Штрафники Василия Сталина

Операция «Восточный клинок»

Антон Кротков

© Антон Кротков, 2015

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Глава 1

…Это был полный разгром! Уже во второй раз за один злополучный вылет группа Крымова угодила в ловко расставленную западню. В итоге то, что всего тридцать минут назад начиналось, как славная охота, сулящая своим участникам новые чины и награды, закончилось кровавым избиением, сущим кошмаром!

На этот раз никто из лётчиков даже не увидел, откуда на них свалилась крылатая смерть. Все были так измотаны только что закончившейся жестокой дракой и подавлены нелепой и ужасной гибелью товарищей, которая произошла у всех на глазах, что как можно скорее спешили произвести посадку. При этом опытные ветераны забыли главное правило выживания на воздушной войне: «бой не закончен, пока ты не заглушил на земле двигатель своего самолёта и не покинул его кабину».

Группа, а точнее то, что от неё осталось после недавнего боя, подошла к своему аэродрому не в строю, как положено, а беспорядочным стадом. Никто из уцелевших офицеров не взял на себя функцию исчезнувшего командира и не выстроил самолёты таким образом, чтобы каждая пара прикрывала на посадке впереди идущую. Не было выставлено и положенное в такой ситуации охранение в виде пары дежурящих на высоте МиГов. А ведь если бы над их головами сейчас был «раскрыт» такой «зонтик», новой трагедии наверняка бы не произошло…

Судя по всему, чёртов американец ударил в разрыв облаков со стороны солнца. Обычная тактика умелого одинокого охотника. Хотя при желании янки мог себе позволить атаковать даже вслепую – из-за сплошной занавеси облаков, ибо его «Сейбр» был оснащён новейшим радиолокатором, который к тому же был увязан с автоматом управления оружием. Все данные о цели мгновенно вводились радиодальномерами в прицел его пушек.

В какой-то момент над головами заходящих на посадку советских пилотов промелькнула хищная тень, дробно застучали пушечные выстрелы, и два буквально срубленных 20-милиметровыми снарядами МиГа рухнули на взлётно-посадочную полосу родной авиабазы. Пилот одного из сбитых истребителей успел за секунду до столкновения своей машины с землёй катапультироваться, но из-за недостатка высоты его парашют полностью не раскрылся. При падении несчастный отшиб себе все внутренние органы. Он умер через двадцать минут на руках медиков…

Командование пребывало в замешательстве, не зная, как доложить кремлёвскому «Хозяину» о провале операции «Восточный клинок»…

*

В ходе разгорающейся корейской войны[1] американцы и их союзники по контингенту ООН использовали большое количество разнообразной авиатехники, но только «штатовский» F-86 «Сейбрджет» мог на равных сражаться с советским истребителем МиГ-15. Вскоре после появления изделия компании «Norton American Aviation» в небе Корее Москва начала «бомбить» командование 64-го истребительно-авиационного корпуса грозными директивами с требованием срочно добыть ценный трофей со всеми его техническими ноу-хау.

Американская машина действительно являлась для наших конструкторов настоящей шкатулкой с сокровищами. Чего стоил только один высотно-компенсирующий костюм лётчика «Сейбра»! Заканчивалась эпоха поршневой авиации. С появлением же реактивных истребителей ещё недавно почти недоступная для боевых самолётов стратосфера становилась обычным полем боя. К тому же многократно возросли скорости, а, следовательно, и перегрузки, испытываемые лётчиками. Но пилоты советских МиГов, как и в Великую отечественную войну, продолжали летать на задания в обычных гимнастёрках, галифе и сапогах. Бывало, что крепкие мужики теряли сознание, когда их реактивный конь на скорости свыше 1000 километров в час входил в слишком глубокий вираж. Поэтому необходимо было в сжатые сроки обеспечить лётный состав специальным снаряжением. Быстро и качественно эту задачу можно было выполнить лишь скопировав американский образец.

Но когда удавалось сбить очередной «Сейбр» и его пилот оказывался в плену после катапультирования, на нём оставался только противоперегрузочный комбинезон и шланг со штуцером, с помощью которого эти особые «доспехи» присоединялись к автомату регулировки давления в лётном костюме. Сама же аппаратура, обеспечивающая работу всего комплекса, разбивалась вместе с самолётом. И это была лишь одна из многих заветных тайн, которую содержал в себе лучший американский истребитель.

В это время уже наметилось серьёзное отставание СССР от Запада в области создания электронно-вычислительных машин. И с каждым годом разрыв этот только увеличивался из-за того, что под знаменем борьбы с космополитизмом в Советском союзе целые области передовых исследований, такие, как генетика и кибернетика, объявлялись «буржуазными лженауками». Многие талантливые конструкторы и инженеры отлучались от науки или вынуждены были сменить тему исследований, чтобы не попасть на прицел к «органам». Самые же принципиальные рисковали попасть в сибирский концлагерь, либо получить расстрел. Создалась парадоксальная ситуация: власть одновременно обезглавливала науку, устраивала средневековую «охоту на ведьм», и в тоже время требовала передовых технологий. Но чудес не бывает и нельзя получить яйцо от зарезанной курицы…

Впрочем, если не удаётся собственными силами создать необходимый прибор, то можно попробовать его выкрасть. Ещё с двадцатых годов промышленный шпионаж являлся частью государственной стратегии глобальной индустриализации молодого советского государства. Начиная от советских наркомов и заканчивая рядовыми инженерами, никто не считал для себя неэтичным при случае сэкономить народные деньги посредством интеллектуального воровства, например, скопировав нужный стране иностранный трактор, станок или танк, и не заплатив буржуям за лицензию. Война ещё более упрощала задачу: вместо того чтобы покупать у сотрудника иностранной фирмы секретные чертежи, можно было заполучить само «железо» целиком. Требовалось только добыть именно «живой» самолет, а не его обломки, для подробного изучения и проведения оценочных испытании в НИИ ВВС…

Операцию с кодовым названием «Восточный клинок» по захвату новейшего американского истребителя курировал сам Министр Госбезопасности СССР Абакумов. Он же лично отвечал перед Сталиным за её выполнение. На зелёном сукне массивного письменного стола в огромном кабинете Абакумова на Лубянке было подписано распоряжение о формировании специальной группы «Норд». В группу вошли 5 лучших лётчиков-истребителей ВВС в звании не ниже майора и 5 опытнейших лётчиков-испытателей НИИ ВВС. Перед охотничьей командой ставилась предельно конкретная задача: принудительно посадить на одном из аэродромов Северной Кореи или Китая вражеский самолёт, постаравшись при этом не нанести ему серьёзных повреждений. А затем перегнать трофейный «Сейбр» в СССР.

Важность задания подчёркивалась тем обстоятельством, что небольшую группу лётчиков возглавил генерал-лейтенант Фёдор Степанович Крымов. Это был огромный, похожий на медведя человек с повадками грубого солдафона. Выслужившись в конце войны в генералы, бывший рабочий с пятью классами образования с удовольствием пользовался своей властью, не упуская ни одной возможности назвать какого-нибудь умника едким словечком из своего богатого пролетарского арсенала. Он всегда был безжалостен даже к самым близким друзьям. Говорили, что когда в 1942 году Крымова назначили командовать полком, один его старый товарищ ещё по лётному училищу попросил Василия Степановича об услуге. К моменту разговора тот лётчик воевал практически без перерыва уже пять лет – в Испании, на Халхин-Голе, в Карелии против белофиннов. Реакция лётчика стала замедленной, в бою он стал больше думать о собственной безопасности, чем о том, как сбить вражеский самолёт. Налицо были явные симптомы перенапряжения и усталости от войны. И выжатый, словно лимон, ветеран попросил командира по дружбе временно отстранить его под каким-нибудь благовидным предлогом от полётов, чтобы восстановиться. Но в советских ВВС не существовало такого понятия, как «операционный цикл». Это британского или американского лётчика после определённого количества боевых вылетов в обязательном порядке отправляли на отдых и обследование в госпиталь. Нашего же «работягу войны» от его обязанностей могла избавить только смерть, либо тяжёлое увечье. Вскоре старый приятель Крымова действительно погиб, причём нелепо. Его сбил молодой и неопытный немецкий фельдфебель. Говорят Крымов, узнав об этом, на несколько дней ушёл в запой, но мягче в обращении с подчинёнными и более внимательным к ним не стал.

Вместе с тем Крымов считался прекрасным лётчиком, храбрым и физически очень сильным. В молодости, ещё до службы в армии он работал молотобойцем. И потому, даже в свои 46 лет мог запросто завязать узлом кочергу.

Охотники прилетели на прифронтовой аэродром Ляоян в первых числах февраля 1951 года на двух военно-транспортных Ли-2. Вместе с лётчиками прибыла большая команда обеспечения – техники, оружейники, офицеры разведки, переводчики и даже повара. Визит столь внушительной делегации не слишком обрадовал хозяев авиабазы. Крымов сразу потребовал от командира 139-го гвардейского истребительного авиационного полка, чтобы тот обеспечил ему и его людям особые условия проживания и работы.

Члены привилегированной команды заняли резиденцию бывшего японского губернатора, выселив оттуда штаб полка. Но самым неприятным для местных было то, что отныне их боевая часть, занимающаяся в Корее прикрытием стратегически важных объектов, должна был по первому же зову столичных «охотничков» бросать все дела и чуть ли не всем составом подниматься в воздух им на выручку.

Другие требования незваных гостей лишь усилили взаимное отчуждение между местными и «варягами». Так, в часть только что поступили из Союза 13 долгожданных новеньких МиГ-15 бис. Столичный генерал сразу потребовал от комполка, чтобы эти машины улучшенной модификации были на всё время специальной командировки отданы его людям. При этом Крымов разговаривал с командиром местной части оскорбительно высокомерным тоном, давая ему понять, что, мол, вы тут до сих пор занимались всякой мелочёвкой, а у меня государственное задание особой важности….

К чести командира авиаполка подполковника Зорина он, переступив через собственное уязвлённое самолюбие, пытался помочь коллегам избежать роковых ошибок. Ведь не требовалось быть провидцем, чтобы понять, чем закончиться дело. Группа формировалась в большой спешке и ни дня не тренировалась на слётанность. Многие её члены с 1945 года не бывали в бою, тем не менее, по выработанной на заключительном этапе Великой отечественной войны привычке продолжали искренне считать себя хозяевами неба. Но ведь, начиная примерно с середины 1944 года, советские лётчики имели дело с уже обескровленными Люфтваффе. В небе над Восточной Пруссией и над горящим Берлином на каждого уцелевшего немецкого пилота-«эксперта» приходилась дюжина перепуганных мальчишек из последнего призыва Геринга, которым крайне редко везло пережить первый боевой вылет. Здесь же в Корее нашим асам приходилось сражаться с хорошо подготовленным противником, вооружённым передовыми тактическими приёмами и самой современной боевой техникой. Но судя по разговорам и поведению вновь прибывших, многие из них искренне надеялись за неделю справиться с поставленной задачей и отправиться домой – получать награды и новые звания. Видя это, командир истребительного полка подполковник Зорин обратился к генералу с предложением:

– Хорошо бы постепенно вводить ваших людей в бой. В парах с моими парнями они быстро освоятся и изучат район боевых действий. Если потребуется, организуем подальше от передовой серию учебных воздушных боёв. А потом вместе подумаем, как лучше загнать для вас того техасского жеребчика.

На это генерал ответил в том духе, что сам знает, как заарканить сию лошадку и учить его людей нечему, ибо у него в команде только асы. После этого местные лётчики и техники за глаза начали называть гастролёров «арканщиками», посмеиваясь между собой над их столичным апломбом.

Вместо того чтобы слушать чужие советы Крымов разработал собственный «гениальный» план. Согласно его стратегии, основные силы полка должны были при первой возможности сковать боем крупную формацию вражеских истребителей. А в это время ударной группе из шести-десяти охотников предписывалось дежурить на высоте, выслеживая потенциальную добычу. Для пущей своей безопасности самолёты группы Крымова должны были держаться «оборонительным кругом», когда каждая пара прикрывает соседнюю. В подходящий момент звено охотников выйдёт из круга и под крутым углом спикирует со стороны солнца на «Сейбр», которого предстояло отколоть от основной группы. Если атака по каким-то причинам вдруг сорвётся, лётчики охотничьих МиГов должны немедленно прекратить пикирование и резко перевести свои машины в набор высоты: пилоты «Сейбров», не говоря уже о других типах вражеских истребителей, не имели ни малейшего шанса догнать обладающий гораздо лучшей скороподъёмностью МиГ.

Если же всё пойдёт удачно, самолёт зазевавшегося американца планировалось отсечь от своей группы и взять в «коробочку». Любые попытки пленного вырваться из клещей, зажавшие «Сейбр» со всех сторон крылатые конвоиры должны пресекать пушечными очередями.

Согласно другому сценарию, при определённом везении следовало перехватить на маршруте и принудить к посадке на своём аэродроме одиночный истребитель противника, отбившийся от своей колонны.

Оба плана действительно практически не имели изъянов. Тем более, что практика Великой отечественной войны показала, что оторвавшийся от строя и лишившийся поддержки товарищей одиночка (особенно, если он недостаточно опытен) часто становился лёгкой добычей вражеских охотников. Но повседневная боевая реальность редко вписывается в идеальные штабные схемы. Первый же бой подтвердил данное правило.

Это произошло уже на третий день после прилёта «крымовцев» в Корею. Десять МиГ-15 бис группы «Норд» поднялись в воздух спустя десять минут после ухода двух эскадрилий полка. Незадолго до этого станция РЛС и наземные посты наблюдения засекли большую колонну вражеских бомбардировщиков В-29 «Летающая крепость», идущую на Пхеньян. Около трёх десятков «бомберов» сопровождали не менее полусотни F-86.

Крымов лично повёл своих людей в бой. Когда охотники прибыли в нужный район, там уже вовсю крутилась воздушная карусель. Наши МиГи пытались пробиться через плотное истребительное охранение к бомбардировщикам, чтобы не позволить им сбросить свой груз на город. Американцы же оборонялись очень согласованно. Обе стороны уже понесли потери. На земле пылали около десятка огромных костров, а в небе ещё висели чёрные дымные следы-шлейфы от рухнувших самолётов – зрелище не из самых приятных для лётчиков, которые только готовятся вступить в сражение…

Согласно оговорённому плану генерал со своими людьми должен был занять позицию над схваткой и ждать подходящего момента для броска. Но по непонятной причине Крымов с ходу «врубил» форсаж и устремился на оказавшуюся поблизости от него пару «Сейбрджетов». Скорей всего, старого вояку просто захлестнул азарт.

Возможно также, что два этих ярко раскрашенных заокеанских «пижона» показались генералу лёгкой добычей, – сопливыми американскими юнцами в своих напичканных электроникой воздушных «Кадиллаках». За генералом послушно последовала все его «ловчая стая». Никто из подчинённых не посмел узнать у высокопоставленного командира, известного в ВВС своим крутым нравом, почему вдруг изменился согласованный порядок действий. Зато Крымов вибрирующим от возбуждения голосом приказал по радио своим людям уничтожить ведущего пары, а его ведомого брать в клещи.

В этот момент пара американских истребителей вдруг оказалась немного выше «нордовцев», так что «мигам» пришлось атаковать противника из невыгодного положения – снизу. Такое решение оказалось ошибочным и вскоре привело к фатальным последствиям. «Крымовцы» уже почти догнали сразу обратившихся в бегство американцев. За одним из «Сейбров» даже потянулся сверкающий на солнце серебристый след уходящего из пробитого бака топлива. Но тут на преследователей из глубины голубой бездны свалилась пара дежуривших на высоте «Сейбров», а за ней вторая и третья… Охотники вдруг сами стали дичью, испытав на себе смертоносную эффективность собственного тактического плана!

Радиоэфир мгновенно заполнился отборным русским матом, зубовным скрежетом и деловитыми англоязычными командами. Командир полка пытался со своими людьми прийти на помощь «крымовцам», но не смог этого сделать, ибо сам был связан боем с численно превосходящим противником. Всё что Зорин мог, это по радио крикнуть ближайшей к нему паре:

– «Сейбры» на два часа[2]. Вас атакуют! Уходите переворотом и «ныряйте» под меня»!!!

В результате своевременно данного совета эти двое ловким манёвром спаслись от верной гибели. Но совсем избежать потерь теперь было невозможно.

Вскоре пушечная трасса одного из атакующих «Сейбров» прошла по фюзеляжу самолёта слушателя академии ВВС полковника Сергиенко. Не менее дюжины снарядов разорвались в корпусе его МиГа чуть позади пилотской кабины – в гарготе. Машина мгновенно превратилась в огромный факел. Сергиенко успел катапультироваться из разваливающегося в воздухе самолёта и даже благополучно распустил парашют. Но при снижении вывалился из подвесной системы. На тех, кто видел беспомощно кувыркающееся высоко над землёй тело обречённого товарища, это зрелище оказало крайне удручающее воздействие. Впоследствии выяснилось, что, так как подготовка к первому вылету производилась в большой спешке, Сергиенко схватил по дороге к самолёту чужой парашют и просто не успел подогнать его под себя…

Из-за того, что лётчики группы ни дня не тренировались вместе, и не знали, чего ожидать от своих ведущих и ведомых, они не смогли в критической ситуации оказать организованное сопротивление противнику. Каждый полагался лишь на индивидуальное лётное мастерство и везение. И большинству «нордовцев» действительно удалось в одиночку выбраться из передряги.

Ещё только МиГ лётчика-испытателя Вишневецкого получил серьёзные повреждения от вражеского огня. Сам пилот тоже оказался тяжело ранен. Вскоре после того, как он сообщил об этом напарнику, радиосвязь с ним пропала. Тем не менее, Вишневецкий продолжал «тянуть» к родной базе. На посадке руководитель полётов неоднократно приказывал Вишневецкому катапультироваться, но тот не отзывался. Быть может, причиной тому были неполадки с бортовой радиостанцией истребителя. На МиГе Вишневецкого буквально не осталось живого места после того, как пара «Сейбров» удачно отстрелялась по нему с дистанции менее трёхсот метров. Непонятно было, как он ещё продолжал держаться в воздухе!

Истребитель зашёл на посадку с очень высокой скоростью и опасным углом к ВПП[3]. Потом машина как-будто выровнялась, и многим из тех, кто следил за ней тревожным взглядом, показалось, что на этот раз всё обошлось. Но у самой земли самолёт вдруг резко накренился. Похоже, лётчик потерял сознание.

Впрочем, нельзя было исключить и вероятность того, что Вишневецкий стал жертвой так называемой «валежки» – самопроизвольного заваливания самолета на крыло. Эта загадочная болезнь унесла жизни сотен лётчиков, осваивавших реактивные истребители первого поколения.

Конечно, штатный пилот НИИ ВВС был гораздо лучше любого строевого лётчика подготовлен к внезапной встрече с такой опасностью. И одному лишь Богу было известно, что на самом деле стало причиной его гибели, ведь до самого конца Вишневецкий так и не вышел на связь с землёй…

Его МиГ перевернулся, лёг «спиной» на взлётно-посадочную полосу и заскользил по бетону, высекая снопы искр. Стесав киль и фонарь кабины вместе с головой пилота, самолёт сошёл с полосы и уткнулся носом в капонир[4]. Но его двигатель продолжал работать, а топливо вытекать из пробитых баков. Так что ещё почти десять минут никто из аэродромной обслуги не смел приблизиться к разбитой машине из-за опасности взрыва…

Всех поразила реакция вернувшегося из вылета Крымова. Едва выбравшись из кабины, генерал принялся громко материть командира истребительного полка, только его обвиняя в случившемся. Якобы это Зорин не обеспечил должное прикрытие группе, и поэтому она попала под внезапный удар противника. Вскоре начали садиться самолёты полка. Крымов с мокрым от пота и багровым от ярости лицом набросился на устало спрыгнувшего с крыла своего МиГа подполковника.

– Что же ты, б… такая, сделал! Да я тебя, суку, под трибунал!!!

Генерал с размаху ударил нижестоящего по званию офицера по лицу. Подполковник пошатнулся, у него пошла носом кровь. Эта безобразная сцена происходила на глазах многочисленных свидетелей.

На следующий день действительно поступило распоряжение, чтобы Зорин немедленно сдал дела своему заместителю, а сам вылетал в Москву. Там его ожидал трибунал, вероятно, разжалование и тюрьма…

После этого боя сочувствующая безвинно пострадавшему командиру аэродромная братия между собой начала именовать «нордовцев» «Группой Пух». Кто-то придумал шутку про заносчивых гостей: «Группа „Ух“, разбита в пух», намекая на то, что при первой же встрече с противником хвалёная команда асов была разгромлена в пух и прах.

Впрочем, получив болезненный урок, генерал Крымов резко переменился: перестал с пренебрежением относиться к противнику и советам фронтовиков. Видимо, он понимал, что в случае новой осечки ему вряд ли вновь удастся спихнуть вину на другого. Абакумову ведь тоже мог понадобиться кандидат на роль козла отпущения в предстоящем разговоре со Сталиным. Поэтому Федор Степанович сделал необходимые выводы из своего провала. Прежде всего лётчикам группы было выделено время для отработки слётанности. были организованы лекции по тактике воздушного боя с «Сейбрами». Генерал даже посадил на гауптвахту одного своего полковника, который посмел публично возмутиться, что его – Героя Советского Союза, слушателя академии учит уму разуму какой-то двадцатитрёхлетний старший лейтенант из боевого полка.

Спустя десять дней интенсивных тренировок группа вновь предприняла несколько попыток «заарканить» в суматохе крупных боестолкновений отбившийся от своих вражеский «Сейбр». Но каждый раз выбранному в качестве цели американцу удавалось выскользнуть из сжимающих его тисков. Добыть желанный трофей всё не удавалось, зато из плёнок, заснятых на кинофоторегистрирующую аппаратуру МиГов, вполне можно было смонтировать прекрасный фильм о «Сейбрах». Вот только в награду за такое «творчество» в Москве вполне могли поставить к стенке. Тем более что в ходе тренировок и новых попыток решить задачу было потеряно ещё два МиГа. Пилот одного истребителя погиб, а второй офицер получил серьёзные ранения и был санитарным бортом отправлен на Родину. Те же, кто остался, уже не были так уверены в себе, как в первые дни после прилёта: впереди замаячило бесславное возвращение домой и крах карьерных ожиданий…

Из-за затянувшейся полосы невезения некоторые лётчики группы начали роптать, списывая свои неудачи на начальство, которое требовало от них практически невозможного. Между тем, выяснилось, что «Сейбр» и сбить-то не просто, а уж посадить… Это легко было сделать только на бумаге, сидя в штабе в Москве. С появлением новой реактивной техники серьёзно изменилась сама динамика воздушного боя. Возросшие скорости и высоты боев привели к увеличению пространственного размаха маневров, атаки стали более скоротечными, что оставляло нападающим крайне мало времени на прицеливание и ведение огня. Оказалось, что филигранной индивидуальной техники пилотирования и даже боевого опыта недостаточно для того, чтобы диктовать свои условия противнику.

Пилоты «Сейбров» часто первыми обнаружили МиГи, особенно в условиях облачности, благодаря своим бортовым РЛС. В бою они пользовались новейшими электронными прицелами. Данные с прицелов автоматически вводились в систему управления оружием. Всё это часто давало заокеанскому пилоту фору в несколько драгоценных секунд, которые вполне могли решить исход скоротечной схватки. О таком техническом оснащении наши лётчики могли только мечтать.

В ситуации, когда командир группы со дня на день мог столкнуться с прорвавшимся недовольством своих людей, у «нордовцев» вдруг неожиданно появился реальный шанс поймать бойкую американскую «птицу». Решение проблемы предложила разведка.

Дело в том, что за последние две недели авиация 64-го корпуса потеряла пять самолётов в результате внезапных атак. Их сбил на посадке один и тот же одиночный «Сейбр» в характерной окраске: с яркими жёлтыми полосами на фюзеляже, изображением головы индейца на киле и окровавленного томагавка на носу. А ещё некоторые свидетели внезапных нападений уверяли, что успели разглядеть около дюжины звёздочек на борту злополучного «Сейбра», обозначающие сбитые его лётчиком самолёты. Говорили так же, что будто бы управлял вражеским истребителем чернокожий пилот.

Этот парень довёл до совершенства главное оружие эволюции в живой природе – внезапный бросок из засады. Все его нападения производились с удивительной наглостью и одновременно мастерством, граничащим с трюкачеством. Причём, каждый раз сценарий менялся. Например, американец мог подойти к аэродрому не со стороны линии фронта, а со стороны тыловых районов, откуда его не ждали. Однажды он появился вместо ожидаемого транспортника с пополнением и запчастями. И одному только Богу было известно, откуда пилот «индейского» «Сейбра» получил секретную информацию о прибытии очередного «Дугласа» из России.

В другой раз коварный заокеанский рейнджер бесшумно подкрался к своим «охотничьим угодьям», пикируя с большой высоты с выключенным двигателем, и врубил его одновременно с нажатием оружейных гашеток…

А всего несколько дней назад янки буквально «подполз» к советскому аэродрому на сверхмалой высоте, используя для маскировки складки местности, и пристроился в хвост возвращающейся с задания колонне МиГов. Да сделал это так ловко, что после никто из уцелевших лётчиков не мог понять, как вся эскадрилья проморгала размалёванный, словно цирковой балаган вражеский истребитель…

Американец выбрал самый верный способ стремительно увеличивать свой асовский счёт. На посадочной прямой – глиссаде – с выпущенными шасси и закрылками, стремительный и вёрткий на высоте МиГ становился медлителен и неповоротлив. Его пилот полностью сосредотачивался на управлении машиной и не был готов мгновенно отразить неприятельскую атаку или уклониться от нее. Американцу оставалось только выбрать цель и дать залп. К тому же, в отличие от обычных «Сейбров», с которыми приходилось иметь дело в Корее нашим лётчикам, вооружение которых состояло из шести пулемётов «Browning», крылатый «индеец» пользовался целой батареей мощных пушек. Всего за двухсекундную очередь он обрушивал на противника около 80 кг снарядов!

Жертва не успевала даже понять, что произошло. Всё происходило с головокружительной стремительностью внезапного броска томагавка из кустов. Удар! И на аэродромном поле возникал огромный погребальный костёр пылающих самолётных обломков. Бывало, что никто из наземного персонала даже не успевал увидеть агрессора. О его визите часто напоминал только оставшийся в небе горелый след от работавшего в момент бегства «Сейбра» в форсажном режиме двигателя. Сам же неуловимый охотник с очередным добытым «скальпом» так же мгновенно растворялся в пространстве, как и появлялся буквально ниоткуда.

Результативным вылазкам чернокожего пирата также в немалой степени способствовало то обстоятельство, что некоторые передовые аэродромы 64-го авиакорпуса располагались очень близко к морю. А преследовать противника над водным пространством лётчикам МиГов строго запрещалось.

Дело в том, что у американцев была прекрасно налажена служба авиационного спасения. Поэтому, если «Сейбр», «Шутинг стар» F-80, австралийский «Метеор» или «Суперкрепость» В-29 получали серьёзные боевые повреждения над сушей, они немедленно начинали тянуть в сторону Жёлтого моря. Поднятые по тревоге поисково-спасательные группы уже находились наготове в специальных районах ожидания.

Практически на всех американских и союзных им авианосцах, занимающих позиции вблизи корейских берегов, базировались спасательные вертолёты, которые по сигналу немедленно поднимались в воздух.

В то время как «вертушки» занимались спасением парашютистов, их действия прикрывали звенья палубных поршневых штурмовиков – «Скайрейдеры», «Сифайеры» и «Корсары», которые надёжно изолировали район, и не позволили бы северокорейским катерам приблизиться к месту падения своих лётчиков. Вертолётчикам требовалось считанные секунды на то, чтобы с помощью бортовой лебёдки «выдернуть» пилота из воды и поднять на борт, после чего «сделать ноги». Такие «качества» впервые появившихся на войне геликоптёров, как быстрота и способность зависнуть над «точкой», приобретали особую ценность в условиях, когда многие спасательные операции проводились вблизи занятого противником берега, и успех или провал операции определяли секунды…

То есть существовала большая опасность того, что в случае если в воде окажется увлёкшийся преследованием врага пилот МиГа, первыми к нему подоспеют американцы. Затем пленного русского офицера в качестве живого доказательства участия Советского союза в корейской войне предъявят мировому сообществу на ближайшей сессии Генассамблеи Организации Объединенных наций. После этого Сталину больше не удастся отрицать участие своей армии в данном конфликте.

Поэтому, советские пилоты в Корее имели строгий приказ: над морем не летать! А в случае угрозы своего пленения – немедленно застрелиться. Зная об этом, американский охотник чувствовал себя практически неуязвимым. Выполнив внезапную атаку вблизи наших передовых аэродромов, он сразу уходил в сторону залива, не опасаясь преследования. Но именно то обстоятельство, что пилот новейшего «Сейбра» предпочитал одиночные вылазки командной работе, давало шанс успешно завершить операцию «Восточная сабля». Важно было только получить информацию, куда и главное – когда любитель «свободной охоты» планирует нанести новый визит.

В Корее командование 64 авиационно-истребительного корпуса располагало достаточно мощной радиолокационной системой обнаружения воздушных целей, а также сетью передовых наземных авианаводчиков. Однако в условиях активно проводившейся неприятелем радиоэлектронной борьбы, а также в связи с несовершенством отечественной электронной техники и сложным гористым рельефом окружающей местности, работа подразделений раннего оповещения о воздушной опасности сильно затруднялась. Не было никакой уверенности в том, что операторы РЛС вовремя заметят на обзорных экранах своих радаров приближающуюся одиночную цель. А ведь только вовремя получив сведения о противнике можно было организовать эффективную засаду.

Не имея надежных сведений о времени взлета и маршруте «Сейбра», генерал Крымов разбил свою группу на пары, которые должны были дежурить на трёх аэродромах первой линии, располагающихся наиболее близко к морю. Именно здесь, скорее всего, должен был вновь появиться чернокожий пират. Летчики вынуждены были часами на полуденной жаре и в предрассветный холод сидеть в тесных кабинах в ожидании сигнала к вылету или вести монотонное воздушное патрулирование на самых опасных направлениях. Но американец был слишком хитёр, чтобы попасться так просто. К тому же его самолёт был оснащён радиолокатором. Да и собственная служба наземной и воздушной разведки наверняка снабжала своего результативного аса самыми оперативными сведениями о воздушной обстановке вблизи советских аэродромов…

И только когда к решению задачи подключилась разведка всех уровней, дело стронулось с мёртвой точки. Очень помогли северокорейские товарищи. С их помощью удалось выйти на сотрудника авиабазы южнокорейских ВВС, где дислоцировалось 4-е крыло истребителей F-86, переброшенное в декабре 1950 года из США. По данным разведки, именно с этой базы и вылетал американец.

Но как вскоре сообщил информатор, этот парень не принадлежал к данному подразделению. Оказалось, что он вообще гражданский – лётчик-испытатель компании «North American Aviation». Машина, на которой чернокожий тест-пилот устроил настоящий террор вблизи северокорейских аэродромов, оказывается, проходила войсковые испытания в Корее. Его самолёт был доработан по программе «Gun Val». Вместо шести 12,7-мм пулеметов, которые показали полную неэффективность против прочной дюралюминиевой «шкуры» МиГов, экспериментальный «Сейбр» имел батарею из четырёх скорострельных 20-мм пушек Т-160, а также новейшие ракеты «воздух-воздух». А ещё, по сведениям информатора, на нём были установлены улучшенный бортовой радиолокатор и прицел, который проецировал все данные о «взятом на мушку» противнике прямо на лобовое стекло пилотской кабины.

Судя по всему, фирма-производитель рассчитывала с помощью прославленного мастера разящих атак сделать отличную рекламу своей продукции, чтобы на самых выгодных условиях продать самолёт военным.

Прибывшие вместе с группой «Норд» офицеры Разведывательного управления Генерального штаба вскоре ознакомили Крымова со справкой на американского лётчика. Досье было оперативно получено из Москвы.

По данным разведки американца звали Филипп Эсла. Это был весьма живописный персонаж! Он представлял собой, пожалуй, самый популярный архетип воина, сложившийся ещё в эпосах бронзового века, подхваченный средневековыми менестрелями и доведённый до совершенства современными средствами массовой информации: этакий непокорный, харизматичный герой-повеса, нарушающий все правила в бою, да и вне его предпочитающий жить по собственным законам.

Эсла принадлежал к тем 5 % людей, которых учёные называют искателями сильных ощущений. В силу гормональной особенности своего организма такие уникумы вместо обычного для большинство людей ужаса при встрече с опасностью, испытывают приятное возбуждение! И чем серьёзней угроза, тем больше кайфа! Чтобы в их крови всегда присутствовала высокая концентрация адреналина, они с упорством наркомана готовы лезть в самое пекло.

Вскоре после нападения японцев на Перл-Харбор 7 декабря 1941 года Эслу в составе небольшой группы чернокожих молодых людей в рамках смелого эксперимента приняли в авиационное училище в Келли-Филд штат Техас. Причём чтобы добраться до авиашколы парень, у которого не было денег даже на дорогу, пересек половину Америки «зайцем» в товарных и пассажирских вагонах. Несколько раз его ловили кондукторы и сдавали в местные полицейские участки, откуда будущий ас вскоре сбегал. В него стреляла железнодорожная охрана. Только ему было не привыкать к близости смерти, ведь в родном Миссисипи чернокожего наглеца уже пытались линчевать местные расисты, когда он посмел залезть в автобус для белых.

Но в итоге Эсле всё же удалось выбраться невредимым из всех переделок и добраться до авиашколы.

Впервые в истории американских ВВС цветные парни были допущены в кабины боевых самолётов. И произошло это лишь по прямому указанию президента Рузвельта. Но одного распоряжения руководителя страны оказалось недостаточно, для того, чтобы разом искоренить стойкое предубеждение армейского начальства разных уровней по отношению к «нигерам». В 1942 году Эсла получил заветные «крылышки» пилота. Затем в карьере свежеиспечённого лейтенанта наступила пауза, которая могла затянуться до конца войны. Следующие восемь месяцев он просидел в запасном полку, лишь изредка получая разрешения на учебные вылеты. Зато Филиппа часто назначали в хозяйственные наряды.

От скуки он проводил свободное время с проститутками в дешёвых барах, где часто ввязывался в драки. Практически после каждой вылазки в ближайший городок Эсла возвращался обратно в свой гарнизон в фургоне военной полиции. Ещё будучи курсантом, парень поражал всех своей неестественной страстью к дракам. Также он рано прославился среди товарищей по курсу, как мастер выпить и «снять» самую красивую девчонку. Вообще, многие поражались удивительной удачливости этого пьяницы и дебошира. Ещё бы! Три года почти не вылезать с гауптвахты и всё же умудриться выпуститься офицером!

Но главное, что не таков был этот парень, чтобы так просто позволить продержать себя до конца войны в тыловом болоте. Он просто не мог смириться с неблагоприятными обстоятельствами. Чтобы переломить ситуацию, во время одного из редких тренировочных вылетов второй лейтенант Филипп Эсла самовольно изменил маршрут и пролетел на своём P-38 под мостом Золотые ворота и вдоль улиц Сан-Франциско. После столь вопиющей выходки начальству оставалось либо с позором вышвырнуть воздушного хулигана из армии, либо, наконец, отправить его куда-нибудь подальше. Судя по всему, принимающий решение чиновник побоялся возможной реакции Белого дома, по протекции которого Эсла попал в авиацию.

Наконец, после долгих проволочек Филипп и ещё нескольких чернокожих лейтенантов получили предписание следовать в Англию. Но и здесь ситуация повторилась. Командование 4-й истребительной авиагруппы ВВС США сделало вид, что не знает о вновь прибывших пилотах. Несколько месяцев они оставались не приписанными ни к одной боевой части, пока Эсла не принял неожиданное решение – сформировать собственную «банду» – VMF-315. Он так её и назвал «Банда чёрных псов». Правда, чуть позже один из газетчиков переименовал это подразделение в «индейскую эскадрилью». В статье, которая впервые привлекла внимание широкой американской общественности к странному авиационному подразделению, рассказывалось о полупартизанской эскадрилье в регулярных американских ВВС, которая не существует ни в одном официальном документе, никому не подчиняется кроме своего вожака, и фактически является «вольным племенем» отъявленных головорезов.

В свою группу Эсла собрал таких же «бесхозных» пилотов, как и он сам, причём не только своей расы. В эскадрилью добровольно вступили несколько белых американцев, имеющих дисциплинарные взыскания за различные проступки, и отчисленные из своих частей.

В «частную» эскадрилью записались двое бывших «летающих тигров» из команды наёмников отставного капитана ВВС США Клера Ченолта, ставшего в 1941 году полковником китайской армии генералиссимуса Чан Кайши. Как только накал «Битвы за Британию» немного спал, англичане стали проводить чистку истребительных частей своих королевских ВВС, избавляясь от самых одиозных «солдат удачи», не признающих дисциплины и субординации. В американские кадровые авиаподразделения бывших наёмников тоже брали крайне неохотно. Единственной частью, где были рады всем, оказалась «банда» Эслы.

Филипп также «завербовал» четверых польских и двоих французских пилотов, а ещё русского эмигранта и даже молодую англичанку с патентом пилота-любителя. В VMF-315 вступил бывший канадский лётчик, потерявший в бою руку, но сумевший научиться управлять самолётом с помощью уцелевшей конечности и протеза.

Оказался здесь даже пилот, которого медицинская коммисия списала с лётной работы по причине нервного расстройства. История его особенно поразила впоследствии американских и британских газетчиков.

В бою за Гуадалканал его самолёт был подбит и приводнился вблизи японских кораблей. Целый день лётчик прятался под резиновым сиденьем своего полузатопленного истребителя. Вокруг плавали моряки с четырёх уничтоженных американскими торпедоносцами японских авианосцев. Многие из них были ранены. Но в разгар сражения их никто не спасал. Шныряющие среди сотен людей акулы долго выбирали жертву, а затем начинали ожесточённо рвать её на части. Попробовав мяса, хвостатые твари становились просто безумными. Отбиться от них в одиночку было невозможно. Человек какое-то время кричал, звал на помощь. Но каждый думал только о том, как бы отплыть подальше от места акульего пиршества, чтобы не стать следующей жертвой тварей, появляющихся из голубой бездны.

Потом вернулись истребители, базировавшиеся на кораблях, которые уже лежали на океанском дне. Некоторое время самолёты потерянно кружились над самыми волнами, пытаясь найти свои авианосцы и понять, что же произошло, потом их лётчики стали сажать машины на воду, чтобы разделить судьбу тех, кто уже больше часа барахтался в море.

