв от ивы, принялись удить рыбу. Но с рыбой долго не везло. Попадалась мелочь, которую Борис тут же выбрасывал за борт, но Пашка, покосившись на Бориса, складывал рыбешек в лодке.

Борису вспомнился отец. Как он нежно, заботливо относился к глупышам-малькам. Вот уж действительно повидал жизнь в неволе! Осторожно сожмет в ладони рыбешку и тихонечко вынимает крючок, добродушно приговаривая:

— Ах, глупыш, глупыш! Все тебе игра… Думать надо и уметь червячка от крючка отличать. Второй раз, поди, не попадешься. — Сотворив из ладони лодочку, он наполнял ее водой и давал малышу прийти в себя, ожить. А когда малец затрепыхается, опустит руку в воду и ждет, пока рыбешка не уплывает. — Ну, вот. Живи да сил набирайся. Себе на радость и человеку на пользу.

А попробуй убедить Пашку, что от малышки будет больше пользы, если подрастет. Твои же запасы, не барские!.. Какое там! Заржет по-жеребячьи или еще что-либо отмочит…

Нежданно-негаданно начался клев, и все мысли Бориса улетучились: на них будто рыбий косяк налетел. Рыба, ополоумев, хватала пустой крючок. Окунь, густера, подлещик, язь…

Когда нос и корма «каравеллы» были завалены рыбой, Борис не выдержал:

— Нет, это невозможно. Хватит, Пашка, ну зачем нам столько рыбы?

Пашка злобно полоснул Бориса взглядом и даже слов не нашел, чтобы выразить свое негодование. Захватило человека… Пашка то и дело дергал удилище и вытаскивал из воды серебристых, бешено извивавшихся рыбин.

— Опомнись, Кныш, — назвал Борис товарища уличной кличкой, — Пропадет, пока до дома доберемся. Ведь выбросим.

— Эх, голова садовая. Выбросим, выбросим!.. Вот накатаем лодку — и на рынок.

Борис опешил. Рынок… Он вышел на «каравелле», чтобы испытать себя, если надо — помериться силой с большой водой, а тут… базар.

Некоторое время Борис молчал, крепился, но наконец не выдержал, проворно смотал удочки и уже начал связывать их, как вдруг два удилища одно за другим вырвались у Пашки из рук и нырнули за борт. Одно стало торчком, потом его бросило влево, вправо, и оно начало удаляться от лодки.

Черт возьми! Неужто осетр? — Борис не верил своим глазам.

— А рыбина будто дразнила рыбаков. Она вдруг резко изменила направление и стала приближаться к лодке. Пашка замер. Когда удилище, описав дугу, снова стало удаляться, он не выдержал и, в чем был, бросился за борт.

— Вернись! Вернись, Пашка-а!

Но тот будто оглох. Он видел только удилище, он гнался и гнался за ним.

«Утонет. Ведь утонет, проклятый».

Развернув лодку, Борис поплыл вслед за товарищем, стараясь перерезать путь рыбине. Лодка сблизилась с удилищем; изловчившись, Борис схватил его.

Пашка что-то истошно закричал и, захлебнувшись, закашлялся.

— Плыви сюда. Акула попалась, — звал его Борис.

Шутки шутками, а рыбина и в самом деле, должно быть, немалая. Леска была скручена из конского волоса. Должна выдержать. Удилище рвалось из рук. Борис ослабил леску, чтоб она не лопнула. Когда Пашка ухватился за борт лодки, Борису удалось немного подтянуть рыбину.

— Подожди! Я подсадчиком, подсадчиком ее, — стуча зубами, бормотал тот.

— Потом. Собирай удочки. Быстро! — торопил его Борис.

Пашка не послушался, схватился за леску. Борис толкнул его и указал глазами на удилища. Зыков, чуть не плача, судорожными движениями кое-как начал сматывать удочки. Не вытерпел. Сгреб их руками, бросил в лодку.

А Борис в это время боролся с рыбиной. Вытаскивать ее рывком было опасно, сорвется. Единственный выход — взять измором, заставить ее выдохнуться в борьбе. Крючки, по-видимому, очень глубоко ушли в брюхо, рыбина хотя и сопротивлялась, но постепенно слабела и сантиметр за сантиметром позволяла подтягивать себя к лодке.

«Щука или жерех?» — гадал Борис.

Он часто ловил их. Но такая крупная добыча попалась впервые.

— Дай, дай мне! Ну, пожалуйста…

Борис обернулся. Пашка тянулся к леске и весь дрожал. И не понять: то ли от холода, то ли от волнения.

— Бери. Твоя же добыча. Только не пори горячку. Упустишь. Пуд, не меньше.

У Павла ходуном ходили руки, он дергался сам и тем самым путал рыбину. Она снова заметалась, забилась и вот-вот могла сорваться с тройника.

— Эх, ты! — Борис решительно отстранил Пашку. — Кто так подваживает. Ведь сорвется и подохнет. Крючок-то в брюхе… Бери подсачик.

Пашка от усердия едва не перевернул лодку. Подсачик, к счастью, оказался довольно объемистым. Борис, наблюдая за ним, с тревогой думал: только бы сумел осторожно подвести его под рыбину…

А ее уже можно было рассмотреть сквозь зеленоватую толщу воды. Почти с метр длиной.

Нет, это не жерех, однако и не щука. Сомнений не оставалось — осетр!

Между тем сопротивление рыбины заметно ослабело, на поверхность воды стали всплывать кровавые прожилки. Силы покидали ее. Но запас энергии у осетра огромен. Все могло случиться.

Как только подсачик коснулся тела осетра, произошел тот самый взрыв, которого так боялся Борис. Вода взбурлила, и брызги на какое-то время ослепили обоих, но они продолжали тянуть рыбину, пока не услышали, как тяжело шлепнулся осетр о днище лодки и яростно забился, стараясь освободиться от жгучей боли.

Пашка издал дикий торжествующий крик. Борис, прижимая веслом голову осетра, сердито закричал на него:

— Да оглуши ты его скорее! Выскочит за борт. Да не мельтеши ты, раззява! Бей сильнее!

Зыков ошалело ударил, едва не расколов весло. Рыбина затихла.

Пашка, полураскрыв рот, с опаской потрогал осетра рукой и вдруг, будто всхлипывая, глухо забормотал:

— Моя рыба… На мой крючок попалась… Я за ней прыгал в воду… Ты не гляди на меня так, не гляди… Всякий тебе то же скажет, когда узнает, какие крючки у ней в брюхе. Только у нас такие, понял? Моя рыба.

Борис опешил, но тут же овладел собой.

— А не подавишься? В ней пуда два.

— Ты это брось… Брось шутки шутить. Мой крючок, моя леска, моя рыба…

— Ладно. Пусть будет так. Бери свою рыбину и плыви к берегу.

Пашка испуганно охнул, оглянулся. Круглое лицо его с тонкой стрелкой проступавших усиков посерело. Берег отсюда скорее угадывался, чем был виден.

— Ты что? Ты это что задумал? Ты это брось… Ишь ты! Не имеешь никакого права.

Борис улыбнулся (он представил себе, как бы добирался до берега Зыков со своей рыбиной в обнимку) и с неприязнью оглядел товарища. Вот друга нажил! Знал, что жадноват, по чтобы до такой степени!.. Разве он вытащил бы такую рыбину один? Когда рыбаки вместе ловят, то ведь и добычу делят пополам, это всегда соблюдалось строго. И вдруг — «моя рыба», «мой крючок»!..

Они стояли над длинной обмякшей рыбиной, хвост которой с неровным плавником свисал со скамейки, и молча смотрели друг на друга. Борис — презрительно, Пашка — отчужденно, почти враждебно.

— Черт с тобой! Стоило бы, конечно, тебя выбросить за борт с твоей рыбиной. Да уж ладно… Берись за весла. Только греби, больше я церемониться не стану, какие бы у тебя ни были поджилки… Понял, торговец?

3

И снова они гребли. Когда устали, решили пообедать. Борис развязал свой узелок, молча положил его на середину. Пашка быстро окинул взглядом его содержимое: краюха черного хлеба с овсюгом, несколько луковиц, шесть яиц, пять вяленых вобл, соленые огурцы, целый вилок квашеной капусты. Взглянул и отодвинулся от Бориса. Из своей котомки достал большой кус мяса, четверть буханки серого ноздреватого хлеба и стал торопливо жевать. Желваки ходили на скулах, щеки раздулись — Пашка торопился.

Борис, хрустнув сочной луковицей, хотел было заметить Пашке, чтоб он, чего доброго, не подавился и чтоб жевал получше, но, обернувшись и увидав черную хмарь, выползавшую из-за горизонта, многозначительно присвистнул.

От бури им уже не уйти. Берег далеко, к нему и за два часа не добраться, как бы быстро они ни гребли.

Вот в спину ударил ветер, пока еще прерывистый, он будто испытывал свою силу.

Борис крикнул:

— За весла! Быстрее!

Пашка замешкался, видно, еще ничего не понял.

— Брось котомку, или я ее выброшу за борт!

Обернувшись и увидав тучу, Пашка заметался. Стал котомку завязывать, потом бросил, схватился за весла.

На этот раз он греб умело, сильными рывками, ни одного лишнего движения.

Ветер окреп. По воде прошла рябь, потом заплясали волны. Вот ветер стал срывать их верхушки, пенить воду. Лодка переваливалась с волны на волну, управлять ею становилось все труднее.

И тут Борис вспомнил об одеяле. В несколько минут он поставил слежку-мачту, закрепил ее и стал натягивать одеяло. Ветер вырывал концы, мешал работе, но все-таки Борису удалось затянуть узлы и соорудить парус.

К счастью, ветер оказался попутным. Ход лодки заметно увеличился. Борис сел за кормовое весло.

Пашка греб не останавливаясь.

Стало быстро темнеть. Вот тяжелая туча настигла лодку. Ударили косые струи дождя. Холодные, колючие. Они тотчас ослепили обоих. Пашка закрыл глаза. Борис одной рукой заслонил лицо, а другой держал кормовое весло — перевернуться сейчас ничего не стоило.

От дождя стало еще темнее. Туча постепенно закрыла все небо. Дождь не ослабевал, нарастали и волны. Они круто вздымались над лодкой, грозя перевернуть ее. «Каравелла» стала быстро наполняться водой.

— Пашка! Бери ведро, вычерпывай воду.

Зыков послушно исполнял приказания. Но как ни сноровисто он работал, вода почти не убывала…

А ветер, найдя какую-то щелочку между мачтой и парусом, стал жутковато посвистывать. Началось с тихого посвиста, но этот свист нарастал, становился все пронзительней, выворачивая душу наизнанку. Он будто потешался над рыбаками.

Вспышка молнии, а вслед за ней грохот ослепили и оглушили обоих. И будто издали донесся странный вой.

«Что это? — удивился Борис. — Уж не Пашка ли?»

— Пашка! Черпай! Вода прибывает. Утонем.

— Не могу я.

— Тогда иди на корму. Я возьмусь за ведро.

— Я ничего не могу, — послышался слабый стон Зыкова. — Мутит меня.

— Бери ведро! Последний раз говорю, бери ведро!

В тоне Бориса было, видимо, нечто такое, что заставило Пашку схватиться за ведро. Вода в лодке стала заметно убывать. Минут через пятнадцать дно почти очистилось.

Дождь ослабевал, хотя на небе не было и намека на просвет, а ветер все набирал силу. Начала угрожающе скрипеть мачта.

Борис с опаской посматривал на нее: хоть бы выдержала…

Бег лодки все ускорялся. Казалось, она летит по воздуху, едва касаясь волн. Если при такой скорости их выбросит на берег, «каравелла» расколется, как орех. Нетрудно было представить, что будет с ними.

Борис стал всматриваться в даль. По его расчетам, берег должен был быть рядом. Но за серой пеленой дождя ничего нельзя было разглядеть.

«Неужто направление ветра изменилось? — снова со страхом подумал Борис. — Как там Пашка?»

Он поднялся, чтобы посмотреть на него, но опять совсем близко ударила молния, сильный порыв ветра толкнул Бориса, и он, чтобы не упасть, схватился за парус, который тотчас с треском лопнул. Лодка мгновенно потеряла скорость, силой инерции Бориса бросило на мачту, мачта затрещала и вместе с Борисом обрушилась на Пашку. Тот завопил от страха.

Пока лодку не развернуло бортом к волне, Борис успел выбросить мачту с одеялом за борт и взялся за весла.

— Держись, Пашка! Греби! Берег рядом!

Борис кричал, что берег близко, хотя сам в этом не был уверен.

— Слышишь, греби! — снова крикнул он.

Если лодка не перевернется, их куда-то должно же вынести?.. Хоть бы знать, где находятся.

Пашка, схватившись за грудь, время от времени перегибался через борт, но, напуганный кипением воды за бортом, отшатывался, и этот испуг на какое-то время прекращал рвоту.

Стало жаль товарища.

— Пашка, греби… Изо всех сил греби! Иначе ты совсем свалишься.

— У меня нет сил.

— Ну, ну, не будь тряпкой. Греби!

— Не могу.

— Берись за весла. Ну, быстро! Вот так. Греби! И глубже дыши. Как можно глубже…

Греб Пашка сначала слабо, а потом все сильнее и сильнее. Тошнота прошла. Но было видно, как ему плохо. Даже сумраке сгустившихся туч. В лице ни кровинки, в глазах — животный страх. Особенно неприятно было смотреть его раскрытый в отчаянии рот.

— Кныш, черт тебя подери! Закрой рот и ровней держи. Главное, чтобы не подставить волне борт. Ты слышишь?

— Слышу.

Зыков приходил в себя. На лице его появилось осмысленное выражение.

— Оглянись, Борька. Неужто берега не видно?

— Мгла закрывает. Но он скоро…

Борис не окончил фразы. Раздался гром, и синее пламя вспыхнуло где-то совсем рядом. На какое-то мгновение молния высветила берег. Уже совсем близкий. Правда, не такой высокий, явно не улагинский.

— Берег! Берег! — закричал Борис. — Я только что видел его. По ходу левее…

И Павел, и Борис вскочили, но очередная волна тотчас свалила обоих.

— Греби левой! Поворачивай бортом.

Опоздай они на две-три секунды, новый вал перевернул бы их. Но они справились. Борису показалось, что берег левее, значительно левее того направления, куда они гребут. Если лодку довернуть, волны будут бить в борт. А это очень опасно. Лодку перевернет, вплавь до берега ни за что не добраться. Буруны могут накрывать с головой. Сил и без того мало. Захлебнуться можно в считанные секунды.

Новая вспышка молнии, на этот раз отдаленная, заставила обоих обернуться, и они отчетливо увидели берег.

— Давай, Пашка, налегай.

Борис еще раз обернулся. Берег! И совсем рядом.

— Приготовься, подходим. Ты греби, а я направлять буду.

Лодку резко вскинуло вверх. Борису сквозь сизую полосу дождя удалось рассмотреть пологую отмель. Но она была левее от них по ходу. Надо было развернуть лодку, чтобы их выбросило на облюбованную отмель.

«Придется рискнуть».

Лодку несколько раз ударило в борт сильной волной.

— Греби изо всех сил! Налегай! Еще! Еще раз! Сильнее!

Берег приближался. И вдруг лодку взметнуло волной и понесло. Они не сразу поняли, что случилось — раздался треск, их выбросило на берег, оба, кувыркаясь, покатились по песку.

Борис больно ударился головой, но тут же вскочил: надо было спасать лодку, очередная волна могла ее смыть в пучину, Вскочил и Пашка. Подбежали они к лодке почти одновременно. Пашка схватил за жабры осетра и поволок вверх по отмели…

Борис не удержал лодку, волна подхватила ее, с силой увлекла от берега, а новый мощный вал понес посудину на камни. Днище лодки хрястнуло, и она как бы повисла на камне, сдвинуть ее уже было нельзя.

А Пашка все тащил осетра… Вот он бросил рыбину и помчался обратно. Дождался, когда отхлынет волна, и ринулся к лодке, выхватил из нее котомку, свои удочки и все так же молча, словно не видя его, Бориса, побежал вверх. Борис ошалело наблюдал за ним.

Дождавшись, пока схлынет вода, он забрался в лодку, выбросил из нее весла, ведро, удочки, подсачик. На дне оставалось еще много рыбы, но ему почему-то было противно смотреть на нее. Единственное, чего ему сейчас хотелось, — скорее к огню, хоть под какую-нибудь крышу. Только сейчас почувствовал Борис, как продрог и устал.

И опять мимо него пробежал Пашка, он залез в лодку, стал судорожно собирать рыбу.

Борис зашагал прочь от берега.

4

Еще ночью, во сне, Бориса стала обступать тревожная тишина. Пожалуй, от этой тишины Борис и проснулся. Проснулся в холодном поту, не понимая, что случилось, но чувствовал: что-то произошло.

Он протер глаза. Чулан. Жесткая его постель: на доски брошен тюфяк, набитый свежим сеном. Такая же, пахнущая сеном подушка, на ней вылинявшая кумачовая наволочка в маленьких цветочках. В окошко врывалось солнце. Его луч будто дымился — в нем затейливо плавали пылинки.

Борис встал. Хотел потянуться и размяться, но застыл, удивленный этой беззвучной тишиной.

Что случилось?

Он вышел. Ни в доме, ни во дворе — никого. Братья, наверное, работали, а мать могла уйти на рынок. Не это удивляло. Пугала мертвая тишина вокруг. Странно.

Борис прошелся по двору, огляделся. Навстречу попался петух. Он неодобрительно покосился на Бориса, обошел его стороной и вдруг, хлопнув крыльями, напрягся, отчего взъерошились перья на его вытянутой шее, и широко раскрыл клюв. И было нелепо и дико, что звонкого и лихого «кукареку» не раздалось. Петух должен был встревожиться. Ничуть не бывало. Встряхнулся и по-хозяйски бочком-бочком подогнал к развороченной куче навоза несообразительных кур.

И тут Борис понял, что он оглох. Он прижал ладони к раковинам и резко отдернул их.

Ничего.

Попрыгал сначала на одной ноге, прижав ладонь к уху, потом на другой…

Ничего.

Расставил ноги, положил руки на пояс и стал раскачиваться из стороны в сторону. Так всегда делал, когда хотел откачать из ушей воду, чтобы восстановить слух.

Опять безуспешно…

Как же это так?

Пока еще Борис был больше удивлен, чем встревожен. Должно же это пройти?..

Пришла мать — она действительно ходила на рынок — и что-то сердито начала ему выговаривать. Вчера Борис едва добрался до дому. Почти на двадцать километров в сторону от Улагина унесло лодку. Ни брат Сашка, ни мать еще не знали о том, что днище у лодки проломлено. Но тем не менее Борису крепко влетело, правда, в основном на словах, если не считать подзатыльника старшего брата. До рук в семье Дроздовых никогда не доходило. Поэтому Сашкин подзатыльник сразу же оборвал нудную сцену — это было пределом наказания. И другим членам семьи стало жаль измученного и сгоравшего со стыда парня…

Сейчас было ясно: мать продолжала старое, вчера не договоренное. Борис, еще не успевший отойти от умывальника, смотрел на мать, стоявшую на ступеньках крыльца, видел ее шевелящиеся губы, смотрел на сошедшиеся у переносья брови, которые она всегда грозно хмурила, когда хотела показать, что сердится. Но это было скорее смешно, чем страшно. Лицо оставалось добрым, родным.

— Мама, я ничего не понимаю. Оглох я, — виновато улыбнулся Борис.

Мать с досадой махнула рукой, что-то сказала и, повернувшись к нему спиной, заспешила в дом. И вдруг круто обернулась, встревоженно стала вглядываться в его лицо.

Еще сердясь, она сделала шаг, другой и опять что-то спросила его.

— Ничего не слышу, мама. Не думай, я тебя не обманываю.

И только после этих слов в глазах у матери мелькнул страх. Она взяла обеими руками его голову, резко наклонила к себе (сын уже перерос мать) и прокричала что-то в самое ухо. Ее голос едва-едва пробился сквозь толщу тишины, понять же, что она говорит, было невозможно.

— Нет, мама, не слышу. Только чуть-чуть.

Мать будто онемела. Потом встрепенулась, схватила за плечи Бориса и стала трясти, что-то выкрикивая. Борис с недоумением смотрел на нее.

И мать поняла… Она прижалась к нему головой и тихо заплакала. Потом с трудом оторвалась, дрожащей рукой вытерла почему-то не глаза, а рот и заспешила в дом. Через минуту она вышла на крылечко, сделала знак рукой:

«Жди меня здесь. Я скоро вернусь».

Минут через десять она возвратилась с Сашкой, их старшим, заменившим отца после его смерти. Но что мог посоветовать брат! Ехать в Москву? Денег на это не было.

Единственное, что они могли сделать — немедленно отправиться в местную больницу.

Их принял седой сухонький старичок.

«Не купался ли вчера потным?» — написал он на листке бумаги.

— Купался, — ответил Борис.

Доктор укоризненно покачал головой.

«А когда плыл к берегу, чувствовал озноб?»

Кто его знает. Кажется, чувствовал. Ему вообще как-то не по себе стало примерно часа через полтора после того, как их выбросило на берег. У него действительно мурашки по спине ползали, но тогда Борис не обратил на это особого внимания, добраться бы до дому.

Да неужто из-за этого можно оглохнуть? Чепуха какая-то!

А врач тем временем начал о чем-то расспрашивать мать и старшего брата. Расспрашивал долго и все, что узнавал, записывал.

Так закончились крушением великолепные планы двух отважных путешественников.

Пришлось сознаться старшему брату, что «каравелла» «сидит» на камне. К удивлению Бориса, Сашка к этому отнесся довольно спокойно.

— Возвратилось бы здоровье, десять лодок построим…

Эти слова Борис не услышал, но по его лицу понял, что тот сказал. И вообще, как ни подавлен был в эти дни Борис, жизнь брала свое. Он волей-неволей стал приспосабливаться к своему странному и мучительному состоянию. Движение губ, выражение глаз, нахмуренные брови или, наоборот, вскинутые вверх, надломленные в раздумье, жесты — за всем этим теперь Борис следил внимательно.

Старший брат на другой же день перевез лодку домой. На «каравеллу» грустно было смотреть.

— Отремонтирую, — твердо сказал Сашка и улыбнулся. — Только поправься, Борька. И путешествие разрешу, и лодку подарю. Еще лучше сделаю.

А вечером того же дня, когда перевезли «каравеллу», к Дроздовым явился Пашка с корзиной в руках и молча сунул ее матери Бориса.

— Это что такое? — мать в недоумении уставилась на Зыкова.

— Его рыба. — Пашка ткнул пальцем в дверь чуланчика, где спал Борис.

— Откуда у него рыба?

— Ну… вместе поймали.

— А почему он сам не принес?

— Всяко бывает. — Пашка усмехнулся. — Психанул малость.

— Что-то я не разберу…

Мать развязала корзину, открыла ее, ахнула:

— Батюшки мои! Осетрина! Тут же целый пуд…

— Ровно половина рыбины.

— Господи боже мой, да когда же это вы успели?

— В тот день. Когда же еще…

— А что ж Борька ничего не сказал?

— Он скажет, дожидайся…

Мать с удивлением смотрела на Пашку. Она хорошо знала и его самого, и его семью и чувствовала — чего-то парень не договаривает. Под осетриной оказались подлещики и еще какая-то рыба. Осетрину мать положила на стол. Наклонилась, понюхала. Обнюхала и остальную рыбу, лежавшую на дне корзины.

— Присолены, — отметила как бы про себя. — По-хозяйски сделали…

— Мама постаралась.

— Она-то и послала тебя?

— Не… Я сам. Вот ей-богу, сам я.

— Мать присолила… Хорошая она у вас, душевная. Эх, не тот Варьке мужик достался… — и умолкла, поняв, что нехорошо корить отца при сыне.

Всем на их улице было известно, как горько жилось Варваре Зыковой. Она пришла в дом к Порфирию с маленьким узелком. Порфирия Зыкова, перед самой революцией «выбившегося в люди», Октябрь потряс основательно, по революция, в общем-то, кончилась для него вполне благополучно. Хоть и жаден был Порфирий Иванович, однако он нашел в себе силы тихо, мирно и не привлекая внимания ликвидировать богатую мастерскую. Правда, сам он по-прежнему тачал сапоги, а нанимать работников, как было прежде, уже не смел.

— Знает мать, какая беда с Борисом приключилась?

Пашка снова кивнул и угрюмо уставился в пол. Вспомнил, как горестно всплеснула мать руками, узнав, что Борису и рыбешки от их улова не досталось. В тот день, не глядя матери в глаза, он заспешил в чулан, где хранилась рыба, и честно разделил пополам весь улов. И вот принес.

…Через три дня Борис стал улавливать какие-то звуки. Пока еще плохо, будто сквозь стену, но главное — слышал собственный голос.

Мать Бориса побежала к врачу. Тот пришел на дом, чем немало смутил всех. Врачам, посещающим больных ка дому, нужно, как они слышали, платить, а в доме Дроздовых не густо было с деньгами.

Но старый доктор разобиделся, когда ему намекнули, что нечем отблагодарить за визит.

— Что это вы такое говорите, ей-богу! Раньше платили за визиты. Да оставим это. — Доктор отвел в сторону старшего брата. — Вот что, милок. Если у вас есть хоть малейшая возможность съездить с братом в столицу, поезжайте. Сейчас у больного слух восстановится. Правда, может статься, и не полностью, но не в этом главная беда. Страшны повторные его потери. Совершенно необходима консультация специалиста. А я что. Я, простите, мастер на все руки: и животы лечу, и глаза, и женские болезни…

— А на что везти?

Доктор выразительно развел руками, вздохнул. Потом повернулся к Борису:

— У вас, молодой человек, очень сильный, прямо-таки могучий организм. Будь он послабее, полной глухотой могли бы обеспечить себя на всю жизнь… Да, так вот. Кланяюсь вам.

Подхватив свой саквояж, врач заспешил к двери.

Мать метнулась к полке, схватила сверток и, смущаясь, сунула в руки доктору.

— Это что такое? — удивился врач. Он зажал в ногах саквояж и, сосредоточенно посапывая, начал разворачивать бумагу. — Батюшки! Никак, осетрина?

— Присолена она, может, понравится? — смутилась мать.

Доктор поднял очки и пристально взглянул на нее. Мать совсем потерялась:

— Это вам, доктор. Вам… Уж, пожалуйста, возьмите.

— Но откуда такое?

— Борька наш выловил вместе с дружком своим. И, гордец, не взял почему-то. Принцип, вишь ты, у него… Борькин приятель сам принес его долю, а я, грешным делом, приберегла на черный день. Для вас как-никак лакомство.

— Что верно, то верно насчет лакомства.

Доктор долго рассматривал подарок матери, со всех сторон, а потом махнул рукой.

— Семь бед — один ответ. Беру. Нет сил отказаться.

Расстались они довольные друг другом. Доктор галантно поцеловал руку матери, чем поверг ее в состояние мучительного смущения, пожал всем руки, а ему, Борису, взъерошил волосы и наставительно заметил:

— Не хмурься, не хмурься. Жизнь покоряется мужественным. Мотай на ус.

Слух восстановился почти полностью, но Сашка намекнул, что надо быть настороже: всякое может случиться.

— Как это — всякое? — не понял Борис.

— Оглохнешь, если не станешь беречь себя. Не вздумай опять купаться.

— А я, может, моряком хочу стать?

Сашка вздохнул, долго молчал, потом сказал:

— Доктор говорит — нужно обязательно к специалисту в Москву. Опять можешь потерять слух.

Борис задумался: что же делать? Неужели так вот все и оставить, смириться? Ну, уж нет, не бывать тому! Есть же какие-то средства против его недуга? Должны быть. Надо искать — под лежачий камень вода не течет.

А через два дня Борис и Пашка уже ехали в Москву.

Пашкин дядя, Федор Николаевич Зыков, проживавший в Москве в собственном доме, прислал письмо, звал племянника, обещая место на заводе.

— Где один притулится, там и другому место найдется, — решила сердобольная тетка Варвара, узнав от матери Бориса, что тому надо бы для леченья в Москву. — Да и Пашке моему не так дико будет, город-то чужой… агромаднейший… Пускай-ка едут вдвоем.

Но не так теперь рассудил Пашкин дядя. Да что там дядя?! Дядя чужой человек, а Пашка, Пашка-то… Борис никак не мог простить Пашке его предательства.

Глава третья

След отыскался

1

Уже месяц работал Борис на станкостроительном заводе слесарем. Распределителем работ он пробыл всего лишь четыре дня, хотя с начальником отдела кадров они условились на двухнедельный срок. А все получилось так. Борис подменял заболевшего слесаря — выполнял срочный заказ. Не исключено, что дело было не в срочности — хотели испытать Дроздова на конкретном задании. И вот тут-то повторилась история, из которой не так давно, на механическом заводе в Демьянске, Борис вышел победителем. Какой-то инженер, проходя мимо, небрежным тоном сделал Дроздову замечание, что тот-де действует не по инструкции, точно так же, как когда-то говорил и Потапыч. Борис стал утверждать, что уже «набил руку» на этом способе сборки валиков. Возражение задело инженера — он стал наставлять слесаря. Борис не соглашался, стал доказывать, отстранил инженера от верстака и на его глазах выполнил всю работу.

— Проверяйте, — вручил он готовую деталь инженеру. Тот с усмешкой покосился на Бориса.

— Фу-ты, ну-ты!.. Рекордист нашелся.

— Рекордист не рекордист, а дело свое знаю, — отчеканил Борис.

Инженер с любопытством оглядел слесаря, кивком подозвал контролера:

— Проверьте.

— Все в допустимых пределах, — заявил работник ОТК после замеров.

— Не ошибаетесь? — усомнился инженер.

— Ну что вы, Георгий Иваныч! За мной разве такое замечалось? — в голосе контролера улавливалась обида.

— Ну-ну, я к слову. — И, повернувшись к Борису: — Ваша фамилия?

Борис небрежно махнул рукой:

— Какая вам разница? Главное — прав я или не прав?

— Контролер, как видите, подтверждает вашу правоту.

— Стало быть, спасибо контролеру… — Борис отвернулся и занялся своим делом.

— Кем же он у вас тут числится? — поинтересовался инженер у бригадира.

— Пока что… распределителем работ. Ни одной вакансии слесаря…

— А вакансию, думаю, придется найти, — сказал, ни к кому не обращаясь, инженер и удалился.

…Через полчаса в цех прибежала запыхавшаяся Аделина Макаровна.

— Вы что же это, товарищ Дроздов, а? На заводе без году педеля, а такую бучу подняли. Директор уже за вас хлопочет. Некрасиво, право, некрасиво…

Борис удивленно уставился на инспектора.

— Да я в глаза не видал вашего директора.

— Как это не видели? Он прямо из цеха — и к Константину Арефьичу… Распушил нас ни за что ни про что.

— Но я-то здесь при чем? — обозлился Борис и, бросив напильник, выскочил из цеха.

Аделина Макаровна, опешив, глядела ему вслед. И только мастер Сергей Кириллов, тот самый Сергей, что когда-то поставил Борису «фонарь» под глазом, а теперь был его начальником, хитро подмигнул Аделине Макаровне и заспешил вслед за Дроздовым.

— Ну, даешь дрозда, товарищ Дроздов! — окликнул он Бориса. Глаза Сергея лукаво поблескивали. — Ты вот что… Бегом к Арефьичу.

— Подумаешь, Арефьич! Я и ему все скажу. — Борис понял, что его посылают для накачки.

— Да ну?! — потешно испугался Кириллов. — Ты на всякий случай кабинет кадровика не разнеси… Иди, иди, не заставляй себя ждать.

…Перед Разумновым Борис явился мрачнее тучи.

— Что букой смотрите, Борис Андреевич? — улыбнувшись, осведомился Разумнов.

— А что это ваша Макароновна напраслину возводит?.. Да я и в глаза директора не видел!

— Вы говорите неправду, товарищ Дроздов, — все еще улыбаясь, укорил Бориса начальник отдела кадров. — Вы только что лично говорили с директором.

Борис опешил.

— Ладно, давай прояснять. Спор ты затеял с директором. И спорил смело, ничего не скажешь. Наверное, потому и доказывал свое, что не знал, с кем разговаривал, — похлопал Разумнов Бориса по плечу.

Борис смущенно погладил подбородок, промолчал.

— А доказал правоту по всем правилам. Так? Благодари Сергея Кириллова, что поставил тебя на это место, Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло.

Только что получил приказ от директора перевести тебя в слесаря. — Разумнов встал. — Верстак получишь сегодня же.

Борис не верил своим ушам, он вскочил, будто тут же хотел бежать занимать этот верстак.

— Сиди, сиди, ради бога. Не кончил еще. Слесарной работой ты обеспечен. Но, к сожалению, еще три-четыре дня будешь числиться распределителем работ.

— Чехарда какая-то… Не пойму что-то. Я слесарь или распределитель?

— Штатную единицу будем выколачивать. Но это уж наша забота. Материальная потеря у тебя будет не такая уж заметная.

Борис опустил глаза.

— Да разве в деньгах дело?..

— Ладно, Борис, не девица, чего мнешься… Ступай, принимай верстак, — отпустил его Разумнов.

Только сейчас дошло до Бориса, как помог ему этот нечаянный спор с директором. Ну и Сергей! Не мог шепнуть, что с директором спорил. Уж его медом не корми, дай потеху устроить — все-таки шалапут этот Кириллов.

2

Наступил август. Жизнь Бориса вошла в рабочий ритм, и он уже казался себе старожилом Москвы. У него была работа, которую он знал и любил, была какая-никакая комнатушка, полка, набитая книгами, и чувствовал он себя в этой жизни вполне уверенно.

Но чем ближе подкатывалась осень, тем почему-то чаще в голову приходили ему мысли о той голенастой смуглой девчонке, что промышляла на вокзале чемоданами. То видел он ее съежившуюся, в драном пальтишке, в подворотне, то убегающей от погони…

Однажды он уже ездил на вокзал. Битый час толкался в толпе пассажиров и провожающих, даже привлек к себе внимание вокзальной милиции. Раза три с ним как бы случайно сталкивался один и тот же милиционер.

Именно этот ретивый работник общественного порядка и натолкнул теперь Бориса на мысль: а почему бы, чтобы найти девушку, не прибегнуть к помощи милиции? И решил: милиции не миновать.

Знакомым путем, меняя «аннушку» на «четверку», Дроздов во второй раз добрался до вокзала и на всякий случай обошел все, по его мнению, удобные места, где бы мог нечаянно столкнуться с девушкой. Но, увы, не встретил.

Вздохнув, он спросил носильщика с бляхой, где находится отделение дорожной милиции. Узкие глазки носильщика загорелись любопытством. Он зачастил:

— Тибя што, мал-мал грабил кто? Плохо што, а? Ти скажи, а? Я помогай буду.

— Никто не грабил. Человека ищу.

— Я помогай буду. Какой челавек, а?

— Вы мне скажите, где милиция!

— Ах, милиция!.. — потерял к нему интерес носильщик. — А вот милиция… За углом поворачивай, тута и милиция…

Действительно, дорожное отделение было в десяти шагах.

Дежурный, в белой, ладно скроенной гимнастерке с широким кожаным поясом, с наганом в ярко-желтой кобуре, встал со стула и молча козырнул. Эта почтительность смутила Бориса. С чего начать?

— А вы смелее… Так вот, с края… с начала и начинайте, — вдруг с добродушной улыбкой посоветовал дежурный, и тотчас строгое лицо его со сросшимися бровями на переносье стало открытым, простым.

Дроздов, невольно подражая Разумнову, потеребил подбородок.

— Понимаете… Помочь хочется человеку, и боюсь навредить ему…

— Гм… Загадки загадываете. Вы кто будете? Начнем с этого.

Борис представился. Для верности показал документы, что совсем расположило к нему работника милиции. Он и сам представился: Виктор Семенович Головастов. Следователь. Подменяет дежурного. Будет рад помочь рабочему, потому что рабочий класс — это сила, на которую они опираются. Сказал еще несколько фраз в том же духе.

Эти слова Виктора Семеновича пришлись по душе Борису. Он почти сразу почувствовал, что с этим человеком не надо кривить душой. Правда, слегка насторожили Бориса слова Головастова: «Если с преступностью будет бороться рабочая масса, успех обеспечен». К чему он клонит? Работать с милицией уговаривает?

Но раздумывать было уже некогда. Пришлось во всех подробностях рассказать о случае на вокзале. Подчеркнул, что крик ее, будто из самой души исходивший: «Помогите же мне! Помогите!» — он до сих пор не может забыть. Задумчивое лицо следователя оживилось.

— Н-да… Задача. Вроде… рядовая история, а закавыка основательная.

— Понимаете, Виктор Семенович… Голод заставляет воровать самых честных. В семнадцать — восемнадцать лет так играть может только совсем уж изолгавшийся человек. Но когда же такая девчонка успела так низко пасть? Не похожа она на падшую, что-то здесь не так. Никаких у меня доказательств. Никаких. А верить девчонке хочется.

— Виктор Семенович добродушно улыбнулся.

— Может, товарищ Дроздов, влюбился?

Борис не принял шутки.

— Жалко мне девушку. Искать ее буду, если она в Москве.

Следователь в задумчивости стал теребить свой нос.

— Интересно у вас получается, Дроздов. «Жалко»… Вы и грудь свою подставите, коли придет нужда?

— Ну… Так уж сразу и грудь.

— Заранее хочу предостеречь. Преступный мир — мир жестокий. Беспощадный. Никакой самодеятельности.

Борис заколебался.

— А если нужно будет действовать немедленно?..

— Вот этого я и боюсь. За эти немедленные действия получите нож в спину. Да и вашей смуглянке можете только навредить.

— Навредить?!

— Конечно. Поверьте на слово, у нас опыта побольше.

— Хорошо, Виктор Семеныч. Но как же с вами держать связь?..

— Прежде всего есть телефон. Оставьте и домашний адрес. А теперь вот что… У нас имеются кое-какие фотографии… Минуточку!

Головастов открыл дверь и, загремев ключами, стал отпирать сейф.

— Прошу сюда.

Борис вошел. Комната была небольшая, с одним зарешеченным окном. Массивный, широкий стол, два стула, сейф. Следователь рассыпал по столу десятка два фотографий.

— Вглядитесь. Качество, конечно, увы и ах.

Одну за другой Дроздов перебирал фотографии. Бог мой! Ну и лица! Встречались, правда, изредка и красивые… Но от этой красоты хотелось заслониться. Лишь одно женское лицо светилось милой улыбкой. И чем-то отдаленно оно напоминало лицо той девушки. Но этой было за тридцать.

— Примерно так и есть, вы угадали возраст.

— Чем-то похожа. Вроде все другое, а похожа.

— Гм… Жена кулака. Подозреваем в убийстве мужа. Ищем ее и детей.

— А много у ней?

— По-моему, двое… Погоди-ка… Недавно мы получили фото дочери и приемного сына.

Виктор Семенович снова полез в свой сейф, стал перебирать папки.

— Эта вроде… Ага, вот и фотографии. Вот парень. А вот и дочь.

Борис даже вскрикнул от неожиданности.

— Она! Виктор Семеныч, это она! Ну как есть живая.

Головастов взял фотографию и сел на стул.

— Подождите! А тот, что будто бы удирал со свертком?.. Ну-ка посмотрите.

Головастов показал Борису фотографии двух парней. Привлекла фотография более молодого, но тот ли? Черт его знает, видел-то со спины. Помнится только, что длинные волосы закрывали уши и шею. Волосы были светлые и блестели на солнце.

— Вроде бы он. Только молод очень.

— Евгения Кондратьевна Пухова… Сколько же ей?.. — Виктор Семенович полистал дело. — В торговый техникум поступала шестнадцати лет, сейчас, стало быть, около восемнадцати. Самый расцвет. Лучшая… девичья пора…

Дроздов вдруг почувствовал, какую тяжелую и ответственную задачу он на себя взваливает. Да и нужна ли этой неведомой Евгении его помощь? Тотчас представилось заплаканное лицо и молящий взгляд…

Вот фотография. Полудетские припухлые губы. Толстая коса, перекинутая через плечо. Прямой пробор. Чистые, доверчивые, распахнутые в мир глаза. И вдруг какой-то чемодан на вокзале…

«Помогите же мне!»

Борис поднял глаза и встретился со строгим, требовательным взглядом следователя. Головастов достал из ящика стола лист бумаги, быстро пробежался ручкой и протянул Дроздову:

— Это мои телефоны… На всякий случай. Ваш завод я хорошо знаю. Сам найду, коли что. Очень прошу — никакой самодеятельности.

Борис ответил не сразу. Надо было бы сказать: «Да, обещаю», — и тут же уйти, а уходить не хотелось. Вопросы накатывали один за другим. Что же произошло в жизни Евгении Пуховой? Что могло толкнуть такую привлекательную девушку на преступный путь?.. Хотелось расспросить Головастова. Но вряд ли он ему скажет, если даже и знает.

А между тем ответы на вопросы, так волновавшие Бориса Дроздова, умещались на одной странице донесения.

Поблизости от станции Мазино, находящейся в полусотне километров от Москвы, в два часа семнадцать минут ночи вспыхнули дом и надворные постройки единоличника Кондрата Пухова. Хозяйство считалось почти кулацким, но в доме не держали работников и даже в горячую пору не признавали наемного труда, со всеми делами управлялись сами, потому, наверное, и тянули с раскулачиванием и высылкой этой зажиточной семьи…

Соседи кинулись тушить — все двери заперты. Кое-как сбили замки. В доме нашли Кондрата с разрубленной головой. Но жены его Софьи Галактионовны нигде не обнаружили. О Евгении знали, что она учится в техникуме в Москве. Приемный сын Роман задолго до этого происшествия ушел из дому, и с той поры его никто в Мазине не видел. Софья Галактионовна несколько дней не попадалась никому в селе на глаза, но потом припомнили все-таки, что дня два назад она с маленьким чемоданчиком в руках садилась в проходящий поезд.

Во время осмотра пожарища нашли топор, несомненное орудие преступления. Но в чьих руках он побывал, оставалось неизвестным. Удалось найти лишь фотографии семьи Пуховых.

Дроздов вздохнул и, сделав над собой усилие, резко поднялся. Встал и Виктор Семенович и беспокойно обернулся, услышав, как хлопнула входная дверь.

— Маслов! Ты?

— Я, Виктор. Как тут?

— Все в порядке. — И к Дроздову: — Что-то вас беспокоит? По лицу вижу…

Борис заколебался: попросить или нет?

— Не могу ли я попросить ее фотографию?

— Пока нет, Борис Андреич.

3

Дядя Пашки, Федор Николаевич Зыков, был одним из лучших токарей на заводе, но лет пять назад в глаз ему попала стружка. Глаз он не потерял, мог бы и дальше работать, но появился вдруг страх перед станком — будто предчувствие неминуемой беды. Станок превратился в зверя, только и ждущего, что он зазевается. Странное это состояние заметили, но полагали, что время все излечит. Однако страх не проходил. Месяц от месяца ослабевала власть над станком, руки теряли виртуозность, автоматизм движений, становились все тяжелей и непослушней.

Однажды Федора Николаевича нашли плачущим около станка. И сам плач-то был странным: рыдал человек — а ни одной слезники. Вызвали врача. Зыкова отправили в больницу. В психоневрологическом отделении Федор Николаевич провалялся больше месяца.

После его возвращения на завод Зыков уже работал снабженцем. Полтора года в новой хлопотливой должности пролетели незаметно, он более или менее успокоился, раздобрел. Но, увы, не надолго. Уже на третий год его стала одолевать тоска. Зыкову спился токарный станок, а руки (ох эти руки!) отчетливо ощущали… тепло обработанной детали. Это было каким-то наваждением.

И вот в такой грустный период его жизни пришло письмо из Улагина от родного брата с просьбой устроить племянника на работу. Правда, Павел стал слесарем и, судя по письму, неплохим, но из слесаря сделать хорошего токаря не такая уж сложная задача, тем более что токарному делу он учился.

Спасительным было письмо для Федора Николаевича, он загорелся и с нетерпением ждал племянника. Но тот не очень-то торопился, да к тому же приехал не один, а с дерзким на язык однокашником, испорченным комсомольским нахальством. Правда, от этого Дроздова он скоро избавился… А племянника устроил на свой завод. Павел начал работать в механическом цехе. Федор Николаевич упросил отдел кадров разрешить ему заниматься с парнем. Зыкову-старшему пошли навстречу.

Племянник оказался учеником старательным: и хватка обнаружилась, и сообразительность. Будто родился токарем. Федор Николаевич не скупился на секреты. Так уж было издавна заведено — притаивали их друг от друга. Но тут он вдруг отмяк и выкладывал все, что знал. Откровенно проявлять свою радость Федор Николаевич опасался — только кряхтел удовлетворенно, глядя, как быстро усваивал парень его науку. Не было у него детей, потому и захотелось на старости лет иметь кого-то рядом. А к Павлу, к этому хитроватому и себе на уме парню, он привязался всей душой.

И все-таки, не выдержав, Федор Николаевич как-то сказал:

— Далеко пойдешь, сынок, если и дальше будешь вот так же выхватывать из-под рук… Я годы… многие годы корпел над станком. А ты за месяц-другой вон куда шаганул.

Пашку распирало от гордости — приятно, черт возьми, когда тебя хвалят. И он удваивал старание, внимательно следил за руками дяди и чувствовал — как еще далеко ему до дядиного мастерства. В такие минуты где-то в глубине души, как натянутая струна, звенела тревога: а не ошибся ли он, став токарем? Все-таки уже неплохой разряд имел и год работал слесарем. Куда как легче было бы ему сейчас, работай он слесарем. Борис-то наверняка слесарит, хотя и токарь он слава богу. У него талант по этой части. За что бы ни взялся, получается наверняка. На что Павлу требуется месяц, Дрозд в два-три дня одолеет. Потому и ненавидел его Пашка иногда, понимал, что Дрозд — талант, а простить не мог. Но теперь-то он сможет утереть нос Борьке. Таких профессиональных секретов, какие есть у его дяди, днем с огнем не сыщешь. И все они будут у него в кармане. Вот тогда и померяемся силами, уважаемый Борис Дроздов!

«Интересно, где же он сейчас обитает? Как сложилась I его судьба?» — приходило иногда в Пашкину голову. До сих пор не мог он забыть скандала, устроенного теткой после их возвращения из отдела найма биржи. Он и тетке повторил ту же фразу прямо с порога радостным тоном: «На токарный!» А тетка строго спросила: где Борис и кем его взяли на завод?

Федор Николаевич буркнул: «Не обязан». Тетка испуганно ойкнула, и тут же лицо дяди посерело, глаза забегали, будто что-то искали на полу.

— Вы это что затеяли, паршивцы? — тетка уперла могучие свои кулаки в бедра и повернулась к Пашке. — Почему не заступился за дружка своего? А ну отвечай, когда спрашивают!

Она взяла за плечи племянника, потрясла его и поставила лицом к себе, как это делала всегда, когда на нее находил «стих». Силой физической Анна Силантьевна обладала далеко не женской, в голодные годы однажды взвалила мешок картошки на плечо, а своего Федора, слегшего от голода, заставила обнять себя сзади за шею и тащила оба груза почти семь верст. Потом, правда, рухнула, как подкошенная, и часа три лежала, надрывно, с хрипом и стоном, дыша. Но потом встала, сбросила с себя одежду, облилась над корытом водой из-под крана и, как ни в чем не бывало, начала готовить ужин…

— Я что-то не слышу, что родной мой племянничек собирается мне отвечать… Или я не разбираю, что он говорит? Или мне уши заложило, а?

Анна Силантьевна легонько оттолкнула от себя Павла, обернулась к мужу, и опять ее кулаки уперлись в бока.

— Старая ты колода! Я тебе что наказывала, когда обоих встретила, а?

— Но-но! — как-то пискляво отозвался Федор Николаевич. — Тоже мне, хозяйка гор да морей.

Лицо тетки побагровело. Она шагнула к мужу и, как только что племянника, рывком подняла его со стула и круто развернула к себе лицом.

— Сквалыга ты, сквалыга! Кто вас только породил с родным братцем? Навоз из-под себя ели бы, три шкуры с других стали бы сдирать, будь на то ваша воля. И как это я живу с тобой, диву даюсь. Сколько раз порывалась уйти, да все чего-то жду. А дождусь ли, один бог или черт знает.

Павел онемел от такого неожиданного оборота дела. Он знал, что тетка у него шумноватая, когда-то, не стесняясь, что находится в их доме, в гостях, отшлепала его за озорство на глазах у родителей. Но чтобы с мужем так разговаривать и родного его отца так поносить… Да кто ж тут хозяин? Попробуй мать хотя бы одно слово сказать отцу против, он в бараний рог ее скрутит. А в доме дяди гроза, выходит, не муж, а жена?

— Мой дом, между прочим, не постоялый двор…

— Дом не твой, а мой, если на то пошло. Ты забыл, каким я тебя сюда привела? А ну-ка вспомни, милок разлюбезный!..

Опять у Федора Николаевича забегали глаза. Лицо его все больше серело. Крылья носа начали раздуваться и стали какими-то свинцово-сизыми. Павел ожидал, что он ударит тетку, сшибет ее с ног — тоже ведь силы не занимать. А случилось иное. Плечи дяди обмякли, руки повисли. На него было жалко смотреть. Он отвернулся от жены.

— То-то и оно, соколик мой ясный, — она снова повернула к себе мужа и уже не выпускала из рук. — И вот что я тебе скажу… Ты найдешь того парня и приведешь его сюда.

У нас места хватит, не казенный дом, не купеческий, а рабочий. Забыл, поди, какую бумагу получил? Теперь лицо Федора Николаевича побелело. В отчаянии он только развел руками: «Где ж его теперь сыщешь?»

— Как выгнал, так и найди.

Круто развернувшись, она хотела выйти, но вдруг задержалась.

— И ты, чертов сын!.. Чует мое сердце… недалеко от сквалыги-папеньки ушел. Как яблоко от яблони… Да разве бы я подругу свою… друга единственного в таком городище-море бросила бы? Ведь у парня никовошеньки! — Анна Силантьевна в негодовании отвернулась, но тут же скорбно добавила: — Мерзавец ты, малолетка… Ты должен бы плюнуть на этот сволочной дом и уйти вместе со своим другом. Почему ты этого не сделал?

— Я… я… не знал, что можно…

— Быть честным перед земляком и товарищем?

— Но я же не думал, тетечка… — забормотал Пашка.

— Паскудник ты, дорогой племянничек.

Тетка, разгневанная, величественная и в то же время едва сдерживавшая слезы на глазах, удалилась, громыхнув за собой дверью.

Уж лучше бы палку пустила в ход, чем такие слова. У обоих было чувство — хоть сквозь землю провалиться. И что обидней всего, тетка кругом права. Подлецы, настоящие подлецы они оба с дядей. Мелькнуло в голове и другое: даже и здесь, в ситуации нежданной-негаданной, Дрозд опять одержал победу. И хотя Борис ни в чем перед ним не провинился, чувство неприязни к нему стало снова овладевать Пашкой. Ну почему, почему Дрозд всегда прав?! Это же черт знает что! Во всем. Почему же ему, Пашке, так не везет?

Пашка покосился на дядю. Федор Николаевич стоял понурившись. Чувствовалось, он бы дорого дал, чтобы позорной этой сцены не было. У Пашки шевельнулось даже чувство жалости к дяде, но, как ни странно, раскаяния Зыков-младший не чувствовал. Он-то здесь при чем, если разобраться по справедливости? Разве он хозяин тут? Это все дядюшка…

А Федор Николаевич вдруг закряхтел, но как-то нелепо и потому смешно задвигался. Наконец сердито плюнул себе под ноги и так же сердито бросил племяннику:

— Что ж ты молчал, губошлеп?! Слово за слово, глядишь, я бы и образумился… Где теперь найду гордеца твоего?

— Да как же я мог остановить вас?! Вы сами посудите. А искать теперь!.. Это ведь не шуточки! Москва — эвон какая!

— Эка, Москва! Сам ты хорош, посмотрю на тебя… У меня, можно сказать, родимое пятно прошлого, а у тебя-то оно откудова? Ты об этом подумал, или совесть с балыком осетровым проел?

Пашка вспыхнул. Откуда дядя прослышал про того проклятого осетра? Неужто мать растрезвонила? Не может того быть.

— Дак я что ж… Сам на птичьих правах…

Три дня Федор Николаевич искал Бориса: но парень как в воду канул.

Сам Пашка дружка своего не искал; он был почему-то уверен, что рано или поздно они встретятся, только ему хотелось бы, чтобы не раньше того времени, когда он, Пашка, преодолеет все трудности. И уж если быть откровенным до конца, теперь он в глубине души был рад, что стал токарем, это в какой-то степени сравняет его с Дроздом. Они будут идти почти рядом, но не вместе. А будущее покажет, кто окажется впереди.

В этой мысли он еще более утвердился, когда на глаза ему попалась статья в газете: в ней рассказывалось о работе на заводах Северо-Американских Соединенных Штатов, приводились скорости резания металла. И, как выяснилось, увеличение скорости зависело прежде всего от резцов и способов их заточки. Назывались цифры, на первый взгляд неправдоподобные, — чуть ли не в десять раз можно увеличить скорости резания…

Пашка, правда, и раньше слышал, что скорости резания у них на заводе очень малы, тормозит система трансмиссии, но этой системе осталось не так уж долго жить. Завод богатеет, и будто бы уже заказаны через наркомат заграничные станки, которые в свое время будут доверены лучшим из лучших работников завода. Правда, не очень-то скоро все это произойдет, по такая затяжка, откровенно говоря, вполне устраивала Павла Зыкова — сейчас пока еще он не стал таким мастером, чтобы мечтать о заграничном станке…

4

А Борис Дроздов уже и перестал думать о предательстве Пашки — боль его и обида ушли куда-то вглубь и на той глубине будто растворились. Даже хотелось пойти, узнать, как он живет. Но работа на заводе становилась все напряженней и интересней; трудился Борис хорошо, ему доверяли, и прошлое отодвигалось, уступая место настоящему.

Однажды Разумнов попросил Бориса зайти к нему после смены. Удивленный и немного встревоженный этим вызовом, Борис не заставил себя долго ждать. Разумнов выглядел удрученным. Ответив на приветствие Бориса, он долго молчал и наконец спросил:

— Слушай, Дроздов, я могу на тебя положиться?

Удивленный вопросом, Борис лишь молча кивнул. И доверительное «ты», и непривычно хмурый вид кадровика его озадачили.

— Я хочу доверить тебе историю моего друга, Ивана Федосеевича Вальцова.

С этим, неведомым Борису Вальцовым, Разумнова связывала давняя дружба. Оба моряки, вместе были в Питере в октябре семнадцатого года, вместе громили Корнилова, потом Врангеля. У обоих были рабочие специальности: Разумнов — токарь, Вальцов — слесарь. Но в мирные дни пути их разошлись. Ивану Федосеевичу партия доверила руководящие посты, до недавнего времени он возглавлял в Москве мясокомбинат. Но примерно год назад вокруг Вальцова началась какая-то непонятная возня. На завод зачастили комиссии, правда, все они уходили, злоупотреблений не обнаружив.

Но тут странный случай. Жена Вальцова, Наталья, не так давно заявила, что терпение ее лопнуло и она не допустит, чтобы ее муж превратился в тощую дворнягу, она сама будет носить ему обед на комбинат, будет кормить домашней едой, чтобы поддержать его силы.

— Чем тебя не устраивает стройный джигит? — рассмеялся в ответ Иван.

— Джигиты те, видно, трехжильные, а тебя ветер вот-вот с ног сшибет. Вспомни, когда мы в последний раз были мужем и женой, товарищ директор.

Смешался Иван, он и в самом деле последнее время выматывался изрядно, на завод поступало новое оборудование, а его надо было доводить до ума. Сам себя забывал, засыпал тотчас же, как только голова его опускалась на подушку. Убедившись, что муж понял ее правильно, Наталья отобрала у него старый портфель, а взамен преподнесла новый.

— Не носить же мне варево в новом, — пожала она плечами со странной усмешкой, которая не понравилась Вальцову.

Обеды, приносимые женой, были отменными, и Иван был рад теперь ее заботе. Особенно хорошо у нее получались бульоны из мозговых костей, сытные, ароматные. Тут явно чувствовалось кулинарное влияние матери Натальи. Ксения Николаевна, хотя она и не очень-то жаловала Вальцова, на сей раз снизошла к зятю, поделилась травами и снадобьями.

И вдруг будто снег на голову. Позвонил из проходной начальник охраны Прохоров и запросил срочного приема — у него ЧП.

— Конечно, заходи.

Начальник охраны, бывший боцман, знавший Вальцова еще по морской пехоте, с хмурым видом бросил на стол старый Иванов портфель.

— Что это? — тихо спросил Вальцов.

— Открой.

Вальцов щелкнул замком и отшатнулся — портфель был набит копченой колбасой. На комбинате это была самая дорогостоящая продукция, дефицит из дефицитов. Притом килограммов четыре-пять.

Вальцову отказал голос. Он уже обо всем догадался, но хотел подтверждения. Поднял тяжелый взгляд на Прохорова.

— Девицу новую принял. Наталью твою не знает. Цап за портфель. «Открывай». Та в ответ: «Я жена директора». — «Ничего не знаю. Приказ товарища Вальцова». А супруга твоя с гонором, грохнула портфелем: «На, гляди. Паек директорский». Девица бумагу требует. Слово за слово, охранница за свисток. Наталья твоя фыркнула и подалась до дому. Уже на моих глазах. Девка за ней вслед, но я ее за рукав — и вот к тебе сразу.

Прохоров не сел, упал на стул и шумно втянул в себя воздух.

— Какой, к чертям, паек! Липа одна…

— Само собой, — хрипло подтвердил Вальцов. — Понятия не имею, откуда взяла.

Оба примолкли. Дело могло круто обернуться. Действовала карточная система, мясных продуктов не хватало, а колбасные изделия такого сорта на граммы считали, потому и ввели военизированную охрану. Словом, скверная была история.

Вальцов запустил пятерню в свою дремучую шевелюру и со злостью дернул себя за чуб.

— Как бы ты поступил со всяким другим вором?

— Как поступил бы? Акт составил и передал бы куда следует.

— Вот и действуй по закону.

Прохоров только кхекнул. После секундного замешательства он сердито бросил:

— Рехнулся, поди? — и покрутил пальцем около виска. — Так вот и брошусь губить свово боевого командира. Чай, разобраться надо.

— Разбирайся. К этому я не имею никакого отношения, — и брезгливо отодвинул от себя портфель.

Домой ночевать он не пошел, три дня спал в кабинете на кожаном диване. За это время Прохоров выяснил, что колбасу Наталье выдали по звонку Георгия Семеновича Гриневича, заместителя Вальцова, в счет пайка. По словам Гриневича, он будто бы этот вопрос согласовал с инстанциями, а бумагу в тресте хотел взять в тот же вечер.

— Зачем тебе все это было нужно? — задал ему вопрос Вальцов.

— Ну… Первомай приближается. И юбилей у тебя.

— Какой такой юбилей?!

— Ну как же! Тридцать пять лет от роду, пятнадцать лет в партии.

Иван внутренне ахнул, он ушам своим не верил. Возраст действительно сходился, а в партии он считался с шестнадцатого года, всего лишь четырнадцать лет. Но кто же справлял подобного рода юбилей?! Все это дурно пахло, казалось подозрительным. Однако вмешательство Гриневича сбило остроту ответственности Вальцова за ЧП. Колбасу сдали на склад, историю упорством Прохорова замяли. Может быть, все бы и забылось, не начнись в скором времени кампания партчистки. В комиссию на имя заместителя председателя Наума Григорьевича Юзовского поступило анонимное письмо, в котором Вальцова обвиняли в беспринципности и склонностях к махинациям. На комиссии Гриневич от своей причастности к этой истории отказался — он ничего не знает и знать не желает. А Наталья заявила, что попросила заведующего складом отпустить ей колбасы в счет их пайка, исходя из общей стоимости полагающихся продуктов.

— А мужа вы предупредили об этом?

— А как же? — На Юзовского смотрели чистые, широко распахнутые, как небо, глаза. — Кто бы мне иначе отпустил такую колбасу?

То же самое заявил на комиссии и заведующий складом. Лишь один Прохоров с пеной у рта доказывал, что Гриневич — в преступном сговоре с завскладом, что они сводят с Вальцовым личные счеты и его, Прохорова, вина, что он не дал делу официальный ход, чего сразу же потребовал Вальцов: решил сначала своими силами провести расследование.

Гриневич с оскорбленным видом потребовал строгой партийной ответственности Прохорова за клевету. Дело кончилось тем, что «вычистили» из партии не только потрясенного предательством жены Вальцова, но и его однополчанина Степана Прохорова. Оба они, естественно, не могли занимать и прежние должности. Дела свои Вальцов временно сдал Гриневичу. В одиночестве Вальцов оказался и в своей квартире: все вещи, мебель и даже посуду Наталья за три дня успела перевезти к матери.

— Жалобу в ЦКК, а копию протеста Клименту Ворошилову мы с Иваном позавчера вместе писали, — завершил рассказ Разумнов. — Но понимаешь, Дроздов, навык в своей профессии нужен, скажем, не только музыканту, но и слесарю, токарю. Вальцов поступает к нам слесарем, надо помочь ему в первые дни, а потом руки сами по себе вспомнят старое.

— А сколько прошло времени, как слесарил?

— Еще до германской. Больше пятнадцати лет. Это не шутка, поверь. По себе чувствую.

— Наверное, так и есть… — Борис сцепил пальцы рук. — Если я, Константин Арефьич, чем-то могу помочь…

— Вот этого я и жду. Руки у тебя проворные, глаз острый. Понимаешь?

Не очень понимал Дроздов свою задачу — все-таки сам еще без году неделя на заводе, он так и сказал о том, но Разумнов сделал успокаивающий жест.

— От тебя нужна… ну, как бы лучше сказать — душевность, даже деликатность. Золотой мужик, сам увидишь.

Дроздова удивила просьба кадровика. Всего-то полгода на «Красном маяке» — и вдруг такое поручение. Вальцов не заставил себя долго ждать. И познакомились они как-то не совсем обычно. Кто-то сзади мягко коснулся плеча Бориса. Он обернулся.

— Борис Дроздов?

— Он самый.

— А я Вальцов. Пентюх Федосеич, если Ивана так переименовать.

Борис не удержался от улыбки.

— Чего это вы себя так?

— Мне Арефьич сказал, что вся моя история для тебя не секрет. Теперь вот руки бы мои пристроить, коль голова подвела.

Горькая ирония в тоне, однако, не вызывала жалости. Но сочувствие появилось, пожалуй, почти сразу же.

Да и внешне Вальцов как-то быстро привлекал к себе. Его густая шевелюра, видно, не поддавалась никакому гребню, характерным движением он запускал в нее пальцы, и тогда волосы становились дыбом, словно от испуга. Невысок был человек ростом, но в плечах широк, И сила чувствовалась недюжинная. Глаза зеленые с рыжими крапинками — и в них словно застыли смешинки, не злые, а, пожалуй, чуть лукавые. Сильные люди, как чаще всего бывает, полны добродушия и в делах своих, и в мыслях.

— Так что, дорогой товарищ, поднатаскать меня надо.

Хотя и подготовлен был Борис, а все-таки смешался. Даже представить себе не мог, с чего ему начать.

— Ты, паря, чего заалел маковым цветом? — с тревогой уставился на Бориса Вальцов. — У меня язык — что помело. Ты уж того… не обессудь…

Не слова, а глаза Ивана Федосеевича заставили Бориса взять себя в руки, он понял, что сделает все возможное и невозможное, чтобы помочь этому человеку.

— Слушай, Дроздов… Что бы ты делал, не свались я на твою голову?

— Начал бы с чтения чертежей, — обрадовался Борис. — Чертежи на столе. Читать их наверняка не разучились?

— Пожалуй. А ну-ка за дело!

Минут через двадцать у Бориса появилось ощущение, что они с Вальцовым давным-давно знакомы. В чертежах Вальцов разобрался довольно быстро. А вот руки действительно утратили навык: делал он все как-то рывками, будто у него терпения не хватало. Нервничал, срывался, с досадой бросал инструменты.

На третий день Вальцов явился в цех задолго до гудка, успел кое-что сделать, а через час сказал Борису:

— Меня тут… приглашают для выяснений. Комиссию организовали. Надо, браток, кое-кому сдачи дать. Должен уйти.

Явился он в тот день лишь под конец смены. Какой-то серый, с плотно сжатыми губами. Работать начал с ожесточением, движения были точными, четкими, а взгляд отсутствующим. Казалось, он почти не думал над тем, что делали руки, сильные, крупные, заросшие рыжеватыми волосами. Не отрывался до тех пор, пока не закончил. Показал Борису.

— Как?

Будто кошку по загривку, Вальцов погладил выточенную линейку ладонью и произнес загадочные слова:

— Голыми руками не берись.

Работу и в самом деле выполнил неплохо.

Мылись они вместе. Вместе вышли на улицу.

— Пивка бы сейчас, браток. Пару-тройку кружечек да с воблочкой, а? Как, Борис Андреич?

— Да я… как-то не очень по этой части, — застеснялся Дроздов. К пиву он был и в самом деле равнодушен, как и ко всему спиртному, а вот побыть с Вальцовым ему хотелось.

Полуобняв Бориса, Вальцов встряхнул его, хохотнул дурашливо и широко зашагал, не отпуская от себя. Борис едва поспевал за бывшим моряком. Наконец выровнял свой шаг. Шли молча, думая каждый о своем.

«Сколько же ему лет сейчас?» — подумал Борис, незаметно вскидывая взгляд на Вальцова. А тот уже, казалось, отошел от своих грустных мыслей, в его глазах играли смешинки.

Вдруг Вальцов резко остановился и заговорил убежденно и зло:

— Конечно, я кажусь тебе странным человеком. Знаю. Чувствую. Однако всего рассказать сейчас не могу. Одно запомни: классовая борьба не заглохла, сейчас очередная ее вспышка.

— Классовая борьба?.. Сейчас?!

Вальцов покрутил головой, будто стараясь получше рассмотреть Дроздова.

— Слушай, комсомолия. Ты вообще понимаешь, что сейчас происходит? В деревне, например?

— Могу ответить запомнившимися мне словами из решения съезда, — ответил Борис. — Говорю по памяти. Конфискация земель у помещиков была первым шагом Октябрьской революции в деревне, а переход к колхозам является вторым…

— …притом решающим шагом в деле построения фундамента социалистического общества, — закончил фразу Вальцов. — Если сможешь, выучи наизусть ленинские слова. О кулаке, — он тронул рукою плечо Дроздова. — Слушай: «Кулаки — бешеный враг Советской власти. Либо кулаки перережут бесконечно много рабочих, либо рабочие беспощадно раздавят восстания кулацкого, грабительского меньшинства народа против власти трудящихся. Середины тут быть не может». И еще. «Мы стояли, стоим и будем стоять в прямой гражданской войне с кулаками. Это неизбежно».

— Сурово сказано. — Борис зябко повел плечами.

— А ты хочешь, чтобы кулацкий нож по твоему горлу прошелся?

— Нет, не хочу.

— То-то же. Пойдем в нашей политграмоте дальше. А общую картину по всей матушке-России можешь представить?

— Отчего же нет?

— И что уловил?

— Сопротивляется кулак. Каждый день полыхают пожары.

— Именно так. Бешеное сопротивление кулака обобществлению средств производства. А почему? — Вальцов увлек Бориса в сторону. — Да потому, что тем самым он лишается экономической базы, уважаемый Борис Андреич. И перестает существовать как класс. Улавливаешь? О размахе промышленного строительства ты, конечно, больше знаешь, чем о коллективизации. Рабочий класс расправил могучие свои плечи. Пошел в наступление. А может ли мелкое крестьянское хозяйство прокормить армию рабочих, обеспечить растущую промышленность сырьем? Нет, друг мой. Что прикажешь делать государству, партии? Пойти на поклон к кулаку? Чтобы кулак диктовал форму экономических отношений? А кулак взял да и ответил так называемой «хлебной стачкой» — припрятал свой хлеб…

— Я слышал… кое-кто призывает повременить с кооперированием в сельском хозяйстве.

— Повременить — это значит отступить. Не может партия встать на этот путь. Решено ускорить темпы коллективизации, чтобы спасти от уничтожения средства производства. Кулак понял, что с государством пролетариата шутки плохи, и, изменив тактику, пошел на самораскулачивание. Добро свое стал сбывать направо и налево, коров, лошадей под нож пускать.

— Выходит, ежели не мне, пусть никому?

— Правильно понимаешь, комсомол. И это не все. А террористические акты? Сотнями, может, и тыщами гибнут наши люди. Кулачье даже религию брало себе на службу. Поди, слышал про «святое письмо»?

— Это когда кричат, что колхозы есть творение антихриста? — усмехнулся Борис.

— В самое яблочко. Ты, оказывается, не такой уж темный, комсомол.

— Обидеть меня вам не удастся, гражданин политик.

Вальцов лишь улыбнулся в ответ.

— Не обидеть. Побольше сказать, что сам знаю, чудак-человек. На какие только подлости не способны кулаки! Знаешь какой лозунг они выбросили? «Сеяли вместе — убирать будем врозь».

— По-моему, это прямой призыв к произволу.

— Соображаешь, комсомол. Для вчерашних единоличников, мелких собственников, в душе которых тысячи сомнений, — это все равно, что зажженную спичку бросить в ведро с керосином. А когда разоблачили кулацкий вывих, он, кулак, сует в карман фальшивый документ — и в колхоз и разложит его, гад, изнутри… Представь, что может натворить такая вражина в несплоченном коллективе.

— Так распознают же его…

— Эх, мил человек! Я в партии, почитай, пятнадцать лет без малого, а видишь, что со мной сотворили. Ворошилов в ЦКК мою бумагу со своей запиской послал. А если б меня не знал Климент? Все, Дроздов, не просто.

— Восстановят вас, Иван Федосеич.

— Ни минуты не сомневаюсь. Тот же Ярославский знаешь что сказал обо мне подобных: врагу выгодно хорошего партийца вычистить, а дрянцо оставить. Кулацкие это происки…

— Но все-таки не пойму. Наши-то ответные меры почему так несвоевременны?

— Ну… я бы так не говорил. Принимаются, и даже слишком поспешно. На мой взгляд, иногда нарушается принцип добровольности при вступлении в колхоз. Этот вот грешок имеется…

— Зачем вы такое говорите, Иван Федосеич? Тут все-таки линия партии…

— Что ты понимаешь в этих линиях! Слабовато Ленина знаешь, а если читал, то мало. Ну-ка, признавайся…

Едва удержался Борис, чтобы не ответить Вальцову резкостью. Но Вальцов вдруг побледнел и замер.

«Что это с ним?»

Но через мгновение он встрепенулся, быстро глянул на Дроздова.

— Не сердись, Борис. Сорвался я. Юзовского вспомнил. Он мне, паразит, как раз о линии партии… Это мне, балтийцу! — Вальцов гневно плюнул себе под ноги. — Давай, браток, не будем портить себе хороший день. Разберутся. Как-никак ЦКК. А? Как думаешь, комсомол?

— О чем разговор, Иван Федосеич. Я вам верю.

Вальцов испытующе взглянул на Бориса, будто старался проникнуть в самые затаенные уголки его души.

— Твои слова, Дроздов… Бальзам мне на душу. Я так нуждаюсь именно в таких словах. Спасибо.

Вальцов коротко давнул ладонью Бориса, снова обнял его и лихо выкрикнул:

— Двинули!

Вскоре они свернули в какой-то переулок и минуты через две поднимались по ступенькам к широким дверям.

— Пивная, — объявил Иван Федосеевич. — Не так давно здесь грязь была непролазная. А теперь мои бывшие смежники — общепит — вроде бы навели кое-какой порядок.

Особого порядка Борис, правда, не увидел. Столы без скатертей, сплошь были заставлены пустыми пивными кружками. Молодая женщина в залитом пивом переднике носилась по залу, собирая их. Крупные капли пота стекали по ее полному, еще не утерявшему свежести лицу. Посетителей оказалось не так уж и много. Был тот час дня, когда рабочие с завода уже прошли, а конторским служащим еще предстояло работать. Любителей пива совсем недавно было много, если судить по кружкам: волна только что схлынула.

— Давай-ка, Борис Андреич, сами потрудимся. Официантка, вишь, истекает потом.

За две минуты они дружно очистили стол и хотели уже заняться самообслуживанием, но их опередила толстушка.

— Спасибо, мои милые, — улыбчиво и певуче еще издали заговорила она, торопливо приближаясь к их столу. — Вот вам за труды.

Она как букет протянула Борису аппетитную тараньку. С алчным урчанием ее цапнул своей ручищей Вальцов. Все трое рассмеялись.

— За такое богатство мы тебе еще три стола очистим, — воскликнул Иван Федосеевич и под заливистый смех официантки действительно бросился очищать столы от пивных кружек. Волей-неволей забегал и Дроздов, заражаясь дурашливым настроением напарника.

— Ай да Натаха! Каких бравых помощничков сагитировала, — раздался мощный бас из-за стойки. Борис только сейчас рассмотрел толстого усатого буфетчика. — Вот бы все такие были! — приналег на голосовые связки толстяк.

К удивлению Дроздова, из-за столов поднялись посетители и кто смущенно, но молча, кто посмеиваясь и перекидываясь шутками с официанткой и буфетчиком, принялись убирать пустые кружки.

— Кто сказал, что только дурной пример заразителен, а? — опять зарокотал толстяк. — Нинка, дочь наша человечья, тащи скатерти. Вишь какой народ у нас сегодня.