Вскоре после захода солнца уцелевшие авианосцы скрылись за горизонтом. Их экипажи могли наблюдать за кормой десятки аварийных фонариков гибнущих лётчиков, отчего океан напоминал ночной луг, усеянные светлячками…

Только на следующий день чудом выжившего американского пилота подобрал спасательный гидросамолет. В госпитале у него обнаружили нервное расстройство, появившееся вследствие испытанного сильнейшего стресса. На участие в боевых вылетах медицина наложила строгий запрет. Но списанный лётчик страстно желал вернуться в строй, пусть даже нелегально. И Эсла после личной беседы и проверочного полёта без колебаний зачислил его в свою эскадрилью и не прогадал: бывший морской лётчик стал одним из лучших пилотов VMF-315.

Как выразился один штабной полковник: «Всё авиационное „отребье“, которому по тем или иным причинам не нашлось место в „приличных“ частях, устремилось под знамёна мистера Эслы». Такой разношёрстный и весьма своеобразный состав VMF-315 позволил репортёру «Daily News of New York» впоследствии назвать эскадрилью «американским штрафбатом». На заседаниях в Конгрессе, где также была затронута тема странного феномена, это название многие политики употребляли с особым удовольствием, критикуя командование экспедиционных сил в Европе за безалаберное отношение к ценным кадрам, а кое-кого из генералов персонально обвиняя чуть ли не в расизме.

На первых порах лётчики «индейской» эскадрильи арендовали самолёты за наличные деньги на базе хранения списанной техники. Обслуживающий технический персонал также приходилось «одалживать» у других подразделений за «баксы» или выпивку. За наличное вознаграждение знакомые механики немного отреставрировали до рабочего состояния, фактически отправленные в утиль изношенные до крайности истребители-бипланы «Bristol Bulldog» и «Gloster Gladiator». Летать на таких «гробах» могли либо самоубийцы, либо люди, которым просто нечего терять.

Причём так и осталось загадкой, где Эсла и его «бандиты» брали деньги на финансирование «личной» войны: у кого покупали запчасти, керосин и боеприпасы для своих «бульдогов» и «гладиаторов».

Но как бы там ни было, следующие 15 недель стали временем триумфа «подпольной» эскадрильи. Менее чем за четыре месяца авиагруппа прогремела на весь мир, сбив на своих «этажерках» 92 немецких самолёта и уничтожив или повредив на земле ещё более 100. Эсла имел на счету 24 победы. В досье, которое просматривал Крымов, имелась вырезка статьи из бостонской вечерней газеты, в которой утверждалось, будто бы сам Геринг обещал специальный приз тому, кто собьёт «чёрного гангстера».

За свои достижения ещё недавно балансировавший на грани увольнения из ВВС лейтенант был награждён Крестом «За выдающиеся лётные заслуги» и Воздушной медалью. По личному распоряжению командующего американскими экспедиционными силами в Европе авиагруппе были выделены новые истребители. Произошло то, что принято называть сбывшейся Великой американской мечтой: портрет сына рабочего с хлопковой плантации, зарабатывавшего два доллара в неделю за 12 ежедневных часов каторжного труда, парня, не умевшего читать и писать, печатал на своей обложке журнал «Life». Вашингтонские сенаторы не чурались пожать чернокожему парню руку. Тогда же Эсла заработал свои первые деньги на рекламе. Известная табачная компания выплатила лётчику гонорар в размере шестисот долларов за снимок, на котором только что вернувшийся из боевого вылета ас закуривает сигарету её марки…

Со временем удачливый ас разработал и обкатал на практике свою тактику внезапных атак, которую американские газетчики быстро окрестили «Броском томагавка». Дело в том, что зимой 1944 года на «Тандерболте» P-47 Эслы впервые появилось изображение этого индейского оружия. А ещё на борту этого самолёта возле кабины вместо положенной фамилии пилота и его воинского звания было указано «THE DIRTY BLACK MAN» – «Грязный чёрный мужик». По слухам один из заместителей Командующего авиацией США в Великобритании бригадного генерала Икера, когда ему впервые доложили о прибывших из Штатов молодых цветных лётчиках, раздражённо обронил: «Этим грязным чёрным мужикам надо сартиры в офицерском общежитии чистить, а не на боевые задания летать»…

«Особый метод Эслы» подразумевал скоростной бросок с большой высоты и атака вражеского самолёта снизу из-под правого крыла – из слепой зоны, словно удар финкой под рёбра. Дело в том, что типичный лётчик держит левую руку на рычаге управления двигателем, а правую – на ручке штурвала. И даже если немецкий пилот вовремя чувствовал опасность, всё равно обычно инстинктивно оглядывался назад через левое плечо. Поэтому-то коварный янки всегда подбирался к «брюху» намеченного к закланию «Фокке-вульфа» или «Мессершмитта» немного справа, чтобы наверняка вспороть его обшивку кинжальным огнём. Следовал шквал огня в упор по избранному в качестве цели противнику. Если подходящих мишеней оказывалось несколько, Эсла вёл себя с хладнокровием и азартом лиса, пробравшегося в курятник. Всадив несколько снарядов в один самолёт, он мгновенно разворачивался в сторону нового врага – с утопленной гашеткой, – не прекращая стрельбу. Этот парень был настоящей машиной для убийства!

Прикончив всех, кого можно было с ходу достать своим «томагавком», удачливый охотник быстро покидал поле боя на максимальной скорости. Основой тактики Эслы была внезапность. Иногда американец атаковал строй вражеских самолётов снизу, когда противник был отлично виден на фоне облаков. Его же собственный, низко летящий над самыми верхушками деревьев и окрашенный в камуфляжные цвета «Тандерболт» сливался с землёй.

При случае можно было выпрыгнуть на противника из облака. Быстро расстрелять зазевавшегося «боша»[5] и тут же вновь скрыться в глубине гигантской белой шапки.

Эсла и в воздухе вёл себя точно так же, как скандалил и дрался в каком-нибудь баре. Мгновенно переходя от словесной перепалки к мордобою, посылая противника в нокаут внезапным и точным ударом в челюсть.

У этого парня было фантастическое, какое-то звериное чутьё на ситуацию. В бою и в драке он всегда больше доверял собственной интуиции, чем холодному рассудку. Точно чувствовал дистанцию для своевременного переключения с пулемётов на пушки. Знал, когда именно надо бить, а когда уносить ноги. Однажды во время интервью Эсла перебил газетчика, который, желая сделать приятное прославленному асу, назвал его американским героем без страха и упрёка, не боящимся нападать на численно превосходящего врага. На это лётчик резко заявил: «Ты что, считаешь меня за идиота? Если ты один, а „Фоккеров“ много, и они готовы к встрече с тобой, только абсолютный болван вроде тебя будет изображать из себя супермена. В таких случаях я всегда уношу свою чёрную задницу, потому что не люблю играть в меньшинстве».

При этом многие отмечали уникальные снайперские способности Эслы. Порой ему приходилось стрелять по вражеским истребителям издалека, но Эсле редко требовалось более 7—10 снарядов, чтобы «завалить» неприятельскую машину.

Но характер, который превратил простого парня с маленькой фермы в национального героя, чуть не прикончил его карьеру…

Благодаря своим успехам Эсла стал настолько популярен в США, что в городских кварталах с компактно проживающим чернокожим населением массово продавались комиксы, в популярной форме рассказывающие преимущественно неграмотным читателям о его фронтовых подвигах.

Но как бы ты не был хорош, если ты родился с «неправильным» цветом кожи, тебе обязательно когда-нибудь напомнят об этом. Будь Эсла белым, издатели и голливудские продюсеры, несомненно, сделали бы из него «Капитана Америку»[6]. Но он был чёрным, и потому многим влиятельным персонам он не нравился. По этой же причине не состоялось награждение героя высшей боевой наградой США – Медалью Почёта. Несколько представлений на эту награду так и не дошли до президента Рузвельта, который наверняка поставил бы на них свою подпись.

В начале 1945 года, впервые раз за всю войну чернокожий американец Филипп Эсла, произведённый к этому времени в майоры, должен был принять участие в пропагандистском туре по крупнейшим городам США. Поездка была организована Департаментом пропаганды военного министерства в рамках общенациональной компании по продаже облигаций военного займа. Но накануне ответственного рекламного турне, вернувшийся с передовой в полный соблазнов Нью-Йорк, герой напился и подрался в баре с какими-то офицерами, среди которых оказался штабной полковник. Скандал получился громкий, и с армейской службой пришлось расстаться.

До 1948 года отставник постоянно менял работу и боролся с алкоголизмом. Место пилота в гражданской авиакомпании чернокожему кандидату с прескверной репутацией пьяницы и дебошира получить не удалось. Поэтому пришлось трудиться на чикагских бойнях. Он побывал портовым грузчиком, продавал разливное пиво, даже подставлял свою голову под пушечные удары боксёров-тяжеловесов за 15 «баксов» в час в качестве наёмного спарринг-партнёра.

Фортуна вновь улыбнулась Филиппу, когда к нему обратилась крупное нью-йоркское издательство с предложением написать автобиографическую книгу. Опубликованная история эскадрильи VMF-315 под оригинальным названием «Гав, гав чёрные псы» стала супербестселлером. О забытом герое войны вновь заговорили.

Жизнь стала налаживаться. Приняв предложение командования ВВС, Эсла по частному контракту год руководил секретной программой «Top Gun». На авиабазе во Флориде лучшие эксперты бывших гитлеровских Люфтваффе вместе с американскими асами обучали строевых лётчиков самым эффективным приёмам воздушного боя. Особая Академия воздушного боя оказалась столь удачным предприятием, что через год её руководителю предложили продлить контракт и восстановиться в армии. Но Эсла отказался, решив начать гораздо более высокооплачиваемую карьеру лётчика испытателя, – вначале в фирме «Republic Aviation», на истребителе которой воевал, а затем перешёл в «North American Aviation». Вскоре компания предложила своему знаменитому тест-пилоту провести необычную рекламную акцию новейшего истребителя, опробовав его в боевых условиях.

Новый истребитель, это больше, чем просто востребованная моментом боевая машина. Это престиж государства, важнейший показатель его технологической и экономической мощи. На новых истребителях в пропагандистских целях летают президенты и крупные политики, а испытывающие их тест-пилоты зарабатывают серьёзные деньги. Пилоты же, способные одинаково хорошо испытывать самолёт на прочность и попутно рекламировать его, быстро становятся миллионерами.

Поэтому Эсла согласился подписать контракт. Но помимо затребованного высокого гонорара, выдвинул принципиальное условие: на его самолёт должно быть установлено максимально мощное вооружение, серьёзно превосходящее пулемётный арсенал обычных фронтовых «Сейбров».

Здесь в Корее за каждого сбитый в рекламных целях новой пушкой или ракетой русский МиГ Эсла получал от компании солидную премию.

Сам же удачливый ас мог чувствовать себя в бою практически неуязвимым и не только благодаря своему исключительному лётному мастерству и грозному вооружению. Даже на американской авиабазе практически никто не знал, что экспериментальный самолёт изготовлен из особого алюминиевого сплава с повышенными прочностными характеристиками. Эсла проводил испытания сверхлёгкой авиационной брони, устойчивой ко многим видам боевых повреждений.

До сих пор считалось, что бронирование неизбежно приводит к ухудшению лётных характеристик истребителя, для которого скорость, манёвренность и способность быстро набирать высоту – жизненно важны в поединке с такими же стремительными летательными аппаратами. Поэтому конструкторы компании «North American Aviation» вместо тяжёлых навесных бронеплит придумали изготовить сверхпрочный фюзеляж из особого магниевого сплава, то есть, выражаясь техническим языком, сделать броню «несущей». Для доводки непосредственно на месте боевых испытаний экспериментального вооружения и оборудования компания «North American» пригласила в помощь своим инженерам команду учёных из Массачусетского технологического института.

Компания планировала в случае успеха боевых испытаний нового истребителя произвести технологическую революцию в боевой авиации и заработать на своих ноу-хау миллиарды долларов. Часть этих денег в качестве роялти[7] должна была перепасть ведущему тест-пилоту компании. Так что после завершения этой работы Эсла рассчитывал стать очень богатым человеком и открыть собственный бизнес.

Для этого Эсла напряжённо работал в воздухе и на земле. Когда усталый после напряжённого полёта Филипп вылезал из кабины своего «Сейбра», на этом его работа не заканчивалась. В пропитанном потом летном костюме он шёл на доклад сперва к офицеру, курирующему испытания. Затем отчитывался перед разработчиками самолёта и испытываемых на нём новейших комплексов вооружения. И, наконец, пилот должен был пообщаться с командой «чикагских мальчиков», отвечающих за проведение предельно агрессивной маркетинговой компании по рекламной раскрутке новых технических продуктов «North American»…

*

Ознакомившись с досье, генерал Крымов заявил контрразведчикам, что лично за шкирку вытащит эту заокеанскую «шпану» из кабины, после того, как посадит со своими парнями его «Сейбр» на нашем аэродроме.

Подготовка к завершающей стадии операции «Восточная сабля» велась стремительными темпами. За крупное вознаграждение информатор на вражеской авиабазе пообещал сообщить резиденту северокорейской разведки, когда в следующий раз американец отправиться за линию фронта. Дело в том, что он прилетал из Японии на военно-транспортном «Дуглас С-54 «Скаймастер» буквально накануне очередного боевого тестирования экспериментальной машины. А ровно за сутки до визита Эслы специальная команда инженеров и техников начинала готовить его самолёт. Получалось, что у «нордовцев» было целых 24 часа на организацию засады! О такой форе никто из столичных охотников ещё совсем недавно даже не мечтал.

Подрастерявшие первоначальный энтузиазм пилоты вновь воспряли духом. Тренировочные полёты теперь начинались с рассветом и заканчивались лишь с заходом солнца. Все понимали, что если матёрому американцу удастся ускользнуть, их ожидает бесславное возвращение на Родину, а кому-то, возможно, придется ответить головой за невыполнение важного правительственного задания.

Поэтому все элементы западни были продуманы досконально. Благодаря тому, что вскоре стало известно, на какой именно аэродром будет совершено нападение, появилась возможность продумать все элементы готовящейся западни. Расчеты показали, что лётчик «Сейбра» при оптимальной скорости следования к цели, имел в запасе не более 7—10 минут на маневрирование в районе советского аэродрома, чтобы в баках его самолёта осталось ещё довольно топлива на обратный путь. Поэтому, если отрезать долгожданному «гостю» путь домой и связать боем, то на долгое «кувыркание» с МиГами янки не хватит. Было решено, что как только Эсла войдёт в зону аэродрома, пара МиГов закроет ему путь к морю, – дверца мышеловки захлопнется.

Дополнительно местность вокруг авиабазы была срочно усилена батареями противовоздушной обороны и фактически превращена в «зенитный капкан».

Правда существовала вероятность того, что, израсходовав горючее, американец катапультируется с целью разбить секретный «Сейбр». Но всё равно шансы на успех были очень высоки.

Утро 27 февраля выдалось солнечным и безветренным. Погода идеально соответствовала предстоящей охоте: в лазоревом небе ни облачка. Информатор с южнокорейской авиабазы не подвёл. Как только Эсла прибыл из Японии, он сообщил резиденту северокорейской разведки, чтобы русские начинали готовить встречу дорогому гостю. Поэтому с первыми лучами восходящего солнца лётчики спецгруппы заняли места в кабинах своих истребителей. Не был известен лишь точный час вылета американца. Оставалось ждать сигнала от операторов РЛС, которые должны были обнаружить метку приближающегося самолёта на экранах своих радаров.

В пятнадцать минут одиннадцатого с тыловой железнодорожной станции Сунчхон поступило важное сообщение о пролетевшем над ними в сторону Пхеньяна одиночном «Сейбре» в характерной боевой раскраске. Теперь уже ни у кого не осталось сомнения в том, что коварный американец в своём фирменном стиле сделал существенный крюк, чтобы выйти на цель оттуда, откуда его не ждут. Это означало, что к моменту выхода в район советского аэродрома запаса керосина в его баках должно остаться даже меньше, чем ожидалось. Всё как будто складывалось самым наилучшим образом.

Уже находясь в воздухе звено МиГов получило с земли ещё одно обнадёживающее сообщении: одиночная цель захвачена советской радиолокационной станцией. Наблюдающий за движением отметки неприятельского самолёта на экране своей обзорной РЛС штурман наведения чётко выводил советские истребители на цель. Четыре МиГа и одинокий «Сейбр» сближались с суммарной скоростью свыше 2000 километров в час. На этот раз интуиция похоже изменила коварному чернокожему охотнику: ни о чём не подозревая, он несся навстречу плену или гибели. Для него стремительно таяли секунды, когда ещё можно было что-то изменить…

Но дальше произошло то, чего никто из лётчиков группы Крымова не мог ожидать. Сперва пилот передового МиГа заметил впереди крупную блестящую точку «Сейбра» и радостно поспешил доложить об этом генералу. Но практически сразу сверкающая в солнечных лучах одинокая точка рассыпалась на гирлянду серебряных «капель». То, что оператор РЛС принял за одинокий самолёт, оказалось группой неприятельских истребителей, идущих в очень плотном строю крыло к крылу. Информатор на южнокорейской авиабазе оказался двойным агентом, работающим на американскую контрразведку. Благодаря ловкой инсценировке, МиГи особой группы сами попались на наживку. «Сейбров» оказалось 12 против четырёх МиГов! Те два самолёта, что ушли в сторону моря – отсекать Эсле путь к отступлению, бесследно исчезли. Судьба их пилотов так и осталась загадкой…

Крымов попытался срочно вызвать на помощь подкрепление, но американцы заранее позаботились о применении в районе встречи с русскими самолётами средств радиоэлектронной борьбы, наглухо забив радиочастоты на которых велись переговоры «крымовцев» с землёй и друг с другом.

В завертевшейся круговерти воздушного боя генерал Крымов почти сразу потерял своего ведомого: на слишком крутом манёвре гравитационные перегрузки оказались запредельными – чрезмерными для его напарника, который, не будучи облачён в специальный противоперегрузочный костюм, потерял сознание. Впоследствии специальная комиссия установила, что отставший от своего ведущего лётчик вдобавок ко всему неплотно подогнал кислородную маску, а готовивший его самолёт механик второпях забыл перед вылетом закрыть вентиляционный кран в кабине, в результате чего на высоте около пятнадцати километров, на которой начался бой, произошла разгерметизация кабины, и лётчик потерял сознание…

Оставшись один против звена «Сейбров», Фёдор Крымов попытался оторваться от них на форсаже, но ему не позволили этого сделать, из чего он быстро сделал вывод, что имеет дело с такой же охотничьей командой. Американцы целенаправленно преследовали именно генеральский МиГ.

Ещё в первые дни корейской командировки Крымов приказал нанести на фюзеляж своего персонального истребителя яркий знак командира группы. А ведь репрессированный по его навету подполковник Зорин предупреждал генерала, что делать этого не следует, ибо отмеченный особой эмблемой самолёт не только становился легко узнаваем для своих, но и может привлечь внимание противника.

Для того чтобы воевать на заметной выделяющейся машине требуется быть истинным асом, способным даже в самых неблагоприятных обстоятельствах постоять за себя. На фронте Крымову приходилось оказываться в подобных переделках и ему всегда везло. Но в этот день фортуна явно играла на стороне противника. В какой-то момент Крымов нажал на кнопку артиллерийской стрельбы, и не почувствовал характерной вибрации. Скосив глаза на счётчик боеприпасов, он убедился, что снаряды ещё есть. Палец снова нервно давит на чёртову кнопку – никакого эффекта. «Пушки заклинило!» – возникла в голове страшная мысль. – Теперь я безоружный. Всё. Это плен. Нет!!!».

Мысль о том, что его – генерала Крымова поведут по вражескому аэродрому, и все будут глазеть на него, смеяться и показывать пальцем – показалась ужасной. На войне Крымову приходилось видеть сбитых немецких пилотов, взятых в плен аэродромной охраной. Вид они имели жалкий…

По фюзеляжу МиГа забарабанило – словно отбойным молотком прошлись. Это была предупредительная очередь. Но, судя по показанию приборов, один осколок всё-таки прошил бензобак. Впрочем, пожара можно было не опасаться. На такой высоте самолёт не мог загореться из-за недостатка кислорода. Между тем МиГ Крымова уже взяли в клещи два «Сейбра». Ещё два американца пристраивались сверху и снизу. Вражеские самолёты находились так близко, что Федор Степанович видел самоуверенные лица их пилотов. Генерал не мог поверить своим глазам и больше всего хотел сейчас очнуться и обнаружить, что этот кошмар ему только сниться! Всё заканчивалось так нелепо!

Крымов лихорадочно пытался что-то придумать, найти лазейку в сжимающих его страшных объятиях. Но при малейшем отклонении вправо или влево рядом проносились пулемётные трассы. Крымов попробовал резко сбросить обороты двигателя и выпустить закрылки, чтобы враги проскочили вперёд. Тогда идущий справа американец характерным жестом пригрозил русскому, что отрежет ему голову, если красный не перестанет рыпаться. В ответ генерал сложил руки в фигуру понятную без слов любому иностранцу: «Вот тебе, Федька Крымов, империалистическая морда! Не возьмёте гады!».

Всё это время он непрерывно вызывал по радиосвязи помощь, но в наушниках слышался только неприятный свербящий свист и потрескивание вражеских «глушилок». Фёдор Степанович почувствовал, как к его глазам подступили слёзы. Умирать страшно не хотелось. Рушилась такая приятная удобная жизнь, к которой он шёл долгие годы, мотаясь по гарнизонным баракам и чуть ли не ежедневно рискуя жизнью. И вот теперь, когда он имел всё, о чём только может мечтать советский человек – огромную квартиру в новой столичной высотке, загородный дом, персональный автомобиль, деньги и почёт, долг требовал поставить в собственной судьбе жирную точку. Слеза покатилась по его обветренной щеке, когда Крымов вспомнил о дочери и внучке. Но вместо рыданий из широкой груди этого могучего жёсткого человека вырвался рёв обложенного загонщиками медведя…

Возле американского аэродрома один из «Сейбров» вышел вперёд, чтобы показать пленному русскому, куда ему следует садиться. И Крымов решился. Смачно выругавшись, он дал полный газ, обрушив свой самолёт на врага. После столкновения у Крымова оставался небольшой запас времени, чтобы дёрнуть за рычаг катапультирования и спастись. Этим шансом он не воспользовался, ибо остаться в живых означало попасть в плен. При крушении МиГа тело пилота разметало на большой площади. Поэтому, когда американцы решили захоронить останки храброго русского лётчика с воинскими почестями, им удалось собрать в небольшой мешок найденную на месте падения истребителя правую кисть погибшего, сжимающую фрагмент ручки управления и несколько сильно обгоревших кусочков кожаной лётной куртки…

*

Организовавшие засаду Филипп Эсла и немецкий эксперт разведки ВВС США сами в первой схватке с МиГами не участвовали. Они внезапно атаковали сильно потрёпанных коллегами русских уже во время посадки. Впоследствии никто в штабе 64-го авиакорпуса и в Москве не мог понять, каким образом эта пара так долго находилась в воздухе и где она прятались, пока шёл основной бой…

К месту засады Эсла со своим ведомым следовали на очень большой, выгодной с точки зрения расхода топлива, высоте. Но главное – через один час четырнадцать минут после взлёта в назначенной точке рандеву истребители встретились с воздушным танкером. Хотя система дозаправки в воздухе была впервые опробована полковником ВВС США Айрой Экером на биплане Fokker C-2A под названием «Вопросительный знак» ещё в 1929 года, такой метод, позволяющий значительно удлинить время пребывание самолётов в воздухе, считался рискованной экзотикой и практически не применялся в практике военной авиации. При планировании боевых операций его никогда не брали в расчёт, как чрезвычайно сложно осуществимый, а потому крайне маловероятный. Но на своих специально подготовленных истребителях тест-пилот Эсла и его многоопытный ведомый удачно пополнили свои топливные баки керосином от переоборудованного в заправщик бомбардировщика B-26.

Пока шёл бой, эта пара «Сейбров» держалась вблизи советского аэродрома. Опытным охотникам удалось до времени не обнаружить себя, прячась среди высоких холмов. В решающий момент асы сбросили дополнительные топливные баки, и напали на уцелевших русских. Только одному пилоту из всей группы «Норд» удалось вернуться в свой аэродромный капонир на изрешечённом пулями и осколками МиГе…

В Москве провал операция произвёл эффект разорвавшейся бомбы. Враги всесильного министра Госбезопасности Абакумова получили решающий козырь против него. Несколько месяцев спустя, Абакумов будет отстранён от занимаемой должности и арестован.

Глава 2

Уже вторую неделю Борис отдыхал в сочинском санатории ВВС. После бешенной, полной событий и новых встреч московской жизни, первое время с трудом приходилось привыкать к размеренному и однообразному курортному существованию: еда по расписанию, медицинские процедуры строго в назначенное время, санаторская пижама в полоску, легкомысленные сандалии на босу ногу вместо уставных ботинок…

Путёвку Нефёдову устроил его покровитель Василий Сталин. Командующий Московским округом ВВС буквально заставил своим приказом Бориса отправиться на лечение.

Дело в том, что после войны у Нефёдова обострились некоторые заболевания. Пока ежедневно приходилось летать на боевые задания, жить нуждами своих людей, – некогда было обращать внимание на собственные недомогания. Да и не привык он беречься и дозировать нагрузки. В результате, как только нервное напряжение фронтовой работы спало, долгое время подавляемые волей болячки дали о себе знать.

Борису даже пришлось заказать специальный широкий пояс-бондаж с множеством пряжек-застёжек, навроде тяжелоатлетического, чтобы поддерживать поясницу. Дело в том, что из-за трещины в позвоночнике, полученной во время вынужденной посадки 1942 года, его стали мучить сильные боли в спине. Тогда его «Як» рухнул на ничейной земле между нашими и немецкими окопами, и он чуть заживо не сгорел, повиснув в перевернутом самолёте головой вниз на привязных ремнях…

Из-за старого ранения в живот, полученного Нефёдовым в стычке с бандитами ещё до Испании, когда он учился в липецкой авиашколе, стало часто жечь в районе желудка. Впрочем, это могли быть первые симптомы начинающейся язвенной болезни. За последние пятнадцать лет тело профессионального лётчика и прирождённого сорвиголовы слишком часто подвергалось запредельным испытаниям и явно требовало «капремонта».

Тем не менее, ехать в санаторий Борис долго отказывался, зная наперёд, что здесь его ожидает тоска зелёная. Деятельная натура Нефёдова всячески противилась перспективе на целый месяц выпасть из деловой жизни и оказаться во власти врачей с их вечными запретами, налагаемыми практически на все главные мужские удовольствия. Но выбора не было. Из-за скачущего артериального давления на ближайшей же ВЛЭК[8] его запросто могли списать с лётной работы. Сказывался и разгульный образ жизни с частыми ночными кутежами, который Борис вёл в последнее время, как член свиты сына «Отца народов».

Но самым для него неприятным было то, что стало трудно летать. Это больше всего раздражало Нефёдова, не мыслящего себя вне авиации. Начались непонятные проблемы с ушами. В отличие от поршневых истребителей, недавно появившиеся реактивные самолёты поднимались на фантастическую высоту двенадцать-пятнадцать тысяч метров. На аэродром обычно возвращаешься крутым пикированием с быстрой потерей высоты. И вот в какой-то момент вдруг закладывало нос, и начинались чрезвычайно болезненные рези в ушах. Прилетаешь с заложенными ушами и приходиться делать вид, что слышишь обращённые к тебе слова товарищей, хотя на самом деле ты лишь пытаешься по движению губ человека угадать, что он тебе говорит.

Дошло до того, что когда получив задание Нефёдов подходил к самолету, около крыла уже стоял полковой врач с пипетками. Он капал ему в уши лекарство, Борис как следует «продувался» и лез в кабину. Нефёдов очень стыдился этой своей слабости, но без услуг доктора уже просто не мог летать. Реактивная техника требовала железного здоровья. 35 лет итак предельный возраст для лётчика-истребителя. По меркам профессии Нефёдов считался стариком.

Правда, перед своими более физически крепкими двадцатилетними коллегами Борис имел одно важное преимущество – огромный боевой опыт. Как никак свой первый самолёт он сбил ещё в далёком 1937-м, а последнюю войну закончил, имея на счету более сотни побед. И не было в ВВС лучшего мастера воздушного боя, чем он. Не удивительно, что проходящие лечение в санатории строевые лётчики смотрели на Нефёдова, как на живую легенду: лучший Ас испанской и отечественной войн, знаменитый «Анархист»!

Правда, слава эта была неофициальной. Борис так и завершил войну капитаном, командиром части, которая, не смотря на впечатляющие боевые достижения не была упомянута ни в одной сводке Софинформирю, и ни в одной газетной публикации. Звезда Героя командиру «воздушного штрафбата» тоже не полагалась, хотя сбил Нефедов фашистских самолётов не на одну золотую звёздочку.

Но в России, как известно, к непризнанным властями героям отношение особое. Нефёдов это всегда чувствовал на себе. Многие хотели выпить со знаменитым «Анархистом», чтобы потом похвалиться сослуживцам. А однажды с Борисом произошёл просто комичный случай…

Нефёдов только что позавтракал и вышел из санаторской столовой. Развернул салфетку и принялся выкладывать угощение в виде остатков гарнира на ступеньку длинной лестницы, сбегающей от входа в столовую к утопающим в тропической зелени санаторским корпусам. На его призывы и аппетитные запахи тут же сбежались полтора десятка упитанных котов и кошек, которые, оглашая окрестности нетерпеливыми мяуканьями, обступили кормильца со всех сторон. Только любимица Нефедова – белоснежная изящная красотка по кличке «Клеопатра» сидела в стороне от остальной кошачьей братии – возле ствола огромной пальмы. С равнодушным видом она дожидалась персонального приглашения. Показать человеку свою заинтересованность в еде «Клеопатра» считала ниже своего королевского достоинства. Достаточно того, что её заметили. Нефёдову очень импонировала такая гордая манера держать себя. Он в первый же день обратил внимание на эту «блондинку» с ленивой грацией истинной аристократки, и выделил её из суетливого хвостато-усатого браства.

Борис развернул перед «Клеопатрой» салфетку с половинкой котлеты. Королева нехотя поднялась, вальяжно приблизилась к еде, и долго обнюхивала котлету, иногда презрительно поглядывая на своего почитателя.

– Извините, Ваше Величество, но вашей любимой курятины и рыбы сегодня не было.

В этот момент Борис краем глаза заметил, что с него не спускает глаз какой-то невысокий парнишка. Тот держался на почтительном расстоянии, явно стесняясь подойти ближе. На лопоухой физиономии «зрителя» застыло выражение острого любопытства, смешанного с нескрываемым восторгом.

– Как жизнь, орёл! – приветливо крикнул Борис. – Заруливай сюда, давай знакомиться.

Нефёдов первым протянул пареньку широкую ладонь и представился. Незнакомец широко, как-то по-детски солнечно улыбнулся и счастливо выдохнул:

– Алёша.

Впрочем, он тут же поправился, постаравшись придать своему ломающемуся юношескому голосу солидный темб:

– Алексей, младший лейтенант. Тоже истребитель.

– А как фамилия?

Парень отчего-то смутился.

– Да не робей, ты же истребитель!

– Сироткин я.

На щеках лейтенантика вспыхнули яркие пятна, словно от девичьих пощёчин. Его скуластое угловатое лицо, веснушчатый нос – внушали симпатию. Юноша производил впечатление честного добродушного паренька из соседнего двора. На таких простых ребятах с открытым, но твёрдым характером, как говорится, Россия держится.

– Фамилию в детдоме дали? – догадался Нефёдов.

Парень опустил глаза и понуро кивнул.

– Отец, значит, на фронте погиб.

– Да… И мать тоже.

– Понятно… А чего в засаде то сидел? – иронично поинтересовался Борис.

Словно решившись на давно задуманный шаг, Алексей поспешно вытащил из кармана санаторской тужурки какой-то пакет. Очень бережно вынул и протянул Нефёдову старую пожелтевшую газетную вырезку. Это была статья из ещё довоенной «Правды», в которой рассказывалось о лучших советских военных лётчиках. Заметка была снабжена несколькими маленькими фотопортретами. В одном из газетных героев Нефёдова узнал себя, – на момент съёмки ещё такого же юного, как этот паренёк.

– Распишитесь, пожалуйста, здесь – вдруг попросил Сироткин, указывая на фотопортрет.

Борис смутился, буркнув, что не кинозвезда, чтобы раздавать автографы. Тогда мальчишка, сбиваясь, стал быстро рассказывать, что с пяти лет мечтал стать военным лётчиком, и собирал старые газеты и журналы, в которых рассказывалось об известных полярниках и асах.

– В лётном училище преподаватель по тактике воздушного боя часто нам про вас рассказывал. Например, о том, как 18 сентября 1938 года вы уничтожили франкисткий «Хейнкель», не дав ему отбомбиться по Мадриду. А потом в одиночку схватились с четырьмя «Мессерами»: одного сбили, а другой таранили. Благодарные жители Мадрида даже прозвали вас «Тореро»!

– Хм… – в лёгком замешательстве Борис не знал, что сказать.

Столь поразительная осведомлённость нового знакомого вконец смутила его. Хотя, конечно же ему было приятно. Только Борис привык с иронией относиться к собственной персоне, а потому осведомился:

– А о том, как я потерял один ботинок, сиганув из подбитого «Ишачка»[9], вам тоже рассказывали? Да чуть не обделался со страху, когда «Мессеры» вокруг меня кругами ходили, пока я на парашюте между небом и землёй болтался – любопытствовали! А потом, словно в тире из пулемётов по мне, едрень их…

Но паренёк, словно не слышал самоиронии в словах Бориса. С горящими глазами он продолжал взахлёб перечислять легендарные подвиги своего кумира:

– А ваш знаменитый бой на Халхин-Голе! Когда на посадке вас подловили японцы. Их было пятеро, а вы один! Но вы одним залпом «эресов»[10] уничтожили сразу три японских самолёта!

– Ты, парень, прям, словно житие святого рассказываешь! – усмехнулся Борис. Чтобы не чувствовать себя музейным экспонатом он принялся расспрашивать лейтенанта о его службе. Парнишка сразу как-то весь погас, и вяло поведал свою грустную историю.

Оказалось, что в санаторий он попал после того, как разбил свой самолёт во время посадки. Обычная история: по неопытности при снижении вчерашний курсант не учёл направление ветра и допустил, чтобы истребитель опасно накренился на одно крыло. В итоге при соприкосновении с землёй правая «нога» шасси подломилась от чрезмерной нагрузки, и самолёт перевернулся – скапотировал. Разбитая машина восстановлению не подлежала. Хорошо ещё, что молодой лётчик отделался небольшим сотрясением мозга и переломом правой ключицы.

Но Алексей не считал себя везунчиком. Ведь после аварии командир полка поставил вопрос о его списании с лётной работы по причине профнепригодности. Чтобы как-то утешить молодого лётчика начальник гарнизонного госпиталя, где Сироткин залечивал полученные травмы, достал для него путёвку в южный санаторий…

Парень сразу понравился Борису: не смотря на внешнюю робость, чувствовался в нём кураж, а это для истребителя очень важно. Обладал ли он талантом успешного воздушного охотника? Это уже другой вопрос. Как и любой настоящий природный дар, задатки аса на 90 % зависят от доставшегося человеку от папы с мамой генетического набора. Есть вещи, которым практически невозможно научиться.

Ещё до войны во Львове Борис дружил с одним пожилым аптекарем. Так у того был такой же старый, как и его хозяин, чёрный кот по кличке «Маркиз». За свою жизнь кот ни разу не выходил из дома на улицу. И, тем не менее, аптекарь не раз с восхищением рассказывал Нефёдову, как, едва заслышав сквозь распахнутую форточку свист голубиных крыльев, ленивый домашний любимец в мгновение ока преображался в дикую пантеру. Чёрной кометой он бросался к подоконнику и начинал «охотиться» на разгуливающих за стеклом по карнизу птиц. А ведь его никто не мог научить этому, ибо в дом «Маркиз» попал месячным котёнком. Точно также удачливым воздушным бойцом надо родиться, хотя и сильное стремление человека к заветной цели, конечно, тоже сбрасывать со счетов не стоит. А по Алексею было видно, что он буквально бредит авиацией.

С этого дня Нефёдов и его новый знакомой стали много общаться, а вскоре сделались хорошими друзьями. Нефёдов много давал Сироткину профессиональных рекомендаций. Так бывалый ветеран щедро поделился с начинающим лётчиком своими заповедями ремесла: «Будь, как вор на ярмарке – истребитель должен всё видеть и везде поспевать. Страхи и ограничения – по боку! В воздухе ты сам себе голова. И в то же время нет ничего важнее для истребителя товарищеской взаимовыручки. Тот, для кого личная слава важнее жизни друга, не имеет чести».

А вот от разговоров о собственной героической биографии Борис старался уходить. То, что за свою карьеру он сбил много самолётов, означало всего лишь, что свою работу он делал добросовестно, и не более того. Профессия лётчика-истребителя требует виртуозного мастерства, тем не менее, это не спорт, а тяжёлая и кровавая работа. Уничтожая неприятельский «Мессер» или «Юнкерс», Борис всегда отдавал себе отчёт в том, что это не просто очередная звёздочка на фюзеляже его ястребка, а чьи-то погубленные жизни. Как солдат, он обязан был выполнять свой долг, но чисто по-человечески часто сожалел о том, что экипажу подбитого им самолёта не удалось спастись на парашютах. Но Алексей ещё жил представлениями юного романтика и хотел слышать только о подвигах и приключениях. Когда-то Борис был таким же. Но ему всегда везло на учителей. Помниться в Испании американский наёмник – техасец Мэрион Джойс говорил молодому русскому лётчику:

– Война, это жёсткий бизнес, бой. Но и в бизнесе должна быть мораль, не позволяющая тебе довести разорившегося конкурента до полного банкротства. А тот, кто получает удовольствие, узнав, что разорённый им парень сиганул головой вниз с пятидесятого этажа, однажды превратится в бешеную собаку…

Утром Нефёдов со своим новым приятелем вместе выбегали на зарядку. На берегу моря среди пальм и тропических зарослей был устроен отличный гимнастический городок. Борис демонстрировал молодому приятелю такие трюки на турнике и брусьях, что Алексей только рот открывал от изумления. Сам неплохо сложённый и спортивный Сироткин, тем не менее, с первого раза не мог повторить за Нефёдовым его стремительные вращения и головокружительные пируэты. И Борис с удовольствием учил парня полезным для укрепления мускулатуры и вестибулярного аппарата упражнениям. Когда-то точно также с ним занимался его аэроклубовский инструктор Степан Лапатуха…

*

Практически с первого дня курортной жизни Борис с нетерпением ожидал, когда к нему приедет жена с сыном. И вот была получена долгожданная телеграмма из Москвы. Ольга и Игорёк выезжают поездом завтра в 10 часов вечера. Вообще-то путёвки на такие курорты, как Ессентуки, Кисловодск и Сочи считались громадным дефицитом. Даже статус Героя Советского Союза не всегда помогал их пробить. Число заявок из частей намного превышало количество мест в хороших ведомственных домах отдыха. Поэтому большинство лётчиков, которым требовалось санаторно-профилакторное лечение, довольствовались санаториями общего типа, расположенными в лучшем случае на берегу Волги или Селигера. Получить же путёвку на юг для себя, да ещё и на членов своей семьи считалось неслыханным делом. Но для друга самого Василия Сталина не существовало ограничений.