Откуда-то из чрева пивной, скрытого стойкой, выскочила тоненькая длинноногая девушка с толстой косой. На вытянутых руках ее лежала стопка чистых скатертей. Руки девушки замелькали над освобожденными от посуды столами. Через несколько минут зал посветлел; кто-то распахнул окно, и сизые клубы табачного дыма, подгоняемые сквозняком, устремились на улицу.

Толстушка Наташа, успевшая сменить грязный передник, преданно улыбнулась Вальцову. Не спрашивая их желания, она принесла на подносе шесть кружек пенистого янтарно-желтого пива, тарелку с жирной красноперкой, подсоленных сушек, каких-то орешков и бутерброды. Расставив тарелки, хлебосольно сказала:

— Угощайтесь, мои милые. На здоровьице! — и, неловко поклонившись, тут же убежала.

Приглашать второй раз не пришлось. Оба налегли на бутерброды, запивая их пивом. Проголодавшемуся Борису все это показалось царской едой.

И вдруг Борис заметил, что Вальцов застыл с кружкой в руках. Глаза его грозно сверкнули, губы сжались, заходили желваки на скулах. Борис, неприятно удивленный, оглянулся, но ничего подозрительное не заметил, — Кого-то увидели, Иван Федосеич?

Вальцов пришел в себя.

— Вспоминаю, Борис. А точно припомнить никак не могу. Где я мог видеть Юзовского? Где?

— Да плюньте вы хоть сейчас-то на этого вражину, всему свой черед.

— Это, пожалуй, правильно. Наляжем-ка!

Минуты две молча работали челюстями, а думали все ту же думу. Первым не выдержал Борис.

— Иван Федосеич, как вы думаете, долго еще продлится борьба с ними?

— Уверен, что не долго. Борьба, по сути дела, уже заканчивается. Коллективизация идет полным ходом. Конечно, крови кулаки попортят нам еще порядочно. Побьют, сожгут, потопчут… Но сравни-ка ты все это с обстановкой в гражданскую войну, когда каждый наш человек был гол как сокол, во вшах, в коросте, с ребрами, на которых хоть играй, что тебе балалайка. А ведь одолели врагов на всех фронтах. Так или не так, комсомол?

— Так, Федосеич.

— Ну и потянем за великое из малого объема, — и хохотнул, довольный собственным каламбуром.

Пил Иван Федосеевич большими жадными глотками. Борис с трудом начал вторую кружку, получая больше [удовольствия от беседы. Он был бы не прочь съесть еще полдюжины бутербродов, потому что пиво возбудило аппетит, но стеснялся попросить о том официантку, сидел, делал мелкие глотки и думал. Честно говоря, слова Вальцова не столько успокоили, сколько растревожили его. Как там ни говори, а число кулаков немалое. Где-то достают они оружие, сопротивляются бешено, наверняка увлекают за собой колеблющуюся массу крестьян среднего достатка. Так что силы у них, поди, еще немалые процесс, наверное, не так скоро закончится, как думает Вальцов. Размышления обо всем этом он откровенно и выложил Ивану Федосеевичу.

Лицо Вальцова помрачнело. Он даже кружку с пивом отставил в сторону. Задумался. Сильные и жесткие пальцы его выдали беспокойную дробь. Но вот он сделал из кружки большой глоток, тыльной стороной ладони вытер губы и, грузно навалившись на стол, пристально взглянул в глаза Дроздову.

— Слушай, комсомол, не рано ли тебе в государственные деятели определяться?

Вроде бы шутливый вопрос, но в глазах Ивана Федосеевича Борис не заметил веселой искры. Не признал шутки и сам.

— Я думаю, Иван Федосеич, наши государственные дела всех и каждого касаются. Тех, конечно, кто болеет за дело свое, за землю вообще, коль уж по большому счету. Если я смолоду буду поплевывать в потолок и делать вид… моя хата с краю, на какой черт сдался такой рабочий? А я как-никак гегемон. Пусть миллионная его частичка, по все-таки действующая, активная. Вот такая позиция вас устраивает?

Вальцов быстро убрал со стола руки, откинулся на спинку стула, довольно осклабился.

— Круто, круто берешь, Дроздов.

— Нет, нет, не уклоняйтесь. Я далек от шуток. У нас работает участник двух революций Василий Егорыч…

— …не Кулешов ли?

— Да, Кулешов. А вы его знаете?

— Еще бы не знать.

— Так вот… Он любит говорить: «Дорожку выбирай смолоду и за стезей своей следи да следи, чтобы не сбиться вправо или влево». Вот я и не хочу сбиться вправо или влево.

— Ладно тебе. Будто я не понимаю. Но враг на то и враг, чтобы не дремать. ОГПУ без работы не сидит. Поди, часа по три в сутки спят…

Подбежала тоненькая девушка с тарелкой, накрытой салфеткой, и еще четырьмя полными кружками пива.

— Это вам от нашего заведующего, — и, как фокусник, рывком сорвала салфетку. — Премия за вашу помощь. Вот!

Вальцов ахнул — раки! Крупные, красные! Иван Федосеевич глаз не мог от них оторвать.

— Скажите, девушка, ваш заведующий не волшебник случаем?

Молоденькая официантка залилась открытым и милым девчоночьим смехом.

— Он у нас хороший, хоть и шумит часто. Но пошумит-пошумит и забудет.

А Борис глаз не мог оторвать от девичьего лица. Что-то в нем напоминало Женю Пухову. И не понять, что именно их роднило?

Заныло сердце: каково сейчас девчонке? Ночи становятся холодным!!. Где ночует? Есть ли вообще у нее крыша над головой?

— А что это ваш товарищ загрустил? — все тараторила девушка.

— А он у нас о человечестве скорбит. Вот такое сердце у товарища Дроздова. — Иван Федосеевич сложил два крупных рака и показал официантке.

— Вот такое корявое да колючее? — не дожидаясь ответа, опять засмеялась девушка.

Вальцов что-то сказал. Официантка замахала на него руками, совсем зашлась в смехе, убежала.

— Когда-нибудь едал такое, Борис Андреич?

— На реке вырос, Иван Федосеич. Ведрами варили…

— Тогда налегай, — и первым с жадностью впился в толстую клешню.

Борис был равнодушен к ракам, но надо было видеть, какое наслаждение получал Вальцов! Он утробно урчал, постанывал, цокал языком и смачно прихлебывал из кружки пиво. Глядя на него, с удовольствием на этот раз хрустел раками и Борис.

Потом они опять шагали по Москве, сытые, умиротворенные, и мирно беседовали.

— Где живешь-то? — вдруг спросил Иван Федосеевич.

— В Люблино, — ответил Борис и поморщился, не желая больше распространяться на эту тему. Настроение у него мгновенно испортилось.

С жильем у него было скверно. По Курской дороге пригородные поезда ходили с большим нарушением графиков, иногда опаздывали, вместе с ними почти каждую неделю опаздывал и Борис. Самолюбие его страдало. И хоть бы комната была приличной. А то ни стола, ни стула, спал на полу, укрывшись кожанкой. По утрам вставал по «внутренним часам», потому что еще не приобрел настоящих. И к тому же без света, в темноте, тыкался в стены, как слепой кутенок. Пытался подыскать себе комнату в Москве, но так и не нашел: или цена непомерная, или же хозяйки откровенно приваживали одиноких мужчин.

Позавчера в начале смены столкнулся в проходной с начальником цеха Тарасовым.

— Это что за барство такое?! — удивленно воскликнул тот, бросив взгляд на часы. — Опаздываете на одиннадцать минут! А еще в примерных ходите.

Эти последние слова начальника доконали Бориса, Как раз в этот день он встал в половине четвертого, сел в поезд, а паровоз, то и дело буксуя и рассыпая искры, едва тащился. Не повезло и с автобусом: сорвался с подножки и больно зашиб коленку. Шел и думал: так больше не может продолжаться. Боль в коленке, обида на черствость начальника цеха оглушили Бориса. Он даже не сразу нашелся что ответить. Руки прыгали, когда собирал инструменты.

— Ты куда это собрался?! — раздался за спиной голос Сергея Кириллова. — Что задумал?

— Ухожу к чертовой матери. Совсем ухожу. Выговаривает, видишь ли, барство… Ему бы такое… барство!

Кое-как мастер все-таки докопался до сути, узнал о случившемся. И тотчас убежал. Но тут же возвратился.

— Пошли к Тарасову.

— Это еще зачем? И не подумаю.

— Чудак-человек. Все равно же не миновать начальника цеха, коль уходить собрался. Без его резолюции не уйдешь.

Борис как-то сразу обмяк и, прихрамывая, поплелся за Кирилловым.

Начальник цеха встретил его встревоженным взглядом. Укорил за то, что он ни слова не сказал, где живет и каково ездить ему из Люблино. Тот, оказывается, хорошо знал Курскую дорогу и беспорядки на ней. Кончилось тем, что Дроздову выдали дополнительный пропуск, допускавший получасовое опоздание с последующей отработкой после смены. Тарасов пообещал поставить перед дирекцией вопрос о предоставлении Дроздову жилья от завода.

…Трудно было с жильем, очень трудно, потому и не хотелось говорить об этом с Вальцовым.

Простились они тепло, по-дружески.

— Линейки, надеюсь, одолеем? — подмигнул Вальцов, не отпуская руки Бориса.

— Если б только в них была закавыка, — позволил себе и Борис загадочное выражение.

Думал он в это время о себе, о Жене Пуховой, о Пашке…

Глава четвертая

Женя

1

Табельщица цеха Люба подошла перед концом смены к Борису и передала клочок бумаги с записанным на нем номером телефона.

— Просили позвонить.

Дроздов рассеянно сунул бумажку в карман спецовки. Не дождавшись ответного слова, с ласковой заинтересованностью Люба спросила:

— Это кто же… Виктор Семеныч?

Круглое личико Любы выражало откровенное любопытство. Борис ей понравился сразу, еще с их первой встречи, на Москве-реке. Недаром она сама вызвалась узнать на заводе о месте для Бориса. Но встреча их тогда не состоялась, у Любы заболела мать, и она не пришла в назначенное время, чем была очень огорчена: встретиться с Борисом она уже больше не надеялась. Какова же была ее радость, когда она увидела Бориса в цехе. Вряд ли Люба смогла бы четко определить для себя, чем он пришелся ей по душе. Вроде и красоты в нем особой нет, а тянуло к нему. Борис казался ей надежным человеком; похож на сыроватый лесной костер, который медленно и туго разгорается, но зато долго и ровно горит. К такому человеку хорошо прислониться…

Есть женщины, способные видеть мужчину не только таким, каков он сейчас, но и таким, каким он может стать.

Такой была и Люба.

— Так кто же Виктор Семенович?

Вопрос Любы не только напомнил о записке, но и том, кто ее написал. Борисом вдруг овладело озорство. Он напустил на себя таинственность: выпрямившись, вытащил листок бумаги, прочел написанное и вдруг встревоженно обратился к девушке:

— Люба, ты никому не трепанешь?

Люба, понимая, что идет игра, заговорщицки шепнула:

— Ну, что ты, Борис… Зачем же?

— От наркома машиностроения звонили… — И замолк, уткнувшись в чертежи.

На умненьком розовом личике девушки — понимание и проказливость.

— Даже там помнят о Дроздове.

— А как же иначе. Знай наших.

Люба смеется, Борис мысленно кается, что завел Этот дурацкий разговор о наркоме, — не так уж и простодушна девчонка.

— Ладно, Люба. До наркоматов нам с тобой топать да топать…

— И все-таки кто этот Виктор Семеныч? — спрашивает Люба уже озабоченно.

— Следователь уголовного розыска.

— Господи! Что у тебя с ним?

— Ровным счетом ничего.

— Ну, пожалуйста, Борька… Может, что-то случилось? Что-то надо сделать?

Испуг, ничем не прикрытая тревога, желание немедленно прийти на помощь — все это читается на лице Любы. И первый раз за все время Борис внимательно и пристально всматривается во взволнованную девушку. А ведь она и в самом деле за него беспокоится.

— Да нет, Люба. Все в порядке. Мне лично никто ничем не грозит. Просто… Как бы тебе сказать?.. Разыскивал человека. Попросил помочь… Наверное, хочет что-то сообщить.

— А не врешь?

— Клятвы давать не умею. Поверь простому слову, правду говорю.

На этот раз Люба верит, но из состояния испуга выйти ей не так-то просто.

— Ох, Борис! Затеял ты что-то непонятное, — не отрывает она глаз от лица Дроздова. — Не влипнуть бы тебе. С милицией не шутят.

Она уходит; Борис, улыбаясь, некоторое время следит, как с неосознанной грацией плывет-качается ее тоненькая ладная фигурка. Он любуется Любой, а та, видимо чувствуя взгляд, замедляет шаг, будто давая возможность рассмотреть себя получше.

«Ай да Люба! Жениха тебе пора, милушка», — думает Борис, не подозревая, что он-то сам и есть желанный человек для этой славной девушки.

Спохватившись, он переключается на записку: что-то нынче скажет Головастов? По пустяку не стал бы беспокоить. Не раз Борис порывался ему позвонить, но сдерживал себя, чтобы не показаться излишне заинтересованным. И вот наконец дождался.

Верстак Борис убирал торопливо.

«Где же телефон найти? От Любы не очень удобно… — А ноги будто помимо его воли несли Бориса к хорошо знакомой отгородке, где помещалась табельщица. — Если и узнает, что ей за дело?..»

Люба не удивилась, когда он попросил разрешения позвонить. Улыбнувшись ласково, девушка молча кивнула на телефон.

Не сразу Борис узнал голос Головастова.

— Я слушаю, слушаю… Никак Дроздов? — вдруг обрадовался следователь.

— Да, это я, Виктор Семеныч. Давно хотел сам звонить, да как-то неудобно.

— И зря стеснялся. У меня новости.

— Хорошие или плохие?

— Да как сказать… Это с какой стороны. — Судя по голосу, Виктор Семенович заколебался. — Вы где сейчас?.. Я хочу сказать, сможете заехать ко мне?

— Конечно, смогу. Через тридцать-сорок минут буду.

— Вряд ли сумеете так быстро… Но все равно жду. Люба не спускала глаз со взволнованного лица Бориса, и когда, он, поблагодарив ее, пожелал Любе хорошего жениха, девушка опешила и не нашлась что ответить. Да если бы и ответила, Борис вряд ли мог услышать — он чуть ли не бегом устремился к проходной.

Автобус взял приступом, не жалея сил. Пересел на трамвай и вздохнул свободней — в вагоне не было так тесно, как в автобусе. И все-таки Борис любил ездить на автобусах из-за того, что они ходили по более широким и нарядным улицам; а трамвай, будто нарочно, выбирал кривоколенные глухие переулки и все время звонил, предупреждая ротозеев, которые то и дело шарахались от него.

Головастов встретил его как старого знакомого. Крепко тиснул руку, поставил стул гостю, усадил его и, усевшись за стол, оживленно потер руки. У Виктора Семеновича были основания чувствовать удовлетворение.

Милиции удалось напасть на след Евгении Пуховой и таким образом выйти на шайку. Шайка была не велика числом, но крепко сколочена; вожаком оказался сводный брат Жени — Роман. Шайка действительно занималась кражами на вокзалах и в магазинах у зазевавшихся покупателей. Впрочем, по некоторым наблюдениям круг деятельности Романа Пухова не ограничивался мелкими кражами. Существовало подозрение, что за его ребятами числились и более тяжкие грехи. Но пока что эти подозрения не подтверждались. Роль Жени была определена четко. Пользуясь своей броской внешностью, она отвлекала жертву поддельным отчаянием и просьбами о помощи. Брат и сестра почему-то не ладили, однако все выходки девушки, как установили наблюдатели, почти всегда сходили с рук, хотя со всеми другими Роман Пухов бывал предельно жесток.

Головастов вышел из-за стола и, заложив руки за спину, стал ходить по кабинету, явно стараясь успокоиться. Волнение следователя удивило Бориса.

— Я понимаю, Дроздов, у вас возникает естественный вопрос, почему же мы медлим. Видите ли, дело в общем-то куда серьезней, чем кажется на первый взгляд. Брать их сейчас… ну… не выгодно, что ли. Есть подозрение… что у шайки более обширные и неожиданные связи, чем можно было бы предполагать. Мы хотим до них докопаться…

Головастов остановился, положил руку на плечо Бориса.

— И в этом вы нам можете очень помочь.

Борис удивленно взглянул на Виктора Семеновича.

— Чем же?!

Помолчав, Головастов снова огорошил его:

— Скажите, вам драться приходилось?

Борис рассмеялся.

— А как же? Что за парень, если он никогда не дрался.

— Физически крепок, вижу. Вон как давнул руку. А какие-нибудь приемы знаете?

— Гм… подножку… — и сам же подвел итог: — Нет, Виктор Семеныч, не обучен.

— Это легко наверстать. Вы могли бы походить к нашим ребятам. Это может вам очень пригодиться в свое время.

— Зачем?..

Борис все больше удивлялся. Уж не в оперативную ли группу собирается его включать Головастов? Но следователь будто и не заметил смятения собеседника.

— Я считаю, уже пора вам нечаянно — подчеркиваю, нечаянно — встретиться с Женей Пуховой, — продолжал он. — Пора. А это не пройдет незамеченным для Романа — он не выпускает сестру из поля зрения. И тут вам может достаться не один хук и справа, и слева.

Борис с бодрой уверенностью расправил плечи, хотя под ложечкой неприятно засосало — как-никак преступный мир, а с ним шутки плохи.

— Страшновато? — Головастов насмешливо сузил глаза.

Борис понял — его подзадоривают. Он вздохнул и ответил с предельной откровенностью:

— Есть немного…

— Хорошо понимаю, Дроздов. Но вы сами захотели помочь Жене Пуховой, давайте помогать вместе — у одного у вас ничего не выйдет. — Головастов придвинул стул, сел на него верхом. — Значит, так. Для начала я добился от начальства разрешения на ваши занятия в милицейском спортивном зале. Он как раз расположен неподалеку от вашего завода.

— Интересно. За меня все решили?

— Да, Дроздов. Каюсь. Как в поговорке: без меня меня женили.

Головастов все больше нравился Борису.

— И что же мне в том спортивном зале делать?

— Овладеть искусством борьбы и самозащиты.

— Самозащита действительно никогда не помешает… — Борис вспомнил свой «фонарь», полученный от Сергея Кириллова, и усмехнулся.

— Однако подведем итог нашему разговору. Вы согласны оказать нам помощь, Дроздов?

Борис кивнул.

Следователь быстро оформил пропуск и вручил его Борису.

— Будете предъявлять при входе. Разыщите Мальцева. Он все знает и сделает, что надо.

Как раз неподалеку от спортивного зала милиции, куда ходил Борис третью неделю, и столкнулся вечером с Женей Пуховой.

Узнал он Женю в первые же секунды. Остановился. А девушка лишь скользнула по нему взглядом и равнодушно продолжала путь, будто прошла мимо стены. Лил дождь. Женя подняла воротник пальто и зябко спрятала в нем подбородок. Голову ее прикрывал берет, но из-за дождя он у нее потерял форму и походил на блин. Волосы выбились из-под берета и прилипли к щекам. Жалкий был вид у нее сейчас.

Будто почувствовав на себе взгляд, Женя вздернула подбородок и прибавила шагу. А он словно мимоходом отметил: лицо девушки сильно исхудало, глаза ввалились, казалось, что она вот-вот упадет от усталости. Внезапно пришла догадка.

«Она же голодная!»

Второй такой встречи может и не повториться.

«Окликнуть ее, что ли? — лихорадочно соображал он, стараясь не отставать от девушки. — Нет, нарочито будет… Как же с ней познакомиться?»

Как на грех, ничего не приходило в голову, а надо было что-то сейчас делать, пока Женя не зашла в подъезд или не свернула в переулок.

Словно подслушав мысли Бориса, девушка резко остановилась и подняла голову.

«Столовая» — было написано над дверью.

Женя начала шарить в карманах пальто. Движения были резкие, нервные Вот она что-то нашла, взглянула на ладонь и с досадой опустила руку. Некоторое время стояла, раздумывая.

«Ну, входи же, входи!» — мысленно умолял ее Борис. И будто внушил Жене свою волю. Забеспокоившись и бросив торопливый взгляд влево и вправо, она нерешительно двинулась к входу. Вслед за ней заспешил и Борис. К счастью, в зале оказался единственный свободный стол. Женя направилась к нему.

— Гражданка! У нас раздеваются, — откуда-то издали раздался мужской голос.

Женя остановилась, испуганно обернулась на голос и опять заколебалась. Но голод, видимо, победил.

К гардеробу Борис и Женя подошли вместе и одежду свою протянули одновременно. Не сговариваясь, улыбнулись.

— Вы первой вошли, — сказал глухим, срывающимся голосом Борис.

— Ох, какой вы вежливый!..

Голос девушки показался резким, саркастическим.

— А это плохо?

— Просто я не верю шибко вежливым.

— И правильно делаете.

Женя зябко поежилась, фыркнула в ответ, но промолчала, явно не зная, как ответить.

Так же почти одновременно уселись за единственный свободный стол.

— Вы что это за мной? — девушка взглянула на Бориса исподлобья. — В кавалеры набиваетесь?

— Ага, — ответ прозвучал серьезно и решительно.

— Скажите лучше, нет другого свободного стола.

— А вот и не поэтому. Получку хочу прокутить. Имею я на это право?

— Гляди-ка!.. Это что же… в столовой кутеж? — глаза Жени сузились с подозрением. — Ты что… лягавый?

— Нет… А кто это… ваш лягавый?

Искреннее недоумение Бориса развеселило Женю. Она рассмеялась и не заметила, что заставила обернуться обедающих за соседними столами.

— Так уж и не знаешь?

— Почему же… На Урале на охоту ходили с приятелем. Лягавую брали с собой. Собака была что надо!

— Во-во! Как раз рыскать по следу лягавые и приучены. — Она бесцеремонно осмотрела Бориса. — Ишь ты, на охоту… с лягавой. Ты барон?

— А разве это не заметно с первого взгляда?

— Интересно!.. И тройка имеется?

— Нет, пара. Вот она. — И он показал свои крепкие ладони-лопаты.

Руки Бориса произвели впечатление.

— Лихой парень! Кто ж ты все-таки?

— А рабочий на заводе — ниже вашего барона?

Лицо у Жени вытянулось. Огромные глаза ее стали еще больше. Выражение их быстро менялось. Да и вообще настроение у нее то взмывало до истерического хохота, то вдруг резко падало, и она становилась подозрительной. Ясно было, что девушка доведена до крайней степени нервного напряжения.

«Несладко же тебе живется!» — с болью отозвалось в душе Бориса. И, пожалуй, только сейчас он вдруг увидел ее всю: ее наигранная развязность выдавала почти полную беспомощность, она до сих пор сжимала в ладони найденные в кармане монетки — на них-то, видимо, и хотела чего-то поесть. Платьице не очень свежее, было то самое, что видел Борис в первый свой день в Москве. Но даже за этот срок она заметно выросла из него, особенно тесно было хорошо развитой груди. Перехватив взгляд Бориса, Женя неловко ссутулилась. Движение было непроизвольным, застенчиво-девичьим. Щеки ее вспыхнули, когда она по глазам Бориса угадала, что ее движение не сталось незамеченным.

Борис тоже покраснел и с трудом отвел взгляд от ее лица…

Они молчали, не зная, как восстановить прежнюю непринужденность. Пересилив себя, Борис с трудом выдавил:

— Вы все обо мне… А вы-то кто?..

— Я?.. — Женю будто стегнули плетью — так она вздрогнула от вопроса Дроздова. И вдруг, вскинув голову, сверкнула глазами: — Уличная девка я, вот кто! Вас это устраивает, барон?

Словно удавкой перехватило горло Бориса. Он облизнул внезапно пересохшие губы и сказал с болью, глухим, прерывающимся голосом:

— Зачем же вы так о себе?

— А если это правда? Я и в самом деле живу на улице.

Жалость, нежность, боль за нее заставили Бориса сделать непроизвольное движение. Широкой своей ладонью он накрыл кулачок Жени, в котором она сжимала монетки.

Изумленными глазами Женя посмотрела на руку Бориса, потом подняла взгляд на него самого. Губы ее зашевелились, но звука не последовало. И вдруг из глаз Жени хлынули слезы. Она не рыдала, плакала молча, горько. С истязающей душу откровенностью…

У Бориса подкатил комок к горлу. Не давая себе отчета, он сжимал кулачок Жени, будто пытаясь распрямить ее узкую ладонь, и не сознавал, сколько сил в это вкладывает. Кулачок девушки наконец разжался, и о стол тихо дзинькнули монетки. Этот звук неожиданно привел Женю в чувство. Она испуганно оглянулась, заметила девушку в белом переднике, которая направлялась к ним, и попыталась подняться. Но Борис крепко удерживал ее за столом…

Уже потом, рассказывая об этом ужине в столовой, Дроздов не мог вспомнить, что они ели. Сознание его, отчетливо все регистрирующее, включилось лишь в тот момент, когда кто-то рванул его сзади за шиворот, стоило им выйти на улицу, и он, движимый инстинктом, «врезал» хук правой, обладавшей, по свидетельству тренера, большой силой.

Казалось, что все произошло в одну секунду. Парень, которому «врезал» Борис, лежал на тротуаре. Женя резко и как-то мстительно расхохоталась.

— Съел? Так тебе и надо, собака!

Упавшего пружиной подбросило от ее слов, и Борис почувствовал резкую боль в животе; у него потемнело в глазах, на мгновенье он согнулся и от сильного удара в подбородок едва не опрокинулся навзничь, но Женя удержала его.

Это и спасло Бориса: он успел перехватить руку с ножом. С неистовой силой Борис выкрутил ее нападавшему за спину и свалил его лицом в лужу. Парень взвыл.

Отбросив нож, Борис чуть ли не узлом скрутил руки бандиту. Тот злобно выругался, но вдруг как-то сразу обмяк и смолк.

— Кто это? — хрипло выдавил из себя Борис.

— Мой сводный братец. Последняя сволочь… Его убить и того будет мало.

— Бра-ат?! — Борис отшатнулся, по, опомнившись, опять придавил ботинком заломленные руки бандита.

Рассказ Головастова как-то уже позабылся — уж слишком неожиданно произошло нападение.

— За что же он с ножом на меня бросился? Или это на тебя? Я так и не разобрал…

— А он на всех бросается, как бешеная собака!..

Омерзение и ненависть были в словах Жени. Роман Пухов, распростертый на тротуаре, очнулся и опять злобно взвыл, но вырваться уже не мог.

— Что же с ним делать?

— Дай ему по шее. И пусть катится.

— Он же тебя если не убьет, то изувечит.

— Да я его, гада ползучего, прирежу своими руками, если он…

— Большакам продалась, с-сука?! — взвизгнул Роман и, вдруг изловчившись, ударил сестру ногой.

Женя охнула и плашмя опрокинулась на спину. Падая, она головой ударилась о ступеньку.

Удар ребром ладони по шее заставил бандита обмякнуть и затихнуть. Борис бросился к Жене.

Разметав руки, девушка лежала на тротуаре. Испытывая ужас, Борис стал озираться. На улице ни души. Что делать? Он приподнял голову Жени, стараясь привести ее в чувство. Все напрасно. Бориса учили борьбе, но он не знал, как помочь человеку, которому угрожает смерть.

Подхватив Женю на руки, Борис устремился в столовую, где его появление вызвало переполох. Все попытки привести Женю в чувство не помогли. Вызвали «скорую», вместе с которой уехал и он сам. О Романе Пухове, так жестоко расправившемся с сестрой, Борис вспомнил лишь в больнице, когда Женя уже пришла в себя.

На вопрос врача, что с ней произошло, он на всякий случай ответил осторожно:

— Поскользнулась и упала.

Надо было срочно связаться с Головастовым: вдруг своей дракой с Романом Пуховым он нарушил какие-то их планы?

Женя ненадолго пришла в себя, на Бориса смотрела с недоумением, явно не узнавая его. Попросила пить. Пришлось приподнять ей голову, чтобы влить в рот глоток воды. Женя вдруг слабо вскрикнула, едва не захлебнулась водой, и опять сознание ее угасло.

Врач определил у пострадавшей сотрясение мозга. Жизнь ее была в опасности.

2

Рассказывая о происшедшем, Борис казнил себя за ротозейство. А Головастов нашел его действия вполне естественными, любой бы на его месте поступил так же. Высокую оценку Виктор Семенович дал и приему, который помог быстро разоружить бандита. Финку отыскали в тот же вечер, сразу же после звонка Бориса из больницы. Но сам Пухов исчез. Скрылась и вся шайка.

— Очень прошу тебя, Дроздов… Прояви бдительность, — с беспокойством говорил Виктор Семенович.

Борис же с усмешкой отмахивался: не так страшен черт, как его малюют.

— Неужели я ошибся в тебе, Дроздов? Ты, оказывается, можешь быть и легкомысленным? Убьют же тебя. Удар в живот и подбородок ты пропустил…

На этот раз слова Виктора Семеновича произвели должное впечатление. Борис дал слово, что никакой отсебятины не допустит. Много значило и то обстоятельство, что Пухов хорошо запомнил Бориса в лицо, наверняка наблюдал за ним в окно столовой. А Борис Пухова, в сущности, не видел — улица освещалась лишь окнами домов. Разница существенная.

«Не надо прекращать занятий по самообороне», — решил для себя Борис.

И все же главной его заботой стала Женя. К счастью, больница, куда ее отвезла «скорая помощь», оказалась рядом с заводом, лишь перебежать дорогу. Многоопытная няня, которую все, от главврача до посетителей, называли тетей Пашей, втолковывала ему, что кормить больную пока что нужно исключительно куриным бульоном. К тому времени Борис уже переселился в общежитие (помог, как и обещал, начальник цеха Тарасов), и хотя он не любил готовить для себя, пришлось все-таки изменить своей привычке: сходил на рынок, купил курицу и стал варить крепкий и жирный, точь-в-точь как велела тетя Паша, бульон.

Женя признала Бориса только на пятый день. Вспомнила она и о драке на улице, заволновалась, заметалась на постели. Но к радости Бориса, а также сестры и врача, явившихся по звонку, сознание больше не теряла.

— И все-таки ты лягавый, — были ее первые слова, обращенные к Борису.

Борис ответил как можно мягче:

— Будет тебе выдумывать небылицы. Я же тебе сказал: слесарь я. На заводе работаю.

— А бумага у тебя есть? — строгим голосом осведомилась Женя.

— Какая еще бумага?! Что я, корреспондент какой-нибудь… Пропуск на завод имеется. Вот он.

Борис поднес к глазам Жени заводской пропуск с плохонькой фотографией.

— Тут одни уши видны. — Женя слабо улыбнулась.

— Почему это одни уши?

Борис был задет за живое. Он взглянул на фото и теперь тоже заметил, что уши действительно были самой заметной деталью, только они и получились четко, а все остальное размытое и блеклое. Неужто и в самом деле у него так вот торчат уши? Борис незаметно потрогал их и, не удержавшись, рассмеялся.

Но лицо Жени уже было строгим и замкнутым. Она пристально вглядывалась в Бориса.

— Что-то физиономия твоя… Где я раньше могла тебя видеть?

Борис обомлел. Все-таки вспомнила… Но Головастов строго-настрого наказывал: ни слова о случае на вокзале. — Во сне могла видеть. И обязательно с такими вот ушами, — перевел Борис все на шутку.

И опять в ответ Женя не улыбнулась. Она вспоминала, вся ушла в прошлое.

— Слушай, бабка старая… Долго будешь копаться в дырявой памяти? Бульон остынет.

— Сам дед.

— Я вот нажалуюсь тете Паше, она тебе «утку» вне очереди подаст.

Женя вспыхнула, смущенно отвернулась к стене. Из-за этой «утки» каждый день происходили перепалки. Не желала ею пользоваться стеснительная девица. А тетя Паша, рассердившись, шлепнула ее по голому заду, вызвав хохот в палате.

— Женька! Чего изводишь парня? Ешь!

Это с койки у окна раздался голос. Лет сорока женщина. Какой-то пьяница по ошибке чуть на тот свет ее не спровадил. Теперь провинившийся ходил каждый день с судками и узелками. Уже все знали: Екатерина Михайловна Михеева — передовая ткачиха. О ней писали в газетах. В палате рассматривали ее портрет в каком-то журнале. На загляденье хороша собой была эта женщина.

Ее сердитый окрик подействовал. Борис уже знал, как почтительно относилась Женя к Екатерине Михайловне. Шепнула как-то:

— На маму похожа.

Бориса подмывало узнать что-нибудь о матери Жени, но, вспомнив строгий запрет Головастова, лишь спросил:

— Такая же чернявая и глазастая?

— Нет, у мамы волосы… чистое золото… — и вдруг побледнела, а потом минут пять подозрительно сверлила его глазами.

Услышав голос Екатерины Михайловны, Женя втянула голову в плечи и вопросительно глянула на Дроздова: чего медлишь-то?

Борис поставил тарелку на подставку, сделанную для лежачих больных, просунул руку под подушку и осторожно приподнял Женю, та чуть раскрыла пухлые, побледневшие за время болезни губы и проглотила ложку бульона. Но как-то судорожно, торопливо.

— Не торопись. Поезд уходит только вечером.

Женя покосилась на Бориса. В глазах ее блеснула искорка смеха. Он заговорщически подмигнул. Женя слабенько фыркнула — молодость брала свое. Борис был далек от мысли, что Женя привыкла или привязалась к нему. Просто примирилась. Как с тетей Пашей, с ее «уткой» и воркотней, как с уколами, с настойчивыми расспросами врачей. С каждым днем Женя становилась послушней. Но доверия к нему до сих пор не испытывала. Борис это знал наверняка. Душа ее была за семью замками, а ключи от них… Эти ключи он искал настойчиво и терпеливо. Борис невольно сравнивал эту Женю с той, какой она была в столовой. Даже во время драки она была целиком с ним, с Борисом. Тут же ее будто подменили.

Борис ничего не понимал…

И теперь он с тоской думал: «Девочка моя милая, что же с тобой происходит?»

До слез было жалко смотреть на нее. Медсестра вчера показала ему свои руки со следами Жениных ногтей. Стараясь не разбудить больную, сестра попыталась осторожно поставить ей градусник под мышку. Женя проснулась и кошкой вцепилась в ее руку. От неожиданности сестра громко вскрикнула, хотела вырваться, но не тут-то было. Женя скорей содрала бы с нее кожу, чем отпустила руку.

— Зачем лезешь за пазуху? — глаза ее пылали ненавистью.

Сестра, испуганная и растерянная, невнятно лепетала о градуснике, но вряд ли ее понимала Женя. Неизвестно чем бы все это закончилось, не раздайся веселый возглас Екатерины Михайловны:

— Женька! Да ты что, нужны нам твои титьки!

Видимо, только после этих слов Женя поняла, где она находится. Краска стыда залила ее лицо, пальцы обмякли, она затравленно глянула на сестру и расплакалась. Плакала молча. Слезы ручьем бежали по ее пожелтевшим, ввалившимся щекам…

Борис не раз ловил себя на мысли: вряд ли шайка смогла оставить в покое эту девушку. Вспомнился крик отчаяния: «Уличная девка я!» Какая там «девка», если припомнить «утку» или случай с градусником? Вон как сторожит каждое его движение! Руки Бориса находились под бдительным надзором. Стало быть, знала, на что способны грубые мужские руки, потому и была ежесекундно настороже.

— Не хочу больше, — устало прошептала Женя и в изнеможении отвернулась.

— Что ты! Что ты! — всполошился Борис. — Кошка, и та больше съест. Надо сил набирать, иначе долго проваляешься… Передохни малость, а я пока курицы нарежу.

На лице Жени появилась досада.

— Зачем лишнее? Не могу…

— Можешь. Должна.

Она вздохнула, потом вдруг повернулась и уставилась на Бориса.

— Вот думаю, думаю… Чего ты хочешь от меня? Откуда появился? Зачем я тебе?..

Черт возьми, мозги в потрясенном состоянии, а соображает крепко.

— Не забивай себе голову. Я виновником себя считаю в твоем несчастье, и я поставлю тебя на ноги. И вообще… Тебе опасно говорить много. Только ешь и молчи.

Женя вздохнула. Она действительно устала. Но покорилась и поела еще.

3

Странным сложился распорядок дня у Бориса. В пятом часу, после окончания смены, он мчался в общежитие к своим кастрюлям и примусу; в шесть был уже в больнице у Жени; около восьми — на занятиях по самообороне. Женя поправлялась медленно и, что особенно огорчало Бориса, как бы неохотно…

Что ее угнетало? О чем тревожилась? Борис уже однажды говорил об этом с Головастовым. Ответ пришел сам собой: что ожидает Женю Пухову после выздоровления? Куда она пойдет? К своим? «Да помогите же!» Или она останется с нами?

А Борис с каждым днем все больше и больше привязывался к Жене. Любил ли он ее? Пожалуй, да. Но все-таки это была какая-то не та любовь. Чего-то в ней не хватало. Основой ее была жалость. Борису хотелось помочь Жене выбраться из ямы, в которую она каким-то образом попала. Но за все это время он ни разу не подумал о женитьбе. Было бы неправдой сказать, что красота Жени не волновала его; да, он часто ловил себя на том, что любуется ею, ее глазами, широко распахнутыми, огромными, миндалевидными. Но глаза эти были всегда настороже, всех держали на расстоянии, всем не верили.

— Надо на что-то решаться, Виктор Семенович.

— А разве я против? Тоже вот размышляю.

Но на размышления оставалось все меньше времени — Женя выздоравливала. И Борис решился действовать самостоятельно. Увидев однажды в больничном саду Екатерину Михайловну, он подошел к ней и откровенно рассказал все, что знал о Жене. К этой женщине он испытывал доверие. Остра на язык, грубовата, но доброты ей не занимать. Во всяком случае, так думалось Борису.

Екатерина Михайловна взволновалась, узнав историю Жени.

— А мы-то гадали: откуда такая жар-птица? А оно вон что… И что ж теперь?

Борис пожал плечами.

Екатерина Михайловна задумалась. Сидели молча, погрузившись каждый в свои мысли.

— И все-таки к людям ей надо, к нам на фабрику, к примеру. Иначе пропадет девка, — наконец сказала она.

Договорились так: если врач разрешит, она, Екатерина Михайловна, «напустит» на Женьку своих девчушек.

— Девчушки-то мои самого черта растормошат, не то что эту нелюдимку, — подвела она итог разговору.

После недолгих колебаний они втянули в свои планы лечащего врача — Моисея Ароновича, старого и доброго, прозванного почему-то «задумчивым крокодилом».

— Вот это я и подозревал! — всплеснул морщинистыми склеротическими ручками Моисей Аронович. — Вы думаете, старый и «задумчивый крокодил» ничего не понимает? Очень, скажу я вам, молодые люди, понимает, и нравится мне вами задуманное. Чем скорее приступите к делу, тем лучше будет для девушки.

Долго потом судили и рядили, как поделикатней увлечь Женю их фабричной жизнью, а вышло все и просто и естественно. В воскресенье с охапкой цветов в палату ворвалась Тамара Козырева (сменщица Екатерины Михайловны); едва переступив порог, Тамара удивленно уставилась на Женю.

— Михайловна! — громко воскликнула она. — Говоришь, красивей меня нет в Москве? Перехвалила, милая. Глянь-ка на ту деваху… Ее ж пером не описать! И куда парни смотрят?

Она решительным шагом подошла к кровати Жени, чмокнула ее в щеку и протянула цветы.

— Во, ураган девка! — восхитилась Екатерина Михайловна, лежавшая теперь рядом с Женей.

Глаза у Жени вспыхнули, щеки заалели. А Тамара, пока в палату входили и рассаживались еще три молоденькие посетительницы, протянула Жене руку.

— Меня Тамарой дразнят. А тебя как?

— Я… меня… Женя я. Евгения Пухова. — Голос Жени едва слышался — так она была обескуражена.

— И фамилия-то расчудесная… Пу-хо-ва… Видал? — властно выставила ладошку навстречу Михайловне, не на шутку встревоженной таким кавалерийским натиском. — Не съем, не съем твою соседку. Я, может, добровольно хочу уступить ей первенство… по красоте.

— Может, заодно и Сашуню в придачу? — лисонькой вписалась в разговор одна из трех вошедших девушек.

— Не-ет уж, шалишь! Сашуню никому! Мой Сашенька.

Все засмеялись. А у Екатерины Михайловны даже лицо порозовело от удовольствия.

— Крепко вонзился в сердечко мой Саша?

— Ох, не говори, Михайловна. Сохну и чахну на глазах, — и Тамара сверху вниз озорно огладила себя.

Смех остановила все та же Тамара:

— Ишь заливаются, с человеком поговорить не дадут, — она села на краешек Жениной постели. — А ты с какой фабрики, Женечка?

Лицо Жени помертвело. Стала отливать кровь и от лица Екатерины Михайловны.

— Не с фабрики я. С улицы, — еле выговорила Женя.

Тамара растерянно захлопала длинными ресницами.

Хотя и знала от Михеевой, кто такая Женя, но такой откровенности не ожидала.

— Как с улицы? А где ж ты живешь?

— На улице.

Глаза Жени пылали отчаянием, она была близка к истерике.

— Эй, Томка, остановись! — закричала Екатерина Михайловна и даже руку протянула, чтобы оттащить не в меру разошедшуюся девушку.

— Да подожди ты, Михайловна. Человеку, поди, головы преклонить некуда. Может, и ночевать-то негде? А?

— Негде.

В палате стало тихо. Мертвенная эта тишина будто заморозила всех.

— Господи! Да что ж это?! Михайловна? Да я… я… Никуда я не отпущу от себя Женьку. Никуда, слышишь?

И тут произошло совсем нежданное. Тамара вдруг ткнулась в грудь Жени, плечи ее затряслись от рыданий. И Женя, вскрикнув, тоже приникла к плачущей девушке.

Часто-часто заморгала Екатерина Михайловна, не выдержала, уткнулась лицом в ладони. В голос вдруг зарыдала еще одна из девушек…

Рванув дверь на себя, Борис влетел в палату. Он уже несколько минут стоял около двери в нетерпении и страхе. И вот не выдержал. Его не сразу заметили. Женщины всхлипывали, сморкались, горестно качали головами. Екатерина Михайловна увидела Бориса и стала торопливо смахивать со щек слезы. Она попыталась что-то сказать, но лишь умоляюще махнула на Бориса рукой: «Уйди ты, ради бога!»

Но какое там! Он с места не мог сдвинуться. Целое море слез! Но почему, почему они плачут?!

— Хватит, девки, хватит, — сипло наконец вырвалось у Екатерины Михайловны. — У человека вон сердце в клочья разорвется.

Заметила Дроздова и Тамара. Не вытирая лица, мокрого и симпатичного, она поднялась и шагнула ему навстречу. Потом обернулась к Екатерине Михайловне:

— Это он?.. Борис?..

«Вот же актриса! — подумал Дроздов. — Ведь знакомила их Михеева».

— Да, Борис Дроздов, — удивленная вопросом, ответила та.

Тамара окинула Бориса пристальным и восхищенным взглядом, шагнула к нему и вдруг порывисто обняла.

— Какой же ты золотой парень! Отбила бы, не будь у меня Сашуни…

Заулыбались, зашмыгали, уже смешливо, носами девушки и те, кто лежал на койках. А Тамара резко повернулась на каблучках, схватила Бориса за руку и поволокла к постели Жени Пуховой.

— Женька, целуй его! — приказала она все еще плачущей Жене. — Господи, такого парня встретить!

Борис растерянно и неловко склонился к Жене. Она с трудом подняла руки, ухватилась за его плечи и прижалась горячими губами где-то повыше подбородка и вдруг, слабо вскрикнув, потеряла сознание.

Все устремились к Жениной постели.

— Будто сердце мое чуяло! — запричитала Екатерина Михайловна. — Ох, Тамара! Шлея тебе, окаянной, попала под хвост!

— Врача! — Борис умоляюще глянул на Тамару. — Скорее врача!

Вбежала медсестра Светланка. Глянула на Женю и пулей выскочила из палаты.

— Доктор, Пуховой плохо! — раздалось по коридору.

Моисей Аронович показался из дальней двери. Светланка поволокла его за руку, будто он сопротивлялся. А доктор был просто стар и слаб. Мудрые слезящиеся глаза его покорно мигали.

— Потише, Светик. Потише… Ну, пожалуйста.

В палате Моисей Аронович преобразился. Не торопясь взял Женю за руку, послушал пульс, оттянул ей сначала одно, потом другое веко. Потом уже тихо бросил:

— Иглу. Камфору.

Светланка опять сорвалась с места.

Врач поднял взгляд на Екатерину Михайловну.

— Говорили с ней?

— Говорили, а потом ревели.

— Оно и видно — ведро слез пролили. — Моисей Аронович беззвучно зашлепал толстыми губами. Он был огорчен, недоволен, рассержен. — А я просил… осторожно… постепенно.

— Ругайте, ругайте, Моисей Ароныч. Я во всем виновата, — растерянно сказала Екатерина Михайловна.

— Вовсе не ты, а я!.. — вмешалась в разговор Тамара.

Но вошла Светланка — и все смолкли. Доктор сделал укол, а потом вытащил из кармана газету и тихонько стал помахивать ею над лицом Жени.

В палате, кажется, не дышали, все замерли. Но вот веки Жени дрогнули, нерешительно мигнув раз-другой, она широко распахнула глаза.

— Вот мы и очнулись… Как поспала, милочка моя? — ласково спросил доктор.

— Я?! Спала?!

— А нет разве? Помнишь все, что тут говорилось?

— Конечно же помню… Только голова закружилась, и что-то стрельнуло.

— Ничего, это пройдет. Простись со своими друзьями и постарайся еще поспать.

Все тотчас суетливо засобирались. Только Тамара опустилась на колени и стала осыпать Женю поцелуями, как обычно целуют маленьких детей.

— Моя золотая… Моя хорошая… Ты у нас королевой… принцессой будешь. Будешь ведь? Скажи, будешь?

Женя смешно, по-детски сморщила нос и с покорной улыбкой ответила:

— Бу-уду…

— Ну вот и хорошо. Вот и славненько. Мы к тебе будем ходить часто-часто.

— Три раза в неделю, — поправил ее Моисей Аронович.

— Приносить тебе всего-всего.

— По списку, красавица моя. По списку. А списочек составлю я.

— И доктора мы будем слушаться.

— И будете хорошие-хорошие…

Женя тихонько рассмеялась.

— Буду вас ждать. И тебя, Боря… Ладно?

4

Неожиданно похолодало. Подули северные ветры, а потом выпал первый снег, пушистый, нежный. Очень рано пришла зима. Женя уже потихоньку ходила, выздоровление ее, по словам Моисея Ароновича, продвигалось «семимильными шагами», однако из больницы ее все не выписывали. За время болезни Женя исхудала, кожа ее стала почти прозрачной. Но как ни странно, от худобы лицо ее как будто светилось и потому казалось пронзительно-красивым.

В эти последние дни Борис побывал на текстильном комбинате — в комитете комсомола, в общежитии у девчат — комендант гарантировал место для Жени. А тем временем Тамара Козырева успела переговорить с Виктором Семеновичем Головастовым и о своем разговоре доложить на комитете комсомола. Как чекист и большевик, Виктор Семенович приветствовал инициативу молодежи комбината взять шефство над Евгенией Пуховой. Убедившись, что Женя Пухова тяготится своим прошлым и искренне тянется к большой жизни, комитет комсомола решил обратиться к директору комбината с просьбой принять ее на работу. Директор дал согласие, но поставил условие: издаст приказ о приеме лишь в том случае, если Екатерина Михайловна Михеева согласится взять Пухову ученицей.

Екатерина Михайловна уже выписалась из больницы, хотя на комбинате еще не появлялась. И три дня назад Борис и девушки направились в дом Михеевых, чтобы упросить Михайловну взять Женю ученицей.

Михеевы жили в тихом переулке около зоопарка. Был солнечный холодный день, и день этот как-то особенно запомнился Борису. До этой встречи он уже дважды виделся с Тамарой — она сама приходила к его проходной, и они отправлялись устраивать судьбу Жени Пуховой. Возвращались вдвоем, довольные, что дело продвигается.

…Хозяйка радостно всплеснула руками, увидев у порога своих девчушек и Бориса.

— Ах вы кралечки мои ласковые! Ах вы раскрасавицы мои! — Всех расцеловала, а заодно и Бориса. — Раздевайтесь, гости дорогие. Прямо к пирогам поспели…

Тамара захлопала в ладоши:

— Неужто пироги?!

— И еще какие! С грибами, с рыбой, с яблоками…

— А мы с бутылочкой. — И таинственным шепотом Тамара сообщила: — Взяли из соображений подхалимажа.

— Понятно! — Екатерина Михайловна широко заулыбалась, — За Женьку пришли хлопотать?

У Тамары округлились глаза.

— Господи! Колдунья ты, что ли? — Она перекрестилась.

— Ага. И со стажем. Потому и пироги вот… для встречи.

Хозяйка, довольная, засмеялась. Смеялся и Борис, удивленный не менее девушек прозорливостью Екатерины Михайловны.

А все было просто, без колдовства. Головастов по телефону рассказал о Пуховой директору комбината, а тот, пригласив к себе Михееву, договорился с нею об оформлении Жени в ее бригаду.

Когда уходили из гостей, Тамара быстренько отделалась от подруг, чему очень удивился Борис, и зашагала рядом с ним.

— Придется держаться за тебя — от вина у меня улицы плывут, — и подхватила Бориса под руку.

Решили идти пешком. Борис любил шагать по Москве, особенно после того как поселился в заводском общежитии. Еще дома он приучил себя к продолжительным походам. Как бы ни уставал на работе — а быстрое, стремительное движение и силы восстанавливало, и настроение поднимало. Сейчас он даже обрадовался предложению Тамары. Предупредил только, что ходит быстро и не любит прогулочный шаг.

— Подумаешь, напугал, — фыркнула Тамара. — Я как-никак спортсменка…

— И какой же вид спорта? — удивился Борис.

— Бег на длинные дистанции…

Борис рассмеялся.

— Ты чего? — глянула на него с недоумением Тамара.

— Вот откуда у тебя такие длинные ноги!

Теперь уж смеялась и девушка.

— Спасибо, что заметил!

Она шагала свободно, раскованно, широко. Широкий шаг не красит женщину. Но к Тамаре это не относилось — такая манера шагать для нее казалась естественной. Идти с ней рядом — было одно удовольствие.

Разговор перескочил на работу Тамары. Она охотно рассказывала. На комбинате с четырнадцати лет. Ученица, ткачиха, потом четыре года училась без отрыва от производства. Теперь помощник мастера. Но, видимо, через месяц-другой назначат мастером — ее начальница скоро уйдет на другую работу, где станет больше зарабатывать, чтобы дотянуть сына до окончания института.

— А сын-то хороший?

— По-моему… не очень. Уж больно эгоист.

Тамара строго поджала губы, глаза ее сердито сверкнули. Лицо стало жестким, суховатым. Могла же она так быстро преображаться! Такая всегда улыбчивая, распахнутая, и вдруг…

Борис усмехнулся:

— А кто расхваливал единственного, ненаглядного?

Тамара виновато остановилась.

— Не могу же я его хаять при матери? Да к тому же при посторонних.

Борис пошутил:

— Видишь как получается… Мне тайны свои доверяет, а считает посторонним.

Тамара смутилась и первый раз не нашлась что сказать. Резко отвернувшись, она ускорила шаг, но потом стала замедлять его. Глубоко вздохнув, все же ответила:

— Нет, Борис, ты совсем мне не посторонний. Да и другим… Вон как тебя полюбила Михайловна, мать наша признанная. И Женя к тебе всей душой.

Разговор внезапно отяжелел, обоим почему-то стало неловко. Шли молча, отдаляясь друг от друга в мыслях. Борис недоумевал, почему упоминание о Жене стало неуместным в их разговоре. Поймав себя на мысли, что думает о Тамаре с раздражением, он покосился на нее и увидел, что Тамара улыбается. Удивился: что это ее так развеселило?

— Вон тебя как забрало, — сказала она, не скрывая зависти. — Шибко влюбился в Женьку?

Никто еще так прямо не задавал Борису этого вопроса, да он и сам пока не понимал, чего в его чувствах к Жене больше: жалости или действительно любви? Да и что такое любовь? К Ленке у него тоже была любовь? А чем измерять человеческие чувства, чтобы твердо сказать: это любовь, а это не любовь?

— Слушай, Томка. А ты могла бы точно и твердо сказать: вот это — влюбленность, а вот это — любовь?

— Вот так вопрос!..

Голос оторопелый. Она старалась скрыть смущение, но не очень-то ей это удавалось.

И опять наступило молчание. Но теперь оно уже было другим: оба размышляли.

— Не могу тебе этого сказать, — наконец ответила Тамара. — Хочешь, признаюсь?

Борис лишь повернул к ней голову, улыбнулся.

— Вот как было у меня с Сашкой. Мы с ним почти год… Сначала я ничего и никого не видела, кроме него. Потребуй он от меня всего… ну, самого, самого… так я бы ни секундочки не заколебалась.

— Даже если бы знала, что он тебя бросит?!

— Ну и что? — Тамара вдруг замедлила шаг, от щек ее стала отливать кровь. — Разве бы я могла размышлять и взвешивать? А он — ни намека.

— Может, не любил?

— Может быть… А вот сейчас вдруг упрашивает. Требует. Прямо с ножом к горлу. А я чувствую… не могу. И не смогу.

— Значит, разлюбила.

— Если бы я могла так же уверенно сказать…

В голосе Тамары слышались тоска, усталость; но вот она глубоко вздохнула, откинула со лба прядь волос и вдруг порывисто подхватила Бориса под руку и припала к нему, чем вызвала в нем немалое замешательство. Шаги Тамары становились все короче, без прежней бодрости, и одновременно все ниже опускалась ее голова.

— А ты в самом деле любишь… ну… Женю свою?

— Почему свою?.. Мне очень ее жаль, ведь совсем девчонка, пропадет ни за грош, если ей сейчас не помочь.

— Это правда, Борис. Ни за понюх табаку, как говорит Катерина… А она очень красивая?

— Будто ты ее не видела!

Тамара опять глубоко вздохнула, словно подводя итог каким-то нелегким своим мыслям. И вдруг резко остановилась:

— Ну, все, Борис. Не провожай меня дальше, одна доберусь.

Борис пожал плечами, — странная вышла прогулка.

— Ты куда сейчас? — почему-то шепотом спросила Тамара.

— Домой, конечно. Купил самоучитель по немецкому языку. Надо страницу к завтрашнему дню перевести.

Тамара удивленно уставилась на Бориса.

— А зачем тебе немецкий?

— Как зачем? Разве не слышала, что творят фашисты в Германии? Вот-вот захапают власть.

— Ну… так что из того? При чем тут Борис Дроздов?

— Язык врага надо знать. И знать хорошо. Страшнее фашизма ничего сейчас нет. Его стихия — война!

Тамара пристально посмотрела на Бориса, грустно улыбнулась.

— Тебе в ученые бы… Вон какой головастый!

— А кого к станку?

— Мало ли… Страна наша велика. И народу в ней не так уж мало.

— Пусть кто угодно?..

— Ладно тебе придираться-то… Я вот сейчас приду к себе, нырну в постель и все воскресенье просплю, отосплюсь всласть. Вот и вся моя программа.

— Так у тебя ж свиданье с Сашей!..

Тамара исподлобья посмотрела на него, затем молча повернулась и зашагала прочь.

5

А в воскресенье, когда Борис возвратился от Жени, на его койке лежала записка:

«Заходил, могу сообщить интересные новости. До 19 буду на месте, позвони. Головастов».

Взглянул на часы. Еще не было и четырех.

Минут через сорок Борис уже входил в кабинет Головастова.

— Вы когда-нибудь отдыхаете, Виктор Семенович? — вместо приветствия задал он вопрос.

Головастов закряхтел, почесал затылок, а уж потом нехотя ответил:

— Приличные люди здороваются сначала, а уж потом задают трудные вопросы.

Борис засмеялся. Головастов рывком выдвинул ящик стола, вытащил основательно пополневшую папку и, открыв ее, показал фотографию парня в кепочке.

— Не встречал случаем?

Борис тотчас узнал его, с этим щеголем он часто сталкивался в раздевалке больницы.

— Опасный для тебя был человек, — помолчав, сказал Головастов. — Очень опасный.

— Почему был?

Об этом щеголе в кепочке теперь можно было говорить только в прошедшем времени. На днях Головастов участвовал в операции по аресту рецидивиста Заревича, известного в преступном мире как Жора Мокрушин, который полгода назад бежал из заключения, убив охранника и завладев его оружием. В перестрелке бандит был сражен наповал пулей оперативника.

Но в квартире был найден и тяжелораненый Ильин (тот самый, в кепочке), подручный Заревича, с которым успел расправиться сам Заревич. Ильин был очень слаб, понимал, что умирает, и говорил не умолкая, его, видно, сжигала обида.

Кое-что новое стало известно и о Романе Пухове, и вырастал он в довольно значительную фигуру. Воровство было всего лишь способом добычи денег для выполнения более дерзких и опасных дел. Склоняя Женю к сожительству, он обещал ей красивую жизнь за границей.

— Вот так история!.. — воскликнул Борис. — Значит, она сбежала от Романа и скиталась по Москве голодная и бездомная…

— Вероятно, так, — подтвердил Головастов.

Помолчали. Борис, озадаченный услышанным, еще до конца не мог поверить, что клубок так сложен и запутан. И другое беспокоило, гораздо более важное для него: в какой степени все это могло относиться к Жене?

— Никак в толк не возьму, — не удержался он от вопроса, — Женя училась в техникуме, в Мазине была наездами, как она-то могла попасть в эту банду?

— Это и нас интересовало. Сведений мало, но два человека говорят одно и то же: Роман мстил приемному отцу Кондрату Пухову. А Женю он запугал, заявил, будто бы их, как детей кулаков, разыскивает милиция. Полгода назад он ворвался ночью в общежитие и увел ее. Видишь ли, спасал сестру от неминуемых Соловков.

— И Женя поверила?

— А что ей оставалось? Девчонка же… А слухов вон сколько!

— Но дирекция техникума? Может быть, с их стороны были какие-то обидные намеки?

— Проверяли. К Жене в техникуме относились хорошо. Ведь формально отец ее, Кондрат Пухов, не был раскулачен, его даже не лишили избирательских прав. Директор техникума, оказывается, лично знавал деда Жени по матери — Галактиона Алексеевича Турищева, который был известным революционером.

Борис решил, что ослышался.

— Революционером?!

— Вот-вот, и я не поверил. Сделал запрос. Подтвердилось. Турищев — левый эсер, в революционерах с молодых лет.

— Час от часу не легче! А знает ли Женя?

— Если и знала, могла скрывать. Эсер же… и потом… Турищевы — дворянского рода.

Дроздов едва не расхохотался: вокзальная воровка — внучка дворянина, революционера…

— Вот такие дела, Дроздов… Но это еще не все. Знаешь, какую месть придумал Роман?

— Что такое?! — насторожился Борис.

— Сначала опозорил сестру самим участием в воровских делах, а потом начал склонять Женю к сожительству — не родной же брат. На самое дно тянул.

— Ах, подлец!

Бориса вдруг ожгла тревожная мысль: Ильин на тот свет отправился, но Роман-то жив.

— А где гарантия, что Роман не сведет счеты с Женей? — спросил он Головастова.

Виктор Семенович положил руку на плечо Бориса, слегка встряхнул его.

— Не надо волноваться. Больницу мы держим под строгим наблюдением. Хотя людей у нас, конечно, маловато. Голод, просто голод на работников. Опираемся на массы, на вас, рабочих. Это и политически правильно, и польза, как видишь, немалая, если взять, к примеру, твою роль.

Борис махнул рукой.

— Что я?

Головастов улыбнулся.

— Полагаю, что не выдам служебной тайны… Ты у нас не один, Дроздов. Наших помощников среди рабочих становится все больше. Без них, поверь, мы бы и десятой доли не сделали, не такая это простая штука — бороться с деклассированными элементами.

Глава пятая

Оправдает ли надежды?

1

Кондрат Пухов родился не в бедной семье, но и богатой ее нельзя было назвать. И все-таки женихом он был завидным. Высокий, широкоплечий, лицом пригож, плясун первый, и в играх отличался, и до веселья охоч, нахрапистый. Не одна девка сохла по нему в Мазине, а уж он не проходил мимо, если ему не отказывали. За что был бит неоднократно кольями.

Наверное, нагулявшись вволю, Кондрат женился бы на красивой, из справного дома, девахе, которая нарожала бы ему дюжину ребят, и тем продолжил бы крестьянский род Пуховых.

Но суждено было случиться в его жизни другому. Повстречалась Кондрату ягодка совсем с другого поля. Звали ее Софьей. Отец Софьи Галактион Алексеевич Турищев владел богатым магазином и, по слухам, кое-что скопил для дочери. Девушка была хороша собой, к тому же получила столичное образование. Одним словом — барышня и не чета Кондрату, окончившему три класса церковноприходской школы «да четвертый коридор».

Увидел он ее впервые в уездном городе в базарный день. Возможно, если бы не особые обстоятельства, Софья бы и не заметила Кондрата, хотя и глазел он на нее, не отрываясь, и волочился битый час следом. Взгляд Софьи проходил как бы сквозь него, Кондрата. Одета она была в тот день в ситцевое платье с кружевом, соломенная шляпа с голубой, в тон платью и глазам, лентой, закрывала от солнца смуглое лицо, но глаза, несмотря на тень, яркие и притягательные, смущали, как заметил Кондрат, не одного его. Волосы, золотистые, легкие, выбивались густыми вьющимися прядями из-под шляпы, по девушка не могла их поправить: одна рука у нее была на перевязи, а в другой — легкая корзиночка с покупками. Сопровождала ее тихая немолодая женщина.

Они уже собирались уходить и продвигались мимо скотного ряда, когда у двух мужиков, передающих из полы в полу повод проданного быка, бык этот вырвался и, разметая все на своем пути, ринулся наутек. Бык летел прямо на Софью, а она, как завороженная, не могла сдвинуться с места, с ужасом глядела, загораживая корзинкой забинтованную руку.

Кондрат бросился к быку наперерез, схватил за рога, повис и, когда бык остановился, рванул к земле его голову и резко крутанул. Бык, взревев, упал.

Софья в обмороке лежала на земле, подвернув больную руку. Вокруг нее хлопотала та самая женщина. Кондрат, обтерев о штаны руки, подошел и, как хрупкую драгоценность, поднял Софью и понес к пролетке. Женщина помогла усадить Софью на подушки.

Софья пришла в себя еще в дороге, поблагодарила его улыбкой. Кондрат проводил ее до самого дома, помог сойти с пролетки и теперь, помогая, обнял ее за талию вроде бы ненароком. Его пригласили в дом, угостили чаем. Узнав, что он мазинский, просили приходить, не стесняться, по-соседски.

Не надо было упрашивать Кондрата — он был на седьмом небе от такого приглашения…

А через три-четыре встречи у Софьи пошла голова кругом, и она влюбленно представляла Кондрата своим знакомым:

— Мой самородок!

Отца удивила увлеченность дочери, но втайне он тому обрадовался. Социалист-революционер по убеждениям, Галактион Алексеевич давно уже поселился в Подмосковье и по заданию своего партийного центра занялся торговлей — партия эсеров нуждалась в деньгах. Турищев поставил дело на широкую ногу. Он и свой центр, не обижал, и дочь не забывал, хотя жила она в Петербурге вместе с дедом и бабушкой, души не чаявшими в единственной внучке.

Эти люди хотя и не принадлежали к высшему свету, тем не менее имели довольно широкие связи, которые помогли дать внучке блестящее по тем временам образование. И дед и бабушка постоянно давали Соне понять, как не правы ее родители, связавшие свою судьбу с преступным миром революционеров, из-за чего и оказались в Сибири. Из Сибири мать Сони не возвратилась — умерла от чахотки, и потому отца Сони, зятя, в этом доме не любили. Тем не менее хлопотами деда срок наказания Галактиону Турищеву сократили наполовину и разрешили поселиться в Московской губернии.

У Сони с детских лет были два учителя: один из них француз по национальности (он владел и английским), а другой, русский, учил ее немецкому языку. К тайному огорчению бабушки, особое пристрастие Сонечка проявила к немецкому и увлекалась в основном немецкой литературой.

— И что ты, Сонечка, нашла в этом солдафонском языке? — сетовала бабушка, говорившая больше по-французски, чем на родном русском.

А увлечение Софьи объяснялось причинами весьма простыми: учитель немецкого языка, студент Станислав Александрович Полонский, с восторгом рассказывал Соне о ее отце Галактионе Алексеевиче, убеждения которого он разделял. Он же и внушил девочке самую горячую любовь к отцу, о котором в доме деда запрещено было упоминать. Любовь эта разрасталась по мере того, как строжали запреты. Отец в глазах Сони из «каторжника и преступника», как именовали его дед и бабушка, вырос в героя, жизни своей не жалевшего для счастья народа.

Именно Полонский устроил приезд Галактиона Алексеевича в Петербург, хотя бывшему политзаключенному показываться в столице было строжайше запрещено. В то время Соня заканчивала гимназию. Она-то, эта встреча, и определила всю ее дальнейшую жизнь. Целый месяц тайно отец и дочь встречались почти каждый день, оба были счастливы. На хорошо подготовленную почву легли слова Галактиона Алексеевича. Именно в это время Соней было решено, что она пойдет на Бестужевские курсы.

Конечно, ее душевное смятение не осталось незамеченным. Бабушка заподозрила: уж не влюбилась ли внучка в Стасика? И она была не так далека от истины. Станислава Александровича Соня обожала, но ее обожание было совсем другого рода. И все же бабушка снисходительно посмеивалась: она в незабвенной юности тоже трепетала перед красавцем учителем, правда, французского языка. Снисходительность ее объяснялась и твердой уверенностью в благородстве и высокой порядочности Станислава.

По мнению деда и бабушки, все бы у Сонечки было хорошо, то есть жизнь бы ее сложилась так же, как у других девушек ее круга, если бы «не взбунтовался однажды Галактион». Отец официально предъявил свои права на дочь. И дед с бабушкой пошли на уступки, разрешили внучке провести лето у отца под Москвой, где в общем-то, по рассказам деда, побывавшего у Галактиона, было чуть ли не царствие небесное. И все бы «образовалось совсем недурственно», это тоже по разумению деда, если бы внучка во время гостевания не сломала руку, упав с лошади. Надо было в столицу на лечение, а отец кинулся к местному «коновалу», и случилась беда — Соня сделалась криворучкой.

К осени Соня возвратилась в Петербург. Успехи ее на курсах, так же как и в гимназии, были завидными, дед и бабушка не могли нахвалиться внучкой.

— Настоящий аналитический ум, — констатировал не без гордости дед.

А бабушка вздыхала:

— Я в ее возрасте больше танцевала, чем сидела книгой, — и заключала печально: — Это все из-за руки.

— Но ведь уродства не видно! — протестовал дед.

— Ах, что ты понимаешь в заветных чувствах и тайных мыслях девиц в таком возрасте.

Право же, если бы бабушка узнала об этих тайных мыслях Софьи, она тоже бы пришла в замешательство от непонимания. В мыслях этих был неотступно Кондрат Пухов. Полуграмотный мужик, а какой острый ум. Впрочем, не об уме Кондрата она думала, не ум она вспоминала, а поцелуи и руки его, крепко обнимавшие, их первую и последнюю ночь, когда он тайно пришел ж ней. Соня задыхалась от нетерпения вновь увидеть его и теперь уже сожалела, что упросила повременить с женитьбой — ее пугала малограмотность Кондрата. Теперь вот семимесячная разлука заставила Софью дрожать от страха. Вдруг он не дождется и женится на другой? Не мог же он не понимать, как велик разрыв в их положении? Примет за блажь богатенькой барышни…

И вот она снова в Мазине. Занятие себе нашла быстро, организовала школу для бедных крестьянских детей, хотя отец и предупредил, что ее затея может провалиться, потому что дети в этих семьях рано начинают работать — и тогда уже не до учебы.

— Не спеши. Еще раз все продумай, — советовал отец. — Летом к тебе ходить никто не будет, подожди до осени.

— Но и я буду полезной. За это время они узнают так много интересного.

Эх ты, социалист-идеалист! — мягко укорял Соню отец. — Эти люди хотят выжить. Они должны думать завтрашнем куске хлеба. Разве ты не понимаешь, как голодно им живется?

Нет, пока что Соня не понимала этого и… потерпела поражение.

Кондрат нашел Соню и подавленной и растерянной.

А что касается женитьбы… Нет, Кондрат не женился, но у него появился приемный сын — усыновил мальчишку дальнего, но богатого родственника, погибшего случайно вместе с молодой женой. Первый раз в дом Турищевых Кондрат пришел тайно. А через неделю Софья была уже законной супругой Кондрата Пухова…

Отец не мог противиться этому браку. Он убедился, что дочь полюбила Кондрата искренне. Что же может быть прекрасней такого союза: сила, ум, уверенность, что земля основа жизни, — и культура, красота, сама нежность? Раз жизнь в деревне Соню не страшит, раз она в какой-то степени стала ей желанной — какие могут быть сомнения? Не он ли, эсер Турищев, в жарких политических спорах отстаивал этот путь? Пугала, правда, сгущавшаяся международная обстановка, пахло войной, а это могло отразиться на положении новой семьи, на их планах. Впрочем, Галактион Алексеевич видел, что Кондрат крепко стоит на земле. Чувствовалось: он воплотит в жизнь все его идеалы, создаст на селе такую образцовую семейную ячейку и богатое крестьянское хозяйство, по которым может и должна строиться будущая послереволюционная Россия.

Галактион Алексеевич приобрел молодым довольно приличную усадьбу с земельным наделом. Не забыл о домашнем скоте, инвентаре. Но действовал в разумных пределах, хотя мог бы не поскупиться и на большее.

Напутствовал молодоженов вещими словами:

— Живите! На вас Россия смотрит.

2

В положенный срок на свет появилась дочь. А чета с нетерпением ждала сына. В отношениях Софьи и Кондрата произошла хотя и крошечная, но все-таки трещина.

— Уж не могла поднатужиться на сына, — шутливо ворчал Кондрат.

— Полюбишь и дочь, — мягко улыбалась Соня. — Тем более сын уже есть.

На скулах заметно обозначались желваки, и все же Кондрат воздерживался пока от резкости. Бормотал сумрачно:

— Для наследника… своя и кровь должна быть.

Софье хотелось успокоить мужа: она с радостью родит ему и сына. Но что-то ее удерживало от этих слов.

Девочка росла здоровой, доброй матерью стала Соня я для приемного сына, ни чем не отличая его от своего ребенка. Вступление в счастливую пору материнства поразительно изменило Соню. Хорошенькой, темпераментной и непосредственной она была всегда. Но после рождения Жени она как-то незаметно превратилась в красавицу, полную достоинства молодую женщину. Софья не гнушалась никакой работы, но все же нелегко было ей привыкать к жизни в крестьянском, хотя и богатом, хозяйстве. В доме отца, так и не женившегося второй раз, жила дальняя родственница, тетя Глаша, по-матерински привязавшаяся к Соне. Глаша не захотела бросать Сонечку — на нее-то и легла большая часть забот по хозяйству, тем более что она привыкла заниматься этим.

Сложным было отношение Кондрата к Соне. Он был покорен ее хрупкой красотой, ему хотелось оберегать ее, чтобы смело могла она опереться на его сильную руку. Но постепенно Кондрат стал убеждаться, что в Соне своя сила, невидная глазу, но зато пересиливающая его силу — сила ума. Что бы ни говорила она — так и сбывалось, и Кондрату, оказывалось, не стоило ей перечить. Но главное, ему постоянно мерещилось, что она надсмеется над ним, тыкает ему в нос свою образованность более того, есть у нее в душе такие тайные двери, в которые он не мог достучаться, как бы ни грохал кулаками, Соня после родов превратилась в Софью Галактионовну, он теперь казался себе приказчиком возле барыни, хотя видел, что Соня старается не подчеркивать разницу их образовании и работает с ним наравне. Но совершенно вывел Кондрата из себя и поселил в душу глухую неприязнь случай с офицерами.

Кондрат перед женитьбой перевез и собрал в Мазине добротный дом под цинковой крышей, принадлежавший когда-то родственнику. Цена дома в пятидесяти километрах от Москвы неизмеримо выше, чем за триста верст. Но тесть расщедрился на хоромы, а пятистенок стоял, зарастая паутиной и пылью.

— Пусть стоит. Ромку отселю, когда подрастет.

И вдруг разразилась война с Германией. В Мазине обосновалась интендантская служба, потому что рядом проходила железная дорога, имелись вместительные склады. Кондрат выгодно сдал в аренду пустовавший пятистенок и заключил еще более выгодные контракты на поставку армии зерна и кожи — и через полгода на этих поставках он набил порядочную мошну.

Однажды Кондрат устроил для офицеров званый обед.

Те же, напившись, стали вести себя в доме по-хозяйски. Терпению Софьи пришел конец, когда плюгавенький капитан вдруг обратился к полковнику на скверном французском языке:

— Вы не находите, Николай Игнатич… у этого сиволапого весьма пикантная женушка?

— О, да… действительно очаровательна.

Капитан ухмыльнулся и скосил глаза на Софью.