Правда, Борис никогда не просил ничего для себя лично, спекулируя своим знакомством с сыном «Хозяина». Только когда требовалось пробить комнату в коммуналке для однополчанина, потерявшего на войне ногу или восстановить в армии вернувшегося из плена друга, он без колебаний «шёл на таран» бюрократических инстанций, используя в качестве тяжёлой артиллерии сакральную для бюрократа любого ранга фамилию «СТАЛИН». Как только проситель её произносил, неприступные чиновники сразу превращались в отзывчивых и неравнодушных к чужой судьбе «слуг народа». Любая проблема решалась почти мгновенно.

Например, некоторое время назад Борис случайно встретил на улице одного своего товарища – ещё по Испании. Нефёдов с трудом узнал в сгорбленном, плохо одетом, стариковского вида дворнике бывшего бравого красавца. Его одутловатое, бурое лицо алкоголика вызывало ассоциацию со старым кирпичом, будто потёртым тяжёлой жизнью. Контраст между ними был разительный: Борис в новенькой, пошитой в спецателье для комсостава офицерской форме с серебряными погонами подполковника на плечах и с авиационной «птичкой» на фуражке, при кортике[11]; на груди позолоченный знак «лётчика-снайпера», орденские планки.

И Кузаков – страшно похудевший, будто высушенный, в заношенном, многократно латаном пиджачке, коротковатых, висящих бесформенным мешком штанах и стоптанных ботах, подошвы которых в некоторых местах держались на проволоке. Тем не менее, Борис радостно шагнул навстречу старому товарищу. Они крепко пожали друг другу руки особым способом, принятым только в их эскадрилье. Обнялись.

Когда-то в Испании саженного роста сибиряк и балагур Илья Кузаков пользовался огромным успехом у местных женщин. Тогда с его могучей фигуры можно было писать нормандского викинга или императорского кавалергарда. Простой деревенский парень, оказавшись в Европе, он удивительно легко превратился в элегантного джентльмена, одевающегося по последней европейской моде, и с непринуждённой лёгкостью флиртующего с мадридскими сеньоритами посредством причудливой смеси испано-русских слов, дополняемых выразительной жестикуляцией.

Да и в небе Кузакову долго сопутствовала удача. С Пиренеев он вернулся асом, почти сразу получил комбрига и Героя. Чистка в армии его не коснулась. В финскую Кузаков уже успешно командовал авиакорпусом. А потом Нефёдов потерял однополчанина из виду. Дальнейшую свою судьбу Илья сам теперь поведал другу.

23 июня 1941-го в Эстонии на аэродроме одного из своих полков он задержался долее, чем позволяла стремительно меняющаяся фронтовая обстановка. Но требовалось лично проконтролировать, как идёт эвакуация в тыл повреждённых во время первого налёта немецкой авиации, но пригодных для восстановления самолётов.

К этому времени многотысячная армада боевых судов красного воздушного флота испарилась, словно дождевая лужа на жарком полуденном солнце. В первые часы войны дивизия, которой командовал Кузаков, лишилась почти 80 % своих самолётов. Причём большинство из них были уничтожены на земле, не успев совершить ни одного боевого вылета. В условиях полного господства в воздухе гитлеровских Люфтваффе каждый уцелевший краснозвёздный самолёт сразу стал дороже золота.

– Честно скажу, Боря, я был готов себе пулю в лоб пустить, – признался Кузаков. На его скулах заходили желваки, а кулаки сжались от заново переживаемой бессильной злости. – Командир дивизии и почти без самолётов! По хорошему мне тогда бы действительно следовало застрелиться. Только из-за начавшейся страшной неразберихи с меня сразу не успели спросить за потерянные самолёты, за оставшиеся без воздушного прикрытия наши бомбардировщики и наземные части, которые немцы безнаказанно расстреливали… Так что продолжать жить дальше вроде было и необязательно. Всё равно, как не крути один исход – дырка в черепе. Впрочем, сам видишь: судьба распорядилась по-своему…

Борис пригласил встреченного друга посидеть в ресторане «Узбекистан» – бывшей унылой офицерской столовой. Теперь это было довольно приличное заведение с отличной восточной кухней. О недавнем прошлом ресторана напоминал лишь плакат на стене «Лицам в нетрезвом виде ничего не подаётся». Похоже, до этого артефакта наглядной агитации у новой администрации руки ещё пока не дошли. А может, суровую надпись специально оставили – на память о недавней истории заведения.

Кузаков долго не соглашался идти в ресторан, предлагая поговорить возле известной ему пивной бочки на набережной Москвы-реки. У него просто не было приличного костюма, чтобы вновь оказаться в обществе приличных людей. Но Борис настоял. Ему хотелось, чтобы обстановка заведения хотя бы отчасти напомнила атмосферу их юности – Испанию, где те из них, кому везло дожить до заката, часто проводили вечера в хороших кафе или ресторанах, слушая джаз и любуясь на красивых ухоженных женщин. Встретившись после стольких лет, старые боевые товарищи заслуживали гораздо большего, чтобы пить прогорклое пиво, закусывая бутербродами с колбасой а, ля «собачья радость».

В конце концов, Кузаков уступил. И его приятно удивил тот приём, который им был оказан. Оказалось, что Бориса хорошо здесь знают, и встречают, как дорогого гостя. Швейцар у входа в ресторан услужливо распахнул перед мужчинами дверь. Он приветствовал Нефёдова, обратившись к нему с подчёркнутым уважением по имени отчеству. Угодливо улыбающийся метродотель проводил привилегированных клиентов к служебному столику возле самой эстрады и предупредительно сообщил о достойных внимания гостей блюдах в сегодняшнем меню.

Не прошло и пятнадцати минут после того, как Нефёдов и Кузаков сделали заказ, а к их столику лёгкой стремительной походкой уже приближался официант с подносом, на котором аппетитно дымились тарелки с харчо из баранины. Борис небрежным движением взял запотевший графин с ледяной водкой и наполнил до краёв два гранённых стакана. Поднявшись, сухо произнёс:

– За тех, кто не вернулся из вылета.

Мужчины, не чокаясь, выпили. С минуту постояли молча, вспоминая погибших на войне друзей, затем принялись за еду.

Заказанные шашлыки им принесла пышнотелая официантка. Слегка захмелевший Кузаков проводил долгим восторженным взглядом её аппетитную большую задницу, и, сразу повеселев, подмигнул фронтовому товарищу:

– А всё-таки занятная штука жизнь! Глядишь, и побалует нас – бродяг…

Немного закусив, Кузаков продолжил рассказывать о своих мытарствах, но горечи и обиды за свою сломанную судьбу в его речах уже не было. Порой даже в его словах звучала самоирония.

Итак, пока Кузаков занимался эвакуацией повреждённой техники в тыл, исправные самолёты того полка, на чьём аэродроме он находился, перелетели вслед за стремительно отступавшими наземными войсками. Вместе с комдивом остались всего несколько механиков, его ординарец и зампотех полка. К вечеру на лётное поле ворвались танки с крестами на башнях. Илье с тремя красноармейцами чудом удалось избежать гибели. Но, блуждая по лесам, он через несколько дней потерял своих спутников. Однажды заночевать пришлось в стогу сена на крестьянском поле. Какой-то ненавидящий новую власть эстонский фермер выдал русского военного националистам из спешно образованной местной полиции самообороны.

– Эти молодцы хорошо отвели душу, стараясь сапогами попасть мне по лицу – Кузаков улыбнулся Нефёдову своим беззубым ртом. – Как они меня немцам передавали, – не помню. Без сознания был. Повезло, что при мне оказалась только красноармейская книжка и солдатское вещевое свидетельство, которое я взял у одного из своих погибших товарищей. Свои командирские документы, в первую очередь партбилет, я в первый же день окружения закопал в лесу… Потом два года по концлагерям мотался: и в Польше пришлось горюшка хлебнуть, и в самой «фатерляндии»[12]. Всю Европу сквозь замотанное колючкой вагонное окошко повидал – вплоть до самого Атлантического вала[13], пока в 44-м не оказался на каторжном судне у берегов Норвегии. Какой-то француз, умеющий по нашему сносно балакать, предупредил меня, что будто бы везут нас для работы на подземном заводе, где люди мрут, словно мухи, не выдерживая и двух месяцев. Не знаю уж, правда ли то была или нет. Только страшно не хотелось кончать свои дни под землёй. Решил я бежать, но как именно – пока не знал. Пароход наш находился в открытом море, воды здешние такие холодные, что окажись человек за бортом, – через три минуты в сосульку превращается. Но выбора у меня не было…

Однажды, по его словам, Илье приснился сон, будто судно их идёт вблизи какого-то берега. Проверить это он не мог, ибо заключённых набили в глубокий тёмный трюм корабля, словно сельдь в бочку. Всё время пока продолжалось плавание пленных ни разу не выпустили на палубу глотнуть свежего воздуха. Лишь один раз в сутки эсесовцы-конвоиры швыряли сверху дюжину буханок твёрдого, как камень чёрствого хлеба. Да спускали пару ведёр воды. И это почти на тысячу измученных жаждой и голодом людей! Каторжники набрасывались на еду и начинали рвать и душить друг друга в ожесточённой борьбе за неё. Эсесовцы сверху с удовольствием наблюдали за этими звериными побоищами. После каждой кормёжки наверх на специальном подвесном лифте-платформе поднимали, чтобы тут же сбросить за борт, не меньше дюжины мёртвых тел.

Но однажды кто-то из военнопленных сумел ловко швырнуть наверх – в смотровой люк свой тяжёлый деревянный башмак. Такие башмаки обычно выдавали узникам Бухенвальда и ещё некоторых крупных лагерей смерти на территории Германии. В умелых руках эта штука оказалась очень серьёзным оружием. Башмак угодил в голову одному из конвоиров и тот получил сильное сотрясение мозга. Начальник этапной команды, гаупштурмфюрер предупредил заключённых, что до тех пор, пока они не выдадут ему злодея, покушавшегося на жизнь немецкого солдата, пленным не будут давать еду и воду.

– Но так как метальщик не спешил объявляться, а назвался вместо него – усмехнулся Кузаков. – Кое-кто пытался меня отговаривать, мол, на расстрел идёшь, паря. А я думаю: «Пока к ближайшей стенке вести будут, минуты три у меня есть…». Попрощался я с ребятами. Раздарил по нашему обычаю всё, что у меня было: ботинки, старую робу, которая одновременно служила мне одеялом. Отдал кому-то самодельные игральные кости, которые в последнем лагере вырезал из попавшейся мне в руки дощечки и долго умудрялся прятать от конвоиров.

Выхожу на палубу; ночь тёмная, волны гудят, свирепый ветрина свищет. Ледяное море за бортом злое, чёрное, с сединой пенных шапок над чугунными высокими волнами. А я всё рано себя подбадриваю, мысленно говорю себе: «Не робей! Правильно всё делаешь. Всё лучше медленной и верной смерти в днище корабля или на подземном заводе».

Оказалось и в самом деле: идём вдоль каких-то берегов. Только до суши не меньше километра. Доплыву ли? Ударил я по темечку кулаком переднего конвоира, пнул ногой в пах того, что позади шёл, и с разбегу рыбкой за борт.

Немцы открыли беспорядочную стрельбу вслед беглецу. Но куда там! В тёмном море отважный пловец быстро затерялся среди огромных волн. Сибирскому богатырю удалось каким-то чудом добраться до берега. Там его, едва живого подобрали рыбаки, выходили и переправили в партизанский отряд. До победы Илья провоевал в Норвегии.

Но по возвращении на СССР бывшему комдиву и Герою Советского Союза быстро дали понять, что никакой он не герой, а почти изменник Родины. Воинского звания и наград Кузакова лишили, из партии тоже исключили. Повезло ещё, что не отправили этапом на четверть века строить какую-нибудь железную дорогу в вечной мерзлоте. Видимо, в МГБ всё же учли, что возвращенец достойно вёл себя в плену и имел норвежский боевой орден. Но с тех пор жизнь бывшего аса безрадостно протекала на обочине жизни. Большинство друзей сторонились Кузакова. Клеймо побывавшего в плену действовало на тех, кому повезло сохранить биографию кристальной чистой, словно метка прокажённого.

Его жена честно прождала пропавшего без вести мужа всю войну, но его позорное возвращение из небытия сделало их чужими людьми. Вскоре она подала на развод. Кузаков жену не осуждал, прекрасно понимая, что способен сломать жизнь ей и детям. Но, пожалуй, именно предательство самого близкого ему человека сломило железную волю сибиряка. Сумев сохранить человеческое достоинство и волю к жизни в немецком плену, Кузаков стал заливать душевную боль алкоголем и быстро опустился. У него, как у «бывшего», просто не осталось иной дороги, кроме как направить всю ярость на самого себя, заняться саморазрушением – спиться, «сожрать самоё себя» раком или пасть до уровня оплакивающего собственную незадавшуюся жизнь неудачника-алкаша.

После этой встречи Борис сразу принялся хлопотать за друга. Ему удалось уговорить Василия Сталина дать поражённому в правах отставнику приличную работу. Правда о возвращении Кузакову воинского звания, наград и допуске его к лётной работе и речи быть не могло. Хорошо ещё, что благодаря протекции Нефедова Илья оставил копеечную работу дворника и поступил на достаточно хорошо оплачиваемое место заведующего бильярдной в гарнизонном доме офицеров.

Со временем Борис всё-таки надеялся помочь классному лётчику вернуться в небо. Он постоянно говорил об этом товарищу, подбадривая его. А пока на свой страх и риск при каждом удобном случае брал однополчанина в тренировочные полёты на двухместной спарке, помогая Кузакову постепенно восстанавливать навыки пилотирования самолёта после долгого перерыва.

Из таких полётов Илья возвращался красный, как рак, с мокрой спиной от тяжёлых перегрузок, но совершенно счастливый, сияющий и даже помолодевший. Он прекратил ежедневную пьянку, стал следить за собой: лучше одеваться, даже вставил железные зубы взамен выбитых. Постепенно к недавнему отверженному возвращался вкус к жизни и самоуважение. Парясь с другом в бане после полёта Борис с удовольствием замечал, как начинают наливаться силой его высохшие мускулы – знаменитая силушка богатырская постепенно возвращалась к сибиряку.

Глава 3

После обеда Нефёдов отправился на пляж. Немного полежав на горячих камнях, и разогрев тело под палящими лучами полуденного солнца, Борис с разбегу влетел в холодное море, подняв гейзер брызг. Выскочившая из медпункта медсестра сердито кричала ему вслед. По возвращению нарушителя наверняка ожидала скучная лекция о вреде для его сердечной системы контрастных перегрузок. Но это будет потом. А пока он яростно рубил руками тугую воду. Плыл долго. И только когда тренированные выносливые мышцы налились свинцовой тяжестью, мужчина перевернулся на спину. Успокаивая дыхание, взглянул на далёкий берег. Отсюда открывался отличный вид на пансионат: по всему склону зелёной горы прилепились его белоснежные корпуса. Пляж же выглядел тонкой жёлтой полоской у подножия зелёного великана. Немногочисленная в этот послеобеденный час загорающая публика казалась россыпью лениво шевелящихся на солнце букашек.

Одинокий пловец оказался на границе двух безбрежных стихий – моря и неба. Его расслабленное тело словно парило – почти невесомое. Возникло чувство полёта, но не такого, как в самолёте. Борис чувствовал себя птицей – степным орлом, раскинувшим руки-крылья в восходящих воздушных потоках…

Под ласковое покачивание волн мысли рождались такие же спокойные, наполняющие сознание радостной силой. Сегодня вечером должна, наконец, приехать жена с сыном. Борис, наверное, в тысячный раз за последние две недели представлял, как скажет Ольге о том, что страшно виноват перед ней. Но ведь они столько пережили вместе, чтобы так просто разойтись. Нет, их отношения ещё можно починить. И он сделает для этого всё возможное и невозможное!

Внезапно со стороны берега послышался нарастающий гул приближающегося катера. Парень с подлетевшей моторки сообщил Нефёдову, что его вызывает по какому-то срочному делу сам начальник санатория. Что за оказия такая лодочник не знал.

В кабинете начальника санатория Бориса ожидал крайне неприятный сюрприз в образе непонятно зачем приехавшей сюда Зинаиды Красовской. Но среди местного персонала визит знаменитой киноактрисы произвёл грандиозный фурор. Ещё в фойе административного корпуса Нефёдова удивило массовое скопление людей в белых халатах врачей и работников кухни, а также работяг в спецовках сантехников и озеленителей. «Наверное, партсобрание намечается» – решил Борис. Но оказалось, что растревожил сонную курортную заводь визит киношной примы.

Когда Борис только вошёл в кабинет, Красовская вела непринуждённую светскую беседу под коньяк и фрукты в компании самого начальника санатория, его зама по хозяйственной части и главврача. Женщина задумчиво курила, слегка покачивая ножкой в аккуратненькой туфельке. Лишь изредка одаривала собеседников подобием улыбки. Но не избалованным вниманием столичных знаменитостей мужикам и этого было достаточно, чтобы чувствовать себя на седьмом небе от счастья. Ещё бы! Сама Красовская, которую большая часть населения двухсотмиллионной страны привыкла считать бесплотной богиней с киноэкрана, вдруг материализовалась перед ними собственной персоной!

– А я ведь в прошлом году был в столице и попал на премьеру «Большой стройки», где вы играли бригадира монтажников Степаниду Кузнецову, – радостно сообщил гостье начальник санатория, – вы мне даже расписались на своей карточке. А я ещё пригласил вас приехать к нам отдохнуть, и вы ответили, что подумаете. Не помните? Только поверьте, если бы вы согласились, я лично подготовил бы для вас лучший коттедж у моря.

– Премного польщена. Благодарю. Но я вас, действительно, не помню, – с кислой миной на лице холодно заявила актриса, давая понять, что не расположена даже к самому невинному флирту. Но тут какая-то неожиданная мысль пришла ей в голову, и Красовская впервые обворожительно улыбнулась фактическому хозяину санатория.

– А впрочем, я подумаю над вашим предложением. Может так статься, что мне действительно потребуется задержаться тут на несколько дней для одного важного дела.

Дамочка действительно выглядела шикарно. На ней был строгий брючный костюм из тонкого английского сукна светло-серого цвета, напоминающий по крою военную форму. Приталенным платьям Красовская предпочитала свободные деловые костюмы, которые смотрелись очень элегантно, а заодно скрывали некоторые недостатки её фигуры.

Для последней роли актриса выкрасила свои светлые волосы в каштановый цвет и коротко постриглась. Да и судя по жестам и изменившейся манере говорить, она всё ещё не вышла из образа коварной и мстительной английской шпионки, которую недавно играла. Эта, почти мгновенно взошедшая «звезда», и за пределами съёмочной площадки предпочитала носить маску загадочной значительности. Каждое её слово должно было производить на окружающих совершенно особенный эффект. Красовская не произносила фразы, а роняла слова.

С момента их первой встречи прошло совсем немного времени, а она так изменилась! Громкая слава сделала своё дело. От детской наивности в глазах, специфического северного говорка, провинциальной робости не осталось и следа; трогательный пухлый ротик сформировался и стал чувственным. А эта походка, низкий «усталый» голос, ленивая грация пресыщенной львицы!

Впрочем, у этой раскрывшейся розы подросли и шипы: в её характере поразительно быстро созрели такие черты, как женская агрессивность, даже стервозность. В перспективе эти качества грозили развиться в нечто законченно-наступательное. Кто бы мог подумать, что в душе этой некогда нежной и немножечко наивной провинциальной девчонки столь быстро начнут распускаться эти хищные цветы! Впрочем, возможно, при первой их встрече Борис просто не понял, что имеет дело с гениальной природной актрисой, умеющей сыграть нужную роль не только на сцене. Ведь в свои двадцать с небольшим Зинаида уже обладала жизненным опытом и стальной хваткой опытной стервы.

Стоило Нефёдову появиться на пороге кабинета, как гостья сразу забыла про своих кавалеров.

– Не ожидал? – начала Зинаида с типично женского вопроса, обычно задаваемого после длительной разлуки. При этом актрису нисколько не смущало, что при выяснении отношений с бросившим её любовником присутствуют посторонние люди.

– Нет.

– Почему так?… Значит, не рад меня видеть…. Не можешь сделать выбор?

– Я уже выбрал… двадцать лет назад.

– Ты это про свою жёнушку! Ха! То же мне, боевая подруга! Кухонная фрау!

Актриса звонко рассмеялась. Но папироса в её длинных пальцах мелко задрожала от едва сдерживаемого гнева. Она смяла её о пепельницу, вложив в движение руки всю свою ярость.

– Хм, вот ты оказывается какой – Борис Нефёдов! – Красовская откинулась на спинку стула. Привычно щёлкнула зажигалкой, вновь закурила, продолжая внимательно и даже удивлённо рассматривать его.

В помещении витал тонкий аромат французских духов. Этот запах женского благополучия и заграничной роскоши настойчиво лез в ноздри, и так не вязался с окружающей казённой обстановкой. Когда они только встретились, от скромной и никому не известной студентки ВГИКа пахло дешёвой фиалковой водой…

Это произошло в компании «штатников». Так называли себя поклонники всего американского, появившиеся в Москве в конце сороковых годов. Это были герои из интеллигентского подсознания. То о чём многие здравомыслящие люди даже боялись подумать, несколько десятков молодых и свободных представителей сливок московского общества отважно объявили стилем своего существования.

Впрочем, что-то подобное должно было произойти. Тесное сотрудничество Советского Союза с США и Великобританией в годы войны против общего врага – Гитлеровской Германии, а также несколько первых послевоенных лет относительного либерализма, посеяли в душах советских граждан первые опасные семена сомнений. Это в 20—30-е годы благодаря тем же карикатурам весь остальной мир воспринимался жителями Советской России, как тёмная зона. Там конечно властвовали человеконенавистнические эксплуататорские законы. А типичный американец представлялся жителям первого рабоче-крестьянского государства либо угнетаемым чернокожим тружеником, либо его апологетом – ненавистным миллионам пролетариев плакатным толстяком «Мистером Твистером» в цилиндре и смокинге, с сигарой в хищных клыках.

Но с конца сороковых годов образ врага заметно поблек. Власть сама допустила в страну заразную западную крамолу, приоткрыв форточку в ещё недостроенном железном занавесе. В 1945-м году СССР наводнили трофейные и «ленд-лизовские»[14] вещи – грампластинки, американские костюмы, открытки с видами горных курортов Европы и модных флоридских пляжей, предметы быта. По заданию Сталина советские инженеры создали массивные имперские лимузины ЗИС-110, ЗИМ по образцам американских «Паккардов» и «Бьюиков». Правда, у них в Штатах на таких автомобилях ездили миллионы представителей среднего класса, включая «синих воротничков» (квалифицированных рабочих). Но в СССР, созданные по американским лекалам массивные «линкоры», развозили исключительно чиновничью и партийную аристократию.

В кинотеатрах шли трофейные немецкие и американские фильмы, в которых блистали «звёзды» мирового кино и играла музыка в исполнении оркестров Гленна Миллера, Каунта Бейси. После страшных военных лет смертельно уставшие от гимнастёрок и скудных пайков люди стремились к ярким цветам и эмоциям.

Власти не сразу поняли, какие опасности могут занести вольные ветры перемен через неосмотрительно приоткрытую цензурную форточку. Не удивительно, что многим по сравнению с тяжёлым послевоенным существованием в СССР, страна небоскрёбов и Голливуда показалась запретным раем. Мифологизация жизни «за бугром» часто приводила к гротескному преувеличиванию богатства и технической продвинутости Западного мира.

«Штатники» представляли собой первый советский андеграунд – предтечу возникшего уже после смерти Сталина движения стиляг. В то время как все советские газеты чуть ли не ежедневно проклинали Западный мир, особенно Америку, и всё американское, небольшая группка молодых людей (как правило это были дети высокопоставленных родителей) наслаждались запретными плодами заокеанского рая. Они словно не жили в стране, в которой снова, как и в 1937 году тысячи людей получали 25-летние лагерные сроки по надуманным обвинениям в связях с японскими, американскими и прочими разведками. Большинство советских граждан боялись даже близким людям сознаться в наличии хотя бы тени симпатии к стране, олицетворяющей собой мировой империализм. А эти ребята и девушки умудрялись со вкусом жить в убогом и ханжеском советском обществе, где значительная часть мужского населения спивалась от скуки и осознания отсутствия перспектив, а молодые женщины рано превращались в старух от тяжёлой работы и бытовой неустроенности; где культурная жизнь находилась в жёстких тисках цензуры, а духовная – под неусыпным контролем идеологических органов КГБ.

Кстати, в Третьем Рейхе тоже когда-то существовала кучка своих отщепенцев, преклоняющихся перед Америкой. В нацисткой Германии их называли «свингующими мальчиками». Как правило, это были дети преуспевающих коммерсантов, университетских профессоров, врачей. Они не интересовались политикой. «Свингующим» был чужд расизм и милитаризм. Поэтому они не состояли в нацистских организациях, таких как Гитлерюгенд и Союз Германских Девушек. В то время как штурмовики по всей Германии устраивали еврейские погромы, подвергали насильственной эвтаназии пациентов психиатрических больниц, эти беспечные гуляки проводили время на пикниках и вечеринках. Своим внешним видом – чрезмерно широкими и длинными плащами, мешковатыми пиджаками, длинными цветастыми галстуками, шляпами американского покроя «свингующие» раздражали нацистских бонз. Какое-то время с этими молодыми отщепенцами боролись фельетонисты и карикатуристы из ведомства министра пропаганды Йозефа Геббельса. Затем ими занялось гестапо. С началом войны часть неисправимых «свингующих» оказалась в штрафных батальонах на восточном фронте, а часть – за колючей проволокой концлагерей. Можно было не сомневаться и насчёт отечественных почитателей западного мира. Сталинская машина подавления без сомнения должна была в скором времени истребить этот опасный для военизированной империи вольный дух вместе с его носителями. Но пока у чекистов до них ещё не дошли руки, эти ребята резвились, даже не подозревая, что в их среде уже завелись сексоты[15], регулярно строчащие доносы своим кураторам из МГБ[16].

И вот Нефёдов случайно оказался в обстановке совершенно фантастической, как ему показалось, свободы. После знакомства с Василием Сталиным он стал бывать в таких местах, куда при иных обстоятельствах человека его социального статуса и биографии просто не могло занести. На этот раз один знакомый делец, помогающий Василию крутить какие-то, им одним ведомые афёры на «чёрном» рынке, предложил Нефёдову «отлично провести вечерок в компании очень приличных молодых людей и интеллигентно-раскованных девочек». Вокруг Сталина много крутилось подобных скользких типов. Нефёдову невольно приходилось поддерживать с ними тесные отношения, ибо часто приходилось вместе сидеть за одним столом или в ипподромной ложе, париться в Сандунах, выезжать на охоту. Вот и на этот раз Борис не смог отказаться от приглашения. Впрочем, он и сам был рад отправиться навстречу новым впечатлениям. Возвращаться после службы в унылую коммуналку совсем не хотелось. Душа уже привыкла получать ежедневную порцию свежих впечатлений и удовольствий.

На нефёдовской «Победе» они подъехали к дому в Девятинском переулке. Борис хорошо запомнил, что, уже оказавшись в шикарной пятикомнатной квартире, которая принадлежала какому-то очень крупному мидовскому дипломату, подошёл к окну, и вдруг увидел внизу кусочек настоящей Америки. Оказалось, что дом примыкает к американскому посольству. Во дворе старинного особняка стояли шикарные американские автомобили, играли нарядно одетые дети посольских служащих. На Бориса это зрелище произвело странное впечатление, как, впрочем, и общение с новыми знакомыми…

Большинство участников вечеринки имели заграничный вид. Со времён своей испанской командировки Нефёдову не приходилось видеть столько по-западному элегантно одетых мужчин и женщин. Даже высокопоставленные чиновники и члены их семей, имеющие возможность заказывать и шить одежду в особых ателье индивидуального пошива («индпошив»), выглядели бы безнадёжно провинциально по сравнению с собравшейся на вечеринку «золотой молодёжью». Для этих «мальчиков» и их подружек, словно не существовало негласного запрета на ношение заграничной одежды. В стране шла жестокая борьба с низкопоклонством перед Западом – «космополитизмом». Любой человек, заподозренный в симпатиях к враждебному капиталистическому миру, немедленно объявлялся его агентом влияния. А в компании, в которую попал Борис, все называли друг друга заграничными именами: Михаил был «Майклом», Георгий – «Джеком», Маша – «Мэри» и т. д. То и дело слышались словечки: «дарлинг», «бэби», «супер», «летс дринк» или «летс дэнс», «гуд тайм». Даже немного вызывало зависть умение молодых красавцев раскованно-вальяжно двигаться, ослепительно белозубо улыбаться, на голливудский манер непринуждённым щелчком по пачке «Кэмел» или «Лаки Страйк» доставать сигарету, носить красивые костюмы из стопроцентной шерсти и стильные причёски. На некоторых из гостей были элегантные твидовые пиджаки с огромными плечами и узкие брюки, в то время, когда почти всё мужское население страны одевалось в мешковатые костюмы.

Особый интерес Бориса вызвала автоматическая американская радиола, способная проигрывать пластинки на разных скоростях. Симпатичная девушка на глазах Нефёдова зарядила в проигрыватель сразу 15 дисков с модными джазовыми композициями, и умная машина принялась проигрывать их без перерыва. Собравшаяся публика лихо отплясывала в «атомном» стиле фокстрот, буги-вуги. Да это было совсем не то, что «приличные» танцы под патефон в доме офицеров!

Благодаря умению хорошо исполнять модные танцы Борис не имел проблем с партнёршами. Как он заметил, собравшиеся в квартире молодые люди больше интересовались свежими импортными журналами и умными беседами. Девушки же страстно хотели танцевать. Поэтому оказавшийся в компании умелый кавалер был у них нарасхват, даже несмотря на свой бостоновый костюм по стандартной советской моде. И всё шло прекрасно до тех пор, пока очередная партнёрша не огорошила Бориса вопросом, который в иных обстоятельствах он посчитал бы явной провокацией:

– Скажите, вы любите Америку?

Опешивший от неожиданности Нефёдов промычал в ответ что-то нечленораздельное. Ему тут же вспомнилась карикатура из вчерашней «Правды», на которой был изображён мировой империализм в образе страшного цепного пса дядюшки Сэма. Жуткое чудовище художник нарисовал оскалившим свои огромные острые клыки на прогрессивное человечество. Руки же едва удерживающего своего монстра на поводке козлоподобного Сэма были по локоть в крови свободолюбивого народа Северной Кореи, где уже шли бои…

Насчёт бывших союзников по антигитлеровской коалиции у Бориса было своё собственное мнение. Во всяком случае, никаких оснований считать американцев и британцев исчадиями ада, надменными колонизаторами и суперменами, желающими поработить весь остальной мир, – как их изо дня в день подавала пропаганда, – у него не было. В последние месяцы войны Борису несколько раз приходилось довольно тесно общаться с западными союзниками. И он не заметил в их поведении ничего развязного и тем более нагло-самодовольного. Обычные люди, разве что, намного более свободные, чем наши, лучше одетые и сытые.

Об этом не принято было теперь говорить, но любой фронтовик, испытавший на себе нехватку самых необходимых вещей в первые годы войны, знающий, что такое ходить в атаку, имея одну винтовку на двоих, пухнувший с голоду в окопах под Москвой и в Сталинграде, помнил, как вдруг потоком полилась в армию щедрая помощь из-за океана: яичный порошок, знаменитая тушёнка в огромных банках. Многие, её пробовавшие, утверждали, что не ели ничего вкуснее. В частях вдруг появились джипы-«Виллисы», которым нипочём было любое бездорожье.

И кто знает, не пересядь Красная армия на колёса тысяч грузовых «Студебеккеров» и «Фордов», быть может, пришлось бы нашей пехоте пешедралом, да на конной то тяге – не два года наступать до Берлина, а все пять!

Борис до сих пор лётал в американской лётной куртке и великолепных тонированных очках, позволяющих без напряжения смотреть на солнце. А американские «Аэрокобры» с их неслыханно комфортной просторной кабиной, попасть в которую можно было через открывающуюся на автомобильный манер дверцу! Любой профессионал знал, что штатовские истребители своими мощнейшими моторами и грозным вооружением задали советским авиаконструкторам новые стандарты качества.

В общем, Борис мог бы немало добрых слов сказать об Америке, но не смел. В конце концов, он офицер, а его страна в данный момент находится в состоянии войны, пусть и неофициально с бывшим союзником.

– А я люблю Соединенные Штаты Америки! – девушка, которую Борис теперь весьма осторожно поворачивал в танце, не зная, чего ещё от неё ожидать, с вызовом подняла кукольное личико на словно воды в рот набравшего кавалера. – Ненавижу Советский Союз и обожаю Америку и всё американское: «кока-колу», голливудские фильмы, джаз, свободу слова!

Потрясенный таким бесстрашием, Нефёдов не мог и слова вымолвить. Тогда барышня презрительно его покинула, должно быть, задаваясь раздражительным вопросом: «И как только этого узколобого примитива занесло в их продвинутый круг!».

Оставшись один, Борис отошёл в сторону перевести дух. Давно ему не приходилось бывать в таком переплёте. И кто бы мог подумать, что хрупкое существо с невинными васильковыми глазищами может оказаться пострашнее «Фоккера», внезапно вынырнувшего из облаков и заходящего тебе в хвост!

Оглядевшись, Нефёдов вдруг заметил скромно одетую по местным меркам блондинку. Она тоже сидела в стороне от всех. Почти не пила, держалась скромной мышкой на краю стола, и с широко распахнутыми глазами провинциалки слушала заумные разговоры соседей. Почему-то никто из парней ею не интересовался, и это было очень удивительно, ибо она была свежа и достаточно привлекательна. Правда, её простое платье в горошек из дешёвого ситца нелепо смотрелось на фоне заграничных нарядов присутствующих модниц. Вообще, было заметно, что девушка чувствовала себя здесь не в своей тарелке.

Борис подсел к незнакомке. Разговорились. Чувствующая себя неловко из-за того, что никто здесь ей не интересуется, девушка была рада обратившему на неё внимание мужчине. Тем более что он не выглядел высокомерным сыном высокопоставленного папы. Звали её просто и мило – Зиной. Правда фамилию она носила, не слишком подходящую для артистической карьеры – Огурцова. Выяснилось, что Зина – студентка первого курса института кинематографии. После школы поступила в техникум, параллельно работала секретаршей в управлении порта. А потом всё бросила и приехала из Архангельска в Москву, чтобы стать «артисткой». И чудо! Сразу поступила в заветный ВУЗ. Сюда же на вечеринку её пригласил парень с режиссёрского факультета, с которым она познакомилась на учебном этюде два дня назад. Но юноша этот здесь заинтересовался фигуристой шатенкой, и полчаса назад они вдвоём заперлись в ванной комнате.

У девушки было симпатичное личико с большими задумчивыми глазами и ярким румянцем на щеках. А вот фигура – скорее крестьянки, чем будущей кинодивы: плечи широковатые для девушки, высокая полная грудь, крепкие бёдра зрелой женщины. Она казалась олицетворением здоровья. От девушки пахло дешёвым одеколоном, а ещё свежестью утреннего моря и полевых трав. «Наверняка острые на язык сокурсницы-москвички шутливо прозвали её „колхозницей“» – посочувствовал провинциалке Борис.

Кто-то включил радиолу. Предложение потанцевать девушка восприняла с заметным смущением и одновременно с благодарностью. Ей явно тягостно было ощущать себя за бортом всеобщего непринуждённого веселья. Она робко поглядывала на кавалера, не то с испугом, не то с уважением.

– Как вам учёба?

Она собралась было что-то ему ответить, но в последний момент передумала и лишь пожала плечами.

– Ну хоть нравиться?

– Нравиться.

– А что?

– Что? – переспросила она, при этом её белёсые брови удивлённо изогнулись, словно он боялась попасть впросак. Похоже, у этой чудачки были серьёзные проблемы с обыкновенным общением; тем более было удивительно, как её занесло в артистическую профессию.

– Ну, что конкретно вам нравиться? Там: история кино или занятия по актёрскому мастерству?

– Ещё не знаю, пока не решила… Вообще-то я всё себе немного не так представляла – осторожно ответила она. Девушка говорила с ним так, будто ступала по минному полю. Похоже, новая знакомая приняла Бориса за взрослого прожженного обольстителя, специализирующегося на неопытных первокурсницах. Разница в возрасте у них действительно была существенная.

– Хотите, уйдём отсюда, – предложил Борис.

– Да, мне уже пора, а то в общежитие не пустят – поспешила она сообщить кандидату в ухажёры, чтобы он не питал иллюзий относительно долгих прогулок под луной.

Нефёдов проводил Зину до метро и выпросил у неё согласие на новое свидание. Прошёл месяц, и они стали встречаться почти каждый день. Их роман развивался стремительно. Для зрелого мужчины невинное увлечение быстро переросло в серьёзное чувство. При этом Бориса терзало чувство вины перед Ольгой и сыном. Нет, он, конечно же, продолжал заботиться о них. Но важная часть его души отныне принадлежала юной студентке. Непонятно, чем она его так зацепила. Ведь не было же тогда в Зинаиде ничего особенного: ни особой красоты, ни шарма. И уж тем более ничто не намекало на будущую сексуальность того великолепного животного – женщины, будто созданной для плотских наслаждений, женщины-загадки – страстной и эротичной, какой она стала впоследствии.

В компании Василия Сталина было немало актрис, в том числе молоденьких красавиц, мечтающих об успехе. Зинаида тогда была им не чета. Казалось, у неё нет никаких шансов. Но именно благодаря Борису дурнушке из Архангельска удалось совершить фантастический рывок, в очень короткий срок превратившись из скромной серой мышки в королеву экрана. Борис ввёл подругу в круг приближённых к сыну вождя людей искусства. С помощью Сталина-младшего, у которого были друзья везде, студентка получила две свои первые крохотные эпизодические рольки. К её чести Зинаида свой шанс не упустила, справившись с ними блестяще. Вся её неловкость в первую их встречу на вечеринке «штатников» оказалась тонкой игрой женщины, умеющий подобрать верный ключик к сердцу конкретного мужчины.

После весьма удачного старта на талантливую дебютантку обратил внимание один маститый режиссёр, который доверил ей одну из заметных ролей в своей новой картине. Затем последовали другие приглашения на роли первого плана. Но настоящий триумф случился, когда сам знаменитый Иван Пырьев[17] без кинопроб утвердил подающую большие надежды актрису на одну из главных ролей в своей новой кинокартине. Золушка стремительно превращалась в кинобогиню. Критики писали о поразительном умении студентки создавать образы типичных советских колхозниц, ткачих и представительниц иных героических профессий.

В то время Борис порекомендовал подруге сменить неблагозвучную фамилию «Огурцова» на нечто более подходящее для афиш. Так появилась Зинаида Красовская. В этот период произошла одна довольно комичная история.

Иногда, когда у него бывало подходящее настроение, Сталин-младший пробовал себя в, как бы это назвали в Америке: в кинопродюсировании. Правда, глубоко вникать в технологию кинопроизводства ему было неинтересно. Василия интересовала лишь внешняя сторона съёмочного процесса. Однажды ему в голову пришла идея снять широкомасштабный фильм и войне. Он даже собственноручно набросал сценарный план. И вот тут Борис получил очередной повод изумиться широте размаха своего патрона и его необузданному самодурству. Для одного из задуманных Василием эпизодов картины потребовался шикарный лимузин. На киностудии имелась богатейшая коллекция иностранных автомобилей. В один из дней Василий Сталин, Нефёдов, Зинаида и приглашённый генералом-лётчиком седовласый оператор в сопровождении начальника киношного автохозяйства отправились выбирать подходящее авто.

Больше часа они неспешно прогуливались вдоль длинного ряда сверкающих на солнце своими отполированными хромированными деталями четырёхколёсных красавцев. Наконец, Сталину приглянулся «Бугатти» из гаража Геринга. Это была очень красивая, ослепительно белоснежная машина причудливой формы с удлинённым моторным отсеком. До войны в таких чопорных лимузинах разъезжали итальянские князья и американские миллионеры.

Однако тут же возникла проблема: как снимать разговор двух главных героев внутри машины. Присутствующий консультант-оператор категорично заявил, что втиснуть массивную синхронную камеру в салон роскошного автоэкипажа не удастся. Внешне роскошный, лимузин обладал на редкость тесным салоном. Оператор предложил поискать кабриолет с открытым верхом. Генерал-лётчик, возомнивший себя великим режиссёром, молча покачивался на каблуках. Он неприязненно рассматривал «заартачившуюся» перед его гением машину. Начальник цеха с абсолютно флегматичным лицом ожидал его решения в сторонке, – ему не было никакого дела до творческих затруднений этой странной делегации. В этот момент Борис сдуру сострил, что, видимо, при данных неразрешимых обстоятельствах остаётся только распилить машину и снимать её по частям. Нефёдов даже не подозревал о роковых последствиях своей легкомысленной фразы, а не то поостерёгся бы так шутить. Но Василий сразу уцепился за данное предложение, и безапелляционно велел ошарашенному начальнику гаража к нужному времени разрезать автомобиль поперёк кузова. Правда, до съёмок дело так и не дошло, ибо Василий столь же быстро охладел к идее снимать кино, как несколько недель назад загорелся ею…

По мере того, как скромная Зина Огурцова превращалась в «звезду» первой величины – Зинаиду Красовскую, её близкие отношения с лётчиком из окружения Василия Сталина всё более привлекали внимание. Со временем об этом романе уже судачила вся Москва. Естественно, волна слухов докатилась до жены Нефёдова. Соседка по коммунальной кухне во всех подробностях расписала Ольге, как её ненаглядный муженёк волочиться за известной актрисулей. Ольга не стала утраивать Борису сцен ревности. Это было ниже её достоинства. Просто однажды, когда Борис вернулся после трёхдневной отлучки, жены и сына дома не оказалось.

Потомственная дворянка Тэсс тихо ушла из его жизни, чтобы не становиться между мужем и его новой возлюбленной. А он даже не попытался её сразу вернуть. Самодовольный осёл! Борису было неприятно вспоминать свои пьяные разглагольствования с собутыльниками о том, что, мол, не гусарское это дело – валяться в ногах у взбунтовавшейся бабы. Мол, она ещё пожалеет, что ушла от такого мужика; а, когда одумается и захочет вернуться, то пускай сперва сама за ним побегает.

Как теперь Нефёдов понимал, что-то очень скверное в последнее время творилось с его душой. Регулярные пьянки, лихие деньжищи, всегда готовые на услуги девочки, тесное общение с разной мразью, – всё это незаметно, но верно уродовали его сознание. Нормальные человеческие ценности, такие как семья, настоящая дружба, любимое дело стали казаться эрзацами для серого большинства, собственная же лёгкая разгульная и развратная жизнь – истинным счастьем. Впрочем, ставшие вдруг доступными «все удовольствия мира» тоже переставали радовать, сделавшись привычной и необходимой наркомановской дозой. Приближалось пресыщение….

Даже любимая работа превращалась в скучную обязанность – беспрерывный конвейер, где лица коллег и события с какого-то момента слились в одну сплошную «пёструю ленту». Именно так пилоты реактивных истребителей «смазано» воспринимают земной пейзаж во время полёта на огромной скорости.

Со временем у Бориса даже выработался определённый стиль жизни, способствующий поддержания такого усыпляющего эмоции мироощущения «полёта на сверхзвуке». Закончив дела на аэродроме, он перемещался в ближайшую пивную. Там оглушал себя несколькими кружками пива, обычно с водочкой, и уже в приятно-расслабленном состоянии ехал домой к Зинаиде ужинать или на очередное сборище их «стаи» в какой-нибудь роскошный ресторан или на шикарную дачу. Для многих знакомых мужиков такое вольготное холостяцкое существование являлось пределом жизненных притязаний. Постепенно Борис и сам свыкся с мыслью, что достиг окончательной доступной ему гармонии во взаимоотношениях с этим миром и менять что-то нет необходимости.

Но стоило ему однажды случайно на улице увидеть издалека жену с сыном, как вся «гармония» рухнула, словно карточный домик. В тот день он будто очнулся после долгого пребывания в пьяном дурмане. Борис вдруг понял, что на самом деле глубоко несчастен без дорогих ему людей. И что живёт он совершенно чуждой, – навязанной ему жизнью.

Нефёдов решил бросить всё, чтобы сохранить семью, ведь он действительно любил Ольгу. Он прямо заявил Василию Сталину, что намерен уволиться из армии, и уехать из Москвы, хоть обратно в Среднюю Азию, откуда его генерал когда-то вытащил. Но, как говориться: «взять расчёт не получилось». Просто так уйти от Василия Сталина было нельзя. А Василий не собирается отпускать от себя своего лучшего аса. Борис с удовольствием бы даже сбежал от покровителя на войну, как когда-то в 1942 году, лишь бы вырваться из засасывающей его трясины. Но теперь было не то время и без санкции Василия Сталина в Корею было не попасть. Казалось, это замкнутый круг, из которого невозможно вырваться…

Одновременно, Борис попытался разом прекратить уже давно тяготившие его отношения с любовницей. Но Красовская, так же, как и Василий Сталин, готова была «задушить Нефёдова в своих объятиях», нежели дать ему свободу. Теперь актриса повсюду преследовала охладевшего к ней ухажёра, постоянно тянула из него деньги. И одновременно распускала о Нефёдове и его жене мерзкие слухи, не стесняясь при этом выглядеть прилипчивой недалёкой стервой. Поэтому то Борис и согласился исчезнуть на время из Москвы. В южном санатории можно было не только поправить здоровье, но и спокойно обдумать своё будущее и попытаться наладить отношения с женой, не опасаясь внезапного визита навязчивой посторонней дамы. Но она нашла его и здесь!

Глава 4

После неприятного разговора с Зинаидой Красовской всё пошло наперекосяк. Вечером Нефёдов получил телеграмму от Тэсс. Ольга сообщала, что ей неожиданно предложили интересную работу, и поэтому не сможет приехать. Она давно мечтала устроиться по специальности. Но как дочь «врагов народа» везде получала отказ. Правда, перед самым отъёздом Нефёдова на юг между супругами состоялся почти дружеский разговор. Борис сообщил жене о своём намерении порвать с нынешним окружением и сделать всё для того, чтобы они вновь стали дружной семьёй. Ольга тоже радостно намекнула, что появился человек, который обещает помочь ей устроиться на должность младшего редактора в один журнал. И вот судя по этой телеграмме, неизвестный Борису кудесник выполнил своё обещание. Конечно, стоило порадоваться успеху любимой женщины, но на душе Бориса отчего-то кошки скреблись. Ведь он так надеялся, что их окончательное примирение состоится уже завтра.

Здесь, возле моря им обоим легко было погрузиться в атмосферу их юности. Вспомнить то его курсантское лето в Каче, куда Ольга приехала на отдых вместе с матерью. Любуясь рядом с ним на опускающийся в море солнечный диск, она обязательно должна была вспомнить те романтические качинские закаты, первые признания в любви и поцелуи, венчание в старой армянской церкви с проволочными обручальными кольцами…

Вместо этого Борису пришлось вновь столкнуться с повсюду преследующей его бывшей любовницей. Вечером Нефёдов зашёл на танцевальную площадку. Нет, танцевать он не собирался. Настроение для этого было не самое подходящее. Просто не хотелось оставаться наедине с собственными невесёлыми мыслями. А тут громкая весёлая музыка, атмосфера праздника, которой невольно заражаешься. Танцплощадка располагалась в санаторском парке недалеко от моря, в окружении бурной тропической растительности. В паузах между выступлениями оркестра был слышен шум прибоя. Волосы танцующих девушек романтично шевелил лёгкий бриз. В синем вечернем небе кружились крупные южные насекомые. Иногда над головами танцующих с громкими криками проносились экзотические птицы…

Наблюдая со скамейки за кружащимися в медленном танце возле эстрады парочками, Борис вдруг подумал о том, что кому-то из отдыхающих в этом южном раю лётчиков вскоре после возвращения в свою часть предстоит отправиться во фронтовую командировку. Некоторые из этих парней, возможно, будут сбиты в Корейском небе. До Нефёдова доходили недобрые слухи о высоком мастерстве американских пилотов и великолепном качестве их самолётов. Конечно, профессия офицера предполагает готовность в любой момент выполнить приказ, даже ценою собственной жизни. Но мысль о том, что кого-то из этих полных жизни молодых мужчин скоро не станет на этом прекрасном свете, показалась Борису нелепой. Когда шла война с немцами, всё было предельно ясно. Или мы им сломаем хребет, либо фашистская чума уничтожит нас. Там любой порядочный человек, не задумываясь, был готов, что называется, за ценою не постоять. Просыпаясь утром, Борис никогда не знал, доживёт ли до заката наступившего дня. Как командиру ему приходилось терять своих людей, но Нефёдов понимал, что это оправданные святые жертвы во имя спасения Родины. Как для лётчиков Люфтваффе, так для советских пилотов, это была бескомпромиссная борьба на выживание, в которой не было места джентльменству. На западном фронте британский ас мог пощадить экипаж повреждённого германского бомбардировщика, позволив ему уйти. А немцы в свою очередь великодушно позволяли английскому самолёту, который сбросил над их аэродромом контейнер с новыми протезами для пленённого английского безногого аса Дугласа Бадера, спокойно улететь домой. На Восточном фронте ничего подобного произойти не могло. Пилоты «Мессеров» частенько расстреливали наших парней, выпрыгнувших на парашюте. Советские лётчики тоже не прощали «тевтонским рыцарям» не малейшей ошибке в бою…

Но стоит ли нынешняя цель того, чтобы на её алтарь вновь были положены чьи-то жизни? Всего пять лет прошло после окончания чудовищной мировой бойни, пожравшей миллионы людей по всему миру. А те, кому фантастически повезло уцелеть, вместо того чтобы наслаждаться этой зелёной травой, чистым воздухом, растить детей, любить своих женщин, вновь на запредельных скоростях гоняются друг за другом в «предбаннике» космоса, чтобы убить. Нет, видимо, склонность к самоуничтожению заложена в самой природе человеческой…

А между тем начавшаяся новая война постоянно напоминала Нефёдову о себе. То и дело он узнавал о гибели в далёкой неведомой ему Корее знакомых лётчиков. А однажды почти перед самым отъездом в отпуск Нефёдов взлетел с подмосковного аэродрома с заданием выполнить полёт на большой высоте. Забрался Борис на своём МиГе тысяч на тринадцать. В какой-то момент стал поправлять кислородную маску и случайно локтем затем тумблер настройки радиостанции. И вдруг в наушниках зазвучали взволнованные голоса:

– Серега, сзади «Сейбры», по мне стреляют, отсекай их!

– Вася, крути вправо! Я прикрою.

– А гадина, бей его!

– Петро, прикрывай!

– Я горю, Сёрёга!

– Вася прыгай!

И русский мат. Где-то там все гудит, сплошной рёв, слышны звуки выстрелов … Борис явственно почувствовал, насколько там всё серьёзно.

Задумавшись, Борис не сразу заметил приближающуюся к нему Красовскую. Хотя не заметить её появление было сложно. Визит знаменитости на танцплощадку произвёл эффект внезапно случившегося у всех на глазах чуда. Конечно, среди отдыхающих ещё днём прошёл сенсационный слух о приезде «звезды». Но многие только слышали о появлении популярной артистки, но ещё не видели её собственными глазами. Теперь лица всех присутствующих были повёрнуты в одну сторону. Даже оркестранты, без единого сбоя исполнившие за этот вечер уже не один десяток популярных шлягеров, вдруг выдали катавасию звуков.

Походкой королевы Зинаида шествовала через расступающуюся перед ней толпу. В другой ситуации «звезда» получила бы удовольствие от зрелища в очередной раз упавшей к её ногам публики. Но теперь ей было не до того. Брошенная женщина думала только о том, как вернуть своего мужчину или хотя бы отомстить напоследок ему и ненавистной сопернице.

– Разрешите пригласить вас на танец, – с улыбкой произнесла Красовская, едва приблизившись к Нефёдову. – Будем считать, что сейчас очередь белого танца и дамы приглашают кавалеров.

Хотя это общение было неприятно Борису, он не мог оскорбить даму отказом. Как только они отошли от украшенной разноцветной мозаикой ограды, оркестр бойко заиграл новую мелодию, явно желая реабилитироваться после недавнего конфуза.

– Я вижу, ты хочешь, чтобы я уехала?

И так как Борис молчал, Красовская пояснила:

– Ты не думай, я приехала вовсе не для того, чтобы что-то требовать и отравлять тебе жизнь. Ничего кроме благодарности я к тебе не чувствую. Именно поэтому я здесь…. Ты ведь знаешь, что у меня везде имеются почитатели. Я попросила одного фотографа с киностудии незаметно поснимать на досуге твою жёнушку. Знаешь, бабское сердце на такие вещи чувствительно. И я не ошиблась…

Красовская внимательно наблюдала, какой эффект её слова произвели на партнёра. Видимо, на лице у Бориса что-то отразилось, потому что Зинаида злорадно улыбнулась.

– Да, я не ошиблась: оказалось, что и в самом деле на твою милую Оленьку несколько месяцев назад положил глаз крупный партийный товарищ, то ли из московского горкома, то ли бери ещё выше. Уж не знаю, как они познакомились. По моим сведениям, ухажёр будто бы случайно увидел её на улице и решил подвезти на своём персональном авто. Потом стал помогать приглянувшейся одинокой мамаше по разным нуждам. Сейчас вроде на работу пристраивает. Да и то ведь бабу понять можно: трудно ей одной вертеться – без нормальной работы, да ещё и с дитём на руках. К тому же она ведь зла на тебя за наши с тобой похождения. Вот и решила отомстить! Я бы на её месте тоже роман закрутила, лишь бы насолить покрепче обидчику.

На этот вечер Красовская надела белоснежный юбочный костюм, модную шляпку, выписанную через знакомого атташе из Парижа. На её правой ручке висела изящная сумочка в цвет туалета из блестящей кожи. На груди изящная брошь в виде нескольких серебряных лепестков ландыша, окаймлённых ниточками зелёных изумрудиков. Борис знал о странном свойстве глаз бывшей любовницы менять свой цвет в зависимости от освещения, а может и от настроения дамы. Было что-то колдовское во взгляде её нынешних – зелёных «ведьминых» глаз, которые ещё днём – в первые секунды их встречи казались карими. Теперь блеск изумрудов только усиливал впечатление нечестной игры, затеянной их хозяйкой.

– До сих пор я считал тебя, Зинаида, обыкновенной нормальной дрянью, – жёстко произнёс Нефёдов. Его светло-голубые глаза тоже потемнели, сделавшись цвета предштормового моря. – А у тебя, оказывается, кроме артистического дара ещё и склонность к провокаторству имеется.

– Думай, как хочешь – обиженно надула ярко напомаженные губки актриса. – Только я не вру. Просто уберечь хотела тебя – дурака от напрасных хлопот. Ты своей Олечке теперь не нужен. Она со своим новым хахалем прекрасно проживёт. Кстати, у меня и адресок имеется. Могу снабдить по старой дружбе. Вот, возьми.

Красовская небрежно извлекла из сумочки и протянула Нефёдову какую-то бумажку.

– Он мужчина одинокий, с высоким положением и материальным достатком. С сыном её принял. А ты кто? Пьянь, неудачник. Тоже мне орёл, «герой воздуха»! Попомни моё слово: надоешь ты своему Ваське, выкинет он тебя обратно на помойку, с которой когда-то подобрал. Из авиации тебя тоже скоро наверняка попрут. По здоровью спишут или за поганый характер. Кому станешь нужен? Сдохнешь ведь под забором, как бродячая собака…

Перед глазами Бориса плыл красный туман, как при запредельных лётных перегрузках. Мысли в голове спутались в какую-то мешанину: «Вот так фокстрот! Неужели эта стерва права, и Ольга действительно изменяет мне?! А ведь похоже на правду. Эта, внезапно появившаяся после стольких лет безысходной безработицы вакансия действительно выглядит подозрительно. Неужели „ухажёр“ помог! Нет, не может быть! Бред какой-то!!! Не такой Тэсс человек, чтобы вот так – тайно, фактически исподтишка предать. Она не стала бы скрывать».

Но тут же по-прокурорски беспощадно прозвучал для Бориса голос собственной совести: «А ты её не предал, когда связался с этой киностервой? Как говориться: посеешь ветер, пожнёшь бурю. Ольга действительно, имеет полное право на месть».

Красовская удовлетворённо наблюдала за вихрем эмоций на лице мужчины. В качестве главного доказательства она извлекла из сумочки несколько фотографий и вложила их в руки Борису:

– На, полюбуйся! Чтобы впредь знал, кто тебя действительно любит, а кому ты обязан прорезавшимися на своей дурной башке рогами.

На фотографиях была запечатлена Ольга с каким-то мужчиной солидной комплекции. Они были пойманы фотографом в разных ситуациях: вот парочка, почти по-семейному держась подручку, выходит из известного Борису ресторана. Вот кавалер услужливо открывает перед своей спутницей дверцу шикарного «ЗИМа». На третьей фотографии Тэсс и её спутник заходили в какой-то дом, судя по массивным резным дубовым дверям – в солидный отель или в подъезд привилегированной жилой высотки.

– Они и сейчас наверняка у него дома, – язвительно сообщила Красовская, довольно закуривая. – Лежат себе в постельке нагишом и над тобой дураком посмеиваются. Ты её тут ждёшь, а она плевать на тебя хотела! Мой чекист мне так об этом и сказа…

Борис поднял на осекшуюся на полуслове и мгновенно побледневшую Красовскую прозревшие глаза. Хорошая актриса – на этот раз она немного переиграла порученную ей роль. Увлеклась и потому выдала себя случайной репликой. Не упомяни Зинаида слово «чекист» и до Бориса не скоро бы дошло, в какую скверную историю его пытаются втравить. Но теперь всё стало ясно, как божий день. После Испании и позже Нефёдову приходилось иметь дело с тайной советской полицией, и он неплохо знал их методы. Лубянские фантазёры любили придумывать разные провокации, чтобы оказавшийся у них под колпаком человек сам наделал глупостей, что называется: «загнал себя за флажки». «Если заговора нет, его можно срежиссировать» – таково было обычное кредо следователей сталинского «ордена меченосцев».

Похоже, те, кто стоял за Красовской, ожидали что лётчик, известный своим взрывным характером, узнав про измену жены, помчится в Москву, и будет пойман во время «покушения» на крупного партийного деятеля. Естественно, потом ни один советский следователь и судья не поверит в то, что поводом для нападения на ответственного советского работника была банальная ревность. Такое преступление могло быть расценено на территории СССР однозначно – только как диверсия против государственного строя.

Мгновенно очнувшийся от наваждения Борис с презрительной улыбкой швырнул фотографии на землю. Ничего более не сказав Красовской, он быстро направился к выходу с танцплощадки.

– Ты ещё пожалеешь об этом, мерзкий ублюдок! – в бессильной ярости взвизгнула за спиной Нефёдова актриса. Не зная, куда выплеснуть накопленный яд, она залепила звонкую пощёчину какому-то упитанному увальню в панаме, удивлённо уставившемуся на бьющуюся в истерике богиню экрана.

– Чего зыришься, толстяк. Пошёл вон!

Бориса не мог больше не о чём думать, кроме как об Ольге и сыне. Как он жалел, что из-за собственной глупости оттолкнул Тэсс от себя. Теперь их разделяли сотни километров, и он не мог защитить любимую женщину от грозящей ей беды. Нефёдов уже не сомневался, что неожиданно поступившее жене профессиональное предложение – обычный крючок с наживкой. Это было обычной тактикой ЧК-НКВД – усыпить бдительность жертвы награждением, долгожданным назначением на вышестоящую должность, выданной путёвкой в хороший санаторий или пришедшим вне очереди ордером на квартиру. Годилось любое «угощение», лишь бы обрадованный человек размяк и потерял бдительность. Именно так был арестован накануне войны знаменитый командующий ВВС Павел Рычагов с женой – генералу с семьёй дали отпуск и арестовали по дороге на курорт.

Внезапным арестом легко ввергнуть человека в психологический шок, чтобы на первом же допросе заставить оклеветать себя и близких людей. Ведь несчастного выхватывают из такой прекрасной жизни в тот момент, когда всё начинает складываться просто прекрасно! И вдруг недавнего баловня судьбы запирают в тюремный бокс, потом ведут на допрос, грубо кричат на него, всячески унижают, бьют.

Скорее всего, чекистам нужна не Ольга, а он. Но взяв Тэсс фактически в заложницы, они смогут добраться и до него. На Нефедова давно было заведено личное дело на Лубянке. Об этом он знал совершенно точно. И, видимо, в связи с какими-то неизвестными Борису обстоятельствами не успевшую запылиться папочку решили извлечь из архива. Конечно, Борис не мог знать наверняка, зачем он снова понадобился костоломам с Лубянки. Возможно, это как-то было связано с Василием Сталиным, в свите которого он теперь состоял. Берии или кому-то иному из серых кардиналов Кремля вполне мог понадобился свой человек, а проще говоря, стукач в окружении командующего ВВС московского округа. Борис знал, что за контроль над сыном вождя постоянно идёт тайная борьба различных группировок в ЦК, ВВС, Генштабе и наверняка в спецслужбах…

На парковой аллее Нефёдов столкнулся со своим молодым приятелем. Алексей Сироткин направлялся с миловидной девушкой на танцевальный вечер. Но быстро сообразив по озабоченному виду Бориса, что случилось что-то очень нехорошее, мальчишка извинился перед своей спутницей и подошёл к нему…

Сосед Нефёдова по номеру был чрезвычайно удивлён его внезапным отъездом.

– Куда же вы, Борис Николаевич? На ночь то глядя! – удивлённо спрашивал он торопливо швыряющего свои вещи в чемодан Нефёдова. – Да вы теперь и не сможете уехать. Первая машина уйдёт за продуктами только в пять утра. Я специально узнавал, когда собирался съездить на центральный почтамт.

– А и в самом деле, Лёха, как бы мне до города добраться?

Вопрос Нефёдова был скорее обращён к самому себе, чем к его молодому провожатому. Они уже вышли из корпуса и поднимались по довольно круто уходящей в гору дороге в сторону шоссе. Сироткин молчал, но вид имел человека готового вот-вот произнести заветное «Эврика!». Похоже, он обдумывал последние детали какого-то плана. Вскоре молодой человек важно произнёс:

– В данных обстоятельствах не вижу иного выхода кроме угона. Но пусть меня лишат лейтенантских погон, я всё равно готов стать вашим соучастником.

Сироткин стал торопливо рассказывать, что знает, где завхоз санатория ставит свой мотоцикл. Правда, насколько Алексей успел заметить, у данной машины проблемы с аккумулятором и барахлит стартёр. Но это не беда, ибо двухколёсную машину можно разогнать толкачом. Конечно, проще всего завести мотор, скатившись с горки в сторону моря. Но данный вариант отпадает, ибо трофейный немецкий драндулет к тому же не имеет глушителя. Если завести его на территории санатория, на знакомый рёв движка сразу примчится хозяин мотоцикла. Поэтому остаётся вначале выкатить тяжёлый аппарат на верхнее шоссе, а уж потом Борис оседлает железного коня, а Алексей станет толкать его, сколько потребуется.

– Ну ты красавец! – похвалил паренька Нефёдов. – Не исключено, что слетаемся.

Мотоцикл они действительно нашли там, где его видел накануне Сироткин. Это был великолепный тяжёлый «DKW» с двухцилиндровым двигателем. Перед тем как вывести двухколёсную машину из-под навеса, Борис вырвал из своего блокнота листок и написал хозяину записку с указанием места, где собирается оставить временно реквизированную технику. Они выкатили мотоцикл на шоссе и начали разгонять. Немецкая техника не подвела. Как только мотор оглушительно взревел, Борис торопливо махнул на прощание Алексею рукой и дал полный газ…

«Анархист» так быстро домчался до города по ночному серпантину горного шоссе, что участвуй он в спортивных ралли, наверняка побил бы какой-нибудь рекорд. Правда, при подъезде к Сочи мотогонщик-любитель с трудом вписался в слишком крутой поворот, а за полчаса до этого едва разминулся со встречным грузовиком. Но вся это игра со смертью оказалась напрасной, ибо в кассе аэропорта ещё утром закончились билеты на ближайшие рейсы до Москвы.

– Есть одно место на послезавтра, – сонно хлопая заспанными осоловевшими глазами на ночного пассажира, сообщила разбуженная билетёрша.

Нефёдову даже стало жарко. Он расстегнул пуговицы пиджака, нервным движением сорвал с шеи галстук, ослабил ворот рубашки.

– Девушка, милая! Мне позарез нужно улететь ближайшим бортом. Горю ярким пламенем! Если вы меня не спасёте, я погиб.

Включив на полную мощность своё мужское обаяние, Борис одарил девушку лучшей своей улыбкой. Одновременно он просунул в окошко кассы несколько оставшихся у него крупных купюр. – Буду очень вам благодарен!

И судя по оживившемуся взгляду пухленькой кассирши, она бы с удовольствием помогла обаятельному клиенту с таким привлекательным энергичным лицом. Но, увы, у неё действительно не было такой возможности.

Стало понятно, что стандартно проблему не решить. За небольшой гонорар ночной пассажир выяснил у аэропортовского швейцара, где отдыхают экипажи воздушных судов. Борис рассудил так: если не удаётся попасть в самолёт официально – по билету, то лётчик с лётчиком напрямую всегда договориться сумеют.

Выйдя из здания аэровокзала, он перемахнул через забор, за которым начиналось лётное поле. Быстро зашагал мимо механиков в перепачканных спецовках, копающихся в расколоченном двигателе аэрофлотовского Ли-2. Техники проводили чужака удивлёнными взглядами. Один из них даже окликнул Нефёдова:

– Эй, ты! Тут посторонним нельзя находиться.

Нефёдов добродушно отмахнулся:

– Мне можно.

Внезапно из-за высокого ангара выскочили двое рослых парней в синей форме вневедомственной охраны. Бегали они очень резво, словно спринтеры-легкоатлеты, так что удрать от этой парочки оказалось невозможно. Они с гиком налетели на Нефёдова, чуть не свалив его с ног.

– Не убежишь!

Борис попытался договориться с догнавшими его вохровцами, объяснить им свою ситуацию. Но его никто не слушал. Парни сразу принялись заламывать пойманному нарушителю руки за спину, словно он диверсант какой. Это было обидно.

– Да что вы руки то ломаете, ребята! Я же не сопротивляюсь. Давайте лучше поговорим.

– Со следователем будешь разговаривать.

Охранники пыхтели от напряжения, но никак не могли вдвоём справиться с одним. Шутливые реплики нарушителя только выводили их из себя. За одну из насмешек Борис получил кулаком в зубы, во рту появился солоноватый вкус крови. Это его разозлило. Исключительно в целях самообороны Нефёдову пришлось применить несколько приёмов, которым он научился ещё во времена своего уличного детства. Всерьёз калечить служивых он не собирался. Достаточно было лишь немного остудить пыл нападавших. Борис несильно ударил одного каблуком ботинка в известную ему болевую точку на колене. Охранник сразу отцепился от Нефёдова. Обхватив ногу обеими руками, он с громким воплем повалился на траву. Его напарника Борис очень эффектно, как в цирке, бросил через себя в стиле джиу-джитсу. Бедняга, что называется, «попал в мельницу». Оставив ребятишек приходить в себя на травке, «Анархист» продолжил свой путь к расположенным вдали – на краю лётного поля домикам отдыха экипажей. Но достигнуть конечной цели ему так и не удалось.

О драке неизвестного с охраной быстро доложили коменданту аэродрома. Теперь уже происходящее действительно имело вид намечающейся диверсии. Была объявлена тревога. Задерживать неизвестного злоумышленника на нескольких машинах выехал усиленный наряд вневедомственной охраны вместе с сотрудниками линейного отдела милиции.

На этот раз досталось уже Нефёдову. Он снова попытался объясниться с возникшими на его пути людьми. И снова его никто не слушал. Тогда Борис вслух поразился злобной тупости местного персонала. Этими своими репликами Нефёдов только подливал масла в огонь. Вначале милиционеры били его на всякий случай, чтобы подозрительный субъект не помышлял о сопротивлении представителям власти. Но услышав в свой адрес немало нелицеприятных слов, краснопогонники рассвирепели. Даже после того, как на задержанного уже надели наручники, ему продолжали отвешивать увесистые тумаки и затрещины за то, что много болтает. Особенно старались поквитаться о своим недавним обидчиком те двое сотрудников вневедомственной охраны, которых Борис встретил первыми.

– Ну, всё, вохра длинноногая, теперь за мной должок имеется! – уже не на шутку разозлившись, веско пообещал Нефёдов. – Если немедленно не извинитесь, предупреждаю: как только с меня снимут эти браслеты, одному из вас я сломаю ногу! А то гляжу, вы из нашей первой встречи должных выводов не сделали.

Инцидент можно было замять. Особенно после того, как в отделении милиции увидели офицерское удостоверение задержанного. Но за то недолгое время, пока проводилось установление его личности, Борис успел столько всего наговорить сотрудникам вневедомственной охраны и милиционерам, что те страшно были на него злы. В итоге был составлен подробный протокол, затем вызван комендантский патруль. Борис сразу заявил протест по поводу своего незаконного задержания. Свой «меморандум» он щедро сдобрил крепкими словцами, после чего старший патруля тоже стал смотреть на Нефёдова волком.

Вдобавок ко всему, когда милиционеры сняли с задержанного наручники, чтобы передать его военным, Борис сбил с ног ловкой подсечкой ближайшего «стража порядка» и бросился к вохровцам. Прежде чем уйти, надо было выполнить своё обещание. А то парни ещё чего доброго решат, что лётчик не умеет держать слово…

Нефёдова снова, хотя и не сразу, скрутили и вывели из отделения милиции. После этого оставшийся в помещении дежурный сержант вызвал по телефону карету скорой помощи, чтобы отправить одного из охранников в больницу с переломом голени.

Проштрафившегося лётчика отвезли на гарнизонную гауптвахту и определили в камеру, где уже сидел какой-то майор-связист, доставленный сюда после потасовки в ресторане. Вместо Москвы Нефёдову предстояло на неопределённый срок застрять на «губе»…

Пока Борис об этом не знал, но на его удачу из сочинской комендатуры кто-то сообщил о его аресте в штаб ВВС МВО[18]. А уже через два часа за Нефёдовым прибыл личный самолёт командующего. Двое черноусых грузин из личной охраны Василия Сталина нагрянули в комендатуру внезапно. В своих распахнутых длиннополых кожаных пальто-регланах с синими авиационными петлицами кавказцы имели гангстерский вид. Они долго и с явным садистским удовольствием строили перепуганное начальство гауптвахты. Этим абрекам явно было мало просто отбить своего «кунака» у местных. Как можно просто так вернуться обратно в Москву, если душа просит праздника?! Доведя старшего офицера гауптвахты до предъинфарктного состояния, визитёры вызвали сменного начальника комендатуры и принялись за него.

В итоге перепуганное армейское начальство загрузило возвращающийся в столицу самолёт щедрой данью. Незадолго до вылета к стоянке Ли-2 подъехал крытый грузовик. Из него выпрыгнули несколько солдат и под присмотром капитана принялись деловито перетаскивать из кузова в самолёт ящики с южным вином, корзины с фруктами и свежей рыбой, какие-то коробки. Как только погрузка была завершена, машина взлетела и взяла курс на Москву.

Глава 5

Однажды ему уже приходилось вот так же лететь в личном самолёте Василия Сталина. Было это, когда всесильный командующий ВВС Московского военного округа вытащил его из далёкой ссылки, в которую Нефёдова загнала судьба. Тогда он фактически перелетел из одной жизни в другую…

В июне 1945 особую штрафную часть, которой командовал Нефёдов, расформировали. Пока штрафники воевали и сбивали немецкие самолёты, они были нужны всем. Вскоре после своего появления на передовой штрафная авиагруппа превратилась в «пожарную команду», которую командование перебрасывало с одного участка фронта на другой, дабы захватить в нужном районе господство в воздухе. Часто это делалось накануне или во время важнейших наступлений. При этом вся слава доставалась коллегам-истребителям из гвардейских полков: обычно все сбитые штрафниками самолёты записывались на соседей. В сводках Совинформбюро о штрафниках, естественно, не произносилось ни слова. Этой части будто не существовало. В авиации их даже прозвали «Командей Летучих Голландцев». А между тем с первого дня на фронте «нефёдовцы» постоянно летали на сопровождение своих бомбардировщиков, гибли в ожесточённых «собачьих свалках» с немецкими истребителями, прикрывающими «Юнкерсы» и «Хейнкели». Но не смотря на это, начальство часто нелестно отзывалось о штрафниках и их командире. С одной стороны за лётчиками авиагруппы прочно закрепилась репутация верного средства быстро загнать в угол обнаглевших немецких стервятников, а с другой – на командных постах хватало властных самодуров и карьеристов, которых задевал крутой независимый нрав простого капитана. Не удивительно, что победу Нефёдов встретил в том же звании, в котором начал эту войну. Правда, Борис не очень переживал по поводу не задавшейся карьеры. Главное, что знамя победы развевалось над Рейхстагом.

В управлении кадров ВВС капитану Нефёдову, несмотря на все его заслуги, больше года не давали нового назначения. Не помогло даже то, что его согласился взять к себе в полк заместителем один фронтовой товарищ. Рапорт Нефёдова на этот счёт так и сгинул без ответа в недрах бюрократической канцелярии.

Тогда отвыкший ходить по штабным коридорам фронтовик решил, что всё дело в его «окопном» видке. Постоянно меняя полевые аэродромы, почти не вылезая с фронта, Борис сильно поизносился. В итоге даже не нюхавшие пороха столичные лейтенантики поглядывали свысока на посетителя в выцветшей на солнце, просоленной потом гимнастёрке, многократно штопаных галифе и неуставных мягких сапогах из козлиной кожи.

С помощью своего личного снабженца – Лёни Красавчика, который часто наведывался из родной Одессы по каким-то своим делам и заодно всегда навещал командира, Борис приоделся. Ловкий дамский обольститель и прирождённый коммерсант «Одесса» сумел благодаря своим связям в интендантской среде достать командиру страшно дефицитный комплект новой парадной формы, которая только начала поступать в гвардейские части и академии Московского военного округа.

– Спрашивается вопрос: ви знаете Леню или только он вас? – удивлялся и одновременно возмущался «Одесса». – Да одно ваше слово и я бы уже давно придал вам товарный вид. Ви знаете, каких бляндинок мне приходилось в темпе вальса превращать в интересных дамочек, меняя крысиные манто из сотни серых шкурок по полтораста целковых за коллекцию на соболя и брульянты чистой воды? Ви этого, конечно, не знаете, иначе эти упитанные мальчики из службы кадров никогда не сделал бы вам лимонную морду[19].

Облачившись благодаря Красавчику в ладно сидящий на его спортивной фигуре китель с двумя рядами золотых пуговиц, прямые штаны навыпуск с синим лампасным кантом, в шикарное летнее шерстяное пальто-шинель очень красивого серо-голубоватого цвета, надев новую фуражку с круглым козырьком вместо старомодного прямоугольного, Борис почувствовал себя неотразимым красавцем. Специально для важного визита в высокую инстанцию он не стал цеплять орденские планки, которые обычно носил. Вместо них он прикрепил к кителю рядом с нашивками за ранения ордена, которых имел немало. Но и это не помогло…

Чиновники, от которых зависела дальнейшая судьба офицера, продолжали отфутболивать его, «перепасовывая» из одного кабинета в другой, или вяло предлагали зайти снова через пару недель. А один толстомордый штабист прямо заявил отвлекающему его от более важных дел посетителю:

– Для армии вы офицер – бесперспективный. К тому же ваша жена имеет родственников «врагов народа», да и сама судимая. Нет, советской авиации такие люди не нужны.