— М-да. Может, расщедрится на ночку-другую…

У Софьи отлила кровь от лица. Она поднялась со своего места и направилась к капитану. Отчеканивая каждое слово, Софья произнесла по-французски:

— Вашему хамству нет предела. Я щажу вашу потную, красную физиономию только потому, что вы мой гость.

Трое офицеров, сидевших во главе стола, онемели.

— Боже мой, что вы натворили, капитан?! — наконец обрел дар речи полковник — говорил он теперь по-немецки. — Что угодно, капитан… Инцидент должен быть ликвидирован немедленно.

— Да вы не просто хам. Вы негодяй! Жаль, что мне, женщине, недоступна дуэль. Я бы с наслаждением всадила пулю в ваш медный тупой лоб… О, как я вижу, вы можете драться и с женщиной? — заметила Софья, увидев, как рука капитана ищет кобуру.

— Подите вон, капитан! Вон! — в бешенстве выкрикнул полковник уже по-русски.

— Нехлюдов! Истомин! Отобрать оружие… И домой! Под арест!

Два поручика легко заломили руки капитану, пытавшемуся вступить с ними в борьбу. Пьяного увели. Полковник был обескуражен, искренне теперь опечален. Он долго извинялся, пытался как-то замять скандал, обещал строго наказать… Но вечер был безнадежно испорчен.

Кондрат за это время не произнес ни слова. У него был вид рака, ошпаренного крутым кипятком. Он ничего не понял, его оскорбляли в собственном доме, и он наливался злобой и молчал. Баба защитила его честь, вернее — свою честь, потому что какая может быть честь у мужика. С того дня он возненавидел Софью.

Слова о многотысячных доходах, явно преувеличенные, все же заставили Софью насторожиться. Не было сомнений, что Кондрат замешан в каких-то грязных махинациях. А между тем чувствовалось по всему, что война вот-вот может закончиться народным взрывом, который не пощадит и их дом. Ее любовь к Кондрату, рождение ребенка отодвинули от нее все происходившее на свете, она жила будто завернутая в вату. Но сейчас она пробудилась от спячки: стала выписывать газеты, перетащила в свой дом книги из библиотеки отца, попыталась как-то приобщить Кондрата, хотя бы к газетам, но его интересовали только биржевые новости да скандалы, связанные с военными поставками.

К осторожным просьбам Софьи поубавить жадность Кондрат оставался глух. Увидев однажды полугнилую кожу и проросшее зерно, скупленные им где-то по дешевке, Софья не сдержалась, расплакалась:

— Понимаешь ли ты, что за все это придется расплачиваться, когда грянет революция?

Кондрат холодно процедил:

— Была уже революция… Не лезь не в свои дела. Что ты во всем этом понимаешь?

— Куда больше тебя. Послушал бы, о чем народ толкует.

— Собака лает — ветер относит. Запомни, деньги не пахнут. С деньгами нигде не пропадем.

И как раз в эти тревожные дни января семнадцатого неожиданно на станции Софья встретилась со Станиславом Полонским. Станислав был в офицерской форме, их состав простоял более двух часов, и они говорили и наговориться не могли. Полонский подтверждал ее мысли: вот-вот монархия взлетит на воздух. Не было сомнений, Станислав — революционер, но он, видимо, пошел дальше ее отца. Софья и раньше слышала об Ульянове-Ленине, о большевиках, еще учась на курсах, она с большим риском достала несколько брошюр, с жадностью все прочла и устрашилась железной логики и огромного темперамента этого человека, призывавшего покончить и с монархизмом, и с капитализмом. Он ее просто напугал. Но с той поры она не могла не думать над тем, куда звал этот бурлящий энергией человек.

Из разговора Софья поняла: Станислав — с Лениным. И ей стало страшно за его откровенность.

Станислав на это мягко улыбнулся.

— Сонечка! Перед вами мне не надо кривить душой. Мы с вами стали единомышленниками еще с той поры, когда я был студентом, а вы учились в гимназии. Ничего, вы еще возвратитесь к старому, к накопленному с юных лет. Сейчас вас просто-напросто засосала обстановка. Страшная это штука мещанство.

Бурю чувств и мыслей породила у Софьи эта встреча, заставила взглянуть правде в глаза: а ведь действительно она подлинная мещанка…

Грянула Февральская революция. Кондрат переполошился, перетрусил, однако испуг его не был продолжительным, вскоре он понял, что такая революция ему только на пользу.

Но вот произошел Октябрьский переворот, и Кондрат растерялся не на шутку, он не знал, что ждать от новой власти, которая хотя и отдала крестьянам землю, но тем не менее казалась ему, Кондрату, враждебной.

Софья бросилась к отцу, но вразумительного ответа от него получить не могла, он лишь блаженно улыбался, удовлетворенно потирая руки, и нес явную околесицу — вот-де теперь-то и покажет себя крестьянство.

Нет, не верила и не хотела верить Софья ни одному слову отца. Она воочию убедилась, во что вырос Кондрат Пухов, ее «самородок», светлая надежда эсера Турищева. Если бы в эти месяцы ей встретился Станислав Полонский! Но Полонского не было, а надо было действовать. Софья поняла, что налаженному быту, семейному благополучию придет конец, если она не вмешается и чего-нибудь не предпримет. Самое разумное, если всерьез думать о будущем, все лишнее официально сдать государству, оставив себе только то, что необходимо для жизни. Но Кондрат воспринял ее слова как бред, даже пришел в бешенство. Софья удивлялась потом, как он не ударил ее? Но что-то все-таки его остановило. И это «что-то» давало ей право возобновить разговор.

— Пойми, с большевиками шутки плохи, они жизней своих не жалели, а своего добились. Теперь никакая сила их не возьмет. Отступись, Кондрат. Ты умный человек.

На этот раз Кондрат плакал, подперев щеку рукой. Кудри его только-только тронула седина. Физической силы ему бог дал на пятерых, но если бы ему столько же было отпущено и трезвого ума!

Софья мягко коснулась ладонью его лба.

— К чему все эти ненужные страдания? — с улыбкой спросила она. — Пойми ты! Любая власть будет устанавливаться и утрясаться лет пятнадцать — двадцать. Как раз столько нам и нужно, чтобы ужиться с ней. Не можешь отдать государству, продай все и вон отсюда. Куда угодно, Россия велика и широка.

— Да разве я могу тайком? Мне ширь требуется. Уж лучше в другую страну.

— Бежать за границу? — Софья в страхе отшатнулась от мужа. — Да что ты значишь без Родины? Ты же за один год сопьешься и погибнешь.

Кондрат мутным, ненавидящим взглядом уставился на жену.

— Дура! — только и выдавил он.

Софья не стала спорить, но и от своего не отступилась. В селе и по всей округе пополз слушок, что земли, скот и многое из недвижимого имущества отдается Пуховыми в уплату за старые долги. Через пять-шесть лет от богатого хозяйства остались только старый дом (тот, что хотели отдать Роману) да немного скота. Работников теперь не нанимали. По дому крутилась с утра до ночи тетя Глаша. Наемным работником такой человек считаться не мог.

Надо сказать, что все это было проделано умело и осмотрительно. Что делать — разорился человек. Раньше на него другие работали, теперь управляется сам вместе со своей семьей. Так оно и было на самом деле. Кондрат, сама Софья и даже дети трудились в поте лица. Хотя и заметное было хозяйство, но теперь оно не так уж выделялось из числа других. К концу двадцатых годов Пуховы считались на селе справными середняками. Чего это стоило Софье, знала только она одна. Все это делала она, руководимая любовью, чтобы спасти Кондрата, спасти семью. Но любовь Кондрата, она чувствовала, уходит безвозвратно. Можно было подумать, что она, Софья, совершила обе революции и лишила всех богатств Кондрата Пухова.

По селу пошел слушок, что Кондрат похаживает к солдатке Ульяне Захаркиной. И солдатка, и ее подрастающая дочь отличались броской красотой, но семья считалась нищей: бескоровной и безлошадной. И вдруг Ульяна привела во двор корову, которая в марте принесла теленка. Удойная оказалась коровенка, хотя на вид была и неказиста. Ульяна продавала на станции молоко, сметану, масло, а на вырученные деньги к весне купила лошадь.

За два года Захаркины оправились, а потом и заметно поднялись. Об Ульяне говорили разное, кивали на Кондрата Пухова. Но не пойманный — не вор. Так бы, может, все и продолжалось, не случись однажды скандала. Рассказывали, что Ульяна, возвратившаяся поздно ночью со станции, застала Кондрата и дочь свою в одной постели. Но скандал быстро угас. Полыхнул вроде костра из соломы. А потом вдруг Нину Захаркину стали частенько встречать с Романом Пуховым, приемным сыном Кондрата. Удивились: то отец с нею, то приемыш. А может его-то, Романа, и застала Ульяна в своем доме? Нравы на селе строгие, если уж парень показался с девкой в открытую, жди вскорости сватов.

Так оно и случилось. Осенью Нина Захаркина, сменив фамилию, поселилась в доме Пуховых. Правда, свадьба была скромной — гостей десятка два и управились за один день.

Месяца два молодожены жили дружно. Роман будто на крыльях летал. И вдруг однажды Софья услышала из чулана странные булькающие звуки. Она попробовала открыть его, но дверь была изнутри закрыта.

— Кто там? — тихо спросила она.

— Чего тебе? — раздался злой, осипший от слез голос Романа.

Сколько она ни упрашивала открыть ей, рассказать, что случилось, Роман упорствовал. Кончилось тем, что он нагрубил Софье и стал кричать, что всех ненавидит и они еще попомнят, как издеваться над сиротой.

Постепенно дом Пуховых превратился в постоялый двор. Кто-то уезжал, кто-то приезжал. У них собирались люди, о которых Софья понятия не имела — кто они, откуда и что им надо в их доме. Кондрат не считал нужным что-либо объяснять ей. Он лишь отдавал приказания, чаще через тетю Глашу: приготовить стол на столько-то едоков. О чем они шептались в горнице, Софья не знала. Пропасть между супругами все больше углублялась.

Женечку, когда ей исполнилось шестнадцать лет, стараниями Софьи Галактионовны устроили в торговый техникум в Москве. А теперь не стало в доме и Романа, он заявил, что едет в Москву искать работу. На ее вопрос, а что же теперь с Ниной, как ей быть, Роман со злостью ответил: пусть Нина сама о себе думает. Никакие уговоры Софьи не помогли: Роман ушел из дома.

— Да что же происходит с Ромкой? — едва сдерживая слезы, пробормотала Софья.

Тетя Глаша всплеснула руками:

— Святая ты душа, Сонечка. Святая и слепая ты. Муженек твой, кобель ненасытный, Нинку-то в постель уволок.

Она не верила, не хотела верить доходившим до нее слухам, но после слов Глаши — надо было решать. Как жить дальше? Уехать в Москву? Со знанием языков, с ее образованием, наверное, сможет найти себе занятие, чтобы прокормиться вдвоем с Женей? Но решить она ничего не успела. Дня через три после разговора с Глашей, возвращаясь на бричке из соседнего поселка, Софья издали увидела около их риги какую-то повозку. Встревоженная (зерно еще не успели перевезти в амбар), она помчалась к риге. Ворота были прикрыты. В полумраке увидела она Нину и Кондрата, устроившихся на старом тулупе…

Что произошло потом, Софья с трудом вспоминала. Кажется, ома схватила сломанную оглоблю, валявшуюся неподалеку, и что было силы опустила ее на спину Кондрата. Тот взвился разъяренным зверем, сбил ее с ног, и тотчас раздался душераздирающий крик Нины:

— Не убивай!.. Не убивай ее, Кондрат!.. Она не виновата… не виновата!..

Очнулась Софья в незнакомом месте. Боль рвала все тело. Во рту было сухо, голова разламывалась, ее тошнило, и хотелось пить. Сколько раз она потом теряла сознание и приходила в себя, Софья не знала. Снова очнулась от того, что почувствовала укол в левую руку. Открыв глаза, она увидела над собою их старого фельдшера и сероглазого, подтянутого мужчину, — как ей показалось, она где-то уже видела его.

— Пи-ить!

Софью напоили. Она откинулась на подушки и погрузилась в полузабытье. О чем-то говорили фельдшер и незнакомец. Из всего ими сказанного она поняла: у нее сломана рука, та самая, что в детстве срослась неправильно, и теперь ее, Софью, надо немедленно отправлять в больницу.

В больнице она пробыла долго. Рука срасталась медленно, но на этот раз правильно. Как говорится: «Не было бы счастья, да несчастье помогло». Много раз приходили из милиции, спрашивали, от кого она пострадала, но Софья упорно повторяла, что на нее в поле напали незнакомые люди, а кто доставил в больницу — она не помнит. У нее изболелась душа. Как живется Жене? Где Роман? Почему ни разу не пришли к ней? Приезжала только тетя Глаша. Она-то и сообщила, что Нина уехала вместе с Кондратом.

Дом свои Софья нашла в запустенье. Казалось, что в нем не жили уже много лет. В хозяйстве осталась корова с телкой, лошадь и с десяток овец. Спасибо Глаше, что еще хоть как-то она присматривала за хозяйством.

Покатились тусклые дни и недели. Кое-как держались на старых запасах. Весной, правда, вспахали поле под яровые, но до урожая было далеко. Под Майские праздники приехала Женя. Втроем стало веселее, посадили огород. А через несколько дней после того как дочь уехала на занятия в техникум, вдруг объявился Кондрат. Пришел ночью, тайком. Молча упал ей в ноги. Она в страхе отшатнулась и с ненавистью смотрела на него. Пролежав так несколько минут, Кондрат поднялся и ушел. Возвратился под утро, проспал сутки, потом где-то пропадал три дня.

И вдруг телеграмма от Жени. Софья прочитала и обмерла: «Мама срочно приезжай Роман спятил грозит порешить меня жить не хочется Евгения».

Софья помчалась в Москву. В общежитии дочери не нашла. Подруги по курсу сообщили, что за Женей ночью заехал брат и куда-то повез ее. С тех пор она еще не появлялась. Софья переночевала у знакомых, утром снова пошла в общежитие. Жени не было…

Истерзанная тревогой, Софья вернулась домой, в надежде, что Женя ожидает ее там — другого пути у дочери, кажется, не было.

Но здесь на Софью обрушилось страшное известие: дом вместе с надворными постройками этой ночью сгорел. На пожарище нашли обгорелый труп с разрубленной головой. В покойнике опознали Кондрата.

В этот же день Софья уехала в Москву на поиски Жени.

3

Софью Галактионовну арестовали сразу же, как только она появилась на перроне Ленинградского вокзала — ехала в Мазино навестить Глашу. Произошло это просто, буднично, корректно.

Кто-то мягко коснулся сзади ее плеча и спокойно, вежливо, спросил:

— Вы… Софья Галактионовна Пухова?

Она обернулась, надеясь увидеть знакомого человека, но перед ней стоял незнакомый мужчина лет тридцати пяти, среднего роста, до синевы выбритый. Серые, строгие его глаза смягчились на миг мелькнувшей улыбкой, показавшейся знакомой, — несомненно, когда-то она видела эту улыбку.

Не скрывая удивления, Софья ответила:

— Да, я Пухова.

— Вы арестованы, гражданка Пухова.

Она не хотела верить своим ушам. С недоумением, будто услышала неуместную шутку, осведомилась:

— Я?! Да за что же?!

Софья не испугалась, даже не растерялась; она просто ничего не понимала. Она бросила удивленный взгляд на второго мужчину, коренастого, низкорослого, молчаливого. И, ничего не понимая, переводила взгляд с одного мужчины на другого.

— Не волнуйтесь, Софья Галактионовна. О причинах вам скажут непременно.

Густым басом отозвался наконец и второй:

— Советуем вам не поднимать шума. Это в ваших же интересах.

— Помилуй бог, какой шум. Боюсь, что тут какая-то ошибка… А вы… кто сами-то? — спросила она, понимая нелепость своего вопроса.

— Мы… сотрудники ОГПУ, — Это опять первый. — Вам документы показать?

— Нет-нет, что вы. Говорите, куда идти.

— Вон к той машине. Только, прошу вас, не торопитесь. Времени у нас достаточно.

Софья шла и мучительно вспоминала: где она видела сероглазого? И кажется, не один раз встречала. И только в машине память ее сработала. В прошлом году, когда у них собиралась какая-то компания по приглашению мужа, был в их числе и он. Среди лохматых, плохо выбритых или вообще не бритых мужиков он был единственным, кого можно, было как-то выделить. Спокойный, подтянутый, красивый и вел себя с достоинством. Она тогда чисто по-женски нет-нет да и бросала на него заинтересованные взгляды. Он сделал вид, что ничего не заметил.

— Оружия с собой нет? — забасил второй уже в машине.

— Нет, отчего же? Складной ножичек в сумке. Оперативники и шофер по-простецки расхохотались.

Сероглазый заметил:

— Страшное, конечно, оружие. Но мы рискнем не отбирать его.

— Спасибо, — подумав, она все-таки решилась продолжить разговор. — А я вас знаю… Вернее, видела несколько раз.

— Вспомнили все-таки, — почему-то обрадовался сероглазый. — Не забудьте сказать об этом следователю. И постарайтесь сделать это первой.

Второй бросил настороженный взгляд на коллегу.

— Ты чего это… инструктируешь?

— Помолчи. Знаю, что делаю.

На Лубянке, когда они уже оказались в большом здании, сопровождал Софью Галактионовну один сероглазый. Он торопливо говорил ей:

— Вы, пожалуйста, не бойтесь. И ничего не скрывайте. Рассказывайте как можно подробней. Не забывайте о мелочах. Очень важны и приметы людей, которые собирались в вашем доме. Вы их помните?

— Не всех, конечно. Знаю двух-трех, да и то плохо.

— Ничего, говорите, что знаете. Если возникнут какие-нибудь затруднения или осложнения, скажите, что вас арестовывал человек, которого вы не один раз видели у себя дома. Вы меня поняли?

— Конечно поняла.

— И еще. Я нарушаю все инструкции, подготавливая вас к ответам. Делаю это потому, что хорошо знаю, что вы пережили и кто вы есть в действительности.

Софья лишь посмотрела на своего спутника долгим взглядом. Удивительный человек. И арест какой-то странный.

Оперативный работник открыл одну из похожих друг на друга дверей, усадил ее на стул у стены и, бросив ей торопливо: «Подождите здесь», — скрылся за второй внутренней дверью, обитой плохо выделанной кожей. Потянулись минуты. Прошло пять, десять, наконец, тридцать минут.

На столике были в беспорядке навалены газеты и журналы. Софья Галактионовна, беспокойно поерзав на стуле, взяла газету и как-то сразу обо всем и обо всех забыла. Газет она давно уже не читала. Не до газет было в эти недели. Последние годы она с возрастающим вниманием следила за политической жизнью страны. Экономика страны явно крепла, развивалась и двигалась вперед промышленность. Но особенно Софью волновало село. Кондрат однажды бросил фразу:

— Без нас, крепких хозяевов, задохнется село, захиреет… А всех голоштанных пролетариев поедят вши. Попомни меня…

И Софья помнила. Помнила и торжествовала. Колхозы-то оказались далеко не мертворожденными. Хлеба, мяса, всех продуктов в магазинах и на рынках становилось все больше.

Быстро пробежала колонки. Они говорили об успехах в области животноводства, не скрывали и недостатков. Но вот взгляд ее задержался на коротком заголовке: «Сказ о коне».

Софья улыбнулась. Коней она полюбила еще с ранней юности, хотя и жестоко поплатилась во время верховой езды. Но Софья хорошо запомнила, как страдал ее конь Огонек, когда она упала и сломала руку. Огонек сразу же возвратился к ней, некоторое время жалобно ржал и мягко водил по ее лицу горячими и ласковыми губами. Потом, наверное, учуял запах крови, вздрогнул всем телом, призывно заржал. Долго потом ждал, чутко прислушиваясь и поворачивая из стороны в сторону голову — не идет ли откуда помощь?

А потом случилось то, чего до сих пор не может забыть Софья. Огонек наклонил голову и нежно-нежно кончиками своих губ коснулся ее лба. Соня попробовала приподняться и застонала — боль в руке была дикая. Конь вздрогнул, глубоко вздохнул.

— Помоги мне, Огонек! Помоги!

Конь слегка заржал, обернулся в одну сторону, в другую и стал медленно опускаться. Вот он встал на колени так, чтобы она могла взяться здоровой рукой за пуку, подняться и перекинуть ногу через седло. Огонек осторожно поднялся, запах крови пугал его, он раздувал ноздри, вздрагивал, но резкого шага не позволял.

Так они и добрались до дома. Сколько потом Соня ни рассказывала, как ее спасал Огонек, как он ей сочувствовал, ей не верили.

— Это был у тебя бред. Скотина есть скотина.

И сейчас Софья, вспомнив старое, быстро и с вниманием прочла короткую статейку, посвященную коню.

«Основным мероприятием по увеличению конского поголовья считать безусловное выполнение совхозами, колхозами, единоличниками и всеми хозяйственными организациями, имеющими лошадей, плана выращивания конского поголовья молодняка».

И дальше перечислялись льготы тем, кто будет заботиться о лошадином потомстве.

Согласилась про себя: нужное решение. Что вложишь в молодняк, то и получишь. Конь сторицей отплатит за внимание к себе.

Но вот дверь распахнулась. Вышел ее сопровождающий. Он был бледен. На лбу и на верхней губе капельки пота.

— Софья Галактионовна, — сказал он взволнованно, — вам сейчас придется не очень легко. Моя фамилия Голубев. Андрей Иванович Голубев. С кем бы вы ни встретились, требуйте моего свидетельства. Вы запомнили мою фамилию?

Вот когда пришло волнение. И, странно, не из-за себя.

— Иван Андреевич Голубев, — невнятно прошептала она.

— Андрей Иванович.

— Да, да. Андрей Иванович…

Резко распахнулась дверь. На пороге показался высокий тощий человек с землистым лицом.

— Гражданка Пухова. Войдите.

Софья переступила порог кабинета следователя. Этот порог она потом переступала целых два месяца, проклиная и этот кабинет, и его хозяина. Ее, оказывается, арестовали далеко не по пустячному делу. Как выяснилось, Кондрат был одним из главарей кулацкого мятежа, вспыхнувшего в Рязанской области еще в девятнадцатом. Мятеж не удался, кое-кого схватили, но главные организаторы успели скрыться. Как она догадалась, где-то еще оставались террористы, может, вызревал нарыв.

Следователь, который ее допрашивал, предъявил Софье обвинение, что она если не была участницей того мятежа, то все-таки знала о его подготовке, потому должна знать и его участников.

Софья категорически это отрицала. Назвала лишь имена некоторых людей, приходивших к ним в дом, но понятия не имела, кто они и зачем собирались, фамилии их она не знала. Но следователь не верил ни одному ее слову. И только ссылка на Голубева возымела действие. Софью оставили в покое, а через два дня перевели в другую камеру, более просторную и светлую.

Были и другие причины для удивления. После решительной ссылки на Андрея Ивановича Голубева, а особенно после того как она потребовала очной с ним ставки, ей стали доставлять свежие газеты, среди которых она обнаружила и немецкие. Правда, о знании немецкого языка, а также о том, что она читает на английском и французском языках, она сообщила при первом же допросе. Газеты, конечно, обрадовали ее. Читать их в прошлом удавалось нерегулярно, Софья старалась не демонстрировать свое знание языков при муже, чаще всего читала, когда бывала одна в Москве.

Заметная перемена наступила и в питании. Оно стало вполне сносным, даже сытным.

На третий день ее пребывания в новой камере к ней явился элегантно одетый мужчина с красивой проседью в черных, будто взбитых волосах.

— Гутен таг, геноссе Софья Галактионовна, — произнес он с порога.

От удивления она встала и, как девочка, послушно ответила, но также по-немецки:

— Добрый день, товарищ… Но… Я не понимаю…

— Посетитель рассмеялся.

— Как же «нихт», когда понимаете? — А дальше не произнес ни одного русского слова.

Они заговорили о том, где, когда и долго ли она изучала языки. Софья отвечала подробно и откровенно. Человек сказал, что ее познания в немецком языке, конечно, не очень глубоки, но вполне приличны. И добавил, что ее акцент очень похож на прибалтийский.

— Вы не жили в Прибалтике до революции?

Нет, она не жила там и даже ни разу не бывала.

Знаниями английского и французского языков посетитель остался недоволен.

— Да, тут у вас… того… Не для профессионала, особенно английский. Мало вам, видно, влетало от ваших преподавателей, — сердито заключил он, заставив Софью покраснеть.

— А вам что же… часто ижицу прописывали? — не удержалась от колкости Софья.

— Ох, прописывали. Порассказать бы — потехи не оберешься, — и подвел итог беседе: — Я бы не прочь, Софья Галактионовна, подзаняться с вами, если на то будет воля высокого начальства.

И с тем отбыл, оставив в полном недоумении «фрау», «мадам» и «миссис» Пухову. Что все это значит? Арестована, а кормят далеко не как арестантку. Ее защищает Голубев. А кто он такой? Неужто он здесь всесилен?

Всем, кто бы ни приходил в ее камеру, Софья казалась спокойной и безмятежной, она всех встречала с улыбкой, лишь изредка допускала иронические замечания. Но когда наступала ночь и по ее просьбе караульный тушил свет (была для нее позволена и такая поблажка), страх и беспокойство давили. Где Женя? Что происходит с Романом? Жива ли Глаша? Что стало с Ниной? Если она уехала после происшествия в риге вместе с Кондратом, а потом он возвратился один, жива ли она вообще? Этот зверь на все способен. «Образцовый хозяин!»

«Бедный отец! — вдруг подумалось Софье. — Какой провал ждал тебя с твоей идеей! Пусть земля тебе будет пухом, отец! Ты был честным революционером. Не вина, а беда твоя, что ты ошибался».

Сейчас Софью пугала неизвестность. После того как она заявила категорический протест и потребовала очной ставки с Голубевым, вот уже кончается вторая неделя, а о ней будто забыли. А может, и в самом деле забыли? Чепуха! Есть же закон. Она попросила, чтобы ее вызвал следователь; ей ответили, что новый следователь пока еще не назначен.

Почему новый? Софья когда-то слышала, что судье или следователю можно дать отвод, но она-то сама этого отвода не давала!

4

С первых же дней ареста Софья настойчиво просила узнать, что стало с ее детьми. Пусть хотя бы сообщат, живы ли они.

К просьбе ее отнеслись с пониманием.

И вот она идет по знакомым уже, длиннющим коридорам, спускается на первый этаж и попадает в незнакомый ей кабинет. Молодой человек, сидевший за столом, небрежно бросил конвоиру:

— Можете быть свободны, — и Софье — Садитесь, гражданка Пухова. Прошу вас, не нужно держать руки за спиной. Вы читали сегодняшние газеты?

— Нет, еще не приносили. К одиннадцати бывают.

— Вот, пожалуйста. «Правда», «Известия», «Труд». Прошу.

Раздался звонок. Молодой человек в полувоенной форме направился к обитой кожей двери, на ходу бросил:

— Я отлучусь, а вы пока что читайте.

Она принялась за газеты. Минут через пятнадцать вернулся секретарь или адъютант, бог его знает, как он тут значился. Под мышкой он нес толстую папку.

— Ну?.. Не скучаете? — молодой человек улыбнулся Софье.

Она улыбнулась ему в ответ и, не считая нужным скрывать удивления, произнесла:

— Вы обращаетесь со мной, как с хорошей вашей знакомой.

— Правильно, — будто обрадовался собеседник. — Давным-давно вами занимаемся и потому хорошо познакомились. Извините, — он опять скрылся в кабинете и тотчас вышел оттуда, но дверь за собою не закрыл. — Входите, прошу вас.

Высокий худощавый человек в пенсне, одетый в строгий темно-коричневый костюм гражданского покроя, тотчас поднялся, как только Софья появилась на пороге.

— Проходите, гражданка Пухова. И садитесь поближе. Разговор у нас с вами долгий и очень серьезный.

Этот человек, казалось, сто лет не улыбался, а тут явно старался быть любезным.

Сел он только после того, как села Софья.

— Прежде всего… познакомимся. Я начальник одного из отделов ОГПУ. Зовут меня Николай Петрович Сазонов. Дело ваше очень сложное, запутанное, потребовалось немало времени, чтобы разобраться в нем. В этом повинны, если откровенно говорить, и вы сами.

— Помилуйте, каким образом?

— Наш работник Голубев… Андрей Иванович Голубев сказал вам, чтобы вы сослались на него, если вам предъявят обвинения, как одному из участников подготовки кулацкого мятежа.

— Но я так и сделала.

— Да, но сделали это, когда кончалась третья неделя вашего пребывания в этом здании.

— Но я же доказывала, что обвинения против меня абсурдны.

— Слова надо подкреплять документами, неопровержимыми фактами или ссылаться на свидетелей.

— Я полный профан в юридической практике. Никогда не имела дела с судом, полицией, милицией и тем более с ОГПУ.

— Вот как?

Николай Петрович наклонил голову и поверх стекол пенсне пристально поглядел на нее, рывком придвинул к себе папку, перелистал ее, а когда нашел нужную страницу, тоном осуждения произнес:

— Позволю себе не согласиться с вами, гражданка Пухова. В девятьсот одиннадцатом году во время учебы на Бестужевских курсах жандармы обнаружили у вас нелегальную литературу. Вам грозили серьезные неприятности…

— Откуда вам все это известно? — изумилась Софья.

Сазонов опять внимательно взглянул на нее и, не отвечая, строго сказал:

— Подобные факты выгодно характеризуют ваше прошлое, говорят о ваших убеждениях, не имеющих ничего общего с кулацкой мелкобуржуазной философией. Зачем было все это скрывать?

— Скрывать? С какой стати, спрашивается, я стала бы выставлять себя революционеркой, заведомо зная, что никогда ею не была?

За стеклами пенсне засветились веселые огоньки. Сазонов откинулся на спинку стула и постучал по столу подушечками пальцев.

— Занятный вы человек… мм… гражданка Пухова. Если это не маневр опытного конспиратора, то уж наверняка проявление непосредственности.

— Я, гражданин Сазонов, затурканная жизнью и бытом русская баба. С той поры как вышла замуж, только и делала, что боролась за этого проклятого Пухова, который, в общем-то, никогда меня, наверное, и не любил. Ничего не видела… никогда не знала другого мужчины… А он оказался подлецом, хотел меня убить, да не дали… — Софья еле сдержала готовые брызнуть слезы.

Сазонов поспешил прервать ее:

— Мы все это знаем. Личность вашего супруга нам более или менее ясна, вот и ваша проясняется. Прежде чем принять решение, я обязан известить вас о том, что от нас вам некуда идти.

— Не понимаю.

— Ваш дом вместе с надворными постройками, скотом и самим хозяином сгорел.

— Я это знаю, — Софья заплакала. — Скажите, что с детьми? Где Женя? Что с Романом? Жива ли Глаша, Нина? Мне кажется… вам все о них известно.

— В какой-то степени вы правы. Но… — собеседник развел руками, — не о всех в одинаковой степени.

— Скажите о главном. Они все живы?

— Уверенно отвечаю — живы.

— Им что-то грозит?

— К сожалению, Роман на плохом пути.

— Я так и знала! Скажите, и Женя с ним?

— Пока да.

Софья почувствовала, что у нее темнеет в глазах, но пересилила дурноту.

Сазонов позвонил, в дверь заглянул молодой человек из приемной.

— Андрея ко мне. — И снова к Софье: — Кстати, вам известно, кто вас спас в риге?..

— Нина?

— Нет.

— Прибыл по вашему приказанию.

На пороге стоял Голубев, как всегда свежевыбритый, подтянутый. Сазонов через стол протянул ему руку и, не пуская ее из своей, со сдержанной гордостью сказал:

— Именно Андрею Ивановичу вы обязаны жизнью.

Софья шагнула к Голубеву и порывисто обняла его.

Мужчины явно опешили от столь неожиданного поступка допрашиваемой. Сазонов в первую секунду строго свел брови, но уже в следующее мгновение губы его дрогнули в улыбке, глаза насмешливо сузились и с любопытством остановились на Голубеве — ему было забавно, как тот выйдет из щекотливого положения. Но Андрей не смутился, лишь ласково поглаживал широкой, сильной ладонью вздрагивавшие плечи Софьи Галактионовны, стараясь ее успокоить.

— Согласитесь, Андрей, не часто подобные сцены происходят в нашем учреждении.

Голубев лишь вздохнул в ответ.

— Однако перейдем к делу. — Сазонов кивком указал Софье на стул. — Я бы хотел еще раз подчеркнуть вашу небрежность к своему прошлому. Мне не понятно, почему следователю Бромбергу вы не сказали, кто ваш отец?

Софья лишь плечами пожала.

— Мой отец всегда был убежденным эсером. Мечтал насадить в России крепких хозяев. И в качестве образца была семья его дочери. Чем кончилась его затея, сами видите. Его любимцу раскроили череп, а дочь его ОГПУ во всех смертных грехах подозревает.

— И все-таки почему вы Бромбергу не сказали, что ваш отец революционер? — переспросил Сазонов.

— Да какой же он революционер! Ведь эсер же! Наоборот, старалась не напоминать, что отец дворянин и торговец.

— При чем тут дворянство и торговля? Я, к примеру, тоже дворянин, а по заданию своей партии какое-то время ювелирный магазин держал.

— Вы хотите сказать, что и мой отец торговал по заданию партии эсеров?

— Это не требует доказательств.

Глубоко вздохнув, Софья грустно призналась:

— Но все то, о чем вы говорите, относится к моему отцу. А я-то лично ничего не сделала полезного для революции и Советской власти.

Сазонов поморщился.

— Андрей Иванович, ты больше меня знаешь гражданку Пухову. Как понимать это заявление?

Голубев улыбнулся.

— Я давно говорил вам, Николай Петрович, что Софья Галактионовна — человек не от мира сего. И о ней лучше всего говорят факты. В деле есть документы, видимо, необходимо ознакомить Софью Галактионовну с ними.

— Не Софью Галактионовну, а гражданку Пухову, — сердито поправил Сазонов.

— Вот именно. Гражданку Пухову. Тем более речь идет о гражданском акте.

Сазонов стал листать папку, наконец нашел.

— Узнаете?

Софья медленно прочитала;

— «Акт пожертвования». — Пожала плечами. — Каких-то несколько тысяч рублей голодным детям… Вот интересно. Как он к вам попал?

— Вы забываете, где находитесь.

Голубев поднялся, попросил у Сазонова папку. Перевернул лист, показал Софье тыльную его сторону.

— Ознакомьтесь.

Софья с любопытством наклонилась над папкой, потом резко выпрямилась.

— Сто двадцать восемь тысяч?! Да чепуха это! Камушки были фальшивые.

— Николай Петрович, найдите, пожалуйста, акт экспертизы.

Сазонов полистал дело и так же молча отдал папку Андрею.

— Вот заключение комиссии.

И опять Софья с интересом углубилась в чтение. Прочла до конца, зачем-то перевернула страницу и только потом сказала:

— Ничего себе! Если б знала, поди, пожадничала бы…

Сазонов переглянулся с Голубевым.

— Любопытный вы человек, Софья Галактионовна. Потом Сазонов снова полез в ящик стола. Подал ей какие-то тетради.

— Батюшки, нашлись мои конспекты! А кто же их вытащил из тайничка?

— Все-таки освоили «Материализм и эмпириокритицизм»? — перебил ее Сазонов.

— Не совсем. Очень все сложно. Пришлось много раз перечитывать. И все урывками.

— Послушайте! Только откровенно… — опять спросил Сазонов. — А зачем это было вам нужно? Изо дня в день читать. И столько лет!

— Так интересно же! Дух захватывало, когда представляла, что будет, если все осуществится…

— Стихийный социал-демократ? Как, Андрей?

Сазонов бросил выразительный взгляд на Голубева. Поднявшись, прошелся по кабинету.

— А что вы освоили из классиков?

Софья смешалась, поводила пальцем по глянцевой поверхности стола.

— Это вы… больно уж громко — освоила. Скажем, читала. Маркса, Энгельса, Фейербаха, Гегеля, Сен-Симона…

— И кто же нравился?

Софья подняла виноватый взгляд.

— Ницше, знаете ли… Впечатлял силой своей… Сильной, мятежной хотелось быть.

Сазонов дернул плечом.

— А что такого? И я грешил Ницше в юности… — Простите, а как же воспринимали окружающие ваше, мягко говоря, странное увлечение?

— Так они и понятия не имели, чем я живу.

— А кто снабжал вас подобной литературой?

— У отца была хорошая библиотека. И еще… учитель мой. Потом он стал добрым и преданным другом.

Сазонов достал из сейфа фотографию и показал Софье.

— Господи, Станислав! — Ударение на «и» заставило Сазонова улыбнуться. Она бережно взяла фотографию и стала в нее вглядываться. — Как он? Я его не видела с семнадцатого года…

— Сейчас Станислав Александрович — в наркомате иностранных дел. Занимает довольно высокий пост.

— Рада за него. Светлый ум!

Сазонов снова улыбнулся.

— Вот-вот, вы будто спелись. Кукушка и петух. А я лично, гражданка Пухова, не могу вам до конца поверить.

Софью будто ударили — она отшатнулась.

— Может быть, я вас понимаю… — проговорила она. Плечи ее поникли.

Софья молчала. Молчал и Сазонов, лишь в задумчивости постукивал пальцами по столу. Но вот он поднялся, прошелся по кабинету, заложив руки за спину. Голубев молча и тревожно наблюдал за своим начальником.

— Мы уже не раз обсуждали ваши поступки, всю жизнь вашу просмотрели под критическим углом, — Сазонов замолчал, внимательно глядя на Софью. — Во всех ваших поступках видится что-то двойственное, недосказанное. И от старой родовой стаи вы отстали, и к новой не пристали. Вы лично не приходили к подобному выводу?

— Что-то похожее меня мучило. Не знаю, сама ли в том повинна, отец ли натолкнул на жизнь фальшивую, трудно теперь судить. Отец в могиле, и не очень-то хорошо дочери говорить о нем плохо. Скорее всего сама виновата.

— Вот это звучит правдиво. И друзья ваши во многом вас оправдывают. — Сазонов покосился на Голубева. — Впрочем, не будем повторяться. Мы уже приняли решение. С этой минуты вы можете считать себя свободной. Обвинения с вас снимаем. Надеемся, что со своей политической слепотой вы покончите.

Софья облегченно вздохнула и заплакала.

— Ничего, ничего. Вы сильный человек, товарищ Пухова. Не то вынесли, справитесь и с этим. — Сазонов сел рядом с Софьей. — Послушайте моего совета. Придется вам провести еще одну ночь в этом здании.

— Почему?! — встрепенулась Софья. Глаза ее округлились.

— Шайка, с которой водился Кондрат Пухов, не сомневается, что его убийство — дело ваших рук. Вы не проживете и суток на воле. Поверьте нам.

— Но сутки пройдут, а разве что-нибудь изменится?

— Изменится. Полонский, учитель ваш и друг, приглашает вас на работу в посольство, за рубеж. Это его представитель гонял вас по трем языкам.

— Но он же не в восторге. Говорит, кнута мне не хватало.

— Нам всем в прошлом кнута не хватало. Полонскому он сказал другое. Поэтому ваш Станислав… — Сазонов с добродушной иронией передразнил Софью, — уверен, что вы будете ему отличным помощником. Но пока он не нашел для вас безопасного убежища. Нужна также и соответствующая подготовка для отъезда за границу.

— Работа в посольстве! За границу! Кто же мне позволит?

— Вот так вопрос! А мы на что?

Софья пожала плечами.

— Не пойму я вас. То вы подозреваете меня, то вдруг такое доверие…

Сазонов уже совсем по-доброму похлопал Софью по руке. Поднявшись, он сел на свое место.

— Людей без сучка и без задоринки не бывает. Вы еще молоды. Поживете в новой обстановке, все взвесите на критических весах. А за суровость не обессудьте, не исключено, что когда-нибудь и добрым словом помянете.

— Я могу сказать два слова, Николай Петрович? — Голубев поднялся. — Нам надо подвести итоги…

— Пухова, думаю, сама это сделает. Лучше подумай, куда сможешь устроить свою подзащитную, чтобы все-таки не томиться ей здесь еще сутки.

— А что если к Полонскому, на госдачу? Там, правда, два раненых двадцатипятитысячника долечиваются.

— Абсолютно надежные люди, — оживился Сазонов. — Вальцова, кстати, я еще по Питеру знаю.

— А что с ними? — встревоженно заинтересовалась Софья.

— Кулаки стреляли, — пояснил Голубев.

— Я в медицине кое-что смыслю, — оживилась Софья. — Может, чем-то буду полезна?

— Вряд ли, — сказал Андрей Иванович. — На даче — свой врачебный пункт, нечто вроде небольшой больнички для выздоравливающих. Да и времени у вас будет в обрез. Сразу же языками займетесь, другие хлопоты… У Полонского не заскучаешь.

Софья вдруг весело и как-то счастливо рассмеялась.

— Даже не верится, что так вот все разрешилось! Что я возьмусь за дело…

— Ну, вот и отлично, — облегченно вздохнул Сазонов, поднимаясь с места. — Может, вечером и отправитесь?

— Сейчас же отправлюсь к Полонскому, а потом… заезжаю за вами… Не прощаюсь, Софья Галактионовна. — Отдал честь Голубев.

5

Иван Федосеевич Вальцов и в самом деле попал в крутую переделку. В него стреляли, и он стрелял, его ранили в руку, и он попал и даже в двоих. Все это произошло так стремительно, что теперь, почти две недели спустя, он, томясь бездельем, вспоминал все происшедшее как эпизод из кино. Правда, боль в руке все-таки напоминала о реальности происходившего.

Гуляя по осеннему парку, Вальцов переносился мыслями на завод, с которого он ушел, казалось теперь, тоже совсем недавно, к своему верстаку, теперь занятому другим слесарем, и с которым он расставался почему-то труднее, чем тогда, в Германскую, думал о Разумнове, о Борьке Дроздове. «Крепкий парнишка, свой!» Они, конечно, ждали от него вестей.

ЦКК тщательно тогда расследовала заявление Вальцова и полностью его оправдала. Не было сомнений, что позорная история с дефицитной колбасой подстроена. И дело не только в должности директора, на которой кто-то хотел его подсидеть, нет, все закручивалось туже — для кого-то Вальцов был опасен, и его решили устранить. Но недооценили балтийца, его умения дать сдачи. Выстоял Вальцов. И предательство жены хотя и ошеломило, но не сломило его: легкомысленная женщина стала орудием в ловких руках. Но не меньшим легкомыслием со стороны провокаторов было строить расчеты на таком человеке, как Юзовский.

Юзовский юлил, ссылался на объективность собственных оценок.

— Как вы могли пренебречь показаниями начальника охраны комбината товарища Прохорова, члена партии с января семнадцатого года? — спрашивал его партследователь.

— Он был другом Вальцова.

— Вот так принцип! Гриневич тоже был другом, а оказался противником Вальцова, изменил свои показания. Об этом говорят два коммуниста.

— Свидетельства Гриневича подтверждал и заведующий складом, а он тоже член партии.

— И все-таки, почему слова двух коммунистов с дореволюционным стажем оказались для вас не авторитетными? Лисовенко в ВКП(б) менее пяти лет. К тому же, как вы знаете, в прошлом он был левым эсером!

— Я не знал, что Лисовенко был эсером, — открещивался Юзовский.

— Так ли, Наум Григорьевич? Вы сами в прошлом эсер, жили в одном городе с Лисовенко и не знали его?

— Нет, не знал. Я уже о том говорил и повторяю твердо: не знал.

ЦКК ничего не оставалось, как оставить Юзовского в покое. Но наступит время, и к запутанной жизни этого деятельного человека ЦКК еще придется вернуться.

В разговоре с Натальей Вальцовой партследователь с нотками задушевности поинтересовался, что же все-таки произошло между супругами? На свой осторожный намек получил красноречивый ответ: не любит она Вальцова.

Столь откровенное признание обескуражило следователя. Он поинтересовался:

— А замуж выходили — тоже не любили? Что же случилось?

— Разлюбила.

— Но почему?

— Фанатик ваш Вальцов. Сам умрет с голоду, на колбасе сидючи, и других уморит…

— Полная противоположность Георгию Семеновичу, не так ли?

— А почему бы и нет? — дерзко ответила Наталья, не отводя взгляда от пристальных глаз следователя ЦКК. — Человек он дальновидный. По крайней мере с ним жить не скучно. Ведь ваш Вальцов только будущее славит, а настоящего он не имеет и никогда не будет иметь.

Признание Натальи заставило по-новому взглянуть на Гриневича, этого «дальновидного человека». Выводы не заставили себя долго ждать. От руководства комбинатом Гриневича отстранили, а вскоре его делами на комбинате занялись следственные органы.

И, наконец, перед работниками ЦКК предстал сам Вальцов. Он, как выяснилось, на самом деле мог умереть от голода, «на колбасе сидючи».

— Орел! Кристальная душа! А в личном плане — шляпа! — отчитывал его председатель комиссии.

Щеки Вальцова вспыхнули от такой мужицкой прямоты. И возразить было нечего.

— Как же дальше вы собираетесь строить свои семейные отношения, коммунист Вальцов?

— Вы же сами предложили мне быть двадцатипятитысячником. Еду с охотой. С глаза долой — из сердца вон.

…На завод Вальцов возвратился как на крыльях. Через неделю он должен принять председательские вожжи, а пока надо подчистить все концы: закончить работу, сдать верстак. После смены они с Разумновым и Дроздовым бродили по городу, пили пиво, вели долгий откровенный разговор, будто хотели наговориться на многие годы вперед. Борис спросил: не задевает ли его, Вальцова, принятое решение? Почему не возвратиться ему на прежнюю должность?

Вальцова вопрос Бориса только развеселил.

— Что же мне перед ЦК нос задирать? Сам подумай. Чего я стою, там знают. А вообще-то… откровенно говоря, мне бы в деревне родиться: люблю я землю, Борис, и сельский быт мне по душе…

— Да если есть поблизости хоть какая-нибудь водица, — не удержался от шпильки Разумное.

Вальцов рассмеялся и с удовольствием потер руки.

— А я просил комиссию… Чтобы, так сказать, землица была с водоемчиком. Хотя бы и плохоньким… Обещали рукавчик от Москвы-реки протянуть.

Борис внимательно слушал и все пристально вглядывался в него. Наверное, показалось парню: как-то не очень серьезно звучат его слова. О земле целая наука создана, а у него, Вальцова, все замешено на шутке, ему, видишь ли, реку подавай. Разве крестьянину до красот сейчас? Селу нужны специалисты, борцы…

Не удержался, высказал, что думал. Вальцов в душе похвалил его за прямоту. Усмехнулся. Усмехнулся и Арефьевич. Вальцов, кивнув на Бориса, сказал Разумнову:

— В самое яблочко угодил. Я ведь тоже подумал об этом. Давай рассуждать по такой схеме. Что важнее сейчас: знать землю, как, скажем, ее знает агроном, или знать крестьянина, человеческую душу вообще, но знать ее, конечно, с позиции марксиста. Как считаешь?

— Хорошо бы… и то, и другое, да в одном бы лице. Помните по Гоголю? — ответил Борис.

Они с Разумновым переглянулись, и Вальцов, вздохнув, уверенно ответил:

— Придет и такое время, Борис. Ну, а пока — поднимись до уровня Центрального Комитета партии. Где ж ты в один-два месяца найдешь двадцать пять тысяч агрономов, зоотехников да ветеринаров, закаленных в борьбе за революцию?

Прощание с Вальцовым было бодрым.

Разумнов напутствовал его по-дружески:

— Смотри, Иван, в оба. Сам, поди, читал о тех, которые бродят с обрезами.

Вальцов сердито глянул на приятеля.

— Ладно, не пугай. И без тебя есть кому предостерегать. Полдня провел в одном местечке. Врастал в обстановку.

И вот все, о чем говорил тогда Разумнов, произошло стремительно, не давая минуты на размышления. Он ехал в тарантасе. Трое выскочили из-за кустов и сразу же вскинули обрезы. Но он все-таки чуть раньше успел выстрелить. Могучего телосложения, похожий на медведя бородатый мужчина взметнул руки, ойкнул и упал, вызвав замешательство у двоих других. Вальцов успел еще два раза разрядить наган. Второй его выстрел, видимо, угодил стоявшему бандиту в плечо. Обрез отлетел в сторону, а хозяин его, скрючившись и заплетая ногами, устремился в кустарник. В это время третий из нападавших уже ломился через кусты. Когда Вальцов нагнал бандита, он был уже на лошади, к которой он, видимо, и спешил. Вальцов выстрелил. Упала лошадь, всадника отбросило вперед.

Это и спасло бандита. Он мгновенно вскочил и скрылся за деревьями. Последние выстрелы Вальцова, видимо, не достигли цели, — он слышал, как трещит валежник. А пока Вальцов перезаряжал револьвер, левую его руку будто огнем прожгло; выстрела он не услышал.

Вальцов тотчас укрылся за деревом. Несколько раз подряд выстрелил вслед бандиту. Вдруг пуля провизжала у него над головой, брызнули крошки от дерева. Стреляли совсем близко. Вальцов дважды пальнул в том направлении. Ответа не последовало, раздался лишь треск ломаемых сучьев.

Вальцов уже не мог стрелять — боль в левом плече стала невыносимой. Привалившись к дереву, он высвободил из-под пояса рубаху и рванул от нее кусок, сбросил тужурку, кое-как разорвал рукав, залитый кровью, с трудом перевязал себя. Постанывая и хрипя от злости, поторопился к опушке.

Убитая лошадь бандита судорожно вытянулась; тревожно и призывно где-то ржал конь Вальцова. Как ни странно, теперь его мучила не столько боль в руке, сколько подкатывавшаяся к горлу тошнота. По счету это было его третье ранение (два он получил в гражданскую). Все три раны были не такими уж и тяжелыми, а вот поди ж ты, тошнило его всегда, как беременную барыню.

Отрывистые эти мысли вдруг прервал бабий вой, доносившийся со стороны села, до которого было чуть больше версты.

«Что там могло случиться?» — встревоженно подумал Вальцов и ускорил шаг.

Он продрался сквозь густые заросли кустарника, конь стоял на месте.

— Лебедь! Спасибо тебе, дружок, — Здоровой рукой Вальцов погладил жеребца по голове, потрепал по холке. Эти простые движения и накатившая нежность неожиданно прогнали тошноту. — Поедем, Лебедь. Сейчас поедем. Только вожжи подберу.

Вальцов наклонился и едва не упал от головокружения, но нашел в себе силы, выпрямился, поправил вожжи, опять ласково похлопал Лебедя и с некоторым усилием взобрался в тарантас.

И тут вдруг он увидел лежавшего у кустов бандита. Ведь через него можно выйти на других. Вальцов сполз с тарантаса, бросив на ходу коню:

— Придется подождать, дружок.

Лебедь недовольно всхрапнул и медленно двинулся за хозяином. Бандит вольготно раскинулся, и было непонятно, ранен он или убит.

Вальцов на ходу подобрал обрез, рывком перевернул лежавшего — незнакомый человек. Плечо его было раздроблено. Вряд ли убит, затек кровью. Его надо в деревню, оказать помощь, а там пусть разбирается ОГПУ.

Вальцов ухватил лежавшего за шиворот и поволок к повозке. К счастью, Лебедь был совсем рядом. Морщась от вновь вспыхнувшей боли, затащил отяжелевшего бандита в тарантас и без сил прислонился к колесу.

Бабий вой все приближался, хотя до этой секунды его будто бы кто выключил — так был сосредоточен на своем деле Вальцов.

— Что же там происходит? — вслух подумал он. — Постой, этот — ладно… А что с тем медведем?

Здоровенный детина уткнулся в землю, вытянувшись во весь свой рост. Картуз его слетел.

«В голову угодил падлюке!»

И этот был ему незнаком. Во внутреннем кармане у него нашел две пачки ассигнаций и какие-то бумаги. За поясом с левого бока был заткнут пистолет.

— Интересный битюг. С собой бы надо, да не справлюсь.

Поискал глазами входное пулевое отверстие и не нашел.

«Неужели пуля в рот угодила?»

Вальцов вернулся к тарантасу. И теперь уже услышал несколько женских голосов.

— Что-то все-таки случилось.

Вальцов уже занес на подножку ногу, как вдруг увидел Катю, старшую дочь своего квартирного хозяина, мчащуюся что есть сил к нему. За ней, вооружившись кто чем мог, бежали человек двадцать баб и мужиков.

— Господи! Жив, жив! Боже мой, боже мой, почему весь в крови? Почему белый весь? Куда ранили? Ну, не молчи же!

Вальцов растроганно молчал.

С первых же дней появления Вальцова в селе эта девчушка не спускала с него глаз. Особенно, как он заметил, с того утра, когда сливала ему воду, а потом ахала от удивления, рассматривая татуировку на его груди. А там действительно была целая картина: море, остров, пальмы и две красавицы: одна — с корзиной на голове, другая — с ребенком за спиною. Что делать, увлечение юности… Слава богу, что от непристойностей уберег свое тело.

Катю нельзя было назвать красавицей. Но она удивляла своей непосредственностью. Над ее проделками Вальцов порой хохотал до слез. Но однажды был сражен и обескуражен.

Как-то, задержавшись в районе за полночь, он тихо подъезжал к своему дому и вдруг во дворе услышал чей-то плач. Он рванулся к воротам, к счастью, широко распахнутым, подтолкнул Лебедя к стойлу и бросился на голос. Но и десяти шагов не успел пройти, как кто-то обвил его шею руками. То была Катя. Она так неистово рыдала и такой страстью стала целовать его, что Вальцову ничего другого не оставалось, как покрепче прижать ее к себе и гладить по голове, успокаивая.

— Я уж не чаяла тебя увидеть!.. Опять стреляли, ранили учителку. Господи!.. Что я пережила! Я же умру, умру без тебя! Руки на себя наложу!

— Но Катя, Катя… Я же в два раза тебя старше! Да разве можно так? — уговаривал ее Вальцов.

— Ах, да что мне за дело, кто старше, кто младше. Я жить без тебя не могу. Не губи… Хоть собачонкой, кухаркой, служанкой!.. — и опять рыдания.

Всю ночь Вальцов уговаривал Катю, но она ушла обиженной и несколько дней не показывалась ему на глаза.

И вот теперь она, Катя, услышав выстрелы, примчалась ему на помощь.

Вальцов словно очнулся, отступил в сторону, представляя на обозрение раненого.

— Кто знает этого человека?

Толпа отшатнулась, ахнула.

— Андрюха Шумилин! — первой отозвалась Катя. — Сосновский мужик. У отца его мельница.

— Там еще лежит рыжий, бородатый. Я его не видел в селе. Опознайте, это очень важно для ОГПУ.

Катя помогла ему снять кожанку.

— У меня юбка нижняя свежая. Сегодня надела.

— Рви свою юбку, Катерина. Боюсь, как бы заражение крови не получить…

Но именно это и произошло. Сначала Вальцов неделю пролежал в Рязани, потом недели две в Москве. В больнице его навестил Сазонов, старый товарищ по Питеру. Привело его сюда дело. Тот рыжебородый, сраженный пулей Вальцова, оказался для ОГПУ интересной личностью…

Сазонов и устроил пошедшего на поправку Вальцова на государственную дачу.

Софью Галактионовну Вальцов увидел на прогулке. Увидел и остановился удивленный, а потом зачем-то свернул с аллеи и укрылся за деревом. Печальная красота этой женщины поразила его. Она шла медленно, низко наклонив голову. Ее волосы были редкого пепельного оттенка, а лицо смуглое, удлиненное, с чуточку впалыми щеками, и черные, почти сросшиеся на переносье брови. Такие лица встречались на старых портретах. Красота этого лица поражала какой-то отрешенностью от жизни. Так и хотелось встряхнуть, оживить эту оцепеневшую женщину. У Вальцова даже сердце защемило от неосознанной жалости к ней. Наверное, огромной тяжести горе легло на эти хрупкие плечи.

— Кто эта красавица? — спросил он, когда Сазонов в очередной раз появился на даче.

Николай Петрович некоторое время молча смотрел вслед удалявшейся по аллее Софье и со вздохом сказал:

— Прекрасная женщина — и великая путаница.

— Не очень-то понятно, Сазоныч. Но если не можешь яснее, и это кое-что.

— Нет, отчего же. Если от тебя таиться, кому ж тогда правду говорить.

И Николай Петрович рассказал все, что знал о Пуховой.

— Вот так история! — У Вальцова на лице даже пот выступил. — А ты не боишься выпускать ее за кордон?

— Теперь не боюсь. Полонский за нее ручается. Помнишь его? И мой сотрудник в один голос с ним. Признаюсь, ее непосредственность даже меня удивила. Хотя сначала я ни Голубеву, ни Бромбергу не хотел верить. Сам посуди. В доме собираются кулаки-заговорщики, а она тайком Ленина читает. Нонсенс.

— Звучит достаточно нелепо.

— И все-таки факт — меня-то ты не зачислишь в фантазеры. Ее ум, знание иностранных языков… наконец, внешность, манеры. Для чашей дипломатической службы такие люди — находка.

— Что правда, то правда, Сазоныч. Если не вредно для дела, познакомь меня с вашей находкой.

— И познакомлю. Даже пользу предвижу. Может, развлечешь ее! Очень о детях убивается. Дочь-то уже попала в добрые руки, а пасынок крепко с кулацким отребьем связался. Думаю, потерянный человек.

В тот же день Сазонов познакомил Софью с Вальцовым.

— Бывший балтийский моряк с душою крестьянина — ныне двадцатипятитысячник Иван Вальцов. Да вот… удалец налетел на кулацкую пулю.

Софья оживилась, протянула руку.

— Не его ли я собралась лечить?

Подавая руку, Вальцов с недоумением закряхтел, взглянул на Николая Петровича.

— Его, его. Но, поди, поздновато уже. Такие богатыри сами выздоравливают.

Вальцов протестующе взмахнул здоровой рукой.

— Не слушайте его, Софья Галактионовна. Лечите, бога ради, лечите, от этого не убудет, — проговорил он и по-мальчишески покраснел.

Комизм положения — щеки алели все больше — развеселил Сазонова и Софью. Они рассмеялись. Николай Петрович заспешил — дел в Москве невпроворот — и начал прощаться.

— Лечись, Иван. Заражение крови — штука серьезная, из лап костлявой ты чудом выскочил. — Он пожал Софье протянутую ею руку и поманил за собой Вальцова. — Слушай, Иван, ты при оружии, не забывай его, когда будете гулять с Софьей. Боюсь я за эту красавицу. Хотя о ее приезде никто не знает, но мало ли случайностей… На всякий случай и близко к ограде не подходите.

— Ее-то за что убивать?

— За мужа. Его дружки уверены, что она убила.

— Настолько серьезно?

— Выезд ее за рубеж в какой-то степени вынужденный.

— Та-ак… Хорошо, что предупредил, — Вальцов на секунду задумался. — Слушай, Николай. Как думаешь, надолго она за границу?

— Как сказать. На дипломатическую работу назначаются на годы… Ты случайно не того… не влюбился? — похлопал Сазонов друга по плечу.

Вальцов промолчал, давая понять, что разговора об этом не поддерживает.

Дни замелькали один за другим, приближая назначенный Софье срок отъезда. Сазонов хорошо знал, кому поручить заботу о загрустившей женщине. Иван сумел заставить Софью оглянуться вокруг себя. Он же рассеял ее сомнения и страхи в отношении Жени. О том, что она в больнице, даже слова не проронил, но все сделал, чтобы узнать правду о ее здоровье и о том, не грозит ли девушке инвалидность. Уверенные ответы медицинских работников порадовали его, и он решил, что не стоит сообщать о несчастье дочери Софье.

Исключением был Роман. Вальцов решил выложить правду, какой бы мрачной она ни была, и, признаться, пожалел о том. Софья тяжело пережила это сообщение.

— Боже мой, я же слепой жила… Плохой, никудышной матерью оказалась.

— Это вы зря… Роман сам виноват.

— Иван Федосеич, неужели вы не понимаете? Нет плохих детей. Есть лишь скверные родители.

— Закваска у Романа, по-моему, была кулацкая. Еще с детства.

— Я могла и должна была это заметить. Но даже не видела, как за спиной заговорщики собирались. Какая-то куриная слепота!

— Мне прикажете, как Сазонову, защищать вас от себя самой?

У Софьи округлились глаза.

— А он защищал?

— Иначе вы были бы за решеткой, а не здесь.

— Неужели?! Господи! А я, верите ли, думала, что он всеми силами старался меня упечь за эту самую решетку.

— Ну, что вы! Дай-то бог побольше таких чекистов Вальцов первый раз дал себе волю и не очень-то деликатно отругал Софью за «куриные рассуждения». Опомнился оттого, что увидел широкую улыбку собеседницы. Замолчал, удивленный.

— А вы человек темперамента, — удивилась Софья.

Чем дольше Вальцов говорил, виделся, дышал одним воздухом с этой необычной женщиной, тем больше убеждался в обреченности своего чувства к ней. Его страшило расставание, хотелось быть с Софьей как можно дольше, да и она вроде бы стремилась к этим встречам. Но ни одного слова, как-то ставящего все в их отношениях на свои места, не было сказано. Скорей всего это было вызвано неизбежной и скорой разлукой.

Размышляя над создавшейся ситуацией, Вальцов гулял в одиночестве по аллее и удивлялся тому, что так долго не появляется Софья. Они, как правило, выходили на прогулку почти в одно время. Иван решил, что седоголовый преподаватель иностранных языков, по ее словам, уже успевший вытянуть из нее все жилы, опять задерживает свою ученицу. А как сегодня полыхает золотом лес, особенно осиновая и березовая чаща! Вальцов неутомимо ходил по аллее, в надежде, что Софья когда-нибудь да освободится и он сегодня увидит ее.

А у Софьи в это время был трудный разговор с Голубевым.

— Мы получили ваше письмо, Софья Галактионовна, напрасно приходите в отчаяние. Мы же дали вам слово позаботиться о ваших детях…

— Пока у вас не будет своих детей, вам не понять моей тревоги. Вся душа исстрадалась.

Голубев развел руками.

— Что нет у меня детей, не моя вина. А вас я понимаю хочу сообщить вам: что касается Жени, то ее судьба, можно сказать, сложилась. Сейчас она в больнице. Не пугайтесь, — остановил он побледневшую Софью. — Садитесь. Жизнь ее вне опасности. После больницы ее примут на текстильный комбинат. Обо всем договорились. У нее будет специальность. К тому же есть все основания надеяться, что у вашей дочери будет хорошая семья.

— Да неужто?! — Глаза у Софьи вдруг оживились. — А кто же мой будущий зять?

— Рабочий. Передовик, ударник. Кстати, увлекается иностранным языком, много читает, тянется к науке.

Софья глубоко вздохнула.

— Неужели все образуется? — лицо ее посветлело. — Андрей Иваныч, а нельзя ли нам с Женей повидаться?

— Думаю, что можно. Перед отъездом вам разрешат встречу. Скорее всего я привезу вашу дочь сюда, на дачу. Впрочем, не будем забегать вперед. Заверяю вас в одном: без свидания с дочерью вы не уедете.

— Спасибо вам, родной вы мой. Не знаю, как и благодарить.

— Оставьте, Софья Галактионовна.

Голубев устроил свидание Софьи с Женей на три часа. Три часа они лили слезы, говорили и наговориться не могли.

А через три дня Софья Галактионовна покинула дачу. Прощание с Вальцовым получилось скомканное, наспех. Тарахтел мотором автомобиль, шофер недовольно покашливал, глядя на часы.

— Встретимся ли когда-нибудь, Иван Федосеевич? — дрогнув голосом, сказала Софья.

— Встретимся, если оба того захотим. Ну, прощайте, Софья Галактионовна. — От сдерживаемого волнения Вальцов говорил густым басом.

А через минуту уже не слышно стало мотора автомобиля, и даже не верилось, что эта женщина стояла только что здесь…

Глава шестая

«На всю жизнь!»

1

В тот день к началу смены в цехе появились директор завода и еще какой-то инженер, кажется, из планового отдела — вспомнил Борис. Вроде бы приход их был и случаен и никого не должен был удивить, однако они долго о чем-то спорили в стеклянной светелке начальника цеха Тарасова и нет-нет да и поглядывали из-за стекла: как люди становятся к верстакам, как принимаются за дело.

Борис втянулся в работу и уже не замечал, что все трое наблюдают за ним и за его соседом Максименко. Максименко тоже в первые минуты косился на начальство, но через час успокоился и работал в обычном для него темпе — не торопясь и особо не напрягаясь.

Через два часа наблюдателей сменила новая тройка. Так продолжалось весь день. В конце смены пришел Разумнов и попросил Максименко и Дроздова задержаться.

— Хорошо, Константин Арефьич. Только помоюсь сначала, — согласно ответил Борис.

А Максименко вдруг разволновался.

— Рабочему человеку и после смены не даете отдохнуть, — проворчал он недовольно.

— Из-за пустяков не стали бы беспокоить, — возразил Разумнов.

— А что такое?

— Услышите. Идите мойтесь.

Борис переоделся первым, подошел к Разумнову.

— Над чем колдуете целый день, Константин Арефьич?

— Колдуем, брат, по долгу колдунов.

— А колдунов сжигают на костре, — не удержался Борис от шутки.

Директор слушал их разговор и с добродушным любопытством рассматривал Бориса.

Но вот пришел и Максименко. Начальник цеха наконец оторвался от бумаг, огорошил подошедшего сочувственным вопросом:

— Вы не больны, товарищ Максименко?

Тот опешил.

— С чего вы это взяли, товарищ Тарасов? Я здоров.

— Так, так… — Начальник цеха порывисто обернулся к директору. — Ровно в два раза меньше.

Лист бумаги с вычислениями пошел по кругу.

— Зря задерживаем людей. Предлагаю хронометраж продолжить завтра, — сказал директор.

— День на день не приходится, Георгий Иванович, я согласен, — отозвался Разумнов.

— Стало быть, на том и порешили, — подвел итог директор.

На другой день все повторилось: с хронометрами в руках за работой Дроздова и Максименко следили сменявшие друг друга тройки.

— Ошибки нет, — первым заговорил Разумнов, когда и контролеры и рабочие собрались в кабинете начальника цеха. — Разрешите объявить?

Директор кивнул. Разумнов доложил о результатах двухдневного наблюдения комиссии: производительность труда у молодого рабочего, пятиразрядника Дроздова в два раза выше, чем у опытного рабочего Максименко, который обладает высшим седьмым разрядом. К тому же качество работы Дроздова не уступает, а иногда превосходит — Максименко небрежен с допусками, чего не позволяет себе молодой слесарь.

Для наглядности продемонстрировали собранные обоими слесарями узлы.

— А вот получают Дроздов и Максименко, — продолжил Разумнов, — в строгом соответствии со своими разрядами. Как вы, товарищи, находите? Порядок это?

— Да, товарищи, — вздохнул, приподнимаясь, директор — Картина, когда дело доходит до оплаты труда, прямо скажем, обратно пропорциональна тому, что фактически вырабатывают названные нами слесари. Такие примеры есть и на других участках. Как вы знаете, мы провели хронометраж не только у вас. Спрашивается: где же справедливость? Это если с человеческой точки зрения подходить. А если взглянуть со стороны экономической, производственной? У рабочего нет никакого стимула в труде. Если человек, имеющий высокий разряд, в настроении, он сделает много, нет настроения — не станет работать, а получит свое за счет товарища, у которого разряд ниже, но трудится он честнее и лучше.

Директор обвел взглядом рабочих, они обескураженно молчали.

— Мы же сами плодим лентяев и рвачей, — гневно заметил Разумнов.

— Да что же это такое? — оскорбленно закричал с места Максименко. — Квалифицированных рабочих зажимают… Капиталистические вывихи какие-то. Мы свою квалификацию у буржуев с боем вырывали, а не на базаре покупали.

Максименко поддержали некоторые пожилые рабочие.

— Давайте без крика, — спокойно заметил Разумнов. — Если у вас высший разряд, то и труд должен быть соответствующий. Мы наладили учет труда каждого рабочего и думаем: все это на пользу производству. Пройдет полмесяца, посмотрим, подсчитаем. Пора нам кончать, товарищи, с уравниловкой, ведь это же общее кровное наше с вами дело.

Дискуссию в цехе на том и закруглили. Но разговоров в тот вечер было много.

На следующий день было официально объявлено, что цех переходит на новую форму учета труда.

Прошло пятнадцать дней, бухгалтерия подбила итоги. Производительность на всех без исключения участках резко возросла. Новый учет обнаружил и весьма существенную особенность: оказалось, Дроздов заработал в два раза больше Максименко. Обнаружились передовики и на других участках.

— Так ответьте мне — почему у этих людей столь разительные успехи? — спрашивал начальник цеха Тарасов на цеховом собрании.

Борис задумался. Хорошо ли, плохо он работал? Наверное, иначе не мог. В первые недели было трудно. Потом втянулся, не стал так выматываться. Быстрая и точная работа вошла в привычку. Это был его рабочий ритм. Все казалось просто и ясно.

Он так и ответил, когда Тарасов обратился к нему.

— Работаю… Иначе не могу.

— Вот вам сущность вопроса, — подхватил начальник цеха. — Дроздов работает так потому, что иначе он не может. Другими словами, трудиться хуже ему не велит совесть. Дело, выходит, в совести каждого. А совесть, к сожалению, не у каждого одинакова.

Максименко вспыхнул:

— Это что же, у меня совести нет?

— А сами как думаете, товарищ Максименко? Такие вопросы должны решаться только с собой наедине. Или скажем иначе: посоветуйтесь с вашим сознанием. Пролетарским, рабочим сознанием.

От возмущения у Максименко на скулах заиграли желваки.

— Вы же… вы, товарищ Тарасов, издеваетесь над рабочим классом.

Тарасов медленно поднялся, сказал сурово:

— Я хорошо понимаю ваше состояние, товарищ Максименко. Не вы сейчас говорите, ваша злость кричит. Но я решительно против того, чтобы вы получали незаработанное. К сожалению, вы — не в единственном числе, есть еще такие, как вы, и немало. Иногда и у советского человека бывает — того, промашка в сознании, к которой он, сам того не замечая, постепенно привыкает. И вот таких, забывающих о своем товарище, надо учить рублем, авось вспомнят о совести и чести.

Максименко хотел перебить Тарасова, но тот остановил его рукой:

— Вы уж позвольте мне до конца сказать. Разве честно получать, что вами не заработано? Как вы к этому относитесь, Максименко?

— У меня седьмой разряд. Я потом и кровью своей…

— О крови не станем пока. Ни с германцами, ни в гражданской вы не участвовали. Давайте о поте. Вы отрицаете, что Дроздов с пятым разрядом делает и больше и лучше вас?

— Не отрицаю, что больше… Но он молод, силен.

— Да полноте, Максименко. Сорок семь лет — это для мужчины не возраст. Думаю, что сил у вас предостаточно. На каком основании вы должны эксплуатировать Дроздова или, скажем, Кулешова, Байкина или Комиссарова? Почему они должны на вас работать?! Разве только для вас одного мы совершали революцию? Почему вы бросаете мне обвинение, будто я издеваюсь над рабочим классом? Согласитесь: у меня есть основания заключить, что совесть ваша…

Начальник цеха не успел закончить фразы — Максименко встал и вышел… Вслед за ним покинули цех еще двое рабочих.

Однако инцидент этот имел далеко идущие последствия. Вскоре в цехе появился человек в кожаной куртке с фотоаппаратом на груди. Был он молод, немногим старше Дроздова. Подошел к Сергею Кириллову, о чем-то спросил его. Бригадир указал глазами на Дроздова.

Борис в это время торопливо допивал молоко: обеденный перерыв уже кончался.

— Товарищ Дроздов? — раздался громкий возглас за спиной.

Борис обернулся, и в тот же момент вспышка магния ослепила его.

— Что это значит? — окинул Борис недобрым взглядом человека в кожанке.

— Виноват. Виноват. Виноват, — зачастил тот весело и еще веселее заулыбался. — Для газеты. Я журналист. Вот мой документ.

Борис вытер руки тряпкой, вознамерившись узнать, откуда же такой лихой корреспондент, но нелегко оказалось оттереть масло с ладоней и жаль стало новенькой красной книжицы — масляные пятна на ней были бы так некстати. Ограничился лишь беглым взглядом, но ни названия газеты, ни фамилии прочесть не успел — книжечка оказалась в нагрудном кармашке куртки.

— Из «Пионерской правды», поди? — не удержался от колкости Борис.

Корреспондент простодушно улыбнулся.

— Счел бы за честь. Веселая, отважная газета.

Вот черт зубастый! И тут он вывернулся. Палец в рот такому не клади.

— Что у вас тут произошло, — спросил журналист, — с Михаилом Зотычем Максименко? В редакцию пришло от него письмо. К вам конкретно он вроде бы ничего не имеет, но прозрачно намекает, что вам в цехе созданы лучшие условия для работы.

Борис не верил своим ушам. Неужто Максименко мог написать подобную чепуху? Он, Максименко, знал, какой убогий верстак получил полгода назад Борис. Да и как создашь эти лучшие условия? Пользуются одними и теми же инструментами, собирают и отлаживают один и тот же серийный станок.

Пожав плечами, Дроздов кивком головы пригласил корреспондента подойти поближе к верстаку.

— В нашем деле понимаете хоть малость?

— Был в прошлом токарем. Чуть больше трех лет вкалывал…

— Разберетесь. Хотя не мне бы надо говорить об этом.

Борис работал и одновременно рассказывал. Корреспондент слушал внимательно, слегка сдвинув брови. Слушать он умел, одновременно и записывать: спрашивал, комментировал услышанное, пытался спорить.