Стало понятно, что главная причина проблемы в штрафном прошлом Нефёдова. Тем не менее, Борис не стыдился своей службы в особой авиачасти, а даже напротив – гордился ею. Да, они были штрафниками, но в бой их никто и никогда не гнал. Воевали парни, все без исключения, не за страх, а за совесть. Борис помнил, как набирая в свою часть проштрафившихся лётчиков, честно предупреждал, что немногим из них повезёт увидеть родной дом. Тем не менее, в добровольцах недостатка никогда не было. Но что-то доказывать канцелярским мордам, бить себя в грудь Нефёдов считал ниже своего достоинства…

Устав сидеть без дела, Борис от безысходности устроился работать штукатуром на стройку, а по вечерам ходил на курсы английского, чтобы не отупеть, а заодно освежить знание языка.

Между тем жизнь в Москве обходилась дорого, а Ольга уже была беременна Игорьком. Надо было что-то срочно решать. В это время один знакомый доброжелатель предложил почти отчаявшемуся асу попробовать решить свой вопрос с помощью крупной взятки.

– Да нет у меня ничего, – удивился Нефёдов, – с пятнадцати лет на всём казённом живу.

– Да ладно прибедняться то! – недоверчиво захихикал знаток жизни, просидевший всю войну в Алма-Ата по липовой брони. – Будто мы не знаем, как воины-победители из Германии трофейное добро вагонами прут. А ты как никак командир был, тебе по чину полагалась товарная теплушка под мотоциклы, мебелишки разные, прочее ценное барахло. Все вы оттуда богачами возвращаетесь! Так что подумай, чем своего начальника подмазать, чтобы он на радостях нужную бумажку подписал.

Тому советчику Борис доходчиво объяснил, чем занимался в Германии. Тем не менее, слова про презент невольно запали в его душу: «А может, и в самом деле, если нельзя пробить бюрократическую стену в лоб, стоит попробовать провести под неё хитроумный подкоп».

И снова на помощь пришёл верный Лёня «Одесса». Борису достаточно было лишь мимоходом однажды обмолвиться о неприятном разговоре про взятку и своих сомнениях на этот счёт, как через два дня одетый с европейским шиком Лёня явился в сопровождении двух небритых худосочных мужичков запойного вида, которые принялись заносить в комнату какие-то коробки.

– Нежнее, мальчики, нежнее-е-е! – по-хозяйски командовал грузчиками одессит, помахивая пижонской тросточкой с серебряным набалдашником и ручкой слоновой кости. – Не забывайте, что согласно контракту, цену разбитой посуды я удержу из вашего гонорара.

Оказалось, что Лёня по своим каналам раздобыл страшно дорогой сервиз из саксонского фарфора на 12 персон. Тяжелая, бюргерского вида посуда, похоже, когда-то украшала столовую в «хаусе» какого-то зажиточного фермера или коммерсанта из Баварии или Тюрингии. А может и являлась частью обстановки старинного аристократического замка. Тарелки и супницы были украшены цветными с позолотой пейзажами на сельскую тематику и поражали почти нерукотворной белизной.

Между тем, заметив удивленное беспокойство на лице вышедшей на шум хозяйки дома, «Одесса» доверительно вполголоса сообщил ей:

– Вы не смотрите, Оленька, на бледный вид и розовые уши этих босяков[20]. Лёня знает, кому доверить ответственное дело. Эти амбалы-сороконожки только на вид малахольные, а в натуре большие мастера по части обращения со стеклянной тарой. Я их арендовал в одном милом гастрономчике, когда мальчики грузили ящики с водкой.

В этот момент один из работяг мрачно заявил пижону в клетчатом жакете, широкополой фетровой американской шляпе и лаковых штиблетах:

– Ты, мужик, мало нам за такую работу назначил. Ящики тяжеленные оказались. Надо бы прибавить.

– Может тебя ещё в ресторан сводить, Сизиф гастрономовский? Сейчас! Айда, два раза!

Но грузчик продолжал стоять на своём. Его тяжёлая нижняя челюсть непрерывно ходила так, будто он собирался разжевать несговорчивого клиента. Работяга даже пригрозил расколотить содержимое одного из ящиков, если наниматель не накинет им сверх обещанного ещё полтину на опохмелку.

На удивительно подвижном хитром лице южанина появилось мудро-усталое выражение глубокого понимания жизни, которое даётся человеку лишь войной и тюрьмой. Несколько шрамов на лбу и щеках Леонида, оставшихся на память о встрече с медведем-шатуном в прифронтовом лесу, придали его словам должную весомость.

– Ты не гони волну, дядя… Я до войны Замкомпоморде[21] состоял на красе и гордости черноморского флота – сейнере «Капитан Злобин». С тех пор от сильной качки и регулярного общения с типами вроде тебя мой характер сильно испортился. Дюже я озлобился на жизненное хамство во всех его цветастых проявлениях. Отсюда прими мой совет, как премию: «Жить надо так, дядя, шебы не было мучительно больно за по глупости сказанные слова и потерянные с ними зубы. А залететь на неприятности ты всегда успеешь. Поверь моему опыту.

Сообразив, что здесь им больше ничего не обломиться, грузчики взяли свои деньги и ретировались. А Борис и Ольга восторженно принялись разглядывать доставленноё Лёней богатство. Красавчик тоже был доволен, что смог угодить «Бате»:

– После такого гешефта[22], командир, они тебя обязаны начальником окружного БАО[23] назначить.

– М-да, красотища, ничего не скажешь! – согласился Борис, и вдруг спохватился:

– Ты ещё не сказал, сколько такая роскошь стоит. Правда, сейчас у меня денег немного, но я постараюсь поскорее расплатиться с тобой.

– Командир, не надо делать базар – обиделся Красавчик. – Причём тут какие-то бумажки. Мы с вами, как никак три года вместе по краю жизни под ручку гуляли. А это, как мы оба понимаем, совсем не то, что прогуляться по приморскому бульвару в моей родной Одессе-маме – мимо Дюка Ришелье – туда и и обратно… Ви меня от трибунала отмазали, когда я с первого страху от фрицев винта нарезал, забрасывая ноги за уши! Я вас тоже, если не забыли, один раз выручил, таранив «фоккер», когда вас немцы в коробочку взяли… И потом, в настоящий момент я не так чтобы очень нуждаться ваших денег. Как видите вокруг моего горла обвивается белоснежный шарф, а на моих ногах пока не боты «Привет с кладбища», а туфли вполне европейский фасон, которые даже в пасмурную погоду блестят, словно яйца ко… Впрочем, пардон, мадам, я несколько увлёкся…

Фронтовые друзья с нежностью смотрели друг на друга. Те, кому повезло из их штрафной эскадрильи дожить до победы, давно перешагнули границу служебной субординации, став по-настоящему родными людьми.

Но тут в разговор вступила Ольга. Она стала объяснять Лёне, что ничего обидного в предложении её мужа нет. Да, на войне они действительно все жили фронтовым мужским братством, но теперь наступило иное время, когда каждый должен как-то обустраиваться в мирной жизни. А на это нужны деньги.

– Ви мне просто начинаете нравиться, – хитро прищурился на супругов Леня. – Да мне дешевле утопиться, чем брать ваших денег. Да чтобы Леня-одессит не подцепил на буксир дружка, когда у того проблемы. Да я с вас смеюсь! И потом, командир, вы столько раз на фронте меня шкурили за разные мои одесские залёты, что вполне можете стребовать свой скромный гонорар за плотницкие работы…

Чиновнику, от которого зависело решение дальнейшей судьбы Нефёдова, презент очень понравился. Довольно рассматривая пейзаж на тарелке из тончайшего фарфора, он пообещал Борису, что через неделю тот «железно» отправиться к месту новой службы. Но когда капитан явился в назначенный срок, хозяин кабинета имел вид жирного кота, обожравшегося дармовой сметаной и капризно желающего, чтобы его оставили в покое. Принятие жизненно важного для Нефёдова решения вновь было отложено в долгий ящик. Так прошёл ещё месяц…

Нефёдов никогда не отличался ангельским терпением. Только ради Ольги и их ещё не рождённого ребёнка он так долго позволял разной канцелярской шушере вытирать о себя ноги. Но и его терпение однажды закончилось: выяснив, где живёт подполковник, у которого находилось его личное дело, Борис однажды нагрянул к нему прямо домой. В это время хозяин квартиры приятно проводил время с молодой любовницей. Этот барин вышел в прихожую в дорогом шёлковом, китайской материи халате, накинутом на голое тело. Нервно поправляя на переносице очки в золотой оправе, поинтересовался целью визита незваного гостя. Кроме него и молодой вульгарного вида девки, более никого в огромной квартире не оказалось. «Что ж, это к лучшему», – злорадно сказал себе незваный гость, неспешно доставая из деревянной кобуры наградной «маузер». При виде большого страшного пистолета, из каких в революцию матросики-анархисты обычно шлёпали офецерьё, мясистое лицо подполковника мгновенно стало бледно-жёлтым. Он решил, что известный смутьян явился сюда, чтобы его застрелить. Огромными прыжками перепуганный чинуша бросился из прихожей в комнату. Борис следом. В спальне толстяк рухнул перед Нефёдовым на колени и принялся слёзно с привизгом молить о пощаде. Он обнимал сапоги визитёра и клятвенно уверял, что немедленно даст по телефону указание своему заместителю направить капитана для прохождения службы в ту часть, которую тот сам назовёт. Его любовница, как только увидела в руке неизвестного мужчины пистолет, немедленно залезла под кровать и сидела там тихой мышкой.

Борис огляделся: квартира была обставлена с купеческой роскошью: хорошая старинная мебель, повсюду хрусталь, дорогие вазы, по стенам картины. Этот гад просто купался в роскоши, непонятно только с каких доходов. А в это время миллионы людей жили в страшной нужде, почти ничего не получая в колхозах за трудодни, с трудом кормя свои семьи на обычные городские зарплаты. Мужчины ходили в выцветших гимнастёрках и фронтовых шинелях, а женщины носили ветхие лицованные-перелицованные платья. Рано повзрослевшие дети войны донашивали одежду с чужого плеча, обычно своих не вернувшихся с фронта старших братьев и отцов. А эта паскуда расхаживает тут в халате с драконами…

– Где сервиз? – сухо осведомился Борис.

До сильно струхнувшего взяточника не сразу дошёл смысл обращённого к нему вопроса. Борису пришлось повторить:

– Где, сервиз, который ты от меня получил? Говори скорей, крыса тыловая! А то у меня палец чешется на спусковом крючке.

– Ах… да…. Конечно!!! – вытаращив глаза на человека с пистолетом, торопливо затараторил хозяин квартиры. – Я скажу, скажу, только не стреляйте, умоляю вас. У меня дети. Трое малышей. А сервиз можете забрать. Он в столовой, в серванте. И ещё, вон в том ящике комода есть деньги, берите, сколько вам надо. Я буду только рад услужить.

– Ты что рехнулся с перепугу?! С чего ты решил, что мне нужны твои поганые деньги!

С брезгливым выражением лица Борис перешагнул через распростёртое у его ног дородное тело и стремительной походкой направился в столовую. Через несколько минут произведение саксонских мастеров превратилось в груду мелких осколков…

Этим же вечером Борис вместе с семьёй уехал в Среднюю Азию, подальше от Москвы. К счастью, наказанный им чиновник не стал поднимать шум, опасаясь, что при разбирательствах может всплыть факт получения им взятки.

Через месяц Нефёдову удалось выйти в отставку. Тогда он был уверен, что с армией распрощался навсегда…

Глава 6

Борис устроился пилотом в ГВФ[24]. Они с Ольгой забрались в такую тьму-таракань, что как будто перенеслись на сказочном ковре-самолёте из современности в раннее средневековье времён «Тысячи и одной ночи». Народ здесь, за исключением советских партийных баев и их ближайших приближённых, прозябал в страшной нищете. Тот, кто не имел собственного крепкого хозяйства и надёжной работы был обречён на нищенское жалкое существование, а то и на голодную смерть. В большинстве аулов дехкане брали воду прямо из грязных арыков, которые одновременно служили местному населению канализацией…

Появление аэроплана всегда становилось исключительным событием для местного населения. К лётчикам относились с особым уважением, ибо только они могли доставить в далёкое горное селение почту, самые необходимые промтовары, а в случае необходимости врача. Летать Борису приходилось на допотопной развалюхе – биплане 1924 года постройки. Даже старый кривоногий авиатехник с длинной белой бородой и морщинистым малоподвижным лицом почтенного аксакала не мог вспомнить, как давно двигатель этого крылатого динозавра выработал свой ресурс.

Настоящим бичом божьим являлась здешняя белая, похожая на гипс и вездесущая пыль. При малейшем дуновении ветра она забивала глаза, скрипела на зубах и лезла под одежду, вызывая мучительную кожный зуд. Но главное – ломалась техника. Никакие фильтры не справлялись с пылью. Борис даже приблизительно не мог вспомнить, сколько раз ему на пару с механиком приходилось снимать с самолёта двухсоткилограммовый мотор для переборки…

Маршруты ежедневных рейсов Нефёдова пролегали над дикими заснеженными горными перевалами, безводными пустынями, районами, где вновь, как и в начале 1920-х годов свирепствовали банды басмачей. В открытой кабине старенького самолёта Борис едва не превращался в сосульку, болтаясь в мощных воздушных потоках над величественными шапками горных пиков. Несколько раз ему казалось, что всё, – вот она наступила его последняя минута. Но, к счастью, сбившийся с ритма «движок», отчихавшись, вновь принимался заунывно тянуть свою бесконечную восточную песню…

Но хуже всего было то, что в конторе, в которую нанялся бывший лётчик-истребитель, часто задерживали сотрудникам зарплату. Ожидание денег могло растянуться на несколько месяцев. Чтобы Ольга и их родившийся сын не голодали, Борис отдавал им свой скромный лётный паёк, уверяя жену, что сам бесплатно поест на аэродроме, хотя в лётной столовой кормили только за деньги. Пришлось втайне от Тэсс начать распродавать своё скромное армейское «наследство», в первую очередь добротное американское обмундирование, которое когда-то доставал для командира Лёня Красавчик.

Когда продавать стало уже нечего, Борис, у которого от голодухи подводило живот, стал наведываться на базар, чтобы хотя бы полюбоваться на горы фруктов, вдохнуть запах жарящегося мяса. Он напоминал себе исходящего слюной бродячего пса, ошивающегося у мясной лавки.

Больше всего в этом городе Нефёдову нравился именно базар. Здесь было всё: грецкие орехи, курага, пучки сушёных дынь и жёлтые ядра только что доставленных с бахчи ароматных плодов, сплетённая, словно в женские косы айва. Местные продавцы – народ щедрый и разговорчивый. Прежде чем продать свой товар, они обязательно предложат его попробовать.

– Э, летчик, попробуй уртак! – на весь базар обращался к Нефёдову один из торговцев. – Кушай мой урюк, половина сахар, половина мёд. Ни у кого больше здесь такого нет. Покупай у меня, не пожалеешь!

Борис быстро смекнул, что, даже не имея в кармане ни гроша, можно до отвала наесться всякой всячины. Достаточно только изображать заинтересованного в покупке человека… И он не скупился на комплименты.

– Ай-яй-яй, какая вкусная у вас курага, уважаемый!.. Лучшего винограда я ещё не пробовал, мамаша… Эту дыню, мил-человек, вы явно привезли прямо из рая…

Однако примерно недели через три торговцы смекнули, что русоволосый мужчина в потёртой лётной куртке ничего не покупает, а только пробует их товар. После этого намозолившего глаза коммерсантам липового клиента стали довольно бесцеремонно отгонять от прилавков. К счастью, к этому времени деятельная натура Нефёдова вышла на новые источники пропитания.

Став персоной нон грата на базаре, он переключился на сбор дикорастущих плодов. Из этих промысловых экспедиций Борис возвращался домой с сумками, полными ягод тутовника, черешни, абрикосов и яблок. Часть ягод он даже выменивал у знакомых крестьян на домашние лепёшки и молоко.

Здесь в Средней Азии Борис заботился не только о собственной семье. Однажды он случайно встретил пожилую чету ленинградцев. Они жили у самого аэродрома, и однажды сами подошли к Нефёдову, узнать: не питерец ли он? Так Борис познакомился с Фёдором Петровичем Яковлевым и его женой Изольдой Марковной.

Эту семью эвакуировали на Восток в начале войны. В этот город пришла похоронка на их единственного сына. После войны старики не смогли вернуться домой (свой город они называли только Петербургом). Словно какая-то неведомая сила решила за этих коренных питерцев, что им более не суждено увидеть Неву, а предначертано упокоиться навеки в чужой земле: ленинградский дом, в котором старики жили до войны, разбомбило в период блокады. В университете, где семидесятилетний профессор преподавал более сорока лет, не пожелали вспомнить о пенсионере из бывшей царской профессуры. Вдобавок, когда супруги в 1946 году уже собрались было в дорогу, на вокзале местные уголовники стащили у них все деньги и какие-то документы.

Из-за этих украденных бумаг Фёдор Петрович и его жена не могли оформить полную пенсию и получали какие-то гроши. Только благодаря сочувствию хозяйки дома, в котором они снимали крохотную комнатушку, старики имели крышу над головой. Но закат их жизни проходил в страшных лишениях. Борис с Ольгой сразу решили взять над застрявшими на чужбине соотечественниками шефство, хотя и сами с трудом дотягивали до очередной зарплаты. Но они были молоды, а каково старикам жить на чёрством хлебе и воде!

Вариант – напрямую предложить знакомым деньги однозначно отпадал. Не смотря на своё бедственное положение, гордые ленинградцы никогда бы не приняли такой дар. Поэтому Борису и Ольге приходилось идти на хитрость. Каждый раз они изобретали какой-нибудь подходящий повод, чтобы пригласить профессорскую чету на скромный домашний ужин или в чайхану. На удачу быстро выяснилось, что старики исключительно приятные и интересные собеседники. Все вместе они теперь часто сидели в чайхане на городской окраине и слушали увлекательные истории Фёдора Петровича про археологические экспедиции, отправлявшиеся на поиски исчезнувших под песками времени городов из мифов Древней Эллады, или про раскопки тайных усыпальниц египетских фараонов, в которых профессору в молодости доводилось принимать участие…

Под настилом пола весело шелестела вода – местные чайные обычно строились над арыками или на берегу быстрых горных рек. А перед глазами Нефёдова возникали картины далёких экзотических городов, древних битв, сенсационных научных открытий. Это были прекрасные вечера! Они заряжали каким-то светлым оптимизмом. Окружающая жизнь начинала казаться не такой обыденной, полной загадок и счастливых возможностей. Борис и не подозревал о том, что очень скоро его жизнь и в самом деле кардинально, фантастически измениться…

Однажды Нефёдова срочно вызвали в республиканский центр. Надо было взять на борт партию медикаментов для районной больницы. При заходе на посадку Борис поразился дурной лихости экипажа буквально подрезавшего его зелёного военно-транспортного «Дугласа» Ли-2. «Спекулянты» (так в армейской авиации называли экипажи транспортных самолетов Ли-2Т за их страсть к географически-размашистым коммерческим операциям) шли, как им заблагорассудиться – чуть ли не поперёк полосы, явно игнорируя распоряжения наземных диспетчеров. Сорви головы снижались с очень большой вертикальной скоростью, едва не задевая плоскостями деревья и крыши домов. Такого лихачества «Анархисту» не приходилось наблюдать даже на войне.

– Что делают, черти полосатые! Пьяные они, что ли там? Да за такое морду бьют!!!

Нефёдов едва успел резко взять штурвал на себя и перепрыгнуть через идущий ему наперерез «Дуглас». Матерясь от души, Борис ушёл на второй круг…

После приземления Нефёдов подрулил свой самолёт к нужному ангару и пошёл получать накладные на груз. Всю дорогу он продолжал поминать крепким словцом транспортников, чуть не устроивших крушение и, кажется, даже не заметивших нефёдовский самолёт.

В управлении гражданской авиации к нему подошли двое смуглых, черноволосых офицеров-лётчиков. Один в звании майора, второй капитан. Майор предъявил Нефёдову предписание, напечатанное на бланке Главного управления кадров Военно-воздушных сил за подписью какого-то генерала, фамилию которого Борис не успел разобрать. Согласно предписанию, он должен был срочно явиться в Москву.

– Что за спешность такая? – недоумевал Борис. – Тем более я в отставке.

– Это не важно. Как кадровый военный вы должны понимать, что приказы не обсуждаются.

– Нет, я не полечу. У меня своих забот хватает, – упёрся Нефёдов. – В кадрах всё сделали, чтобы от меня избавиться, так что я им ничего не должен.

Поверьте, товарищ капитан, это в ваших интересах, – с многозначительным видом пояснил Нефёдову майор-кавказец. Борису понравилось, что он обратился к нему по званию, как к действующему офицеру. На самом деле Нефёдов скучал по армии. Да и вообще, в голосе майора звучала явная симпатия. Борис интуитивно чувствовал: эти двое явились сюда с миром. Во всяком случае, не было похоже, что они из «органов».

– Ладно, прошвырнусь с вами до Москвы, – немного поколебавшись, согласился Нефёдов. – Только мне надо жену предупредить… Когда я вернусь обратно?

– В 23.00 снова будешь здесь, дорогой! – оскалил крупные белые зубы в широкой радостной улыбке майор.

Каково же было удивление Нефёдова, когда его подвели к тому самому злополучному Дугласу с большой цифрой 13 на фюзеляже. Но это были лишь первые сюрпризы из череды неожиданных приключений, которые ожидали Нефёдова в этот день…

Глава 7

Сразу после посадки на Центральном аэродроме Москвы к нему подошёл молодцеватый полковник с очень красивым породистым лицом. Он очень походил на актёра Столярова. Полковник огорошил Нефёдова неожиданным предложением: провести учебный бой. Борис уже почти два года не сидел в кабине боевого самолёта, однако согласился, не раздумывая. Такая работа была по нему! К тому же раз сами предлагают, – зачем отказываться? Борис не задавался вопросом: что за надобность такая у полковника – вытаскивать его чёрт-те откуда и доверять дорогостоящую боевую машину?

Ясно было одно: затевается нешуточная показуха. Видимо, где-то наверху вспомнили о редком пилотажном мастерстве затерявшегося воздушного хулигана и решили ради какого-то особого случая временно извлечь его из небытия.

«Ну что жь, народ жаждет зрелищ? Их есть у меня!» – с разбойничьим азартом размышлял отставник, подходя к указанному ему видавшему виды истребителю Як-9. Слушая инструктаж полковника, Борис ощупывал профессиональным взглядом доставшийся ему самолёт.

Когда полковник ненадолго отошёл переговорить с каким-то знакомым, Нефёдов неспешно обошёл машину, ласково провёл рукой по капоту, спросил у подошедшего механика:

– Как аппарат, шурует?

– Ничего, не жаловались, – со скептическим прищуром взглянув на чужака, буркнул механик. – Только не всякому ездоку резвая лошадка счастье приносит.

– Что ж так? – весело поинтересовался Нефёдов, сдвигая кепарь на затылок. – Аль наше дело не гусарское?

В это время вернулся полковник и огорошил Нефёдова неожиданным сообщением. Оказалось, против него должна сражаться аж целая четвёрка новейших Ла-11. Перевес противника в качестве техники и количестве был подавляющим. Бывшему штрафнику явно отводилась роль фокстерьера, которого запускают в полный крыс амбар. Или же кролика, по которому притравливают свору гончих. Вдобавок ко всему, помогающий Нефёдову застегнуть лямки парашюта пожилой механик сочувственно шепнул ему:

– Тяжело тебе придется, паря. Мои сослуживцы с истребителей, что супротив тебя будут драться, говорили, что им Васька «Красный» (впоследствии Борис узнал, что так за глаза называли Василия Сталина за рыжие волосы) разрешил с тобой особо не церемониться. Командиру пары, которая тебя «завалит», обещано внеочередное повышение в звании, его ведомому – ящик коньяка.

– Да ну?! – ещё больше удивился Борис.

– Баранки гну! – раздражённо передразнил механик. – Может, сам откажешься, пока не поздно, а то ещё покалечат? У нас тут лётчики крутые служат – все как на подбор. Одно слово: гвардия!

– Ничего, папаша, – благодушно успокоил Борис техника, забираясь в кабину «Яка», – через полчаса мы их коньяк с тобой будем дегустировать. А пока у меня к вам одно ответственное заданьице будет: за то время, что ваш покорный слуга станет зарабатывать выпивку, организуйте девочек из местной столовой и санчати. А то пить благородный напиток в сугубо мужской компании – как-то не комильфо.

– Ну и мастак ты пижонить, – пробурчал себе под нос техник, помогая лётчику закрыть фонарь кабины. – Гляди: сейчас наши полковые накостыляют тебе по полной, не до девочек будет…

Оказавшись снова после долгого перерыва в кабине боевого самолёта, Нефёдов почувствовал себя в родной стихии. Только ради этого стоило бросить дела и на пару часиков слетать за тысячу вёрст. Он ласково кончиками пальцев провёл по ручке управления, панели приборов, словно погладив перед совместным делом крылатого коня. Затем покрутил корпусом влево-вправо, проверяя – хорошо ли затянуты привязные ремни. После чего подал механику знак рукой: «От винта!».

Условия боя Борису сообщили по радио с командного пункта, когда он выруливал самолёт к линии старта. Правила оказались такими: запрещается бить противника на взлёте, нельзя покидать трёхкилометровую зону авиабазы. Высота нижней кромки облаков в районе аэродрома – около 4500 метров. Ушедший в облачность автоматически признаётся побеждённым…

Глава 8

Под мерный гул моторов летящего в Москву «Дугласа» Борис продолжал вспоминать обстоятельства, при которых он вошёл в избранный круг приближённых Василия Сталина…

Тот странный показушный воздушный бой поначалу складывался для него крайне неудачно. Против прилетевшего «варяга» москвичи выставили звено первоклассных лётчиков. Четвёрка истребителей Ла-11 действовала очень согласованно. Так ведут себя хищники, охотящиеся стаей: львы, гепарды, волки. Человек не изобрёл ничего нового, просто подсмотрел у дикой природы безотказные приёмы охоты и убийства. Например, стая африканских гиеновидных собак в начале охоты разбивается на мелкие группы для разведки и поиска в разных направлениях. Обнаружив подходящее на обед копытное, группы отрезают ему пути отхода. При этом, находясь на удалении друг от друг, «команды» гиен перекликаются между собой звуками, похожими на безобидное птичье чириканье, что сбивает потенциальную жертву с толка. Рогатая тварь спокойно продолжает щипать траву, не подозревая, что ей уже отрезали пути отхода. На следующем своём ходу гиены пускают в ход «психологическое» оружие. Члены группы, выходя на дичь, сбиваются в плотное ядро, чтобы благодаря своей однотипной пятнистой окраске слиться в единое целое и визуально казаться большим и грозным монстром. Это делается для того, чтобы парализовать жертву страхом…

Вот и пилоты Ла-11-х, даже осознавая своё подавляющее преимущество, не набросились на одинокий «Як» сворой голодных псов. Вместо этого опытные воздушные бойцы очень расчётливо и хладнокровно обкладывали Нефёдова со всех сторон, отрезая ему любую возможность взять инициативу в свои руки. При этом каждая пара «лавочкиных» прикрывала соседнюю. Борису же никто не предложил взять в бой ведомого. Поэтому ему приходилось рассчитывать только на самого себя, вертеться, словно уж на сковородке. Столкнувшись с таким примером прекрасно организованных командных действий, пилот «Яка» неизбежно должен был утратить волю к сопротивлению…

С первых минут завертевшейся воздушной карусели стало понятно, что тягаться на высоте с гораздо более скоростным Ла-11 глупо. Необходимо было непременно навязать противнику выгодные тебе правила игры, иначе и пяти минут не продержаться. Начиналась битва разрушительной секиры против короткого меча. Стоит угодить под боевой топор секиры, и он консервным ножом вскроет полуфанерный фюзеляж «Яка». Но чтобы нанести разящий удар тяжёловесной секирой требовалось предварительно хорошо замахнуться. За это время лёгким мечом, обладая определённой сноровкой, можно было успеть поразить противника в самое уязвимое место. У земли неприятельские самолёты были не столь резвы. Из этого следовало, что единственная приемлемая тактика в начавшемся сражении – «косить траву» винтом, используя по максимуму отличные пилотажные качества яковлевской «птички», особенно на горизонтальных виражах. Но главным козырем Нефёдова была лучшая скороподъёмность его полуфанерной машины по сравнению с более тяжёлым цельнометаллическим противником. Таким образом, меньший радиус виража его более лёгкого и верткого «Яка» оставлял «Анархисту» небольшой шанс на успех. Но прежде чем появиться возможность разыграть единственный козырь, требовалось выдержать жёсткое испытание на выносливость. Хотя на войне длинные манёвренные поединки – редки. Обычно всё решается за считанные минуты, если не секунды – побеждает тот, на чьей стороне внезапность, преимущество в высоте, скорости, огневой мощи. Но «показуха» – особый жанр. Здесь хорошее тактическое мышление способно перевесить на чаше весов богини Победы всё остальное…

Итак, Борис решил вначале измотать висящую у него на хвосте пару «лавочкиных», чтобы затем разобраться с ней. А уж после схватиться со второй парой. Ради этого он не жалел ни себя, ни машину, «гудя» на виражах до красного тумана перед глазами, до треска гнущихся шпангоутов фюзеляжа. Но всё оказалось напрасно. В какой-то момент пара подуставших крылатых гончих псов за спиной Нефёдова вдруг круто взмыла к солнцу – перевести дух, уступив место своим полным свежих сил однополчанам. Всё приходилось начинать сначала!

– Вот так фокстрот, едрить их за ногу!

Уже около десяти минут Нефёдов демонстрировал воздушную акробатику в пяти метрах над землёй, успевая уворачиваться то одного охотника, то от другого. Мир с бешеной скоростью вращался перед глазами пилота в петлях и бочках запредельной воздушной акробатики. Машинально «Анархист» отметил про себя большое количество людей под крылом на лётном поле. Вся эта толпа зевак напряжённо следила за драматическими перипетиями странного воздушного поединка, очень напоминающего неравенством сил роковой 1941 год. Впрочем, если бы эти люди знали, кто сидит в стареньком «Яке», они не стали бы раньше времени сочувствовать пилоту-одиночке.

А между тем, сегодня здесь действительно было на что посмотреть! Правда, с каждой минутой зрелище становилось всё более опасным для зрителей. Некоторым из них приходилось спасаться бегством от мчащегося на них с оглушительным рёвом самолёта.

Порой «Як» едва не задевал крылом стоящие на стоянках самолёты, верхушки деревьев и крыши аэродромных построек. К счастью, ещё в юности «воздушный хулиган» научился хорошо «чувствовать» землю, и мог себе позволить смертельно опасный для большинства лётчиков пилотаж. Пилоты Ла-11-х так низко опускаться не смели и держались с небольшим превышением, карауля, когда доставшийся им в противники сумасшедший устанет от своего цирка и поднимется немного выше.

Пока Борис даже не помышлял о контратаках, ощущая «дыхание» преследователей буквально у себя на загривке. Боец-одиночка понимал: стоит попробовать огрызнуться, как в дело тут же вступит прикрывающая пара. Те двое, что дежурили на высоте, представляли особую опасность.

Борис словно раздвоился: какая-то его часть автоматически «выписывала узоры» ручкой управления, синхронно выжимала педали, а другая – постоянно следила за заходящими то справа, то слева преследователями. На приборы лётчик почти не смотрел, пилотируя самолёт «на автомате». Зато он то и дело поглядывал на мелькающие в лазоревой синеве крохотные блестящие силуэты. В любой момент они могли неожиданно свалиться на него. Несколько раз, полностью сосредоточив внимание на опасно приблизившемся противнике, Борис терял из виду высотных ястребов. Тогда он начинал крутить головой буквально на 360 градусов. Приходилось до рези в глазах вглядываться, чтобы вовремя заметить атакующих на фоне слепящего солнечного диска.

По лбу и щекам мужчины градом катились крупные капли пота, спина давно стала мокрой, словно он сидел в парной, во рту появилось горький привкус желчи, который возникает при длительных максимальных перегрузках. Отставному капитану всё меньше нравился гладиаторский бой, в котором его вынудили участвовать. Бортовая радиостанция Нефёдовского «Яка» была настроена на ту же частоту, на которой общались его «спарринг-партнёры». По бодрым переговорам пилотов «Ла-11» между собой и с наземным командным пунктом Борис знал, что «охотники» уже несколько раз на доли секунды ловили фрагменты его «Яка» в прицелы своих фотокинопулемётов и вот-вот надеются зафиксировать свою победу на киноплёнку. Кажется, в этот раз ему действительно быть битым, хорошо ещё, что не по-настоящему, а только условно!

А ещё Борис слышал, как о каждой его попытке преподнести «команде легавых» неприятный сюрприз наземные наблюдатели немедленно докладывают пилотам «лавочкиных» и те сразу принимают меры. С земли были лучше заметны некоторые нюансы боя. Это открытие когда-то сделали немцы, которые всегда заранее высаживали в районах будущих воздушных боёв наземных наблюдателей с радиостанциями. В его нынешней ситуации дополнительные «кляузы» с земли обеспечивали солидную фору противнику, и без того превосходящему Нефёдова по всем статьям. Это походила на нечестную драку, когда рефери внаглую подыгрывает одному из бойцов.

Не стесняясь вероятного присутствия среди публики внизу высоких чинов, Борис смачно обложил по радио крепким матом неведомого ему наземного соглядатая. За что тут же получил с КП предупреждение:

– Пятьдесят шестой, прекратите засорять эфир! – раздался в наушниках строгий голос. – Не можете держать себя в руках, сдавайтесь.

– Ага, щас, вприпрыжку! – зло выдавил из себя Борис, с трудом втягивая в лёгкие воздух из-за навалившейся на него перегрузки. – Замучаетесь выхлопные газы за мной глотать.

– Эй, в «Яке», это ты нам? – в наушниках весело зазвучал басок одного из преследователей. – Ничего, мы потерпим. Всё равно тебе не долго осталось от нас бегать. Учти, нам уже поляну накрывают. Так что приглашаем тебя выпить и закусить на собственных поминках. Коньяк наш.

– Спасибо за приглашение, любезные сеньоры, – отозвался Нефёдов, оглядываясь на мчащиеся следом ястребки, – только прежде купите картину, а уж после заказывайте раму для неё.

Между лётчиками завязалась язвительная словесная перепалка, которая лишь обострила накал боя.

– Ну, ничего, я вам дам прикурить! Запомните Борьку Нефёдова, соколы вы мои сизокрылые» – цедил сквозь зубы «Анархист», зло ухмыляясь своей задумке. – Сейчас устроим вынос тела. И музыку подберём соответствующую.

В этот момент всё и произошло. Никто на земле и в группе преследователей не ожидал, что развязка наступит столь внезапно и исход боя будет решён менее чем за минуту.

В этот момент прикрывающая и атакующая пара в очередной раз поменялись местами: одна только что ушла в набор высоты, а вторая с огромной скоростью уже мчалась на «Як» со стороны солнца. Интуитивно предчувствуя приближение подходящего случая для решающего финта, Борис заранее немного поднабрал высоту, утратив при этом важное позиционное преимущество. Но чего мелочиться, когда рассчитываешь сорвать банк! Как говориться: «Либо грудь в крестах, либо голова в кустах». Зато теперь он начал полого снижаться, скольжением разгоняя самолет. Лётчики пикирующих на него сверху Ла-11 на фоне земли этого сразу не заметили. С наблюдательного пункта их тоже не успели предупредить, что «Як» опасно разгоняется. Когда «лавочкины» приблизились достаточно близко, Борис показал им лёгким креном на крыло, что намерен виражить влево, а сам вдруг резко «дал ногу» вправо, круто уйдя вверх боевым разворотом. Имея запас скорости, он быстро догнал ту пару, что только что гоняла его в партере, а теперь набирала высоту. Пилоты этих Ла-11-х беспечно не заглядывали в зеркала заднего обзора и не крутили головами, чтобы проверить обстановку за спиной. Мужики были абсолютно обескуражены, когда с земли вдруг сообщили, что они условно сбиты, и велели идти на посадку.

На коварного одиночку тут же набросились пилоты двух оставшихся самолётов. Но Борис уже почувствовал себя хозяином положения. Командира группы он только что вывел из игры, а с остальными разобраться – вопрос техники. Нефёдов резко «закрыл» газ и выпустил посадочные щитки, словно подвесив свой самолёт в воздухе. Нагоняющий его ведущий Ла-11 мгновенно проскочил вперёд и оказался в прицеле у Нефёдова. Борис тут же нажал на гашетку фотокинопулемёта и весело доложил «земле»:

– Тридцать второй уничтожен – очередью в упор. Мир его праху!

Нефёдов даже игриво покачал крыльями своего самолёта, ехидно говоря по радио условно уничтоженному противнику:

– Приглашение на поминки остаётся в силе. Для «покойников» вход и коньяк бесплатный.

Четвёртого «Лавочкина» Борис быстро доконал в бою на вертикалях, вынудив выпустить шасси и произвести посадку. При этом, гоняя противника на крутых петлях, Борис словно объезжал дикого степного скакуна, приговаривая: «Ну куда ты, дурень, денешься… Спокойней, спокойней, не надо нервов… А вот мы тебе уголок срежем. Что будешь делать?… Не-а! Не выйдет у тебя этот фортель, милай… Этот фокстрот я тебе сам сбацаю в лучшем виде… Всё рано тебе не уйти от папочки … Иди сюда, моя жар-птица!».

Глава 9

Только на земле Борис узнал, кому обязан участием в воздушном спектакле. Зарулив самолёт на стоянку, Нефёдов выключил двигатель, отстегнул ремни, отсоединил штуцер радиостанции. Затем рывком подтянулся на руках и ловко, словно гимнаст, перемахнул через борт кабины. Встретивший его пожилой механик имел вид именинника. Он смотрел на лётчика влюблёнными глазами. Техник принялся заботливо помогать Нефёдову снимать парашют, горя желанием услышать подробности потрясающего боя, который, как и все наблюдал с земли. Но ещё живущий недавними эмоциями лётчик пребывал не в том настроении, чтобы быть серьёзным. Закуривая небольшую диковинную трубку, сделанную в виде головы Мефистофеля, он поинтересовался:

– Не знаю, как обстоит дело в ваших края, только слышал я, мой милый Пансо (после войны в Испании Нефёдов шутливо именовал так всех своих механиков), будто в американских ВВС тамошних пилотов по возвращении из вылета отправляют в специальный профилакторий, где молоденькие красотки делают им эротический массаж. Причём массажистки непременно работают в неглиже. Как считаешь, это правда?