Бориса все больше увлекал разговор с журналистом: ним беседовал умный, внимательный человек, для которого было не все равно, что думает он, Дроздов.

— Почему же у Максименко производительность в два за меньше, товарищ Дроздов? — дошел все-таки он и до своего главного вопроса.

— Да все просто, чего мудрить, — ответил Борис. — Максименко рабочий классный, тут говорить нечего, но, видимо, почувствовал слабинку — прокурит полчаса, а ему — зарплата сполна, еще полчаса — не отражается. Вот и вошел во вкус. Стал себя щадить.

— А вы что же… за курящего вкалывали?

Борис улыбнулся, покосился на внезапно посуровевшего парня.

— С Максименко не поспоришь. Он вдвое старше меня. На весь цех заорал бы: на губах молоко не обсохло, а туда же…

— А спорить, чувствуется, надо было. — Корреспондент добродушно улыбнулся. — А что молоко не обсохло… У вас и в самом деле губы в молоке.

Не удержались оба — расхохотались.

2

Через три дня в «Известиях» появился большой очерк о смелом, талантливом слесаре, который, если верить автору, в сущности, перевернул весь производственный процесс сначала в цехе, а теперь с его, Дроздова, легкой руки перестраивается весь завод. Очерк был умный и читался с интересом. Дроздов перед читателями представал человеком думающим по-государственному. Правда, были и некоторые домыслы. Вроде бы Борис Дроздов уже давно убеждал начальника цеха Тарасова и ответственного на заводе за кадры товарища Разумнова применить новую форму учета труда. Вот это Бориса неприятно резануло.

Да, был как-то у него тяжелый спор с Вальцовым, где тогда он, Дроздов, действительно назвал уравниловку раем для бездельников.

— Легче всего сваливать вину на других, — заметил ему Вальцов. — А ты почему молчишь?

— Неудобно выпячиваться. Я меньше всех работаю в цехе. Так можно в разряд выскочек угодить.

Вальцов кипятился, обзывал его маменькиным сынком.

— Но если молчат люди, более сведущие, чем я, стало быть, не пришла пора, не созданы еще условия для перехода к новому.

Эти рассуждения Бориса, видимо, неприятно удивили Вальцова. Он с молчаливой суровостью долго вглядывался в него, будто старался получше рассмотреть. Но потом лицо его смягчилось, морщины между бровей разгладились.

— Не пойму я… Наивность твоя из-за молодости, что ли, или темный ты?

Эти слова задели самолюбие Бориса, и он пошел, но не к директору, а к Разумнову. Показал свои расчеты. На Константина Арефьевича его расчеты впечатление произвели. Он долго вчитывался в них, а потом, откинувшись на спинку стула, как бы взвесил бумажку на ладони.

— Что ж, Дроздов, документ весомый. Думаю, надо давать ему ход.

Вот так было на самом деле. Теперь Борис попытался восстановить истину, но Разумнов осадил его. Сказал, что журналист, по их журналистским законам, имеет право на домысел, лишь бы в основе было правильно. А материал в основе верен.

Бориса удивила подпись под очерком. Писатель. Притом громкое имя. Глазам своим не поверил. Две книги его прочел. Хорошие книги, обе ему понравились. Думал, что писатель наверняка уже пожилой человек. А ему не больше тридцати.

Солидарен с Арефьичем был и Сергей Кириллов.

— Поздравляю, Борис. Славно он все вывел.

Дроздов насторожился.

— С чем поздравляешь-то? Нельзя одному все приписывать. Я к директору не ходил.

— Ну и что из того? Умей глядеть в корень. Главное — твоя задумка, ты же телегу первым толкнул. И вообще… Ты нам картину не порть. Пишут действительно о тебе, но прославляют весь коллектив. Завод наш представлен в очерке как застрельщик нового.

Сергей говорил дельно. Такой поворот Дроздову понравился.

3

Жизнь Бориса после публикации статьи в «Известиях» круто повернулась. Судя по откликам, напечатанным в газете, начинание завода было подхвачено огромным числом предприятий. Многие начали работать по-дроздовски. Борис стал известным человеком.

Надо признать, что фото при очерке было сделано мастерски. Борис смотрел на себя, узнавал и не узнавал, с газетной полосы на него взирал молодой человек с энергичным, привлекательным лицом. Он был весь в порыве — с засученными рукавами, в распахнутой на груди рубашке, из-под густых бровей вопрошали серые настойчивые глаза.

«Надо же, один раз всего и щелкнул!» — удивлялся Борис.

На завод стали приходить письма. Много писем. Люди благодарили Бориса за умную мысль, за то, что не дает дремать бюрократам. Среди писем нашел он и конверт, подписанный четким каллиграфическим Пашкиным почерком. Борис обрадовался.

«Неужто? Не совсем забыл, шельмец».

Пашка писал, что у него тоже имеются кое-какие успехи на токарном. Увлекается он увеличением скорости резания металла. Дело новое, необычное. Тут есть возможность себя показать и на законном основании о себе не забыть; расценки за скоростное резание солидные.

Борис досадливо поморщился:

«Вот черт, и здесь он за свое».

Пашка писал, что ему стыдно за тот случай, «по приезде в столицу», и за своего дядю. В потешной форме поведал, как налетела на них с дядей тетка, как выгнала обоих из дому, наказав не возвращаться без Бориса.

«Но ты, Дрозд, тогда будто сквозь землю провалился». Заканчивалось письмо приглашением в гости.

Тут же была приписка тети Зыкова: «Приходи, милок. Не гневайся на нас, дураков. Если захочешь жить у нас, никто слова не скажет. И батьку твоего, и мамку я хорошо помню, спасибо им за помощь и дай им бог здоровья». (О смерти отца Бориса она, наверное, не знала — Пашка не сказал.)

«Вот это приписка! Целая резолюция… Схожу. Непременно схожу».

Написал ему и Виктор Семенович Головастов. Письмо оказалось кратким: «Молодец! Так держать! И не просто держать, а чтобы хвост стоял пистолетом».

Пришло письмо от Вальцова. Хвалил он Бориса сдержанно, считал, что сделанное Дроздовым — лишь начало, что всех своих возможностей он, Борис, еще не проявил. Находился Вальцов на излечении в больнице, но адреса не указал. «А что касается того нашего разговора — согласен: прав ты, Борис, — писал он в конце письма. Не миновать нам еще бурных дней, потому что злоба тех, кто шел за кулаками, загнана вглубь, еще придется кое с кем повозиться».

Борис долго раздумывал над письмом. Слова Вальцова были не случайные, уж не стреляли ли в него? Почему он в больнице и не захотел, чтобы Борис навестил его? Хотя, судя по штемпелю, Вальцов находился в Москве.

Оказались в почте и веселые письма: их нельзя было читать без улыбки. Москвичка Октябрина Маслова, например, признавалась, что она заочно влюбилась в Бориса, и если он хотя бы в малой степени ответит ей взаимностью, охотно выйдет за него замуж. Она студентка первого курса политехнического института, комсомолка, родителей не помнит, воспитывалась в детдоме. К письму Октябрина приложила фотографию. Строгие глаза, ямочка на подбородке, разлет наверняка черных бровей и добрые пухлые губы.

— Ну вот, хотя бы надежда появилась, что не останусь холостяком.

Борис шутил.

А между тем сердце его ныло. В этой суете он две недели не появлялся у Жени, словно спихнул на руки фабричных девчат. «Как ты, милая Женька, скоро ли тебя выпишут?» Он соскучился по ней.

Вдруг ему попался маленький самодельный конвертик, будто что-то предчувствуя, он поспешил разорвать его.

«Дорогой Боря! — прочел он. — Только теперь я поверила, что ты действительно рабочий, а не милиционер. Какая у тебя хорошая жизнь. Даже и не верю, что это ты меня вытащил из… ты знаешь сам откуда. Я уже неделю как работаю на комбинате, живу в общежитии. У меня много теперь подруг. Они сшили мне платье, надарили всего. Я теперь королевой стала. О тебе читали всем общежитием. Ждем тебя к нам в гости. Михайловна нас научила печь пироги. Приходи в воскресенье.

Вот все. Женя».

Словно оглушило это письмо. Как же так? Уже целую неделю, как Женька выписалась из больницы… Почему ему-то доктор — ни слова?! Вот тебе и «задумчивый крокодил»!

Как быстро пролетело время! По горло был занят в комиссии по пересмотру расценок. Наделала шума статья. Борис всеми силами отбивался от участия в комиссии, какой он, к черту, экономист!

— Да ты, никак, спятил, Дрозд, — искренне удивлялся ему Сергей Кириллов, недавно переведенный в заместители начальника цеха. — Сам заварил кашу, а теперь в кусты?

Пришлось «вкалывать» после работы. И так двенадцать дней трудились в поте лица… И завершили работу, на которую в обычных условиях ушло бы два-три месяца. Наркомат всем членам комиссии объявил благодарность за ударную работу.

Был вторник, до воскресенья оставалось четыре дня. Целых четыре дня! Тянулись они невероятно долго. Но правду говорят: нет худа без добра.

После обеда остановила его Люба Степанова, табельщица.

— Слушай, с тобой теперь как с обычным человеком можно говорить? — кокетливо поджала она губки.

— И не моги думать. Начинай так: уважаемый Борис Андреич…

Девушка смешливо фыркнула и вдруг цапнула его за палец, который он значительно поднял кверху.

— Почтеннейший Борис Андреевич! А не кажется ли тебе… Такой знаменитости без костюма теперь никак нельзя.

Борис пожал плечами.

— У меня же есть…

— Это у Гавроша были одни штаны, и он удивлялся: зачем ему другие?

— Ну, уж если Виктор Гюго так считает!..

Люба с досадой посмотрела на Бориса.

— Я с тобой серьезно, Борька. Во-первых, из этого костюма ты просто вырос…

— Неужели я и до тридцати буду расти?

— Не дури, видишь, руки вылезают почти чуть не по локти…

Борис смешался. Он и сам знал, что рукава коротки, что брюки не прикрывают лодыжек.

— Но ведь такой еще крепкий костюм…

— Тебе нынче никто слова не посмеет сказать… Ты вон какие деньжищи огреб! С ног до головы два раза можно одеться. Зайди к Константину Арефьичу, для тебя у него ордера найдутся. Будь уверен… Сегодня и провернем операцию… Да отпусти ты мои пальцы. Расплющишь своей ручищей.

Борис смутился, но руку девушки не отпустил. Он не думал, что кто-то может обращать внимание на его «наряды». Но раз уж Люба говорит, наверное, и в самом деле он смешон. А кто любит быть смешным? Тем более ему предстояло свидание с Женей, ставшей, как она пишет, «королевой».

— Если я после смены увижу кого-то с тобой рядом, ноги переломаю… — сказал он с нарочитой угрозой.

Смешинки в глазах Любы исчезли, щеки вспыхнули, она порывалась что-то сказать и… не смогла.

— Буду ждать у проходной.

— Только деньги не забудь, — тихо и грустно сказала она.

…Поехали не в ЦУМ или в Пассаж, как ожидал Борис, а куда-то на окраину. В магазине посетителей оказалось немного, хотя в центре кое-какие товары уже продавались без ордеров и в Москву наезжали из окрестных городов и из сел.

— Борька, куда ты смотришь? Вот же костюмы…

А Борис не мог оторвать взгляда от звонкоголосой стайки разнаряженных восточных девушек, радостно щебетавших на каком-то звонком языке. Наконец Борис и Люба добрались и до отдела, где продавались костюмы. К ним тотчас подкатила полная улыбающаяся женщина.

— Что желают молодые люди?

— Костюм… — одновременно выпалили Борис и Люба.

Все трое рассмеялись. Продавщица попросила Бориса снять пальто, окинула профессионально примерочным взглядом.

— Пятидесятый размер, рост четвертый. Несколько костюмов у нас есть. Посмотрите.

Борис подтолкнул Любу локтем и заговорщически подмигнул ей.

— Давай, давай, жених, присматривай. Королевский выбор перед тобой, — Люба смешливо фыркнула.

Екнуло сердце Бориса от этих наверняка случайных слов Любы.

«Королева! Ох, Женька-Женька!»

Выбор был не велик, но Люба браковала один костюм за другим: то не тот цвет, то не тот фасон…

— Ты что, спятила? — улучив момент, шепнул Борис. — По ордерам все-таки.

— Молчи, дуралей. Знаю, что делаю.

Наконец надоело и продавщице.

— Ну уж вы закопались, милые, — с обидой сказала она. — И для жениха такой костюм годится.

— А он у нас больше чем жених, он передовик, о нем газеты пишут. В «Известиях» портрет его видели? — щеки у Любы горели, она готова была пронзить взглядом эту женщину, ничего не знающую о Дроздове.

Продавщица добродушно улыбнулась:

— То-то я смотрю, лицо знакомое вроде. Подождите минутку, сейчас я вам помогу. Только что был завоз и там… есть темно-серые. Как раз вам к лицу.

Борис удивленно взглянул на нее, потом на Любу. Минут через пять его энергично вертели перед зеркалом.

— Будто по заказу сшитый для вас.

А когда продавщица на минутку отлучилась, Люба ткнулась носом ему в спину и, обняв за плечи, прижалась к нему. Борис замер от неожиданности, но не сказал ни слова. Люба тотчас отпрянула. Обернувшись, Борис увидел, что глаза у нее полны слез.

— Соринка попала, — прошептала она.

— Вам бы еще ботинки… — несмело подсказала вернувшаяся продавщица, пересчитывая деньги. — У вас есть ордер?

— Есть, есть. Ему все выдали, — это Люба. Голос хоть и бодрый, но какой-то сконфуженный.

«Да ведь я же подлец! — застучало в голове у Бориса. — Как же раньше не замечал? Ведь она же, наверное, строит какие-то планы…»

— Напротив обувной, — говорила продавщица.

Они купили не только ботинки, но и шапку-ушанку. А Любе Борис вручил в подарок красную косынку в крупный белый горошек.

Наконец пришло и воскресенье…

Собираясь, Борис боялся опоздать, по пришел раньше назначенного часа, хотя по дороге заходил в магазины, накупил всякой всячины, даже цветы не забыл. Сообразил, что — кстати.

День был яркий, солнечный, а морозец слабый, под стать оказалось и настроение у всех.

— Знаю, знаю, к девчонкам из десятой? — еще издали заулыбалась строгая вахтерша.

— Пухова в десятой?

— Во-во, к ней-то и собираются. Вон та, что предпоследняя… Туда и стучи.

Он не постучал, а надавил дверь плечом. Услышал голос Тамары:

— Господи, кто же это ломится?

За цветами он ничего не видел.

Но стоило свалить все свертки на диван, как поднялся радостный визг. Первой повисла на Борисе Тамара. Зацеловала, при всех, демонстративно. Потом его потащили по кругу. С кем обнимался, не имел понятия. Отвечал, как мог.

Поднялся гвалт, шум, смех. Но Борис растерянно искал ту, ради которой пришел. А она закрыла ему сзади глаза. Борис схватил ее за руки и повернулся.

Перед ним стояла красивая яркая девушка. Именно яркая. Будто и не было больницы. Молодость взяла свое. Платье в крупных цветах подчеркивало стройность ее фигуры. Вот уж действительно королева!

— Да обними ж ты его, Женька! — крикнул кто-то из девчат.

А Женя будто и не слышала. Она все смотрела на Бориса. Счастье было в ее глазах? Да, пожалуй. Но еще в них как бы застыл вопрос: за что мне все это? Что я сделала всем вам хорошего? Во всяком случае, именно это прочитал Борис в ее взгляде.

В неожиданно образовавшейся паузе послышался шутливый, но и упреждающий голос Тамары:

— Если ты его не станешь целовать, я это сделаю с удовольствием. — И она потянулась руками к Дроздову.

— Ну, уж нет, Томочка. Сначала я сама…

— Ну, пропал парень… Зацелуют.

То был уже мужской голос. Борис хотел обернуться и не успел. Женя наклонила его голову, стала целовать глаза, щеки, нос, подбородок. А губы все же обходила, будто страшилась чего-то.

Тамара властно отстранила Женю.

— Эх, ты! Разве так целуют?

Но Женя загородила собою Бориса — все рассмеялись.

— Иди, целуй вон Сашуню своего.

— А я думала, ты и ревновать не умеешь. — Тамара, улыбаясь, подталкивала к Борису высокого парня. — Это Сашуня мой ненаглядный. Познакомься, Борис.

Дроздов поспешил пожать протянутую руку. «Ненаглядный» и в самом деле оказался красивым парнем. Был он высок, худощав; черные волосы, расчесанные на косой пробор, приглажены бриллиантином. Хорошо сшитый костюм, белая сорочка, галстук…

Шум в комнате внезапно смолк, будто выдернули штепсель громкоговорителя. С другого конца комнаты, прорезая тишину, донесся Тамарин голос; как получилось, что он, Дроздов, попал в газету?

— Сам удивляюсь, Тамарочка. Ни за что ни про что. Влип, что называется.

Ответом был смех. А потом пришли приглашенные девушками парни: Анатолий, Андрей, Алексей. Запомнил легко, все на «А». И все по первому взгляду свои, рабочие ребята. Не дождавшись приглашения, поволокли со стола кому что поближе. Получив по рукам от Тамары, дисциплинированно начали рассаживаться. Борис хотел быть рядом с Женей, но как-то так получилось, что его соседкой оказалась Тамара.

И Борис ловил через стол ревнивые взгляды Жени. Правда, грустно ей, пожалуй, не было: она то отвечала на внимание Анатолия с одной стороны, то на ухаживания «ненаглядного». Наконец, когда, сдвинув столы, изготовились к танцам, Борис «выловил» Женю, и тотчас выяснилось: танцоры они скверные. Хоть в этом сошлись.

— Давай удерем незаметно, — шепнула Женя.

Улизнули, кажется, удачно. Женя вцепилась в его два пальца: ладонь оказалась совсем маленькой, горячей, хотя и жесткой. Говорили обо всем и ни о чем, пока не очутились на берегу Москвы-реки. Забрели в безлюдный уголок, снега здесь почти не было.

— Ну как, Женя? Отдышалась?

Она вздохнула всей грудью, подняла на него глаза.

— Ох… Даже верить боюсь. — Торопливо стала рассказывать, как ее учит Екатерина Михайловна. — Уже пять раз похвалила. — И вдруг прижалась щекой к тыльной стороне его ладони и поцеловала.

Борис отдернул руку, как от ожога.

— Да ты что?! Что я тебе, поп? Чего ты мне руки целуешь?

— Какая она у тебя большая, добрая!.. И сам ты… такой надежный и добрый-добрый…

Расстегнув пальто, девушка прижалась к его груди. Щека Жени оказалась где-то у его подбородка, а руки — у него за спиной. Тихо отстранив голову Жени, он поймал ее губы, крепкие, горячие, податливые. Целовались долго, пока дрожь не охватила обоих. Он опомнился первым, а Женя не отпускала.

— А ты на самом деле любишь?

— Очень!

— А за что?

— Разве любят только за что-то? Все время о тебе думаю.

— И я тоже. Но боюсь, боюсь!..

— Чего?

— Уйдешь! Узнаешь все и уйдешь.

Первым порывом было сказать, что он и так знает много, но не ушел же — наоборот, стал еще ближе и теперь готов заслонить ее ото всех бед, от всего злого и подлого.

Но сказал другое:

— Запомни, Женя. Никогда у тебя не будет более верного человека, чем я. Что бы со мной или с тобой ни случилось… — Он сжал в ладонях ее лицо, заглянул в глаза. — Помни, у меня это — на всю жизнь.

— Это правда?!

— Правда. Сил у меня на десятерых хватит. Если поверишь… шагай рядом.

— Да я знаю… верю… Но я, я такая плохая… Разве я могу с тобой… с таким… — и заплакала, горько и безутешно. — Я исстрадалась вся.

— Но почему?!

— Тебя так долго не было. Я думала — ну все, конец. Узнал обо мне и шарахнулся… А Тамара мне сказала… ты в какой-то комиссии…

— Тамара?

— Она тебя тоже ждала.

— Почему меня? У нее же Сашка…

— Нет… Он ко мне лезет. Четыре раза провожал. Замуж зовет.

— Так вот сразу… и замуж! Голову ему задом наперед…

— Не надо. Я ему и так повернула.

Потом они опять целовались. А Бориса сжигала мысль: вдруг у Сашки всерьез? Мордобоем тут не поможешь, в ней, в Жене, все дело. Но Борис так и не смог сказать в тот вечер, что видит Женю своей женой.

А Женя чего-то ждала, заглядывала ему в глаза, глубоко вздыхала… О чем вздыхала?

Глава седьмая

Измена

1

Покатились недели, складываясь в месяцы… В один из выходных побывал Борис у Пашки Зыкова. Встретили его с такой радостью и хлебосольством, так хорошо ему показалось после общежития в семейном кругу, что он заколебался: а может, зря отказывается поселиться у Зыковых? Но когда стал рассказывать о себе, в глазах у Пашки промелькнула ехидная завистливая усмешка. Мелькнула и тотчас погасла.

«Нет уж, шалишь. Буду жить у себя», — подумал Борис.

На службе у Пашки были немалые достижения, об этом он говорил долго, с подробными деталями. Он догнал, а потом и оставил позади дядины рекорды скоростного резания металла. Так что Пашка тоже жал в рекордсмены.

С Женей Борис встречался каждую неделю. Зимой ее аттестовали на разряд. Работала она с увлечением. Получала Женя почти в три раза меньше Бориса и одевалась во все простенькое, дешевое, а выглядела королевой. Они ходили в театры, в кино, как-то Борис затащил Женю на лекцию с интригующим названием — «Есть ли жизнь на других планетах», но девушка заснула под мягкий говорок лектора, доверчиво прислонившись к плечу Бориса.

Потом Борис часто вспоминал, как посапывала Женя во время лекции у него на плече, причмокивая пухлыми губами, которые он так любил целовать.

А Женя все больше стала задумываться: любит ли ее Борис, если ему достаточно одних поцелуев?

Время, прожитое в Москве, многому научило Женю. На ее глазах распался привычный уютный семейный мир. Она понимала, что между матерью и отцом что-то происходит, что именно, не знала и все же сердцем тянулась к матери. Ни словом не обмолвилась мать, почему так поспешно отправляла ее в Москву, на учебу, даже не особенно задумываясь над выбором учебного заведения. Так было надо, и Женя смирилась с этим, мечтала о дипломе, о самостоятельной независимой жизни, тем более учеба подходила к концу.

Роман перечеркнул всю ее жизнь, в какое-то мгновение он превратил ее в свою сообщницу, в вокзальную воровку… Могла ли она противостоять Роману? Наверное, могла, не растеряйся она так, не испугайся его запугиваний их кулацким происхождением.

Из этих размышлений Женя извлекла одно, главное для себя, — все в этом мире зыбко, если ты не опираешься на сильную и преданную руку.

Неделю она голодная, бездомная бродила по Москве, Бориса ей, наверное, сам бог послал. Но он говорил ей ласковые слова, целовал, водил по кино и театрам, а о главном молчал, все оттягивал объяснение. Главная причина его нерешительности Жене была понятна — жилье… Им негде будет жить.

Но в конце весны на заводском дворе Бориса случайно встретил директор. Разговорились. Георгий Иванович спросил впрямую: не думает ли Дроздов жениться?

— Думаю, Георгий Иванович. Но куда деваться с женой? Не вести же ее в общежитие.

— Н-да… С жильем проблема, — он задумался. — Вот что, Дроздов. Подавай заявление. К осени, я думаю, комнату тебе выкроим.

Но рассказать об этом разговоре Жене Борис так и не успел.

Борис не знал, что у него есть соперник. Он потешался над этим старомодным словом. Но потешайся не потешайся, бейся о стену головой — факт есть факт, соперник был, и соперник победил его, Бориса, хотя и не вступал с ним в открытый поединок.

Все началось с той вечеринки в общежитии. Саша Михеев влюбился в Женю. Влюблялся он часто, но то, что он чувствовал на этот раз, было ему в новинку.

Когда Борис и Женя выскользнули из комнаты и пошли гулять, он устремился за ними. Он проходил седом весь вечер, забыв о Тамаре, видел, как они целовались на набережной. И после того вечера Сашка много раз провожал их, преследуя по пятам. Сколько раз он мечтал напасть на Дроздова, но силы были явно не в его пользу.

Получив диплом, попросил, чтобы его распределили на комбинат, к матери, и теперь «нечаянно» встречал Женю у проходной, в цехе, в столовой, вместе они возвращались домой.

Сашка был внимателен до мелочей. Женя в карманах своего рабочего халата находила конфеты, красивые безделушки. Сначала она все выбрасывала, но жалко же! Стала прятать или поскорее съедать: как можно выбрасывать конфеты или шоколад? А он словно читал ее мысли: Женя мечтала о хороших духах — и вскоре они уже стояли на ее тумбочке.

Отправляясь с Борисом или в кино, или в театр, Женя воровато оглядывалась и, к своему ужасу, видела, как за ними крадется Сашка. Этот человек был вездесущ, о нем непременно что-нибудь напоминало: лежало на тумбочке или было спрятано под подушку.

— Женя! Выходи за меня замуж! Все-таки… жена инженера… Есть квартира… Понимаешь, квартира! А у твоего Бориса нет даже комнаты. Да и мать тебя обожает. Ты для нас самая желанная… самая любимая, — твердил, не уставая, Сашка.

А Борис молчал. Почему он молчал? Почему не говорил об их будущей жизни? Хотел ли он этого будущего вместе с нею?

— Ма! — заявил однажды Сашка матери. — Послушай… Я дошел до крайности. Хоть руки на себя накладывай!

— Да уж вижу… кожа да кости.

— Люблю Женьку. Жить без нее не могу.

— Ты спятил, парень?! Она же спит и во сне видит своего Дроздова.

— Да ничего между ними нет и не было.

— Откуда тебе знать?! Что болтаешь?

— Если говорю, значит, знаю. Я хочу жениться на Женьке.

— Он хочет!.. А ты спросил у Женьки, хочет ли она?

— Захочет, если ты не помешаешь.

Екатерина Михайловна промолчала, она полюбила Женю. Но, откровенно говоря, не о такой жене мечтала она для своего сына. Кто знает, что было у этой девки, когда она копошилась на самом дне. Одно дело помочь по работе, а тут ведь в дом пустить!..

Но что было делать? Запретишь — все равно поступит наоборот, одобришь — сама обречешь свою кровинку на страдания. Но ведь надо же когда-нибудь и остепениться шалопаю! Душа разрывалась от сомнений и страхов!..

— Ма! Пригласи Женьку домой. Я поговорю с ней по душам, а через час ты придешь и вместе будем говорить.

— Небось кобелиное задумал?

— Клянусь, ма! Люблю Женьку!..

Екатерина Михайловна сделала так, как просил сын. Для него у матери не было слова «нет».

Женя пришла, хотя понимала, что идти не должна.

Как она и предполагала, Екатерины Михайловны дома не оказалось.

— Скоро придет. Даю честное слово. Придет.

Женя молча повернулась и хотела уйти. Но Сашка упал на колени, обвил руками ее ноги.

— Люблю я тебя, Женя. Люблю!.. Пойми ты! Это выше моих сил.

Он будто присох к ней. Целовал ноги, руки, платье. Голова у нее закружилась…

Об остальном не помнит…

А Сашка был потрясен тем, что эта, казалось бы прошедшая Крым и рым и медные трубы Женька, — оказалась девицей. Но даже если бы действительно были в ее жизни те медные трубы, он, Сашка, все равно бы женился.

С нежностью он целовал Женю. И вдруг из глаз его брызнули слезы.

Женя с удивлением смотрела на его слезы.

— Почему ты плачешь?

Он и сам удивился:

— Разве я плачу?

— Ну, конечно, — она провела пальцем по его щеке.

— А я и сам не знаю. Это от счастья, наверное.

Только сейчас Женя окончательно поняла, что происшедшее отрезало ее от Бориса…

Кажется, у нее начиналась новая жизнь.

Женя заплакала. Ведь знала же, знала, что так и случится, и все-таки шла. По краю пропасти ходила, но себя берегла, а тут… Она плакала горько, с раскаянием. Как же она будет теперь жить? Ведь нужен-то ей только Борис.

Но почему? Почему он молчал о главном? Что-то, стало быть, его останавливало. Женя была уверена, что встреча с Борисом тогда, осенью, у столовой, не первая. У нее острая память. И сейчас, всхлипывая и давясь слезами, она упорно хотела вспомнить, где она видела Бориса впервые. Именно сейчас. Ей казалось, что вспомни она это, и все, все станет на свое место.

Ну где и когда она могла видеть Бориса?.. Постой-ка… Как-то он говорил, что в Москву приехал в конце мая. Да, она тогда… уже начала «работать». С Васькой Губошлепом… Точно, с ним!

И вдруг словно молнией высветилось лицо Бориса. Казанский вокзал… Парень искренне поверил, что у нее стащили чемодан, что она просит помощи. Да, она даже вспомнила и о своем мгновенном раскаянии: нельзя, нельзя этого парня обижать. Васька хотел цапнуть чемодан, но раздался визг того, плосколицего, отгадавшего их намерения.

Женя была рада, что у них ничего не вышло. Больше того. Именно тот случай стал в какой-то степени поворотным в ее жизни. Она почувствовала отвращение к себе. Роман избил ее, когда она заявила, что больше не станет «работать» в его шайке.

Выходит, Борис ее искал? По заданию или по собственной воле?.. Тогда в столовой предчувствие ее не обмануло. Правда, все случилось к лучшему. Вон сколько у нее друзей стало!

А может, Борис жениться-то вовсе и не думал? Может, специально вывел на большую дорогу, чтобы она нашла свое счастье? А она, дура, влюбилась в него по уши, ждала, надеялась, а он… перевоспитывал ее!

— Ну, хватит, хватит, Женя, — задыхаясь, шепотом говорил Сашка. — Я же люблю, люблю тебя, дурочку… Я жить без тебя не могу. Можешь ты в это поверить?

— Н-никому… н-никому я не верю. Подлецы! Все вы подлецы… Жить просто не хочется.

— Глупенькая! Да у нас с тобой такая жизнь пойдет. Только верь мне. Плохим я был, Женя, каюсь. Но с прошлым покончено. Скажи честно: хочешь быть моей женой?

Женя резко повернулась к нему.

— А ты… ты не врешь случаем, ненаглядный? Клялся в любви Тамаре, а замуж зовешь меня. Ты мне одолжений не делай. Не думай, не слабачка. Захочу — и у меня будет инженерский диплом.

«Ненаглядный» Сашу покоробил, а остальное он воспринял как согласие Жени и едва не задохнулся от радости.

Женя понимала — Сашка ее действительно любит. Что же делать ей? Надо как-то решать, но посоветоваться не с кем. Ах, если бы рядом была мама!

И вдруг вспомнилась их с матерью недавняя встреча. Женю срочно попросили в партком комбината.

— Я… в партком?!

— Конечно, если ты Евгения Пухова.

— Но я же беспартийная.

— В партком ходят не только партийные.

Удивление и любопытство вызвало в ней это приглашение.

Ожидал Женю симпатичный молодой мужчина. Он сразу же заулыбался и пошел ей навстречу.

— Как вы удивительно похожи на свою мать! — сказал он, пожимая ей руку.

— Вы знаете маму? — Женя не сводила с него глаз.

— Еще бы мне не знать! Я и вас, Женечка, знаю. А вот вы меня забыли.

Женя и в самом деле где-то раньше видела этого человека. Но мысль эта искрой мелькнула в голове и была вытеснена сообщением о матери. Она, оказывается, находилась сейчас за городом.

Выехали минут через пятнадцать. Дорога заняла около часу. Подъехали к закрытым воротам. Шофер три раза проквакал клаксоном, и створки ворот начали медленно расползаться в стороны…

Женя увидела мать сидящей за большим письменным столом. Она что-то быстро писала. Но вот мама подняла голову и вскрикнула. Плача, они прижались друг к другу.

— Женечка! Девочка моя! Ненаглядная моя! Кровиночка! Какая ты стала… — мать отстранила ее от себя, посмотрела, погладила по голове, потом прижала еще крепче. — Прости меня! Столько ты пережила, бедняжка…

— Ой, мама! Мамочка! Миленькая!.. Если бы ты знала!..

Если б только знала!.. — захлебывалась Женя в рыданиях, словно какую плотину открыли в ее душе, и все накопившееся вырывалось слезами.

Они перебивали друг друга, говорили и говорили, и обе беспрерывно плакали. А Голубев в это время стоял неподалеку, переминался с ноги на ногу и не решался вставить хотя бы слово.

— Софья Галактионовна, — наконец обратился он к матери, — я заеду за Женей ровно через три часа.

— Как через три? — испугалась мать. — Может, Женя переночует здесь?

— К сожалению, нельзя. Завтра у вас каждая минута на счету.

— Спасибо и за эти три часа, — ответила мать.

— Не прощаюсь, — Голубев поспешно вышел.

Женя заторопилась, она рассказывала матери о Романе, о его банде, не скрывала даже мелочей.

Но особенно много она говорила тогда о Борисе Дроздове.

— Дроздов! Дроздов! Подожди-ка! — Софья вытерла слезы, подошла к столу, выхватила из стопки бумаг номер газеты. — Здесь тоже о Дроздове. Не этот ли?

— Это он, мамочка. Он!

— Хороший парень. Внешне, во всяком случае. Если это все правда, что о нем пишут, везучая ты у меня, Женя. С таким не пропадешь.

— А я его, мамочка, первое время за милиционера принимала, — улыбалась сквозь слезы Женя.

— Почему у тебя сейчас-то такое предубеждение против милиции? Туда отборные люди идут.

— Ох, мама! Ты же знаешь, что мне напел Роман: дочь кулака, Соловки, Сибирь…

— Твой отец не был раскулачен, поэтому он и не значится в списках как кулак.

— Но где же он? Что с ним?

— Отца нет. Нет у тебя, Женя, и дома. Дом сгорел, отец погиб во время пожара.

Женя побелела, прижала ладони к щекам.

— Как же так?!

— Не имею о том понятия, — сухо ответила Софья.

— Почему же его не спасли? Бедный… — Женя опять заплакала.

— Тебе жаль его? Добрая ты, незлопамятная душа, — мать ласково погладила Женю по голове. — Он никогда не жалел и не любил нас с тобой, от меня хотел избавиться. Ты же знаешь, сколько я провалялась в больнице.

— А это разве не бандиты напали?

— Нет, не бандиты. Прошу тебя, никогда больше не будем об этом говорить… Я хочу, чтобы ты, Женя, всегда помнила о своем деде. Он был достойным человеком на земле, революционером. Пусть эсером, пусть заблуждался, но в конце жизни честно исправил свою ошибку, стал большевиком…

Они проговорили три часа, но о себе мать почти ничего не рассказала. Коротко сообщила, что ее зачисляют переводчицей в одно из наших посольств. Станет работать она под руководством Станислава Александровича Полонского, старинного ее друга. Скоро она уедет за рубеж, но при первой же оказии напишет ей на адрес комбината.

— У тебя тоже все налаживается. Жаль, что не буду на твоей свадьбе, — говорила, прощаясь, мать. — Семья — это главная поддержка в жизни…

…Обо всем этом с щемящей грустью думала сейчас Женя. Мать далеко, ей не расскажешь о случившемся. Все предстоит решать самой. Все, все!

— А как же теперь с Борисом? — сказала она вслух. Сашка опешил. И все же до него дошло, он наконец-то ясно ощутил радость победы.

— Борису, Женечка, бог подаст, — вдруг захохотал он.

2

Весть о том, что Женя Пухова вышла замуж за Сашку Михеева, всех словно громом поразила. Слухам не хотели верить.

А между тем все текло своим чередом. Из общежития Женя ушла тайно, не простившись с подружками, — переселилась к Михеевым. На свадьбу молодые никого из прежних знакомых не пригласили. Да и была ли вообще свадьба? Даже Тамара, принимавшая дела мастера у Екатерины Михайловны, не посмела спросить. На лице у Михайловны — непроницаемая маска.

Но в последнюю минуту все-таки дрогнула Михайловна, вцепилась в Тамару, разрыдалась.

— Господи, за что наказанье такое на меня свалилось?!

Тамара не ответила: она-то знала за что — за безрассудную любовь к сыну…

— Куда теперь-то? — только и спросила Тамара.

— Повысили. В начальницах ходить буду, — но где — так и не сказала.

Черную весть Борису решилась сообщить Тамара. Она встретила его у проходной: вышел, как всегда, сосредоточенный, внутренне подобранный, только какой-то серый. Энергично зашагал по тротуару. Она догнала. Не здороваясь, молча взяла под руку. Борис, не сбавляя шага, глянул на нее, улыбнулся краешком губ.

— А, Тамара? Упустила своего Сашку?

Тамара едва не споткнулась от неожиданности. Знает уже. Откуда, от кого? А она-то приготовила целую успокоительную речь.

— Мы, по-моему, оба пострадали, Боренька? — сказала она.

По тому, как на минуту дрогнуло и исказилось лицо Бориса, Тамара поняла, что сказала нехорошо. Совсем ведь с другим шла…

И вдруг неожиданно для себя разревелась. Борис остановился, сжал сильнее ее ладонь, но тут же двинулся вперед, увлекая за собой. Он не сказал ни слова. И слезы у нее все текли. Она ничего не могла с собой поделать, но плакала теперь молча, без всхлипываний.

— Надеюсь, мы не будем утешать друг друга, Тома?

Вопрос был задан после того, как они уже свернули в парк Донского монастыря и теперь тихонько шли по аллее. Тамара вытерла платочком слезы. Борис, задрав голову, что-то рассматривал на храме. Лицо его казалось совершенно спокойным.

А Тамаре хотелось прижаться к нему, приласкать, пожалеть, но понимала, что не для Бориса ее бабьи утешения. Этим только его оттолкнешь. А потерять его она не могла. Ей легче умереть, чем согласиться на такую потерю.

— Ты не гони меня от себя, Боря, — жалобно вдруг попросила она, это первое, что ей пришло в голову. — Я, кажется, удавлюсь от тоски.

Борис остановился, удивленно спросил:

— Неужто так любила своего Сашуню?

— Господи, о какой любви ты говоришь? Или за полтора года я не изучила Сашку? Мужчина должен быть надежным, верным, сильным. А разве он такой?

Борис ничего не ответил, но вдруг резко обернулся, глаза его загорелись:

— Слушай, Тамара, а тебе не кажется, что мы подло поступаем?

— О чем ты? Не понимаю…

— Столько возились с девчонкой, к делу пристроили… А теперь все сразу отвернулись.

— А что же мы, по-твоему, должны делать? — голос Тамары зазвенел от негодования.

Борис мягко провел ладонью по ее плечу и тихо, успокаивая, встряхнул.

— Ну, Тома. Ты — да не знаешь, что делать? Сашку-то вон как обрисовала. А вдруг все у него невсерьез? Ведь если все так… сама понимаешь… Каково ей будет…

— И тебе ее жалко?..

— Да, признаюсь, что мне турусы на колесах разводить.

Они прошагали тогда всю ночь — дошли пешком от завода Бориса до Красной Пресни. И о чем только не было переговорено! Больше, правда, говорил Борис. Всю жизнь свою наизнанку вывернул. Рассказал и об их путешествии с Пашкой на «каравелле», и о том, как едва не остался глухим.

— А что помогло-то? — встревожилась Тамара и нетерпеливо повернула его к себе.

— Как тебе сказать… Само по себе стало отходить. А потом подлечился в институте отоларингологии.

— Как ты сказал? — переспросила Тамара.

— Проще… ухо — горло — нос… Понимаешь, — Борис заколебался, — опять вот начало закладывать.

Тамара вдруг порывисто сжала щеки Бориса в своих ладонях и закричала:

— Да ты что… А я-то не пойму… переспрашивает… молчит, говорит невпопад. Ну же!

— А что говорить? Закладывает вот уши… И все больше.

Они уже стояли около дома Тамары. Начинались предрассветные сумерки. Прохладная апрельская ночь наливалась сыростью, тем более где-то недалеко катила свои воды Москва-река. Город тихо спал, только на реке низким хриплым басом изредка ревели буксиры, тащившие баржи, да кое-когда подавали голос запоздалые автомашины. Но Борис не слышал этих ночных звуков — его настигала болезнь. Возбуждение проходило, он вдруг почувствовал слабость.

— Да ты весь горишь! — жалобно вскрикнула Тамара. — Эх, кавалер ты, кавалер! Никуда тебя не отпущу.

Борис не сопротивлялся. Он чувствовал себя все хуже. Они поднялись к Тамаре. Его чем-то натирали, что-то давали попить. Никого и ничего не рассмотрев, ни с кем не перекинувшись словом, Борис заснул, будто куда-то провалившись. В полдень, когда он очнулся, ему вроде бы стало легче. В комнате тихо. У окна — девчонка лет двенадцати, явно дежурная няня.

Борис подозвал ее, но слов девочки почти не услышал.

«Плохо дело. Надо к врачу», — решил Борис и стал собираться.

Но врач пришел сам: Тамара съездила с утра в Институт отоларингологии и привезла специалиста на дом. К счастью, врач помнил Бориса по прежним его посещениям. Немалую службу сослужил и материал в «Известиях».

— Вам надо лечь в наш стационар, — заявил врач, осмотрев больного. — Амбулаторное лечение вряд ли будет эффективно. — Он ободряюще похлопал Бориса по руке. — У вас сильный организм.

— Еще какой сильный! — добавила и Тамара не без гордости.

Все это доносилось до Бориса слабыми звуками, но, к счастью, он все-таки слышал обоих.

…Через два часа Тамара ласково укладывала Бориса на больничную койку.

— Все у тебя пройдет, мой дорогой, — успокаивала она его, как малого ребенка. — Ты у нас крепкий, поправишься. Ты ведь поправишься?

Борис добродушно улыбнулся:

— Я буду послушным-послушным. Микстурку и касторку буду пить стаканами.

Тамара засмеялась, хотя все еще была встревожена. А когда вышла няня, вдруг осыпала лицо Бориса быстрыми поцелуями.

— Ох, суеверной становлюсь. Храни тебя бог, Боренька, — потерлась на прощанье щекой по колючей его щеке. — Я все тебе принесу. Лежи спокойно.

С тем и удалилась.

«Надежный, верный человек, — подумал вдруг Борис. И еще пришло в голову: — А разве Люба — ветреная девушка?.. Все умом, Дроздов, все умом. А свалила тебя Женечка. Вон сколько грехов у нее, а забыть не можешь».

3

За полтора месяца, что пролежал Борис в институте, у него перебывали все друзья и товарищи.

Каким-то образом узнал о его болезни Пашка Зыков. Явился с огромным свертком всякой снеди.

— Так, глядишь, и разоришься, — пошутил Борис, — и меня превратишь в обжору.

— Да это все тетка… Первейшим делом… чтоб питался.

— А мы вот что сделаем… Давай сюда соки да фрукты… Ставь на нижнюю полку. Остальное неси обратно.

Не поговорив толком, расстались. И непонятно, зачем человек приходил. Борис только и успел узнать, что портрет Павла Зыкова красуется на цеховой доске Почета.

Чуть ли не каждый день приходила Тамара, всегда принаряженная, ласковая, милая. Старалась говорить обо всем, что могло повысить его настроение.

— Ты чего зачастила? — спросил ее Борис.

— Ношу тебе хорошее настроение.

— А может, ты того — влюбилась в меня?

Тамара чуть изменилась в лице, но ответила задорно:

— Больно надо. Вашего брата… успевай только отбивать…

Тамара говорила правду. Без внимания она никогда не оставалась, а с той поры, как ее перевели в мастера, число ее поклонников возросло, и все — «с самыми серьезными намерениями». Пробыв в палате минут пятнадцать, она простилась. И вот, выйдя от Бориса, дала реву.

— Не любит… Он же совсем меня не любит!..

Долго не могла успокоиться. Наконец отошла. По дороге домой решила твердо: «К черту! Все к черту! Выброшу из головы. Подумаешь! Зубоскалит еще».

Тамары не было пятый день, и Бориса извела тревога. Он казнил себя за дурацкие слова. Да и она хороша! По физиономии дала бы раз-другой за хамство, сразу бы поумнел. Надо ей подсказать по дружбе — пусть упражняется, иначе ведь дурь ничем не выбьешь.

И все-таки Тамара пришла, побледневшая, с ввалившимися глазами.

— Ты мне в другой раз по вывеске, и посильнее, если хамить начну, — заявил Борис, когда они уселись в саду на скамейке.

Ответ последовал грустный:

— От битья твоей вывески, как ты выражаешься, любви не прибавится.

— Может, оно и так… Когда любовь… а вот дружбу такой метод укрепляет, это я точно знаю.

— А про любовь… Это у тебя все выверено?

Борис смешался. Вечно он влипает в истории! Как бы ей поделикатней ответить? Меньше всего о любви говорят вслух. Жене он ни одного слова о любви не сказал, а жить без этой глазастой не может. И он пустился в долгие рассуждения о любви вообще. Даже Ромео и Джульетту вспомнил.

— А ты бы смог… как этот… твой Ромео?

Борис растерялся. А в самом деле, доведись ему попасть в положение, в каком оказался итальянский юноша Ромео, отдал бы он жизнь, чтобы не расставаться с любимой? И тотчас подумал: нет, он бы стал бороться.

— Нет, Тамарка, не смог бы. Загнала ты меня в угол своим вопросом, и потому откровенно тебе отвечаю: в наше время так дешево с жизнью счеты не сводят. Уж лучше схватиться с врагами.

В Тамару будто черт вселился. Глаза ее сверкнули.

— А что же ты, борец, Женьку упустил? Ведь ты же, если уж на то пошло, в больницу-то попал из-за Женькиной измены… Или спорить будешь?

Такой лобовой атаки Борис не ожидал.

И первый раз за эти недели, пережить которые он и врагу бы не пожелал, задал себе вопрос: почему на самом деле он даже не попытался встретиться с Женей, узнать, что же ее толкнуло на этот брак? И понял, что он не может простить ей предательства, он ее ненавидит. Кто-то сказал, что время — лучший лекарь. Но почему так долго, не переставая, мучится его душа? Сколько уже прошло времени, а боль не утихает.

Так ничего и не ответил Борис Тамаре. Расстались они по-прежнему тепло. Борис помахал Тамаре в окно и, понурив голову, побрел в палату. А там его ждала… Екатерина Михайловна.

Борис остолбенел. Растерянность его была так велика, что он даже забыл сказать: «Здравствуйте».

Екатерину Михайловну было не узнать, она сильно сдала: седина выступила как-то странно, пятнами. Она осунулась, глаза потускнели.

Смятение, видимо, испытывала и она, но первая вышла из затруднительного положения; смело глянула в глаза Борису.

— Вот так и будем стоять друг перед дружкой и рукав жевать?

Борис попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривая.

— Вы… садитесь. Что ж мы и в самом деле стоим?

— Меня предупредили, чтоб ненадолго… А я увидела издали Томочку и, признаться, струхнула, вот сюда и спряталась. Думаю, зачем мешать хорошим людям?

Борис не нашелся что ответить. «Зачем она пришла?» От слабости в ногах он не мог стоять и сел. Это, наверное, заметила и Екатерина Михайловна.

— Ну, что… что побелел-то? С горем пришла к тебе. Не с кем мне… Никому не скажешь о том. Решила с тобой. Сердце у тебя золотое…

Борис болезненно поморщился:

— Не надо о моем сердце.

— Ох, Борисушка. Плохо все. Видно, вправду люди исстари говаривали: на чужом несчастье не построишь своего собственного.

— К чему вы все это говорите? Что произошло? — насторожился Борис.

— Каждый день слезы льет… Женька-то… Плачет и плачет. Стану спрашивать, только махнет рукой и молчит.

Борис почувствовал, что у него пересохло во рту.

— Он что? Обижает… — хотел сказать «жену», но не мог переступить через это слово. — Обижает Женю?

Екатерина Михайловна замахала руками:

— Что ты! Что ты! Не надышится. На часок боится отпустить. Признался мне: «Вдруг убежит?» Совсем дитя неразумное.

— Ну! Напрасно вы так-то. Он у вас опытный по этой части…

Екатерина Михайловна бросила на него быстрый, исподлобья взгляд. Колючий был взгляд, недобрый. Но, будто что-то вспомнив, вздохнула:

— Кобель он был порядочный, что и говорить. А сейчас будто подменили. — И сказала с едва сдерживаемыми слезами: — Не любит Женька его… Не любит, Борисушка.

Ни один мускул не дрогнул на лице у Бориса. Подумал: «Зачем она все это мне рассказывает?»

— Я же мать. Все вижу. Все чувствую…

— А что ж так? Никто ведь не гнал. Или под ружьем повели ее в загс?

Она вздохнула, посмотрела на Бориса.

— Тебя она любит, Боря, — голос у Екатерины Михайловны доверительно затих. — Сашка говорит, что имя твое во сне поминает. И все уговаривает, все просит о чем-то.

Борис боялся поверить. Но не может же она лгать! Таким не шутят — ведь речь шла о ее родном сыне. Борис представил себе, через какие муки прошла Екатерина Михайловна, прежде чем наведаться к нему и рассказать о беде в их доме.

— Не понимаю я вас. Зачем вы… все это мне?.. Чтобы меня утешить? Если так, то зря. Я человек не слабенький, вы знаете. Переживу. Пережил уже.

Екатерина Михайловна порывисто схватила Бориса за руку.

— Нет, Борисушка, нет, родной. Не утешить пришла, тяжесть снять с сердца. Святое у вас с Женей было. Язык отрезать тому, кто осудит… Но только что ж делать — ушло теперь. А жить ей надо. Я бы успокоить хотела Женечку-то. Передать, что не осуждаешь…

Борис резко поднялся, но тут же без сил опустился на кровать.

— Нет, нет. Что значит не осуждаешь? Как можно не осуждать предательства?

— Побойся бога, Борис.

— А чего мне его бояться? Я чужих невест не краду, в свой дом их не заманиваю. Если хотите, больше скажу… Вот на этом месте ваша бывшая ученица сидела и рассказывала мне… Ей бы легче провалиться было сквозь землю, чем говорить это о своем учителе…

У Екатерины Михайловны расширились глаза, она потерла рукою горло, будто ей дыханья не хватало.

— Что?! Что она рассказывала?!

— А то, Екатерина Михайловна, что именно вы… вы, а не кто-то другой уговорили Женю прийти к вам домой, а сами — задержались в цехе. В тот вечер Женя в общежитие не вернулась. Так иль не так?

Екатерина Михайловна побелела, губы ее вытянулись узенькой синей каемкой. Как он сейчас презирал эту женщину, готовую ради сына на все.

— Каюсь, Борис, действительно я уговорила Женьку прийти к нам. Но клянусь… вот те крест, — она истово перекрестилась, — не думала, что у них в одночасье все решится.

— Что вы креститесь? Вы же член партии…

Екатерина Михайловна махнула рукой.

— Крестятся не потому, что верят в бога. Крест на душу человек кладет, когда выворачивает свою душу наизнанку.

— А вы… вы сами-то верите своим словам?

— Боря! Сынок! — Екатерина Михайловна покачнулась и упала бы, не удержи ее Борис на стуле.

— Ох, горе мое, горе!.. Пожалел бы ты Женечку, — выговорила она. — Понесла ведь.

— Что понесла?

— Ну… что ты как маленький! Ребенок у ней будет.

В глазах у Бориса потемнело и что-то хрустнуло около шеи. Екатерина Михайловна говорила, плакала, тянула к нему руки. Он видел, как она шевелит губами, как старается всеми силами его разжалобить, но Борис ничего не слышал. Он смотрел на нее и с горечью думал:

«Вот всегда так… Все о себе, все о своей боли. Даже не спросила, что со мной… Эгоизм. Подлый эгоизм».

— Уходите! Уходите отсюда немедленно! — в бешенстве закричал он и пластом упал на кровать.

4

Тамара не могла победить в себе чувство ревности к тем вечерам, в которые Борис был не с нею. Вот уже месяца три, как он вышел из больницы и вел, на ее взгляд, какую-то странную жизнь. Понедельник, среда и пятница для Бориса оставались неприкосновенными, куда-либо вытащить его в эти дни было невозможно. Где он бывал и, главное, с кем? На ее вопросы он отвечал нечто невразумительное.

— Занимаюсь…

— Чем занимаешься?

— Мозги наполняю. Понимаешь, мало извилин у меня.

— Гм… Хитришь ты, Дроздов.

Борис разводил руками, разуверять Тамару он не собирался.

И наконец Тамара не вытерпела, пришла к Борису в одну из сред. Он действительно был дома. Тамара потихоньку открыла дверь и подивилась тому, что увидела. Комната, которую занимал Борис вдвоем с кем-то из товарищей по цеху, показалась ей тесной и неухоженной. Стеллажи из грубо сколоченных неструганых досок — до самого потолка ломились от книг. И вообще книги были везде. На полках, на столе, на тумбочках, под столом, на подоконниках, на шкафу. Борис сидел за столом, что-то писал в толстую тетрадь и бубнил себе под нос. На краю стола — грязная тарелка с остатками подгоревшей картошки и огрызком луковицы, рядом — чайник с полуотбитым носиком. Борис как раз приложился к чайнику и едва не выронил его, когда увидел Тамару.

— Чуть не лишился своего фарфора.

Говорил Борис подчеркнуто спокойно, с наигранной ленцой, за которой не трудно было угадать смущение.

Тамаре жалко стало парня, она чмокнула его в щеку, как делала всегда при встрече, взъерошила ему волосы.

— Чем же ты тут занимаешься, хотела бы я знать?

— Было бы желание, а заняться всегда есть чем.

— Можно глянуть?

— Гляди.

Тамара уселась за стол, схватила тетрадь, но тут же отложила и недоуменно уставилась на Бориса.

— Шпион ты, что ли? Здесь же не по-русски.

— Ага, шпион. Германский притом, нынче самый модный.

— Действительно немецкий. — Она рывком придвинула к себе толстую книгу в твердом переплете. — Интересно! Ка…пи…тал. Капитал?

— Капитал. Изучаю. Хочу богатым женихом стать.

— Не трепись. Я серьезно.

— А ты читай. Учила же в школе немецкий? Учила. Читай.

Тамара передернула плечами, прочитала:

— Карл Маркс. Значит, «Капитал» Карла Маркса? Но зачем тебе он на немецком?

— Перевожу. Я прочел на русском и ничего не понял. Понимаешь, ну — ничего! Подумал тогда: может, перевели книгу плохо. Вот я и решил сам… И запас слов поднакоплю… и, глядишь, пойму скорее. Другие-то понимают…

— Сумасшедший какой-то! Вот над этим и корпишь каждый понедельник, среду и пятницу?!

Тамара глядела на него во все глаза и чем дольше всматривалась, тем больше удивлялась.

— Господи, смешной какой!

Но глаза Тамары не смеялись.

— Борька, тебе какой год-то пошел?

— А что?

Тамара вдруг вскочила, обвила руками шею Бориса и стала целовать его: в щеки, в губы, в нос, в глаза…

— Милый ты мой!.. Да где ж ты уродился такой? Золотой ты мой! Сил моих нет!.. Жить не могу без тебя! Чурбан ты мой бесчувственный!

Тамара оступилась о горку книг, сброшенных с кушетки, и, падая, невольно потянула за собой Бориса…

Потом они долго лежали рядом и молчали. Тамара лишь изредка глубоко вздыхала, а Борис, откликаясь на ее вздохи, ласково прижимал к ее горячим губам свой палец.

Случилось то, что и должно было случиться между ними, молодыми и симпатичными друг другу людьми.

Теперь Борис был даже рад, что это наконец произошло. Клин клином вышибается, и он надеялся, что так оно и будет…

Иное чувствовала Тамара. Она чувствовала — даже то, что случилось сегодня, еще не означает победы. За Бориса ей бороться и бороться. Но Тамара не унывала, она любила Бориса: уж такая у нее судьба — само в руки ничто не дается. Она всю жизнь чего-то добивалась. Как было трудно работать и учиться в техникуме, а все-таки закончила, не бросила. Теперь надумала учиться в институте, уже документы отнесла и была принята, как отличница.

И все-таки с этого дня она почувствовала: жизнь ее стала полна до предела. У Бориса никого нет, кроме нее. А понедельники, среды и пятницы — что ж, чем бы дитя ни тешилось… Пусть себе занимается, может, и в самом деле когда-нибудь пригодится. Но ненормальность, бесперспективность, что ли, этих занятий Бориса ее порой раздражали. Она дала себе слово не вмешиваться в его жизнь и не вносить своих поправок, но однажды все-таки не утерпела.

— Слушай, Борис, ты умный, способный человек. Вон как книгами обложился. Не для вида же?

— Уверяю — читать, а не пыль пускать в глаза красивым девушкам.

Тамара улыбнулась, поколебавшись было в своей серьезности.

— Так вот я о чем, Боренька, — продолжала она деловито. — Почему бы тебе не поступить в институт?

Улыбка сбежала с лица Бориса. Он задумался. Вопрос был не праздный. Тамара сама училась, и, конечно, ей хотелось видеть его образованным. Понять ее можно.

— Видишь ли, Тамара. Я давно уже размышляю над этим… И скажу откровенно… Наладчиком станков я, кажется, становлюсь хорошим, буду — отличным. Могу добиться самых высоких степеней совершенства в этом деле. Я люблю механизмы, потому что понимаю их душу. А буду ли я хорошим инженером?

— Если любишь механизмы, что тебе помешает стать приличным инженером?

— Вот видишь… приличным. — Борис не скрывал иронии. — Этакая серединка на половинку…

— Чудо мое! А зачем в таком случае тебе книги? Ты же ведь не романы читаешь?

— Случается, и романы. Но больше научные и технические… Ну… чтобы не быть олухом. Хочется общего развития. Это смешно?

Тамара не знала, как отнестись к его словам. Ей никогда прежде не доводилось слышать ничего подобного. Учиться, видите ли, он хочет только потому, чтобы не быть олухом, а не потому, чтобы как-то утвердить себя в этом мире. Чудик какой-то.

— Блажишь ты, Борька. Инженером не хочешь… Но ведь высшее образование — это высшая квалификация хотя бы и в твоем же деле.

— Хорошо. А для получения высшей квалификации наладчика сложнейших станков что нужно?

— А я… я не знаю, — пожала плечами Тамара.

— Неправда. Такая умная… Техникум на «отлично» — и не знаешь?

— Ну… Старание. Талант.

— Может быть. А еще?

— Технические знания, наверно.

— Вот-вот, в самую точку. Уйма знаний нужна. Всяких и разных. Когда-нибудь настанет время, и наладкой сложных машин будут заниматься инженеры. Но даже инженеру, чтобы он наладил станок, какой бы он сложности ни был, требуется практический навык. А я хочу быть асом в станкостроении. Налаживать станок, а не указывать, как работать. Вот и накапливаю знания.

Тамара порывисто обняла Бориса.

— Но тебе же трудно будет! Все не как у людей.

И после этого разговора жизнь покатилась по прежней своей колее, правда, к трем дням занятий Борис прибавил еще вторник. Остальные три вечера принадлежали Тамаре.

У нее была своя комната. Раньше с ней жила мать, но теперь она переехала к сыну, нянчить внука, а к Тамаре приходила по праздникам.

Часто после театра или позднего сеанса в кино Тамара тащила Бориса к себе выпить чаю, поужинать. Но странное дело, чем нежней становилась с ним Тамара, тем больше замыкался в себе Борис. Он хорошо понимал, что ведет себя недостойно, но ничего с собой поделать не мог. Тамара ни разу ни в чем его не упрекнула. Но Борис видел, как она страдает от его подчас неожиданной для нее замкнутости. Бориса захлестывало чувство раскаяния, он становился особо внимательным, старался предупредить все ее желания. Тамара, настораживаясь, искала в его поступках нарочитость. И от всего этого Борис уставал до изнеможения.

Именно в это время у него особенно не ладилось с переводом. Начинался ералаш в сложносочиненных и сложноподчиненных предложениях. Они вообще становились неуправляемыми, и потому текст перевода превращался в бессмыслицу. На одну страницу приходилось затрачивать почти по неделе.

Борис заметил, что стал сильно уставать. Он как-то сказал об этом Сергею Кириллову. Без нажима и намека на отпуск, просто к слову.

И вдруг нежданно-негаданно его пригласили в завком.

— Слушай, Дроздов, есть две горящие путевки в подмосковный дом отдыха, — объявил ему заместитель председателя. — Я слышал, у тебя что-то намечается по семейной линии. Если хочешь, отправляйся хоть завтра.

— Но вторая путевка… Тот человек не наш.

— В принципе-то наш, советский? Это главное. Вот путевки. Дуй к тому человеку. Я в цехе договорюсь, можешь на меня положиться.

До окончания смены оставалось чуть больше двух часов, Борис переоделся и поехал на комбинат, к Тамаре. И у проходной столкнулся с Женей, но она не заметила Бориса — так была погружена в себя. Женя сильно изменилась, похудела, побледнела, будто отцвела — такой показалась поникшей. Был уже заметен живот. Борису стало трудно дышать, глаза заволокло туманом.

Но вот Женя прошла…

После некоторого колебания он вызвал по внутреннему телефону Тамару. Она примчалась запыхавшаяся, раскрасневшаяся, еще издали увидела его, засияла улыбкой.

— Вот, — протянул ей путевки Борис.

— Это что? — она с недоумением повертела перед глазами две розовые бумажки.

— Путевки в дом отдыха. Горящие. На двенадцать дней.

— Господи, вот счастье-то!.. А когда ехать?

— Послезавтра или завтра.

— Сколько надо платить?

— Бесплатные.

— Вот здорово! А у меня отгулы накопились…

— Тогда завтра же и отправимся. Успеешь оформиться?

— За один час, радость моя. Отправляйся за чемоданом — и ко мне. Мама два вилка соленой капусты переслала с братом и свиную ногу. Закатим пир?

— Закатим.

Но всю дорогу до общежития, а потом и к дому Тамары он видел перед собой будто отрешенное лицо Жени.

А на третий их день в доме отдыха Тамара, уткнувшись носом в его щеку, прошептала стыдливо:

— Боренька, любимый мой, давай поженимся?.. Я так хочу ребенка! Очень!

Борис промолчал. Тамара разрыдалась, она накрыла голову подушкой и плакала до рассвета. А Борис, отупелый, деревянный и почти оглохший, смотрел в одну точку и отчетливо видел перед собой грустное лицо Жени.

Утром Тамара уехала, не простившись. На другой день отправился и Борис. Больше с Тамарой они не встречались.

Часть вторая

Ученый

Глава первая

Спустя шестнадцать лет

1

Женщину в строгом, мужского покроя, черном жакете Борис заметил еще на берлинском аэродроме. Она привлекла его внимание каким-то едва уловимым внешним сходством с Женей Пуховой. Весь путь от Берлина до Москвы Борис видел ее профиль, и воспоминания о Жене, о прожитых годах не отпускали его.

Последний раз он видел Женю случайно в сорок первом. И опять на том же Казанском вокзале. Она очень изменилась, не сказать, чтобы подурнела, но вместо молоденькой девушки Борис увидел уже зрелую женщину. По-прежнему она была притягательна и женственна, хотя и бедновато одета — в поношенное шерстяное платье и желтую кофточку; туфли — на низком каблучке, в руках хозяйственная сумка. Было начало октября, погода стояла еще теплая. Голова у нее была не покрыта и коса, все такая же толстая, собрана в пучок на затылке.

Она задохнулась на мгновение, неожиданно с ним столкнувшись, вспыхнула, остановилась и даже как бы попятилась, но тут же бросилась к нему и, закрыв глаза руками, разрыдалась, не обращая внимания на прохожих. Сколько он ни спрашивал, что у нее случилось, она так и не ответила. Немного успокоившись, сказала со злостью:

— Есть справедливость, Борис! Есть! Так мне, сволочи, и надо. Казню себя и крест несу.

Говорила, а сама сжимала его руку, будто боялась, что он вырвется, не дослушает ее, уйдет. Но какое там! Борис с места не мог сдвинуться. И не отводил взгляда от ее красных, наплаканных глаз. Во рту пересохло, голова слегка кружилась. Едва-едва нашел в себе силы спросить, что нового в ее жизни, — столько не виделись?..

Сообщила торопливо: мать жива, но не виделась она с ней с тридцатого года, с момента ее отъезда за границу. Где она, в какой стране, Женя не знает. Письма приходили лишь до тридцать пятого года, а потом вдруг все оборвалось. До сих пор приходят денежные переводы, только бланки почему-то заполняются не маминой рукой.

— Но она жива, это точно, — торопливо говорила Женя. Не так давно, ее, Женю, вызывали в партком комбината, и человек, назвавшийся сослуживцем матери, передал Жене от нее записку и сообщил торжественно, что за выполнение важного задания Софья Галактионовна Пухова представлена к правительственной награде.

О себе Женя ничего не рассказала. Но по ее распухшим от слез глазам Борис все-таки понял, что она, видимо, кого-то здесь провожала.

«Уж не Сашку ли?»

Когда прощались, Женя виновато потупилась. Глаза ее опять набухли слезами; сжав ему руку, вдруг рванулась и убежала, как девчонка.

Много раз потом Борис возвращался в мыслях к этой встрече: как ему хотелось тогда схватить Женю за руку и увести с собой. Но разум диктовал свое: имеет ли он на это право, даже если бы она и захотела с ним пойти? У них с Сашкой, он знал, подрастала уже дочь, Нина.

Чем дольше думал Борис о Жене, тем больше укреплялся в мысли: порушенного не восстановишь — она выбрала, с кем ей выгодней. Инженер или рабочий? Отдельная квартира или тесная комната? Выбрала инженера и квартиру. Ну что ж, живи…

В 1947 году Борис Дроздов был направлен в командировку Министерством станкостроения с группой специалистов-станкостроителей в Восточную Германию. Официально значилось: для обмена опытом, а если точнее — надо было помочь немцам наладить производство. С удивлением Борис тогда узнал, что группой руководит… Павел Порфирьевич Зыков. Вот так сюрприз! За войну они виделись лишь однажды, в начале сорок второго. Борис тогда только что возвратился из Челябинска на свой завод, пустой, гулкий от мороза, и по заданию директора ездил по смежным предприятиям, в поисках, чем бы «разжиться».

Надо было поднимать завод, а многое из его оборудования осталось в Челябинске, где не прекращалось производство на нужды фронта. Павел Зыков тогда тоже возвратился из эвакуации. На его заводе они и встретились. Павел Зыков работал мастером, ему Борис и предъявил ходатайство наркомата.

Борис знал, что у Павла подрастает сын, что перед войной он получил квартиру. Сразу после женитьбы Павла Борис заходил к ним несколько раз в гости. Но разговора как-то не получалось. Жена Павла подкалывала Бориса его холостяковством, набивалась познакомить с подругой. Супруги были озабочены устройством быта. Борису расхотелось бывать у них…

И вот теперь Павел Зыков, хотя и временно, стал начальником Бориса. На этот раз Павел произвел на него приятное впечатление своей простотой, заботливостью о товарищах. Ехали они в мягком вагоне, с музыкой и горячим чаем. Их самыми первыми кормили в вагоне-ресторане. И когда приехали на место, Павел позаботился, чтобы все были хорошо устроены. Правда, проявились там и его коммерческие наклонности, особенно после того, как из двадцати пяти человек их оставили вшестером для длительной работы. Павел стал специалистом по части где и что достать за марки, которыми на редкость щедро оплачивался их труд.

— Да уймись ты, бога ради, — на правах старого товарища сказал как-то Павлу Борис.

— А что такого? Свое заработанное можем тратить на что угодно.

— Мы же не тряпичники. Неловко же… будто кроме магазинов нет ничего другого интересного.

С той поры Зыков почти перестал разговаривать с Борисом.

Но вот настал день отъезда из Германии. Их группу пригласили в Советское представительство. А за два часа до официальной встречи за Борисом прислал машину ответственный работник представительства Алексей Георгиевич Смирнов. Во время войны Смирнов работал одним из секретарей райкома, принимал Бориса в партию и выдавал билет.

Встретил Смирнов Бориса без церемоний, будто они были старыми товарищами. Сразу же сообщил, что в Москве его ждет однокомнатная квартира на Большой Калужской улице.

— Может, у вас есть планы?.. Я говорю о женитьбе… — с улыбкой осведомился Смирнов. — Могу договориться с Москвой. Вам дали бы и большую площадь.

Борис смутился, — Не знаю, что и сказать… Некогда было о семье подумать, работал… Какие уж там женщины!

Борис хмуро оглядел плотную фигуру Алексея Георгиевича. Человек свой, рабочий. Интересно, зачем он пригласил его к себе?

— Вы не удивляйтесь моей осведомленности, Борис Андреич, — сказал он. — Уж так случилось — все у меня на столе скапливалось: и заявления ваши об отправке на фронт, и наградные листы. Так что — все я о вас знаю. И хочу, чтобы вы были со мной откровенны.

Борис вспомнил теперь уже далекий сорок третий год, как вручали ему тогда орден Ленина за быстрое восстановление завода после возвращения из Челябинска. Даже неловко было перед главным инженером или главным технологом, которые получили ордена Боевого Красного Знамени. Не обошлось и без шуток. Главный энергетик, грозно нахмурившись, спросил:

— Признавайся, к Калинину ходил?

Борис обомлел от этих слов. Он действительно ходил однажды на прием к Калинину — требовать отправки его на фронт, после извещения о гибели его старшего брата. Прежние заявления Бориса успеха не имели: от него просто отмахивались — молчи и делай свое дело, в тылу ты нужнее. К Калинину его, разумеется, не пустили. Один из секретарей, созвонившись с парткомом завода и узнав, что Дроздов — специалист по наладке станков, которому нет равных на предприятии, отослал заявление, походившее больше на жалобу, в райком партии с просьбой разъяснить члену партии Дроздову, как важен и нужен его труд для обороны страны.

Вот это «мягкое внушение» и сделал Борису Алексей Георгиевич Смирнов.

— Да нет, мужики, не за этим я ходил к Калинину, честно! — начал отнекиваться Борис на слова главного энергетика.

— Да шутим мы, чудак-человек. Как ребенок, ей-богу! — замахал на него руками энергетик.

Вспомнив сейчас обо всем этом, Дроздов вдруг рассмеялся. Смирнов удивленно взглянул на него: ничего смешного он вроде бы не говорил…

— Я вспоминал, как разыграли меня на заводе, когда мне орден Ленина вручали…

— Это уже без меня было. В сорок третьем я ушел на фронт, — задумчиво постучал Алексей Георгиевич дужками очков о стол.

— Видал! А меня стыдили ни за что ни про что…

— Ты не равняй людей… Я уже тогда свободно владел немецким. — И вдруг круто изменил разговор. — Поди, гадаете, Борис Андреич, зачем позвал?

Борис утвердительно наклонил голову.

— За откровенность плачу откровенностью… Еще в Москве, пять лет назад мы говорили о вас с первым секретарем… Да-да, Дроздов, вы о себе не думаете — люди о вас думают. Вам сколько сейчас?

— Тридцать с гаком.

— Не поздно еще, если гак не большой. Так вот… Можно откровенно?

— Буду рад, Алексей Георгич.

— Почему вы не хотите стать дипломированным специалистом? Отлично владеете немецким языком. Хорошо знаете технику. Вон как вас хвалят ваши немецкие коллеги.

Меньше всего Дроздов ожидал такого разговора. И не понятно, почему он возник у него с этим, в сущности, не так уж и знакомым ему человеком? Правда, он когда-то принимал участие в его судьбе — добился правительственной награды, не пустил на фронт. А вообще-то выстрел у Алексея Георгиевича получился в самое яблочко.

Именно здесь, работая с немецкими специалистами, изучая опыт зарубежных рабочих и техников, Борис понял, как многого ему недостает в профессиональном развитии.

Подобные мысли возникали у него и до поездки за рубеж. Конструкции станков, выпускаемых заводом, год от года усложнялись, впереди уже виделись станки-автоматы. И вопрос о пополнении знаний сам собою вставал на повестку дня.

Но если все так складывается, если он действительно хочет идти впереди, а не ковылять в хвосте у жизни, нужно приобретать более глубокие знания. Можно, конечно, продолжать самостоятельно штудировать учебники, можно также и углубиться в научные труды, преодолевая одну за другой крутые горки, что он и делал. Но год от года Бориса смущала эта самодеятельность. Появились сомнения: а не однобоки ли его знания? Другими словами, трудно было учиться без опытных наставников. Борису, как он теперь понимал, было необходимо знание высшей математики и новейших исследований в области станкостроения. Словом, без вуза действительно не обойтись…

Вот на этой стадии раздумий Борис и остановился. Не возникни даже этого разговора с бывшим партийным работником и не окажись он за рубежом, весьма вероятно, что он именно в этом учебном году переступил бы порог какого-то вуза (его вечернего отделения). Борис хотел учиться, но, как ни странно, он не находил «своей» инженерной специальности.

— Видите ли, Алексей Георгич… Задели вы самую больную струну. — Борис перевел дыхание. — Я долго думал над этим. Вуз окончить я в силах и учиться буду с охотой, хотя и давно со школьной скамьи. А зачем?

— Вопрос риторический… Диплом открывает дорогу для широкой инженерной деятельности. И еще другая сторона… Живет в вас эдакий центр притяжения, факту этому вы лично не придаете никакого значения. Не смейтесь, не смейтесь, нет мне ни нужды, ни охоты льстить вашему самолюбию. Вы умеете сплотить вокруг себя людей, заразить их своим делом.