– Брехня! – отмахнулся техник, с озабоченным видом пытаясь что-то отыскать в бесчисленном количестве карманов, нашитых на его старый комбинезон.

– Да нет, мне знакомый врач по секрету рассказывал: ихняя буржуазная медицина установила, что прямой контакт с женским телом – лучшее средство мужчине снять накопившийся стресс.

– Всё равно брехня. Жёны тех лётчиков бунт устроят против таких процедур….

Техник наконец нашёл то, что искал, а именно самодельную зажигалку, сделанную из гильзы, закурил папиросу и хитро прищурился на лётчика.

– А ты, паря, я погляжу не только пижонить и чесать языком мастак. Так наших полковых уделал, что любо дорого было поглядеть. Сразу видать, мужик ты бывалый. Ас первостатейный!

– Я?! – удивлённо ткнул себя пальцем в грудь Борис и придурковато осклабился. – Да шё ты, папаша! Я ж почтальон! У себя в Фергане почту по аулам на старой колымаге развожу. А это, – Борис похлопал по борту истребителя – так, – хобби. Приработок к пенсии. Вот, может сегодня побалуют старичка-отставника халявным коньячком.

В это время к стоянке самолёта стремительной царственной походкой приблизился молодой щёголь лет 28–30 в светлой, шитой золотом генеральской форме. Правда, его мальчишеская хулиганистая физиономия не слишком удачно монтировалась с генерал-лейтенантскими погонами и солидной пачкой орденских колодок.

Особо важную персону сопровождала свита из старших офицеров, а также каких-то франтоватых молодых людей и элегантного вида девиц. При их появлении техник испуганно округлил глаза, вытянулся в струнку и отдал честь. Но на Борисе военной формы не было, поэтому он продолжал невозмутимо потягивать трубку, со спокойным интересом разглядывая визитёров.

– Ну, здравствуй! – молодой генерал с улыбкой протянул Борису руку, словно старому другу. Он говорил с лёгким грузинским акцентом, возможно, копирую интонацию своего великого отца. Обернувшись к свите, высокий гость уважительно и одновременно с какой-то хозяйской интонацией в голосе пояснил: – Вот он – знаменитый «Анархист»!

Генерал будто представлял особо ценный экземпляр, с трудом добытый для собственной коллекции. И его спутники с большим любопытством рассматривали Нефёдова, как редкость и диковинку. Но Борис и виду не подал, что смущён и удивлён столь ажиотажным интересом вельможной публики к собственной персоне. Он спокойно отвечал на вопросы, по-прежнему не выпуская трубку изо рта.

– Ты прям Лемешев[25] в воздухе! – похвалил его какой-то молодой крепкий блондин в спортивном свитере и светлых брюках навыпуск. – Только зачем же так ругаться. Наши девушки, конечно, ко всему привычны, но от такого трёхэтажного мата даже они покраснели.

Впрочем, сами девицы не выглядели смущёнными или обиженными. Напротив, они кокетливо поглядывали на невысокого коренастого мужчину, чьё энергичное обветренное лицо украшал такой романтичный шрам над правой бровью. Мужественной с хрипотцой голос, бронзовый азиатский загар, шевелюра непокорных русых волос делали его похожим на пирата, что только усиливало интерес к нему девочек из хорошего общества.

– Ерунда! – небрежно махнул па парня рукой молодой генерал. – В воздушном бою и в рукопашной не до политесу. А твои куклы могли бы уши заткнуть, если не нравиться. И вообще, их сюда никто не звал!

Затем, словно извиняясь, генерал вновь обратился к Нефёдову:

– У нас тут спор вышел: можно ли всерьёз воевать, не имея подавляющего перевеса в количестве самолётов и в их качестве. Вот, товарищ генерал-майор, – молодой генерал указал на дородного мужчину лет пятидесяти с мясистым лицом, в кителе, едва сходящимся на его объёмным животе, – и ему подобные кабинетные стратеги, утверждали, что будто бы один в поле не воин, и сели в лужу. Я им тебя, Борис, в качестве железного аргумента подсунул. Пусть знают, что наш мужик, если потребуется, и на лапте летать сумеет, и плевать ему, сколько против него самолётов. В 41-м мы это уже доказали.

Никто из генералов не посмел ничего на это возразить. Они имели такой вид, словно ничуть не расстроены. а, напротив, очень даже рады тому, что проиграли спор.

Конечно, Борис сразу узнал Василия Сталина. Они познакомились в 1945 году во время Берлинской операции. Борис в тот день появился над нашим передним краем во главе группы истребителей. Штрафники шли на «свободную охоту» во вражеский тыл. Неожиданно один из лётчиков Нефёдова заметил пару немецких реактивных «Мессершмиттов-262», изготовившихся к атаке на двух наших Ла-7. «Мессеры» забрались очень высоко, прячась до поры между облаками. Обладая огромным преимуществом в скорости, они рассчитывали стремительным орлиным ударом уничтожить русских до того, как те заметят опасность.

Борис немедленно приказал по радио оказавшимся в крайне опасном положении «лавочкиным» уходить под его группу, а сам со своими ребятами ринулся навстречу уже пикирующим с высоты реактивным «убийцам». В лобовой атаке никому из противников не удалось добиться победы. Но «Мессеры» ещё долго ходили кругами вокруг нефёдовцев и опекаемых ими коллег из гвардейского полка, пытаясь ужалить кого-нибудь из русских. Борису тоже очень хотелось достать огнём из пушки редкий самолёт. Но он так и не смог этого сделать. Впоследствии выяснилось, что фашистские лётчики принадлежали к элитному подразделению реактивных истребителей – «Команде Новотны».

Ме-262 ушли, только когда в район боя подошли крупные силы наших истребителей, сопровождающие армаду штурмовиков Ил-2 и «пешек»[26]. На немецкие окопы с неба обрушился смертоносный шквал огня и металла. Одновременно началась мощная артиллерийская подготовка, предваряющая крупную наступательную операцию. К середине дня наши танковые и пехотные части вклинились в немецкую оборону на тридцать километров. И так получилось, что началась вся эта грандиозная заваруха со стычки между штрафниками и гитлеровскими реактивщиками.

Вечером этого дня на аэродром особой авиагруппы пожаловал командир 286 истребительной авиадивизии гвардии полковник Василий Иосифович Сталин. Оказалось, что он прибыл на передовой наблюдательный пункт, чтобы руководить по радио действиями своих лётчиков и стал свидетелем того, как нефёдовцы выручили его разведчиков. Причём одним из Ла-7 управлял старый друг Сталина-младшего. Так что полковник чувствовал себя в долгу у хозяев. С собою гость привёз ящик вина, всякой снеди и ордена, которые сразу, без всяких бюрократических проволочек вручил Борису и его подчинённым.

Нефёдов хорошо помнил, как сын вождя появился в его хозяйстве – невысокого роста, но с властными замашками. Василий тогда по фронтовой моде носил рыжеватую бородку. Сталин пробыл в гостях у штрафников не более трёх часов, но успел произвести на Бориса сильное впечатление. Они сразу понравились друг другу. Чем-то эти мужчины были очень похожи: оба смелые, хулиганистые, бесшабашные, свободолюбивые, кипящие бешенной энергией и не признающие жизни по шаблону. К тому же в ходе застольного общения выяснилось, что Сталин, как и Нефёдов, обожает лошадей. После войны Василий Сталин даже возглавил Федерацию конного спорта СССР, занялся строительством великолепных конноспортивных баз, селекцией лучших пород скакунов. Василий присутствовал практически на всех крупных соревнованиях конников. В его личной конюшне, оборудованной на даче в Ново-Спасском, содержались именитые скакуны. Так что они действительно оказались с Нефёдовым родственными душами.

И вот годы спустя, произошла их новая встреча. Василий пригласил отличившегося лётчика на обед. Прямо на лётном поле их ждал великолепный гоночный автомобиль ярко красного цвета. В маленькой машинке имелось только два кожаных сиденья, основную её часть занимал мощный длинный мотор. Василий кивнул Нефёдову на пассажирское кресло, а сам уселся за руль. Прежде чем повернуть ключ зажигания молодой мужчина икнул ядреным спиртовым перегаром. В следующее мгновение взревел ролс-ройсовский двигатель, болид с визгом стираемых о бетон покрышек рванул с места и понёсся вдоль строя самолётов к выезду с базы. Кортеж сопровождающих генерала машин сразу остался далеко позади.

Но самые сильные эмоции в этот день Нефёдов испытал, когда красная торпеда на огромной скорости понеслась по улицам Москвы. Они как будто находились на гоночной трассе. Борис никогда не думал, что так – полностью игнорируя правила уличного движения, можно ездить, а точнее летать по городу. Для Сталина-младшего не существовало светофоров, других водителей и пешеходов. Милиционеры не препятствовали любимой забаве сынка кремлёвского небожителя, а только козыряли вслед промчавшейся мимо них огненно-красной комете. На крутых поворотах Нефёдова прижимала к борту кабины почти так же, как на виражах в самолёте. Он сам любил при удобном случае проехаться с ветерком, но сейчас чувствовал себя абсолютным «чайником» рядом с этим «крейзи», невозмутимо ведущим автомобиль на скорости истребителя.

Василий остановил машину возле парадного подъезда гостиницы «Советская». Раньше здесь размещался клуб ВВС.

В одной из комнат огромных апартаментов уже был накрыт роскошный стол. Сталин отпустил официантов из расположенного на первом этаже ресторана, сунув каждому из них по смятой купюре. Быстро наполнил до краёв два стакана водки и протянул один Борису.

– Молодец, что прилетел. Ты мне очень нужен.

Василий жадными глотками выпил содержимое своего стакана, и по его напряжённому лицу разлилось блаженное умиротворение. Скинув генеральскую тужурку и сорвав с шеи галстук, он плюхнулся на диван. Как о деле совершенно решённом стал говорить о восстановлении бывшего капитана в армии и о назначении его на должность лётчика-инспектора при штабе ВВС Московского военного округа.

– А для начала вот – генерал достал из кармана брюк и протянул Борису какой-то свёрток. В нём оказались новенькие погоны с вышитыми серебряной нитью крупными майорскими звёздами.

– Ты эти звёздочки ещё в сорок четвёртом заслужил, – пояснил генерал. Но у наших штабных крючкотворов вместо голов задницы. Они мне про тебя такого наплели! «Зачем вы, товарищ генерал, с этим уголовником связываетесь, на нём же клейма негде ставить». Знаешь, что я им ответил? Мне, говорю, как раз такие вольные казачки и любы, с такими жить интересней и работать веселей…

А им, – Василий широко махнул рукой в сторону воображаемого гнезда описываемых им бюрократов, – наплевать, что ты лётчик от бога и первоклассный командир! У нас талант никому не нужен… кроме меня.

Василий Сталин действительно собирал всевозможные «редкости» – знаменитых спортсменов, «звёзд» кино и эстрады, картёжников экстра класса. На нужного ему человека иногда устраивалась настоящая «охота», как, к примеру, на хоккейную и одновременно футбольную «звезду» сороковых-пятидесятых годов Всеволода Боброва. Вначале этот форвард играл за команду ЦДКА – чемпиона страны. Но после того как Сталин сумел перевести Боброва в хоккейную команду лётчиков, чемпионский титул тоже перекочевал вместе с ним к ВВС.

Взяв под своё крыло какое-нибудь дарование, «Принц» ревностно заботился о нём, всячески продвигая в карьере и защищая от завистников. Но платой за это должна была быть абсолютная преданность «звезды» своему покровителю.

И конечно, как командующему главным округом страны, ему был необходим лучший неофициальный Ас советских ВВС. Это был вопрос престижа.

Остальные участники застолья прибыли только через час. Среди них оказались лётчики, которых Борис сегодня побил. Нефёдов сам предложил Сталину пригласить их. Василий нехотя согласился, заявив:

– Вообще-то я их собирался на месяц запереть на аэродроме, чтоб летали в три смены – мастерство повышали.

При этом кавказский акцент в голосе сына главного грузина страны стал заметнее:

– Ну да ладно. Раз ты просишь, объявляю им амнистию.

Оказавшись за одним столом со своим обидчиком, москвичи сперва смотрели на него с неприязнью. Впоследствии один из их компании даже признался Борису, что между ними был уговор: раз не удалось намылить шею «варягу» в воздухе, надо разобраться с ним на земле. Но благодаря открытому добродушному настрою Нефёдова первоначальное отчуждение между недавними противниками быстро прошло. К тому же выяснилось, что с командиром звена «лавочкиных» Борису приходилось воевать в одних и тех же местах – под Киевом в 1943 году. С Нефёдовым там приключилась одна комичная история, о которой он под водочку поведал новым друзьям. Правда, начиналась она не слишком весело…

Его тогда сбили прямо над Днепром, когда штрафники сопровождали колонну штурмовиков Ил-2, идущих к Букринскому плацдарму. Штурмовики шли под завязку гружёные ПТАБами – новейшими кассетными бомбами, которые буквально выкашивали порядки немецких танковых частей. Дело в том, что в районе советского плацдарма гитлеровцы как раз сконцентрировали мощный бронированный кулак из частей СС, с помощью которого намеревались сбросить русских обратно в Днепр.

Командование поставило лётчикам задачу: пройти над Букринской плацдармом на минимальной высоте, чтобы воодушевить наши передовые пехотные части, которые попали в тяжелое положение. И вот на подходе к плацдарму Бориса сбили. Причём сбили нелепо. Хотя от трагических случайностей на войне никто не застрахован. Нефёдов не только сам десятки раз сбивал вражеские самолёты, но и неоднократно был вынужден покидать подбитый истребитель. А иначе и быть не могло. Ведь штрафников ежедневно кидали в самое пекло боёв и даже опыт и лётное мастерство не всегда спасали. Правда, были такие пилоты, как лучший официальный ас союзников Иван Кожедуб, который ни разу за всю войну не был сбит. Но Нефёдову в ожесточённых воздушных свалках неоднократно доставалось от противника по полной программе.

В тот день это был уже пятый его вылет. Борис едва держался на ногах от усталости, когда снова получил приказ вести своих людей на прикрытие соседей-штурмовиков. Состояние было такое, что временами он смотрел на землю и не мог сориентироваться. Борис даже взял с собой в полёт старую пилотку, предварительно набив в неё рваной бумагой, – на тот случай если в воздухе вдруг начнёт рвать. После последнего боя, который закончился всего сорок минут назад, тошнота от запредельных перегрузок никак не проходила.

Наши истребители вовремя заметили приближающиеся им навстречу «Мессершмитты-109». Но советские пилоты не могли оставить «Илы», чтобы сразу взять инициативу на себя и «загнать фрицев под лавку». За каждым лётчиком-штрафником был персонально закреплён определённый Ил-2. Если твоего «горбатого»[27] собьют, то лучше тебе погибнуть в бою, ибо по возвращению на аэродром за тебя возьмутся особисты и дело скорей всего кончится позорным расстрелом перед строем товарищей. Помня об этом приходилось действовать «вторым номером» – от обороны, то есть отбиваться от наседающих немцев, одновременно ни на секунду не оставляя без присмотра доверенный тебе штурмовик. А это самая поганая тактика в воздушном бою, где наглость и свободная инициатива часто определяют – вернёшься ты героем на родной аэродром или останешься догорать в полынной степи среди обломков своего ястребка…

Покрашенные «под щуку» «Мессеры», словно хищные рыбы проносились мимо на больших скоростях. Один такой сумел очень близко из-под крыла подобраться к Нефёдову, и расстрелял его в упор. Самолёт Бориса сделал несколько кульбитов в воздухе. Машина всегда переворачивалась, когда в неё попадали снаряды с близкого расстояния. К счастью двигатель продолжал работать, но рули высоты и поворота разнесло в щепки. Надо было прыгать. Но куда? Внизу водная гладь Днепра. И всё-таки выбора не было. Борис рывком открыл фонарь и тут же закрыл его обратно. Осколок снаряда пробил парашют, и белый шёлк купола начало вытягивать из сумки набегающим воздушным потоком. «Вот так фокстрот!» – с досадой подумал он тогда. Правда, однажды в Испании Нефёдову уже приходилось открывать парашют прямо в кабине. Но риск был слишком велик. Купол мог зацепиться за самолёт, и тогда лётчик уйдёт на дно реки вместе со своим ястребком…

Борису всё же удалось каким-то чудом перетянуть Днепр. Самолёт ткнулся носом в крутой песчаный берег, после чего рассыпался: двигатель отлетел в одну сторону, хвост и крылья в другую. Только одна кабина осталась. При ударе Нефёдова сильно тряхнуло, но он был рад, что остался жив. Хотя внутренности ещё долго болели. Потом выяснилось, что он сломал три ребра. С того момента, как его истребитель подбили до жёсткой посадки прошло не более десяти минут, но за это время кожа его лётной куртки успела «сгореть» под мышками от льющего градом пота. А ведь куртку Борис надел поверх гимнастёрки.

Миловидная медсестра в санчасти артиллерийской батареи перевязала лётчику разбитую голову, оказала другую первую помощь. При этом держалась она надменно и на комплимент со стороны незнакомого капитана ответила таким строгим учительским взглядом, что Борис решил, что явно не понравился ей. На самом деле девчонка привыкла к оказываемым ей знакам внимания, и устала от них. Маска неприступности позволяла закрыться стеной от навязчивых ухажёров, которых среди изголодавшихся по женскому обществу окопников было великое множество. Борис сразу этого не понял.

Потом его пригласил к себе в блиндаж командир батареи – старший лейтенант лет двадцати пяти. Розовый, как девушка, большеголовый, в круглых очках-«велосипедах», с крупным кадыком на длинной мальчишеской шее – он даже в офицерской форме продолжал выглядеть человеком сугубо штатским. Оказалось, что парень из-за войны не успел закончить математический факультет университета. На фронте человека такого типа встретишь не часто. В основном приходиться общаться с людьми прямыми, честными, но грубоватыми. Сама манера хозяина блиндажа изъясняться вкрадчивым интеллигентским стилем вызывала у Бориса удивление и восхищение. Даже к своему ординарцу – простому солдату старший лейтенант обращался исключительно на «вы».

Артиллерист отчего-то проникся к попавшему в его блиндаж волей случая лётчику большим доверием, и откровенно поведал Нефёдову о своей тайной любви к прекрасной санъинструкторше. Он вздыхал и угощал гостя водкой, чтобы только поговорить о предмете сердца. Возможно, парень посчитал, что только человеку постороннему и можно исповедаться. А душа его давно нуждалась в выплеске того, что давно лежало на ней камнем.

– Я ещё не очухался от жёсткой посадки, но чувствовал себя так, словно из ада в самоволку сбежал! – продолжал свой застольный рассказ Нефедов. – Кишки, конечно, ноют, но настроение всё равно прекрасное. Приятная расслабуха по телу пошла, сразу поозорничать захотелось, в авантюру в какую ввязаться. Ну и спирт, которым меня щедро угощал сам непьющий хозяин, разумеется, сыграл свою роль.

Выслушав комбата, Нефёдов решил, что за то время, пока сюда будет добираться высланная за ним из части машина, он успеет устроить судьбу лейтенанта и ещё выпить за счастье молодых:

– Так чего ж ты робеешь?! Ты же артиллерия! Проведи массированную артподготовку и занимай плацдарм в сердце своей симпатии! – стал настраивать он хозяина блиндажа.

– Да разве в столь тонком деле так можно? – усомнился очкарик.

– Только так и можно! – авторитетно сообщил «Анархист». – Да не робей, «Бог войны»! Я тебя с воздуха прикрою. Бери ещё какого-нибудь в свидетели, и айда свататься, пока в твоём хозяйстве затишье. Наступление со дня на день может начаться, не до этого будет… Да, только тебе придется одолжить мне гимнастёрку. А то в своём рванье я больше на разбойника с большой дороги похож, чем на друга жениха.

При появлении в палатке санчасти трёх разгорячённых мужчин девушка оробела. Но ещё более выглядел смущённым жених. Второй сват – старший сержант отчего-то только заговорщицки хихикал и подмигивал медсестре, мол, готовься, девка, сейчас что-то будет. Борис принялся незаметно пихать комбата локтем, чтобы тот начинал заготовленное объяснение в любви. Но бедняга совсем оробел и только беззвучно шлёпал губами, словно выброшенная на берег рыба. Тогда Борис полностью взял инициативу на себя:

– Милая Танюша, – торжественно начал он.

– Вообще-то меня зовут Надежда, – язвительно поправила его начинающая понимать смысл происходящего девушка.

– Ну да, я и говорю, милая Настенька. Он – Борис указал пальцем на старшего лейтенанта, – хочет сказать, что давно любит вас. В короткие минуты затишья между жестокими боями все его мысли только о вас. Сколько раз, Настенька, он мысленно говорил вам…

Далее Борис повёл речь от первого лица, имея в виду лейтенанта. В завершении своего спитча оратор высокопарно произнёс:

– Согласны ли вы, уважаемая Надежда Викторовна, стать моей, то есть, его женой?

– Но ведь я совсем не знаю вас? – вдруг смущённо глядя на Бориса, дрогнувшим голосом произнесла санъинструкторша. – Признаюсь, ваше предложение застало меня врасплох. Я должна подумать.

Она явно пропустила мимо ушей, что вся красочная речь лётчика произносилась им от имени другого. Только что на перевязке взгляд её был равнодушен, почти враждебен. Теперь же в этих золотисто-коричневых с перламутровым отливом глазах светилось такое, что опытный вояка и сердцеед стушевался.

Борис растерянно оглянулся на комбата. Тот стоял совершенно убитый таким поворотом дела, – опустив голову и уперев взгляд в землю…

– Хорошо, что в этот момент подошёл «виллис» с аэродрома и водитель начал мне сигналить, – посмеивался над собой, вспоминая давнюю историю, Нефёдов. Внимательно слушавших необычный рассказ московских лётчиков интересовало, чем же всё-таки закончилась история.

– Сбежал я тогда от позора – ответил им Борис. – Только перед этим успели мы обменяться со старшим лейтенантом адресами полевой почты. Вернулся я тогда к своим, а ребята по мне в столовке поминки справляют. Все видели, как я кувыркался, а потом в Днепр камнем падал. Вещи мои мой заместитель по нашей традиции уже раздал. А тут я собственной персоной нарисовался. Картина называется: «Явление покойника народу». Ребята все уже поддатые, вытаращились на меня. Один даже говорит так грустно:

– Всё братва, завязывать надо, а то мерещиться всякая дрянь.

– Мне то сто граммов нальёте? – спрашиваю. – Как-никак я сегодня «юнкерс» успел завалить, прежде чем меня самого срезали…

Ну, ничего, быстро разобрались в чём дело, и поминки плавно перешли в крестины. А где-то через полгода получаю от артиллерийского лейтенанта письмецо: так, мол, и так, поздравьте меня – я и Надежда поженились. И всё благодаря вам. Как вы уехали, у нас с ней состоялся откровенный разговор. Огромное вам за это спасибо! А о недоразумении со сватовством ни слова. И верите, братцы, как вспоминаю тот день, спокойно могу думать и о том, как немец мне из пушек в упор врезал, и как я мордой в берег ткнулся. А как увижу мысленно перламутровые глаза той санъинструкторши в тот момент, когда она мне чуть «да» не сказала – сразу пот прошибает!

Глава 10

Приняв предложение Василия Сталина, отставной капитан словно попал в сказку. Борис сразу получил солидные подъёмные и смог быстро перевезти семью в столицу. На руках у него уже имелся ордер на комнату в общежитии слушателей Академии имени Жуковского. В ближайшей перспективе сам заместитель командующего округа по тыловому обеспечению обещал Борису отдельную квартиру в строящемся доме для комначсостава! Но после спартанских условий жизни в Средней Азии даже коммунальный быт казался верхом комфорта. На этаже имелись: городской телефон, общая кухня и душевые. Причём в выходные давали горячую воду, так что еженедельно в баню ходить было не обязательно. Впервые можно было не думать о том, где достать деньги и продукты, чтобы накормить и одеть семью.

Правда, при утверждении Нефёдова на должность инспектора по лётной подготовке при штабе округа возникли некоторые проблемы.

Против кандидатуры бывшего штрафника дружно ополчилось канцелярское «болото». Для назначения кандидата на штабную должность требовалось согласие специальной мандатной комиссии Министерства обороны. А в ней оказались недоброжелатели Нефёдова. Правда, для отказа были выбраны такие формулировки, что придраться было очень сложно. У Бориса действительно имелся солидный перерыв в лётном стаже. К тому же инспекторскую должность мог занимать только офицер не ниже подполковника, имеющий лётную квалификацию «военный лётчик первого класса».

Борис был вызван на заседание комиссии, где ему ясно дали понять, что пока он не потрётся лет пять на скромных штабных должностях, а потом ещё столько же в заместителях у какого-нибудь начальника, самостоятельную должность ему не дадут. Выскочек здесь не любили. Особо негодовал генерал, который перед самой войной в звании полкового комиссара[28] принимал самое активное участие в травле расстрелянных в итоге Заместителя наркома обороны по авиации Рычагова, командующего ВВС РККА Смушкевича, начальника штаба ВВС РККА и его заместителя Володина и Юсупова и других. В своё время, этот мерзавец и иуда, получивший-таки за своё клеветничество генеральские лампасы, поносил имена истинных героев и патриотов, а теперь делал всё возможное, чтобы утопить Нефёдова.

Но Василия все потуги недоброжелателей Бориса только развеселили.

– Не обращай внимания на этих шакалов, – загадочно ухмыльнувшись и став в этот момент очень похожим на своего отца, успокоил Нефёдова Сталин-младший. – Собака лает, караван идёт! Н-и-че-его, этих шавок мы быстро успокоим…

Слово у Василия оказалось твёрдое. Всего через несколько недель после получения Борисом майорского звания он был произведён в подполковники! Почти одновременно вышел приказ командующего о присвоении Нефедову высшей квалификации «лётчик-снайпер». Василий также помог своему протеже наконец-то вступить в партию. А ведь Нефёдов ещё в 1938 году после Испании пытался это сделать. Но из-за проблем с органами госбезопасности надолго попал в число «отказников».

Многие бывшие знакомые, встретив теперь Бориса, удивлялись: только недавно ходил в капитанах, а тут уже подполковник! Да он и сам не мог поверить, что дослужился до каракулевой полковничьей папахи. Всё действительно произошло, словно по мановению волшебной палочки.

Через месяц после первого вызова, Борис вновь был приглашён на комиссию. Но на этот раз с ним разговаривали куда более уважительно, даже ласково. Кардинальная перемена в тоне маститых «крёстных отцов» кадровой мафии сильно развеселила Бориса, но виду он естественно не подал, и терпеливо выслушивал различные рекомендации. Жаль только, что на этот раз его главного недоброжелателя в кабинете не оказалось, а, ведь удовольствие Нефёдова могло быть куда более острым…

Итак, его долго и в целом довольно доброжелательно наставляли на будущую работу, а в заключение попытались навязать своих протеже в заместители.

– Хорошо я подумаю, – нахально заявил Нефёдов. – Я могу идти?

Выходя из зала, где заседала комиссия, он поздравлял себя с тем, что отныне у него есть непробиваемая броня в лице сына самого Сталина, и одновременно сочувствовал себе, отлично понимая, что ещё даже не начав по-настоящему работать, уже заполучил множество влиятельных завистников. Впрочем, пока он оставался «за бронёй», опасаться ему было нечего…

Итак, Нефёдов занял должность фактически «вольного художника». В обязанности инспектора по технике пилотирования и воздушной стрельбе входила разработка совместно с лучшими лётчиками округа новых тактических наставлений применения авиации. Периодически он наведываться с проверками в полки. Такая работа Борису очень нравилась. Особенно соскучившемуся по настоящим полётам асу пришлось по душе, что он имел возможность, используя своё служебное положение, одним из первых осваивать новейшие советские боевые самолёты, в первую очередь реактивные. Как только в части округа поступали первые истребители Як-15 или МиГ-9, Борис вызывал служебную машину и ехал на аэродром.

Первый же опыт управления реактивным аппаратом превратил Нефёдова в преданного фаната этой техники. Большую часть своей карьеры он пилотировал поршневые самолёты и испытал настоящий культурный шок, оказавшись в кабине самолёта принципиально иной философии. Приятные сюрпризы начинались сразу и продолжались непрерывно. Прежде всего, здесь было на порядок больше всевозможных приборов, рычагов и переключателей, чем в любом поршневом самолёте. А ведь ещё совсем недавно Борису приходилось воевать на самолётах, на которых не было ни одного гироскопического прибора, а вместо полноценного прицела имелся лишь примитивный круг на лобовом стекле фонаря кабины перед пилотом. Расположение всех циферблатов, тумблеров, рычагов и даже окраска приборной доски и прочих блоков управления были хорошо продуманы конструкторами и облегчали труд пилота.

А благодаря наличию на новых реактивных машинах переднего ведущего колеса, во время рулёжки ты видел перед собой не кусок неба, да круг вращающегося пропеллера, а взлётную полосу впереди.

Ну и конечно скорость! Кардинально другим стало ощущение боя. Стоило слегка подкрутить машину на вираже, и создавалось полное ощущение, будто ты мчишься внутри пули, выпущенной из нарезного ствола. Манёвры выполнялись столь стремительно, что человеческая мысль едва поспевала за мгновенно меняющейся позиционной обстановкой. Но если тебе удавалось оседлать волну вдохновения, когда мышцы мгновенно воплощают в точные движения едва созревшие в глубине твоего сознания образы-решения, ты мог творить в воздухе на уровне гения. У Бориса, словно заново выросли крылья. Было такое чувство, что судьба неожиданно подарила ему возможность начать ещё одну жизнь. И конечно его сердце радовалось тому, что родная армия получила такую технику, особенно, когда Борис вспоминал, с чем мы начинали войну с гитлеровской Германией…

Но вместе с тем эксплуатация новой техники была сопряжена с ежедневным смертельным риском. Так бывает всегда, когда наука вторгается в прежде неизведанную сферу, где первопроходцев подстерегают опасности, о которых они раньше не знали. С одной стороны реактивные двигатели позволяли носиться на фантастических скоростях, а с другой – стоило увлечься на пикировании, и самолёт мог мгновенно разрушиться. Десятки лётчиков неожиданно для себя попадали во флаттер, даже не успевая катапультироваться из разваливающегося на части истребителя. Не удивительно, что были лётчики, даже вполне геройские, имеющие боевые награды, которые категорически отказывались переучиваться на новую технику. «Как можно летать на этой трубе?!» – недоумевали они. По мнению консерваторов, полёт на такой машине слишком был похож на попытку самоубийства.

Те же, кто начал летать на новых истребителях, по сути являлись испытателями.

Как бывшего лётчика-испытателя руководство НИИ ВВС часто приглашало Нефёдова для проведения испытаний новой авиационной техники. Борис регулярно тестировал опытные истребители на сваливание, обледенение, проверял устойчивость их моторов к отрицательным перегрузкам. Нельзя было допустить повторения прошлых ошибок. Ведь до 1942 года карбюраторные моторы советских истребителей часто глохли во время преследования гитлеровских истребителей в пикировании или при попытках оторваться от противника каскадом бочек. Пилоты «Мессершмиттов» таких проблем не имели благодаря тому, что германские конструкторы ещё в 1938 году применили технологию непосредственного впрыска топлива в цилиндр, что значительно усилило мощность моторов и повысило их надёжность, особенно на отрицательных перегрузках.

Василий Сталин ревниво пытался запретить Борису работать на другое ведомство. Своё добро он дал лишь на участие Нефёдова в государственных испытаниях нового реактивного истребителя Ла-15. Планировалось в ближайшей перспективе пересадить лётчиков округа с поршневых истребителей на эти реактивные машины. А ещё Сталин-младший задумал в рамках традиционного Первомайского парада устроить над Красной площадью показательный учебный бой двух новейших истребителей – прямо над мавзолеем, где в тот момент должно были находиться всё политбюро в полном составе во главе с его отцом.

Но новый истребитель не оправдывал связанных с ним надежд. Машина имела крайне неприятную тенденцию без предупредительной тряски сваливаться в штопор и с трудом выходить из него. Иногда возникало самопроизвольное отклонение элеронов; несовершенной оказалась противообледенительная система.

Но главное: при перевороте самолёт терял слишком много высоты. Это сильно затрудняло ведения манёвренного боя. Все вместе эти недостатки делали полёты на новейшем «Лавочкине» весьма рискованными.

Однажды в ходе учебного поединка Нефёдов увлёкся и попытался уйти от противника переворотом на опасно малой высоте и сразу угодил в штопор. Начал выводить – не выводиться! Отказал гидроусилитель штурвала. Огромная гравитационная сила, эквивалентная более ста килограммам, заклинила ручку управления в крайнем левом положении. Машину лихорадочно трясёт, оглушительно орёт аварийная сигнализация, земля и небо с бешеной скоростью меняются местами. Напряжённые до предела мускулы рук сводит судорогой в борьбе со штурвалом, который стал тяжелее рекордной штанги. Катапультироваться поздно – не хватит высоты, чтобы раскрыть парашют. В этот момент в голове Нефёдова возникла странная мысль, что в кармане его лётной куртки лежит вся зарплата, которую он перед самым вылетом получил в бухгалтерии: «Как же Ольге с Игорьком придется туго без этих денег!»…

Лишь за мгновение до столкновения с землёй удалось каким-то чудом выдернуть машину из хаотичного падения. Нефёдов и сам не понял, как ему это удалось. Когда счёт пошёл на секунды думать и анализировать некогда. Хорошие инстинкты оказались результативнее осмысленных действий…

Выбравшись из кабины, Борис опустился на колено и с нежностью провёл ладонью по шершавому аэродромному бетону: «Спасибо, матушка Земля, что не стала сегодня мне могилой, оставила бродягу ещё походить по себе-родимой!».

Механик, осматривающий самолёт, продемонстрировал лётчику обломок макушки сосны, срезанный его плоскостью и застрявший между закрылками. Подъехал взволнованный руководитель полётов:

– А я уж думал ты всё… гробанулся! – удивлённо разглядывал он Бориса, ещё не веря, что тому повезло выбраться из практически безнадёжной ситуации. – Уже представлял, как к жене твоей пойду сообщать…

– Да поздновато спрыгнул, следующая остановка была бы кладбище. Уже решил, что отлетался раб божий – признался Борис, спрятав дрожащие руки в карманы куртки. – Не пойму, что случилось. Не слушается рулей, коняга и всё! Я и так, и этак, – никакого эффекта! Сам не понял, как выкрутился.

Когда-то перед Испанией Ольга обещала позаботиться, чтобы у Бориса за спиной всегда порхали ангелы-хранители. Похоже на их белых крылышках он сегодня и упорхнул от костлявой старухи с косой.

Прошло пять дней. И на этом же истребителе погиб фронтовой друг Василия Сталина, командир полка Герой Советского Союза. Борис выезжал на место катастрофы и видел заполненный грязной болотной водой кратер – самолёт почти вертикально на большой скорости буквально «вонзился» в землю. В воздухе стоял резкий запах керосина и грязи. То, что осталось от лётчика, уместилось в коробке из-под мужских ботинок.

Когда Борис стоял на краю огромной ямы, к нему подошёл лётчик того полка, которым командовал погибший. Борис по работе знал в лицо почти всех лётчиков округа, а многих даже по именам. Кажется этого чубатого парня звали Аркадием. Сняв с головы фуражку, он достал пачку «Казбека», предложил Нефёдову. Закурили.

– Ему в последнее время плохие сны снились, – мрачно глядя на бурую жижу под ногами, сообщил молодой лётчик, – чувствовал что-то… Даже списаться хотел с лётной работы. Но командующий его заявления в клочья. «Тебя, – говорит, – на должности комполка мне заменить некем». После того разговора Серёга даже в церковь стал ходить…

Что-то вдруг вспомнив, Аркадий поднял полные острого любопытства глаза на Бориса:

– Я слышал, с тобой тоже недавно на этой машине…

– Хоть Бога и упразднили, все под ним ходим, – с трудом отрывая завороженный взгляд от ямы, пробормотал Борис и слегка кивнул на прощание сослуживцу: – Будь здоров.

После этой трагедии командующий принял решение передавать дискредитировавшие себя Ла-15-е в другие округа, а взамен осваивать МиГ-15. В этом самолёте воплотились самые передовые технические идеи. После победы над Германией некоторые немецкие инженеры, создавшие для фашистских Люфтваффе первый в мире действующий реактивный истребитель «Мессершмит-262», оказались в советских авиационных «шарашках» – конструкторских бюро полутюремного типа, контролируемых органами госбезопасности. «Трофейные идеи» очень пригодились при создании чудо-самолёта. А благодаря британскому двигателю Rolls-Royce Nene, чертежи которого были проданы Англией CCCР, как недавнему союзнику по антигитлеровской коалиции, МиГ-15 стал флагманом советской военной авиации и достойным конкурентом иностранным аналогам. На Западе осознали свою ошибку, лишь когда МиГи учинили настоящий террор британским и американским самолётам в Корее. Впрочем, очень скоро англосаксы создали достойного противника «русской комете»…

Борису было поручено контролировать освоение в частях нового МиГа. Так как двухместной «спарки» для обучения курсантов ещё не существовало, Нефёдов лично отбирал в каждом полку самых опытных лётчиков для инструкторской работы. В их задачу входило натаскивать однополчан в парных полётах на МиГах.

Не прошло и трёх месяцев с тех пор, как новый инспектор по технике пилотирования и воздушной стрельбе занял свою должность, а он уже пользовался полным доверием командующего округом и большим авторитетом в частях. Василий не любил сидеть в штабе, предпочитая наведываться на тот или иной аэродром. И для него всегда организовывались не только богатые столы в особых генеральских кабинетах, но прежде всего полёты на высший пилотаж или воздушные стрельбы. В одном из полков пилоты, недавно начавшие осваивать МиГи, отстрелялись по воздушному конусу просто великолепно. А перед этим Сталин посетил другую часть, где устроил разнос командиру за то, что его подчинённые вместо мишени расстреливают случайных ворон. И вдруг такая приятная неожиданность! Командующий стал выяснять причины столь отрадного факта. Оказалось: незадолго до этого с лётчиками полка почти неделю тренировался лично инспектор округа по пилотированию и стрельбе.

Борис действительно поделился со строевыми коллегами своим опытом по части стрельбы. Вообще-то даже из обычного пистолета в движении попасть в цель чрезвычайно сложно. Любой профессионал может это подтвердить. Что уж говорить о лётчике современного реактивного истребителя. Ты несёшься на скорости свыше тысячи километров в час, твой противник тоже. Вдобавок он постоянно маневрирует. Но у каждого мастера, как правило, есть свои определённые хитрости, помогающие добиваться успеха. Секрет снайперской меткости Нефёдова заключался в том, чтобы стрелять не из стандартного горизонтального положения, а со скольжением.