Борис слушал и с сомнением покачивал головой: «Центр притяжения». «Организующая сила». Откуда это все? Когда это Алексей Георгиевич успел рассмотреть в нем, обычном наладчике Борисе Дроздове, организатора? Какой организатор из него выйдет — это еще вопрос…

Немного помолчав, заговорил:

— Давайте так рассуждать, Алексей Георгиевич: может быть, инженер из меня и неплохой получится. Не буду скромничать. Если уж назначат — стану хорошим. Но я о другом. Начну я расти и на этой должности. Ну, может, выдвинут меня со временем главным инженером, а то, глядишь, и директором завода.

— И отлично. По заслугам. Я лично так бы и сделал.

— Вот-вот. «По заслугам». То есть по прошлым заслугам слесаря или, скажем, инженера. А если нет у меня таланта руководителя?

— Но вы — честный человек, отличный работник, коммунист. Впрочем, зачем мне повторяться?

— А этого всего, Алексей Георгич, мало. Нужен талант. Руководить тысячами работников может лишь особо одаренный человек, а не просто хороший инженер.

Хозяин кабинета, окинув внимательным взглядом Дроздова, тоже встал. Подошли к окну. Молчание затянулось, — Да… позиция. Я бы сказал — целая философия.

— Не философия. Простая убежденность, Алексей Георгич.

— Ну, а вывод какой?

— Хочу быть образованным человеком. И в ширину, в глубину хочется иметь познания. А работать все-таки там, где больше всего принесу пользу.

Разговор на этом пришлось закончить: явились приглашенные «во главе с товарищем Зыковым», как объявил Смирнову подтянутый молодой человек, одетый в строгий черный костюм. Алексей Георгиевич больше не стал спорить с Дроздовым, но и полностью согласиться с ним, видимо, не мог. Сказал, что через полгода или от силы через год он снова будет работать в Союзе. Вот тогда непременно разыщет его, и они продолжат этот разговор, если к тому времени сам Борис Андреевич не изменит своей позиции. А он, Смирнов, почти уверен, что она должна претерпеть изменения.

2

…Борис, не отдавая себе отчета, зачем он это делает, старался не отставать от женщины, так заинтересовавшей его, и когда они спускались по трапу самолета. Он не мог отделаться от мысли, что она имеет какое-то отношение к Жене. И вот подтверждение.

— Здравствуйте, товарищ Пухова! — услышал он обращенные к ней слова молодого человека, поджидавшего у трапа.

— Юра?! — удивилась та. — Вот не ожидала. Да я и сама бы добралась… — Голос был мягкий, низковатый, бархатистый.

— Все Иван Федосеич, всех на ноги поднял. Хотя и бывший, но генерал. Автомобиль ждет у ворот, справа от аэровокзала. — Молодой человек указал глазами на ворота, почему-то сейчас открытые. — Между прочим, в машине вас кое-кто дожидается. — От лукавой улыбки у него чуть дрогнули уголки губ. — Не ходите через таможню. Прямо к автомобилю, солдат предупрежден.

У Бориса сердце екнуло. Сомнений не оставалось — это была мать Жени. Насторожило Бориса упомянутое лейтенантом имя «Иван Федосеевич». Неужели Вальцова он имел в виду? Но почему его называют генералом?

И вдруг вспомнил о письме Разумнова, в котором тот сообщал, что недавно объявился Вальцов и всех поразил генеральскими погонами. Войну он начинал в звании подполковника.

Черт возьми, явно о Вальцове говорилось. Это он, он! Но когда же Иван мог познакомиться с Софьей Галактионовной?

Нет, тут что-то не так. Совпадение. Мало ли в России Иванов с таким же отчеством.

Как быть? Окликнуть Софью Галактионовну? А что он ей скажет? «Здравствуйте, дорогая мамаша, я когда-то любил вашу дочь»? Может принять за сумасшедшего. А в голове стучало: уйдет. Что же делать? Всего минута в его распоряжении. Может, и того меньше.

Борис сделал шаг, другой в ее сторону. Увидел в ее глазах сначала удивление, потом недоумение и наконец вопрос: «Что?»

Заговорить Борис не решался, он опустил глаза и прошел мимо, всего в полуметре от нее, чувствуя себя размазней и трусом, медленно поплелся вслед за группой, не намного опередившей его. Было такое ощущение, что Софья Галактионовна вот-вот его окликнет, но голоса ее так и не услышал.

Все! Повторилась та же ситуация, что и с Женей.

Но… хватит себя травить. Уже семнадцать лет прошло. У него своя жизнь, много друзей, его уважают, любят. Константин Арефьевич написал вот в последнем письме, что ждет его приятный сюрприз в Москве, пусть-де заранее планирует банкет или, по-русски говоря, «пир на весь мир». Смирнов уже выдал этот сюрприз: квартира! По планировке во всех однокомнатных секциях были балкон, большая кухня, просторная прихожая. Чего ему еще нужно?

А пир действительно закатить надо. Вальцова пригласить… Поговорить с ним Борису очень хотелось. Не часто, но все-таки получал он от него приветы через Константина Арефьевича, с которым Вальцов переписывался. Как-то, еще до войны, и сам написал и отдал листок Разумнову, чтобы тот вложил в свой конверт. Борис прочитал тогда статью Вальцова в «Правде». (Вальцов был в то время уже секретарем обкома в одной из черноземных областей.) В резкой форме критиковал Вальцов работников харьковского и челябинского заводов, которые плохо снабжали МТС запасными частями к тракторам. Статья была смелой, умной, обоснованной. Вальцов, как можно догадаться, сам побывал на харьковском заводе и располагал весомыми фактами. Борис и написал Ивану Федосеевичу, что он, Вальцов, ухватился за главное звено — картина эта типична для многих машиностроительных заводов, и если проблему эту не решить, то техникой наша страна никогда не насытится. Письмо свое Борис вскоре с удивлением прочитал в «Правде», как отклик на статью. Из-за этого его «отклика» они тогда крупно повздорили с Разумновым, обвинившем Бориса в отсутствии патриотического чувства к своему заводу.

— Зачем было в «Правду» писать, если о том же можно сказать на общем собрании.

— А я и не писал в газету. Написал Ивану, ты же сам и отослал ему. В своем конверте. Забыл?

— Вот те на! — удивился Константин Арефьевич. — Стало быть, он послал?

— Стало быть, — ядовито закруглил Борис.

Скорей бы всех повидать. Полгода за границей — срок вроде бы и не велик, но каждый месяц показался годом. И вот наконец дома. Только куда сейчас ему ехать: в свою комнату или послушаться Смирнова — и сразу в новый заводской дом? Алексей Георгиевич намекнул, что над ним взяли шефство заводские комсомольцы. По старой памяти, как над бывшим своим вожаком. «Как понимать это шефство?» И все же было приятно, что ребята о нем не забыли, хотя прежняя комсомолия сильно поредела во время войны.

3

Квартира Дроздову понравилась. Впрочем, слово «понравилась» лишь в малой степени отражало то душевное состояние, в котором находился Борис, переступив ее порог. С той поры как покинул отчий дом, он жил или в общежитии, или же в крохотной комнатушке многонаселенной коммуналки.

— Царские хоромы тебе предоставлены, почтеннейший Борис Андреевич. С персональным телефоном. Последнее — лично от меня, бился за него, аки лев. Оцени, — говоря это, Константин Арефьевич, ныне первый заместитель директора завода, довольно улыбался. — Подумывали в дирекции выделить тебе двухкомнатную, надеялись, авось обзаведешься семьей, а ты, видишь ли, в холостяцком состоянии решил утвердиться. Плохо ищешь, парень, если до сих пор еще не нашлось достойной.

Разумнов шутил, а у Бориса на душе кошки скребли, но он не показывал виду. Переступив вслед за Константином Арефьевичем порог своей квартиры, он замер в изумлении вдоль всей стены, от пола до потолка, стояли книжные полки под красное дерево, застекленные. Правда, книги уложены не по тематике, а по их «росту». И смешно, и трогательно. Комсомольцы и в самом деле славно потрудились. Вот так шефы! Мебель оказалась в основном его же. Но была и другая, собранная по принципу; с миру по нитке, голому рубашка.

— Что ж ты на вопросы старших не отвечаешь? — сказал Разумнов.

— А ты вспомни, разве мне до того было, Константин Арефьич?

— Да известно мне кое-что про тебя… Гордый ты, никого в душу не пускаешь.

— Что из того, что пущу. Посочувствуете, на том и расстанемся.

— А знаешь ли ты о законе, что клин клином вышибается?

— Пробовал, не годится для меня этот клин, Константин Арефьич.

— И этот туда же… Вы с Вальцовым — два сапога пара.

— Как там он? — оживился Борис.

— А что ему — генерал, вся грудь в орденах, начальник главка нынче в Министерстве сельского хозяйства. О хлебе насущном заботится…

— Ай да Вальцов! Хотя бы повидать его.

— Увидишь непременно. На новоселье вот, а? Надо, брат, пообщаться. А то ведь, того и гляди, перестанем узнавать друг друга.

Обсудив все, решили созвать гостей в начале месяца в воскресенье, чтобы загодя позаботиться о продуктах — все еще не легко было с ними.

На заводе Бориса встретили радушно. Всего полгода не был, а как изменился цех. Будто света прибавилось, откуда-то зелень взялась, цветы. Обнялись с Сергеем Кирилловым. Он провел по цеху, познакомил с новичками. Людей новых появилось много. Оно и понятно. Много ребят не вернулось с фронта, а кое-кто прижился на Урале, завел там семьи…

С Любой Степановой, теперь соседкой по лестничной площадке, Борис встретился лишь дня через три и подивился происшедшей в ней перемене. Люба расцвела. Она чуть-чуть пополнела, на хорошеньком лице ее прибавилось мягкости и доброты. Они встретились по дороге домой. Разговорились. Теперь уж она не вдова. Люба закончила техникум, работала в КБ, а полгода назад вышла замуж. Муж очень дружен с ее сыном, а она — что ж она, помнит своего Николая, да разве вернешь его с войны? Уже на площадке Люба вдруг вспомнила:

— Тебе же письмо. Совсем из ума вон…

— По новому адресу?

— Да нет. Оно пришло на завод. Я увидела, решила взять, чтобы передать тебе, когда вернешься.

Люба зашла к себе и вынесла Борису конверт. Попрощалась.

Дроздов, улыбаясь, взглянул на обратный адрес. Письмо было от Дениса Чулкова. Умеет же человек пропадать на годы. С Денисом Чулковым Борис встретился впервые в октябре сорок первого, и потом этот человек много раз исчезал из жизни Дроздова и возникал вновь. Последнее письмо от него было в сорок пятом, с Забайкальского фронта, где Денис крушил японских самураев.

Дроздов оторвал наконец край конверта. Двойной лист из школьной тетради был плотно исписан округлым почерком с наклоном влево. Читал Борис здесь же, на лестничной площадке. И чем больше углублялся в чтение, тем тревожней становилось его лицо. Этот двадцатитрехлетний, сильный и мужественный человек становился теперь, через три года после окончания войны, инвалидом: левосторонний парез — как следствие контузии. И Борис видел собственными глазами эту контузию, видел, как беда поселилась в теле шестнадцатилетнего подростка…

4

Видимо, через неделю после встречи с Женей на Казанском вокзале Дроздова, как члена парткома, срочно вызвал директор. Завод эвакуировался в Челябинск. К демонтажу оборудования директор приказал приступать немедленно.

Приказ выполнили, быстро погрузились; эшелон погнали по окружной на север. На восток линии были забиты. Сюда и устремлялись фашистские стервятники, прорвавшись сквозь тысячествольный заслон зенитной артиллерии. Эшелон с ценным оборудованием шел на Челябинск кружным путем: через Дмитров — Кострому — Молотов. От Москвы отъехали спокойно, но где-то уже под Дмитровом на них полетели бомбы. Прямым попаданием будто отрезало несколько вагонов, и они свалились под откос. Многое из оборудования пострадало, но были и станки, слегка поврежденные, которые можно наладить, заменив узлы. Однако главный инженер завода распорядился избавиться от них.

Воспротивились решению главного инженера лишь двое: Сергей Кириллов и Борис Дроздов.

— Да этим станкам цены нет, на золото у буржуев покупали. Надо снять все годное и по узлам можно собрать добрый десяток станков, если не больше, — заявил тогда на коротком совещании Борис.

— Да кто же будет этим заниматься? Здесь же бомбят. И вообще — брось жать на эмоции, — вдруг обозлился главный. — И без того душа кровью обливается. Война же, черт подери! Прикажешь поджидать вас, пока управитесь?

Борис поднялся с места.

— Я берусь за эту работу. Дайте только в помощь кого-нибудь. И ждать нас незачем. Отправляйтесь в Челябинск, а мы съездим на завод, прихватим кое-что из инструмента, разберем этот завал и прикатим с вагоном — другим следом за вами. Что тут сложного?

Вмешался Кириллов:

— Если разрешите, я останусь с Дроздовым.

— Не разрешаю! — взорвался главный. — Вы начальник цеха, и цех вам бросать никто не позволит.

Пока спорили, шумели, железнодорожники восстановили путь и эшелону дали отправление. Где-то, не так далеко, слышалась пальба, но никто не придавал ей значения. Дроздову все-таки удалось убедить руководство в разумности предлагаемого варианта. И когда состав, набирая скорость, пополз дальше на север, Борис — и вместе с ним молодой слесарь Витя Басов — шагали уже через лес к шоссе, чтобы с попутной машиной добраться до завода.

Было раннее утро. Рассвет наступал стылый, серый, и после тепла вагона Бориса познабливало. Не успели они выйти из леска и подняться вверх из лощины, как вдруг неподалеку что-то оглушительно грохнуло. Засвистели пули. И не поймешь, откуда стреляли. Но больше всего было непонятно, кто же все-таки мог по ним стрелять?

Они бросились на землю и, когда страх мало-помалу отступил, осмотрелись. Они лежали на вершине бугра, а внизу, буквально в двухстах метрах от них, тянулась свежеотрытая противотанковая траншея, вдоль которой заняли оборону люди, кто в шинелях, а кто в пальто. На них катили танки с черными крестами, за танками шла пехота.

— Немцы! — в ужасе закричал Витя Басов.

Борис почувствовал, как ему будто наждаком провели по спине. Надо было что-то делать. Но что?

Справа от них застучал ручной пулемет, потом его очереди послышались чуть левее. Парнишка в разодранной шинели ловко косил немецких автоматчиков, не давая им перебраться через противотанковый ров — немцы, видимо, хотели зайти с тыла. Рядом с ним стрелял из винтовки — чуть постарше, черноголовый, видно очень веселый человек, он что-то кричал и смеялся, и тот, с пулеметом, отзывался ему смехом.

Но вдруг неподалеку от них взметнулся фонтан взрыва. Произошло непонятное и страшное: голова чернявого человека отлетела. Подхватив пулемет и сумку с дисками, парень с криком помчался к лесу, приближаясь к тому месту, где лежали Борис и Витя Басов. Вот он перебежал поляну и скрылся в лесу. Его преследовали шестеро автоматчиков. Они не видели парня и потому палили, не жалея патронов. Вот немцы выскочили на поляну, совсем недалеко от Бориса. Парнишка открыл по ним огонь из-за кустов. И тут раздался оглушительный взрыв, автоматчиков в одно мгновение разметало. Что произошло, Борис не понял, может быть, пуля угодила в неразорвавшийся снаряд… А парнишка, уже без пулемета, зачем-то прижимая к себе диски, наверное ничего не видя, мчался к траншее, за которой накапливались цепи немцев.

Борис бросился ему наперерез. Нагнал, схватил за полу шинели. От неожиданности парень споткнулся и упал. Его начала мучить тошнота, но пулеметный диск он все так же крепко прижимал к себе. Борис приподнял его голову и, вытащив из своего кармана бутылку, попытался влить ему в рот воды.

— Не жми зубами, не жми. Раздавишь, стекло, — крикнул Борис ожадневшему к воде парню. — Пей спокойно. Вот так, вот так. Ну… полегче стало?

Тот посмотрел на Бориса осмысленным взглядом и стал внимательно его рассматривать. Явно пытался вспомнить — кто такой.

— Вставай, вставай, паренек. Нам скорей к дороге надо — и в Москву. Ну? Тебя как зовут?

— Чулков я… Денис.

— А меня Борис, Дроздов. Здорово вы им влепили. Слышишь? Покатилась немчура!

Денис хотел встать, но тут же упал, схватившись рукой за голову. Сомнений не оставалось: его контузило.

Подбежал Витя Басов, вдвоем потащили парня к шоссе, которое теперь уже было недалеко.

Но вот Чулков резко дернулся, завозился.

— Что ж вы меня, как теленка молочного… — послышалось сзади. — Спустите. Тяжело же…

— Подумаешь, тяжесть! Молчи, когда несут!

Чулков возразил:

— Не… так не годится…

И, обхватив за шею Бориса и Витю, упрямо заковылял рядом заплетающимися ногами.

Вот наконец и шоссе. Всегда оживленное, оно было сейчас пустынно. Выбрались на проезжую часть. Борис увидел вдалеке выворачивающую из леса полуторку, направлявшуюся в сторону Москвы. Призывно замахали руками. Машина, скрипнув тормозами, остановилась.

Их подхватили и втянули в кузов. Дениса пристроили у кабины, его опять тошнило.

— Контузило парня, видишь, как мается, — сказал пожилой мужчина. — Где вы его подобрали? Мы искали его среди живых и среди убитых. Кто бы думал, что так получится. Рыли противотанковый ров, а тут вдруг — танки. Правда, еще ночью оружие выдали: военные подошли, прорвались из окружения. Но чтобы — бой, такого и не ожидали.

Мужчина замолчал, укрыл Чулкова мешковиной.

— А наш эшелон со станками разбомбило, — отозвался Борис. — Вот мы с товарищем на завод подались, да в этот ад кромешный попали. Как раз на взгорок вышли, за рвом. Тут и началось. Весь бой как на ладони…

— С холма, значит, все и видели?

— Говорю, как на ладони! И малец этот, — показал Борис на Чулкова, — немало покосил из своего пулемета.

— А старшой-то наш, от райкома, — вмешался третий, в теплом пальто с каракулем, — говорил, будто немцы взорвали Чулкова. А Чулков… вот он, живехонек! Хорошо бы сообщить ему.

— Захарычу руку осколком оторвало… — отозвался пожилой. — Половина наших, поди, полегли. Но все же не дали пройти аспидам.

В кузове возбужденно заговорили. Каждый переживал заново кромешный бой.

Наверняка слышал всех и Денис, судя по тому, как он улыбался и воинственно поднимал кулак. Но от резких толчков машины у него, видимо, усиливалась боль в голове. Он стонал и гладил рукой затылок.

— Досталось парню за сутки, — отозвался кто-то сочувственно за спиной у Бориса, — больно Сидоров-то о нем убивался. Говорит, не хотел брать в отряд, ему, поди, шестнадцать лет, не больше. Матери бы сообщить о нем…

— Не надо, не надо, — громким шепотом запротестовал Чулков. — Она же с ума…

— Ой, да на парне лица нет, — всполошился пожилой, — надо его в Пироговские клиники. Мимо поедем.

Все согласились. Борис полез Чулкову во внутренний карман за документами, но нашел лишь сложенную бумажку с телефоном какой-то Гали.

Стали приводить Дениса в чувство. Он очнулся.

— Слушай, Чулков, — спросил Борис, — кто тебе эта Галя, родственница?

Денис не ответил, опять потерял сознание. Дроздов переписал телефон в свою книжечку, а бумажку сунул назад в карман.

— Паршивая это штука — контузия, — посетовал кто-то в кузове. — Меня в финскую тоже так…

Борису и Вите Басову пора было сходить. Попрощались со случайными спутниками.

— Обязательно дозвонюсь до этой Гали, — сказал Борис. — Вдруг кто из близких? А то и знать не будут, что с ним. Если успею, сам проведаю. Ну… счастливо вам, ополченцы.

Забежать в Пироговскую клинику Борису не удалось. На следующий же день они отправились с Басовым в путь, догонять свой эшелон. Но до той самой Галины, телефон которой значился на клочке бумаги, Борис все-таки дозвонился. Рассказал ей, как храбро бился с фашистами ее друг Чулков. Красок не жалел, приврал малость, чтобы вызвать побольше эмоций у девушки, судя по голосу, еще молоденькой, — авось усилит внимание к Дениске, который действительно его заслуживал. У Галины узнал он адрес матери Чулкова и успел до отъезда написать ей короткое письмо.

…Вот так впервые столкнулся Борис с Денисом Чулковым.

Когда он возвратился в начале сорок второго в Москву, комендант общежития вручил Борису письмо из Новодольска… от матери Чулкова. Елизавета Митрофановна благодарила Бориса за сына, сообщила, что после Москвы Денис лежал в больнице в Новодольске, сейчас учится.

А через год уже Борис получил весточку и от самого Дениса. Денис к тому времени уже закончил военное училище, находившееся где-то на Волге, и теперь писал с фронта.

«Борис Андреевич, я не знаю, как вас благодарить за письмо моей матери. Вы успокоили ее и дали мне возможность оправдать свои поступки. А это было трудно сделать, ох как трудно. Я теперь сражаюсь на фронте и хочу, чтобы вы верили: буду бить фашистов еще злее.

До свиданья. Вдруг когда-нибудь и свидимся.

Ваш Денис».

И было еще несколько случаев, когда Денис самым неожиданным образом напоминал о себе. Особенно памятна Борису встреча с подполковником Виноградовым, как впоследствии выяснилось, тоже имевшая касательство к Чулкову.

5

О том, что его, Бориса Дроздова, наградили орденом Ленина, он услышал от Степановой Любы. Она его тогда едва не сбила с ног — так мчалась, чтобы первой объявить о награде.

— Тебе орден Ленина… Понимаешь? Орден Ленина… — вцепилась она в Бориса.

— Почему не Золотая Звезда? — отмахнулся было тогда он и пошел к верстаку.

— Да честное же слово!.. Сама слышала «Последние Известия». За выполнение правительственного задания с нашего завода многих наградили разными орденами, медалями, а тебе — орден Ленина…

Напильник выскользнул из рук Бориса. Он наклонился, чтобы его поднять, и задел плечом другие инструменты — они посыпались на пол. Люба стала помогать ему, потому что Борис просто ничего не видел. А потом он молча отобрал у Любы напильники и зачем-то начал рассовывать их по карманам.

Ты, может, ослышалась? Орден Ленина…

— Вот чудак! Арефьича наградили, Кириллова нашего тоже, директора… всех орденами Красного Знамени…

К Борису подходили, поздравляли, а он еще долго не мог выйти из оцепенения. Что ему говорили, что он говорил, кому отвечал и отвечал ли — ничего потом не мог вспомнить.

Сильные руки вдруг резко повернули его.

— Дайте и мне возможность помять ребрышки имениннику… Ну, Дроздов, поздравляю! — обнял Бориса Константин Арефьевич. — Не жуй рукав! Не сомневайся, заслужил. Делаешь много, а будешь делать еще больше. Собирайся на митинг. Там будешь благодарить. Только… ради бога… не меня.

…И вот настал тот радостный день, когда должны были вручать награды. А у Бориса, как назло, шли «бабки» (коробка скоростей), и от его «бабок» зависели операции у его ученика, Григория Зонова, а от коробок скоростей, собранных ими, — отправка готовых станков по спецзаказу.

— Может, потом как-нибудь? — расстроенно спросил он у Разумнова. — Вынь да положь «бабки» — конец месяца. Головы снимут. Вы же сами знаете…

Константин Арефьевич с любопытством всматривался в Дроздова. Может, притворяется? Ведь это черт знает что! Ему, видите ли, некогда получить орден Ленина!..

Но перед ним стоял искренне огорченный человек. Позже он, этот человек, раздраженным тоном заявит, что орден Ленина от него никуда не уйдет, если уж Указ Президиума Верховного Совета опубликован. А вот если по вине их завода на фронт не будут даны десять тысяч направляющих для реактивных снарядов «катюша», снимут голову не только с него, рядового наладчика станков, но и с заместителя директора товарища Разумнова. А чтобы этого не случилось, ему с Гришей Зоновым требуется не меньше тридцати часов времени с малым перекуром.

Но это будет потом. А пока Константин Арефьевич сверлил глазами Бориса.

«Да нет, чепуха лезет в голову, — отбросил наконец подозрения Разумнов. — Нет, это у него от души — вот в чем штука. У тебя на такое — кишка тонка, а ему — впору».

Обозлившись вдруг почему-то на себя, Константин Арефьевич стал сердито выговаривать Дроздову:

— Костюм выходной надеть и через полчаса быть у проходной. Ясно? Что мнешься? Нет костюма, так и скажи. Возьми у меня — одного с тобой калибра. Но чтобы без фокусов.

Борис сначала растерялся, потом удивился и наконец дал волю чувствам: он не привык, чтобы с ним так разговаривали. Вот здесь-то он и позволил себе заявить, что орден Ленина от него никуда не уйдет. Но Константин Арефьевич не желал слушать возражений.

— Пропуска в Кремль заказаны, — закончил Разумнов в той же тональности. — Президиум Верховного Совета из-за одного Дроздова собирать не будут. Сейчас не сорок первый, а сорок третий. Работы у Михаила Ивановича по горло, что ни день, то ордена да Звезды.

Первый раз Константин Арефьевич с таким нескрываемым раздражением и обидой разговаривал с Дроздовым. Сердитым он бывал часто, и влетало от него Борису не раз, еще когда в кадровиках ходил. Но как бы его ни ругал Арефьевич, Борис чувствовал, что в нем, как любил выражаться Разумнов, он видит человека с большой буквы. Теперь же Борис уловил в этой брани какой-то странный, задевающий его оттенок, как будто он, Дроздов, переступал границу дозволенного и Арефьевич хотел поставить его на место. Он начал размышлять и анализировать, но понять ничего не смог и подчинился.

Когда в назначенное время принаряженный Борис ступил в Свердловский зал, он был заполнен до отказа.

— Неужели всем будут выдавать награды? — спросил он Константина Арефьевича.

— Наверное. — Разумнов пожал плечами. — Не ради же аплодисментов народ созвали.

Борис вздохнул. Бедный Гриша! Ведь он не уйдет, прождет его до утра. Нашел он Григория вскоре после возвращения из Челябинска в сорок втором. Подобрал подростка у деревни Черемушки полузамерзшим, когда ездил навестить тяжело заболевшего Сережку Кириллова; там же, в поле, оттирал снегом, нес на руках, пока не остановил какой-то грузовик. Попросил шофера подбросить хотя бы до ближайшей станции метро, а тот, узнав о случившемся, довез их до заводского общежития и даже кусок хлеба незаметно сунул в карман Бориса. И ожил Гриша Зонов, окреп. Борис устроил его на завод, взял учеником. Теперь у Григория разряд. Хороший малый, упорный. С ним хорошо работалось…

Как ни странно, фамилию Дроздова назвали очень скоро. Борис на всякий случай помедлил: вдруг однофамильца вызывают?

— Ты что, оглох? — подтолкнул его Разумнов.

Борис вскочил и заспешил к Калинину.

— Пожалуйста, не жмите сильно руку Михаилу Ивановичу, — услышал Борис тихий голос помощника Калинина.

Мгновенно вспомнились слова Константина Арефьевича: действительно, не сорок первый год — вон сколько народу ожидает наград. Борис улыбнулся и пожал обеими руками, мягко и долго. Мелькнуло и на долю секунды: какой же он, Михаил Иванович, домашний и усталый, но старается держаться бодро. Как в тумане слышал тихое приветствие Калинина, и сам, тоже вполголоса, вдруг сказал:

— До последней минуты не верил, что все-таки мне этот орден.

— Почему? — заинтересовался Калинин.

— Фронтовикам — это понятно, а мы не на фронте.

— А вот я… — Калинин заглянул в орденскую книжку. — Я вот, Борис Андреевич, уверен, что вы еще не раз придете сюда получать награды.

— Вы думаете? — изумленно спросил Борис.

— Убежден в этом, товарищ Дроздов. Вы еще молоды!

— Ты чего нашептывал Калинину? — Голос у Арефьевича был уже добродушный.

Борису не хотелось повторять разговор, словно он оберегал их общую с Калининым маленькую тайну.

— Уговор с Михаилом Иванычем, только в мемуарах обнародую.

— Фу-ты, ну-ты! — Разумнов на этот раз окинул Бориса веселым взглядом.

А через какое-то время Борис вдруг услышал фамилию — Головастов. Сходилось и имя, отчество.

«Неужели он? — обрадовался Борис и, привстав, стал вглядываться в лицо седого высокого полковника с рваным шрамом через всю левую щеку. На его кителе — два ряда наград. — Нет, не он».

И вдруг с удивлением увидел, что полковник направляется в его сторону, сел на свободное кресло сзади.

— Поздравляю, Борис Андреевич! — раздался шепот.

— Виктор Семеныч?! А я верил и не верил, что это вы!

На них зашикали. Но руки их уже сплелись в нетерпеливом приветствии. Арефьевич предложил полковнику поменяться местами.

— Глазам своим не хотел верить — Борьке Дроздову, моему доброму старому помощнику, вручают орден Ленина! Молодец, Дроздов! Так держать!

Склонив головы друг к другу, стали шепотом рассказывать о себе.

— Не приходилось слышать об октябрьской операции сорок первого года? — спросил Бориса Виктор Семенович.

— Как же! Как же! У задней стены нашего завода ваши люди расстреляли диверсанта. Он, сволочь, красными ракетами подавал сигналы фашистским самолетам. Наводил на завод. И навел бы, гад, если б его не схватили.

— Я тоже участвовал, командовал взводом. Получил ранение, а потом и первую свою награду. Руководил тогда операцией сам командующий Московским округом. Генерал Артемьев. Так что приказ товарища Сталина от девятнадцатого октября чекисты с честью выполнили. Да, вот еще что, — вспомнил Головастов. — Тебе должно быть интересно. Помнишь Романа Пухова? Фашистским агентом обернулся.

— Так этого и следовало от него ожидать. Помните — он еще сестру пытался уговорить переправиться за границу.

— И все-таки был поражен, когда узнал Пухова. Докатиться до шпиона! Я его часа четыре преследовал с одним бойцом. Погиб он от вражины. А какой парень был! И его посмертно наградили. Романа на месте не стали расстреливать, он потом много порассказал.

Сдержанный их говорок кому-то помешал. Впереди сидящий обернулся и укоризненно взглянул на Бориса. Пришлось опять перейти на шепот: умолкнуть оба были не в силах — когда-то еще доведется свидеться — война же! А рассказ Головастова становился все увлекательней…

В начале сорок второго Виктор Семенович был переправлен через линию фронта в партизанский отряд. Воевал в Брянских лесах, а потом на Украине. Орден Красного Знамени — это его пятая награда. Только что вышел из госпиталя после тяжелого ранения. Он написал на клочке бумаги свой телефон.

— Все воюют, только я вкалывай на заводе, — с завистью сказал Борис.

Виктор Семенович накрыл ладонью его руку, крепко сжал.

— У каждого человека свой путь. И идти по нему — до конца дней. Это закон жизни, Борис. Не будь у нас в тылу таких, как ты, — не погнали бы мы фашиста с родной земля. — И попросил строгим голосом: — Не говори больше неуважительно о тех, кто работает в тылу.

Борис смешался. Второй раз за день упрекали его в неискренности… И не заметил, как пролетели два с половиной часа. Михаил Иванович Калинин, с поклоном, как это делалось исстари на Руси, пригласил кавалеров всех орденов пожаловать на торжественный концерт, организованный Верховным Советом в честь награжденных. Только после этих слов Борис вспомнил о времени. А оно было уже позднее.

— Я опять с прежним вопросом, — обратился он к Разумнову. — Ей-богу, Константин Арефьич, не красуюсь я, не кокетничаю, Гриша Зонов без моей операции не сможет закончить свою. А не сдадим коробки скоростей — станки не смонтируют. Программу зарежем без ножа. Как быть?

Разумнов на этот раз уже не в силах был спорить… Мысленно чертыхнувшись, он с досадой махнул на Бориса рукой: поступай, как знаешь. Дроздов, воспользовавшись этим, пошел к выходу, а Разумнов вместе со всеми — на концерт.

Шел и мучился. Не давали покоя слова Бориса: «Программу зарежем без ножа». И все же у него не укладывалось в голове, как может человек не воспользоваться единственным, может быть за всю жизнь, вечером отдыха, который устраивает не заводской местком, а Кремль.

Лучшие артисты страны! Никогда не приходилось слышать и видеть их Разумнову всех вместе. Вдруг его обдало жаром: пропуска-то у Дроздова нет. Приехали сюда в машине вместе, и в машине, вместе, должны были уехать, с одним пропуском. Как же теперь он — по ночной Москве?..

А Дроздов тем временем шагал по середине улицы, не таясь и не прячась от патрулей.

Движение на улицах замерло, ни одного огонька вокруг. Полное затемнение.

А вот тишины даже в это время в Москве не было. Где-то коротко, но часто тонким голосом жаловался паровоз. Женщина звала какого-то Семена: «Да иди ж ты, иди, черт непутевый!» Прошуршала легковушка в переулок, и вдруг впереди послышалось громыхание трамвая. Но этих звуков водителю трамвая казалось мало: он еще названивал, кого-то предостерегая. Вагон выполз из переулка. Впереди трамвая шагала женщина в ватнике, несмотря на лето, и синим фонарем освещала путь впереди себя. Вагон и две площадки, нагруженные мешками, пересекли улицу. Женщина с синим фонарем вскочила на подножку, и трамвай прибавил скорость.

«Снабженцы, — отметил про себя Борис. — Значит, быть завтра в этом районе хлебу».

Постоял, посмотрел вслед грузовому трамваю и припустился бегом: перед глазами вдруг отчетливо возник, тоскливо теперь поджидавший его, Гриша Зонов.

— Стой! Ни с места! — властно приказали ему с тротуара.

— Стою. И не шевелюсь.

Подошли двое с автоматами на груди. На мгновенье его ослепил луч электрического фонарика, — Веселый человек — прямо серединой прет.

— Ваши документы. Предъявите пропуск.

Борис развел руками: нет пропуска. И рассмеялся. Что поделаешь, нет его.

— Я же говорю… весельчак!

— Так вот и ходите по Москве без пропуска?

— Да поймите вы, ребята, только что из Кремля я. А топаю на завод. Программа горит.

— Из Кремля?! — взвился первый голос, теперь он был не насмешливым, теперь он зазвенел возмущением. — Лично от товарища Сталина?

— Нет. От товарища Калинина. Да вы послушайте сначала!..

— Нечего слушать… А ну-ка…

— Помолчи, Гребнев! — приказал второй голос. И мягче к Дроздову: — Слушаем, товарищ. Говорите.

— Только что получил орден Ленина.

— Орден Ленина!!!

Два голоса, один возмущенный, другой больше изумленный, чем недоверчивый, слились воедино. Судя по голосам, патрульные были еще молоды.

— Постойте. А орденская книжка может служить пропуском? Ее ведь сегодняшним числом выдали. И сам Калинин подписал.

— А ну покажь!

Борис подал красную книжицу второму, более сдержанному и явно старшему в наряде.

— Ух ты! — это недоверчивый, даже голос дрогнул.

— Вот так документик, Гребнев. Когда-нибудь видал такое? Слушайте, как вас величать… — заглянул в книжку старшой. — Борис Андреич! Ни разу орден Ленина близко не видал. Покажите.

Борис достал коробочку, раскрыл ее и осторожно вынул орден. Золото и эмаль брызнули искрами в лучике фонаря.

— Ох-х! — опять вместе выдохнули оба.

И Борис был счастлив. Он и сам не мог отвести глаз от этого ослепительного сияния. Все трое были молодыми, искренними и доверчивыми. И объединяла их общая беда — война. Но там, на фронте, наши теперь в хвост и в гриву колошматили фашистов. Победа уже не за горами! Пусть еще не полная, пусть только на одном поле огромного сражения, масштабов и значения этой битвы все трое еще не могли представить, только чувством и умом догадывались, что там, между Орлом и Курском, сегодня, по сообщениям Совинформбюро, и их судьба решалась. Потому весь свой молодой восторг и неистребимое желание победы они, сами того не подозревая, выражали своими восхищенными возгласами, разглядывая орден Ленина.

Борис бережно уложил орден в коробочку, спрятал награду во внутренний карман. Постояли молча, не хотелось так вот просто разойтись. Нужно было, видимо, сказать что-то значительное, а подходящих слов, как часто бывает, не находилось.

— Мы бы, конешное дело, машину могли остановить, да вишь ты — ни одной… — заговорил наконец старший в наряде.

— Это завсегда так. Все наоборот, когда что-то позарез надо…

— Опять за свое, Гребень? Опять наперед батьки лезешь. Так и прет из тебя…

— Да я ж ничего. Это поговорка такая… С языка сорвалось.

— Замолкни. Бывай здоров, земляк. Счастливо тебе, — и старшой протянул ладонь лодочкой Борису.

Потом долго тряс руку Дроздова Гребнев.

— Не обижайся… Характер у меня…

— …наподобие мухомора, — вставил старшой. — Иди спокойно, товарищ Дроздов. Кажи, в случае чего книжицу свою. Верный пропуск. А машину встретим, велим догнать и к заводу доставить.

Автомашина Бориса не догнала, зато от патруля, как путь ему пересек человек, одетый в военную форму.

— Извините, Борис Андреич. Я оказался невольным свидетелем. У меня такое же положение, Без пропуска я… Кажется, нам по пути. Может вместе лучше?.. — И, козырнув, представился: — Гвардии подполковник Виноградов.

Борис даже не удивился, что нашелся еще один не имеющий пропуска. Из разговора выяснилось, что Виноградов с командой прибыл в Москву за получением важного груза. Фронтовые друзья наказали проведать родных. И тут незадача: ждал машину, а она в назначенное время не пришла. Через три часа отправление. Вот и приходится идти крадучись…

— Орденская книжка у меня тоже есть, только награду я получил уже давно, — говорил подполковник. — Подумал вот… Присоседюсь к вам и книжку, если что, к глазам — вряд ли станут в число выдачи вглядываться…

Борис рассмеялся. На душе у него было легко и радостно, потому так быстро вошел и в положение офицера.

— А орден где? — поинтересовался Борис.

— На груди, конечно. Дай руку. — Подполковник провел ладонью Бориса по орденам.

— Ого! Вон их сколько у вас! — воскликнул Борис. — И боитесь, что с такими задержат?

— Столица, Борис Андреич. Москву орденами не удивишь.

Борис тотчас вспомнил Свердловский зал. Действительно, так много людей собралось, увешанных наградами.

Условились, как и что будут говорить, если опять встретят патрулей. Шли они, как и раньше, строго по средине улицы, ни от кого не таясь, разговаривали вполголоса. Подполковник рассказывал о войне, о своих фронтовых друзьях. Помянул он и лейтенанта Чулкова, человека, к которому судьба чертовски благосклонна. В одном из боев он отбивался до последнего, был контужен, а его приняли за погибшего и под огнем противника по-хоронили наспех. Он и спасен-то случайно, кем-то из похоронной команды. Но отлежался в медсанбате.

Так они шли, разговаривая, и добрались до общежития завода, не встретив больше патрулей.

— Мне сейчас на завод, — объяснил Борис подполковнику.

— И мне, видно, туда же, — ответил тот. — И версты не будет до него, так?..

Дроздов улыбнулся:

— Я о том уже догадался. Вы минут пяток подождите меня, пока переоденусь в рабочее. Теперь вы уж наверняка не опоздаете. Может, буду полезным?

Подполковник, как понял Борис, был гвардейским минометчиком. Иногда военные приезжали получать прямо на завод детали для «катюш». Видимо, и Виноградов за этим же приехал со своими ребятами.

Ожидать Бориса действительно долго не пришлось. Вскоре они подошли к заводу. У проходной сердечно пожали друг другу руки, сказали на прощание добрые слова, не думая тогда, что воспоминание об этой нечаянной встрече свяжется у каждого из них с именем Дениса Чулкова.

К подполковнику подбежали сержант и солдаты. Они вздохнули с облегчением, увидев своего командира живым и здоровым, объяснили, что у них произошло с машиной… В ней отказала коробка передач, и сейчас машину чинили на заводе.

— Ура, пришел, пришел! — обрадовался Гриша Зонов.

— Остался все-таки?

— А как же. Из-за нас завалится все.

— Не завалится. Давай сюда «бабку». До конца смены осталось около четырех часов. К утру программу прикончим. А там по новой… Выдержишь? С утра опять к станку…

— Обижаете, Борис Андреич. Чай, не впервой…

— Ну и… с богом, Гришук. Двинули.

— Бог-то бог, да сам не будь плох, — весело отозвался тот.

…Планы становились все напряженнее. Постоянно слышалось: «Давай! Давай!» Но люди жили фронтом, стремительным его продвижением на запад и потому делали порой невозможное.

Недели через две на верстак Борису положили серый конвертик — письмо от Елизаветы Митрофановны. Скупые слова ее говорили о страшном горе, которое она перенесла: в один день получила две похоронные — на мужа и на Дениса. Но в смерть Дениса не верила. Сердце подсказывало: сын жив. Только написать не может. И вот ждет она не дождется от него весточки, не хочет верить.

Борис хорошо знал, что пережила его мать, получив похоронную на их старшего, Александра. И теперь у Бориса сердце разрывалось от боли за эту несчастную женщину.

Старший брат и Денис как-то слились для Бориса в один образ, страдал он сейчас одинаково за обоих.

После обеда Борис Дроздов работал бешено.

— Караул! Помираю, Борис Андреич… — не выдержал темпа Гриша Зонов и, куражась, повалился на бок.

Что с него взять, мальчишка! Но взглянув на Гришу, Борис увидел, что лицо его и на самом деле белее полотна, а глаза совсем ввалились.

— Отдохни малость, я подменю.

Он отстранил плечом вскочившего на ноги Гришу и принялся выполнять его операцию.

Ответил матери Чулкова он лишь на третий день. Через два дня снова написал. А через месяц пришло письмо… от самого Дениса Чулкова.

Денис писал, что был сильно контужен, его заживо похоронили, и лишь случайно спасен. «Вам что-нибудь говорит фамилия Виноградов, Борис Андреевич? Подполковник Виноградов? — с определенным нажимом спрашивал Чулков в конце письма. — А то он часто вспоминает о вашей ночной прогулке».

Борис опешил: значит, тот нечаянный ночной попутчик рассказывал ему именно об этом Чулкове. Чертовски везучий парень. Если бы знать… Он смог бы сразу успокоить Елизавету Митрофановну.

Тому, что с ним произошло, Чулков не придавал особого значения. Об этом говорила его фраза: «Сколько, оказывается, таких случаев на фронте?! Тысячи!» Слова эти нельзя было принять за браваду. В них была искренность. Случилось — и случилось… Ничего особого, таких происшествий многие тысячи…

Столько лет прошло с тех пор, а Борис все отчетливо помнит. И вот новое письмо Дениса, и жизнь его, отошедшая было от жизни Дроздова, вновь приближалась. Борис растерянно вертел в руках конверт, словно тот жег ему пальцы:

«Парез!.. Чувствуется, плохо парню. Совсем плохо. Лежит в госпитале для инвалидов войны. Вот как война аукнулась… А парню двадцать три. Как же тебе помочь, Денис Чулков? Прежде всего надо подыскать для него клинику…»

6

Наконец наступил день новоселья.

Рало утром Борис проснулся оттого, что кто-то грохал в дверь.

— Ну, сейчас он у меня получит, — ворчал Борис, протирая глаза и направляясь к двери.

У порога стоял Константин Арефьевич, раскрасневшийся, веселый. Он обеими руками прижимал к груди свертки.

Борис расхохотался.

А Разумнов рассердился, стал ему выговаривать.

— Ну, и спишь ты! Звонил, звонил, деликатно, носочком пробовал. Какое там! Минут десять грохаю.

— Ох!.. Спал, Арефьич! Как убитый спал, — и смущенно попятился. — Входи.

— Некогда. Держи вот.

— А что тут?

— Держи! Жена прислала.

— Да вы что это? На немецкий манер, со своим харчем?

— Это ты набрался немецкого духа. А мы живем по-православному.

Через полчаса раздался звонок в дверь. Приехал Вальцов в генеральской форме. «Для эффекту», — как заявил он сам.

— Ах ты, чертов курилка! — загремел Вальцов еще с порога. — А ну дай облобызаю, гегемон от станкостроения.

После приветствий генеральские руки быстро заработали, выбрасывая из солдатского «сидора» всякие припасы, а из портфеля выставляя бутылки.

— О-го-го! Это ж на роту, ваше превосходительство!

По-соседски заглянула Люба, предложила помочь и с ходу угодила в широко распахнутые руки Вальцова.

— Ну, брат мой! Если тебя опекают такие симпатичные молодочки, зачем тебе жениться?

Люба, не узнав Вальцова, юлою выкрутилась из его крепких рук, смущенно выскочила из квартиры. Дверь за ней с шумом захлопнулась.

— Да, брат, эта будет любить тебя до гробовой доски, — вдруг изрек Иван Федосеевич далеко не шутливым голосом.

Борис опешил.

— Ну, генерал, от твоих откровений немудрено инфаркт получить. У нее, кстати, уже второй муж.

— Да хотя бы и десятый! А за тебя на плаху пойдет, в огне сгорит и за счастье посчитает.

Борис смутился и, чтобы перевести разговор на другое, заговорил о первом, что пришло в голову и что в общем-то задевало его — о припасах к вечеру.

— С твоими деньжищами налет можно делать лишь на рынок, — спокойно отпарировал Иван Федосеевич. — Так что помалкивай и слушайся старших.

Вальцов сильно изменился. Еще больше раздался в плечах, да и живот у него теперь порядочный, но он ему, кажется, не мешал двигаться. Волосы сплошь седые, однако не поредели, седина даже молодила Вальцова.

— О тебе, думаю, знаю все. О себе рассказывать долго. Давай лучше хоромы свои показывай, — заявил Вальцов.

Заниматься осмотром квартиры долго не пришлось… Раздался звонок. Борис заспешил к двери, но Иван Федосеевич его остановил.

— Борис, я сам. Без твоего разрешения я пригласил моего давнего друга, с которым связаны лучшие годы моей жизни. Потом подробно доложу обо всем. А пока не удивляйся. Не падай в обморок.

Раздался новый звонок.

— Ты меня пугаешь, генерал?

— Ага. Пугаю. Итак, держись!

Борис едва не вскрикнул. Навстречу ему шагнула… Софья Галактионовна.

— Входите… Пожалуйста, входите, — едва вымолвил он.

Вальцов шагнул к Софье Галактионовне, взял ее под руку.

— Познакомься, Борис. Давний мой друг. Пухова — Турищева Софья Галактионовна.

Борис молча пожал ее горячую узкую ладонь. Проводил в комнату. Кое-как справился со своим волнением. Молча уставился на Вальцова.

— Подробности в письменном виде. Ну, не теряйся, хозяин.

Сердце у Бориса бешено заколотилось, когда раздался новый звонок. Ему вдруг померещилось, что и Женя пришла, но прячется за дверью. Не утерпел, выглянул на лестничную площадку, после того как впустил Кирилловых. Площадка оказалась пустой.

Все это, видимо, не укрылось от глаз Софьи Галактионовны. Она стала внимательно наблюдать за Борисом. И, как ему показалось, разволновалась тоже.

Вскоре пришли последние из приглашенных — Разумнов с женой, худенькой, подвижной и веселой. Ее с давних времен из-за роста и моложавости звали Аллочкой Петровной.

— Батюшки мои! Кого я вижу! — вскричал Иван Федосеевич. — Аллочка, милушка моя! Вот уж кого жду — не дождусь. Ух, и спляшем мы севодни, а? Держись пол-потолок дроздовский!

И так лихо прозвучало это приветствие, так живо он подкатился к Аллочке Петровне, что все заулыбались, послышались шутки. Разумнов разыграл обиженного мужа — в общем, встретились давно знакомые люди. Борис воспользовался моментом, юркнул в ванную комнату и сунул голову под струю холодной воды. Высушил волосы полотенцем, быстро причесался и вышел в тот момент, когда жена Разумнова ласковым голосом приглашала всех рассаживаться. Заговорщицки подмигнув хозяину, она указала Борису на место во главе стола.

Усевшись, он хотел было поднять бокал за добрых друзей, его не забывающих, но дружный протест заставил его замолчать.

Стол повел Константин Арефьевич. Добрая чарка ушла на то, чтобы обрызгать по старинному обычаю углы жилища, чтобы хозяину хорошо и весело жилось в нем. Так ли, нет ли поступали в древности, никто в точности не знал, но всем поправилось действие самозваного хозяина стола. Гости оживились, беседа становилась все более шумной, пир в честь нового жилья Бориса Дроздова набирал силу, и кто-то, как всегда в таких случаях водится, заговорил о хозяйке, без которой дом — сирота.

Пить Борис не любил, но если того требовала обстановка, поддерживал компанию, невзирая на головную боль, которая ждала его наутро. А тут ему захотелось напиться, чтобы заглушить тоску, но, увы, он не хмелел. Он то и дело вскидывал глаза на Софью Галактионовну. Ведь больше семнадцати лет прошло, а Женю он не мог забыть и сейчас видел перед собой не Софью Галактионовну, а ее, Женю. Борису очень хотелось поговорить о Жене. Но уместно ли? Хмель не давал ему желаемой раскованности. Борис знал, что семейная жизнь у Жени не сложилась, однако она не сделала попытки уйти от Сашки Михеева. Нет, и тут она оказалась верной себе, захотела, чтобы у дочери был отец, баловала ее едва ли не так же, как Екатерина Михайловна своего Сашуню. И результата добилась примерно такого же, как свекровь: девчонка выросла дерзкой, своевольной и, уж что совсем казалось невероятным, любила отца больше матери. Что произошло между матерью и Ниной, Борис не знал.

Жалел ли он Женю? Пожалуй, да. Но чувство это было далеко не однозначным. Что греха таить, иногда вкрадывалось и злорадство. Но все же чаще приходила мысль, что во всем произошедшем тогда между ним с Женей есть и его вина.

Борис задумался и не заметил, как остался за столом один. Вальцов, оживленно жестикулируя, танцевал с Софьей Галактионовной, танцевали и говорили о чем-то и другие. Ему стало совсем тоскливо. Он, придвинув к себе бутылку, хотел было налить еще водки, но вдруг словно со стороны увидел себя — стало противно и стыдно.

«Ну, чего раскис?!»

С досадой отодвинул от себя бутылку.

В ванной он опять сунул голову под холодный душ и чуть успокоился, возвратился в комнату, уселся на диван поближе к балкону. И тотчас услышал голос Софьи Галактионовны, разговаривающей на балконе с Вальцовым.

— Мне так жаль их обоих. Какая-то злая ирония судьбы — развести этих любящих друг друга людей.

Отвечал Вальцов:

— Столько лет прошло! Мы с вами и то вон как изменились…

— Да при чем здесь мы? Вечно вы сворачиваете разговор, Иван Федосеич, не в ту сторону… Вы присмотритесь к нему, на нем же лица нет, таращит на меня глаза да водку пьет. Случайно, скажете?

— А разве подвластны разуму чувства человеческие? Очень здесь зыбко… Легче все порвать. Хотя бы наш Дроздов — до сих пор влюблен, как мальчик, — против случившегося-то что предпримешь? Она, Женя, — мать. Так ведь?..

— Так, Иван Федосеич, так. Но не все же слову рассудка подвластно…

Вальцов и Софья Галактионовна надолго замолчали. Дроздов сидел ни жив ни мертв; он и уйти не мог, и слушать разговор было нестерпимо стыдно.

— Может, образуется? — послышался наконец голос Вальцова.

— Кто на это ответит, Иван Федосеич? Но бог мой! Как бы я хотела! У меня самой не было личного счастья… Как бы я хотела, чтобы хоть Женечка оказалась счастливей меня.

Они вышли с балкона, не заметив сидевшего за дверью Бориса.

Проводив глазами Вальцова и Софью Галактионовну, Борис некоторое время бездумно наблюдал, как они легко и ловко кружатся в вальсе, и вдруг его озарила внезапная мысль:

«А ведь они любят друг друга! Честное слово, любят! Вон как смотрит на нее Иван Федосеич… Да и она на него…»

Глава вторая

Шагают по дорогам товарищи

1

Положение Павла Зыкова на заводе за последние годы стало еще более прочным. Как специалиста высокой квалификации, его, разумеется, на фронт не призвали. Завод эвакуировали в Ташкент. На уплотнение они попали в славный гостеприимный просторный дом старого узбекского врача Ташбулата Фаридова, проживавшего в нем с женой и своими малолетними внуками. Их дом — в старом городе — был уже ветхий, слова не стоил доброго, но поражал своими размерами и богатством сада. Виноград, абрикосы, персики, гранаты, не говоря уже о яблоках, грушах, вишне, черешне; и здесь же айва, инжир, алыча, какие-то необычной формы сливы. А границей усадьбы служили тутовые деревья, урожай с которых собрать было практически невозможно — ягоды созревали и осыпались на землю.

Дети, разлетевшиеся теперь по стране, когда-то провели на участок арык, выкопали водоем, не очень большой, но по условиям Ташкента достаточно глубокий и для купания, и для полива огорода. А поливать было что. Заботами добрейшей хозяйки Саодат-ханум в огороде росли редиска, лук, чеснок, морковь, огурцы, помидоры, укроп, разные бобы и кукуруза, картофель, свекла… Умели в этом доме выращивать и восхитительные среднеазиатские дыни… Круглый год сад утопал в цветах.

Зыковы попали к добрым и щедрым людям. К тому же и Павел, и его жена Валентина получали полноценные рабочие карточки. По такому же разряду обеспечивался и участник революционных событий Ташбулат Фаридов со своей престарелой женой. Так что бюджет двух семей почти не отличался от довоенного. Молоко им приносили в обмен на плоды огорода и сада.

Нет слов, Павел и Валентина работали на заводе так же напряженно, как и многие миллионы советских людей. Но попадая в свой «рай», быстро забывали о тяжелом труде. Саодат-ханум стояла на страже их здоровья, перед сном и перед уходом на работу заставляла выпивать по кружке парного молока.

О мальчике Зыковых и говорить было нечего. Ласки, внимания и соответственно калорий Толику (его с первого же дня перекрестили хозяева в Ташбулатика) доставалось, пожалуй, больше, чем родным внукам. А тот через несколько месяцев уже свободно болтал по-узбекски, почернел под жгучим солнцем и ничем не отличался от шустрых узбекских сверстников. И когда осенью пришла пора учиться Фазылу, старшему внуку Ташбулата и Саодат-ханум, Толя Зыков пошел вместе с ним в узбекскую школу. Павла, правда, к тому времени не было в Ташкенте. В этом «раю» прожил он недолго. В начале сорок второго пришлось возвратиться в Москву, налаживать производство в столице. Но когда Валентина пришла с известием, что завод возвращают в Москву и что скоро Толик поедет домой, тот решительно заявил: никуда из Ташкента он не уедет. Толик Зыков не мог себе представить жизни без Фазыла.

— А ты… ты уезжай, — объявил матери Ташбулат-младший и спрятал голову под мышкой обескураженной Саодат-ханум.

Смутился и старый Ташбулат — он тоже привязался к мальчонке. И кто придумал этот отъезд? Так славно всем жилось!

Валентина проплакала всю ночь: это надо же — с матерью ехать не хочет, у чужих остается. Но потом, поразмыслив, решила, что пока здесь Толечке будет сытнее, чем в голодной Москве, да и под присмотром, а там — кто за ним будет смотреть: и мать и отец на работе.

В Москву Валентина возвратилась одна, оставив сына до окончания учебного года. Но Толя-Ташбулат вместо пяти месяцев прожил у стариков Фаридовых до окончания седьмого класса. Родители Фазыла также жили в Москве, но и Фазыл не хотел ехать к родителям. Они договорились с Толей, что приедут в Москву заканчивать среднюю школу, а потом вместе подадут документы в Среднеазиатский Государственный университет.

Дружба у них окрепла настолько, что даже в Москве они ходили в одну школу, хотя жили неблизко друг от друга. Такая привязанность пугала Валентину, но радовала Павла. Он знал, что Фазыл и Толик спали и во сне видели, как вместе поедут учиться в САГУ, и одобрял рассуждения сына: с отличным знанием узбекского языка поступить в университет в Ташкенте ему будет куда легче, чем в какой-либо столичный вуз. Его привлекала практическая сторона дела, а дружба сына с Фазылом — это второстепенное. Главное, есть уверенность, что сын будет учиться в вузе.

— Понимаешь, Валя, какая ситуация складывается? — рассуждал Павел. — Старик Фаридов, если припечет, и в ЦК республики не побоится отправиться.

Но это были дальние прицелы. А пока семья наконец была вся в сборе, и Павел этому очень радовался. Заметных успехов достиг он в своей работе. К его фамилии, начиная с сорок шестого, теперь постоянно прибавляли: токарь-скоростник. Все-таки нашел он секрет волшебных резцов, о которых столько лет мечтал. А тут случай. На заводе как-то появился корреспондент одной из московских газет. Он интересовался работой токарей-скоростников.

Корреспондент слушал Павла и черкал в свой блокнот и все поглядывал на резцы: такие же вроде бы, как и у всех, но особая заточка твердой напайки делала их чудодейственными.

— Можно их сфотографировать? — спросил он у Зыкова.

Но тот недовольно нахмурился. Чего это ради он будет делиться своим кровным, тем, что ему досталось потом и бессонными ночами, с любым встречным-поперечным. Но не желая портить отношений с журналистом, чтобы не упустить такого случая, Павел пригласил корреспондента после смены к себе домой.

Смена, кстати говоря, заканчивалась через двадцать минут. К тому же Павел вспомнил о двух дынях, килограммов по шесть каждая, которые едва донесла до их квартиры проводница поезда, прибывшего из Ташкента: Саодат-ханум довольно часто таким образом пересылала им овощи и фрукты.

Надо сказать, что дыня произвела на журналиста гораздо большее впечатление, чем резцы Павла. Не помешала дыне и рюмка-другая хорошего вина — водку Павел Зыков не пил по соображениям принципиальным.

Дня через три о Зыкове появилась статья без фотографии его резцов. Корреспондент стал заглядывать к Зыковым и всегда находил ласковый прием. Был опубликован и новый очерк, но уже не в газете, а в журнале. Зыкова после этого пригласили на ответственное совещание, заранее предупредив о желательности его выступления. Речь Зыкова всем поправилась. Фамилия его попала в тассовскую информацию и стала широко известна.

Случилось это перед выборами в местные Советы депутатов. Тот же знакомый Павлу Зыкову журналист в разговоре с секретарем парткома завода спросил его:

— А почему бы вам не выдвинуть кандидатом в депутаты местного Совета скоростника Зыкова?

— Да знаете ли… — Секретарь помялся. — Жмот он лакированный. Дрожит над своими секретами. Все мое… Все под себя…

— Зато работает как лошадь…

— Так-то оно так, конечно… — вяло обронил секретарь.

Однако при обсуждении в парткоме кандидатуру Зыкова он поставил на голосование. Предложение прошло.

Павел Зыков стал депутатом районного Совета. Работать, как общественник, он начал активно, не жалея времени. Его работой были довольны и в райсовете.

А в начале сорок седьмого, когда из министерства поручили подобрать хорошего производственника для недолгой и в какой-то степени показательной работы за границей, завод совместно с райкомом партии рекомендовал Павла Зыкова.

…Павел Зыков с нетерпением ждал ответа из учреждения, в которое он написал письмо после поездки в Германию. Наконец дождался… Его вызвали в партком и объявили, когда и куда явиться завтра ровно в десять часов. В девять пятьдесят он постучал в окошко с кратким обозначением: «Бюро пропусков».

— Что-то вы раньше времени, — отозвались из окошка. — Впрочем, подождите.

Минуты через три его провели в кабинет.

Сентябрь в том году выдался пасмурный, хотя дождей не было. И все же настроение у Зыкова было приподнятое: что-то ему скажут в этом огромном и суровом здании? Что гадать?

Однако какое-то время пришлось ждать. Он не мог сосредоточиться, ждал и, волнуясь, не отрывал глаз от двери, обитой черным дерматином.

Наконец она открылась.

— Прошу вас.

Зыков вошел. За столом сидел совсем седой человек в больших очках с позолоченной оправой, с крупным породистым лицом.

— Здравствуйте, товарищ Зыков, — ровным голосом, бесстрастно приветствовал он посетителя. — Садитесь. Моя фамилия Сазонов. Николай Петрович.

Дожидаясь, пока усядется приглашенный, Николай Петрович не отрывал от него внимательного взгляда. Разговор начался с вопроса: как товарищу Зыкову работается после возвращения из заграничной командировки? Павел отвечал бодро, энергично; он заверил товарища Сазонова, что дела на заводе идут отлично, квартальный план они выполнили со значительным превышением, а он лично — на 281,6 процента.

Сазонов удивился: почему так некачественно работают плановики и нормировщики? Павел смешался: он ожидал удивления, похвалы — и вдруг такой вопрос. Но Николай Петрович сам же и помог.

— Впрочем, здесь вы неповинны. Это дело планирующих органов, а совсем не ваше. Меня другое интересует… Вы давно знакомы с Борисом Андреевичем Дроздовым?

Зыков рассказывал долго, основательно, не обходя подробностей. Нет, ни одного плохого слова он о своем старом товарище не сказал.

Наоборот, подчеркивал, что Дроздов честно и добросовестно относится к порученному делу. Правда, вот слишком открыт, что называется, душа нараспашку.

— А вам, насколько я понял, больше по душе люди скрытные и, так сказать, себе на уме.

— Да как вам сказать?.. Особо болтливых не уважаю.

— Так, так. Я бы хотел задать вопрос: почему вы так не любите вашего старого товарища?

Павел резко откинулся на спинку стула и убрал локти со стола.

— Но откуда же вы взяли? Наоборот, как старший группы, я всегда старался ему помочь.

— В чем? Каким образом?

— Одергивал, советовал не выворачивать карманы, пригодится кое-что и дома.

— Так вот ему и говорили?

— Ну… не слово в слово, общий смысл передаю.

— А что же Дроздов?

Зыков замялся, не очень хотелось повторять далеко не лестные о себе слова. Но что поделаешь?

— Обозвал меня замшелым сквалыгой и забуревшим кулаком.

— Замшелым, стало быть, и забуревшим?..

Сазонов явно повеселел.

— И вы, конечно, обиделись?

— Еще бы! Ни за что ни про что…

— А ведь знаете, товарищ Зыков, ваш старый приятель правильную дал вам оценку.

Павел стал медленно подниматься. Поднимаясь, он наливался краской возмущения.

— Да вы сидите, сидите. Можно и сидя высказать все, что вы думаете о Дроздове и обо мне.

— Но я ведь как честный человек!.. Все-таки блюл интересы государства!..

— Эх, товарищ Зыков! Зачем же было тогда посылать вас к людям, с которыми следовало поделиться передовым опытом? Чему же могли у вас научиться молодые немецкие рабочие, если вы припрятывали свои секреты? Разве так сложно уразуметь эту истину?

— Но я ведь думал…

— Оставьте, Зыков. Вы все понимаете. Зачем вы написали это письмо? Вам что, поперек горла встали успехи Дроздова? Сознайтесь, так ведь?

Павел вспотел, в голове у него путалось. Такого разговора он не ожидал.

— Нет, это не так.

Сазонов, наклонившийся к нему, проговорил, чеканя каждое слово:

— Но вы же, как здравомыслящий человек, понимали, что ваше письмо способно навлечь на вашего друга неприятности?

Пот струйками стекал с висков Зыкова и за ушами. У Сазонова брезгливо дернулся уголок губ.

— Знаете… И молчанием многое можно сказать. А внешне вы безобидный, даже обаятельный, душа-человек, по отзывам ваших коллег по работе в Германии. Такую заботу проявили об их быте и досуге! Так случилось, что я хорошо осведомлен о Дроздове. Источник моей информации надежен, достоверен и не подлежит сомнению.

Николай Петрович умолк и, пытаясь успокоиться, затянул молчание. Но вот он резко отодвинул письмо Зыкова.

— Хочу предупредить. По-человечески, по-мужски: путь, на который вы встали, опасен.

Сазонов поднялся.

— А за сим прощайте. Сознательно не говорю вам до свиданья. Именно прощайте.

…Когда прошел слух, что награждение их группы, работавшей за рубежом, состоялось, Зыков на другой же день отыскал «Ведомости Верховного Совета СССР». Нашел список награжденных. Их оказалось семеро, его фамилии не значилось. Борису Дроздову, как и предполагалось, дали орден «Знак Почета».

Павел прочитал и скривил губы.

— Еще бы… С таким-то знакомством! — процедил он.

2

А весной 1948 года произошло событие, после которого жизнь Бориса Дроздова повернулась на сто восемьдесят градусов.

На завод «Красный маяк» прибыл разгневанный представитель министерства. Человек он был новый, ситуация, из-за которой оказался здесь, ему казалась катастрофической. Сразу же направился в кабинет главного инженера.

— Вот… Извольте ознакомиться, Василий Борисыч, — он с негодованием бросил сколотые скрепкой листы бумаги. — Рекламация. Да еще такая позорная! Для вашего предприятия немыслимо позорная!

— А в чем дело? — главный инженер спокойно отодвинул бумаги. — Самую суть, Сергей Сергеич. Слепну от бумаг. Не главный инженер, а писарь какой-то…

— Извольте! Украинский завод получил четыре ваших станка последней марки. Ни один из них не работает. Дробление.

— Так-ак, — главный инженер беспокойно забарабанил пальцами по столу. — Не было печали…

— Да уж как хотите, так и судите…

Нажав на кнопку звонка, главный инженер вызвал секретаршу:

— Пригласите ко мне наладчика Дроздова… — и гостеприимно указал на кресло: — Прошу вас, Сергей Сергеич, располагайтесь, а я ознакомлюсь с рекламацией.

Минут семь в кабинете был слышен только шелест бумаги. Но вот представитель министерства оторвался от газеты и с недоумением спросил главного инженера:

— А почему вы вызвали только наладчика? Тут инженерная работа. Обычный наладчик вряд ли справится.

— Обычный, да не совсем обычный…

В этот момент раздался стук в дверь. Вошел Дроздов.

— Садитесь, Борис Андреич, — приветливо обратился к нему главный инженер.

— Вам приходилось слышать о дроблении станков? — заговорил с Дроздовым представитель из министерства. Тон был настораживающий, чувствовалось явное желание проверить его, Дроздова, компетентность.

Борис опешил: с ним так уже давно не говорил никто.

— Никогда в жизни, уважаемый начальник. Видом не видывал, слыхом не слыхивал.

Астахов не выдержал, рассмеялся:

— Ну чего дурочку валяешь?

— Какой привет, такой ответ.

Представитель министерства покраснел.

Погасив улыбку, Астахов примирительным топом продолжил:

— Ладно уж, Борис Андреич. Действительно неприятный случай. Станки-то уникальные, а вот рекламация пришла.

— При чем здесь уникальность? Для всех станков принцип дробления одинаков. Что серийные, что уникальные… Разобрались бы на месте, чем писать грозные рекламации.

Помолчали. Главный инженер затянул паузу, чтобы дать возможность прийти в себя Сергею Сергеевичу.

— Придется съездить, Дроздов.

Опять вмешался «высокий начальник».

— Я бы все-таки попросил, Василий Борисович, направить на Украину инженера и наладчика.

Василий Борисович с досадой поморщился. Покосившись в сторону министерского представителя, закончил разговор:

— Борис Андреевич, вы поедете с инженером Зоновым. Передайте, чтобы он зашел ко мне.

Еще не захлопнулась за рабочим дверь, как Астахов дал волю своему гневу.

— Как вы можете?.. Дроздов — гордость нашего завода. Вы новый человек в министерстве… Вы ничего не знаете о наших людях…

«И откуда выкопали такого?.. — размышлял по дороге Дроздов. — Даже если ты и новый человек… будь прежде всего человеком…»

Но тут Борису все-таки пришло в голову: как бы там ни было, а технологические недостатки должен исправлять инженер. Это факт.

«Направить… инженера вместе с наладчиком». Опыт опытом, а знания-то должны быть прежде всего у человека с высшим образованием. Услышанные Борисом слова, несмотря на их кажущуюся на первый взгляд по отношению к нему, Дроздову, бестактность, в общем-то были правомерны. Сам он презирал формальности, для него важна была сущность человека, но далеко не все, наверное, разделяли его взгляды…

…Григорий Григорьевич Зонов, бывший ученик Дроздова, искренне недоумевал:

— Виданное ли дело, Василий Борисович, учителя учить? Мне, если хотите знать, просто стыдно именовать себя старшим в этой поездке.

А Дроздов остался доволен, что вместе с ним направили Гришу Зонова. Цепкий оказался малый. Борис убедил его в конце войны закончить вечернюю школу, а потом паренек нашел в себе силы и поступил в институт.

…И вот они с Зоновым на Украине, в огромном цехе завода. Предприятие сооружено недавно и оборудовано по последнему слову техники. Все здесь новое, не успевшее закоптиться, даже следов масла и эмульсии на полу не видно. Цех залит светом, просторно, гулко, красиво.

Их станки стояли на отшибе. Вид у них был внушительный. Подошли к одному из них. Борис потрогал рукой деталь, зажатую в патроне, спросил Григория:

— Знаешь, что за деталь?

— Догадываюсь. Пыхтел и я над станком. Деталь, конечно, ответственная. Сталь специальная, жароустойчивая, требует сложнейшей обработки. Брак возможен из-за малейшего дефекта.

Подошел начальник цеха, высокий бледнолицый мужчина лет пятидесяти с усами, уныло свисавшими к подбородку.

— Гарно, хлопцы, шо швыдко приихалы. Замордовались зовсим с этим норовистым жеребцом, хай ему бис.

Григорий улыбнулся и ласково погладил «жеребца».

— Погоди, отец, ругать жеребчика. Он еще покажет себя — пыль из-под копыт столбом взовьется.

Начальник цеха недоверчиво взглянул на Зонова: уж он-то вдосталь намучился с московской новинкой.

— Пыталы во усих режимах, и так и эдак. А вин ни тпру ни ну. Шось воно з конструкцией того… — начальник покрутил растопыренными пальцами в воздухе. — Недоробылы з ним, хлопцы. Ей-ей, недоробылы. — Он подошел к другому станку, довольно древнему на вид. — Гляньте на цей станок. Сто лет ему с двумя хвостиками, а тянэ, як добра коняга. А цей… хоть лопни, — и безнадежно махнул рукой.

— Ладно, товарищ начальник, — прервал его Дроздов. — Мы тут с ним поколдуем.

Пускали станок на всех режимах — он действительно не хотел работать. Дроздов, засучив рукава, теперь разбирал станок по узлам, а у Григория опустились руки: сейчас он горько сожалел о том, что помогал создавать такой скверный станок. Дроздов по их долгому опыту общения знал: словами сейчас Григория ни в чем не убедишь, нужен — факт. Между тем сам он ни минуты не сомневался в добротности конструкции. Разобрав станок, Борис проверил, как подогнаны друг к другу плоскости, особенно в суппортной части. Старательно подтянул подшипник шпинделя. Другими словами, станок был тщательно осмотрен и проверен заново. Каких-либо отклонений от нормы Борис не заметил.

Оставалось поставить резец, заточенный по чертежу, разработанному на его родном заводе. Вот на этот резец и падало подозрение: не в нем ли все дело? Но подозрение, едва уловимое, как слабый писк комара.

Впрочем, к чему гадать? Сейчас все выяснится.

Борис включил станок, установил глубину резания, а дальше умный механизм должен все выполнять автоматически.

Но, увы, от того, что станок делал сейчас, до того, что он должен делать, было далеко, как от земли до неба. Вот резец приблизился к вращающейся детали и начал уверенно вгрызаться в металл. Прошла секунда-другая — и вдруг штанга держателя вздрогнула и стала мелко-мелко вибрировать. По цеху разнесся визг металла, режущий ухо и вызывающий оскомину во рту.

Как по команде, все, кто работал в цехе, повернули головы к москвичам. У некоторых на лицах появились иронические усмешки. Но и сочувственных взглядов Дроздов увидел не так уж мало: «Плохо, когда у человека не ладится, свой же он, рабочий человек».

— У-у, чертов бугай. Ревет, проклятый, на всю Украину.

Ненависть, бессильная ярость были сейчас в глазах у Гриши Зонова. Молодой инженер, увы, ничем не мог помочь своему учителю.

Потянулись нудные, изматывающие дни. Чего только не делали с упрямым станком, а он по-прежнему трясся, будто в лихорадке.

— Слушай, Григорий Григорич, — напустился в воскресенье Дроздов на своего коллегу. — Ты до каких пор будешь ворчать, как старая тетка?

Они гуляли по берегу реки. Была она неширокой, спокойной. Казалось, спокойствие ее охраняли вербы, стройной шеренгой выстроившиеся по обоим берегам.

— А что мне прикажете делать?

— Руководить, подсказывать, действовать активно, а не истощать себя злостью.

— Хватит вам смеяться надо мной. Послали руководить желторотика опытным специалистом. Курам на смех…

— Эк его, в самокритику ударился. А я ведь вижу, что мозгам своим покоя не даешь. Так или не так?

— Ну и что из того? О резце думаю, а что в этом толку?

— И я о резце. Надо изменить геометрию его заточки.

— Но черт подери! Ведь все резцы заточены по чертежу, с учетом марки металла и всех других требований.

— Я лично, дорогой мой Гриша, в этих расчетах не участвовал и ответственности за это нести не могу, — съязвил Дроздов.

Зонов раздраженно отмахнулся.