– Вот увидите, сможете в одном заходе разодрать конус, как трусики желанной девушки, долгое время «крутившей вам динамо», – объявил инспектор полковым лётчикам на первой планёрке.

Они глаза на Бориса вытаращили:

– Извините, но вы же призываете нас нарушить требования инструкции! Так стрелять не положено!

– А в бою тоже будете на инструкцию уповать? Рекомендую этот документ после первого внимательного ознакомления использовать в сортире. Учитесь проявлять инициативу. Попробуйте вначале то, что я предлагаю, а после ещё раз обменяемся мнениями.

И действительно, вскоре лётчики полка научились разносить воздушные мишени в пух и прах, чем очень порадовали высокого гостя. За отличную стрельбу полк получил благодарность командующего, а Бориса Сталин своим приказом премировал новеньким автомобилем «Победа».

В то время почти все выпускаемые Горьковским автозаводом «Победы» шли в государственные учреждения. Лишь в исключительных случаях легковые автомобили продавались по особым разрешениям и только передовикам производства, прославленным героям войны, выдающимся научным и творческим работникам. Обладателями «Побед» были актёр Жаров, гроссмейстер Ботвинник, лётчик Кожедуб, диктор всесоюзного радио Левитан, Алексей Стаханов.

Зато эти машины массово поступали в советские учреждения в качестве персональных автомобилей чиновников высокого ранга, наравне с новыми «членовозами» ЗИС-110. Но так как на всех желающих 110-х не хватало, было решено, что часть начальников станут возить «Победы». Так что Нефёдова этим подарком словно прировняли к знатным стахановцам и обкомовским и министерским вельможам. Но когда Лёня «Одесса» погорел в своём родном городе на какой-то крупной афере, Борис без сожаления решил продать автомобиль, чтобы выручить друга. Всё-таки «Победа» стоила почти 9000 рублей. Но опытный в таких делах «Одесса» отсоветовал это делать:

– Командир, с подарками СТАЛИНА так не поступают.

Пришлось Нефёдову искать деньги в другом месте, благо теперь у него такая возможность имелась.

Василий Сталин постоянно вынашивал какие-то амбициозные проекты, не считаясь с их стоимостью. Однажды он заявил министру обороны Александру Василевскому: «Отец поручил мне курировать спорт в армии. Я решил строить бассейн в центре Москвы. Прошу выделить пять миллионов рублей». И как это ни фантастично, министр без колебаний подписал распоряжение о выделении средств. Большая часть денег действительно шла по назначению. Василий старался не допускать воровства. Но за всем уследить, естественно, не мог. В хозяйственных делах лётчик был малосведущим и доверчивым человеком. Кроме того «Принц» привык жить на широкую ногу, а на это тоже требовались деньги и немалые. Его генеральской зарплаты не хватало на частые кутежи и выезды на охоту.

Правда, многие затеи командующего финансировались из средств округа, в частности хоккеисты знаменитой команды ВВС и другие спортсмены получали зарплату, как действующие офицеры. За счёт округа содержалось знаменитое охотничье хозяйство «Завидово», где «Принц» любил охотиться и устраивать грандиозные кутежи со своими приближёнными в уютно обустроенных охотничьих домиках. Со временем бухгалтерские схемы финансирования этих и иных забав сделались столь запутанными, что даже опытным ревизорам потребовался бы не один месяц, чтобы в них разобраться. Да и кто бы посмел без санкции самого «Хозяина «начать копать под его сына. В итоге создалась чрезвычайно благоприятная среда для крупных утечек казённых средств.

Естественно, ловкие дельцы и аферисты пользовались тем, что в окружении Сталина-младшего всегда пахло большими деньгами. Со многими такими «коммерсантами» Нефёдов вскоре сошёлся достаточно близко, и они с удовольствием ссужали его любыми суммами, даже не запрашивая высоких процентов. Этим типам гораздо важнее было иметь влияние на Василия через тех, кому он доверял. Борис как раз был таким человеком. Для себя лично Борис старался деньги не просить, только если нужно было помочь кому-то, выручить из беды. Для настоящих друзей он был безотказным. Правда, после его стремительного возвышения много стало людей, которые называли себя его друзьями…

Глава 11

Как командующий столичным округом ВВС Василий Сталин отвечал за организацию воздушных парадов в Тушино и над Красной площадью. При подготовке к очередному такому событию Нефёдов выполнял функцию правой руки своего патрона, помогая отбирать экипажи для выполнения ответственного задания, тренируя их. Очень многие заслуженные лётчики стремились попасть в заветный список. У Нефёдова вдруг появилось множество друзей. Прежние знакомые, которые когда-то отказывались помочь ему остаться в армии, теперь наперебой зазывали в гости или в ресторан. Возле Бориса толпилось много людей, которые вели себя подобострастно подхалимничали, заискивали. Но Нефёдов не слишком верил в искренность тех, кто слишком настойчиво искал его дружбы…

Во время ежегодных парадов Борис непременно лично участвовал в показательных полётах на пилотаж и воздушный бой. Многие ему завидовали, ведь мало кому из лётчиков выпадал шанс блеснуть мастерством перед самим «Хозяином» и полубогами из ЦК Партии. Стоило Иосифу Виссарионовичу осведомиться: «Что это за лётчик в истребителе? Как фамилия?», и недавний капитан мог взлететь на такие карьерные высоты, где обитают лишь самые избранные. Такое уже неоднократно случалось в прошлом, например, после войны в Испании. Правда, для многих героев такое внезапное возвышение закончилось в расстрельной яме…

Но об оборотной стороне успеха мало кто из завистников задумывался, как и о степени ответственности за возможную ошибку. Верный сын своего отца Василий Сталин точно бы не пощадил виновного в срыве парада. А уж стрелочников в этой стране умели находить быстро. Между тем опыта в применении только недавно появившихся реактивных самолётов ещё было накоплено мало. К тому же чрезвычайно скоростные самолёты предназначались для боя, показывать их в парадном строю, как танки и самоходки было крайне рискованно. Существовал большой риск штурманской ошибки, особенно в плохую погоду при ограниченной видимости. Участвовавшие в параде тяжелые поршневые бомбардировщики Ту-4, реактивные бомбардировщики Ил-28 и истребители МиГ-15 должна были появиться над красной площадью одновременно, при этом взлетали они с разных аэродромов и шли к точке встречи, естественно, на разных скоростях. Целая команда штурманов пыталась синхронизировать этот процесс.

Но всё равно мчащиеся на скорости свыше тысяча километров в час истребители могли запросто пройти над Красной площадью не строго вдоль мавзолея, как полагалось, а, например, «черкануть» по горизонтали, а то и вообще разминуться с местом парада. Это вполне могло быть расценено главными зрителями, как разгильдяйство, саботаж или того хуже – диверсия. Не говоря уже о вероятности столкновения самолётов над Кремлём, которое невозможно было стопроцентно исключить, и падения обломков, страшно подумать – на мавзолей! За такое преступление расстрел виновных выглядел бы самым мягким наказанием.

Поэтому накануне очередного парада Нефёдов практически не бывал дома, проводя теоретические занятия с экипажами в классах, либо отрабатывая встречный пилотаж, перед тем как лично продемонстрировать его над Тушинским аэродромом. На одном из парадов он даже занял место второго пилота бомбардировщика Ту-4. Машина Борису очень понравилась. Он даже впервые не испытал свойственного всем истребителям чувства превосходства над коллегами из других видов авиации.

Бомбардировщик сделали специально для транспортировки первой советской атомной бомбы. Бомбу то наши учёные сделали и испытали быстро, чтобы выйти на паритет с американцами. А вот самолета, способного ее нести в Советском Союзе вначале не было. Андрей Николаевич Туполев хотел создать новый бомбардировщик Ту-64. Но Сталин решил, что получится быстрее и лучше, если скопировать американский В-29 «Суперкрепость». Три таких самолета, совершивших вынужденную посадку после бомбежки Японии в 1945-м, находились в Приморском крае. Один из них специалисты КБ Туполева разобрали до винтика и сделали чертежи. Затем машина была запущена в серию. Получился великолепный самолет. И вот на одном из парадов Нефёдов в качестве второго пилота вёл лидирующую «тушку». Строй бомбардировщиков и сопровождавших их истребителей шел очень красиво, четко, без сучка и задоринки. Перед этим лётчики парадной группы много тренировались. И Борис вместе со всеми чувствовал себя именинником. После приземления на аэродроме в Чкаловске участников воздушного парада пригласили на прием в Кремлевский дворец. Во время банкета Сталин произнёс речь. Но Борису больше запомнились некоторые пьяные генералы, которые под конец застолья обнимали и целовали взасос мраморные женские фигуры, украшающие банкетный зал…

Помимо выполнения своих прямых обязанностей Нефёдову ещё необходимо было успевать посещать лекции в Академии ВВС, куда его заставил поступить Василий Сталин:

– Чтобы раз и навсегда закрыть лот разным шавкам, повышай статус.

– Я готов повышать «градус», только постепенно. А то за всеми заботами вскоре забуду, как жена выглядит.

Нефёдов не боялся шутить в приватных разговорах с генералом, а тот прощал ему некоторые вольности в общении, особенно после истории на охоте, когда Нефёдов спас Василию жизнь. Сталин-младший был чрезвычайно заводной насчёт организации охотничьих вылазок, часто довольно экстремальных.

В 1943 году, командуя одним из лучших в ВВС – 32-м гвардейским полком, он сумел «отличиться» не только в боях. Когда полк временно вывели с фронта для отдыха и переформирования командир в компании своего заместителя и инженера полка по вооружению от скуки отправились глушить рыбу… реактивными авиационными снарядами. По какой-то причине один из снарядов взорвался в руках инженера. В этот момент рыбаки находились в лодке на середине озера. Инженера убило на месте. Василия и его заместителя ранило. Через месяц в полку был зачитан приказ Верховного главнокомандующего о снятии Василия с должности командира за «порчу военного имущества и разложение полка, пьянство и разгул». Командующему ВВС Новикову предписывалось не давать Василию каких-либо командных постов впредь до особого распоряжения. С апреля 1943 по январь 1944 года отставной комполка находился не у дел, маясь от безделья в своей квартире в знаменитом «Доме на набережной». Говорят, тогда Василий совершил один из своих легендарных «подвигов», въехав в здание генштаба на жеребце английской породы. Бравый гусар сумел миновать растерявшихся часовых, поднялся верхом по мраморной лестнице и въехал в комнату, где шёл военный совет. Не покидая седла, Василий потребовал от руководства Красной армии немедленно отправиться себя на фронт, пусть даже в качестве рядового лётчика или даже простого пехотинца. Маршалы и генералы, конечно, не посмели наказать хулигана. Вдребезги пьяного конника успокоили обещаниями и отправили домой под опёкой нескольких офицеров. Гораздо труднее оказалось водворить обратно в конюшню жеребца. Лошадь ни в какую не соглашалась спускаться вниз по лестнице. Пришлось даже занавесить огромное зеркало на площадке между лестничными пролётами, чтобы коняга не испугалась собственного отражения, и не понеслась кавалерийским галопом по штабным коридорам. Но жеребец всё равно упирался. Его подковы скользили по скользким мраморным ступенькам, отчего конь ещё больше начинал волноваться. Тогда комендант вызвал специалистов из зоопарка и пожарных. Ко всему прочему выяснилось, что любимый скакун под стать своему наезднику, мягко говоря пьян. Выяснилось, что по приказу Василия, конюхи на его личной конюшне часто добавляли в корм хозяйского любимца пиво. Якобы какой-то знакомый ветеринар посоветовал это Сталину в качестве своеобразного допинга. Лошадь стреножили, завязали ей глаза, подвели ей под брюхо скрученную жгутом ковровую дорожку и несколько брезентовых пожарных шлангов и спустили в лестничный пролёт…

Кстати, Василий считал, что в 1943 на него настучал отцу Берия. Командование ВВС эту историю пыталось замять, выдать трагедию на охоте за несчастный случай на учениях. Но Лаврентий Павлович, разумеется, быстро выяснил, что произошло с сынком «Хозяина» на самом деле.

На очередном докладе у Сталина Берия преподнёс ему эту историю в крайне невыгодном для Василия свете. С тех пор «Принц» люто ненавидел Берию. А характер у сына вождя был неуравновешенный, взрывной. Часто находясь в раздражённом состоянии, Василий не ограничивался устным разносом чем-то провинившегося перед ним человека, и пускал в ход кулаки. Однажды на глазах Нефёдова пьяный командующий вместе с несколькими своим охранниками-грузинами жестоко избивал привязанного к стулу офицера своего штаба, обвиняя его в тайной работе на Лаврентия.

Впрочем, пережитые неприятности не охладили страсти Сталина-младшего к охоте в самых разных её проявлениях.

Охотничьи выезды «Принца» организовывались с феодальным размахом. Местные военные и партийные князьки сгоняли солдат или десятки колхозников в качестве загонщиков. Отстрелянную дичь раскладывали аккуратными рядами на лужайке перед охотничьим домиком или на месте пикника важных гостей. Рога убитых оленей обычно особым образом украшали веточками и полевыми цветами, придавая туше «подарочный» вид.

Напоминающий в своём щеголеватом охотничьем костюме германского кайзера начала века, генерал-лётчик в окружении приближённых любовался трофеями и отдавал распоряжения, кому из своих друзей и родственников отослать кабана или фазана в качестве подарка. Затем опытные повара готовили знатное угощение, и начинался пир, обычно переходивший в грандиозную пьянку или оргию, а часто то и другое одновременно.

В округе существовало специальное подразделение, для обеспечения охотничьих мероприятий первого лица. Официально данная команда числилась, как авиационно-техническая. Но служили в ней большие доки именно по егерской части. Их стараниями в средней полосе России было создано несколько образцовых охотхозяйств – закрытых для посторонних природных «оазисов» с богатым поголовьем ценного зверя, со стрелковыми вышками, искусно замаскированными в сосновых посадках, уютными, комфортабельными охотничьими резиденциями. Но время от времени Василию наскучивало участвовать в идеально организованных «сафари». Его пресыщенная удовольствиями душа начинала требовать чего-то нового, неожиданного, щекочущего нервы.

Василий бил дичь по всему Союзу. Когда охотится в собственных подмосковных угодьях этому советскому аристократу надоедало, он звонил кому-нибудь из многочисленных друзей, садился в самолёт и через несколько часов промышлял серну или кавказского улара высокого в горах, бил косуль и кабанов в Бзыбской долине, преследовал по среднеазиатской пустыне – в открытом автомобиле или в кабине низко летящего По-2 перепуганное стадо сайгаков.

Нефёдов теперь везде сопровождал шефа. Охота ему тоже была по душе. Раздражало только лизоблюдство приближённых генерала. Вообще-то Сталин-младший был метким стрелком, но и ему иногда случалось промахиваться. Но кто бы ни завалил зверя, свита хором твердила, что попал именно Василий.

Глава 12

Однажды Василию сообщили о крупном медведе, терроризирующим население глухой деревеньки. Косолапый хозяин тамошних лесов повадился воровать коров у крестьян. По словам рассказчика, медведь был просто гигантский и обладал выдающейся силой. Однажды ночью он пробрался на колхозный скотный двор, задавил бурёнку. После этого мохнатый исполин взвалил добычу себе на спину и с такой ношей перепрыгнул обратно через забор. Высота же изгороди составляла ни много, ни мало почти три метра. В корове же веса – килограммов триста.

– Вот это силища! – восхитился Василий. Он сразу загорелся ехать. В чём, в чём, а в храбрости ему нельзя было отказать. Если бы в начале войны старший сын «Хозяина» – Яков не попал в плен к немцам, и Иосиф Виссарионович не запретил младшему сыну летать на боевые задания, Василий наверняка бы сбил гораздо больше фашистских самолётов, чем те два, которые числились на его счету.

В эту вылазку Василий решил отправиться без охраны и многочисленных «клиентов» – на пару с Нефёдовым. Поехали на подаренной Сталиным Борису «Победе». Но накануне прошли сильные дожди. Застрявшую на просёлке машину пришлось бросить за пятнадцать километров от села. Председатель колхоза выслал им навстречу трактор.

Опекать важных гостей председатель поручил своему счетоводу, имевшему в округе репутацию первого охотника. Это был кряжистый мужик с окладистой бородой. Он походил на старовера. Вечером проводник отвёл гостей к границе овсяного поля, куда интересующий их зверь часто наведывался. В подтверждении слов охотника было видно, что овёс во многих местах намят. Потом старик показал гостям медвежьи следы и помёт. После этого Василий, которого переполнял азарт, начал украдкой прикладываться к своей фляжке, чтобы немного успокоиться.

На опушке леса в верхушках сосен имелись два искусно построенных лабаза[29].

– Перед тем, как распределить роли стрик пояснил, что плохо стал видеть в последнее время и потому займёт позицию в паре с тем, кто лучше стреляет. Разумеется, Василий считал себя непревзойдённым снайпером.

– Ну что ж, – кивнул мужик и обратился к напарнику: – Значит, так тому и быть, только ты уж тогда будь внимателен. Медведь наверняка на нас первых выйдет. Промашку давать опасно. Больно хитрющий бурый бес!

Потом дед ещё раз проинструктировал московских гостей, чтобы находясь в засаде, не вздумали курить или греметь чем, дабы не спугнуть резким звуком или запахом осторожного зверя.

После этого Сталин со счетоводом забрались на один лабаз, а Борис отправился на свой, который был спрятан в ветках разлапистой сосны. Если его спутникам досталось толково сделанное укрытие с полом из толстых крепких брусков, то это явно мастерили не слишком сведущие в данной области люди или же по пьяному делу: тонкие брёвна предательски трещали под охотником. Между тем лабаз располагался метрах в пятнадцати над землёй. В случае падения костей не соберешь. Какое там стрелять! Поначалу все мысли Нефёдова были лишь о том, как удержаться на чёртовом пятачке. С трудом Борису удалось как-то приспособиться к своему положению. Однако, пообвыкнув, даже с удовольствием стал вдыхать речную прохладу – в полукилометре отсюда, среди лугов змеилась речка с небольшими омутами на поворотах. Борис, не раздумывая, поменял бы сейчас охотничью засаду на умиротворённое сидение с удочкой на её берегах. Стрельбы ему и на работе хватало…

Начало смеркаться. Где-то за лесом мычала корова. Дурёха! Она словно напоминала о себя косолапому разбойнику. Рядом с Нефёдовым приземлилась крупная лесная птица. Принялась важно расхаживать по ветке, затем, внезапно обнаружив человека, оторопело уставилась на него чёрными глазками-бусинками, не понимая, что это за зверь такой. Борис отвлёкся на пернатую гостью и пропустил появление медведя. Он чуть не свалился от неожиданности, когда лесную тишину вспороли два произведённых дуплетом выстрела. Ещё не отгремело громовое эхо, как раздался победный возглас Василия.

– Готов! Наповал уложил!!!

– Куда! Назад, разорвёт!!!

Но Сталин, не слушая старого охотника, словно с табуретки соскочил с дерева и побежал к медведю. В синеватом свете взошедшей высоко над полем луны заваленный хищник тёмной горой возвышался среди колосьев овса. Борис тоже слез с лабаза и первым делом проверил оружие. Его неприятно удивило, что Василий бросился к огромной туше без ружья. Обе двустволки нес едва поспевавший за «барином» дед.

Вдруг со стороны «убитого» зверя донёсся тихий, какой-то сонный рык. Василия замер, как вкопанный и испуганно попятился. Рык перешёл в разъярённый рёв. Лесной исполин поднялся на дыбы. Борису он показался неестественно огромным: метра три высотой, очень широким в корпусе. Перепуганный счетовод бросил ружья и помчался к лабазу. А живая гора стремительно надвигалась на парализованного ужасом человека, который теперь казался маленьким и жалким перед этим воплощением величия дикой природы.

Борис поспешил на выручку напарнику. Правда, у него самого стали ватными ноги от страха и плохо слушались руки. Элементарная осторожность требовала стрелять по зверю с максимально возможной дистанции, чтобы в случае промаха успеть взобраться на лабаз. Но стоило Борису прицелиться по медведю издали, как ему сразу стало ясно: «Нет, похоже, придётся лезть чёрту в зубы!». Даже надёжный карабин Мосина, с которым он сюда приехал, требовал должного навыка обращения с ним. Борис же был в охотничьих делах почти новичок. Между тем требовалось произвести гарантированно точный выстрел. Если немедленно не остановить зверя, через считанные мгновения он сгребёт безоружного «Принца» в охапку, подомнёт под себя и пустит в ход свои страшные челюсти и когти.

Борис подбежал к Сталину и встал плечом к плечу с ним. Медведь в этот момент находился в каких-нибудь десяти шагах от них. Более не мешкая, Нефёдов аккуратно выцелил в то место, где у медведя должно находиться сердце и нажал на спуск. Гром выстрела, страшный рёв. Медведь опустился на четыре лапы, развернулся, и побрел через поле к дальнему лесу, то и дело оглядываясь на людей. Борис стоял ни жив, ни мёртв.

На следующий день деревенские мужики нашли тушу медведя в лесу – в нескольких километрах от места стычки. Его прекрасно выделанную шкуру они через месяц преподнесли Сталину, но тот отдал её Нефёдову. Этот случай чрезвычайно укрепил их отношения. Василий не любил вспоминать об этом эпизоде, как не красящем его. Но Нефёдов чувствовал по отношению патрона, что тот понимает, кому обязан жизнью.

С того дня Нефёдов сделался фактически тенью своего шефа, везде сопровождая «Принца». Так хотел Сталин, а его желания не обсуждались. Вдвоём они уезжали в калмыцкие или придонские степи и жили несколько дней вольными казаками. Брали коней у табунщиков, – тех, которые лишь недавно узнали седло, и весь день весело летели по безлюдной степи, подбадривая друг друга лихими улюлюканьями. Вечером прямо в степи разжигали костёр и под донское вино и сыр местной выделки вели долгие задушевные беседы. Потом ложились спать, укрывшись одной шинелью.

Сталину нравились длинноногие, высокие скакуны донской или английской породы. Но Борис предпочитал низкорослых, зато невероятно крепких и выносливых калмыцких коньков-горбунков. По своему опыту Нефёдов знал, что красота далеко не всегда функциональна. К примеру, самым красивым самолётом, который ему довелось видеть, был итальянский истребитель «Macchi MC. 200 Saetta». Хотя некоторые называли самолёт данной марки за своеобразный дизайн «выблюдком, помесью верблюда и арабской кобылы». Этой машине действительно было далеко до аэродинамической безупречности чистых линий «Спитфайра». И всё-таки, итальянская машина обладала своеобразной мужественной красотой, воплотить которую в металле мог лишь авиаконструктор с родины Леонардо да Винчи и Микеланджело. Правда, не смотря на своё суровое очарование, «Саетта» оказалась неудачной машиной. Англичане часто сбивали эти истребители в Греции и в Африке.

Зато, оказавшись на степной лошадке, Борис сразу вспоминал, как в Испании ему приходилось пилотировать поликарповский истребитель И-153 – знаменитую «Чайку». Вот уж эту «барышню» с коротким бочкообразным телом московской купчихи при всём желании трудно было назвать даже хорошенькой, не то, что красоткой! Многих поначалу удивляло, как могла появиться эта этажерка-биплан с полотняной обшивкой крыльев и фюзеляжа в наступившую эпоху цельнометаллических монопланов. Новый «ишачок» казался молодящимся стариканом, обманом пробравшимся на молодёжную вечеринку. Но после первых же боёв голоса скептиков смолкли. Более манёвренного, скороподъёмного и вообще выдающегося по всем статьям истребителя Борису не приходилось видеть вплоть до середины войны…

В степи всегда вспоминалось самое лучшее, что было в твоей жизни. Такова природа этого уникального места. Здесь ты оказываешься один на один с собой и испытываешь настоящий полёт души! Конь под тобой почти дикий, только недавно объезженный загонщиками. Вольный зверь дрожит от страха, норовит сбросить или укусить. Это похоже на первый испытательный вылет на новом – незнакомом тебе самолёте, который предстоит испытать на прочность. Чтобы подчинить его собственной воле, ты должен быть строг, но при этом не злоупотреблять своей властью. Как и новую машину, дикого скакуна можно превратить в тупое покорное животное, лишить природной мощи и красоты, если злоупотребить шпорами и плетью. Но если ты вёл себя с животным, как с равным тебе партнёром, то к вечеру вы с ним уже друзья. В багряных пляшущих отблесках костра дико косит конь на тебя круглым вишнёвым глазом, опасливо шевелит ноздрями и всё же осторожно, деликатно принимает мягкими губами из твоих рук сахар или хлебный мякиш в знак особого доверия…

Душа отдыхала в таких побегах от мира обычных людей. Привстанешь на полном скаку в стременах: только зелёный океан под копытами твоего скакуна и безбрежная синева над головой! Ветер свистит в ушах, как когда-то в открытых кокпитах[30] довоенных истребителей; рассекаемой волной шуршит внизу высокая степная трава. Голову дурманит от свежести ветра и пряного аромата напоенных солнцем трав. Жаль, что такие выезды бывали нечасто!

Многие из окружения Нефёдова с нотками плохо скрываемой зависти в голосе поздравляли Бориса. Быть любимчиком сына вождя – разве может быть более верное средство добиться в жизни всего, о чём только можно мечтать! Но обратной стороной такой удачи была обязанность принимать участие не только в делах важных и отрадных для души, но также и во всех кутежах своего патрона, фактически жить его жизнью. Вместе с Василием Сталиным Борис стал вхож в высший свет московской богемы и партийной элиты. В их компании часто бывали первые красавицы Москвы. Некоторые из этих дам предпринимали попытки закрутить роман с любимчиком Сталина-младшего.

Со временем богемный образ жизни, особенно начавшийся роман с Зинаидой Красовской, осложнил отношения Нефёдова с женой до такой степени, что Ольга решила от него уйти.

И на службе Борис стал регулярно появляться в сильном похмелье и даже навеселе, чего ранее никогда себе не позволял. Одним словом, он вошёл в крутое пике, грозящее жизненной катастрофой…

Необходимо было срочно круто поменять собственную жизнь. Ему стоило немалых усилий уговорить жену дать ему ещё один шанс. И вот теперь было неясно, что с ней…

Борис взглянул в иллюминатор. «Дуглас» шёл на посадку…

Глава 13

После прилёта из Сочи в Москву беглому курортнику не удалось сразу же отправиться на поиски жены. Увидеться и поговорить с могущественным шефом тоже не вышло. Прежде Бориса двое суток продержали, – словно под домашним арестом, – в расположенном в черте аэродрома генеральском коттедже. Правда, обходились с ним действительно по-генеральски. Офицеры из личной охраны командующего развлекали Нефёдова игрой в бильярд, вечером из города привозили какой-нибудь фильм и солдат-киномеханик крутил его прямо в столовой, превращаемой на время сеанса в уютный кинозал на несколько персон. Кормили «арестанта» тоже, как в ресторане.

Только вся это роскошь Нефёдова лишь раздражала. Все мысли Бориса крутились лишь вокруг одного: как бы улизнуть из-под опёки предупредительных сторожей в город, чтобы поскорее выяснить судьбу Ольги. В первую же ночь он по водосточной трубе спустился из окна своей комнаты, расположенной на втором этаже дома в сад и… лицом к лицу встретился с охранниками. Проинструктированные своим хозяином, они знали, чего ожидать от своего предприимчивого «клиента». С шутками, да прибаутками весёлые абреки водворили «парашютиста» обратно в «золотую клетку», и до утра пили с Нефёдовым вино, не спуская с него глаз.

Тем не менее, в эту же ночь Борис предпринял ещё одну отчаянную попытку сбежать. Он отпросился в туалет. Один из охранников пошёл с ним и даже встал за спиной Нефёдова, когда тот подошёл к писсуару. Расстегивая штаны, Борис как бы случайно выронил из кармана ключи от своей коммунальной комнаты. Неспешно, с демонстративной ленцой нагнулся за ними и вдруг стремительным движением попытался схватить конвоира за ноги пониже колен, рассчитывая рывком на себя опрокинуть противника на землю. Но бывший офицер-смершевец казалось только этого ждал. Словно мангуст, охранник мгновенно разорвал дистанцию и прыжком отскочил на несколько метров. Впрочем, покушение на себя он воспринял с поразительным благодушием:

– Ай-ай, дорогой! Как нехорошо! Пьёшь с нами вино, ешь хлеб, а сам кинжал за спиной точишь. Некрасиво…

– Извини, генацвале, погорячился. Только мне позарез в город надо. Понимаешь, друг: с женой у меня беда приключилась.

– Знаю, дорогой, знаю. Вот молодой Хозяин приедет, обязательно поможет. Один в городе ты всё равно только дров наломаешь. В этом деле очень серьёзные люди замешаны. Мы тебя тут для твоей же пользы пасём. Потерпи ещё немного, Хозяин, как освободиться от дел, сразу приедет…

Василий появился только через двое суток. Он подъехал к гостевому домику в открытом армейском «виллисе». Сам сидел за рулём. За джипом следовал кортеж из машины охраны, зелёного аэродромного автобуса и нескольких крытых грузовиков.

– Садись – коротко бросил генерал Нефёдову. Ехали молча. Лишь однажды, удивлённо покосившись на синяки и ссадины, оставшиеся на лице Нефёдова после тёплого общения с сочинской милицией, Сталин поинтересовался:

– Где это тебя так ласково принимали?

– В санатории, – невозмутимо пояснил Борис, шумно, с наслаждением втягивая носом утреннюю прохладу. – У них это называется «массаж морды». Говорят: последнее новшество в курортологии и косметологии.

– Всё хорохоришься – хохотнул Сталин. – Значит, яйца не всмятку. Молодец! Мне сейчас крутой парень нужен, а не расклеившийся нытик.

Они подъехали к огромному бомбардировщику Ту-4. Все четыре его мотора работали, издавая низкий вибрирующий сип, который вскоре перешёл в оглушительный рёв. Перед самолётом выстроился экипаж из двенадцати человек во главе с гвардии майором. Перед взлётом экипаж получал от своего командира последний инструктаж, следовавший за проверкой личного снаряжения и парашютов.

При появлении командующего майор чеканным шагом подошёл к джипу и, стараясь перекричать «голос» собственной крылатой машины, доложил генералу о готовности к взлёту. Выслушав рапорт, Василий огорошил лётчика новой вводной:

– Задание вам отменяю. Приказываю садиться в автобус и ехать отдыхать.

В это время из грузовиков уже выпрыгивали солдаты. Дробно гремя коваными подошвами сапог по бетонным плитам, рота автоматчиков стремительно брала бомбардировщик в кольцо оцепления.

Вместо экипажа в кабину Ту-4 по опущенной из люка лесенке-трапу взобрались Сталин с Нефёдовым.

– Здесь нас никакая сволочь не подслушает, – заговорщицки подмигнул Борису генерал, когда они разместились в креслах первого и второго пилотов. Грохот двигателей, который снаружи с большим трудом позволял разобрать слова человека на расстоянии всего двух шагов, внутри самолёта не мешал разговору…

Накануне Василий имел разговор с отцом. Иосиф Виссарионович был очень зол на сына. Берия снова подсунул Сталину-старшему отборный компромат на первого гуляку и прожигателя жизни страны. Пожилого родителя очень раздражал роман сына со спортсменкой Капитолиной Васильевой, особенно после того, как Василий бросил и фактически оставил без материальной помощи свою вторую жену Екатерину Тимошенко с двумя детьми. Впрочем, помимо Капитолины, тридцатилетний генерал имел ещё множество неофициальных любовниц.

Имелись у Берии и факты, показывающие Василия в крайне неприглядном свете, как командующего крупнейшим военным округом.

Иосиф Виссарионович увидел документы, свидетельствующие о серьёзных коррупционных преступлениях, к которым был причастен его сын.

После разговора с Берией отец был очень раздражён. Он даже пригрозил сыну вновь отстранить его от командной должности, выселить из роскошного особняка на Гоголевском бульваре, где сынок по нескольку раз в неделю закатывал грандиозные шабаши, и запереть под охраной на даче. Тогда Василий ловко перевёл разговор на тему, которая давно волновала Верховного главнокомандующего. Он сообщил, что как командующий столичным округом ВВС готов оперативно решить чрезвычайно важную для повышения обороноспособности страны задачу. Причём ценный трофей его лётчики добудут без участия органов Госбезопасности. Василий уже решил, что его опергруппу возглавит лучший неофициальный ас Военно-воздушных сил. Таким образом, для Сталина-младшего ставкой в начавшейся игре являлось возвращение доверия отца и обретение сильного козыря в игре против своего заклятого врага…

– Не скрою, задача сложная, – говорил Василий Нефёдову. – Из прошлых охотников, которых в Корею за этим чёртовым «Сейбром» посылали, мало кому удалось назад вернуться. Их командир генерал Крымов где-то за линией фронта пропал без вести… Ты про Абакумова слыхал? Так вот, говорю это тебе, Борис, по секрету, чтобы ты понимал обстановку: когда решался вопрос об аресте Министра госбезопасности СССР, ему и эту историю припомнили. Операцию то курировал его департамент… Ну ничего мы им всем нос утрёт! И в первую очередь этому упырю-Лаврентию.

Опухшее после вчерашней очередной гулянки лицо «Принца» исказилось злобной гримасой. Сделав несколько глотков из фляжки, он принялся за психологическую обработку подчинённого. Василий прямо заявил Нефёдову, что судьба его жены и сына будут напрямую зависеть от того, выполнит он задание Родины или нет:

– Если сумеешь отличиться, я смогу сказать отцу: «Этот человек – герой! Он добыл для страны важную техническую разработку. А подлец Берия держит его жену у себя в подвале!». Представляю себе, как у Лаврентия от ужаса вытянется его иезуитская физиономия и запотеют стёкла пенсне.

Откинувшись в кресле, Василий рассмеялся.

– Ха, ха! Да у чёрта лысого штаны станут мокрыми от страха, едва отец спросит его о твоей жене!

Довольный Василий даже предложил собеседнику хлебнуть коньячка из своей фляги.

– Но только, Борис, прежде надо пригнать «Сейбр» в Союз. Ты меня понял? Срочно начинай формировать команду, бери кого хочешь… Кого-то сам подберёшь, я тебе тоже прекрасных лётчиков подкину. Лучших, можно сказать форвардов и хавбеков от сердца оторву ради такого матча.

Нефёдов вежливо, но твёрдо отказался. Нет, он возьмёт с собой на задание только людей, которых давно проверил в деле.

– Ну как хочешь, – обиженно пожал плечами генерал. – Всё равно тебе одному отвечать в случае провала – головой! Ну а в случае успеха обещаю тебе Героя. А твоим людям – повышение сразу на два звания и всем орден Ленина.

– Мне для выполнения задания придётся нескольких человек вытащить из-за колючей проволоки – напрямик заявил генералу Нефёдов.

Василия покоробило.

– Уголовников что-ли?

– По всякому, – уклончиво ответил Борис.

– По-ня-ятно… А без «врагов народа» никак нельзя обойтись?

– Мы же штрафники, гражданин начальник – задорно осклабился Борис, обнажив недавно вставленную на шальные барыши золотую фиксу. – Народ всякий, по большей частью сброд первостатейный, одно слово – отбросы общества, шваль!

– Но-но, не забывай, с кем разговариваешь! – прикрикнул на подчинённого генерал, впрочем, тут же смягчился. – И вообще, Борис, бросай ты эти свои уголовные замашки. Хватит тебе общаться со всякими мерзавцами. Всё-таки благодаря мне солидным человеком стал: подполковника получил, в академию на лекции ходишь, люди по имени отчеству стали обращаться. Вспомни, как тебя раньше называли: Борька-анархист, будто ты шпана какая-то.

– А я и есть шпана! – Борис продолжал скалить зубы, но в глазах его тлели злые угольки. – И если потребуется, буду со своими корешами из особой штрафной авиагруппы лагерную баланду из одной миски хавать…

Этот разговор раздражённый Сталин заканчивал официальным ледяным тоном. Он сообщил подчинённому, что охотники ради сохранения секретности отправятся на задание под видом группы инженеров, якобы, для строительства на границы Китая с Кореей новых аэродромов. Прибыв на место, Нефёдов и его лётчики без особой необходимости не должны ввязываться в бои с американцами и их союзниками по контингенту ООН. Только если это напрямую потребуется для выполнения особого задания:

– Ладно, в конечном счёте мне решительно плевать, с какой помойки ты будешь доставать людей, чтобы укомплектовать свою банду! – нервно бросил Василий. – Главное, чтобы через два, максимум три месяца «Сейбр» был в Москве.

Напоследок Василий ещё раз намекнул, что в случае неудачи Нефёдову и его людям лучше обратно в Союз не возвращаться, а прямо в Корее пустить себе пулю в лоб, ибо он уже дал слово отцу.

Глава 14

В таком безнадёжном положении Константин не оказывался даже в тот день на Курской дуге, когда его истребитель сбили прямо над полем, где разворачивалось грандиозное танковое сражение. А ведь тогда Рублёв из пекла воздушного боя, в котором одновременно участвовали несколько сотен самолётов с каждой стороны, угодил в сущий ад встречного танкового боя. Армада новейших фашистских тяжёлых танков «Тигр» и «Пантера», самоходных артиллерийских установок «Фердинанд» наступала боевым клином на наши Т-34 и «самоходы».

Парашютист приземлился практически в тот момент, когда боевые порядки смешались. Началось жуткое побоище. Противоборствующие машины в упор расстреливали друг друга из мощных дальнобойных орудий. В горящих танках детонировал боекомплект, и они в секунды превращались в груды металлолома. Экипажи некоторых Т-34-рок в отчаянии на полной скорости шли на таран германских бронемастодонтов…

Даже находившиеся за толстой бронёй своих машин люди чувствовали себя уязвимыми, что уж говорить о лётчике, свалившемся с неба в самую гущу побоища. Чтобы не быть раздавленным гусеницами Константин укрылся в небольшом болотистом пруду. Хотя, скорее его укрытие напоминало большую лужу, образовавшуюся посреди полей. Тем не менее, танки её обходили, дабы не застрять в вязком иле.