— Да дело в губошлепах наших.

— Но позволь! Ты же сам участвовал в создании станка.

— А я не губошлеп, что ли?

Они рассмеялись. И с этого момента оба повеселели, у них появилась уверенность, что с дроблением они непременно справятся. Впрочем, у Дроздова эта уверенность имела конкретные основания: он уже теоретически рассчитал новую геометрию резца, и ему хотелось, чтобы Григорий проделал этот путь самостоятельно.

Вообще поездка вызвала у Бориса глубокие раздумья. Не имея формально законченного высшего образования, по общему уровню профессиональной подготовки он, слесарь-наладчик, фактически обгонял Зонова. Да это и понятно: прочесть столько же, сколько прочел за свою жизнь он, Дроздов, Григорию просто не под силу, даже если бы он и захотел этого: тут и разница лет имела значение, да и склад характера. Если большую часть вечеров Борис тратил на книги и лекции, доставлявшие ему истинное удовольствие, то Гриша, весельчак, балагур и любимец девичьего сословия, тратил свое свободное время на более веселые занятия.

И вот именно здесь, работая бок о бок со своим бывшим учеником, Дроздов понял, что не так-то просто будет ему теперь общаться вот с такого рода специалистами, для которых диплом — всего лишь «поплавок». Понимать, что знаешь намного больше инженера, и оставаться у него в подчинении, мириться с его неосведомленностью он уже больше не сможет. Это противоестественно.

Одно дело — сейчас: Борис чувствует к инженеру Зонову снисходительность, и это было вполне понятно — Гришук, можно сказать, вырос на его руках. Но другому он не спустит.

Как-то сам собой выкристаллизовался вывод. Теперь без высшего образования ему уже нельзя. Ставить всех на место, как он поставил неведомого ему Сергея Сергеевича, вряд ли возможно.

Но разве путь в высшую школу ему закрыт? Словом, следует крепко подумать, когда он возвратится в Москву…

А поединок со станком между тем продолжался. Увы, конструктивного решения от Зонова Борис так и не дождался, пришлось посвящать его в свою задумку. У всякого резца работала верхняя режущая кромка, а нижняя стачивалась под углом. Сопротивление материала во время работы отжимало резец вниз, между тем как резцедержатель стремился возвратить резец в прежнее его положение. Это и вызывало непрерывную вибрацию.

Нарушая общепринятую теорию, Дроздов уменьшил нижний угол, чтобы низ резца при отжиме упирался в металл детали. По расчетам это и должно погасить вибрацию.

— Ты понял, в чем тут закавыка?

— Н-да. — Григорий рывком взъерошил себе волосы, — Понять-то я понял, но того в толк взять не могу: как можно так вот, в голове, поправить теорию резца, не зная этой теории?

— А ты уверен, что она мне неизвестна?

— Неужто раскусили?

— Много будешь знать, инженер, быстро состаришься.

…В понедельник резец новой конструкции был готов.

Попробовали. Глубину резания установили в один миллиметр.

Станок с задачей справился отлично.

— Борис Андреевич, по-моему, первый проход нужно делать при глубине резания в два миллиметра, а при чистовом — в один, — предложил Григорий.

Борис улыбнулся — все-таки загорелся человек.

Попробовал чистовой вариант Зонова. Хорошие получились результаты.

Теперь уже все радовались за москвичей. Хотя нашлись и скептики: пробовали с опаской, с недоверием.

— Уедете, и все начнется сначала.

Но их обрывали: не за границей люди живут, до Москвы и суток езды нет.

— А если на три миллиметра попробовать?

На вопрос Зонов ответил вопросом:

— А если я на ваши плечи сразу взвалю полтора центнера?

— Да шо ж воно таке? Чи я, коняга якась? — под смех станочников удивился спрашивавший.

— А станок, выходит, слон?

Согласились с доводом: всему есть предел.

Пришлось затратить еще день, чтобы заточить резцы впрок…

По пути в Москву Зонов все больше молчал. Да и что ему было говорить, если к ненормальному станку опытный наладчик придумал ненормальный резец. Наладчик, а не он, инженер…

На этом они расстались.

3

Вступительные экзамены Борис сдал легко, и профессор Резников пригласил его к себе, объявил ему приказ ректора (Дроздов допускался к экзаменам экстерната), вручил зачетную книжку и целую кипу брошюр с программамм по разным предметам. Технические вузы экстерната не имели, и Дроздов осенью 1948 года оказался на экономическом факультете.

— Итак, с богом, как говаривали в старину. Вам, разумеется, известно, что вы вольны сдавать зачеты и экзамены, когда сочтете себя достаточно подготовленным по тому или другому предмету?

Дроздов лишь кивнул в ответ — от волнения у него пресекся голос.

Зачеты Борис сдал успешно. И вот наконец настала очередь экзаменов.

Январский день был яркий, морозный. И мороз-то — не больше десяти-двенадцати градусов, для Москвы самый желанный. Кристаллики инея светились всеми цветами радуги. Под ногами звонко и бодро поскрипывал снег. От остановки троллейбуса до института Борис шел не торопясь, с наслаждением вдыхая морозный воздух, пахнущий ванилью. Запах этот Борису правился, поднимал настроение, рождал уверенность, что экзамен не так уж страшен, как ему казалось все эти дни. Тем более контрольная работа принята без замечаний и зачет сдан. Да к тому же и одну из логических задач на зачете он решил, видимо, каким-то неожиданным для ассистента способом. Тот торопливо переписал ее в свою толстую общую тетрадь, потом отошел к другому столу, показал записанное молодой женщине и наконец куда-то вышел из комнаты. А Дроздов ждал, не понимая, что все это значит?

Минут через десять к Борису подошла та самая женщина, зябко кутавшаяся в огромный пуховый платок.

— Товарищ, а вы кого ждете? — с удивлением спросила она Дроздова.

Борис пожал плечами.

— Я зачет сдавал… А преподаватель куда-то исчез…

— Это вы логику задом наперед повернули?

— Как это повернул? Как пошло, так и доказал.

— Вы нашли интересный ход доказательств. Александр Василич ушел к профессору показать ваше решение.

— А зачет-то я сдал или не сдал?

— Конечно сдали. Где ваша зачетка?

— Лежит на столе. Вот она.

Женщина крупным решительным почерком написала в соответствующей графе «зачет» и так же крупно и решительно расписалась.

— Экзамен по политэкономии милости прошу ко мне. Я — доцент Протопопова. Алла Васильевна. — Она заглянула в начало зачетки, где значились его фамилия, имя, отчество. — Уговорились, Борис Андреич?

— Охотно, Алла Васильевна. А вы не вкатите мне «неуд» для первого знакомства?

— Наверняка вкачу, если не будете ничего знать. — И широко улыбнулась, ослепив улыбкой. Зубы у нее были плотными, один к одному, крупными, рот широкий, глаза большие и сама вся какая-то крупная, но удивительно ладная, крепко сбитая.

— Но мне кажется… — продолжила Алла Васильевна, — человек, способный находить оригинальные ходы рассуждений, двойку схватить вряд ли сможет. До свиданья, Дроздов. Жду вас на экзамен.

Вот к этому доценту с широкой улыбкой и шагал сегодня Дроздов, энергично приминая снег генеральскими белыми бурками с кожаными ярко-коричневыми задниками и носками. Эти бурки подарил ему Вальцов вместе с диагоналевой гимнастеркой и офицерскими галифе. Преодолев сопротивление Бориса, он почти силой заставил все это надеть и с не меньшей настойчивостью прикрепил к гимнастерке три ордена.

— Ор-рел! Ты же ор-рел! Как ты можешь стыдиться своих наград? Орден Ленина, Красное Знамя, «Знак Почета»!.. В такие-то годы!

— Я и так дед по сравнению с другими студентами. Зачем все это?

— А ну шагом марш! И ровно через три часа буду ждать v себя. Без рассуждений…

— А если очередь?

— Боже, какой же он остолоп! Да кто посмеет преградить путь кавалеру таких орденов?

Борис пожал плечами, вздохнул.

— Кого сейчас удивишь орденами? В метро на каждом шагу звон от орденов и медалей.

— Но не такими, Борис. Не надо принижать самые высокие награды.

— Ну, хорошо. Только скажи мне: какой чудак будет рваться первым на экзамен? Наоборот, нужно незаметно прошмыгнуть…

— Я те прошмыгну! — Толстый указательный палец Ивана Федосеевича угрожающе закачался перед носом Дроздова. — Не тот ты человек, чтобы решиться на халтуру.

…Вот и его институт. Быстро разделся и, шагая через две ступеньки, поднялся на второй этаж. Перед дверью аудитории, где проходил экзамен, сидело четверо.

— Кто принимает? — спросил он высокого парня, вопросительным знаком согнувшегося над конспектами.

— Кольцов и Протопопова, — выпалила за парня маленькая худенькая девушка с толстой пепельного цвета косой.

— Кто к Протопоповой?

— Ой, не нужно к ней. Она такая вредная… Засыплет в два счета…

— Ну?! Так никто к ней и не пошел?

— Нет, наверное.

— Может, мне? Страшнее кошки зверя нет.

У девушки расширились глаза. Она смотрела на Дроздова как на самоубийцу.

«Может, и в самом деле повременить?» — подумал Борис и устыдился этой осторожной мыслишки.

Резко распахнул дверь. Два преподавателя и восемь студентов скрестили на нем взгляды. Протопопова едва приметно улыбнулась.

— Неужто вам не сообщили, что я вредная и жадная на отметки? И что я «засыпаю»… — сказала она, когда Борис решительно подошел к ее столу.

Дроздов сдержанно рассмеялся, но ничего не сказал.

— Садитесь, Борис… Борис, не помню отчества.

— Я Дроздов. У студента, как мне кажется, нет отчества.

— Но ведь вы… простите… вон вы какой! — Алла Васильевна кивнула на ордена.

Борис почувствовал, что краснеет: черт бы побрал этого Вальцова! Еще подумает — пришел выпрашивать себе снисхождения.

Улыбка его угасла. Он кивнул на узкие полоски бумаги.

— Билеты?

— Они, Борис Андреич. Я вас чем-то обидела?

Вид у нее был такой, будто она собиралась его утешить.

— Что вы, Алла Васильевна. Это я себя ругаю. Слабость проявил.

Протопопова внимательно и изучающе посмотрела на него. Потом молча кивнула на билеты. Он взял верхний. С волнением стал читать и тут же понял, что все знает и может отвечать без подготовки. В теории прибавочной стоимости Борис хорошо разбирался. И все-таки выделяться не хотелось. Он назвал номер билета и направился к одному из свободных столов.

Видимо, состояние Дроздова не осталось не замеченным Аллой Васильевной.

— А может, без подготовки, Борис Андреич? — окликнула она.

Дроздов живо обернулся, будто ждал этих слов.

— Можно. Да вроде неловко как-то?..

— А что вам на других смотреть, Борис Андреич! Дерзайте! — и успокаивающе улыбнулась.

Отвечал Дроздов спокойно и обстоятельно. Теорию прибавочной стоимости он мог изложить даже спросонья. За долгие месяцы, потраченные на самостоятельный перевод «Капитала», он, что называется, выдолбил и русский и немецкий текст. Брови у молодого доцента поднялись, глаза округлились, и в них застыло удивление. Она легонько кивала головой и неслышно пристукивала необточенной стороной карандаша. Наконец лицо у нее вспыхнуло, и она жестом остановила Дроздова.

— Вы что же, весь «Капитал» так знаете?

Борис пожал плечами. Знал ли он весь «Капитал», как теорию прибавочной стоимости? Вряд ли. Перевел он всего лишь четвертый том — «Теорию прибавочной стоимости», но цели своей добился: в экономической теории Маркса он разбирался хорошо.

— Нет, так знаю только теорию прибавочной стоимости, Алла Васильевна, — ответил Борис откровенно, — с билетом мне повезло.

Алла Васильевна с пониманием кивнула.

— Ну, что ж, Борис Андреевич… Удовлетворена.

Она рывком придвинула к себе зачетную книжку, энергично обмакнула перо в массивную чернильницу (раздался скрипучий звук о дно) и крупным четким почерком вывела: «отл», размашисто расписалась.

Проскочив сквозь живой коридор сгрудившихся перед дверью студентов, Борис торопливо спустился вниз и оделся. Он шел и с волнением думал:

«Темпераментная женщина! Сначала вроде бы — сухарь, а присмотришься — женщина что надо. И красавица, и умница. Кандидат… А всего лет на восемь меня моложе. Черт возьми, запоминающаяся женщина! В такую и влюбиться можно…»

Борис сопроводил эту шальную мысль улыбкой и заспешил, вспомнив об Иване Федосеевиче — поди, совсем разомлел около накрытого стола. Ждет его. Ждет его «со щитом». Ну что ж, «со щитом» и возвратимся…

4

Зимнюю сессию Борис сдал на «отлично», весеннюю — тоже. Особого напряжения, каким его пугали, он не почувствовал, значит, самоподготовка у него все же солидная. Ему не хватало знаний по технике, и для себя он решил: если успешно осилит экономику, то попытается добиться разрешения досдать и те дисциплины, которые необходимы для получения высшего технического образования. Но для исполнения таких почти наполеоновских замыслов ему прежде всего нужно убедить людей, что он в состоянии справиться с программой этого вуза…

И вот уже позади первый учебный год, а по учебной программе он продвинулся на два курса. Если и дальше пойдет теми же темпами, экономический факультет он одолеет за два с половиной года. Да еще около двух лет, поди, уйдет на преодоление технических вершим, если, конечно, не возникнет каких-либо непредвиденных обстоятельств. К тому времени ему уже будет многовато лет для учащегося.

Вот когда пришло горькое сожаление об упущенных годах.

Нет, столь медленное развитие событий Дроздова не устраивало. Это было прямым расточительством драгоценных лет. Конечно, если кое-чем пожертвовать, урезать, например, на час или на полтора время на сон, то можно уложиться и в более короткий срок. Он уже давно приучил себя засыпать мгновенно и просыпаться в назначенное время. До Рахметова ему, конечно, далековато, но кое-чего он все-таки добился.

Свои соображения Борис изложил Ивану Федосеевичу. Разговор происходил на квартире Вальцова. Жил Иван Федосеевич вдвоем с матерью, хотя у ней имелась и своя комната. Анне Дмитриевне было около семидесяти, но выглядела она еще крепкой женщиной. Двухкомнатную квартиру сына, именуемую ею «светелкой», содержала в чистоте и уюте, соответствующим этому названию. Впрочем, и сам Иван Федосеевич ревностно, по-флотски поддерживал введенный порядок…

— Черт его знает, Борис. — Вальцов помял в затруднении подбородок. — В том, что ты медведя осилишь, не сумлеваюсь, как говорит моя досточтимая матушка. А вот как сократить время обучения? Единственный путь… к Софье Галактионовне.

При этом имени оба они, не сговариваясь, притихли и ушли каждый в свои мысли.

Вальцов бобылил с тридцатого, после развода с Натальей, сыгравшей тогда не последнюю роль в его исключении из партии. Сразу же после развода она вышла замуж за «Гошу», который и устроил Вальцову провокацию с колбасой. Кое-как выпутавшись из истории с компрометацией Вальцова, Гриневич увяз в другой. Года через три его осудили за крупные валютные махинации, причем имущество конфисковали. Тогда-то Наталья и разыскала Вальцова, слала одно за другим покаянные письма, но ни одному из них он не поверил — ответил столь резко и решительно, что после она уже больше никогда не пыталась к нему обратиться. Что с ней стало, Вальцов не знал, да и не хотел знать. В то время в жизнь его уже вошла Софья Пухова, и Вальцов понял, что он встретил человека, которого ждал всю свою жизнь, что дороже этого человека у него никогда не будет. Хотя лишь месяц они пробыли рядом друг с другом… Они расставались на долгие годы, но Иван Федосеевич уже знал, что будет ждать Софью. Тогда они даже и предположить не могли, какие испытания готовит им судьба. Но им повезло. Софья выжила и возвратилась на Родину, и Вальцов прошел войну и не погиб.

После возвращения Софьи в Союз она сразу же встретилась с Иваном Федосеевичем. Произошло это вроде бы случайно, но Софья давно вышла из девичьего возраста, когда верят в подобные случайности. Жизнь у них была далеко не легкой, оба сильно изменились. Но у Ивана Федосеевича чувство к Софье не угасло, просто поутихло: так тлеют угли, но для них достаточно дуновения, чтобы разгорелось пламя.

При первой же встрече с Вальцовым Софья поняла, что под внешней бравадой будто бы шутливой влюбленности Ивана Федосеевича кроется истинное чувство. Увы, этого не могла сказать о себе Софья. Вернее, она считала несвоевременным проявления каких-либо чувств со своей стороны. Всеми ее помыслами владела Женя, ее несложившаяся жизнь. Какая там любовь, если единственное дитя так несчастно!..

И еще один немаловажный момент. Так уж случилось, что по роду своих занятий за рубежом Софья имела доступ к важным документам. Как-то исподволь у нее созрела мысль после возвращения на Родину обобщить свои наблюдения. После отдыха и лечения, а потом согласования темы диссертации в одном из вузов столицы она была направлена в Германию для сбора материала. С задачей она справилась, работу над диссертацией успешно закончила. Вот-вот должна была состояться защита.

Именно с Софьей Пуховой, с без пяти минут кандидатом исторических наук, и рекомендовал Борису посоветоваться Иван Федосеевич. О том же еще раньше подумывал и сам Дроздов, но он боялся в ее доме встретить Женю, которая сейчас, по словам Вальцова, большую часть своего времени проводила у матери, эта боязнь погнала Бориса опять к Ивану Федосеевичу, с которым он и созвонился на определенный час.

На его звонок в дверь почему-то долго никто не отвечал.

«Заснул он, что ли?» — удивился Борис и нажал еще раз на кнопку.

— Иван Федосеевич, вы что… ключи потеряли?

Голос, раздавшийся за дверью, заставил Дроздова вздрогнуть. Он сразу же понял, кому принадлежал этот голос. Кровь стала медленно отливать от его лица. Борис хотел уже повернуть и сбежать по лестнице, но дверь резко распахнулась. На пороге стояла… Женя. Она молча, словно не веря своим глазам, смотрела на него. И вот раздался шепот:

— Бо-оря-а!.. — Недоверчиво протянула руку, коснулась его щеки. — Милый! Родной ты мой! — наконец обрела голос.

Опомнился и Борис. Он порывисто обнял Женю и увлек ее в квартиру. Женя сквозь слезы пыталась ему что-то сказать, но волнение, радость так переполнили ее, что все слова у нее перемешались. Да и нужны ли были тут слова? Он сжимал ее плечи, нежно гладил по голове и сам бормотал что-то несвязное.

А Женя, захлебываясь слезами, все пыталась поведать обо всем, что пережила за эти годы. Но Борису не нужны были ни объяснения, ни оправдания — разве можно изменить прошлое? Он сам мучился и метался, да поделать ничего не мог. И не знал он сейчас, чего в его душе больше: радости или страдания?

Как же он любил ее! Даже такую вот, запутавшуюся, несчастную, но по-прежнему прекрасную и желанную. Теперь уж он не мог, не хотел, не в силах был с нею расстаться.

Он усадил Женю в кресло, тихонечко стал гладить ее руки, плечи, щеки. И все повторял ласково:

— Ну, хватит, хватит, Женечка… Успокойся! Ну, пожалуйста, успокойся. Все, все теперь будет хорошо. Ну, скажи мне что-нибудь…

Лицо у нее распухло от слез, глаза покраснели, зато капризный излом губ стал еще заметней. Сколько лет прошло после их последней встречи, а годы будто не коснулись ее красоты. Ни морщинки на лице. Порода, что ли, такая?

Мысли его прервал телефонный звонок. Борис взглянул на Женю, но тут же понял, что ей нет никакого дела до телефона.

— Черт с ним. Пусть звонит, — весело сказал Борис.

Телефон зазвонил опять. Но может, сам Вальцов звонит Жене?

«Вальцов. Это он».

Борис резко поднял трубку.

— Здравствуйте, Иван Федосеич.

— Откуда знаешь, что это я?

— Кто же так долго может названивать?

Вальцов рассмеялся. Потом сообщил, что он находится у матери.

— Поехала к себе старушка и вдруг расхворалась. Плохо ей, до утра не смогу вырваться отсюда.

— Все понятно, — с нажимом сказал Дроздов.

— Не мудри. И слушай сюда, как говорит мой шофер. Холодильник полон всего…

— Ты это специально?

— Не будь дураком. В конце концов от твоего счастья и благополучия зависит мое собственное. А мне жить отпущено поменьше, чем тебе. Это можешь себе уяснить?

— Ох, Иван, Иван! Если бы ты знал, что наделал!

— Слушай, Борька… Милушка… Ну, пожалей хотя бы Соню. Вот-вот у ней инфаркт… поверь! Пожелтела вся… Пальцы прыгают… Не могу смотреть. Пойми!

— Понял. Не о себе думаю.

— Спасибо, Борис. И не злись. Потом оценишь.

Дроздов помолчал. Надо было кончать разговор, но ему почему-то стало страшно.

— Ну, что сопишь? Не казни себя — будь хоть раз мужчиной. Принимай, как воин, ответственное решение. Знаешь, поди: семи смертям не бывать, а одной не миновать.

Борис вздохнул и, подыгрывая, намеренно громко спросил:

— А температура у матери большая?

— Не мерил. Но горит вся.

— Не волнуйся, Иван Федосеич, ключи занесу — как раз около министерства буду.

Но Вальцов, видимо, не понял нарочитости слов Бориса.

— Да на кой бес они мне сдались! — загрохотал он. — Вторая связка есть. Оставь себе и держи крепко.

И вдруг горячая волна нежности к Вальцову заполонила душу Бориса. Он, видите ли, о себе думает! Не о себе, нет. О нем, Дроздове. И думает, и страдает. Пусть грубовато, по-мужицки сработал. Но черт возьми, надо же когда-то рубить этот узел и прибиваться к какому-то краю!

— Ох, Иван Федосеич! Если б ты знал!

— Знаю!..

Трубка разразилась частыми гудками. Борис осторожно положил ее на аппарат.

Во время разговора он не видел Женю. Но она, наверное, глаз с него не спускала.

— Что?! — не голосом, а только губами задала вопрос.

— Мать заболела у Ивана Федосеича. На работу утром от нее поедет.

Она в изнеможении закрыла глаза, вздохнула.

— Господи! Каким эгоистом становишься поневоле… Надо пожалеть Анну Дмитриевну, а я счастлива, что мы наконец-то вдвоем с тобой…

Глава третья

Конфликт

1

Ничто не проходит бесследно. В том, что это именно так, Борис Дроздов убеждался не раз…

Как-то в заводском клубе, было это в году сорок восьмом, Борис тогда только возвратился из Германии, состоялась лекция — об амортизации машин. Читал ее экономист и философ, профессор Протасов. Лекция была рассчитана в основном на инженерно-технических работников, но приглашались все желающие. В малом зале заводского клуба мест не хватило, пришлось переходить в большой.

Борис слушал профессора с большим удовольствием. На трибуне действительно был мастер своего дела. На живых и конкретных примерах он сумел так построить свое вступление, что речь его не раз прерывалась аплодисментами слушателей. Искушенный в ораторском искусстве, заставил он их и посмеяться, явно для разрядки разговора на столь серьезную тему.

И вдруг Дроздов насторожился… Василий Васильевич (так звали профессора) затронул тему морального износа оборудования. Он утверждал, что в условиях социалистического производства ее быть не может:

— Амортизация у нас возмещает только материальный или физический износ основных фондов. Явление так называемого морального износа, в результате которого машина — я цитирую Маркса — «утрачивает меновую стоимость, по мере того как машины такой конструкции начинают воспроизводиться дешевле или лучше, машины вступают с ней в конкуренцию». — Профессор взглянул в зал поверх очков и вдруг понизил голос… — Для тех, кто заинтересуется, сообщаю: цитата взята из первого тома «Капитала», со страницы четыреста десятой. Итак, продолжаю. Явления морального износа присущи лишь капиталистическому хозяйству…

Дроздов не верил своим ушам. Он не удержался и громко сказал:

— А почему это моральный износ возможен только у капиталистов? Машины и у нас такие же. Такую же примерно продукцию получаем и мы.

— А потому, товарищ… Извините, я не вижу того, кто подал эту реплику… Потому, что при капиталистической форме производства машины, фактически вполне пригодные к работе, идут на свалку. Истина проста: экономически для капиталиста на них невыгодно работать — они не выдерживают элементарной конкуренции с новыми, разумеется, более совершенными машинами. И потому я хотел бы спросить вас, неведомый мне оппонент… В условиях социалистического хозяйства вы когда-либо наблюдали конкуренцию? Или хотя бы слышали о ней?

Дроздов встал.

— Действительно, конкуренции у нас нет. Но объясните мне, рабочему человеку… Я на своем станке, на своей машине за смену могу дать продукции на сорок тысяч рублей. А, скажем, в Ленинграде группа конструкторов, инженеров, рабочих создала машину, на которой я за ту же самую смену могу дать продукции уже на сто тысяч рублей. Притом за ту же смену я в два раза меньше измотаюсь. Разве старая моя машина выгодна для социалистического производства?

— Вы задаете элементарный вопрос. Обратите внимание, товарищ, на слово «выгода»… Да вы садитесь, садитесь, товарищ… — снисходительно бросил профессор Дроздову. — «Выгода»… Слово это типично для капитализма. Допустим, в Ленинграде изобрели машину в два раза производительнее той, на которой работает сей уважаемый молодой человек. Но что же делать с этой вашей машиной или станком? Выбросить? По стране таких станков или машин наберется примерно тысяч сорок. А каждая машина или станок стоит, допустим, не меньше пятидесяти тысяч рублей. А ну-ка посчитайте, сколько лишь за один день мы выбросим на свалку ценностей.

Зал оживленно зашумел. На Дроздова стали оборачиваться, с насмешкой рассматривая его. Кто-то с издевкой спросил: «Что, выкусил?..» Однако Бориса ни вопрос профессора, ни насмешки зала не смутили.

— Что же получается, товарищ профессор? Капиталисты будут систематически производить той же продукции в два раза больше и уж, конечно, намного дешевле? А мы будем шлепать по старинке?

— Не так все это просто, как вам это представляется. Для капиталиста важен чистоган на этот день, месяц, год, иначе его задушат конкуренты. Но уверяю вас, молодой человек, ленинградцы не схватят за горло москвичей.

В зале дружно рассмеялись…

— Зачем же за горло! Руку дружбы протянут, если нам тяжко станет, — поддакнул кто-то. — Да любой город поможет в трудную минуту.

Но Дроздов не сдавался.

— Это совсем другая категория, далекая от экономической. А меня, товарищ профессор, волнуют не эмоции, а самые элементарные убытки. Согласитесь, Василий Васильевич… При условиях, о которых я говорил, когда ленинградцы создали новую машину, а мы продолжаем работать на старой, мы понесем колоссальные убытки. Разве не так?

— И так, и не совсем так, если думать в государственном масштабе. В условиях планового социалистического хозяйства, где внедрение новых машин в производство происходит планомерно, по плану технической реконструкции, на основе расчета экономической эффективности и где замена старого оборудования новым может быть произведена лишь в том случае, если это выгодно с народно-хозяйственной точки зрения… Вот такое развитие техники, молодой человек, не порождает морального износа, и этот износ при амортизации основных фондов не учитывается.

Дроздов опять поднялся.

— Извините за резкость: я вам о Фоме, вы мне о Ереме… Планомерность планомерностью, а меня волнуют убытки. Огромные! Меня возмущает запланированное отставание, мое личное отставание от капиталистического рабочего, который занимается тем же делом, что и я, но работает на более производительной машине.

Голос профессора загремел уже строго:

— Еще раз повторяю вам. В социалистическом обществе происходит непрерывное совершенствование производства. Это вызывает необходимость замены устаревшей техники новой, а новой — еще более новейшей. И вот то главное, чего вы домогаетесь, молодой человек… Расходы по покрытию убытков, которые возникают от вывода из строя старых машин и замены их новыми, принимает на себя Советское государство. Мы не так бедны, как вам это кажется, молодой человек.

Последние слова профессора Протасова потонули в шумных аплодисментах. Обстановка сложилась таким образом, что когда настала очередь задавать вопросы, Дроздов был вынужден молчать. Но и согласиться с ученым-экономистом он не мог.

При выходе из зала, в дверях, Борис плечо к плечу столкнулся с главным инженером завода Василием Борисовичем Астаховым. Вернее — заместителем главного инженера: недавно его понизили в должности. И может, потому — не было сейчас в голосе Василия Борисовича той подчеркнутой уважительности, с которой он недавно смотрел на рабочих с высоты своего поста.

— Я бы вам посоветовал, товарищ Дроздов, быть поаккуратней с вашими непродуманными вопросами, — хмуро сказал он.

— Почему же они кажутся вам непродуманными? — тотчас переспросил Борис.

— А потому, что — дискредитируют нашу советскую экономику.

— Не экономику, Василий Борисыч. Могу определить с большей откровенностью… Отрицание морального износа оборудования дискредитирует некоторых головотяпов-экономистов.

— Но-но, поаккуратнее на поворотах.

— Не боюсь я ваших поворотов… Я не согласен с лектором. Их уже начали окружать люди, заинтересованные в продолжении спора. Но Астахов, привыкший все решать единолично, сразу же вдруг как бы закруглил разговор.

— Слушай, иди к чертовой матери, — по-свойски сказал он Дроздову. — Не понимаешь, куда прешь. Не понимаешь ты и — на кого прешь!

Дроздов с досадой отмахнулся. Умный человек Астахов, а добраться до глубины вопроса или не может, или не хочет.

Может бы и забылась эта полемика с профессором, как вдруг при очередном посещении излюбленного своего магазина «Академкнига» Борис увидел на прилавке довольно солидный том: «К вопросу об амортизации промышленности в СССР». Автором книги был Протасов. Борис открыл оглавление и прочел название одной из глав: «О так называемом „моральном износе“».

— Ты погляди на этого человека! — изумленно пробормотал Борис Дроздов. — Он не только говорит, по и пишет о «так называемом»…

Купил книгу. Три дня потом читал ее, безжалостно черкая страницы и карандашом намечая ответы на полях. Протасов упорно доказывал, что «морального износа» машин в условиях планового социалистического хозяйства СССР нет и быть не может. И опять он повторял, что в нашей стране происходит непрерывное совершенствование производства, что неизменно вызывает необходимость заменять устаревшую технику новой, а новую — новейшей. И так без конца… Профессор не хотел думать о нем, рабочем человеке, который мог работать не завтра, а сегодня — на более совершенном станке и производить в два-три раза больше дешевой продукции. Ему было жаль морально устаревшей машины, станка, механизма, жаль — если они не износились физически. Протасов опять живописал капиталиста, которого душит конкуренция… И тому подобное.

Вызывало удивление: неужели профессор в этом не разбирается? Или тут есть нечто такое, чего он, Дроздов, не понимает? Нельзя же, думал Дроздов, сознательно мириться с отставанием от капиталистического производства?

Как всегда в таких случаях, пришло решение: надо написать об этой возмутившей его книге в какой-нибудь журнал или газету. Дроздов уже много раз и до войны, и уже после писал в разные журналы, и статьи его охотно печатали. Подписывал он их обычно своим псевдонимом: «Борис Андреев». А что, если написать в журнал «Проблемы экономики» и подписаться своим собственным именем и указать свою профессию? Проблема была достаточно серьезной и ответственной, чтобы прятаться под псевдонимом.

…Статья вышла на пятнадцати машинописных страницах. Дал ей отлежаться, как это делал всегда. Через несколько дней он перечитал написанное, и его поразил топ статьи: он был просительным, и лишь под конец звучало возмущение. Это последнее относилось к главе о моральном износе, где он, Дроздов, рассуждал о позиции автора книги и о естественных убытках государства после замены старых машин новыми: оно же у нас богатое…

С издевкой сам же и оценил свое творение:

— Беззубость какая-то… А еще конспектировал «Капитал».

Дроздовым овладела злость. В тот же день после смены отправился в библиотеку Ленина. Не один вечер подбирал материалы, выписывал цитаты… Старался не ограничивать себя только высказываниями классиков марксизма. И, к своему удивлению, обнаружил, что так его захватившей проблемы в стране вроде бы и нет. Моральный износ машин и оборудования существовал в основном в капиталистическом мире, где свирепствовала конкуренция. У нас же станок мог вырабатывать продукцию до тех пор, пока работал сам. Мало кого интересовало, найдет ли эта продукция сбыт или же она на годы осядет на полках, на складах, а может, и под открытым небом. Ни у одного из авторов даже намека не уловил, чтобы подсчитать, в какую копейку обходится государству пренебрежительное отношение к проблеме морального износа. Вот и Протасов… Неужели профессор не понимал, что, не поскупись сегодня, замени старое, пусть еще не износившееся физически оборудование новым — и продукции будет больше, и качества она будет лучшего, и самого рабочего на большее хватит…

Другими словами, Василий Васильевич Протасов в книге, посвященной амортизации, лишь походя касался проблемы морального износа основных фондов. Создавалось впечатление, что делал он это для того, чтобы его мощный профессорский бас не выделялся в общем хоре ученых-экономистов.

Словом, нужна была статья о том, что и в условиях социалистического производства проблема морального износа машин существует и что процесс этот жестко диктует свои законы. Естественно, что убытки покрываются государством, но экономика страны от этого не выигрывает. Все это было нужно доказать, но доказать спокойно, не допуская резких определений и тем более каких-либо обвинений, хотя бы в адрес того же Протасова. Не должно быть обвинений друг друга у тех, кто занят общим делом.

…Статью Дроздов писал и переписывал почти две недели. По объему она возросла лишь на три страницы по сравнению с первоначальной. Зато теперь в ней чувствовалась логика, доказательность, убежденность. Так, по крайней мере, казалось ему, Дроздову…

«Моральный износ, — писал он, — связан с появлением в нашем социалистическом обществе новой, более производительной и экономичной техники. Такую технику создает научно-технический прогресс, для которого в СССР созданы все условия. Что же влияет на эффективность техники? Прежде всего надежность и экономичность эксплуатации, обеспечение лучшей техники безопасности и прочее… Но даже такая техника, не изношенная физически, может устаревать: стоимость оборудования падает пропорционально относительному снижению его производственной эффективности. Вроде бы все тут правильно… И тут же задаешь себе вопрос: разве этого не знает Протасов? Разумеется, знает. Поэтому естественно при чтении его книги ожидать, что автор перейдет к анализу закономерностей влияния морального износа на эффективность отечественной техники, оборудования, здания цехов. Но нет! Его аналитический ум был обращен лишь на мир капитализма, будто законы экономики распространяются только на капиталистическое производство…»

Так писал он, Дроздов. Хотя те главы книги, которые были посвящены амортизации, в основе своей пришлись ему по душе. Особое внимание Протасов уделил разделу о манипуляциях капиталистов, которые умышленно отчисляли в амортизационный фонд суммы, значительно превышающие действительный износ, а фактический доход занижали, Чтобы меньше платить налогов. Борис дал высокую оценку этим ярким главам, выразив при этом тем большее сожаление, что глава о моральном износе в столь профессионально написанной книге выглядит убогой и недоказательной…

С великим сомнением отправил Дроздов в редакцию журнала свою статью. Настроил себя на то, что недели через две получит ответ, в котором будут написаны самые изысканные слова извинения за то, что редакция лишена возможности опубликовать именно эту статью, но он, Дроздов, конечно же, должен писать в их журнал, который-де всегда нуждается в свежих творческих силах… Но прошел месяц, второй… и вдруг, в начале третьего, Борис, листая в заводской библиотеке новые журналы, наткнулся на свою фамилию в «Проблемах экономики».

Читал свой материал стоя и, по мере того как углублялся в него, все больше удивлялся. Статья, написанная в сдержанном тоне, по воле редактора вдруг превратилась в зубастое выступление, под острым углом анализирующее само отношение к проблеме морального износа основного фонда. Закончив чтение, Дроздов в изнеможении опустился на стоявший рядом стул. Острота была не очень расчетливой, в чем-то может быть, залихватской. Пожалуй, что он бы так не написал… Но что же тогда — протестовать? Кто-то все-таки должен быть первым.

…Это произошло примерно за год до поступления Дроздова в вуз. И кто бы знал, что эта статья повернет его жизнь в неожиданное русло.

2

В первый же месяц учебы Дроздов узнал, что профессор Протасов работает в том же вузе — он заведует одной из кафедр. Они случайно столкнулись в коридоре, но Василий Васильевич, конечно, не узнал Бориса.

После опубликования той статьи профессор Протасов через редакцию послал Дроздову свою книгу со странной надписью: «Уважаемому Борису Алексеевичу! Еще будет время для споров. Смею Вас заверить. Ваш В. Протасов».

Ошибка в обращении с отчеством Дроздова не только не задела, он почти не обратил на нее внимания. Зато сам текст удивил. Какие споры имел в виду Протасов? С кем? Со слесарем-наладчиком? Впрочем, в журнале осталась только его фамилия в подписи под статьей.

Так и не понял Борис, что могли означать слова посвящения. Хотел было съездить в редакцию, чтобы выяснить, но что могли ответить ему в редакции?

Потом добавил раздумий и Константин Арефьевич… Он однажды послал за ним посыльного с наказом явиться без задержки.

Наскоро умывшись, Дроздов заспешил к Разумнову. Застал того разгневанным. Прямо у порога Константин Арефьевич накричал на Бориса, чего никогда себе не позволял, хотя за долгие годы их общения чего только между ними не бывало…

Как выяснилось, дело оказалось довольно серьезным. Статья Дроздова вызвала шум, письма, видимо, стали поступать не только в редакцию: Разумнов не сказал прямо, но намекнул, что горком партии предложил разобраться в этой истории. И разобрались… Заведующего отделом, кандидата наук Моралова, который лично правил статью и придал ей боевой характер, с работы сняли. Хотели заняться и автором, полагая, что за подписью «слесаря-наладчика» прячется кандидат философских наук Борис Алексеевич Дроздов. Но вскоре установили, что материал действительно принадлежит рабочему. Прочитали статью в оригинале. Оказалось, написана она была куда спокойнее, и все же по существу своему круто расходилась с точкой зрения ученого мира.

Как быть? Рабочий оказался с заслугами, награжден тремя орденами. Часто выступает на собраниях и партийных конференциях. Первый секретарь райкома Петр Николаевич Селезнев знал Дроздова лично (и завод, и редакция журнала располагались на территории района), относился к нему с уважением, а статья его в серьезном журнале этого уважения прибавила. Принял он меры и к тому, чтобы приостановить особо ретивых противников Моралова, намеревавшихся сорвать защиту его докторской диссертации.

Однако ситуация оказалась щекотливой. Селезнев решил посоветоваться со Смирновым, недавно избранным секретарем горкома партии. История, рассказанная Селезневым, Алексея Георгиевича удивила, но в то же время и обрадовала почему-то, когда он узнал об авторе статьи.

— Вы знаете Дроздова? — удивился Селезнев.

— Знаю… В войну секретарствовал в вашем же райкоме. Если не спешите, я бы сейчас и прочел статью.

Читал Смирнов быстро.

— Любопытно… Дроздов — все тот же. Молодец!

— Но… Алексей Георгич… почитайте энциклопедию, учебник политэкономии. Точка зрения… она, знаете ли, не совсем…

Смирнов вздохнул.

— Поговорите с учеными по душам. И про эту точку зрения. Советую.

Селезнев только руками развел. Годы научили его быть осторожным. Но ему по душе было все то, о чем говорил секретарь горкома. Решили предпринять все возможное, чтобы замять эту историю, дабы не помешала она защите диссертации. В работе Моралова, как выяснилось, теме морального износа производственного оборудования отведен один из разделов. И Смирнов после некоторого раздумья сказал:

— Посоветуйте соискателю, если будет удобно, малость смягчить этот раздел. Не стоит дразнить гусей. И, пожалуйста, поберегите Дроздова. Как бы не ополчились ретивые на человека. Хитрить или обходить сторонкой острые углы он не умеет.

А «ретивый» на заводе «Красный маяк» действительно нашелся. Им оказался Василий Борисович Астахов. Не мог все забыть Василий Борисович одно выступление Дроздова на партийном собрании…

Григорий Зонов разработал тогда оригинальный узел полуавтомата. Но он, Астахов, даже рационализаторским предложением его не признал. Иначе к предложению Зонова подошла комиссия министерства. А создана она была как раз после выступления Дроздова на заводском партийном собрании. Разобравшись в предложении, комиссия признала новый узел изобретением. Приказом министра Астахова понизили в должности, поменяли местами с его заместителем. После этого неприятного происшествия Василий Борисович вложил всю душу, чтобы внедрить полуавтомат в производство. Но Дроздов, наверное, в печенку ему въелся. То ли это была личная неприязнь, то ли он действительно увидел в поведении Дроздова «ошибочную политическую линию», но Астахов добился того, чтобы публикация Дроздова стала предметом обсуждения на заводском парткоме. Но члены парткома выслушали разъяснения самого Дроздова и этим ограничились.

…Рассказ Константина Арефьевича порядком смутил Дроздова. Борис в растерянности произнес:

— Неужели я и в самом деле встал на антипартийный путь?

Разумнов схватился за голову.

— Боже! Дубина ты, а не борец. Неужели не понимаешь?.. Идут споры, в науке борьба, это же естественно. Стал бы тебя защищать Селезнев, будь ты на самом деле на антипартийном пути? Статья твоя полезная, хотя не ко времени.

3

С тех пор прошло больше года. Борис охотно посещал лекции профессора, успешно сдавал ему экзамены, Протасов относился к нему благожелательно, будто и не было той статьи.

На самом деле Протасов все знал. И рассказала об истинном авторе нашумевшей статьи Алла Васильевна Протопопова. Это ей случайно удалось узнать в редакции журнала «Проблемы экономики», кто был тот Борис Дроздов.

— Неужто наш Дроздов? — даже растерялся Протасов. — А я считал, что это Борис Алексеевич отличился, послал на его имя книгу с автографом. Вот те ну! Молодец Дроздов! Очень содержательная статья…

Об этом разговоре Борис Дроздов даже не подозревал. Экзамены следовали один за другим, останавливаться было нельзя: прошел слух, что Министерство высшего образования намеревается отменить систему экстерната, которая будто бы не оправдывает себя.

Были у Бориса и другие причины быстро забыть инцидент с профессором Протасовым. Крутые развернулись события после памятного вечера, когда Иван Федосеевич так неожиданно для него и Жени столкнул их в своей квартире у Патриарших прудов. Впрочем, как выяснилось позже, мать Вальцова действительно заболела.

Утром Женя сказала:

— Пусть все катится в тартарары… Домой не вернусь. Борис ждал этих слов. Было важно, чтобы она произнесла их сама, притом первой. Однако все-таки превозмог радость, сказал:

— Ты все продумала? Там Нина…

Женя испуганно сжалась. Был у нее однажды разговор с дочерью.

«…Я не оставлю отца. Он — инвалид войны…» — «У него слегка повреждена нога. Ходит с палочкой, а вспомни, что говорил врач. Она, эта палка, расслабляет человека. Он может обходиться без нее. Но ему нужно… ты же знаешь… чтобы его жалели. А из одной только жалости я не могу больше жить с ним. Нет, не могу…»

И потому сейчас, при напоминании о дочери, закрыла лаза, простонала:

— Не пойдет она со мной. Не пойдет! А как мне без Нины?

— Да, в семнадцать лет человек уже может быть судьей… — задумчиво сказал Борис. — Но именно в эти-то годы слишком быстро судят других.

Женя грустно покачала головой.

— А ты считаешь, что я правильно поступила, когда вышла замуж за Сашуню?

— Что об этом сейчас-то? Главное, не ошибись теперь. Мне можешь верить твердо. Я любил тебя и люблю, Женя. Без тебя мне жизни нет.

Женя прижалась щекой к его груди.

— Я это знаю, Борис. Верю тебе. Позвал бы раньше, без памяти бы бросилась к тебе. Но ты ведь гордый. И знака не подал.

— Разве в гордости дело? Опасался разбить тебе жизнь.

— Эх, Борис, Борис… Да разве только молодые — так судят… Тогда, когда я качнулась к Александру, ни один человек не увидел моего ужаса. Будто стена валилась. Знаешь… Не могу отделаться от мысли, что я тогда скорее спряталась в нору, а не замуж вышла.

Вот оно признание. Сколько раз Борис о том же самом думал! Но упрямо отгонял эти мысли, убеждая себя, что нет, этого не могло быть. Ах, слепой ты чурбан! Признавал только правильные мысли и поступки. Видел дороги, чуть ли не по линейке проведенные. А душевного смятения самого дорогого человека не заметил.

…Как бы ни облегчало учебу в институте его прошлое самообразование, подготовка к экзаменам отнимала у Бориса Дроздова немало времени. Когда был один, время находил более или менее свободно. Но вот появился на свет Андрейка, и наступило светопреставление. Крохотное было существо, но оно не признавало ни авторитета, ни режима. Днем и ночью оно пищало, орало, требовало, оно, это родное существо, ничего не хотело знать, кроме внимания, ежеминутного внимания к себе.

Спали Борис и Женя по очереди, и, конечно же, Борис не высыпался. Однако постепенно он все же втягивался в русло нового для себя бытового ритма, привыкал к неожиданному повороту своей судьбы.

Радость обретения горячо любимого человека все окупала. Первый месяц после рождения Андрейки показался ему, конечно, далеким от рая, и все же жизнь становилась более полной и солнечной, приносила удовлетворение, вызывала страстное желание сделать Женю по-настоящему счастливой. Да, новая жизнь преподнесла немало трудностей, но она и дала полноту счастья. Непростительно было падать духом. Борис Дроздов не отставал от быстро текущего времени. Мозг его властно требовал все новой и новой пищи, оттого-то он и учился с такой жадностью.

И как ни трудно было продолжать занятия после женитьбы, а все же пришло время, когда на горизонте обозначился конец его учебы в институте — к исходу второго календарного года учебы по системе экстерната. Покончить с оставшимися экзаменами и зачетами он рассчитывал в течение месяца, от силы — полутора.

Потом уверенность эта подкрепилась и тем, что значительную часть забот по дому и уходу за ребенком взяла на себя Анна Дмитриевна — мать Вальцова, ставшего теперь мужем Софьи Галактионовны и родственником Бориса.

Только теперь, увидев наконец счастливой свою дочь, решилась Софья Галактионовна на устройство собственной семьи.

4

— Господи, как же мне хорошо с тобой!

Слова эти Женя не сказала, скорей прошептала. Но Борис их услышал. Она стояла у двери на балкон. Наступил май, совсем недавно распустились листья на деревьях, но они еще не напились солнца, еще бледноватыми казались, зато по каждому листку будто прошлись лаком. Но вот внизу, посреди бульварной аллеи, Женя увидела коляску, которую тихонько катила перед собой Анна Дмитриевна. И тотчас вернулась к Жене озабоченность.

«Зря катает… Подрос уже Андрейка, потяжелел. Мог бы и побегать».

Сказала себе так и тотчас увидела все сразу: и деревья, пруд, и стайку уток в нем, и ласковое солнце, основательно уже скатившееся к западу и утратившее острую жгучесть своих лучей. И сердце защемило от радости.

Борис ребром ладони стал вытирать ее мокрые от слез щеки.

— Что же ты плачешь, Женя, милая моя?

Закрыв глаза, Женя притянула к себе голову мужа.

Сказала шепотом, будто в соседней комнате — чужие люди.

— И от счастья, милый, плачут. Сладкими слезами. Сказала и вдруг порывисто поднялась, обняла за плечи Бориса.

— Веришь ли, Боренька? Я никогда не испытывала такого счастья… Никогда! Столько лет прожили врозь! Какое безумие! И все эти годы как в тине барахталась. Как же я могла?..

— Не надо, Женя. К чему это? Не возвратишь этих лет. Давай их вычеркнем. Забыть, конечно, не забудешь, но… Главное теперь — мы вместе.

— А я боюсь… боюсь! Вдруг проснусь — и все у меня старое. Если б знал, как мне страшно порой.

— Глупенькая… зачем же так?

Борис прижался к ее щеке губами и с улыбкой сказал:

— А ведь ты обманщица. Слезы-то у тебя не сладкие, а соленые.

Женя тоже наконец засмеялась и, опять притянув, его голову, покрыла быстрыми поцелуями щеки, губы, нос, глаза.

— Ох, Борис, Борис! Всю жизнь тебя любила. И дай мне бог так же любить до конца моих дней.

И вдруг всю эту прелесть весеннего вечера перечеркнула мысль: «Ценой потери дочери, ее Ниночки, уплачено и за эту вот ее радость, и за счастье быть с Борисом…» Женя заплакала. Она вспомнила покойницу свекровь Екатерину Михайловну и Ниночку, маленькую, в серой пуховой шапочке, в серой кроличьей шубке — такого серого воробышка, который, завидев ее, издали, с криком торопится в раскрытые объятия…

Теперь видела она дочь только издали, танком поджидая на улице. Нина запретила приходить ей домой. «Чтобы не смела переступать нашего порога», — вспомнились Жене безжалостные слова дочери.

Когда Женя ушла к Борису, Нине было семнадцать, она заканчивала школу. Девочкой она была видной, стройной и хорошенькой, требовательной к нарядам. Предстоял выпускной вечер, и Женя обегала пол-Москвы, чтобы купить Ниночке отрез на выпускное платье, — белого панбархата: Ниночка так хотела именно белый панбархат. И купила, и радовалась своей везучести.

Женя все-таки решилась отнести отрез и оставить денег. Она, ткачиха, всегда получала зарплату больше мужа, и его инженерской зарплаты теперь явно не хватало на дорогие обновы, к которым Нина привыкла. Дочь была на занятиях, и Женя с трепетом поднялась на свой этаж. С минуту не решалась нажать на кнопку звонка. Так бы и не решилась, не загреми кто-то цепочкой в квартире напротив.

К счастью, дверь Александр открыл сразу же, будто ждал ее. Он не то испугался, не то растерялся в первые секунды. На лбу, на высоких залысинах выступил пот. Потом засуетился, бросился снимать с нее плащ.

Волновалась и Женя. На минуту ей показалось, что она после долгой отлучки возвратилась домой. Руки у нее дрожали. Она намеревалась сказать сразу же у порога, зачем пришла, но губы одеревенели и слова будто застряли в горле.

— Женечка, дорогая! Неужели ты возвратилась? — проговорил он, не давая опомниться, увлек ее в комнату.

Только теперь Женя словно очнулась.

— Я на минутку… Я принесла Ниночке отрез на выпускное платье. И вообще… я хотела бы договориться как-то помогать…

— Женечка. Дай хотя посмотреть на тебя. Сердце мое изболелось. Как ты? Проснусь — а рядом… холодная подушка. Если бы ты знала, как мне тошно, Женя!

Женя начала понимать, что сделала ошибку, явившись одна в этот проклятый ею дом.

— Прости, Саша, но об этом не надо теперь. Возьми. На выпускное…

— Нет, нет, Женя. Нам с дочерью ничего не нужно.

— Я же мать, Саша. Сердце изболелось…

Женя шагнула к столу, положила сверток и направилась к выходу. Но Александр остановил ее, раскинув руки, она попятилась, но руки эти настигли ее. Женя выскользнула из объятий, отскочила в сторону, только сейчас она окончательно поняла, в какую нелепую ситуацию попала. Ей и в голову не приходило, что Сашуня мог так вот себя вести. Ведь он должен быть оскорблен, уязвлен в самое сердце, как был бы уязвлен любой нормальный мужчина, которому предпочли другого.

— Женя! Женя! Боль ты моя! Ну, хочешь… на колени перед тобой встану? Вернись!

И Сашуня действительно опустился на колени. Женя вывернулась, бросилась к двери и с силой захлопнула ее за собой. Как она спустилась по лестнице, не помнит, не помнит, как пробежала переулок, пересекла улицу, только у метро пришла в себя и без сил опустилась на скамейку. Ее ненависть будто истаяла, а осталась жалость к этому человеку, совсем чужому для нее, но перед которым будто бы в чем-то виновата.

А через три дня по почте пришла посылка. Адрес был написан рукой Нины. Панбархат возвратился назад…

Сейчас Нина уже совсем взрослая девушка. Поймет ли и простит ли она когда-нибудь мать? Поймет; если вдруг окажется в таких же обстоятельствах. Женя замотала головой: «Что это я думаю такое страшное… Нет, пусть никогда у нее не будет в жизни, как у матери… никогда».

На завтра, в воскресенье, они были приглашены на дачу к Ивану Федосеевичу. Он что-то затевал, но что именно утаивал, лишь загадочно улыбался. За Дроздовыми должна была приехать машина.

Анна Дмитриевна появилась еще вечером в субботу. Только она, пожалуй, знала, что им понадобится за городом, поэтому сборы проходили под ее бдительным оком. И Женя, и Борис охотно ей подчинялись. Выполняя ее указания, они будто соревновались друг с другом. Может быть, и не делали бы этого, если б не видели, какое это удовольствие доставляет Анне Дмитриевне — «бабе-няне», как ее звал Андрейка.

Ровно в девять часов в воскресенье «Победа» уже стояла у подъезда. Борис вышел на балкон и крикнул шоферу, с которым был знаком:

— Гриша, не поможете погрузиться?

— Поднимаюсь, Борис Андреич.

Управились не так уж и быстро, как предполагал Борис. Но вот наконец покатили. Вырвались на шоссе Энтузиастов. Эта поездка самое большое впечатление производила на Андрейку. Ему было уже почти два года. Он только что неожиданно освоил букву «р». Будто удивляясь, что трудная буква так легко ему дается, он снова и снова ее пробовал, доставляя удовольствие и себе, а еще больше бабе-няне и родителям. Малыш вертел головой во все стороны и сыпал, сыпал своим раскатистым и каким-то тройным «р». О чем-либо поговорить между собой было почти невозможно, да, право же, и не очень хотелось.

В забаве с Андрейкой и пролетел весь путь до Салтыковки и Кучино. Когда въехали в лесную чащобу, Андрейка притих, опешил перед такими огромными деревьями. Щекой он прижался к лицу матери, а руками крепко держался за ее шею. На всякий случай.

Лесная дорога была скверной, на колдобинах машину подбрасывало, раскачивало из стороны в сторону, но чем больше трясло, тем восторженней чувствовал себя Андрейка. Он заливался звонко-ликующим смехом, пытался и маму и бабу-няню раскачивать еще больше, но это им, к неудовольствию малыша, почему-то не нравилось. На его круглой розовой мордашке читалось: хорошо-то как!..

Но вот резко свернули вправо и едва не ударили бампером машины в ворота. Шофер посигналил. Однако ворота долго не открывались. Стали выгружаться. Когда в машине осталась лишь Анна Дмитриевна, створки ворот наконец поползли в разные стороны. Открывал их сам Иван Федосеевич. Был он в необычном одеянии, неизвестно откуда им выкопанном: серая льняная косоворотка, вышитая петушками и крестиками, шелковый крученый пояс малинового цвета с бахромой на концах… Широченные малиновые шаровары под сечевика-запорожца были заправлены в хромовые сапоги с голенищами гармошкой.

Андрейка сначала ошарашенно рассматривал это серо-малиновое чудище, узнавая и не очень пока его признавая, но стоило Ивану Федосеевичу укоризненным тоном произнести: «Андрейка, что же ты!..» — как он заковылял к нему с криком:

— Де-да-а! — и с разбегу упал на подставленные руки. Навозившись с малышом, Иван Федосеевич начал шумно приветствовать мать, Женю и Бориса. Иван Федосеевич всех по очереди расцеловал, Женю ласково погладил по спине, Бориса одобряюще встряхнул за плечо, а матери сказал с веселой ласковостью после трехкратного лобызания:

— Бегаешь, достопочтенная Анна Дмитриевна?

— Ох, бегаю, сынок!..

— И распрекрасно, душа моя. Подружки-товарки, поди, от зависти проходу тебе не дают?

Анна Дмитриевна тоненько и торжествующе залилась смехом.

— Ох, не говори, Иванушка. Так и зыркают! Так и зыркают! Кто, да что, да чей?

— Ну, а ты?

— А что я? Хвастаюсь. Мой, говорю, чей же еще?

— Ну и молодчага ты у меня. Так и впредь держать.

— Вот и держу!

Непонятный этот разговор для непосвященных означал вот что: Анна Дмитриевна пыталась поначалу выдать мальчонку за своего правнука, уверяя, что Женя ее внучка, чему, правда, никто не верил. Но хотя и не верили востроглазые старушки, но подозрение затаили: а вдруг все-таки — «генеральский внук»? Словом, для Анны Дмитриевны стала самая благодатная пора для таинственных легких интриг и секретных намеков. Утолила свое давнее желание потетешкаться с внуком-правнуком… Пусть и не кровное, а милое, все-таки — родное чадо, потому что появилось вовремя.

Говорят, все о человеке — хочет он того или нет — скажут его глаза… Так то, что за человек Софья Галактионовна и как себя чувствует среди этих, родных ей людей — можно было понять сразу, заглянув в ее тихие, будто светящиеся глаза. Да она и не хотела скрывать, как счастлива.

Во время прогулки по лесу нагуляли, по словам Ивана Федосеевича, «зверский аппетит». А накрытый Анной Дмитриевной стол уже давно ожидал их на веранде.

Налив в рюмки, Иван Федосеевич раскрыл какую-то папку, вытащил из нее несколько листков, сколотых скрепкой, и подал их Борису.

— Что здесь? — удивленно спросил тот.

— Разрешение заместителя министра высшего образования Ивана Ивановича Зеленкова получить экстерном дополнительное образование по той специальности, в которой у тебя многолетняя практика.

Софья Галактионовна удивленно всплеснула руками:

— Когда же ты успел?

Вальцов махнул рукой, не стал вдаваться в подробности.

Бориса, чувствовалось, застали врасплох. Он крутил бумаги, переданные ему Иваном Федосеевичем, не зная, куда их деть и что с ними делать…

— Я разве просил об этом?

— Нет, не просил. Но помнишь наш с тобой разговор, когда решался вопрос с экстернатом?

— Действительно, был такой разговор. Экстернаты разрешены только в филологических и экономических вузах.

— А к техническим нет подступа. А тебе хотелось…

— Так что же изменилось с той поры? — удивился Борис.

— Собственно говоря, ничего. Тут перечислены лишь экзамены, связанные с техникой. Был специальный запрос Зеленкова к ректору и профессору Резникову. У них мнение о тебе высокое. Но знаешь, что заставило решить в министерстве вопрос в твою пользу? Твоя статья в «Проблемах экономики» о моральном износе. Он также считал, что ее писал ученый, Борис Алексеевич. И был удивлен, что автором оказался ты.

Борис помолчал, о чем-то раздумывая.

— Странно все-таки, — наконец отозвался он. — Сколько людей занимаются самообразованием. Объявлен массовый поход в науку, к знаниям. Это ведь государственная политика…

— Но не всем доступны глубины, Борис. — Вальцов рукой накрыл ладонь Дроздова. — Ты знаешь, я тоже кое-чего добился в жизни. Но вуз сельскохозяйственный, откровенно тебе скажу, одолел с большим трудом. Наука мне не по плечу. Я — организатор и — не без дара божьего, если уж на то пошло.

— Однако бог не одарил тебя скромностью, — заметила, с улыбкой Софья Галактионовна.

Борис тоже улыбнулся, но оказалось — своим же мыслям.

— Влипну я в историю из-за дипломной жадности.

Вальцов, однако, уже был сама серьезность…

— Слушай. Если хочешь знать… не я один решал о твоем техническом вузе. Встретил вашего бывшего секретаря райкома партии Смирнова… Да, да, Алексея Георгиевича. Он сейчас в горкоме партии.

— Неужели Алексей Георгиевич в Москве?!

— Если работает в горкоме, значит, в Москве. Вот и надумали совместно. Понятно тебе? А у него решительная точка зрения по этому вопросу. Мнение Зеленкова ты знаешь.

Борис широко улыбнулся, потешно сморщил нос.

— Что правда, то правда. Убеждал, ругал меня еще там, за границей. А я ему целую теорию…

— Да, да… — Иван Федосеевич рассмеялся. Обернувшись к Софье Галактионовне, кивнул на Дроздова: — Помнишь?.. Директор завода, видите ли, из него будет никудышный, а вот наладчик — что надо.

— Я все хочу спросить… — Софья Галактионовна обернулась к зятю. — Как называется твоя дипломная работа?

— Звучит предлинно: «Процесс ликвидации существенных различий между умственным и физическим трудом». А в скобках дополнение. «Прошлое, настоящее и перспективы».

Софья Галактионовна изумленно воскликнула:

— Так это же тема диссертации!

— Ну уж… диссертации. Я уж почти закончил. Три месяца потею.

— Вот так история! — Софья Галактионовна даже со стула поднялась. — Ты хоть бы мне дал почитать. Я все же кандидат исторических наук. В политической экономии кое-что смыслю. Сколько, примерно, будет в ней страниц?

Борис пожал плечами.

— Перепечатать надо. На машинке, наверное, будет больше двухсот.

— Баба-няня, — вдруг подал голос Андрейка. — Куффыть! Все засмеялись.

— Молодец, Андрейка! С тобой от голода не пропадешь, — обрадованный подмогой, Борис подхватил с пола сына — его всегда смущало излишнее внимание к собственной персоне.

— Не пр-ропадес, — важно согласился Андрейка и решительно отправил в рот полную ложку каши.

5

К словам Софьи Галактионовны, что профессор Протасов увлек его, Дроздова, на разработку темы, соответствующей уровню требований, предъявляемых к диссертациям, Борис отнесся весьма скептически. В глубине души он решил, что сказала она это ему не как ученый, а как любящий его человек…

Нет слов, тема, которую предложил ему профессор Протасов, была одной из сложных. Однако остановился на ней Дроздов не только потому, что чувствовал к этой теме интерес, но и потому еще, что заметил ироническое и, более того, недоверчивое к себе отношение со стороны Протасова. Открыто и прямо он, конечно, и слова не сказал, но лицо его, насмешливый блеск его глаз… Не верит в него, Дроздова, профессор. Ну, ничего, посмотрим еще: цыплят по осени считают.

Библиографы в библиотеке Ленина выписали ему восемь диссертаций (пять кандидатских и три докторские) и уйму самых свежих журнальных статей. Борис вначале испугался этого обилия материала, но, к своему удивлению, освоил все довольно быстро.

Как ни странно, тяжелее всего ему дался план работы. Так и подмывало пойти к профессору и посоветоваться с ним. Конечно, Василий Васильевич не откажет, но Борис тут же представил себе, с какой насмешкой он это сделает. И опять что-либо «отмочит».

Ну уж нет, к черту профессорские шпильки! Самому нужно думать.

Листая докторские диссертации, обратил внимание на постепенное, вдумчивое развитие темы. Тут и главы, и подглавки. А сказать по выбранной теме у Бориса есть что. Материала оказалось уйма; появилось даже сомнение — сможет ли он все накопленное втиснуть в одну работу?

Наконец дошла очередь до плана. Нужны прежде всего главы, а уж потом наметит и разделы. Начал писать:

«Глава первая. Источники возникновения противоположности между умственным и физическим трудом в условиях капитализма.

Глава вторая. Маркс, Энгельс, Ленин, Сталин о противоположности между умственным и физическим трудом.

Глава третья. Исчезновение антагонизма между умственным и физическим трудом и ликвидация существенных различий между ними».

Диссертации, как правило, состояли из трех глав. Но, правда, существовало еще «Введение», от которого он отказался сразу же. Штамп какой-то, будто нельзя озаглавить того, о чем пишешь.

Сложилась и следующая глава.

«Глава четвертая. Раскрытие тов. Сталиным неантагонистического характера этих противоположностей».

— Что-то коряво получается, — пробормотал Борис. Зачеркнул и написал новую строку: «Неантагонистический характер этих противоположностей в трудах тов. Сталина». — Может быть, так лучше будет звучать? — Он опять задумался. — Все или не все? Нет, пожалуй. Надо подытожить сказанное.

«Глава пятая. Перспективы полной ликвидации различий между умственным и физическим трудом при коммунизме».

— Ну, вот… Хватит, наверное. Не может быть, чтобы не исчерпал вопроса.

Обдумал содержание каждой главы, сообразуясь с теми материалами, которые собрал.

Работая над первой главой, вдруг подумал: «Нельзя ли использовать наблюдения, накопленные им в Восточной Германии, на территории которой теперь сложилась Германская Демократическая Республика?» Почти два десятка общих тетрадей исписал Дроздов. О всяком и разном. Свои наблюдения, выводы. Но в этом обилии материала немало было фактов, которые вполне возможно использовать для углубления темы. Факты, им собранные, могли войти в текст, как патроны в винтовку. Кроме того, можно опереться на суждения некоторых немецких авторов. Недаром Борис все прочитанное на немецком языке обязательно конспектировал.

С каким же наслаждением Дроздов использовал свои, как выяснилось, не такие уж малые знания немецкого языка. Слава богу, на память не жаловался, уж если запоминал слово, то, как правило, на всю жизнь.

Правда, еще в первые годы его занятий немецким языком он понял, что никогда ему не похвастаться особыми успехами в произношении. Его немецкий всегда был с рязанским акцентом. Запомнился в связи с этим не очень приятный эпизод.

На их заводе появились тогда два немца. Да еще каких! Один из них был директором, второй — главным инженером завода. В их задачу входило любыми способами навязать советским предприятиям роликовые стальные подшипники. А на советских заводах в то время в коробки скоростей ставились бронзовые. Борис Дроздов работал тогда бригадиром по шабровке бронзовых вкладышей-подшипников. Его бригаде как раз и поручили вместо своих бронзовых попробовать немецкие подшипники. Конечно, не от хорошей жизни вынуждены были приглашать иностранных специалистов с их собственными изделиями. Работа на бронзовых подшипниках существенно ограничивала число оборотов шпинделя, и к тому же во время проточки детали на станке часто появлялось дробление.

Оба немца не скрывали своего торжества, когда в цехе раздавался скрежет резца по металлу — результат дробления. Однажды к месту, где работал Дроздов, подошел главный инженер, которого с легкой руки станочников окрестили Генрихом Ехидной за манеру всюду совать свой нос и язвительно комментировать замеченные упущения (а их, признаться, было не так уж мало). А тут не ладилось с устранением дробления.

Генрих неслышно подошел сзади и, не скрывая язвительной улыбки, сказал по-русски:

— Звук не есть мелодий Чайковски. Немецкий подшипник делай! Лютчи в мира!

Замечание взорвало Дроздова, и без того усталого и раздраженного. На приличном немецком языке Борис гневно ответил:

— Мы еще посмотрим, чей лютчи, — последнее исковерканное слово произнес по-русски. — Ваш, немецкий, подшипник совсем плохой. Понял, или еще раз повторить?

Оба представителя германского государства вели себя чванливо, вызывающе, не стесняясь подчеркивать высокую техническую культуру производства своей страны, намекая на отставание в области общей культуры в России. Не очень-то терпели на заводе обоих немцев и там, где это возможно, давали сдачу. Два часа назад «лютчи в мира» немецкий роликовый подшипник, поставленный в коробку скоростей, также задробил.

…Немец, услышав родную речь, удивленно воззрился на рабочего, отвечавшего по-немецки. Он засветился улыбкой.

— О, какой сюрприз! Человек у станка владеет немецким языком? Но, увы, уши мои вянут от акцента.

— Ну и что из того? А поглубже вникните… Я есть рабочий человек, а вы — белый воротничок для немецкого рабочего класса. Так у вас, если не ошибаюсь, называют господ инженеров? И все-таки я, рабочий, говорю по-немецки и мне же, рабочему, вместе с такими, как я, государство доверило решать судьбу ваших подшипников. А знаете, что это означает? — Увидев, как немецкий инженер, растерянный и обескураженный таким оборотом дела, пожал плечами, Борис закончил внушительно и победно: — Это значит, что именно мы, рабочие — подчеркиваю, рабочие, а не белые воротнички — решаем, верить вам или не верить.

Лицо Генриха Ехидны перекосилось от сдержанной ярости.

В тот же день, при повторном испытании, немецкий подшипник задробил опять. Проводил рекламный сеанс главный инженер из Германии. Он долго суетился около станка, но успеха так и не добился. Халат его был перепачкан маслом, в пятнах масла оказался и воротничок его белоснежной сорочки.

Борис не выдержал, заметил по-немецки:

— О, господин белый воротничок. Вы посадили пятно на главное ваше достоинство. Вы не находите?

Конечно, опять не обошлось без рязанского акцента. Но Ехидна хорошо понял Дроздова. От бессильной злобы у него сузились глаза, четко обозначились желваки на скулах. А Борис стоял, вежливо улыбался и терпеливо дожидался ответа. Увы, не дождался. Главный инженер с гневом швырнул на станину замасленные концы и, широко шагая, удалился.

Хотя рабочие, наблюдавшие за испытанием немецких подшипников, и не поняли слов Дроздова, но жест Ехидны был красноречив. Они дружно загомонили.

— Что ты ему сказал? — обеспокоенно набросился на Бориса Константин Арефьевич.

— Ничего особенного. Под хвост соли насыпал.

Но ответ не удовлетворил кадровика — как-никак принимали иностранца. Пришлось рассказать о музыке Чайковского, об исторической миссии советского рабочего класса; со вздохом Борис упомянул и о своем рязанском акценте.

— Акцент — не беда, еще молод, — великодушно обобщил Разумнов. — Главное, голова в добром направлении развивается.

Любопытное было и прощание. Немцы, раздраженные и обозленные, обвинили советских станкостроителей в том, что у них изготовляются некачественно гнезда коробок скоростей, где должны работать подшипники.

Не дождавшись перевода, к немецкому инженеру подступился Дроздов:

— Покажите на любой станок. Проверим.

Генрих Ехидна небрежным жестом указал на станок, на котором только что проходило испытание. Дроздов подал команду, и коробку скоростей вскоре разобрали, произвели замеры. Все оказалось в пределах нормы — замеры делали сами немцы.

От имени бригады Дроздов убеждал представителей министерства:

— С нашими бронзовыми мы знаем что делать. Отшабрим и снова поставим, если задробят. А где достанем немецкие стальные в случае войны? Это же не сотни, миллионы и миллиарды!

Немцам так и не удалось обвести вокруг пальца ни один завод страны, хотя ездили они долго и рекламировали свой товар упорно.

С той поры много воды утекло. Была война, и не вина была советских людей, что их словарный запас немецкого языка пополнялся отнюдь не за счет тех слов, которые означали работу и мирную жизнь…

И вот настал наконец тот день, когда изученный материал по некоторым проблемам Германии, как и сам язык этой страны, очень ему пригодились.

…В одержимости сделать дипломную работу по-настоящему интересной, он наполнял ее фактами, которым сам был свидетелем и о которых знал по книгам или почерпнул из периодики.

Однажды мелькнула мысль: а не использовать ли свою собственную жизнь для примера в дипломной работе? Сколько лет трудился физически — а умственным трудом, пожалуй, занимался не меньше, чем физическим. Пусть научные обобщения в дипломной работе станут обобщениями собственной жизни. Они выстраданы им, Дроздовым, эти научные обобщения.

6

Профессор Протасов сам не ожидал, что его нечаянное вмешательство в выбор темы для дипломной работы студента Дроздова примет столь курьезный и вместе с тем серьезный оборот. Все произошло случайно и, конечно, без какого-либо умысла с его стороны.

После разговора в кабинете Резникова Василий Васильевич заинтересовался Дроздовым. Он перечитал статью Бориса, проанализировал его методику доказательств, способность его делать обобщения и выводы, убедился, что он достаточно логично и упорно пытается внушить ему, автору книги, ученому, — огромную государственную важность скорейшего решения этой проблемы и вместе с тем хочет постигнуть ход мысли того, кто не разделяет ни его воззрений, ни его боли. Вон сколько страсти Дроздов вложил в работу, доказывая, какие колоссальные убытки несет государство из-за пренебрежения к проблеме морального износа.

А ведь он, Протасов, не был противником этого по-государственному мыслящего станочника, понимал профессор и затянувшуюся неразбериху с моральным износом машин и оборудования. Все понимал, все сознавал, но сказать и написать Протасов не находил в себе гражданского мужества, потому что надо было идти против большинства экономистов, находящихся в плену ошибочных воззрений.

И вдруг появился человек, который заявил о своем несогласии с таким решением важнейшей проблемы, а другой из редакции журнала рискнул этому протесту придать острую форму. Сведя все это воедино, Протасов понял, что ему встретился не просто способный, но талантливый, оригинально мыслящий человек. Ничего еще не защитив, не пройдя каких-то обязательных формальностей, он уже, в сущности, стал ученым. А формальности Дроздову были крайне необходимы, иначе он поставит себя в нелепое и, что вполне возможно, в унизительное положение по отношению к так называемому ученому миру.

Протасов уже давно высказал все это профессору Резникову и открыто заявил, что он хотел бы видеть Бориса Дроздова своим аспирантом.

— Вы обгоняете время, уважаемый Василий Васильевич. Сначала пусть защитит диплом. И другое важно… Есть ли у Дроздова желание влиться в наши «ученые» ряды? Согласитесь, это деталь немаловажная.

— Еще бы. Но… видите ли. У меня сложилось впечатление, что сам Дроздов даже не подозревает, на что он способен. Это глыба, натура цельная, но со множеством острых углов. Его надо обтесывать. И, простите, делать это надо, не спрашивая его согласия.

— Вот так поворот! — Резников задумался. — Впрочем, еще будет время поразмыслить.

А через два дня Протасов увидел Дроздова в библиотеке. Обрадовался. Но, как всегда, напустил на себя важность.

— Вы бы зашли ко мне, Дроздов.

Слова Василия Васильевича прозвучали не просьбой, а будто бы приказом. Профессор и сам удивился собственному тону. Но не извиняться же перед студентом?

Борис, что называется, уже воздух в легкие набрал, чтобы изложить свою просьбу профессору, и вдруг в словах ответа уловил скрытое высокомерие — эти его слова… Профессорский тон явно был не по его, рабочего человека, нутру.

И все же превозмог себя, пришел к Протасову. Василий Васильевич пригласил Дроздова присесть, справился о здоровье, о том, как у него дела с учебной программой.

— Все сдал, Василий Васильевич. Дипломную работу надо писать.

Профессор оживился, задорно вскинул на студента взгляд. У него мелькнула шальная мысль: а что, если показать этому человеку темы, предназначенные для аспирантов? Ведь случалось же, что истинно талантливые люди тянулись не за званиями и степенями, а за интересной, большой темой.

Мысль эта Протасову понравилась, он усмехнулся. На столе лежала машинописная копия первой страницы тематического плана диссертаций, но для кого предназначались намеченные темы, мог догадаться лишь преподаватель.

— А вас не заинтересует, молодой человек, вот эта тематика? Или вы все еще упиваетесь прошлыми победами?

Профессор небрежным движением придвинул листок к Дроздову.

Бумага могла бы соскользнуть на пол, не поймай ее на лету Дроздов. И эта фраза, как показалось Борису, полная яда, и это небрежное движение, и усмешка профессора, как и тон, каким он обратился к Дроздову, — все говорило, как ему казалось, о пренебрежении к нему Протасова. Поймав листок, он уже читал его, едва сдерживая злость и желание сказать Протасову что-то колючее…

Слова в этом перечне тем будто расплывались перед глазами, но стоило в них вдуматься — и раскаленная его злость будто ухнула в воду и изошла паром.

«I. „Процесс ликвидации существенных различий между городом и деревней“».

А дальше уже от руки следовали пункты «а, б, в, г, д», не заполненные текстом.

«Что означают эти буквы? — с недоумением подумал Дроздов. — Неужели главы дипломной работы? Но глав — их очень много… Разделы, наверное».

Стал читать дальше.

«II. „Процесс ликвидации существенных различий между умственным и физическим трудом. (Прошлое, настоящее, перспективы)“».

Как и у прежней темы, ниже следовали пункты: «а, б, в, г, д». И опять не на машинке написаны, а чернилами от руки.

Дальше на листке была чернилами выведена римская цифра «III» и поставлены точки.

«Третью тему, наверное, не успели придумать, — уже спокойно размышлял Борис. — Черт возьми, обе темы хороши, ничего не скажешь. Головастый дядя…»

И в это же время Борис мучился сомнениями, какую из двух названных тем он выберет. К первой можно приступать хоть завтра — вон как все расписал профессор. Может, специально это сделал, чтобы облегчить работу. Но зато от второй голова кругом идет. Вот где можно размахнуться! К тому же он не будет связан разжеванной темой, готовыми пунктами; только успевай глотать их и переваривать. А эта независимость представлялась далеко немаловажным делом, учитывая сложившиеся отношения с профессором.

— А нельзя ли этот листок захватить с собой?

— Милости прошу. Подумайте, поразмыслите. Мелькнет что-либо гениальное, прошу ко мне.

Дроздов в тот день ушел от Протасова с твердым намерением в лепешку расшибиться, а вторую тему непременно разработать.

…На следующий день, после того как рукопись переплели, Борис явился к Резникову и неловко протянул ему свою работу. Николай Афанасьевич удивленно посмотрел на Бориса.

— Это что здесь?

— Моя дипломная.

Профессор еще больше удивился.

— Вы с моим заместителем согласовали?

— Н-нет… Я… я разговаривал с профессором Протасовым.

— И он без согласования с учебной частью руководил вашей дипломной работой? — Резников все больше удивлялся.

Профессор пожал плечами и не очень охотно открыл последнюю страницу.

— Двести восемьдесят две страницы на дипломную работу?!

— Не двести восемьдесят две, а двести шестьдесят семь. На остальных список литературы, оглавление…

— Так-так… Работа из пяти глав… Вот и список литературы. Двести двенадцать работ?! Постойте… на иностранном. Какой же это? Так-так, немецкий. Со сто шестидесятой начинается. Сколько ж это?

— Шестьдесят три на немецком языке.

— И кто же вам переводил? — взглянул профессор на Дроздова.

— Почему переводил. Я сам.

— Вы свободно владеете немецким?

— Да вроде бы. Оттачивал свой рязанский акцент в Берлине.

Резников улыбнулся.

— Все мы с тем же акцентом… К языкам у нас отношение плевое…

Профессор удивленно поднял глаза на Дроздова.

— Судя по названию — это вовсе не дипломная работа. Да и память мне, надеюсь, не изменяет. Мы обсуждали не так уж давно тематику работ для аспирантов. Это, — Николай Афанасьевич опять взвесил на ладони работу Дроздова, — одна из аспирантских тем профессора Протасова.

На этот раз Дроздов по-настоящему растерялся. Выходит, Софья Галактионовна права? Он-то думал, что теща ошибается. Но профессор Резников — серьезный человек, с ним не поспоришь. Зачем же тогда ему дал этот список работ Василий Васильевич?

Борис достал листок и протянул его заместителю директора.

— Эти вот темы вы имеете в виду?

Профессор бегло ознакомился со списком.

— Да, да, именно эти. Тут всего две из восьми. Так что выбор у вас был весьма невелик.

— Выходит, из-за этого недоразумения мне и дипломную работу не зачтут?

Профессор добродушно улыбнулся.

— Не спешите с выводами, Дроздов. — Резников встал. — Вот как мы условимся. Дайте мне три… Впрочем, не три дня, а неделю. Я лично ознакомлюсь с ней и сделаю все, чтобы из этой нелепости мы все вышли достойным образом. Вы со мной согласны?

— Еще бы мне проявлять строптивость!

Профессор, высокий, подтянутый, успокаивающе выставил сухую, узкую ладонь.

— Еще раз говорю: не будем спешить с выводами. Все зависит от качества этого труда.

— Как я узнаю ваше мнение? — уныло осведомился Борис.

— Минуту, Дроздов. Вы как-то неправильно понимаете меня. Что бы я в вашей работе ни обнаружил, вы переварили свыше двухсот научных трудов, и шестьдесят три из них на иностранном языке. А зная, как вы владеете учебным материалом, полагаю, дипломную работу вы, несомненно, вытянули. Нужны еще какие-то успокоительные слова?

— Ну что вы, Николай Афанасьевич! Если зачтете, прямо воз с плеч долой.

Резников укоризненно покачал головой.

— Воистину прав профессор Протасов: вы не знаете себя.

— Василь Василич?! Обо мне?

— О вас.

На том они и расстались. Николай Афанасьевич дал Дроздову свой телефон и попросил позвонить ровно через неделю.

Теперь уже Николай Афанасьевич с любопытством раскрыл работу Дроздова. Сначала просматривал бегло, потом стал читать внимательнее. Он ослабил галстук, расстегнул верхнюю пуговицу сорочки. Но где-то на шестидесятых страницах Николай Афанасьевич снял галстук и бросил его на кресло. А когда перевалил за сотую, сбросил пиджак, неторопливо набил трубку и, попыхивая ею, зашагал по кабинету.

Кто-то вошел, что-то спросил. Николай Афанасьевич ничего не понял, замахал на вошедшего руками. Посетитель, удивленный, вышел. Профессор выглянул в приемную.

— Нина Георгиевна! Меня ни для кого нет.

— Хорошо, Николай Афанасьевич. Вас нет.

Но, через час заглянул ректор.

— Вас нет, а вы здесь?

— И так, и не так, Георгий Иваныч. Хотите сенсацию? Студент-выпускник Дроздов вместо дипломной работы написал диссертацию!

У ректора удивленно вытянулось лицо, — В самом деле?

— Ничуть не сомневаюсь. Поеду дома дочитаю. Думаю, придется еще поработать.

Назавтра профессор Резников был в Министерстве высшего образования. По телефону он договорился о приеме у заместителя министра Зеленкова. Хорошо всем знакомого здесь профессора тотчас пропустили в кабинет. Николай Афанасьевич и Зеленкову сказал те же слова, что и недавно ректору.

— Борис Дроздов?! Второй раз уже слышу это имя. Экстернат в техническом вузе для него добивались, кажется. Да, точно, Вальцов. Не слишком ли много для него исключений?

— Талантливому человеку надо помочь.

— Верю вам. Что я могу сделать в данной ситуации?

Николай Афанасьевич высказал свои соображения: нужна авторитетная комиссия ученых, чтобы узаконить уникальный труд.

…Так появилась «высокая комиссия». Резников и Протасов доложили ей, как родилась диссертация Дроздова. А потом появилось дополнение о полемике Дроздова с доктором наук Протасовым.

Изучение дополнительного материала и разного рода согласований заняло больше месяца. Дело было не совсем обычное. А тут вдруг Дроздова пригласили в Министерство высшего образования и направили в Высшую аттестационную комиссию. Принял Бориса седовласый человек лет шестидесяти.

— Садитесь, товарищ Дроздов.

Борис сел. С любопытством посмотрел на работника ВАКа. Тот вытащил какую-то бумагу, написанную от руки. Два листа, вырванные из школьной тетради, были сплошь подчеркнуты красным карандашом.

— Вы уж извините… Вам, Борис Андреевич, придется ответить на несколько неприятных вопросов.

— Пожалуйста. Готов.

— Скажите… Кто вам помогал в создании вашей диссертации?

Странный был вопрос.

— Если откровенно… Не будь Василия Василича Протасова, я, наверное, ни за что не взялся бы за эту работу.

— Значит, это правда, что он помогал вам?

— Конечно, правда. Только не помогал, а помог конкретно.

— А если еще точнее? Чем именно? Перечислите по пунктам, в чем его конкретный вклад.

— По пунктам не могу, потому что пункт один. Это Василий Василич подсказал мне тему дипломной работы.

— Вы хотите сказать, диссертационной работы?

— Почему диссертационной. Я тогда не думал ни о какой диссертации. Получил разрешение сдавать экстерном, сдал все зачеты и экзамены. А когда подошло время, Протасов подсказал тему для диплома, и я написал.

— И это все?

— А разве подсказать по-настоящему актуальную тему — мало?

— Понимаю вас. Разумеется, немало. Но речь идет о том, что кто-то ведь с вами делился своим накопленным.

— Это вы правильно заметили. Только не один профессор Протасов, а еще несколько немецких коммунистов. Но я их всех упомянул в работе.

— Простите, вы, конечно, хорошо знакомы с Аллой Васильевной Протопоповой.

— Конечно.

— А какую она оказала помощь в создании диссертации?

— Абсолютно никакой. Доцент Протопопова даже не знала, о чем я пишу, как и вообще кто-либо на факультете.

— Это действительно так?

— Если это необходимо, могу дать партийное слово.

— Нет-нет, этого вполне достаточно. И последний вопрос… Уж извините. Кем вам доводится товарищ Вальцова? Борис добродушно улыбнулся.

— Тещей. Но я бы еще назвал ее добрым своим другом. — По каким соображениям?

— Личным… Во всяком случае, к моей работе теща отношения не имеет.

— Так ли это?

— Разумеется. Впрочем, вру. Она помогла мне быстро перепечатать работу, потом переплести ее.

Собеседник мягко рассмеялся.

— Дорогой мой Дроздов. У меня к вам просьба. Не могли бы вы на днях забросить мне по пути черновик вашей диссертации?

— Хорошо. Пожалуйста. Только я не пойму, зачем это министерству? Там все исчеркано-перечеркано.

Опять последовал вздох.

— Формальность. Нужна экспертиза. Но вы не беспокойтесь. Рукопись непременно возвратим.

— Могу подарить.

— Э-э, батенька. Подождите разбрасываться.

На этом они расстались. Тепло и даже, как показалось Дроздову, дружелюбно.

…И покатились дни с той поры. Они бежали быстро, складывались в недели, в месяцы. А министерство молчало. За это время Борис успел сдать все зачеты и экзамены технического вуза (к счастью, их оказалось не так уж много) и подготовить положенную по объему дипломную работу, вернее сказать, то был дипломный проект. Дроздов использовал их совместную с Григорием Зоновым работу по превращению станка-полуавтомата, где не последнюю роль сыграл новый зоновский узел, в автомат. «Авторские свидетельства» тогда получили не только Зонов, Дроздов и Астахов, но еще пятеро конструкторов. Дипломный проект Дроздова был принят, и ему вручили диплом об окончании технического вуза.

На другой же день после защиты профессор Резников пригласил Бориса к себе и предложил место в очной аспирантуре.

— Кандидатский минимум вам сдать будет нетрудно, а диссертация — готова, — поддержал Резникова и пришедший на беседу Протасов.

— Помилуйте… Сорокалетнему дяде и вдруг — в очную аспирантуру! — рассмеялся Борис. — Я уверен, что это не по возрасту… Даже формально. Есть и другая причина, и я бы ее посчитал основной. В мои намерения не входит расставаться с заводом. Поймите меня правильно.

Протасов вскочил и начал вышагивать по кабинету.

— Борис Андреевич, отказываюсь понимать вас. Когда-то ведь придется расставаться со штанишками школьника.

— Я бы, Василий Васильевич, завод не приравнивал к школе, а меня лично — к школяру. Тут принципиальные соображения, не каприз.

Вмешался спокойный и уравновешенный Резников:

— Прошу вас, Василь Василич… Может, присядете?

Протасов сел, однако это его нисколько не успокоило.

— Какое имеют отношения частные дела завода к огромному фронту политической экономии? К философии, наконец? Вы же ученый, Борис Андреевич! Это же безумие — растрачивать свои силы на второстепенное.

— Работу на заводе не могу считать занятием второстепенным. А что касается аспирантуры, можно ведь заниматься и в заочной…

На этот раз быстро поднялся со своего места Резников.

— Слова Бориса Андреевича вполне разумны. Как вы, Василий Васильевич?

— Возражений не имею, — согласно кивнул и Протасов.

…Процедура с зачислением в заочную аспирантуру, вернее согласование этого вопроса с министерством заняло чуть меньше времени, чем сдача кандидатских экзаменов и подготовка к печати автореферата.

Но вот наконец были завершены все формальности для защиты кандидатской диссертации. В полукруглый зал, где обычно заседал ученый совет вуза, Борис Дроздов вошел с дипломом инженера-станкостроителя и экономиста, а через три часа вышел кандидатом экономических наук.

Глава четвертая

Зависть

1

Борис открыл глаза. Увидел трехрожковую люстру. Она вдруг закачалась, потом раздвоилась и начала расплываться в тумане.

«Что за чепуха? Где я нахожусь?»

Стал напрягать память, но сколько ни силился — вспомнить ничего не мог. Все тело ныло. Попытался пошевелить ногой — острая боль резанула в шейных позвонках и отдалась в затылок.

«Да что же это со мной? Совсем мне память отшибло, что ли?»

Не поворачивая головы, повел глазами влево, вправо. Увидел три койки, а на них сплошь забинтованные белые куклы. Понял: находится в больнице. Но почему, почему? Наконец смирился. Решил для себя: если уж очнулся, память восстановится, не надо ее насиловать. В таких случаях сон — лучший выход из положения. Спать! Воля всегда его выручала. Минут через пять Дроздов уже спал, так и не вспомнив, как он попал на больничную койку.

А случилось следующее…

Недели через две после похорон Сталина, когда потрясение от случившегося стало постепенно сглаживаться, Дроздова пригласили в Министерство высшего образования. Решался вопрос о его работе. Вопрос этот и для него самого, и для завода, где он проработал почти четверть века, и для двух министерств (станкостроения и высшего образования) был достаточно серьезным. Сам же Дроздов даже думать не хотел, что должен расстаться с заводом.

В тот день с Дроздовым состоялся серьезный разговор в кабинете заместителя министра высшего образования Зеленкова. Замминистра, как и сам Дроздов, оказались в затруднительном положении.

— Иван Иваныч, да поймите меня правильно, — приложив ладонь к груди, убеждал Дроздов собеседника. — Я не оспариваю ваши слова, что знания у меня есть и они свежи. Но поверьте, чтобы посвятить себя воспитанию студентов, одних знаний мало.

— Согласен. Необходимы методологические навыки. Но, по нашим сведениям, вы и здесь уже кое в чем успели…

— В том-то и дело, что нет, Иван Иваныч… Не педагог я по складу характера и по опыту работы.

— Позвольте, на чем основаны такие выводы?

— Отвечу. Как мы условились, я полгода читал спецкурс. А когда начал принимать экзамены, только восьми слушателям мог поставить хорошие оценки, с десяток натянул на «удовлетворительно», под нажимом доцента Протопоповой, остальным, а их пятнадцать, выставил «неуды». Вот и делайте выводы: или я скверно читаю, или тем людям, ради которых стараюсь, просто-напросто не нужны эти знания.

Заместитель министра терпеливо слушал Дроздова и сочувственно кивал головой. Борису казалось, что тот полностью с ним согласен.

Но вот Зеленков заговорил:

— Борис Андреич. Мы интересовались вашим спецкурсом. Прочли вы его хорошо. Нет сомнений, вы много знаете. Но напрашивается и другой вывод: вы хотите, чтобы студенты сразу же усвоили столько же, сколько знаете вы. А правомерны ли ваши требования? Как вы считаете?

— Не понимаю.

— А все просто. У студента десятки предметов. Он усваивает и одно, и другое, и пятое, и десятое. Вы копили свои знания на протяжении многих лет. Знания ваши не только обширные, но и устоявшиеся. Вы знаете, что фундаментальных учебников по вашему предмету пока еще нет, — студенты, что смогли, то записали, а остальное они искали по дополнительным источникам. А времени на освоение материала у них мало. Ведь так же?

— Пожалуй, так.

— Не спорю, есть среди студентов и какая-то часть оболтусов, папенькиных сынков, которых устроили по принципу КПУ.

— А это что такое? — удивился Дроздов.

— О, Борис Андреич! Вы еще неискушенный человек… КПУ это сокращенно: «куда папа устроит».

Дроздов озадаченно молчал.

— Вам странно, не правда ли? Однако это житейская истина… Но это, так сказать, особая проблема. А есть в этом вопросе и третья сторона, лично вас касающаяся.

— Лично меня?

— Да, батенька. Вы не только строги, вы просто свирепы.

Лицо Дроздова заалело. Хотелось немедленно возразить, но давняя привычка к сдержанности, когда его критикуют (критика — хинин, глотай — помогает), заставила его смириться, хотя Зеленков намеренно сделал паузу, в ожидании резких возражений.

Не дождался.

— Насчет свирепости, это я… для убедительности, что-бы вызвать вас на бой.

— Черт его знает, Иван Иваныч, может, оно и так. Но не кажется ли вам, что все это, в конечном счете, льет воду на мою мельницу?

— Ошибаетесь, Борис Андреевич. Это говорит лишь о вашей неопытности. Вы многое поймете со временем. Уверяю вас, все со временем образуется, все войдет в свою колею.

— Не знаю, не знаю… Но уже сейчас мне не совсем понятно…

— Что именно?

— Вот вы… об этих оболтусах… КПУ… Зачем же принимать такого рода молодежь?

Зеленков развел руками, улыбнулся.

— Милый мой Дроздов! Да ведь на лбу это у каждого не написано: «оболтус». Словом, не тот сегодня день, чтобы выяснять и решать эти проблемы. — Дроздов понял, на что намекал заместитель министра. — Буду краток. В кресле, где вы сидите, перебывали уже трое. И все в один голос говорили о вас самые лестные слова. Мне поручено не принимать ваших возражений. Хорошо, прочно вы влились в коллектив вуза.

— Но и с заводом я не могу расстаться.

— Не имею возражений. Работайте на предприятии, но и курса своего не бросайте. Лучший судья — время. Поживем — увидим.

На том и расстались.

Дроздов заспешил в институт — на шестнадцать часов было назначено заседание ученого совета, где решался вопрос о процедуре защиты докторской диссертации Аллы Васильевны Протопоповой. Работа молодого доцента была смелой и в чем-то перекликалась с его собственной. Речь в ней шла о стирании грани между городом и деревней.

Зеленков знал о готовящейся защите Протопоповой и потому, услышав, куда спешит Дроздов, предложил воспользоваться его машиной. Дроздова это предложение смутило, и, поймав себя на этой мысли, он, чтобы не обидеть Зеленкова, решил отшутиться: де в последнее время он, Дроздов, стал замечать, как постепенно начинает обрастать жирком. И если, не дай бог, жирок этот поднарастет, считай, что на горизонте замаячила горка, с которой можно быстренько покатиться к старости.

Зеленкова позабавили наивные рассуждения Дроздова, но оспаривать их Иван Иванович не нашел нужным, и они расстались.

В этой шутке о якобы грозящей ему, Дроздову, полноте таилась и некоторая доля правды. Жирок Дроздову угрожал вполне реальный. Зарплата у него увеличилась почти втрое, он стал меньше двигаться. Возросли, конечно, и расходы с той поры, как он покончил с холостяцкой жизнью. Хотя Женю меньше всего можно было упрекнуть в расточительности: она не увлекалась ни дорогими нарядами, ни украшениями; правда, подрастал Андрейка, на котором все горело.

Семейный их бюджет попыталась изменить Анна Дмитриевна, решившаяся вложить в него свою пенсию. Обнаружилось это случайно. Вазу старинного темно-синего стекла, предназначенную для фруктов (подарок матери Бориса, мечтавшей скрасить его холостяцкую жизнь), они использовали для всяких квитанций, счетов и мелких купюр, получаемых на сдачу. И вдруг в этой вазе Борис Андреевич обнаружил пятидесятки, перехваченные тонкой резинкой.

— Женька, ты что деньгами разбрасываешься? — как бы между прочим спросил Борис. — Миллионерша у меня супруга… Сто тыщ на мелкие расходы, Женя пожала плечами.

— Понятия не имею, что за деньги.

— Да это же пензия, сынок… — вмешалась Анна Дмитриевна. — Женечка, я же тебе говорила на днях, — и заговорщически подмигнула, явно стараясь замять инцидент. А Женя на знак не пожелала обращать внимания.

— Когда это вы мне говорили, Анна Дмитриевна?

— Ох, беспамятливой стала, милушка моя. Совсем беспамятливой.

Анна Дмитриевна говорила, а сама не знала, куда глаза девать.

— Что-то вы хитрите, матушка моя. Скажите откровенно, что это за деньги?

— Сказала уже. Моя пензия.

— А зачем она здесь?

— Как это зачем, милушка моя? Что же я, для вас чужая? Вроде на вашем коште я — за то и работаю. Нет, так не пойдет. Ну, сами рассудите, зачем мне каждый месяц полтыщи. Не молодка, поди… — И твердым тоном подвела итог разговору: — Коли на то пошло, никто не запретит мне о внуке заботиться.

Спорить дальше было неловко.

С той поры Андрейка стал чаще прежнего щеголять обновами. Их упреки Анна Дмитриевна игнорировала, лишь тревожилась: вдруг покупки не к лицу мальчонке?

— Ну, о чем вы говорите? Такому молодцу все к лицу, — поневоле нахваливал обновки сына Борис.

А мальчишка рос действительно презабавным, копия Жени. И любил его Борис несказанно…

Эти размышления Дроздова были внезапно прерваны грозным и отчаянным рыком поврежденных металлических деталей, скорее всего шестеренок. По крутому спуску узкого бульвара мчался, набирая скорость, пузатый автобус. «Отказали тормоза?!» От невольной этой мысли у Бориса поползли по спине мурашки.

Потом он увидел, как зад автобуса стало заносить влево, а передние колеса, не подчиняясь рулю, выворачивали в сторону Дроздова. Еще несколько секунд, и автобус его раздавит.

— С левой стороны была сплошная стена дома — ни подъезда рядом, справа дорогу ограничивала металлическая решетка. Спастись от неминуемой гибели можно было лишь за этой решеткой.

— Дроздов метнулся через дорогу, но подошва ботинка угодила на кусок льда, лежавшего на отполированном трамвайными колесами рельсе. Этот сколотый с асфальта лед расшвыривали, чтобы он скорее таял. Борис не заметил осколка. Поскользнувшись, он упал, но тотчас вскочил, и в этот момент на него обрушилась неуправляемая сила. Удар оказался настолько сильным, что Борис перелетел через чугунную решетку и угодил в снег. Спасение было бы невозможным, угоди он всем телом в решетку.

2

Жизнь у Павла Зыкова шла в своем размеренном ритме. Положение его на заводе год от года укреплялось. Скорости резания металла все время возрастали, а со скоростью обработки росла и его зарплата. Плановики и нормировщики, конечно же, постоянно приводили к соответствующим пропорциям фонд заработной платы. Но случалось порой и такое — Зыкову и его последователям после внедрения усовершенствований к станку начисляли до трех и больше норм выработки.

Однажды произошло ЧП. Работница бухгалтерии, полная женщина, страдавшая сердечной болезнью, посмотрев ведомости на оплату, тихо вскрикнула и стала меняться в лице. Антонину Семеновну сразу же окружили. Что случилось? Не помочь ли?

— Вы поглядите, сколько Зыкову причитается.

Взглянули и ахнули: токарю Зыкову причиталось выплатить двенадцать с половиной тысяч рублей.

Стали пересчитывать, уверенные, что произошла ошибка. Подняли все наряды, а пока считали, пришла из цеха встревоженная нормировщица и принесла еще два наряда. В бухгалтерии действительно обнаружили ошибку: вместе с дополнением, поступившим из цеха, Павлу Порфирьевичу Зыкову причиталось получить не двенадцать, а около четырнадцати тысяч рублей.

Доложили главному бухгалтеру. Яков Аронович лично все перепроверил, все подсчитал заново. Да, ошибки быть не могло: токарь-скоростник Зыков заработал за последний месяц огромную сумму уже по новым тарифным расценкам.

Главбух отправился к директору завода. Тот внимательно выслушал главбуха и сказал осуждающе:

— В плановом отделе явно не все в порядке.

Директор позвонил в министерство, рассказал о случившемся. О новаторе Зыкове в министерстве хорошо знали, попросили прислать документы. А на другой день, вызвав к себе главбуха, директор весело сказал:

— Следует, Яков Ароныч, выплатить Зыкову все до единой копейки. И впредь будем выплачивать, сколько бы скоростник ни зарабатывал. Через полчаса проведем короткое совещание руководителей всех звеньев производства и общественных организаций. Прошу вас, Яков Ароныч, подготовить короткий доклад-справку о скоростниках. Расскажите, сколько зарабатывает каждый из них.

— Но скоростников на заводе не так уж мало.

— Отберите лучших. И расскажите о них. Надо всячески поддерживать скоростников именно с вашей стороны. Материальная заинтересованность, как известно, не отмирает при социализме. Министерство резко осуждает практику экономии в подобных случаях… Кстати, что за человек эта ваша… ну, та самая, что подняла хай из-за заработка Зыкова?..

Главбух, видимо, не ожидал такого оборота дела. И, как теперь понял, высунулся не вовремя. Он заверил директора, что слабонервной работнице бухгалтерии будет указано на ее по крайней мере странное поведение.

Случай, описанный выше, был для Зыкова нечастый. Но, в общем, к большим деньгам он привык. Убедившись, что его материальному благополучию ничто не угрожает, он уговорил жену уйти с работы и заняться домом. Та охотно согласилась, тем более что дом депутата, по ее убеждениям, должен был содержаться в тщательном порядке.

Несколько подпортил биографию Зыкову его разговор с Николаем Петровичем Сазоновым. О факте клеветнического письма Зыкова была поставлена в известность партийная организация завода. Зыкову грозил строгий выговор, но и здесь он выкрутился, просто чудом. На партийном собрании цеха Павел Порфирьевич раскаялся в своем поступке, заявив, что не мог победить в себе предвзятого отношения к тем, кому призван был передавать свой опыт, не понимал, что фашист и немец — это далеко не одно и то же.

Ловкое это покаяние растревожило души бывших воинов, которые и сами еще страдали той же болезнью. А в цехе в числе коммунистов было около восьмидесяти процентов фронтовиков. Поэтому предложение о строгом выговоре с занесением в учетную карточку не прошло, ограничились выговором. Через год его сняли. Однако при выдвижении кандидатов в депутаты Моссовета Зыков не прошел, хотя и оставался депутатом райсовета.

А тут произошел случай, которым было бы, с точки зрения Зыкова, глупо не воспользоваться. На сессии районного Совета присутствовал председатель Моссовета. В один из перерывов Павел подошел к нему, представился и попросил принять его по личному вопросу.

— Отчего же не принять. Для депутатов у меня дверь открыта. Давайте хоть бы завтра. Жду вас к десяти, если вы, разумеется, свободны.

Сославшись на депутатские дела, Зыков отпросился у начальника цеха и явился в Моссовет к назначенному времени.

— Слушаю вас, товарищ Зыков. — Председатель подпер ладонью щеку, приготовившись слушать.

— Я… по личному делу…

— Пожалуйста, пожалуйста. Слушаю.

— С квартирой у меня неважно.

— Что вы говорите?! Какая же у вас площадь?..

— Небольшая однокомнатная квартирка.

— А какова семья?

— Нас три человека. Но я, видите ли, много пишу… Делюсь опытом. Издательства не оставляют без внимания. Книга за книгой. Да и люди, как к депутату, домой идут, звонят…

— Понимаю, понимаю… Сколько метров полезной площади в квартире?

— Около тридцати. Но шумно, знаете ли… Все труднее становится справиться с общественной и творческой работой.

На самом же деле в квартире Зыковых постоянно жили двое, потому что сын хотя и был прописан, но жил и учился в Ташкенте. Но если уж с просьбой обращался депутат, стало быть, вопрос стоит остро. Тем более что этот человек занимается творческой работой, его брошюру председатель сам видел на книжном прилавке. Не писатель, конечно, своим опытом делится, но и этот труд кто-то должен выполнять. Правда, смутила спокойная безапелляционность заявления Зыкова.

А между тем квартирные дела у Зыковых сложились как нельзя удачно. У дяди Павла в годы появления Зыкова в Москве был собственный дом в районе Красной Пресни. Племяннику отвели отдельную комнату, а когда он женился, отдали ему и вторую комнатушку. (Тетка, Анна Силантьевна, отличалась щедростью.) Но Москва строилась, на одноэтажные владения наступали многоэтажные дома. Незадолго до войны дом Зыковых оказался под угрозой сноса. И вот здесь-то Федор Николаевич показал характер.

Он заявил, что в многоэтажку его могут внести только ногами вперед.

— Ты сдурел, старый?! — напустилась на мужа Анна Силантьевна. — Неужели ты думаешь, дурья твоя башка, что твой дом, один-разъединственный, оставят, а все другие снесут, и ты будешь царствовать в окружении многоэтажных домов.

— А мне плевать. Пусть что хотят, то и делают.

Жена пыталась образумить Федора Николаевича: ведь и дом-то не его, ей он достался в наследство, просила не позорить ее седин. Но заявив, что на дом этот у него с ней равные права, Федор Николаевич отмахнулся от жены. Райисполком обратился за помощью на завод, где работали Зыковы. Теперь сам директор, секретарь парткома, председатель завкома, вместе с представителем райсовета пригласили Зыковых и уговаривали Федора Николаевича, объясняли, что из-за одного его дома срывается план застройки целого района. На что Федор Николаевич со злым блеском в глазах заявил:

— Не уеду. Сносите вместе со мной.

Павел сразу дал согласие выехать, если ему с семьей предоставят равноценную площадь. И в тот же день он получил ордер на однокомнатную квартиру.

Анна Силантьевна закатила дома скандал. Федор Николаевич замкнулся и лишь сверлил ее глазами. Та заявила, что не желает больше жить с «живоглотом», и согласилась занять комнату в коммунальной квартире. После развода с Федором Николаевичем разговаривал прокурор района, председатель райисполкома, наконец, первый секретарь райкома партии.

Дело кончилось тем, что Федору Николаевичу выделили в Сокольниках зимний дом с небольшим садом. Переезжали зимой, а весной все преобразилось, сад зацвел и оказался не таким уж и маленьким.

— Ну, дядя! — восхищался племянник. — Да у тебя здесь рай земной…

— Пристраивайся, если есть охота.

— Еще бы неохота!

Федор Николаевич подал заманчивую идею. И уже до войны семья Павла Зыкова имела еще сорок четыре метра жилой площади, не считая неотапливаемой террасы.

Война не принесла бедствий в дом Федора Николаевича. По возрасту он мобилизации не подлежал, поэтому по-прежнему работал на заводе, а хозяйством занималась нестарая вдова, жившая здесь же, в поселке. Решили «попробовать» сначала, не прибегая к загсу. И сожительница Зыкова-старшего проявила себя достойной хозяйкой. Она купила в деревне телку, вырастила ее, и вскоре в доме Зыковых появилось молоко. Два послевоенных года были тяжелыми, голодными, а новая чета Зыковых жила припеваючи: огород, сад, корова, а потом хозяйство разрослось, появились куры, гуси, утки и даже кролики. Конечно, хлопотливое было дело, зато сытное, доходное. Только после этой проверки жизнью они зарегистрировали свой брак.

Формально Павел никакого отношения к этим хозяйственным делам Федора Николаевича не имел, но скрытно от людских глаз помогал и всячески содействовал процветанию хозяйства дяди. Вообще Павел после того, как его избрали депутатом райсовета, взял на себя обязанности штатного консультанта, за что дядюшка и его новая жена не оставались в долгу. С ранней весны и до первых морозов у Зыковых не переводились свежие овощи. В Сокольники семейство Павла Порфирьевича переезжало в первые дни школьных каникул, а уезжало только осенью. Да и зимой наезжали часто.

В сущности, у Зыковых было две, а не одна квартира. Расстояние от городского дома до дачного хозяйства измерялось получасом езды на такси.

Но председатель Моссовета о том не знал.

— Прошу вас, напишите заявление на мое имя, — предложил он. — И оставьте помощнику. А мы примем соответствующие меры.

— А заявление уже написано. Прошу вас, — и Зыков протянул написанный на машинке текст.

Председатель свел брови. «А депутат-то — мужик дошлый». И сказал, как бы констатируя сам факт:

— Предусмотрительно. Весьма предусмотрительно.

Он прочел заявление, задумчиво пожевал губами и что-то начертал на уголке.

— Оставьте эту бумагу у меня. Через неделю, в крайнем случае дней через десять вас пригласят в управление учета и распределения жилой площади.

Прощаясь с депутатом, председатель уже не захотел подавать ему руки, а Зыков протянуть свою не решился.

Впрочем, беда не столь велика, детей с ним не крестить, а главное было сделано.

В семье Зыковых водились деньги, и немалые, даже сталевар не зарабатывал так много в первые послевоенные годы, как токарь-скоростник. Крупные суммы, получаемые Зыковым, тратить было не на что. Валентина слала деньги сыну в Ташкент, любила приодеться, старалась, чтобы и Павел выглядел ей под стать. Но вскоре Валентина стала полнеть, и ее страсть к нарядам несколько поутихла. Павел же всегда оставался подтянутым, моложавым, однако его траты на одежду были не разорительными. Одежду и обувь он носил по многу лет, сказывалась врожденная бережливость.

Большие суммы помещались супругами Зыковыми на разные счета в сберегательных кассах. Как-то работники сберегательной кассы посоветовали им вложить значительную часть их накоплений в «золотой» заем, или, как его тогда называли, в беспроигрышный. И случилось неожиданное. Вот уж правду говорят в народе — деньги текут к деньгам. Именно по «золотому» займу на Зыковых свалился самый крупный выигрыш.

— Теперь покупайте «Победу», — пошутила заведующая сберегательной кассой. — У меня легкая рука. Вам скоро дадут.

И опять Зыкову повезло. Через месяц после вселения в новую двухкомнатную квартиру на его имя пришла открытка.

Машину он поспешил получить, во избежание каких-либо случайностей или недоразумений. Поставил ее у Федора Николаевича, освободив от разного хлама большой сарай. Дяде же Павел строго-настрого наказал, чтобы никому ни слова не говорил о покупке, а уж если случайно кто-либо обнаружит «Победу», надо говорить, что это он, Федор Николаевич, купил.

Федор Николаевич внимательно оглядел племянника, как бы взвешивая и оценивая стоявшего перед ним человека.

— Заматерел, заматерел, племянничек. Тебе бы пора и вожжи в руки.

— Ты о чем это, Федор Николаевич?

— В руководящие надо пробиваться. В самую пору.

Павел усмехнулся:

— В руководящих, дорогой дядюшка, мне делать нечего. Разве там бы я огребал такую деньгу. Окладик тютелька в тютельку, да с него же партийные и профсоюзные. А у меня деньги верные. Дело высоту набирает, значит, и карман не будет пуст. Да и ты без меня не обойдешься. Потому и дальше будем с кабанчиками, с курами-утками. И законно все, и шито-крыто. Так-то вот!

— Н-да, заматерел. Голой рукой не берись.

— Это уж точно. И не пытайся. Полруки оттяпаю запросто.

Федор Николаевич оживился. Они стояли во дворе их дачного хозяйства, окрепшего, разросшегося. Только-только начался март пятьдесят третьего, памятный этот месяц удивлял всех своими неожиданными морозами. Термометр показывал минус тридцать градусов, что редко случалось в это время в Москве.

— Я все попытать тебя хочу, Павлуша. Как твой дружок, с которым вы вместе в столицу заявились?

— О Дроздове, что ли? — глаза Зыкова тяжело, мрачно сверкнули.

— Да-да, о нем речь. Зубастый был парнишка. Батьку его знавал. Бедовый, решительный мужичище — одним словом, воин.

— Был да сплыл. Умер его батя еще до нашего отъезда в Москву, а мать и до сих пор жива, на Каме она, у сестры.

— А сам-то, сам где и что? Я о сыне.

— Вот он, как раз по твоей подсказке, в руководящие натрапился. В ученые, дуралей, подался. Ну, да вверху, на высоте-то, быстрее рассмотрят, что он за птица.

Откровенная злоба в словах Павла удивила даже Федора Николаевича, привыкшего ничему не удивляться в его деятельном, энергичном и бронебойно-пробивном племяннике.

— Чего злобишься-то? И черт с ним. По мне, хоть в министры пусть подается, лишь бы нам жить давал.

— Это по тебе, а я не таков. Не люблю я, когда люди выше головы прыгают. Ты свое, законное бери, а что чужое, то чужое.

У дяди насмешливо сузились глазки.

— Право слово, святой! А что ж ты за чужой счет денежки огребаешь?

Павел, как ошпаренный, отшатнулся от Федора Николаевича.

— Я? Чужие денежки?!

— Не все, конечно. А те, что за книжки платят. Другие их пишут, потеют, а ты лишь имя свое подмахиваешь да еще названиваешь по телефончику, почему, мол, все меньше и меньше платят. Али вру?

— Врешь, конечно. Я свое имя даю, а оно недешево стоит, имя-то.

— Мудришь, Павлуша. Я понимаю так, если я работаю, значит, сделал то-то и то-то. За это сделанное — извольте деньгу на бочку. Так иль не так?

От злости у Павла перекосило лицо.

— Нет, не так, старый. Покумекай головой своей. Я стал фигурой в своем деле, крупным авторитетом. Мне много дано, с меня много и спрашивают. Конечно, пишут за меня. Ну и пусть пишут, они идею мою знают и как я работаю, тоже знают. Писатели на то и нужны, чтобы писать.

— Не пойму я только, Павлуша. Писатели пишут, а деньги-то ты получаешь.

— Не все, как ты думаешь. Я получаю-то пятьдесят процентов только. Да вкалываю в поте лица за станком, чтобы свое имя утвердить.

— А те, что пишут, за тебя разве не вкалывают?

— Да какое мне до них дело?! Вот еще! Буду я за каких-то бумагомарак беспокоиться…

— Нехорошо это, Павлуша. Ох, нехорошо! Чует мое сердце, не кончится добром это. Вон у тебя какие деньжищи!..

— Я их не украл. Горбом, умом заработал.

Федор Николаевич обозлился:

— А писатели задницей, что ли? Что ты мне голову морочишь?

— Они тоже свой процент получают.

— Э-э, брось мне голову морочить. Гроши получают, мозги свои продают, чтобы в большую жизнь войти. Ты и такие, как ты, бедой их пользуетесь.

— У нас что? Партийное собрание в масштабе квартиры?

— Если хочешь, партийное. Я постарше тебя годами и опытом. Даванут за делишки твои фельетончик в партийной газете, и мокрое место от тебя останется. Да и меня заденут…

— За себя дрожишь?

— А как же? С трудом мне все досталось. Ох, как трудно пришлось. Поневоле дрожишь.

— Я не так прост, дорогой дядюшка. Кто меня посмеет укусить? Я депутат районного Совета — это тебе не фунт изюма. Я для всякой шушеры теперь человек почти неприкасаемый. Главное, барьер определенный перепрыгнуть, Так-то!

Федор Николаевич долго смотрел на племянника, и где-то в глубине его души зарождалось сомнение: и в самом деле, не подведет ли его под монастырь племянничек, уж очень ненасытным он оказался. А ведь жадность не одного, даже более изворотливого человека к черте подводила. Слава богу, не видит Пашку покойная Анна Силантьевна. Уж она бы его давно догола раздела…

Всю свою жизнь в Москве, хотел того или не хотел, Павел пристальным, ревнивым и завистливым оком следил за бывшим своим однокашником Борькой Дроздовым. Так уж повелось с самого детства, что он, Пашка, постоянно подчинялся какой-то непонятной силе, что исходила от Бориса.

Казалось бы, сколько всего прошло с того дня, когда ловили они рыбу, поймали осетра и не по своей вине разбили «каравеллу» Дроздовых. Сколько прошло с той поры лет и зим, а забыть этой проклятой рыбины Павел не мог. Хотел, пытался вычеркнуть из памяти, но был не в силах; он все помнил. Не мог Павел простить себе, что отпустил Дроздова одного, еще больного, полуглухого и приехавшего-то полечиться, когда дядя попросил его товарища из дому на второй день их приезда в Москву. Ведь знал, что пожалуйся или даже намекни он тетке Анне, что Борису негде преклонить головы, да она бы и на Федора своего не посмотрела, а приютила парня в доме до той поры, пока он не нашел бы себе пристанища.

Так нет же. Павла будто черт подбивал: пусть убирается, нечего ему делать в Москве! Чего греха таить, в глубине души не хотел он, чтобы Дрозд закрепился в Москве. Вот бы покуражился Павел над неудачником Дроздовым, с юности своей, по определению Павла, метившего в гении и возвратившимся домой ни с чем. Но Борис все-таки удержался в столице и помешал его тайному торжеству.

А было время, когда он, Зыков, мог покуражиться над Борькой. Затеял Дрозд в школе читать Маркса. А того рассудить не мог, что они и по программе-то не проходили и проходить не могли. И сорвалось у Бориса, не уразумел. Честно признался. От смеха тогда Зыков едва живот не надорвал. Ну, стоит ли из-за этого так переживать?!

— Скажи на милость, Дрозд… Зачем попу гармонь?!

Но в глазах у Бориса он увидел лишь жалость к нему, Зыкову.

— Чудила ты, Пашка… Интересно же!

— Ну, и как? Нажил капитал? — намекал на «Капитал» Маркса.

— А книжки, Кныш, не для капитала пишут.

Зыков так и не понял: на кой черт Дроздову понадобилась та премудрая книжища? Никакой же от нее практической пользы не было!

А позже, уже в Москве, Дроздов как-то прислал письмо. Курсы у них при заводе открылись, приглашал учить немецкий язык. Подивившись тогда несуразности этой затеи, он даже не посчитал нужным ответить Дроздову. Дикая же затея! Зачем было токарю Павлу Зыкову, все и вся забыв, садиться за парту и учить немецкий язык?

Блажь! Чушь! Бред сивой кобылы!

И поди ж ты, даже и здесь Дроздов оказался прозорливей. В Германии Борис легко разговаривал с немцами, и хохотал с ними, и что-то записывал во время бесед, а он, Зыков, обогнав бывшего приятеля в общественном положении, — не каждого избирают депутатом райсовета — только хлопал глазами. Но кто же знал, что когда-то придется выезжать в Германию, где потребуется болтать на немецком языке?

Но все это пустое по сравнению с последними событиями. Как личное оскорбление Павел воспринял весть о том, что Дроздов не только закончил два вуза, но и получил ученую степень кандидата экономических наук. Дипломная работа Бориса Андреевича Дроздова была признана диссертацией.

Нет, такого вынести Зыков не мог.

Новая вспышка зависти и желания все-таки понять подлинную цену этого сумасшедшего Дроздова толкнули Павла Зыкова на поступок, принесший ему немало душевных страданий. Зыков случайно узнал, что начальник планового отдела завода, Анатолий Николаевич Гречихин, учится в заочной аспирантуре в том же вузе, что и Дроздов. Павел попросил Гречихина познакомить его со своим научным руководителем.

— Ты что, в аспирантуру захотел? — удивился Анатолий Николаевич, который уже много лет стоял на страже многотысячных заработков Зыкова. — Но у тебя, если не ошибаюсь, средне-техническое образование.

Снисходительный тон задел Зыкова за живое, он вспыхнул. Произошел крутой разговор, закончившийся тем, что Гречихину пришлось извиниться. Вскоре он познакомил Зыкова с Григорием Иннокентьевичем Маркиным — своим научным руководителем. Профессору понравилась тяга прославленного скоростника к знаниям и польстило то, что свой выбор он остановил именно на нем. Через три-четыре встречи Зыков с профессором настолько сблизились, что Павел Порфирьевич решил пригласить Маркина в гости, что было принято с благодарностью.

Григорий Иннокентьевич, разумеется, и понятия не имел об истинной причине их знакомства. Профессор был уверен, что только интерес к познанию и желание завершить свое образование (правда, несколько поздновато, но все же хорошо, что оно, это стремление, пробудилось в человеке) привели Зыкова к нему. За столом у Зыковых Григорий Иннокентьевич поднял рюмку за то, чтобы и второй представитель славного рабочего класса добивался таких же успехов, как и первый.

— А кто этот первый? — казалось бы, из простого любопытства поинтересовался Павел.

— Борис Андреевич Дроздов. Удивительно даровит. Можно сказать, это редкий экземпляр выдающихся достоинств. Еще до вуза Борис Андреевич стал ученым.

— Так уж и ученым?!

Вопрос прозвучал резко, почти грубо. Павел понимал, что чувство зависти и ревности — чувство нездоровое, рано или поздно оно обернется бедой для него, но ничего не мог с собой поделать.

Профессора Маркина удивил тон обращения; в какой-то степени оскорбило его и недоверие хозяина.

— Вы, если не ошибаюсь, намереваетесь завтра прийти ко мне на факультет? Так?

— Да, да. Обязательно, Григорий Иннокентич, — как можно мягче и вежливей ответил Павел, сожалея о своей вспышке.

— Вот и отлично. Попробую убедить вас фактами. Борис Андреевич еще до поступления к нам на экстернат разгромил профессора Протасова. Уже тогда он обосновал теорию морального износа машин и оборудования в нашей стране и с прозорливостью истинного ученого доказал, что недалек тот день, когда эта теория станет законом в сфере экономики. И это его предвидение блестяще подтвердилось.

Именно профессор Маркин впоследствии стал для Зыкова неистощимым источником информации в области экономики. Знакомил он Зыкова и с тем, что выходило из-под пера Бориса Дроздова. И трудно было найти и обосновать непосвященному закономерность этой долговременной связи людей таких далеких по своим профессиональным устремлениям, житейским навыкам и характерам. Григория Иннокентьевича подкупала жажда к познанию, проснувшаяся в немолодом рабочем, его все более усиливающаяся способность «переваривать» материал, представляющий определенную трудность для студентов и аспирантов. Павел Порфирьевич в области экономики становился все более образованным и начитанным человеком. Но профессора удивляло равнодушие Зыкова к официальному закреплению своих знаний, к диплому.

Однажды Маркин, потеряв терпение, прижал своего друга к стенке: «Будь хоть раз до конца со мной откровенным». И Зыков уступил:

— Хорошо, хорошо, Григорий Иннокентьевич. Объясняю на пальцах. Скажите… Вот вы профессор, известный ученый… Вы можете назвать свой месячный заработок?

— Гм… В этом нет секрета… Я имею честь возглавлять кафедру. Ну и… как профессор… Тысяч шесть, скажем…

— А для меня, дорогой профессор, и восемь тысяч… так себе. Обвиняю себя в лентяйстве. Правда, тарифные ставки меняются, раз на раз не приходится… Но в общем-то… скоростник на государство не обижен. А получи я диплом, меня посадят на полторы, в лучшем случае на две тыщи… Вот и считайте-выбирайте.

Профессор ушам своим не верил. Он стал выяснять, уточнять; по его сведениям, Зыков малость прихвастнул, но факт оставался фактом: скоростник высокой квалификации зарабатывал примерно столько же, сколько и он, профессор.

Приходилось и Зыкову бывать в доме у Григория Иннокентьевича. Перебирая однажды в кабинете профессора новые журналы (сам хозяин, подвязавшись фартуком, готовил «волшебный салат для закуси»), Павел Порфирьевич наткнулся на папку с пометкой красным карандашом «Борис Андреев». Пока на кухне творилось «волшебство», Зыков успел прочитать статью, в которой развенчивался английский экономист Вильям Смит, критиковавший советских технических специалистов, а заодно и экономистов за медленное и неохотное применение на практике теории о моральном износе. Некто Борис Андреев доказывал, что социалистическое производство существенно отличается от капиталистического, поэтому слепое копирование капиталистических методов производства не только малоэффективно, но порой и вред может принести. Примеры из опыта московских заводов подтверждали эту основную мысль автора.

Зыков насчитал в папке четырнадцать статей. В начале каждой статьи в правом углу были указаны названия журналов. Заголовки статей, а также названия журналов (последние были взяты в скобки) были перепечатаны в четырех экземплярах и находились на последней странице вместо оглавления. Павел сложил вчетверо одну из страниц и сунул во внутренний карман: ему хотелось узнать поосновательнее об этом англичанине Вильяме Смите.

А где-то через полгода знакомства с профессором Маркиным Павел попросил его принести прочитать кандидатскую диссертацию Дроздова. Маркин сначала заупрямился — на факультете образовалась целая очередь желающих прочитать работу. И все же профессор нашел для Зыкова экземпляр, хотя и пришлось козырять «новатором» и «депутатом». Четыре вечера подряд Павел читал диссертацию. Работа была смелая, доказательная, а порой и резкая, мурашки ползли по спине от страха за Дроздова.

— Вот шпарит, землячок. И о голове своей не печется…

И вдруг в одной из подглавок он прочитал полемику Андреева с английским экономистом Смитом. Зыков ахнул:

— Да что же это он, свихнулся?! Сдирает из журналов чужое.

Нашел Павел в диссертации и другие знакомые подглавки… Заголовки или полностью совпадали с теми, что перечислялись в списке или же были слегка изменены.

При очередной встрече с профессором Маркиным Павел Порфирьевич стал осторожно расспрашивать Маркова о статьях Андреева. Но Григорий Иннокентьевич с недоумением пожал плечами.

— Экономиста с такой фамилией не знаю, — и тут же заговорил о другом.

Пытался Зыков и позже заговорить об этом Андрееве, но и последующие его расспросы вызвали недоумение профессора.

— Дался вам этот Андреев. Я же сказал: не знаю такого.

Павел попытался навести справки об Андрееве на факультете, однажды позвонил даже в журнал с просьбой дать адрес Андреева, по ему сухо ответили: «Адреса товарища Андреева не имеем», — и сразу же положили трубку. Так Зыков не узнал ничего об Андрееве. Однако в голове Павла Порфирьевича даже не мелькнуло, что Дроздов мог скрываться за каким-либо псевдонимом. На кой черт ему это сдалось? Псевдоним чем-то походил на анонимку, за ними скрывались те, кому что-то грозило. А мог ли Дроздов прибегнуть к анонимке? Как бы ни относился к Борису Зыков, но если бы его спросили об этом, Павел мог ответить только одно:

— Ни за что!

И тем не менее оставлять безнаказанной такую авантюру Павел никак не мог. Он хотел было сообщить в парторганизацию завода или факультета о плагиате Дроздова, но вдруг узнал, что тот в тяжелом состоянии доставлен в институт Склифосовского.

3

И вправду говорят, что беда не приходит одна. Весть о страшном несчастье с Борисом, что он доставлен в больницу и находится в тяжелом состоянии, сразила Женю. Она была на восьмом месяце беременности. Ей сделалось так плохо, что вызванный из женской консультации врач тотчас же отправил ее в больницу.

Наступили беспокойные дни и у Ивана Федосеевича. В Министерстве сельского хозяйства началась перетасовка кадров. Только в управлении, которое возглавлял Вальцов, царило пока относительное спокойствие, хотя стол Ивана Федосеевича ломился от множества самых решительных циркуляров. Так как ответов на эти циркуляры долго не поступало, телефоны грозно рокотали, предупреждая, требуя, предрекая и прочее.

Но самого Вальцова пока что никто на беседу не вызывал. Лишь однажды в коридоре Иван Федосеевич неожиданно столкнулся с заместителем министра, который курировал главк Вальцова. Он мягким жестом остановил Ивана Федосеевича и укоризненно сказал:

— Вы хотя бы для приличия как-то отреагируйте на все указания.

— Разве от моего реагирования что-то изменится и в стране прибавится зерна? Нужны кардинальные меры. Лично я в письменном виде высказал ответственным работникам ЦК мнение об улучшении снабжения страны зерном. Надо поднимать целинные и залежные земли.

Заместитель министра оглянулся. Но коридор был пуст. Только после этого Игнатий Сергеевич хмуро заключил:

— Вам не терпится пережить новые неприятности?

— Игнат Сергеич, вы-то ведь не первый год меня знаете. Что значат мои неприятности, когда стране грозит бесхлебье. Нет же других, более надежных резервов получения зерна. И вы о том хорошо знаете.

— Знаю, знаю, Иван Федосеевич! Но стоит ли нажимать на голосовые связки именно сейчас?..

— Стоит. И не только на голосовые связки. На газеты, на все органы пропаганды надо воздействовать. Пришла пора говорить о проблеме зерна во весь голос.

— Запаситесь терпением, Иван Федосеич. Прошу вас, укротите ваш темперамент.

— Сил нет молчать.

— Ох, Вальцов, накличете вы на свою голову неприятности. Крутое время настало.

— Семи смертям не бывать, а одной не миновать.

На том они и разошлись.

Целины и залежей в стране насчитывалось сотни миллионов гектаров. Еще до войны Иван Федосеевич вместе с делегацией таких же двадцатипятитысячников, как и он сам, был командирован в Казахстан. И он влюбился в казахские степи. Их группа побывала в совхозе поблизости от курорта Боровое и любовалась тучными хлебами, раскинувшимися по гладкой, будто укатанной степи. Спросили тогда директора совхоза, какой ожидается урожай? Тот скромно опустил глаза:

— Центнеров по двадцати пяти на круг, думаю, соберем.

— Какое там двадцать пять, — перебил хозяина саратовский председатель. — Тут по тридцать, а то и по сорок будет. Я на Кубани такого урожая не видывал.

Совхоз обеспечивал курорт и потому был многоотраслевым. И с какой бы они потом отраслью ни знакомились, везде видели образцовый порядок. Коровы, овцы, свиньи, птица. Мало того — работники совхоза соорудили каскад прудов, запустили мальков сазана и карпа. Тоннами вычерпывали рыбу.

Отличным оказалось огородное и садоводческое хозяйство. Хлебосольный директор, казах, в их честь организовал той, на который пригласил самых именитых людей района и кое-кого из области. Чего только не было на коврах, разостланных прямо на траве! Но особенно поразили Ивана Федосеевича яблоки, почти в два кулака величиной. Чтобы не обидеть хозяина, Вальцов, склонившись к соседу, рабочему совхоза, украинцу, переселившемуся сюда из Полтавской области, спросил:

— Яблоки, поди, из Алма-Аты привезли?

Сосед изумленно воскликнул:

— Та шо вы кажэтэ?! А ну подь сюды.

Они завернули за плетень и, пройдя немного, оказались в саду.

— Дывись. То яблоки чи шо? Ще поздоровше пошукаемо. Глянь сюды. А то ще висыт? Гарбуз? — и, подпрыгнув, сбил палкой яблоко покрупнее того, что Иван Федосеевич увидел на праздничном ковре.

Но дело, конечно, не в яблоках и не в карпах. Огромное впечатление на него произвели богатейшие почвы, на которых сам бог повелел выращивать пшеницу. Пустовали миллионы гектаров плодородной земли.

Занозой с тех пор засела в голове Вальцова мысль об освоении этих земель. Конечно, не все они были однородными, те казахские земли; по сведениям, полученным позже, какая-то часть из них могла быть и непригодной для посевов колосовых, потому что была засолена, но те земли, не столь уж и значительные, не могли и не должны были влиять на решение вопроса о подъеме целины. Потом он работал председателем райисполкома, первым секретарем райкома партии, наконец, был избран секретарем обкома и отвечал за развитие сельского хозяйства в области. И повсюду за ним шагала его «болезнь». Где возможно, а порой даже где и совсем было нельзя, он говорил о новых землях, писал о них, напоминал.

Однажды — это было перед началом войны с фашистской Германией, — свою заботу Вальцов высказал Михаилу Ивановичу Калинину. В числе награжденных — Ивана Федосеевича вызвали тогда в Кремль для вручения ордена Трудового Красного Знамени — он был приглашен на банкет. А после него Вальцов, трое секретарей обкомов и ответственный работник ЦК партии Казахстана попросили Михаила Ивановича уделить им время для беседы. У каждого из них накопилось много вопросов, и ни один из них Калинин не оставил без ответа — таков уж был Всесоюзный Староста.

Вальцов, конечно, не мог не воспользоваться благоприятным случаем. Вопрос свой Иван Федосеевич сформулировал примерно так: наша страна нуждается в значительном увеличении хлебных запасов, потому что международная обстановка весьма тревожна, но, к сожалению, на значительное увеличение сбора зерна рассчитывать в ближайшие годы не приходится. Между тем в Советском Союзе пустуют огромные залежи плодородных земель, которые в несколько лет могли бы решить эту неотложную проблему.

Михаил Иванович ответил не сразу. Он пощипывал свою бородку и задумчиво, хмуро рассматривал пол. Потом поднял на Вальцова грустные глаза мудрого, многознающего человека.

— Вас Иваном Федосеевичем зовут, если не запамятовал?

— Именно так, Михаил Иваныч.

— Не буду, Иван Федосеевич, скрывать того, что, впрочем, и для вас лично, как и для всех, здесь присутствующих, не является особым секретом. Не следует нам преуменьшать военной опасности, которая ныне сложилась в мире. Страна наша, уважаемый Иван Федосеевич, в не меньшей мере, чем в хлебе, нуждается в танках, хотя нам очень нужны и трактора.

Слово «очень» Калинин произнес с нажимом.

— Да. Очень! — почти одновременно вслед за Михаилом Ивановичем повторили все те, кто присутствовали в кабинете Калинина.

Вальцов в ответ вздохнул.

— Кто о том спорит, Михаил Иваныч? Нам, работникам села, это особенно понятно.

— Лошадкой и плугом вековой целины не взять. Сам пахал, знаю цену мужицкому поту. Ее мощным трактором, не харьковским, а челябинским, видимо, и можно взять. Согласны? — спросил Калинин.

— Пожалуй, — угрюмо согласился Вальцов.

— А теперь подсчитаем, сколько мы в состоянии, обо всем забыв, выставить тракторов для подъема целинных земель хотя бы в Казахской ССР?

Иван Федосеевич остановил Калинина мягким движением руки.

— Не надо, Михаил Иванович. Понимаю… Сейчас о дополнительных землях думать время не пришло.

— Да, да, не пришло еще время. А придет, Иван Федосеевич. Придет непременно. — Калинин улыбнулся, но глаза его оставались грустными. — Боюсь, мне до той поры не дожить.

Все они тогда дружно запротестовали, сказали все то, что обычно говорят человеку, если ему вздумается намекнуть на быстротечность жизненного пути.

А он слушал, ласково улыбался и кивал, хорошо понимая состояние своих гостей.

Этот разговор расширил кругозор Вальцова. Именно тогда он понял, как еще узок его взгляд на истинно государственные проблемы, хотя и не мог упрекнуть себя в том, что, думая о решении зерновой проблемы, он забыл о гораздо более важном и грозном деле — как уберечь страну, само дело социализма от коричневого нашествия. Трактор и танк — они ведь почти братья. Производственные мощности в те годы, увы, еще не позволяли решать обе проблемы одновременно. Нужны были прежде всего танки. Хлеб, разумеется, необходим человеку, завтрашнему солдату, но если без хлеба солдат может иногда потуже под тянуть ремень и выдюжить, без танка ему не обойтись.

Вот сейчас и приспело это время, но почему же медлят?

Реакция на письмо Вальцова в ЦК КПСС оказалась такой, какой не мог предугадать даже многоопытный помощник секретаря Центрального Комитета.

Однажды поздно вечером Вальцова вызвал к себе в кабинет министр.

— Кто вас надоумил на это письмо?

Вальцов выслушал министра сидя. Но прежде чем ответить, встал, хотел по привычке огладить назад гимнастерку, но, смутившись, одернул костюм. Ответил четко, будто рапортовал:

— Я писал, как член партии. И не сожалею о своем письме. Заявляю — буду писать и впредь. Все, о чем я написал, не является тайной, это насущная государственная проблема. Проблемы надо решать, и своевременно. Готов голову сложить, но от своих слов не отступлюсь.

Министр несколько опешил от столь решительных слов, ответил уже не громким рокочущим басом, а по-домашнему, тихо:

— Да вы садитесь, — и с досадой махнул рукой. — Чего стоите, как солдат перед генералом?

— Я и есть солдат.

— Солдат… Солдат… Заварил кашу, солдат, а мне ее расхлебывать.

— Зачем вам? Я ее заварил, мне и хлебать.

— Эх, Иван Федосеич! В прошлом вы политработник, а дипломатичности у вас ни на грош.

— Мне надоело играть в дипломатию. Я решил по-солдатски, по-мужицки…

— Да сядешь ли ты, наконец! — уже не на шутку рассвирепел министр. — Мне гнать тебя приказано в три шеи. Тебе это понятно или нет?

Вальцов не сел, а рухнул в кресло. Не испугался. Поразила нелепость услышанного. И расхохотался.

У министра, казалось, глаза полезут на лоб. Человека гнать намереваются, а он хохочет. Покачал головой.

— Поди, с ума спятил?! — заговорил совсем тихо. Он любил Вальцова, хотел сделать его одним из своих заместителей. И вот такая неожиданность. — Доктора звать или коньяком отпаивать?

— Предпочитаю последнее.

Министр вышел в заднюю комнату и сам вынес оттуда два бокала с коньяком и под мышкой бутылку «боржоми».

— Пей, аника-воин! — Сам выпил залпом. Долго возился с пробкой на бутылке с минеральной водой. Выпил и воду. — Ну, чего ждешь? Приглашения повторного? Хватит в казака-разбойника играть. Положение достаточно серьезное, чтобы по-серьезному его и обсуждать.

Вальцов изменил тон. Говорили долго, обстоятельно. Министр решил, что правильней всего вопрос вынести на коллегию, где Иван Федосеевич и должен выступить с обоснованным докладом. Его позицию подвергнут острой критике, как несвоевременную, малообоснованную для такого ранга работника, каким должен быть член коллегии, руководитель одного из важнейших главков. Он, министр, предложит коллегии перевести его в начальники отдела, но это предложение не будет носить приказной формы.

— На волю коллегии. Ты меня понял?

— Зачем эта комедия? — с гримасой боли спросил Иван Федосеевич. — Пишите приказ — и дело с концом.

— Я тебе должен дать коленом под зад. Неужто это непонятно?

— Ну и давайте. А я уеду работать агрономом, председателем колхоза, директором МТС или какого-либо совхоза.

Министр хотел еще что-то сказать, но Вальцов ему не дал.

— Будьте человеком. Не говорите больше ни слова!

В ту ночь Вальцова едва довезли домой. Подозревали инфаркт. Но бог миловал, отдышался.

4

Когда ввели в дом Вальцова, ослабевшего, с явными признаками острого сердечного приступа, Софья на мгновение оторопела. Но всего лишь на мгновение, она тут же взяла себя в руки; движения стали быстрыми и точными. Метнулась к аптечке, наполнила шприц, заставила шофера перевязать руку резиновым жгутом, профессионально сделала вливание в вену. Пока водитель наливал грелку, Софья Галактионовна уже облепила спину и грудь Ивана Федосеевича горчичниками.

Откуда-то появилась кислородная подушка. Маска. Минут через десять-пятнадцать Иван Федосеевич ожил.

— Скоро ты у меня станешь совсем розовеньким, — уверенным и спокойным голосом сказала Софья и нежно погладила его по щеке.

— Где ж ты научилась так? — слабым голосом спросил Иван Федосеевич, с обожанием следя за женой. — Лучше всякого врача…

— А ты не догадываешься где?

Вальцов сразу умолк. И опять уже построжавшим взглядом стал следить за Софьей.

— Если б ты знала, моя милая…

— Знаю, Иван. Все знаю. И уверена, что в конечном счете все у тебя будет отлично. Нужны лишь терпение, спокойствие, уверенность в себе. — Софья положила руку на влажный лоб Вальцова. — Любой руководитель, пусть прозорливый, даже гениальный, может допустить какую-то ошибку. Партия же ошибаться не может. Это нутром надо понять, Иван.

Вальцов во все глаза смотрел на Софью. Смотрел и думал: он совершенно не знает своей жены.

Софья вздохнула, глаза ее затуманились. Она сидела на краю кровати, то поправляя ему одеяло, то подсовывая под бок полотенце, чтоб горчичники поплотнее прилегали к телу. Теперь же стала тихонько гладить его руку.

— И ты это понимаешь, Иван. Поверь мне… Ты большой… нет, не так… Ты громадной души человек. Я не могу, не могла ошибаться. Не имею права. В ранней юности допустила промах. Все мы смолоду можем ошибаться, а потом… не имеем права. Вот и отец мой — тоже в молодости ошибся, за что потом и поплатился жизнью. Ты о том знаешь во всех подробностях.

— Конечно, знаю. Хотя и через много лет, а всплыло, объяснилась загадка его смерти.

Ивану Федосеевичу действительно довелось не только узнать, но и увидеть убийцу Галактиона Алексеевича Турищева — отца Софьи.

Однажды, когда Вальцов уже работал первым секретарем райкома партии, ночью на квартиру позвонил Сазонов. Николай Петрович не очень часто, но все же достаточно регулярно встречался с Вальцовым, иногда сам наезжал к нему, но чаще приглашал к себе, когда Вальцов бывал Москве. Любил Сазонов поговорить с Иваном Федосеевичем «за жизнь», порасспросить о настроениях в среде крестьян, рабочих, в партийных и советских кругах. Нередко советуясь с Вальцовым, Сазонов в такие часы будто проверял себя.

Дозвонившись, Сазонов долго извинялся, что разбудил, что никак они в столице не могут отвыкнуть от ночной работы, а кончил тем, что просил Ивана Федосеевича в ближайшие дни приехать в Москву.

— А без меня никак? — кислым топом отозвался Вальцов.

— Знаю, Иван Федосеич, о партийной конференции в области и о твоем содокладе тоже знаю. Я все согласовал в обкоме. Нужен ты нам не надолго, но именно сейчас.

Пришлось поехать. Приехал и не пожалел. Был арестован Наум Григорьевич Юзовский, по настоянию которого несколько лет назад Вальцова едва не «вычистили» из партии. Как выяснилось, Юзовский был связан с Савинковым, участвовал в контрреволюционных мятежах, но вовремя вывернулся, нырнул в глубинку, потом опять, уже потихоньку, мутил воду, вынашивая в душе планы нового мятежа.

Юзовский, он же Ильинский и Осокин, категорически отрицал предъявляемое ему обвинение в умышленном преследовании честных коммунистов во время чистки партии. А что касается смены фамилий, то, во-первых, смена фамилий властями сейчас не возбраняется, а для него эта мера была вынужденной, потому что вместе с фамилией он хотел забыть и свои старые убеждения. Все свои поступки, классифицируемые как преступления, он совершил в состоянии аффекта, увлекшись внутрипартийной борьбой. Выиграй Юзовский эту битву со следствием, он мог бы надеяться на сохранение жизни.

Но вот появился Вальцов. Юзовский стал убеждать следствие, что этот человек стал жертвой обыкновенных уголовников, расхитителей государственной собственности, борьбу с которыми он, Вальцов, ослабил на вверенном ему мясокомбинате. Однако остались архивы, и память Вальцова сохранила подробности разговоров с Юзовским.

— Знаешь ли, какую линию защиты избрал Юзовский? Он утверждает… что если бы не он, тебя, кристального большевика, в партии бы не восстановили.

— Не ЦКК, а именно Юзовский? Ай да благодетель! Но ведь сейчас-то он изобличен.

— Кроме нас, органов следствия, есть еще суд. А нам не безразлично, какую позицию займешь лично ты.

— Я занимал и буду занимать позицию большевика. Неужели это надо доказывать? И доказывать именно тебе?

Сазонов дружески улыбнулся, но отвечать на вопрос, видимо, считал излишним.

— И вот еще один факт, который, как мне кажется, не оставит тебя равнодушным. Полагаю, ты не забыл еще Софью Пухову?

Вальцов слегка покраснел и тоже посчитал излишним отвечать на вопрос Сазонова.

— Впрочем, не о ней речь. О ее отце. Галактион Алексеевич Турищев был эсером. Считал, что будущее на селе за кулаками (он их именовал крепкими хозяевами), даже единственную дочь выдал за такого человека. Но жизнь ему открыла глаза, и Галактион Алексеевич понял, как жестоко ошибся. Понял и написал откровенное письмо о своих заблуждениях в ЦК партии большевиков. Об этом решительном шаге Галактиона Алексеевича узнал Юзовский. Мы взяли в начале тридцатого кулацких заговорщиков, собиравшихся у Пухова. Юзовский, руководивший заговором, не сомневался, видимо, что выдал всех Пухов, подозрительно быстро превратившийся в середняка. А налитые злобой глаза волчонка давно приметил. Зная о сожительстве Кондрата с женой Романа и о ненависти пасынка к приемному отцу, Юзовский с немалым трудом разыскал Романа уже в Москве и предложил ему немедленно «убрать» Кондрата. Роман исполнил приказ Юзовского без колебаний. А потом поджег дом, это уже было его инициативой. Отомстил с лихвой, но и себя связал с Юзовским накрепко.

Обо всем этом рассказал Роман, арестованный во время известной операции в октябре сорок первого во время чистки Москвы от мародеров, бандитов, диверсантов и шпионов. Только в тюремной камере Пухов наконец понял, какую подлую роль в его жизни сыграл Юзовский. Он же, Юзовский, и навел на него, Романа, немецкую разведку.

О смерти Галактиона Алексеевича Вальцов рассказал Софье после ее возвращения из заграницы, как-то к слову, но о Романе — не смог. Так он и не знал — дошла ли до Софьи эта страшная весть…

— Юзовский убил Галактиона Алексеевича, — продолжал рассказ Николай Петрович, — на берегу Москвы-реки. В упор выпустил в бывшего своего единомышленника всю обойму. И труп выбросил в реку.

Иван Федосеевич порывисто поднялся.

— А как о том стало известно?

— Соратники выдали, — задумавшись, ответил Сазонов.

Он встал, прошелся по кабинету, посмотрел в окно. — Многое открылось… Просто злой рок, этот Юзовский, для Турищевых и их близких. Кондрата Пухова убили по воле Юзовского. Галактиона Алексеевича расстрелял сам лично. Романа, связанного с ним пролитой кровью, сделал шпионом и диверсантом… Не поверил бы, если бы не было улик.

Так уж получилось, что все тревожные события Софья переносила более спокойно, чем сам Вальцов. Такая четкость мышления, такое осознанное предвидение грядущих событий у внешне слабенькой женщины Ивана Федосеевича всегда удивляло. И теперь смирил себя тем, что успокоился спокойствием Софьи, — он верил ей, как верил себе. Если будут неприятности в их жизни, они их встретят и переживут вместе. Словом, все и навсегда вместе. И Вальцов резко изменил разговор:

— Была сегодня у Бориса?

— Да, Иван.

— Как он? Что?

— Говорят, что лучше.

— Не отбил ли он себе внутренности?

Софья улыбнулась и рывком спутала волосы мужа.

— Эх, ты! «Отбил внутренности…» Разве так может говорить человек с высшим образованием?

Иван потешно возмутился:

— Тоже мне врач! Лет двести русский народ так говорил, чем мы с тобой стали лучше?

— А тем, мой дорогой, что побольше стали знать, подетальней.

— Ахи-охи, одни вздохи… Что же это за детали узнала моя шибко образованная жена?

— Твоя шибко образованная жена узнала число переломов ребер, узнала о внутренних кровоизлияниях, о переломах обеих ног…

— Ох, черт! — забыв о своей шутливой браваде, огорченно воскликнул Иван Федосеевич. — А как с подозрением на сотрясение мозга?

— Слава богу, не подтвердилось, беспокоит медиков «отбитие внутренностей», как ты изволишь выражаться.

5

Борис хотя и не так быстро, как ему хотелось, но все-таки поправлялся. Он уже свободно двигал руками и мог сесть в подушках, и теперь бездействие просто тяготило его. Тоска, его одолевавшая, и боязнь за Женю, дохаживающую последние дни перед родами, не давала Борису ни сна, ни покоя. Чтобы как-то отвлечься, он попросил Софью Галактионовну принести в палату его нашумевшую дипломную работу, ставшую кандидатской диссертацией. Читал ее — и будто изучал чужой труд, с которым когда-то бегло познакомился. Нашел в диссертации уйму недостатков, логических провалов. Не нравилась теперь и скоропись. Почувствовать знания человека по этой работе, конечно, можно, но принять ее за серьезный труд, по его мнению, теперь было никак нельзя.

И в то же время прав оказался Николай Афанасьевич Резников. Из этого скороспелого труда вчерашнего студента и в самом деле может получиться весомая книга, если заглянуть в тему поглубже и приложить к ней руки в полную меру сил.

Дроздов начал работать в больнице, благо времени впереди у него много. Костоправы спешить не умеют. Вот и надо занять свободное время полезным трудом. Голова-то у него, слава богу, цела и невредима…

Врач, заметивший оживление Дроздова, поинтересовался, чем занимается больной. Борис хотел спрятать сброшюрованный текст диссертации, по доктор перехватил руку. Прочитал. Удивился:

— Ваша диссертация?!

— Что-то вроде этого. Вот прочитал — и руки чешутся перелопатить все заново.

Врач полистал работу, задумался.

— А знаете… Я лично буду приветствовать. Такого рода отвлечения, на мой взгляд, вам пойдут только на пользу. Мало радости размышлять о своих болячках. Если есть охота работать — валяйте.

— Вот за это спасибо, доктор. Утешили, ей-богу, утешили.

Врач критически осмотрел пишущего лежа Бориса, стал рассуждать сам с собой:

— Так-то оно так, конечно… Только, пожалуй, без глаз останетесь… — Почесал затылок. — Н-да… Придется просить плотника. — И к Дроздову: — Зайдет к вам Евсеев, наш плотник. Он у нас на все руки мастер. Соорудит вам нечто вроде полочки-пюпитра — и строчите себе на здоровье. Хорошо, что хоть правую руку сохранили.

— Когда летел через ограду, я ее, милушку, вверх тянул. Знал, что пригодится.

Доктор усмехнулся, оценив юмор, добавил:

— Слава богу, что вы голову успели в сторону откинуть.

Плотник проявил себя изобретательным человеком. Пока Софья Галактионовна подбирала в библиотеках книги по составленному Борисом списку, он соорудил отличную подставку, на которой можно было и писать, и держать раскрытой книгу. Подставка легко укреплялась и еще легче убиралась под кровать.

Работа над книгой с первого же дня пошла в хорошем ритме, Борис с энтузиазмом принялся за дело. Но он даже не подозревал, с какой надеждой за всеми его приготовлениями наблюдали его лечащие врачи — хирург Иванюков и невропатолог Чиков. Оба они выдержали нелегкую борьбу со своими же коллегами. В трехдневном споре они убедили главного врача дать возможность Дроздову трудиться в допустимых пределах, что, несомненно, поможет скорейшему его выздоровлению.

И больной не подвел доктора, не имевшего ни ученых степеней, ни громкого имени, но за тридцать лет работы накопившего огромный опыт. Дроздов в первый же день так увлекся работой, что забыл не только о боли, но и обо всем. Очнулся он от того, что к его плечу ласково прикоснулась нянечка.

— Обедать, милок. Обедать пора.

Дроздов поднял взгляд на пожилую женщину с круглым добрым лицом и не сразу понял, что она от него хочет.

— Я говорю… может, пообедаешь? А, сынок? А то совсем отощаешь.

Борис почти ничего не ел, даже вид еды вызывал у него тошноту. Но понимая, что надо поддерживать силы, все-таки ел. А тут при взгляде на куриную лапшу у него слюнки потекли. Из супа аппетитно торчала куриная ножка.

— С удовольствием поем, Полина Семеновна.

Няня ушам своим не поверила — так удивили ее слова и оживление самого трудного в их отделении больного.

— Да неужели поисть захотелось? Ах, голубок ты мой! Давай помогу.

— Ну, нет, Полина Семеновна. Самому пора себя обслуживать.

Увы, есть самому пока что было не таким простым делом, он быстро устал и честно в том признался.

— И на том спасибо, милочек. Сегодня пять ложечек, завтра семь, а там и пойдеть, и пойдеть…

Опорожнить тарелку все же не удалось и с помощью няни; есть хотелось, а желудок, видимо, отвык принимать такое большое количество пищи. Но уже сам факт, что он захотел есть, его самого приободрил.

За первую неделю он сделал мало, за вторую еще меньше, зато в следующую вдвое больше, чем за обе недели, вместе взятые. К концу месяца Борис из одной главы сделал три.

На переработку диссертации ушли почти четыре месяца. Рукопись перепечатали и по его просьбе отнесли профессору Резникову. Тот с Иваном Федосеевичем прислал записку:

«Борис Андреевич. Рукопись взрывная, потому, не спрашивая разрешения, я по ней прошелся. Малость притушил кое-где. Наука, если она наука, а не публицистика, не терпит жарких страстей. Хотел после перепечатки на машинке отдать вам, но не делаю этого. Лично отнес в издательство. Читают. Полагаю, рукопись весома, талантлива и очень важна политически. Надо стрелять, стрелять! А ваша рукопись, — довольно весомый снаряд.

Словом, ни пуха вам, ни пера.

Ждите дополнительных сообщений».

И дополнительные сообщения не заставили себя ждать… Рукопись приняли к публикации.

6

Опасения были напрасны: родила Женя хотя и преждевременно, но отличную, «полновесную и настоящую», девчурку, как выразился Иван Федосеевич.

— А вот ты родился дохленьким, — обиделась за «настоящую» внучку Анна Дмитриевна.

Женя рассмеялась. Она была весела и счастлива. Все у них вроде бы налаживалось. Бориса выписали из больницы, где он пролежал, по ее подсчетам, полторы сотни дней, а сейчас муж уехал в Пятигорск, в санаторий. С работой у него вот только все было как-то неопределенно, будущее его расплывалось в тумане, но для нее, Жени, это было не главное — главное, что Борис жил. Все остальное наладится и войдет в свою колею.

Правда, ей самой нелегко досталась девочка. Перенесенное потрясение едва не стоило жизни и ей самой и Лариске. Но все обошлось, все теперь позади. Лариса жива, Борис скоро возвратится в Москву, «мамулечка с папулечкой на страже» (опять изречения Ивана Федосеевича), Анна Дмитриевна не надышится на девчушку, нянчится с нею — что ей, Жене, еще нужно?

Глава пятая

Каждому свое

1

Борис встретил Чулкова в Пятигорске случайно. Так бы и уехал через две недели, не зная, что Чулков в каких-то пятистах метрах от него. Возможно, что они виделись на прогулках, но признать друг друга не могли. Ведь прошло-то с октября сорок первого без малого — двенадцать лет, и каким стал теперь Денис Чулков, Борису трудно было представить. Они иногда обменивались письмами. Но фото Чулкова у Бориса не было, да и понятно, почему Денис не подумал даже прислать его — болезнь, о которой писал он Борису после его возвращения из заграницы, объясняла все…

Южная осень была в разгаре, солнце светило ярко, но не обжигало. Цветы стали еще пестрее, словно споря с красками созревших плодов, расцветивших ларьки и лотки всего города. Борису казалось, что он мог бы прожить на одних фруктах — так он их любил и так их было много. Вот и сегодня после грязевой процедуры Борис устроился на уединенной скамейке в парке «Цветник» и ел груши, хотя слово «ел» меньше всего подходило к объяснению того восторга, с которым он поглощал медовый дюшес.

Тишина и прохлада парка, терпкий дух лесной чащобы, приносимый ветром с горы Машук, тяжеловато-влажный запах, исходивший от источников и от множества высаженных цветов, и, как ни странно, откуда-то доносившийся аромат чабреца, убаюкивали, и Борис сидел расслабленный и счастливый.

Одиночество его нарушил вышедший из боковой аллеи, опираясь на палку, бледный, довольно угрюмого вида молодой человек в полувоенной форме. Человек был явно чем-то раздосадован, он не видел ни сидевшего Бориса, ни канавки, по которой стекала дождевая вода. Одну ногу он сильно приволакивал, и вот этой-то ногой парень и угодил в канавку, пошатнулся и упал бы, не подхвати его вовремя Борис.

— Совсем разладилась шарманка, — огорченно сказал парень, садясь рядом с Борисом. — Только что шел, как бравый солдат. Понервничал — и на тебе…

Я вас где-то видел… — перебил его Борис.

Но тот, видимо поглощенный своими заботами, не услышал его.

— Опять группу инвалидности подтвердили — первую, и лечение здесь — опять продлили… — Он тыльной стороной ладони вытер пот со лба.

Борис понимающе кивнул и придвинул раскрытый портфель с грушами.

— Чтоб совсем не раскисать, нажимай на фрукты — как говорит наш Хачатрян.

Парень посветлел лицом, оживился.

— А вы совсем как Хачатрян говорите. Значит, он и вас допекает.

Рассмеялись… Доктор Хачатрян лечил обоих, у Хачатряна была особенность: чем больше он симпатизировал больному — тем больше ворчал на него.

— Меня Денисом кличут, — представился незнакомец.

Борис от растерянности поперхнулся и уставился на соседа. В этом изможденном человеке он вдруг сразу увидел шестнадцатилетнего долговязого подростка в развевавшейся рваной шинели, строчившего по немцам из пулемета.

— А я… Дроздов.

Борис не отрывал взгляда от соседа.

Парень весь напрягся, глаза у него вспыхнули.

— Вы… Борис Андреич? — Чулков медленно поднимался, Борис встал, сдавил руку Чулкову.

— Ох, черт! Как же я рад, Борис Андреевич! Это же надо!

— Да что ж ты меня все Андреичем называешь, Денис? В письмах-то мы с тобой были попроще. Давай и наяву так!

Чулков едва приметно улыбнулся, кивнул головой и снова ушел в себя.

А Дроздов все еще сравнивал Чулкова с тем, каким увидел его впервые. Ничего общего, два разных человека. И все-таки что-то неуловимое, не поддающееся описанию, осталось в этом человеке.

Говорили обо всем и ни о чем, упрекая друг друга, что редко писали… Да… Так ли уж редко?.. Тут же возникла и другая мысль: почему, собственно, он так привязался к парню, чуть ли не за брата его принимая.

Ни разу не задавал себе этого вопроса. Еще там, в Подмосковье, подкупило настойчивое стремление Дениса — воевать, быть мужчиной. И матери парня он, Борис, писал потом, чтобы высказать ей уважение свое перед ее сыном.

Уважение вызывала и последующая жизнь Чулкова. Просто жизнь Бориса с его заботами и радостями протекала слишком далеко от него. Все обрело конкретность в сорок восьмом, после возвращения Бориса из Германии, только тогда он почувствовал, как нужен сейчас Чулкову. Никогда не забыть ему того состояния ужаса, который охватил его после консультации профессора. Человек в белом халате заявил тогда ему, что подобные парезы неизлечимы. Именно эта категоричность, которой, как правило, избегают медики, открыла Дроздову глубину трагедии Чулкова и заставила искать специалистов, которые работают над новыми способами борьбы с этим недугом.

Три письма тогда он отослал Денису, не дожидаясь от него ответа. Он не только хотел ободрить Дениса, но и вселить в него уверенность, желание сражаться за себя. «Организм у тебя молодой, травмы излечимы, при таком заболевании порой почти все зависит от воли и характера…» — писал он.

Вместо трех в ответ получил одно: «Спасибо. Недуг преодолею…» В Москву Чулков так и не приехал, но Борис знал, что Чулков переписывается с молодым врачом, которого он ему нашел. Из следующих писем Дроздов сделал вывод: дела у Дениса идут на поправку.

Но где же эта поправка, если парню дали ту же группу инвалидности? Перестроить себя на веселый лад Дроздову было не просто. И все-таки с неуклюжей поспешностью он полез в портфель. С наигранным пафосом изрек:

— Старинные товарищи раньше за встречу стаканы крепкого поднимали, а нам на сие табу… Навалимся, дружище, на дюшес.

— Даешь дюшес! — не очень весело подхватил и Чулков.

Ели груши, молчали, каждый думал о своем.

— Славно поработали! — объявил наконец Денис, заглядывая в пустой портфель с таким видом, будто там были патроны. — Кончились, черти…

— Авось — не в бою… — понял его Борис. — Это дело легко поправить.

С первых минут встречи у Бориса было такое ощущение, что они с Денисом знакомятся заново. А собственно, что в этом странного, перед Борисом был незнакомый ему человек, со своими привычками, взглядами, багажом познаний, о которых он, Борис, пока что ничего не знал. Лицо Чулкова было грубоватым, большой открытый лоб, крупный нос, толстые губы, выражение лица поминутно менялось. Невозможно такого человека отнести к категории безнадежно больных.

Но как тогда понимать заявление Дениса, что ему опять оставили первую группу инвалидности?

Чулков, словно прочитав мысли Бориса, порывисто положил ему руку на плечо и сказал:

— Не косись ты на меня, бога ради. Умирать, клянусь тебе, не собираюсь.

Борис не нашелся что ответить.

— Опасаешься… калекой на всю жизнь останусь? — продолжил он. — Не бойся. Это я так, психанул немного — вот меня и развернуло. А так я парень боевой. Смотри.

Чулков оперся о колени и неожиданно легко встал. Четко повернулся налево. Потом скомандовал себе:

— Шаго-ом марш!

И пошел. У поворота аллеи остановился, четко повернулся налево — кругом и двинулся в обратную сторону, едва приметно приволакивая левую ногу.

— Разрешите приземлиться, товарищ кандидат?

— Садись, артист.

Чем яростнее распирало веселье Чулкова, тем больше мрачнел Борис. Он понимал: Денис держится на нервах. Волю и характер показывает. А после этой шагистики его, поди, хоть на плечо взваливай.

— Не думай, что из последних сил… — сказал Чулков.

Денис сделал шаг к скамейке и без усилий сел.

— Как это тебе удалось?

— Все очень просто, дорогой мой кандидат. Годы лечения и тренировок. Недаром чуть ли не десяток клиник и госпиталей сменил. Последние полгода лечился в Москве. Отец погибшего моего друга, отцом мне названым стал, устроил к профессору Соболину. На высокой должности человек, удалось ему в соболинскую клинику меня запихнуть. Помог профессор, очень. Да вот здесь уже месяц в бальнеологическом институте. Теперь я герой. Если бы сегодня ВТЭК определил Чулкову не первую, а вторую группу, он бы завтра же уехал в Москву на занятия. И так три недели пропустил. А теперь вот еще пыхти здесь да потей.

Денис умолк, предоставляя возможность Дроздову переварить все услышанное.

— Что же мне-то ни полслова?

— И папаше моему названому — тоже ни полслова. Хотя он к высшей школе прямое отношение имеет. Видишь ли, Борис, все у меня не легко и не просто оборачивается, и чтобы выжить, чтобы отвоевать себе право быть полезным в этой жизни, для этого нужны силы не только физические. Нужен характер, нужны знания, нужна, уж на то пошло, какая-то профессия. Ни ты, великодушный человек, ни отец, при всем добром ко мне отношении, в этом вы мне не поможете. Каждый человек обязан это приобрести самостоятельно. Понимаешь? — и повторил по складам: — Са-мо-сто-я-тель-но…

— Понимаю, Денис. Только кричать об этом зачем?

— Если заявить вежливо, интеллигентно, выглядит как кокетство. А решительность хоть и злит, зато заставляет считаться. Разве не правда?

Дроздов не ответил, но в глубине души был вынужден согласиться с Чулковым: действительно, свой опыт жизни другому не передашь.

Чулков, оказывается, с большим трудом добился разрешения учиться в Пятигорском педагогическом институте. Инвалидам войны представлялись льготы при поступлении в вуз, но не для первой группы. В горсобесе замахали на Чулкова руками: вам надо лечиться, а не учиться. Вы еле ходите. Пришлось обратиться к врачу. С Размиком Хачатряном отправились к председателю ВТЭК. Тот пожал плечами, сослался на Министерство социального обеспечения. Теперь уже взъярился Хачатрян: человек выздоравливает, рвется к большой жизни… Учеба — это мощный положительный фактор, рывок к большой жизни. Сочинили бумагу на имя ректора. Тот сам оказался инвалидом, все понял, велел сдать экзамены. Снова у ректора института Чулков появился с четырьмя пятерками.

— Сам добился! Понимаешь, сам? — втолковывал Денис Дроздову. — А это всего дороже, — Но почему именно в педагогический?

— Как тебе это объяснить? — задумался Чулков. — Мне кажется, что я смогу сказать ребятам немало нужного, ведь я сам мальчишкой попал на войну, многое пережил, передумал. Да и грамотешки мне надо поднабраться, — он смущенно замялся. — Я пишу. И уже давно.

В доказательство он достал вырезки из местной газеты. В восьми номерах были напечатаны рассказы из фронтовой жизни. А один рассказ опубликован даже в толстом московском журнале.

«Ай да Чулков! — подивился Борис. — Времени зря не теряет».

— Но почему ты отвергаешь мою помощь?

— Потому что в неполные восемнадцать я роту водил в штыковую. Привык отвечать и за себя, и за других. А вы с «папулечкой» меня опекать хотите. Ну да ладно!

— То-то ладно. Ишь развоевался… Скажи-ка лучше, как все это понимать?.. То с палочкой едва-едва, то почти строевым?

Лицо Чулкова вспыхнуло и тотчас засияло улыбкой.

— А все вот так и понимать. Идет процесс выздоровления, как говорит мой врач. На комиссии перенервничал, устал, поэтому едва плелся. Потом отдохнул, собрался с силами и показал, на что способен.

— Но левую все-таки заметно подволакиваешь…

— Еще бы. Болезнь — не шутка… Ты ведь сам писал: «Молодой организм», «Воля к выздоровлению», «Характер»…

Борис улыбнулся и хлопнул Чулкова по плечу:

— Так держать, гвардия!

Чулков схватил его руку, крепко сжал.

— Молодец! — вырвалось у Дроздова.

— А была тряпкой, — торжествовал Денис. — На глазах сильней становится. Тут мне случай помог.

И Чулков рассказал любопытную историю.

В госпитале инвалидов войны, в самом первом, в одной палате с ним лежал скульптор, бывший минер, одну руку ему оторвало по плечо, а вторую по локоть. Лечили его долго, раны давали свищи. Вот этот скульптор и посоветовал Денису вместо упражнения с мячиком заняться пластилином, чтобы не так надоедливы были механические упражнения.

«Может быть, у тебя что-нибудь такое и объявится, что талантом зовется. Попробуй».

Денис последовал совету и неожиданно увлекся этим занятием. Довольно скоро у него стали получаться смешные человечки, добрые и злые, смелые и трусливые.

Скульптор, когда Денис показал ему фигурки, удовлетворенно хмыкнул:

— Способности налицо. Но тебе… необходима школа. А позволит здоровье? Для ваяния нужна незаурядная физическая сила. Кроме таланта, разумеется. Нужны… мускулы.

Увлеченный новым делом, он и выписался из госпиталя. Но все-таки заработать себе на жизнь ваянием Чулков пока не мог, а пенсия была крохотная. На фронт Чулков ушел после окончания средней школы, стало быть, пенсия, определявшаяся из среднего довоенного заработка, оказалась минимальной. Добрые люди посоветовали потребовать справки с железной дороги, где недолгое время Денис работал кочегаром на маневровом паровозе. Нужные справки пришли, и пенсия его сразу же возросла почти в три раза, но и теперь она была слишком мала. Волей-неволей пришлось задуматься, как обеспечить себя в будущем. Скульптурой себя не прокормишь… Денис замолчал, задумался.

Задумался и Дроздов. Куда было проще Грише Зонову, почти ровеснику Чулкова. В годы войны Гриша хотя и работал наравне со взрослыми, и недоедал — все равно оставался мальчишкой, озорным, непоседливым, единственное, что могло его удержать от шалостей, это перспектива быть наказанным и снова оказаться в детском доме. Куда с легкой руки Константина Арефьевича его чуть и не возвратили. Борис отстоял Гришу, сказал тогда, что цыплят по осени считают, еще покажет себя и Зонов. Эти слова припомнил Разумнов, когда обмывали диплом Григория. И чего греха таить, Зонов, сам того не сознавая, повлиял даже на судьбу учителя — после той рекламационной командировки на Украину Дроздов решил получить диплом.

На другой день, встретившись с Дроздовым в условленном месте, Денис предложил:

— Хорошо бы над портретом твоим поработать. Подбородок у тебя интересный… И лоб.

— Борис согласился: ему хотелось посмотреть, как работает Чулков.

Чулков повел Бориса к себе в «мастерскую». Для мастерской Чулков выпросил ветхий сарай, принадлежавший институту.

Странное впечатление производили скульптурные замыслы Дениса. Все фигурки, вылепленные из пластилина, были гротескными, но было в них что-то притягательное, привлекающее остротой видения. Особенно поразил Бориса скульптурный портрет доктора Хачатряна: огромный чуб, широкий лоб, длинный тонкий нос, лицо разгневанное, а длинные руки прижимают к груди вырывающегося ребенка в образе Дениса, в галифе, гимнастерке, сапогах и даже с трубкой в зубах.

Дроздов хохотал над Хачатряном.

— Здорово схватил его… Самую сердцевину, — ответил Борис. — А Размик видел?

— А как же? Чуть мне дырку в голове не проделал за портретное сходство.

И вдруг Дроздов удивленно остановился у портрета знакомого ему человека. Особенно были знакомы рваный шрам на голове и в глазах подчеркнутая неистовость. Этого человека он знал наверняка. Почему Чулков сделал его портрет в гипсе? Гипс для него пока еще роскошь, и немалая, об этом Борис уже знал. Выходит, дорог Чулкову этот человек? Постой… Он говорил, что его названый отец «на высокой должности человек», «к высшей школе прямое отношение имеет». Так это же Зеленков Иван Иванович. Точно он. Замминистра. С ним разговаривал Борис перед несчастным случаем, он предлагал ему тогда ехать в институт в своей машине. Борис ошалело покачал головой. «Ну и стечение обстоятельств». Его нестерпимо потянуло к оставленным делам.

— А сколько все это… — Дроздов сделал округлый жест, — займет времени?

— Все ясно. Мой друг решил под удобным предлогом отделаться от хворого и тощего скульптора. Не так ли? — Острый взгляд Дениса будто пронзил Дроздова насквозь.

Борису стало неловко.

— Нет, Денис. Дело не в этом, домой захотелось нестерпимо. Мне через две недели уезжать. Успеешь?

— Если по одному часу в день, то за неделю… Это по самым скромным запросам. И учти. Никакой гарантии, что изваяю для бессмертия. Скульптор я всего только начинающий…

— Но уже с немалыми задатками и большим самолюбием…

Борис сам умел работать — и ему нравилось, как работает Денис: с увлечением и страстью. Левая рука у него быстро уставала, как, впрочем, видимо, и левая нога, поэтому Чулков работал сидя. И раз от раза больная рука действовала все более уверенно.

Борис с удивлением заметил, как под пальцами Дениса стал вырастать его подбородок: неужто подбородок выразитель его характера? Между тем день ото дня портрет все больше прояснялся. Конечно, это был он, Дроздов, и все же настораживали и какие-то незнакомые ему черты.

Сам о себе Денис говорил неохотно, как-то отрывочно. В первую их встречу Чулков показался ему более откровенным и доверчивым, теперь будто в раковину спрятался. Борис объяснял это внутренней сконцентрированностью на работе.

И вот наконец настал день, когда Чулков с облегчением сказал:

— Ну вот, Борис Андреевич, основное я схватил. Уж извини… Замучился, наверное?

— А в чем это основное, Денис, как ты считаешь?

Денис добродушно улыбнулся, и лицо его, бледное, худое, большеносое, стало мягким, лукавым.

— Что же это вы, товарищ Дроздов, смотрели-смотрели, а так себя и не рассмотрели?

— Каюсь, товарищ Чулков. Я же первый раз с живым скульптором дело имею…

— Да какой я скульптор! Леплю, чтобы руку разработать, чтобы побыстрее оказаться среди здоровых людей.

— Не верю. И верить не хочу: будто я не знаю одержимых.

Чулков заметно изменился в лице, — так он разволновался. Буря клокотала в его душе, но чем она вызвана, было непонятно. В молчании, которое несколько затянулось, Денис сумел справиться с волнением. Почувствовав это, Борис опять насел на него.

— Так как же с моим вопросом, Денис?

— Рассказывать о своей вещи, хвалить ее или корить — автору не дозволено. Зачем же мне нарушать всеобщий закон? И другое должен заметить, уважаемый Борис Андреевич. Если даже ты не понял сути, стало быть, плохи мои дела. Просто из рук вон плохи.

На следующий день Борис уезжал в Москву. Ему не хотелось оставлять Чулкова в грустных размышлениях, а что Чулков расстроился всерьез, Борис это почувствовал.

— Вообще-то я представляю, что… вернее, о чем ты хотел сказать этой своей работой. Хотел лишь уточнить кое-что… А ты мне целую мораль…

Чулков недоверчиво взглянул на Бориса, вздохнул, но промолчал.

2

А пока Борис Дроздов набирался сил в Пятигорске, произошло событие, круто повернувшее судьбу Вальцова. Газеты, радио, кино — все средства информации в стране — заговорили о подъеме целины. Для Ивана Федосеевича это событие стало настоящим праздником, в решении этой проблемы и его, пусть и малая, заслуга. На другой же день после официального обнародования постановления о начале кампании по освоению целинных и залежных земель Вальцов попросился на прием к министру и через час, несмотря на образовавшуюся сутолоку в секретариате, был принят.

— Прошу послать меня директором любого совхоза в Казахстан или на Алтай, — сразу же после приветствия заявил Иван Федосеевич.

Министр молчал, жевал губами, чувствовалось, — он не ожидал такого оборота дела.

— Посылать вас директором совхоза, Иван Федосеевич, — наконец сказал он, — было бы непозволительной роскошью. Я хотел бы, чтобы вы заняли место одного из моих заместителей.

Вальцов удивленно поднял брови.

— После всего случившегося — меня в заместители? Я думаю, что в должности директора совхоза мне легче было бы доказать правомерность своей напористости, когда отстаивал идею освоения залежных земель, таких важных и нужных нам.

— Кто же сомневается, что вы справитесь с должностью?!

— Так что же вас останавливает?

— Я вам уже сказал свои соображения. В Центральном Комитете вопрос о вашем назначении заместителем министра пока что остался открытым…

— Лучше синицу в руки, чем журавля в небе. Уж начинать — так все сначала.

Министр поморщился.

— Не будьте злопамятны, Иван Федосеич. Ваше теперь право меня осуждать…

Разговора по душам, на который склонял Вальцова министр, не получилось: преодолеть свое недоверие к словам высокого руководителя Иван Федосеевич так и не сумел. К тому же и с женой они твердо решили уехать в Казахстан.

После разговора с министром Вальцов побывал в ЦК. И опять оказанный ему там прием удивил. После всего-то, что было… А он огорошил их заявлением: хочет поехать на целинные земли директором совхоза.

— Это что же?.. Вперед-назад. Да нет, мы не о вашей служебной карьере… О жизни вашей. Она ведь не только вам принадлежит.

— Каждый директор совхоза на целине — это командарм. От его знаний и опыта, от его таланта и воли зависит успех или провал всей задуманной операции, даже если она продумана высшим командованием до мельчайших подробностей.

— Согласен. Но таких, как вы, Иван Федосеевич, у нас очень мало. Костюмчик для вас узок, треснет он по всем швам при первой же примерке. Отпускаем вас на целину временно. Максимальный срок — два года. Но и это слово могу не выполнить.

— Надо ли сейчас гадать?

— Надо, — твердо ответил собеседник. — За это время будет подготовлена соответствующая почва для вас.

— А с работой жены на целине…

— И об этом подумаем. В Кокчетаве, скажем, или в Петропавловске с кадрами преподавателей в вузах негусто.

Расстались дружелюбно, хорошо поняв друг друга. Но каждый втайне подумал: два года — это все же немалый срок…

…Через два дня Иван Федосеевич улетал самолетом в Алма-Ату в ранге уполномоченного ЦК КПСС. До кресла директора совхоза ему оказалось ой как далеко. Вальцову предстояло проявить себя в роли организатора и руководителя куда большего масштаба. Эта задача в общем-то была Ивану Федосеевичу вполне по плечу, и все же холодком оплеснуло душу.

…Провожать Ивана Федосеевича поехали Софья Галактионовна, Женя и только что возвратившийся с Кавказа Борис. Мела первая ноябрьская вьюга. Шоссе, ведущее на аэродром, было исполосовано лентами наметенного снега. «Победа» на них подпрыгивала. Пришлось снизить скорость, тем более что временем они располагали, — А летная ли погода, Иван? — с беспокойством осведомилась Софья Галактионовна.

— Я звонил. Сказали: летная.

Сдали багаж, зарегистрировали билет — и вдруг объявили… вылет откладывается на полтора часа.

— Вот что, други мои, закатимся-ка всей компанией в ресторан.

Идея всем понравилась. Настроение еще более повысилось от того, как уважительно и ласково их принял метрдотель, который, как выяснилось, будто бы помнил Вальцова еще в форме генерал-майора.

У Софьи Галактионовны весело заблестели глаза. Она насмешливо посмотрела на мужа.

— Вот когда обнаруживается, с кем связала свою жизнь. Надо бы поездить с тобой по московским ресторанам, может, и там бы вспомнили веселого генерала. Эх ты, гуляка!

А Вальцов искренне смутился. Он замахал на Софью руками:

— Ну вот… Нашла весельчака в генеральской форме… Ну, может быть, заходил — перекусить. А ты меня позорить.

И Софью подкупила эта его искренность.

— Ты, оказывается, и юношей можешь быть. Так оправдываются только в юности.

Софья Галактионовна ласково погладила мужа по малиново-красной щеке. А он поймал ее руку и грустно и нежно поцеловал. Софья вздохнула.

— Чувствую, не раньше весны тебе выезжать, — сказал Иван Федосеевич. — Организационный период самый суматошный. Вряд ли за это время удастся в Казахстане свить семейное гнездо.

— Вот и я о том же думаю. И знаешь, кто не дает покоя? — Софья взглянула на Бориса. — Вот этот «юноша» всю душу мою наизнанку вывернул. Как считаешь? Он на коне?

Борис живо взглянул на Вальцова, тот заговорщически ему подмигнул.

— Если из-за него, можешь хоть сегодня со мною улетать.

— А я ведь без тебя долго не выдержу… Через месяц-другой прикачу.

— А ты разве полагаешь, я стану возражать?

— Господи, такие славные слова…

— Но учти. Уюта и, как говорится «удобствий» в степи не найдешь.

— И бог с ними. Нам ли с тобой привыкать? Как, ребятки, выдержат ваши старички новое испытание?

Женя и Борис весело заулыбались.

— Тоже мне старички нашлись, — Женя с восхищением поцеловала мать. — Ты ж у меня такая прелесть! Такая еще молодая.

…Увы, полтора часа пролетели скоро. Объявили посадку.

Женя, встревоженная, вскочила.

— Не торопись, красавица. У нас еще есть кое-что в запасе. — Иван Федосеевич разлил остаток коньяка в рюмки, а рюмку Бориса опять наполнил минеральной водой. И встал. — Чует мое сердце, родные мои, что все мы стоим на пороге новой, еще неведомой нам жизни. Крутой у нас перелом. Надеюсь, что судьба и к нам будет благосклонна и принесет в наши семьи счастье. Во всяком случае, будем надеяться, что так оно и случится.

— Будем! — с нажимом повторил Борис и тоже встал.

Поднялись и Женя, и Софья Галактионовна.

И вот минута, когда надо расставаться. Иван Федосеевич помахал им с трапа. Потом терпеливо ждали, пока самолет покатится по дорожке. Дружно замахали руками, когда он взмыл ввысь.

Весной уехала и Софья Галактионовна.

3

После возвращения из Пятигорска Дроздов с жадностью окунулся в работу. Книга его должна была вот-вот выйти в свет, и Борису предстояло готовиться к защите докторской диссертации. С заводом он не хотел порывать, тут же пресекая чьи бы то ни было рассуждения, что-де человек, достигший столь высоких научных вершин, должен и служить науке.

Открыто говорили, что завод для Дроздова был материнской грудью, вспоившей его, а теперь он из младенческого возраста вышел и пора идти самостоятельной дорогой.

Очередная стычка на эту тему произошла даже с Константином Арефьевичем. Когда решался вопрос о новом назначении Дроздова, как ни странно, именно Разумнов доказывал, что пора Дроздову выходить на научные просторы, а не заниматься частными заводскими делами. Дроздов, посмеиваясь над Разумновым, над его сердитостью, намекал, что ему, Дроздову, больше подходит миссия легендарного Антея, которому нельзя отрываться от родной земли, а если этой землей посчитать завод, то от завода.

— Ты мне мозги не заливай розовым сиропом, — кипятился Разумнов. — Не хуже тебя знаю, чем и кем тебе стал наш завод. У человека два высших образования. Ему вот-вот присудят ученую степень доктора наук, а он, понимаешь ли, фокусы выкидывает. Да совесть у тебя есть, наконец? Подсчитай разницу экономической целесообразности своего труда как доктора наук и твоей инженерской деятельности. Это же убыток государству. Не мальчик уже, коммунист со стажем…

Дроздов улыбнулся.

— Константин Арефьич… Поверь мне на слово. За работу на заводе я буду биться насмерть. Другое дело, в качестве кого. Об этом надо размышлять.

— А вот коллектив вуза увидел в тебе подлинного ученого, Борис. — В тоне Разумнова на этот раз была только грусть.

Улыбка сбежала с лица Бориса. Разумнов задел больную струну в его душе. За долгие месяцы лечения он много думал о своей дальнейшей работе. Процесс подготовки специалистов высшей квалификации сам по себе достаточно серьезная проблема, останется ли у него время для научной работы? Впрочем, Протасов и Резников считаются известными учеными, хотя верой и правдой служат высшему образованию, но это не мешает и тому и другому выпускать солидные труды.

Этот горячий их разговор завершился в общем-то разумным решением. Сразу же после получения Борисом диплома инженера Разумнов доказал в министерстве необходимость введения в заводской штат инженера, который бы отвечал за внедрение новой техники. Именно тогда и родилась шутка, что Дроздова поставили «заведовать моральным износом». Но шутка обернулась миллионными доходами, а когда эти немалые суммы начали заметно уменьшаться (Дроздов лежал в это время в больнице, а потом лечился в санатории), встревожилось теперь уже само министерство.

Примерно за месяц до возвращения Дроздова из Пятигорска на заводе появился отдел по внедрению новой техники, во главе которого назначили кандидата экономических наук Бориса Андреевича Дроздова.

Однако проявил упорство и заместитель министра высшего образования Иван Иванович Зеленков: спецкурс по политэкономии остался за Дроздовым. Больше того, Борису Андреевичу предложили расширить лекционный материал и увеличили количество часов.

Эта инициатива принадлежала профессору Резникову и Алле Васильевне Протопоповой, теперь уже доктору экономических наук. Книга Дроздова, вобравшая в себя и первоначальный материал диссертации и новый, внесенный при переработке этой диссертации, расширяла преподавательские возможности Бориса Андреевича.

Великое это счастье, когда труд доставляет радость. Борис успевал все, особенно радовали его заводские дела. Одержала полную победу не только теория морального износа машин и оборудования, но и живая жизнь, практика. Теперь уже и официальная точка зрения на эту проблему круто изменилась, и Дроздову, знавшему на заводе все станки, знавшему, как они работают, какая от них выгода и каково напряжение рабочего, открылось широкое поле деятельности.

Однажды Борис Андреевич явился к Протасову и представил ему короткий отчет, что дает одному лишь заводу «Красный маяк» «почтительное отношение к теории и практике морального износа». Он так и озаглавил свой шутливый отчет. Увидев шести- и семизначные цифры прибылей, Василий Васильевич грустно спросил:

— Неужто, Борис Андреич, вы всерьез считали меня идейным противником?

— Конечно, считал. Какой же мне было смысл пробиваться в большую прессу и рисковать партийным билетом? Шум-то подняли знатнейший. Я что-то не очень понимаю вас, Василий Васильевич.

— А что же здесь не понимать, уважаемый Борис Андреич? Струсил. Страшновато было идти против течения. Проблемка-то не простая, экономическими проблемами социализма не только мы с вами занимаемся, были и другие ученые, с непререкаемым голосом. Так вот, скажу я вам, сидел я на одном чрезвычайно ответственном экономическом совещании, года три назад это было, понимал, что неверные заключения, а сказать не мог! Ведь все утверждают — нет морального износа, и точка.

«Зачем он мне все это говорит? Стыдно же!» И все-таки не мог промолчать, пожалеть Протасова.

— А вы когда-нибудь, Василь Василич, работали на заводе? — спросил он, скрывая раздражение.

— Нет, голубчик.

— Мне пришлось пройти все операции: от распределителя работ до завотделом внедрения новой техники, и скажу я вам, оглянувшись назад, на старых моих товарищей, — они могли дать больше и меньше состариться, если бы ученые, инженеры подумали о них, а не о старых станках, с которыми жаль расставаться. Если бы те же ученые изобрели более твердую сталь для напильников да более эффективный профиль насечки, наши стареющие слесари в те далекие годы, когда я только пришел в цех, смогли бы выдавать столько же продукции, что и мы, молодые, на своих лысых, заношенных инструментах. Но тогда мы были бедны и могли восполнить наши нехватки за счет мускулов, а теперь — я считаю — позор будет нашим инженерам-экономистам, если они производительность труда станут рассчитывать не за счет введения более производительного оборудования, а за счет увеличения нагрузки. Так-то, уважаемый Василь Васисилич.

Профессор молчал, опустив глаза.

— Из-за такой вот нашей с вами нерешительности мы очень медленно догоняем капиталистов.

Профессор молчал, Дроздову неудобно было оставаться дольше с ним в комнате. Он вышел, не простясь.

Борис шел домой изрядно смущенный. Он достиг того, чего желал: пригвоздил с фактами в руках, что называется, своего идейного противника. А на поверку-то оказалось, что он никакой не противник, а трусливый, малодушный человек.

Уж лучше бы молчал или по-прежнему притворялся.

Но, опомнившись, Дроздов устыдился своей горячности и безапелляционности. Он даже представить себе не мог кафедру без Протасова. И потом, разве Василий Васильевич одинок? Сколько было таких, умных, знающих, но трусоватых ученых. Нет, Протасов не Джордано Бруно. Но ведь и Джордано Бруно был один из немногих, кто пожелал пойти на костер, но не отказаться от своей мысли. Вправе ли он, Дроздов, требовать от Протасовых невозможного? Они тоже нужны. Ведь караван-то движется…

Черт возьми, как все не просто!

Не просто было и с докторской защитой самого Дроздова. На факультете не раз появлялись проверяющие из разных инстанций и требовали объяснений. Как и почему так быстро написал и защитил кандидатскую диссертацию товарищ Дроздов? А теперь прошел только год, он готовится к защите новой диссертации, докторской? Да, его книгу читали… Да, она, несомненно, глубже и интересней диссертации…

Профессор Резников терпеливо объяснял:

— Борис Андреевич Дроздов сдал, как все аспиранты, кандидатский минимум и успешно потом защитил кандидатскую диссертацию. А степень доктора наук ему будет присуждаться по опубликованной книге… Да, Борис Андреевич очень работоспособен… Книгу он написал в больнице за пять месяцев… Рецензенты сошлись во мнении, что книга Дроздова — это значительный вклад в науку о развитии социалистической экономики…

Очередным проверяющим оказался член-корреспондент Академии наук Анатолий Филиппович Чесноков.

— Где раньше преподавал товарищ Дроздов? — задавал он вопросы профессору Резникову.

— Раньше он был студентом, сдавал экстерном, до этого работал слесарем-наладчиком на заводе.

— Да, да… — член-корреспондент спохватился: — Право же, уникальная история. Да. Диссертации товарища Дроздова, если признаться, я не читал, а что касается его спецкурса — слушал и должен сказать, превосходные лекции.

У Николая Афанасьевича отлегло от сердца. Мнение Чеснокова значило немало.

— А я, Анатолий Филиппыч, признаться, приготовился к обороне. Готов защищать Дроздова всеми доступными для меня средствами.

Чесноков поморщился:

— Как ни странно, недругов и недоброжелателей у молодого ученого больше чем достаточно.

— Однако мнение члена-корреспондента Анатолия Филипповича Чеснокова кое-что да значит. Если это мнение положительное, разумеется, и если я не ошибаюсь?

— Не ошибаетесь. В моем лице вы найдете верного сторонника и защитника. Но, полагаю, кое-какие неприятности Борису… Борису…

— Андреевичу, — подсказал профессор.

— Борису Андреевичу придется пережить. Распространяются какие-то досужие домыслы. Мне пришлось справляться в редакциях, его ли это псевдоним — Андреев…

— Знать бы, кто их распространяет! Первый раз я встречаю такой крупный талант. И натура цельная, богатая. Но кому-то он дорогу перешел. Кому, задаю себе вопрос?

— Мне трудно судить. Но лично я свое положительное мнение изложу и постараюсь как-то все урегулировать. Думаю, что защита Дроздова пройдет благополучно.

Сам же Дроздов понятия не имел, какие страсти кипели вокруг него. Он уже успел войти во вкус преподавательской работы. Слушателей его спецкурса по экономике становилось все больше. Он часто теперь видел в аудитории и аспирантов других кафедр, хотя обязаны были его слушать лишь студенты кафедры политэкономии.

И другое удивляло Дроздова: количество двоек на экзаменах стало заметно убывать, и наконец они исчезли вовсе. Ответы были уверенные и порой увлеченные, и если сначала на него смотрели с любопытством, то теперь симпатия возрастала. Он «разменял» четвертый десяток, как сам выражался, и потому считал себя «древностью», но нет-нет да и обнаруживал вдруг в карманах пальто или в портфеле девичьи записки с признаниями, что его «обожают». Однажды он выложил их Жене.

— Приревнуй хотя бы. Вишь какой у тебя муж. Девчонки влюбляются. Тебя это не пугает?

Женя улыбнулась.

— Я понимаю девчонок. Ты действительно симпатяга.

— Постой, постой. На что намекаешь, красавица моя?

— На самое простое. Становишься девичьим кумиром.

— А это плохо? — насторожился Борис.

— Почему плохо? Наверное, закономерно — ты стал хорошим преподавателем.

— И ты нисколечко не ревнуешь?

— Нет!

— Какая она самоуверенная!

— Нет, не так. Я уверенная в себе и в тебе, — счастливо улыбалась Женя.

Вскоре началась избирательная кампания в местные Советы. Завод выдвинул кандидатом в депутаты Моссовета Бориса Андреевича Дроздова. Незаметно подошли и выборы. В торжественной обстановке Дроздову вручили мандат депутата.

И наконец пришло разрешение из ВАКа на защиту докторской диссертации по специальности экономика Дроздову Борису Андреевичу.

4

Малый зал, в котором обычно проходили защиты всех диссертаций и расширенные заседания ученого совета, не вместил всех желающих присутствовать на защите докторской диссертации Борисом Дроздовым. Этот зал был рассчитан не более чем на семьдесят человек, да и то в тех случаях, если выставляли стулья перед передним рядом и вдоль прохода. Сегодня же собралось более двухсот человек.

Профессор Резников отправился к ректору: его не обрадовал, а насторожил такой наплыв людей, вдруг заинтересовавшихся диссертацией Дроздова. Хотя понять людей можно — защищался недавний рабочий. Вроде внешне все обстояло неплохо, популярность Дроздова понятна. И все же решили посоветоваться — пригласили секретарей партийной и комсомольской организаций института, представителей парткома завода «Красный маяк».

Вскоре все приглашенные собрались в кабинете ректора.

Профессор Резников объяснил, чем вызвана эта срочная беседа. Попросил высказать свои соображения и пожелания.

Первым поднялся представитель завода Сергей Кириллов.

— На защиту из наших пришли двадцать три человека. Интересно же… Свой, рабочий. Правда, никто из нас ни в философских, ни в экономических науках особенно не разбирается, и все-таки двое хотят сказать свое слово. Понимаете сами, Дроздов — наш, наша рабочая косточка.

— Конечно, мы знаем Дроздова не столько лет, сколько он провел на заводе, — не удержалась и Алла Васильевна Протопопова, — но все же достаточно хорошо…

— Дело не в количестве лет, а в качестве вложенного в науку труда, — высказался комсомольский вожак, в шутку прозванный аспирантами Батей.

Резников хмуро прервал не относящиеся к делу разговоры:

— Вы уж, друзья мои, простите меня за поучения. Я никого не хочу инструктировать, но хочу предупредить на случай неожиданных выпадов против диссертанта. Чует мое сердце (это и заставляет меня обратиться к вашей помощи), что вполне возможен какой-нибудь досадный инцидент, провокационные выходки или вопросы. Мы должны суметь дать им отпор. Для вас не секрет, что перед защитой в институт приезжали разные комиссии, проверяли, сличали текст книги Дроздова с кандидатской диссертацией. Просматривали его журнальные публикации. Были какие-то нелепые «сигналы». И если уж на эти сигналы не обратили внимания и разрешили защиту, мне кажется, что возмутитель спокойствия объявится.

Ректор поинтересовался: многие ли из собравшихся не имеют отношения ни к вузу, ни к заводу. Протопопова уверенно ответила: таких примерно четвертая часть. Сергей Петрович Кириллов предложил заседание ученого совета провести в старом клубе завода, благо и расположен он в пятистах метрах отсюда. Переход и вообще организационные дела задержат заседание на час, не больше, но зато всем будет обеспечено место. И в другом была выгода: дома, как говорится исстари, и стены помогают.

Предложение понравилось. Тотчас объявили об этом в малом зале. Минут через пять висело и новое объявление, указывающее адрес клуба завода «Красный маяк». Кириллов отправился в клуб, чтобы соответственно обставить это необычное заседание.

Наконец предупредили и Дроздова, чтобы был готов: не исключены осложнения или провокационные вопросы в ходе обсуждения диссертации. Тот с удивлением уставился на Резникова: может, он ослышался?

— Какой смысл в такой провокации?

— Если бы заранее знать этот смысл!..

Дроздов не унимался, он хотел теперь знать наперед.

— Давайте подойдем с другого бока… Какие вообще провокационные выходки вы лично наблюдали, Николай Афанасьевич? Или знаете их доподлинно?

— Ну вот, к примеру… Встанет какой-нибудь хлыщ и заявит, что диссертация не ваша, вы ее украли, содрали у другого или у других, купили, наконец…

— Но за такое же… Клевета ведь уголовно наказуема, как я понимаю…

— Это все потом, потом вы будете доказывать, что тот тип оклеветал вас. Ученый же совет обязан проверить. А на это необходимо определенное время… Провокация на то и провокация. Она рассчитана на мгновенный шок, на растерянность людей, привыкших к солидному и деловому обсуждению представленной работы.

— А ведь и в самом деле — милицию не позовешь.

Дроздов, не испытывая ни волнения, ни тем более страха, с интересом и любопытством всматривался в зал; большую часть из этих людей он знал — кого по фамилии, кого в лицо, кого и очень хорошо: с одними он был в добрых отношениях, с другими он расходился по каким-либо вопросам, но даже мысли не допускал, чтобы кто-то из присутствующих, с кем он расходился во взглядах, мог совершить подлость, подобную той, о какой говорил профессор Резников. Они могут подвергнуть сомнению определенные положения его работы, найти какие-то ошибки, неточности, случалось, находились так называемые «ловители блох», которым страсть как хотелось услышать в конце заседания, что автор учтет замечания таких-то и таких-то и несомненно внесет соответствующие поправки.

Но кому нужно подвергнуть сомнению всю диссертацию, главное, с каких позиций могут ее отвергать? Может, зря вообще поднял тревогу Николай Афанасьевич?

Борис еще раз окинул взглядом зал и вдруг увидел Павла Зыкова. Не может быть, чтобы Пашка! Старого земляка своего он видел около года назад, в горкоме партии, столкнулись при выходе из зала, где проходило заседание партийного актива. Зыков тогда удивленно и неприязненно уставился на него и снисходительно спросил:

— А ты-то как здесь очутился?

Снисходительность в его тоне была столь явной и подчеркнутой, что Борису хотелось просто не заметить этой выходки, он ответил, призвав на помощь всю свою выдержку:

— Пригласили. Потому и оказался здесь.

— Неужели персонально пригласили? — съязвил Зыков.

— А почему и нет, Пашку Зыкова приглашают, а я чем хуже?

— Для кого Пашка, а для кого и Павлом Порфирьевичем довожусь.

— Для меня ты всегда был Пашкой, Пашкой и останешься.

Борис не хотел дерзить, просто надо было напомнить Зыкову, что перед ним, Дроздовым, не стоит ему гоношиться. Но Зыков обиделся, повернул в сторону буфета, что-то буркнул, обернувшись, Борису. Что — Борис так и не понял, обескураженный, он смотрел вслед удалявшемуся товарищу, теперь уже твердо определившемуся в звании «бывшего». В конце заседания Зыков разыскал его, начал что-то объяснять извиняющимся тоном, но тут проходивший мимо секретарь горкома Алексей Георгиевич Смирнов, вдруг заметив Дроздова, устремился к нему с протянутой рукой, уже издали громко говоря:

— Борис Андреич, вы побиваете все рекорды. Поздравляю вас от всей души.

— Не понимаю, Алексей Георгич, — опешил Дроздов, и в самом деле не понимавший, с чем поздравляет его Смирнов.

— Он не понимает! Второй вуз как орех раскусывает и не понимает.

— Так я же вынужден техническим заняться… Дипломную где-то поприжали… Вот и попросил разрешения досдать разницу в предметах.

Секретарь выставил вперед обе ладони, как бы защищаясь ими от слов собеседника.

— Ну, вы-то уж мне не пойте лазаря. Хорошо понимаю, что такое «досдать». В мыле небось пребываешь днями и ночами… И с дипломной все образуется. Словом, поздравляю. Я рад, что жизнь подправила ваше критическое отношение к диплому.

— А я не изменил ни себе, ни своему слову. С заводом не думаю расставаться.

Смирнов усмешливо глянул в глаза Дроздову. Чувствовалось, многое хотелось ему сказать, да обстановка явно тому не соответствовала. Он лишь слегка встряхнул Дроздова за плечи, мягко улыбнулся:

— Мне уже приходилось слышать заявления некоторых товарищей… Приходилось или не приходилось?

— Ну и что из того? Жизнь корректирует наши намерения…

— Вот-вот. И я о том же. Жизнь — великая штука. Заставляет быть активным и думать напряженно. Думать и делать правильные выводы. Так, Борис Андреич?

Павел Зыков не пропустил ни слова из этого разговора. Кто такой Смирнов, он хорошо знал, запомнил Алексея Георгиевича еще по Германии. Сегодня он был одним из руководителей этого авторитетного собрания. И так запросто говорил с Дроздовым!

От пренебрежения Зыкова не осталось и следа, он превратился в лучшего друга Дроздова, который тем только и занимался, что думал о благополучии товарища.

Кто-то позвал Дроздова, и он с радостью прервал разговор со своим «заботливым» товарищем. На прощанье бросил:

— Будь здоров, Пашок. Не хворай…

Эти слова оглушили Зыкова. Забыть и простить их Павел не мог.

Он пощадил Дроздова, не известил соответствующие организации о его плагиате в кандидатской диссертации только потому, что Дроздов тогда был в больнице. Несчастный случай, Павел все понимал. Но когда он изучил книгу Дроздова и в книге, за которую тот наверняка получил кругленькую сумму, увидел те же выдержки из статей Андреева, он больше терпеть не мог Зыков написал в Министерство высшего образования, в ВАК.

Сидел Павел Зыков в компании трех молодых рабочих. Они о чем-то оживленно переговаривались. Собеседники смотрели на Зыкова благоговейно. Он кривил губы в усмешке, что-то изредка и важно изрекал, то и дело раскрывал толстую книгу с бумажными закладками в ней. Чем-то привлекала Дроздова эта книга. Он не отрывал от нее взгляда. Да это же его собственная диссертация в руках у Зыкова! Но как, каким образом она к Пашке попала? Он напечатал, сброшюровал и переплел десять экземпляров. У него осталось всего лишь два, остальные восемь читались в институте, и вот один из экземпляров оказался в руках у Зыкова. Что бы это могло означать?

Впрочем, к чему гадать. Если есть у Павла намерение подложить ему свинью, он не преминет это сделать сегодня. В этом Борис теперь не сомневался.

Между тем приближалось начало заседания ученого совета. Доклад свой с кратким пересказом положений новой книги Борис хорошо знал, потому и не было нужды его повторять. А вот желание понаблюдать за клубным залом, хорошо ему знакомым, не ослабевало. Что же все-таки привлекло всех этих людей? Неужели только сенсационность ситуации — недавний рабочий защищал докторскую. Видимо, только это. Вряд ли кто-либо, кроме оппонентов, глубоко анализировал его книгу. Дай бог, чтобы внимательно прочитали автореферат. И за то спасибо.

Еще раз он внимательно окинул взглядом зал. Народу прибавлялось. Вот слева обособленным островком уселись его товарищи по заводу. Среди них он увидел и Женю, хотя она и дала слово, что не придет на защиту, чтобы у нее «не разорвалось сердце на мелкие кусочки» от волнения и страха. Чуть впереди сидела «комсомолия института».

И опять Дроздову пришлось удивляться. Он увидел вошедшего в зал Дениса Чулкова. Вот так сюрприз! Но тут же встревожился: как у него со здоровьем? Начал вглядываться… — с палочкой ходит или без нее? Денис шел без палки.

Ай да молодец! Добился все же своего. Вот бы сейчас к нему, обнять, растормошить.

Но было уже поздно. На сцену один за другим стали выходить из-за кулис члены ученого совета. Заспешили в зал и те, кто не успел найти себе место.

И вот все стихло. Профессор Резников поднялся с места и объявил заседание ученого совета открытым.

5

Доклад Дроздова был рассчитан на час, говорил же Борис уже почти два часа. Николай Афанасьевич и профессор Протасов советовали Дроздову по возможности обходить острые углы, а если уж это невозможно, то не вступать в открытую полемику с признанными авторитетами. Но… он, что называется, закусил удила… Зал уже через полчаса был наэлектризован и возбужден до предела, то тут, то там поднимался шум, Николай Афанасьевич порой болезненно морщился, когда диссертант, оторвавшись от текста, выходил на те самые «острые углы».

Борис видел, как остро воспринималась его речь собравшимися, что своими крутыми определениями он, будто рашпилем, проходит по нервам своих друзей, особенно Резникова, хотя и сознавал, что все это может очень дорого ему обойтись, но и не мог изменить взятого тона. В него будто бес вселился.

Он смахивал тыльной стороной ладони пот со лба. Голос его уже не выдерживал напряжения. И вот концовка…

— Должен сказать… Вернее, я глубоко убежден, что если мы в ближайшие полтора-два десятилетия решим проблемы модернизации производства, страна наша сделает невиданный, гигантский скачок. Но об этом надо говорить, и говорить громко, а не замалчивать наболевшие проблемы. Общество наше в состоянии решить любые из них, какими бы трудноподъемными они ни казались. В народе есть пословица: глаза страшатся, а руки делают. Мудрость эта складывалась веками, поэтому она по своей значимости приобретает политическое содержание.

Наступила тишина. И вдруг грянули дружные аплодисменты. Профессор Резников медленно поднялся, грозно озираясь, явно осуждая за неподобающее поведение присутствующих на заседании ученого совета. Но чем грознее становилось его лицо, тем оглушительнее, словно наперекор председателю, хлопали заводские товарищи Дроздова и окружение доцента Протопоповой.

— Товарищи! Товарищи! Здесь же не представление.

Но что мог сделать один человек с разволновавшимся залом! А тут еще представители завода стали подниматься и аплодировать стоя. Вслед за ними поднялась Алла Васильевна, комсомольцы, а потом уже и другие. Гул аплодисментов возрастал. Резников обернулся на присутствующего здесь представителя Высшей аттестационной комиссии, перевел взгляд на ректора. А те друг за другом развели руками, что они-то могли поделать? И Резников сам стал аплодировать. Именно это уступчиво-деликатное поведение председателя, пожалуй, и утихомирило зал, все стали усаживаться на свои места.

Наконец наступила тишина. И профессор Резников, по обязанности председателя ученого совета, поднял голову, опять сдержанно улыбнулся и вполголоса произнес:

— Так и хочется сказать: позвольте ваши аплодисменты принять за единодушное одобрение всего того, что изложил уважаемый товарищ Дроздов.

Зал разразился смехом. Но шум тут же утих.

— Но слов этих сказать я не имею права, потому что у нас заседание ученого совета, а не торжественное собрание.

С места поднялся заместитель секретаря парткома завода Сергей Петрович Кириллов.

— А если блестящие идеи вызвали всеобщее одобрение и восхищение талантом соискателя ученой степени, это может отразиться на решении Высшей аттестационной комиссии?

— Позвольте уточнить. В нашем вузе мне доверена честь исполнять обязанности председателя ученого совета. За действия ВАК, к сожалению, ответственности не несу и от его имени говорить не могу. Поэтому позвольте заданный вопрос оставить открытым. Пользуясь своим правом председателя, предоставляю слово официальному оппоненту профессору Василию Васильевичу Протасову.

Протасов в своей речи дал высокую оценку диссертационной работе Дроздова, но, сделав несколько незначительных замечаний, осудил Бориса Андреевича за острую полемичность сделанного им доклада.

Примерно такую же оценку диссертации дали и другие оппоненты. Все они неизменно не одобряли полемичного тона соискателя.

— Но неужели же диссертант обязательно должен бубнить как пономарь в старину? — это опять Кириллов подал голос.

Зал снова оживился.

В это время один из троих пареньков, сопровождавших Зыкова, вышел в проход, подошел к сцене и протянул Николаю Афанасьевичу записку. Резников взял ее, быстро прочитал и тотчас передал представителю ВАК. Тот пробежал ее глазами, неопределенно пожал плечами и молча возвратил записку председателю.

— Товарищи! Слово просит токарь-скоростник Павел Порфирьевич Зыков.

Зал примолк. В группе Протопоповой стали переглядываться, раздался шепоток: «Кто это Зыков?» — «А кто его знает. Сейчас скажет».

Павел Порфирьевич, еще больше раздобревший с тех пор, как в последний раз его видел Дроздов, твердо шел по проходу. Он не озирался ни вправо, ни влево. Смотрел строго перед собой, но, наверное, вряд ли что или кого видел. Он солидно, неторопливо поднялся по короткой боковой лестничке, неся под мышкой пухлую переплетенную рукопись, переложенную бумажными закладками, и книгу Дроздова, также с закладками. Вот он неторопливо устроился на трибуне, извлек из кармана листки, отпил глоток воды из стакана. И только рука выдавала его отчаянное волнение, она дрожала.

Наконец Зыков поднял объемистый том и показал его залу.

— Дорогие товарищи! Это вот и есть главный труд моего уважаемого земляка, старого товарища, с которым мы когда-то в тридцатом году вместе прибыли в Москву. То, что я сегодня сообщу вам, конечно же, неприятное и печальное событие. Но, товарищи, я это обязан сделать. Моя рабочая совесть не позволяет мне молчать.

Зал, замерший при первых словах Зыкова, тревожно загудел, люди задвигались, стали переговариваться.

— Спокойно. Спокойно, товарищи, — поднялся Резников.

Павел Зыков с достоинством кивнул головой, как бы принимая в свои союзники председателя ученого совета, и продолжал:

— Прошу вас взглянуть на эти закладки. Их здесь четырнадцать. Наберитесь терпения все выдержки полностью выслушать. Это очень важно и весьма принципиально. Вы позволите? — вежливо повернул он голову к профессору Резникову.

— Прошу, прошу, товарищ Зыков.

Павел Порфирьевич добросовестно стал читать один за другим отрывки из книги Дроздова. Все, что он читал, было смело и, главное, било в одну и ту же цель. Создавалась какая-то единая и довольно строгая картина, из которой было ясно, как последователен и настойчив автор, доказывая, по сути дела, одну и ту же идею, но подходя к ней с разных сторон. Отличная была иллюстрация к тому, о чем раньше с такой страстью и убежденностью говорил Борис Андреевич. Кто-то из слушателей, не понимая, к чему клонит оратор, даже зааплодировал. Но на него зашикали, и он растерянно, ничего пока что не понимая, как, впрочем, и другие, притих.

— Не правда ли, талантливо, свежо и принципиально звучит?

— Мы разделяем вашу точку зрения, — подтвердил Николай Афанасьевич, пряча усмешку. — Во всяком случае, я выражаю свое личное мнение. Даровито и дальновидно.

— А теперь самое главное. Все эти отрывки, которые вы терпеливо выслушали, написал и опубликовал ранее в солидных изданиях товарищ Андреев. А мой уважаемый земляк Борис Андреевич Дроздов полностью их привел в своей так называемой диссертации и даже не закавычил.

Зал потрясенно молчал. Проходили секунды. Наконец встал профессор Резников. Теперь он улыбался. Беззвучно хохотал и Дроздов.

И вдруг зал взорвался. Крик, шум, свист. Кто что говорил, о чем кричали, к кому обращались — невозможно было что-либо понять.

Зыкову надо было бы уйти, основываясь на той классической цитате, которая гласила: мавр сделал свое дело, мавр может уходить. Но уходить он не захотел. С видом человека, отважно исполнившего свой долг, Зыков медленно собирал свои листки, аккуратно размещал по своим местам закладки и все чего-то ждал. Было видно, как он наслаждался. Ни в зал, ни на председателя ученого совета, ни тем более на Дроздова он не смотрел. И упустил удобный момент для того, чтобы удалиться со сцены.

А зал между тем стал утихать. Всех смутила широкая, но далеко не добродушная улыбка профессора Резникова.

Но профессор не спешил. Он спокойно и терпеливо ждал. Именно это спокойствие и возымело действие.

Гул утих. И только тогда Зыков вознамерился удалиться со сцены. Но профессор Резников остановил его.

— Прошу вас, верный друг нашего товарища Дроздова, задержаться. Следовало бы, конечно, ответить Борису Андреевичу, но товарищ Дроздов, надеюсь, не будет возражать, — профессор обернулся к Дроздову и слегка поклонился ему, — если лично мне, председателю совета, будет доверена честь обнародовать документ, о котором мы заранее побеспокоились, чтобы обезопасить и себя, и члена нашего коллектива от таких вот весьма бдительных земляков-товарищей.

— Пожалуйста, пожалуйста, — весело отозвался Дроздов.

Николай Афанасьевич порылся в папке и с подчеркнутой торжественностью извлек лист глянцевитой бумаги и показал его залу.

— Прошу обратить внимание. С грифом и круглой гербовой печатью. А внизу весьма авторитетная подпись.

И он стал читать. Читал медленно, чеканя каждое слово. Сущность прочитанного сводилась к тому, что из сорока двух опубликованных работ товарищем Дроздовым Б. А. сорок одна работа была подписана псевдонимом Борис Андреев. И лишь под одной из них — статьей, посвященной проблеме морального износа машин, служившей одновременно рецензией на книгу В. В. Протасова, — значилась истинная фамилия Бориса Андреевича.

— Должен заметить — это уж я от себя лично — объем опубликованного товарищем Дроздовым только под псевдонимом составляет свыше пятнадцати печатных листов. Подчеркну и другую деталь… По общему нашему мнению, мнению ученого совета, за одну лишь дискуссионную статью по книге профессора Протасова, опубликованную в академическом журнале, товарищ Дроздов заслуживал ученой степени кандидата экономических наук.

После бурной реакции на сообщение Зыкова зал сидел не шелохнувшись. Такого ЧП ученый совет еще не видывал. И первое сенсационное «разоблачение», и спокойное сообщение «старого товарища» ошеломили всех, кто присутствовал на заседании.

Но вот прошел и второй шок. Зал забурлил с новой силой:

— Позор!

— Вон из зала!

— Это безобразие! Как этот человек смеет прикрываться своей дружбой с Дроздовым.

— В три шеи!

Профессор Резников поднял руку.

— Осторожней, товарищи! Этот человек не прост. Из-за него, вернее, по его сигналам навещали институт всевозможные комиссии, дабы проверить правомерность защиты Дроздова. С ним надо бороться неопровержимыми фактами. У меня имеется еще один факт, который в свое время зафиксирован документально. Партийный выговор, который был объявлен товарищу Зыкову за его неэтичное поведение по отношению к товарищу Дроздову. А точнее, навет на Дроздова после возвращения из командировки в Германию. Товарищ Зыков обвинял Дроздова в излишней открытости по отношению к немецким коллегам.

Зыков, как рыба, выхваченная из воды, несколько раз подряд раскрыл рот, но так и не смог сказать ни слова.

— Товарищ Глаголев, заместитель секретаря парткома завода, где работает Зыков, сообщил нам о выговоре этому товарищу, — жест в сторону Зыкова, — за клевету. Выговор сняли, а суть Зыкова не изменилась. Так ведь, товарищ… Зыков?

Зал бурлил, все более накаляясь.

— Вот это друг…

Слова эти принадлежали Протопоповой. Но не в словах была суть. В выражении ее лица, в тоне, как она произнесла фразу, в ее руке, вытянутой в направлении Зыкова…

Поднялся Дроздов. Обратился к председателю.

— Позвольте, Николай Афанасьевич. Всего два слова.

— Конечно, конечно, Борис Андреевич. Прошу вас к микрофону.

Дроздов подвинулся к микрофону, оперся обеими руками о стол и некоторое время не мог произнести ни слова. Но вот он поднял голову, глубоко и как-то тяжело вздохнул, а потом исподлобья посмотрел на своего «заклятого друга». Тот все еще стоял возле трибуны, будто его пригвоздили.

— Товарищи! Мне сейчас мучительно трудно говорить… Да, Зыков — мой земляк. Больше того, мы вместе росли, вместе учились, работали на Урале… Пуд соли, может, и не съели, а полпуда уж точно. О том, что Павел завистлив и может продать, я знал с детства. Может быть, и сам я повинен в том, что черты эти стали свойством его характера. Слишком многое я прощал земляку. Только теперь понимаю, что не имел права прощать. Впрочем, это относится не только к одному мне. Довольно часто мы терпимо относимся к проступкам людей, которые ради них же самих прощать нельзя, потому что безнаказанность, как правило, человека, некритичного к себе, развращает. Зыков всегда греб под себя, старался урвать. Что ж, таков характер, думал я. Но дело тут более топкое. Дело — в психологии. Собственничество — самая опасная отрыжка кулачества. Она владела и моим другом с юных лет. А с годами это все в нем затвердело, заматерело. Но попробуй заметь, раскуси. Внешне все благополучно, пристойно. Ни сучка ни задоринки.

Последняя фраза вызвала оживление в зале, кто-то засмеялся. Но смех быстро угас — слишком серьезно было то, о чем говорил Дроздов.

— И в то же время Зыков — превосходный специалист. У него поистине золотые руки. Он достиг завидного совершенства в скоростном резании металла. О нем много писали, и писали заслуженно с точки зрения профессиональной. Словом, в труде Павел Порфирьевич Зыков настоящий ас. Вот и борются в этом человеке два начала. Собственничество, зависть, то есть все то, что можно отнести к понятию кулацкой психологии, в современном ее понимании, и умение работать, и работать хорошо. И все это уживается в одном человеке.

Борис Андреевич перевел дух. Потом оторвал руки от стола, выпрямился, расправил плечи.

— Я убежден, что Зыков ни разу в жизни не подвергался вот такой сокрушительной критике. И этот разговор запомнится ему на всю жизнь. А ведь Зыков не стар, ему столько же лет, сколько и мне. Он много еще может сделать полезного, важного, если, конечно, перетряхнет себя самым решительным образом. Я хочу верить, впрочем, даже верю, что случится второе. Было однажды, когда мы вместе поймали осетра, а он его захапал целиком. Но опомнился, устыдился и принес ровно половину. В нем победила совесть. Надеюсь, что и сейчас победит в нем человеческое.

Дроздов сел. Несколько секунд еще царила в зале тишина. И тишину вдруг — в который раз! — взорвали аплодисменты. Аплодировали энергично, дружно. А реакция Зыкова была для всех неожиданной. У него вдруг из глаз побежали слезы. Он их не стыдился, а может, не замечал.

Встал профессор Резников. Суровый, сдержанный, но жесткость, которая угадывалась на его лице совсем недавно, исчезла.

— Вот теперь, друзья мои, я уверенно говорю… Позвольте ваши аплодисменты считать за знак доброго согласия с призывом Бориса Андреевича Дроздова. Полагаю, мы его поняли и единогласно поддерживаем не в смысле христианского всепрощения, а из соображений социалистической гуманности. Мы верим, вернее, хотим верить, что все произойдет именно так, как надеется Борис Андреевич.

Грянул новый шквал аплодисментов.

Зыков, не вытирая слез, не поднимая головы, заторопился к выходу.

6

Если бы у Павла Зыкова спросили, что он видел и что чувствовал, когда покидал заводской клуб, где проходила защита диссертации Бориса Дроздова, он вряд ли сумел бы толково объяснить. Им овладел страх, почти ужас. Когда сопровождавшие его ученики, пораженные услышанным не менее, чем сам Зыков, начали пересказывать ему слова Дроздова и Резникова и намекнули, что он стоял на трибуне и плакал перед всем залом, он грубо оборвал их и еще грубее прогнал, о чем потом искренне пожалел. Надо было бы, конечно, сказать им, что Дроздова кто-то оклеветал, а он глупо попался на удочку подлым людям, начав подозревать в недостойных махинациях своего старого товарища.

Но раз случилось именно так, то надо как-то выходить из положения. На заводе ему, Зыкову, работать и работать. Своих учеников, которые вместо триумфа стали невольными свидетелями его позора, он на второй же день пригласил домой, крепко их угостил, а между рюмками спокойно, с выражением горького сожаления сказал все те слова, которые должен был сказать сразу же после ЧП в клубе. Ребята были добрыми, они вошли в положение своего наставника уже после второй рюмки.

— Вот как случается, когда проявляешь излишнюю доверчивость. — Павел Порфирьевич поджал губы, с недоумением развел руками. — Но, право же, не пойму никак: какой смысл выдумывать другую фамилию?

Тотчас вмешался самый молчаливый из его гостей пристально следивший за хозяином и ловивший каждое его слово.

— Седой профессор… Что председателем был… сказал, что из-за скромности Дроздов псевдоним придумал, чтобы не дразнили на заводе «философом».

Зыков спохватился:

— Да, да, припоминаю… И в самом деле похоже на правду. Дроздов с чудинкой человек. Не любит он плечом расталкивать, — и повернул разговор на другую тему.

Среди разговора он намекнул, что болтать о случившемся не следует, мало ли кто как поймет! Гости отнеслись к этой просьбе уважаемого на заводе человека с пониманием. И в самом деле, какой смысл раззванивать? Они никому ни слова и раньше не сказали об этом инциденте и сейчас не скажут.

Но себя самого Зыков поедом ел: так опростоволоситься! Позор! Какой конфуз произошел с этим проклятым псевдонимом.

— Осел! Какой осел! — ругал себя Павел Порфирьевич.

Всю ночь он не мог уснуть. Лишь только перед самым утром сон все-таки сморил его. Казалось, всего лишь на полчаса закрыл веки, как зазвонил будильник.

— A-а, чтоб тебя! — яростно ткнул Павел Порфирьевич кнопку. Жалобно звякнув, будильник упал набок и умолк.

Пришлось принимать холодный душ, чтобы хоть как-то прийти в себя. Сквозь дверь ванны слышал, как весело гремела посудой на кухне жена, мурлыча себе под нос что-то веселое.

«Тоже мне, весело ей», — раздраженно подумал Зыков, растираясь мохнатым полотенцем.

— Паша! Почитай пока свежие газеты. Я уже взяла из ящика. На столике лежат… А я с блинчиками повожусь.

Блинчики с мясом или с творогом Павел любил, и жена это знала.

Зыков улыбнулся.

— Ишь распелась, — уже добродушно пробормотал он, разворачивая газету. Сразу же бросились в глаза два портрета. Одни — Бориса Дроздова.

Обратил внимание на слова «Продолжение. См. 2-ю стр.». Посмотрел. Прочел.

«Указ Президиума Верховного Совета СССР. О присуждении звания Героя Социалистического Труда Василию Егоровичу Кулешову и Борису Андреевичу Дроздову».

Павла Порфирьевича даже качнуло. В связи со 100-летием завода «Красный маяк» получили Золотые Звезды Героев старейший рабочий завода Василий Егорович Кулешов и представитель более молодого поколения Борис Андреевич Дроздов.

— Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Утверждай теперь, что сердце не вещун.

— Ты что там ворчишь? — раздался звонкий голос жены.

Зыков не отвечал. Он смял газету, бросил ее в угол комнаты и заспешил к шкафу. У него было такое ощущение, что он задохнется, если немедленно не окажется на улице.

Content

Першин Алексей Николаевич Не измени себе

Алексей Першин Не измени себе

Часть первая Проверь себя юностью

Глава первая Смуглянка

Глава вторая Скитания

Глава третья След отыскался

Глава четвертая Женя

Глава пятая Оправдает ли надежды?

Глава шестая «На всю жизнь!»

Глава седьмая Измена

Часть вторая Ученый

Глава первая Спустя шестнадцать лет

Глава вторая Шагают по дорогам товарищи

Глава третья Конфликт

Глава четвертая Зависть

Глава пятая Каждому свое