Рёв сотен моторов, лязг гусениц, канонада, взрывы, иногда пробивающиеся сквозь «голоса» машин крики людей – создавали ощущение хаоса, конца света. Костя быстро оглох от оглушительного грохота, разворачивающегося вокруг боя. Густой угольно-чёрный дым от сотен горящих машин окутал окружающее пространство такой плотной пеленой, что не стало видно неба. Как будто наступила ночь. Продолжая истреблять друг друга, танки зажгли фары. Теперь в кромешной мгле были видны сотни пар жёлтых глаз, выслеживающих врага, чтобы вспышкой выстрела выплюнуть в него убийственный металл…

От едкой копоти с отчётливо ощущаемой примесью запаха горелой человеческой плоти слезились глаза и трудно было дышать. Но самое страшное началось, когда из облаков дыма стали возникать тёмные силуэты. Они появились вдруг сразу со всех сторон. Их было много, – словно обугленных в своих чёрных комбинезонах с перепачканными маслом и копотью лицами. Многие из танкистов лишь в самый последний момент успели вырваться из топки своих пылающих стальных коробок. А иногда к спасительной воде устремлялись живые факелы. Петляя, пытаясь на бегу сбить пламя с одежды, несчастные кричали так, как только может кричать человек, сжигаемый заживо…

Оказавшись в воде, выжившие после гибели своих машин люди в первые минуты думали лишь о том, как сбить огонь с одежды, напиться, перевести дух. Все дружно радовались, что избежали ужасной гибели, даже обнимались, не разбирая нашивок на форме. Эта лужа на какие-то минуты стала общим спасительным ковчегом. Но затем, звучащая в нескольких шагах от тебя чужая речь вновь заставила выживших счастливчиков в остервенении наброситься друг на друга. Завязалась рукопашная. Танкисты стреляли в упор друг в друга, резали ножами, безжалостно топили раненных, рвали зубами горло врагу…

Константину чудом удалось выжить в той схватке и пробиться к своим.

Воспоминания о том дне часто посещали Рублёва ночными кошмарами. И всё же теперь его положение было гораздо хуже, ибо на этой войне, которую он вёл и проиграл, не существовало линии фронта, к которой можно пробиться.

Константин Рублёв был приговорён к смерти, и только небольшая отсрочка перед казнью ещё позволяла бывшему лётчику осмыслить прожитую жизнь, вспомнить дорогих его сердцу людей и приготовиться мужественно встретить грудью воровскую заточку. Надежды избежать грозящей ему участи у Константина не было никакой. Поэтому на душе у него не осталось страха, беспокойной надежды на чудо. Что толку суетиться, искать выход из мышеловки, если его попросту нет!

Люди, которые приговорили бывшего лётчика, – хотя этих двуногих крыс трудно было назвать людьми, – никогда не щадили своих врагов. Рублёв был ещё жив только лишь потому, что после смерти своего последнего союзника – вора по кличке Черкес администрация лагеря посадила Константина в БУР[31]. Но Рублёв прекрасно понимал: рано или поздно враги достанут его и здесь…

Говорят характер человека, это его судьба. Что ж, с этим не поспоришь. Благодаря своему прямому бескомпромиссному нраву Костя попал в штрафбат, когда в блокадном Ленинграде пытался устроить самосуд над вором-интендантом, жирующим за счёт чужого горя. Правда, затем его судьба как-будто наладилась.

В 1945-м штрафная авиагруппа была расформирована, но Константин остался служить в Германии. Как первоклассного лётчика, Рублёва перевели в другой полк и сразу назначили на должность командира эскадрильи. Всё шло прекрасно до тех пор, пока однажды из-за ошибки руководителя полётов над аэродромом не столкнулись два истребителя. Правда, погибшие лётчики служили в другой эскадрилье и напрямую этот инцидент вроде бы Рублёва не коснулся. Но Костя не мог спокойно стоять в стороне, когда на его глазах творилась несправедливость. На похоронах истинный виновник случившегося – заместитель командира полка майор Кривошеин с надрывом в голосе говорил о том, что командование и весь личный состав части возьмут на себя заботу о семьях погибших товарищей. Но прошло всего десять дней и на комиссии, разбирающей причины катастрофы, Кривошеин уже не вспоминал о клятве, данной им на могилах сослуживцев. Теперь он делал всё возможное, чтобы спихнуть собственную вину на мёртвых, обвинив разбившихся офицеров в грубом нарушении лётной дисциплины. Изображая принципиальность, Кривошеин потребовал выселить вдов людей, которых он теперь посмертно объявил преступниками из казённых квартир. Мерзавцу было недостаточно того, что он лишает потерявших кормильцев женщин и детей их святого права на пенсию.

Тогда Константин взял слово и перед комиссией и сослуживцами предельно откровенно высказал всё, что он думает о негодяе. Вслед за Рублёвым против Кривошеина выступили и другие. В конечном итоге комиссия во всём разобралась. Правда, Кривошеину удалось непонятным образом избежать суда. Он отделался сравнительно легко: получил выговор по партийной линии, понижен в звании и в должности. С бывшего майора так же удержали месячное жалование и лишили возможности поступать в академию, в которую он очень стремился.

Получивший хорошую оплеуху негодяй затаил злобу на виновника своего карьерного падения. Кривошеин ждал лишь удобного случая, чтобы поквитаться с Рублёвым. И вскоре такая возможность ему представилась.

Однажды вечером Константин приехал на аэродром, чтобы проверить, как техники подготовили его самолёт. Предстояли ответственные полёты, а накануне на истребителе Рублёва барахлила бортовая радиостанция. Своего авиамеханика Константин найти не смог, поэтому залез в кабину своего истребителя, включил радиостанцию и попытался самостоятельно настроить её. Всё это время он не замечал, чтобы за ним кто-то наблюдал. Но через несколько дней лётчика неожиданно вызвал к себе особист полка: поинтересовался настроением, зачем-то расспрашивал о жизненных планах, интересах. Разговор оставил очень неприятный тревожный осадок на душе. Просто так контрразведчик не станет любопытствовать: посещает ли офицер местные пабы, имеет ли знакомых среди немцев, и нравятся ли ему американские фильмы и автомобили? Недавний штрафник почувствовал, как его потихоньку начинает затягивать в жернова оперативной разработки. Пока было только неясно, какое обвинение ему собираются «пришить».

Правда, после этого разговора лётчика на некоторое время оставили в покое. Хотя вряд ли это можно было так назвать. Пытка ожиданием не менее страшна, чем побои на допросах. Первые недели Константин ни на минуту не забывал о зависшем над его головой топоре. Так прошёл месяц, второй, третий. За ежедневными служебными заботами душевная тревога постепенно рассеивалась. А тут произошло радостное событие: за успешное участие в крупных манёврах полк был отмечен благодарностью Главкома ВВС, а командир особенно отличившейся эскадрильи – старший лейтенант Рублёв представлен к повышению в звании.

И этой же ночью Константина арестовали. На допросе выяснилось: его обвиняют в намерении перелететь на боевом самолёте в американскую зону оккупации.

– Чушь какая-то! – было первой реакцией Рублева.

Но в уголовном деле имелись показания Кривошеина, который состряпал донос. ОН утверждал, что Рублёв через знакомых ему немцев достаёт западногерманские и американские газеты и журналы и тайно их читает. При обыске в комнате Рублёва оперативники контрразведки действительно обнаружили толстую пачку иностранной прессы за книжным шкафом. Была также найдена авиационная карта с проложенным маршрутом до ближайшей американской авиабазы. Кто-то предварительно подбросил эти улики в комнату комэска.

Так же следователь ознакомил обвиняемого с показаниями авиатехника Василия Шорохова, который утверждал, что видел, как однажды поздно вечером, когда полётов не было, Рублёв тайно слушал по самолётной радиостанции американцев. Константин знал, что этот Шорохов когда-то обслуживал самолёт Кривошеина и с тех пор является дружком бывшего майора. Какой именно интерес связывает этих типов, Константин точно не знал. Правда, до него доходили слухи, что будто бы у Шорохова имеется тайная немецкая любовница – жена местного коммунистического «партайгеноссе». И через эту свою симпатию механик будто бы снабжает Кривошеина свежими деревенскими продуктами, качественной европейской одеждой, предметами обихода с местного «чёрного» рынка.

Рублёв назвал следователю однажды услышанную им фамилию той самой немки. В ответ чекист грубо наорал на лётчика, запретив ему клеветать на честных людей. Тогда Константин попытался опровергнуть показания авиамеханика, резонно поинтересовавшись у следователя: каким образом Шорохов мог слышать, что именно слушает лётчик через надетые наушники. Но чекист не стремился к объективности. Ему важно было как можно скорее отрапортовать руководству о предотвращённом угоне самолёта к американцам. Константин в этом довольно быстро убедился: разбирательство продолжалось меньше месяца. Военный трибунал лишил Рублёва офицерского звания и орденов. Он был приговорён к четверти века каторжных лагерей.

Помотавшись по пересыльным тюрьмам, Константин насмотрелся до тошноты на «благородство» так называемых «честных воров». Лихие, основательно тёртые жизнью, они чем-то напомнили Рублёву товарищей по штрафной эскадрилье. Но это было первое обманчивое впечатление. Оказалось, что худшей мрази ему встречать не приходилось. Уголовники были даже омерзительней тех солдатиков на вышках, что устраивали между собой соревнование: кто первый подстрелит неосторожно приблизившегося к колючке зэка и получит в награду от командования дополнительную порцию сливочного масла на ужин, а если повезёт, то и месячный оклад в виде премиальных или даже внеочередной отпуск! Причём стреляли часовые запрещёнными женевской конвенцией разрывными пулями, рвущими в клочья внутренние органы человека… Но часовые могли неделями караулить свой шанс, и в повседневной жизни об их существовании на вышках как-то забывалось.

Урки же всегда находились рядом. От их наглых цепких взглядов ничто не могло ускользнуть. Как только появлялась малейшая возможность чем-то поживиться, блатари по-хозяйски отбирали пайку у едва держащихся на ногах от систематического недоедания доходяг. И нельзя было даже намеком выдать своё несогласие с таким беспардонным грабежом средь бела дня. Каждый политический заключённый знал: достаточно хотя бы взглядом выразить немой протест и стальное жало немедленно вонзиться тебе в печень.

В суровый северный мороз эти люди-крысы под угрозой ножа раздевали в ледяных бараках немощных стариков-интеллигентов, обрекая их на мучительную смерть, проигрывали «фраеров» в карты, ломами выкорчевывали золотые зубы у «врагов народа», насиловали попавших к ним в руки женщин, «опускали» мужчин.

Блатные любили с озорной ухмылкой пырнуть ножом в живот первого встречного, если он не принадлежал к их касте. Просто так без всякого повода – заради развлечения любой из этих выродков мог, походя, раскроить лихим взмахом арматурного прута череп какому-нибудь чудаковатому профессору и ещё цинично пошутить по поводу предсмертных судорог несчастного.

Впрочем, в основном они убивали ради какой-нибудь выгоды, например, для того, чтобы пересидеть зиму в тёплом следственном изоляторе или перевестись подальше от прессующего блатных лагерного кума[32].

И при этом урки обожали разговоры о справедливых законах своего воровского ордена. Они любили сентиментальные песни и атрибутику. Косте приходилось видеть на волосатом предплечье одного двуного зверя, задушившего сокамерника ради ещё крепких ботинок, татуировку «Помню материнские ласки».

Откормленные, мускулистые, полные неистраченных сил от постоянного безделья, сбившиеся в крысиные стаи уголовники чувствовали себя полными хозяевами зоны. Даже лагерные администрации долгое время боялись эту тёмную злобную силу, заигрывая с ней: называя откровенных бандитов «социально близким элементом» и натравливая их на «врагов народа».

Но наступил момент, когда руководство ГУЛАГа решило покончить с сильными конкурентами в борьбе за контроль над лагерным миром.

На Колыме Рублёв попал в особую зону, куда из пересыльных лагерей согнали много бывших фронтовиков. В одних бараках вдруг оказались те, кто брал Берлин и пускал немецкие эшелоны под откос и те, кто служил по ту сторону линии фронта – в немецкой полиции и у генерала Власова. Очень много было молодых хлопцев-бандеровцев, воевавших и против Гитлера и против Сталина за «вильну Украину». Общий враг в лице блатных быстро примерил недавних военных противников и заставил объединиться.

Против чинящих беспредел урок выступили и их недавние кореша – так называемые «ссученные воры».

Для любого блатного служба государству – западло. В первые годы войны в лагеря стали наезжать вербовщики. Больше миллиона советских солдат уже находились в немецком плену, сотни тысяч пропали без вести в «котлах» многочисленных окружений, блуждали по лесам за линией фронта. В огромной стране вдруг обнаружилась нехватка мужского населения призывного возраста. В этой ситуации власть вспомнила об огромной криминальной армии, зазря жующей хлеб в далёком тылу. Из тянущих срок урок можно было не только сформировать десяток стрелковых дивизий, но и освободить для фронта значительную часть конвоя.

Вербовщики с пафосом призывали социально близких рабоче-крестьянской власти заключённых, отбывающих сроки по уголовным статьям, добровольно вступать в Красную армию. В ответ урки передразнивали ораторов: «Ваше дело правое, а наше левое – стыбзить у кого, что плохо лежит».

Тем не менее, некоторое количество осуждённых профессиональных преступников всё же прошли фронт. После войны между ворами-фронтовиками или, как их ещё стали называть – «польскими ворами» («до Польши дошли»), и теми, кто сохранил верность традиции, – «ни в какой форме не сотрудничать с государством», – произошёл раскол. Прошли воровские сходки в Ростове, Одессе, Новочеркасске, где решался вопрос – считать ли ворами тех, кто участвовал в войне, или нет. В итоге «правильные» уголовные авторитеты объявили войну отошедшим от традиции «польским» или «ссученным» ворам.

В лагере, где сидел Рублёв, у местного «польского вора» по кличке Черкес не хватало собственных людей для того, чтобы схватиться с бывшими дружками-подельниками, и он объявил себя союзником «вояк». Администрация тоже увидела в сплотившихся вокруг Рублёва и Черкеса боевиках мощную опору против вконец обнаглевших блатарей, и стала оказывать «мятежникам» поддержку. Правда, в основном содействие лагерной власти сводилось к соблюдению дружественного нейтралитета. Когда кого-нибудь из убеждённых противников лагерного режима находили зарезанным, то следствие проводилось лишь для проформы и убийц не выявляло. Хотя через своих «сук» – информаторов оперуполномоченные, конечно, прекрасно знали: кто и когда выполнил ту или иную акцию.

Закрывая глаза на очевидные преступления, начальство давало понять своим союзникам: можете действовать решительно, не боясь наказания. Вскоре началась жуткая рубиловка. Несколько раз в день между блатными и вояками вспыхивали ожесточённые схватки, после которых в лагерном морге прибавлялось трупов, а в лазарете людей с тяжелыми увечьями. Убийства стали нормой. И вскоре урки утратили прежнюю уверенность, ведь им приходилось иметь дело с людьми, обладающими большим опытом снятия часовых, рукопашных, «добывания» языков за линией фронта. Блатные же привыкли иметь дело с покорной массой мирных обывателей, осуждённых в основном по политической 58 статье.

Костя лично руководил многими акциями возмездия. Особый трибунал, состоящий из выбранных по демократическим принципам представителей лагерного народа, выносил прославившемуся своими зверствами выродку смертный приговор. Перепуганный блатарь, сразу забыв о своём презрительном отношении к администрации, бросался к оперуполномоченному, слёзно умоляя гражданина начальника запереть себя в каменную тюрьму БУРа. Но это обычно не помогало. На рассвете следующего дня охрана карцера куда-то отлучалась, «забыв» запереть стальные двери. Пользуясь этой «случайностью», несколько человек в масках проникали в камеру, где приговорённая к смерти жертва мирно досматривала утренний сон – абсолютно уверенная в собственной безопасности. Палачи в три-четыре ножа резали визжащего и вопящего урку, словно свинью, и деловито уходили, чтобы уже через несколько дней утопить в параше или повесить на оконной решётке следующую гниду. Человеколюбивый толстовский принцип в этом жестоком мире был переиначен следующим образом: «Если тебя ударили по одной щеке, бей ножом!».

Так продолжалось больше месяца. Даже воздух в лагере казалось стал чище! Константин чувствовал себя, как на войне, где у штрафных лётчиков тоже был сильный коварный враг. И вот-вот должна была быть одержана победа.

Урки сделались тише воды ниже травы. Теперь эти плотоядные шакалы изображали из себя убеждённых вегетарианцев, всячески демонстрируя лояльное отношение к «политическим» и прочим «фраерам». Так продолжалось, пока в лагерь не пригнали новый этап, в котором оказалось много блатных, придерживающихся традиций. Было непонятно, как лагерная администрация, вроде бы поддерживающая «вояк», допустила это. Возможно, начальство испугалось набравших силу военных, которые в отличие от уголовников могли поднять восстание против власти. В результате измены союзника соотношение сил кардинально изменилось буквально за несколько часов. Фронтовиков начали выбивать десятками. Многие дрогнули и пошли на поклон к набравшим силу «законникам».

Рублёв для себя такую возможность исключил, хотя с каждым днём рядом оставалось всё меньше приверженцев. Вскоре погиб Черкес. Его вместе с четырьмя телохранителями подкараулила многократно превосходящая ватага «торпед» – крепких боевиков, выполняющих приказы своих криминальных хозяев. С тринадцатью ножевыми ранениями Черкеса принесли в больницу. Там его прооперировали, перевязали. Но через сутки медсестра вколола в вену недорезанного вора вместо лекарства полный шприц бензина. Потом она вроде бы объяснила оперуполномоченному, что её заставили это сделать заключённые, угрожая групповым изнасилованием.

Костя остался один. Администрация посадила единственного уцелевшего лидера оппозиции в БУР, или в «яму», как говорили зэки. Видимо, начальство ещё надеялось как-то использовать его в борьбе с блатарями. Но сам Костя понимал, что в самое ближайшее время ему предстоит последний в жизни бой. И он стал готовиться: пошагово – от одной стены до другой – просчитал и многократно отрепетировал каждый свой манёвр. Днём обитатель крошечного тюремного бокса до отказа в мышцах отжимался и приседал, качал пресс. Даже во сне воспалённый мозг продолжал продумывать план боя: «Вот они войдут… Человек пять… вряд ли их будет больше. Непременно сразу броситься им навстречу, пока толпятся в дверях. Бить снизу, без замаха, короткими тычковыми ударами, и постоянно перемещаться, не давая сбить себя с ног и повалить на пол…». Не однажды за ночь Рублёв вскакивал в жарком поту и бросался к спрятанной в тайнике «пике»[33]. Эту тонкую полоску остро заточенной стали с импровизированной ручкой в виде изолентной обмотки Косте тайно передал через надзирателя один из последних верных ему людей. При ежедневных шмонах[34] нож никогда не находили, хотя проводили обыски большие специалисты. Правда в этих энергичных проверках – с вытряхиванием матраса и тщательным осмотром одежды раздевшегося догола узника чувствовалась инсценировка. Это наводило на мысль, что заточку обитателю БУРа передали с ведома администрации. По этой же причине её и не находят. Похоже, лагерное начальство, использовав «вояк» в своих целях, умывало руки, милостиво позволяя своему последнему легионеру самостоятельно спасать собственную жизнь.

Что ж, Константин был готов и только ждал, когда придется пустить в ход нож. Вскоре в миске с перловкой он обнаружил скрученную в тонкую папироску записку. В ней говорилось: «Придём сегодня ночью. Быстрой смерти не жди, падла. За корешей наших посчитаемся. Первым делом гуляш по почкам тебе устроим, да отбивные по рёбрам. Потом собственные кишки жрать заставим, распишем так, что на слепую свинью станешь похож. До скорой встречи!».

Глава 15

На проходной психиатрической больницы Нефёдова первым делом вежливо попросили выложить всё из карманов. Борис подумал, что сейчас его, видимо, ещё и обыщут дежурящие на КПП охранники. Но вместо этого вышедший к визитёру грузный санитар внимательно посмотрел Нефёдову в глаза, после чего удовлетворённо кивнул:

– Хорошо, пойдёмте.

Путь от проходной больницы до кабинета главврача был разбит на десятки отрезков. Каждый из них, словно непроницаемый отсек корабля, изолировался от остальной территории лечебницы особыми дверями-переборками с секретными замками и смотровыми глазками. Выкрашенные в однообразный серый цвет стены и хмурые лица сотрудников невольно настраивали на минорный лад. Пару раз в зарешёченных окошках запертых палат мелькнули безумные глаза местных пациентов. «В такой невесёлой обстановочке точно окончательно свихнёшься» – подумал Борис.

Однажды ему в руки попала любопытная книжка, она была снабжена иллюстрациями жутких приспособлений, которыми вплоть до начала XX века пытались лечить душевные недуги. Все эти обручи для сжатия черепных коробок, кресла системы Бенжамина, в которых несчастные больные чувствовали себя словно похороненными заживо, являлись настоящими пыточными орудиями. Нефёдову казалось, что здесь он непременно должен увидеть нечто подобное, возможно даже вот за этой самой дверью… Идущий впереди посетителя провожатый в очередной раз вынул из кармана руку с особым ключом, напоминающим открученную дверную ручку и отработанным до автоматизма быстрым движением повернул замок.

Но вместо современных пыточных застенков, где через тела душевнобольных людей пропускают сильнейшие разряды электрического тока или погружают несчастных блаженных связанными по рукам и ногам в бассейн с ледяной водой, Нефёдов попал в довольно уютный кабинет. Полные солнца и воздуха пейзажи в лёгких фанерных рамках на стенах, диван, небрежно застеленный цветастым пледом, безделушки на заваленном бумагами рабочем столе дополняли первое впечатление о его хозяине, как о человеке немного рассеянном, но довольно добродушном и по-настоящему увлечённом своим делом.

Когда Борис вошёл розоволицый толстяк, нижнюю часть лица которого скрывали сросшиеся между собой седые усы и борода, заботливо поливал цветы герани на подоконнике, подпевая (если так можно было назвать его мурлыкающее мычание) опереточной певичке, чей голос изливался из круглой тарелки настенной радиоточки. Нефёдова он встретил с неожиданной радостью, причина которой вскоре Борису открылась.

Главврач уже был в курсе, что ему предстоит временно под расписку передать Нефёдову одного из своих пациентов. При этом он считал своим долгом снабдить Бориса некоторыми рекомендациями:

– Вообще-то, данный больной не относиться к категории социально опасных, – словно раскачиваясь от сомнений к уверенности, начал психиатр. – Но ведь у нас тут, знаете ли, не просто лечебное заведение, а клиника особого типа. Все наши пациенты совершили какие-то преступления и только благодаря своему диагнозу вместо тюрьмы находятся у нас.

Оседлав любимого конька, врач сразу оживился. С упоением заговорил о самых интересных случаях шизофрении, паранойи и маниакально-депрессивного синдрома, которыми в данный момент занимается.

– Значит, доктор, мой клиент тоже шизофреник? – пряча прорвавшийся смешок в покашливаниях, поинтересовался Нефёдов.

– Да как вам сказать… – озадаченно протянул «душевед». – Наши представления о том, что есть безумие, а что гениальность – весьма условны. В чём-то данный пациент, безусловно, весьма талантливая личность, а в чём-то, хм…

Тут выяснилось, что, едва поступив в стационар, Красавчик организовал из местных больных самодеятельность – хор и театральный кружок. Затем его творческая и жадная до жизненных удовольствий натура развернулась во всю ширь.

– Как бы вам это сказать, – смущённо замялся толстяк, протирая платком свои большие залысины. – Этот человек наделён просто невероятным либидо. Это феноменально! Кто он: гений или безумец – я не знаю. Но свою сексуальную энергию он явно не пытается подавлять и сублимировать в нечто благородное и общественно-полезное, например, в творчество… Должен вам прямо сообщить, что ваш знакомый, как бы это помягче сказать, обладает просто ненормальными сексуальными аппетитами. За свою практику мне ещё ни разу не приходилось наблюдать подобного феномена! И всё это было бы очень любопытно и даже вероятно полезно в научном смысле, если бы только оставалось в рамках врачебной этики… Но у меня уже состоялся крайне неприятный разговор с доктором Беркович, старшей медсестрой Тарасюк и другими моими сотрудницами.

Доктор покраснел и запнулся. Всю свою жизнь занимаясь изучением человеческих инстинктов, этот врач и учёный явно пребывал в замешательство от примера столь разнузданного в своём открытом бесстыдстве и распущенности полового разбоя. От волнения голос почтенного эскулапа сбился, поэтому последовавшее вскоре восклицание прозвучало на чересчур высокой для мужчины его комплекции ноте:

– Это просто немыслимо! Данный тип развёл здесь настоящий восточный сераль. Наши дамы из ревности перессорились между собой. Тащат этому самцу из дома что-нибудь вкусненькое. Ублажают его, понимаете ли, разными подарками. При этом каждая следит, чтобы ухажёр не принимал дары от соперниц. И это люди с высшим медицинским образованием, многие имеют мужей и детей! Я боюсь, что однажды узнаю, что в моё отсутствие состоялась оргия с участием персонала. Это возмутительно! Откровенно вам признаюсь: я счастлив, дорогой товарищ Нефёдов, что вы снимаете с меня этот непосильный груз. Сейчас вы напишите мне расписку и скорее забирайте это исчадие ада…

В феврале 1946 года Лёне удалось демобилизоваться из армии. Вернувшись в родную Одессу, бывший лётчик в качестве пробы пера организовал «дикий» джаз-банд из безработных музыкантов. Правда, по закону музыканты были обязаны вначале зарегистрироваться в областной филармонии, получить разрешение на свой репертуар от худсовета, соблюсти ещё множество необходимых формальностей.

«Забив болт»[35] на это дело, Лёня сразу отправился со своим джазом на гастроли по приморским городкам и посёлкам. Играя на танцах и сценах приморских кафешек и открытых театральных площадок, музыканты зарабатывали весьма хорошие деньги. Если же вдруг сотрудники милиции или администраторы заведений задавали ловкому импресарио неудобные вопросы, Лёня платил наличными. В особо сложных случаях Красавчик с апломбом совал в морду проверяющего липовую справку. Когда и это не помогало, делал со своим музыкантами ноги.

Заработав энную сумму, Лёня распустил свой джаз. Теперь вечно чешущийся от новых идей мозг прирождённого комбинатора задумал более масштабное предприятие. Но для его реализации требовалось провести серьёзную подготовку. «Одесса» сумел втереться в доверие к крупной шишке из местного Потребсоюза, быстро став при нём чем-то вроде ординарца по особым поручениям. В интересах дела, как выражался Лёня: «Приходилось бить „хвостом по полу“[36]». По первому желанию босса Лёня мог достать всё что угодно, например, привезти к нему на дачу девочек, организовать цыганский хор, «накрыть поляну» изысканным вином и снедью. А чтобы приглашённые барышни случаем не вздумали отказать нужному человеку во взаимности, Лёня доставлял их к месту пикника в шикарном трофейном «Хорьхе», на всякий случай предупреждая девиц, что злить могущественного хозяина лимузина опасно. Машину он арендовал за сумасшедшие деньги у знакомого механика из горкомовского гаража. Рассчитывая в ближайшем будущем сделать состояние, приходилось пока без счёта тратить гастрольные денежки.

Естественно, что вскоре чиновник уже представить не мог свою жизнь без расторопного порученца. Но и Леня зря времени не терял. Свою должность «золотой рыбки на посылках» он использовал для сбора нужных сведений и справок. Вскоре Красавчик свободно ориентировался в штатном расписании многих госучреждений Одесской области и владел портфелем с полным набором нужных бланков, снабжённых подлинными гербовыми печатями и авторитетными подписями. Можно было начинать собственный бизнес…

Большая игра требовала артистизма, а уж этого товара у «красы и гордости Одессы-мамы» всегда водилось в изобилии. Была учреждена артель под вывеской хорошо теперь знакомой Красавчику потребительской кооперации. В качестве работников свежеиспечённый начальник предпочитал брать фронтовиков-инвалидов. После войны многие потерявшие конечности, челюсти и глаза солдаты не получали от государства пенсию, либо имели от казны такие копейки, что прожить на них было совершенно невозможно. Зато вышло секретное указание местным властям выселять калек из городов, дабы своим жалким обликом они не портили вид улиц и не занимались сбором милостыни.

Леня собирал этот народ в свои мастерские, обеспечивал постоянной работой и вообще заботился о своих людях, словно о родных детях. Когда пошла хорошая прибыль, лучшие сотрудники артели стали получать зарплаты на уровне пассажиров персональных «Побед» и «Зимов». Передовики «капиталистического труда», как шутливо выражался Красавчик, регулярно поощрялись премиями и ценными подарками.

Правда, сам Леня часто называл своё предприятие «артелью напрасный труд», объясняя, что, мол, только соберёшься отдохнуть «до упора»[37], так монеты сразу заканчиваются:

– Вот жизнь! На фронте на призовые за сбитых немцев нечего было купить, а здесь, чуть что, так уж «нечем стрелять»[38].

Но, конечно, это было кокетством. Предприятие приносило всем работником, включая своего отца-основателя, баснословные барыши. И всё благодаря умению «пана директора» использовать ради достижения цели нестандартные методы.

Леня довёл до совершенства свой артистический дар. Когда требовалось решить очередную производственную головоломку, он просто снимал трубку и набирал номер нужного начальника. Выдавая себя то за высокопоставленного профсоюзного деятеля, то за ответственного сотрудника горкома или даже республиканского ЦК, этот нахалкер с неслыханной дерзостью и одновременно с моцартовской лёгкостью получал все необходимые разрешения, выгодные подряды, пробивал дефицитные лимиты. И хотя официально его конторы не существовало, в заветном портфельчике талантливого дельца хранился полный комплект необходимых бумаг с печатями и серьёзными подписями на случай внезапного визита проверяющих.

Почувствовав размах и перспективу, коммерсант открыл вдобавок к существующему предприятию ещё несколько подпольных мастерских по изготовлению «французской» парфюмерии, американской косметики и прочих страшно дефицитных предметов роскоши. Приторговывал Лёня и контрабандным товаром, получая его от знакомых моряков.

– Надо бить полным обормотом, чтобы жить в Одессе и не выпускать европейский шик-товар! – говорил Лёня, объясняя свой новый карьерный виток

Как верно поется в одной местной песенке: «Но нет Одессы без контрабанды, а контрабанды без нашей банды». Благодаря своей банде Красавчик каждое новое дело организовывал с размахом. Вся парфюмерия из-под полы реализовывалась по доступным ценам через сеть торговцев на знаменитом одесском Привозе и других рынках, а также развозилась в чемоданах коммивояжеров «фирмы» по всему Советскому Союзу.

Также Лёня открыл – уже легально несколько кооперативных чайных, продукты для которых закупал у колхозников и колхозов по рыночным ценам. Кормили в этих заведениях очень вкусно и недорого. Особенно охотно захаживали в новые закусочные вчерашние фронтовики. По распоряжению хозяина им всегда здесь готовы были открыть небольшой кредит, а первые «100 грамм» с мясистой сарделькой людям с нашивками за ранения и боевыми наградами отпускались за счёт заведения. Многих удивляла такая расточительность коммерсанта, но Леня с неподражаемым обаянием объяснял:

– Одно из пяти. Или немного пожить на широкую ножку, ни в чём себе не отказывая, или отправиться в камеру с узелком честно выданных следствию сбережений в вытянутых лапках.

Постоянно расширяя свой бизнес, Лёня неизбежно приближал печальный финал, но остановиться уже не мог.

Имея хорошие деньги, Леня попытался зажить на широкую ногу, а больше по-купечески зачадил от шальных капиталов. Для начала Красавчик сменил в паспорте фамилию на более благозвучную – «Великханов-Черноморский». Водителем на персональный «Мерседес» взял парня, который в войну возил члена военного совета фронта, нанял двух секретарш – миниатюрную блондинку и фигуристую брюнетку.

Иногда, когда после очередного загула душа бывшего пилота переживала приступ острой ностальгии, соратники по бизнесу устраивали любимому шефу «воздушный бой». Для этого в стельку пьяного Красавчика доставляли на лётное поле местного аэроклуба. Там дружки нежно укладывали тело босса в кресло пилота «кукурузника», арендованного ради такого случая у аэроклубовского сторожа. После этого бригада наёмных «мальчиков», дружно взявшись за крылья аэроплана, начинала катать «этажерку» по всему аэродрому. Во время такого «маневрирования» мертвецки пьяный Красавчик обычно начинал подавать признаки жизни. Спустя какое-то время, наглотавшись свежего морского воздуха (аэроклуб располагался у самого моря), он и вовсе приходил в себя: начинал энергично двигать штурвалом и «обстреливать» пробегающих мимо наёмных статистов с фанерными силуэтами вражеских самолётов в руках. То, что каждое такое шоу обходилось Красавчику в целое состояние, его нисколько не смущало. Лёня вполне отдавал себе отчёт в том, что рано или поздно его бизнес прикроют, а нажитый капитал попробуют конфисковать.

Впрочем, так просто отдавать нажитое Лёня не собирался. Когда милиция всё-таки прикрыла его бизнес, талантливый фармазонщик[39] на первом же допросе ошарашал следователя неожиданным заявлением: произошла чудовищная ошибка, он является кадровым контрразведчиком, а все его предприятия всего лишь прикрытие для проведения агентурной работы по вербовке моряков с заходящих в одесский порт иностранных судов. Заработанные же деньги все до копейки исправно сдавались «представителю центра».

Вешая следователю лапшу на уши, Лёня руководствовался принципом: чем невероятней ложь, тем охотней в неё верят. И пока шла переписка между ведомствами, подследственного действительно на всякий случай (мало ли что, а вдруг действительно он заслуженный чекист!) перевели из камеры, где сидели одновременно восемнадцать человек, в «двухместный номер». Надзиратель стал приносить «разведчику» обед и ужин из офицерской столовой.

Правда через неделю всё выяснилось, и Красавчика отправили на психиатрическую экспертизу, где его и нашёл Нефёдов. Борис, конечно, не одобрял «подвигов» Лёни, но вынужден был принимать боевого товарища таким, каков он есть.

Глава 16

Далеко внизу под серебристым крылом сверкала на солнце река. Её змеиное извилистое русло отливало на солнце иссиня-чёрной чешуёй. Но ещё больше завораживали рисовые поля по речным берегам. Серые и унылые вблизи, с высоты они напоминали разноцветное витражное стекло с причудливыми футуристическими пейзажами. По мосту в обоих направлениях сновали крохотные коробочки автомашин. Отдельные человеческие фигурки с такой высоты глазом не воспринимались, только серые колонны марширующей пехоты.

Игорь поправил кислородную маску и огляделся: нигде так остро не ощущается ничтожность отдельного человека и одновременно безграничное непостижимое величие окружающего мира, как здесь – на высоте десяти километров, среди белоснежных островов и материков облаков, не прекращающих своё таинственное движение с самого основания мира.

Ещё более завораживала уходящая в бесконечность ледяная бездна над головой.

Каждый новый полёт никогда не был похож на предыдущий. Небо всегда открывается тебе с новой, ещё неизведанной стороны.

И невозможно себе представить более необычного поля боя, чем воздушный океан. Никогда в человеческой истории войны не велись в столь странных декорациях – без крепостей и дорог, только безбрежное пространство вокруг и земная твердь далеко внизу, как кладбище для проигравших свою битву падших крылатых ангелов…

Младший лейтенант Игорь Коробов воевал чуть больше месяца, и всё для него было в новинку. Фронтовая работа ещё не стала привычной, поэтому перед каждым вылетом лейтенант испытывал и возбуждение, и волнение, и страх. Правда, в воздухе естественный для новичка мандраж быстро проходил. Тем более что рядом всегда находились более опытные товарищи по эскадрилье, готовые в любой момент снять «Сейбр» с твоего хвоста, подсказать, что делать в трудной ситуации.

С наземного командного пункта управления поступил приказ: паре МиГов, пилотируемых капитаном Саниным и младшим лейтенантом Коробовым, покинуть зону патрулирования над долиной реки Ялуцзян и следовать от границы с Китаем вглубь северокорейской территории. Из района, названного американцами и их союзниками «Аллеей МиГов» или «Долиной смерти» предстояло переместиться ближе к сухопутной линии фронта, где господство советской авиации было не столь очевидным. Но русских лётчиков вызывали китайские союзники из передовой пехотной дивизии. Не откликнуться на их призыв было нельзя. При этом с земли лётчикам напомнили о запрете залетать на вражескую территорию, где лётчиков могли сбить и взять в плен после катапультирования. Они должны были быстро выполнить задание и сразу уходить из опасного района.

Вслед за командиром Игорь Коробов энергично перевернул свой истребитель через крыло и понёсся с нарастающей скоростью с десятикилометровой горы навстречу очередному заданию. На душе стало весело. От вылета к вылету у вчерашнего курсанта росло чувство уверенности в собственных силах. Так накануне их звено сумело отличиться, разгромив группу «Глостер-метеоров». Австралийцы так увлеклись штурмовкой забитой поездами северокорейской железнодорожной станции Сенсен, что прозевали атаку четвёрки МиГов. В результате командир и друг Игоря – Санин записал на свой счёт сразу две личные победы. Командир мог увеличить свой послужной список и на три самолёта, если бы не позволил своему юному ведомому добить один из повреждённых им «Глостеров».

Правда, на этот раз, судя по сообщению с земли, боевым товарищам предстояло выполнить довольно необычное задание. Оно как будто не требовало от лётчиков особого мастерства и даже не было связано с обычным для фронтовой работы риском. Китайские добровольцы просили русских лётчиков наказать обнаглевшего американского вертолётчика, который на своей стальной стрекозе с самого утра действовал им на нервы. Маленькая этажерка с пропеллером марки «Белл-47» была оснащена громкоговорителями, через которые сидевший рядом с пилотом вертолёта пропагандист на китайском языке призывал доблестных воинов Мао Цзэдуна сдаваться в плен к американцам. Перебежчикам гарантировался максимально радушный приём и даже предоставление американского гражданства. Китайские солдаты отвечали на эти призывы шквалом огня, обстреливая вертолёт из десятков пулемётов «Максим» и тысяч старых, главным образом трофейных японских винтовок. Патронов было приказано не жалеть. А чтобы никто не поддался на вражескую провокацию, по окопам расхаживали коммисары в бесформенных «фуражках Мао», с красными повязками на рукавах, вместо знаков различия и в такой же, как и у рядовых военнослужащих, простой форме грязно-желтого цвета. Они объясняли беспрерывно палящим по вертолёту пехотинцам, что нельзя верить не единому слову лживых империалистических скотов, которые живьём закапывают в землю любого попавшего к ним в плен коммуниста. Периодически командиры и комиссары приказывали своим солдатам во всё горло орать революционные гимны. Но лживые речи воздушного агитатора невозможно было ничем заглушить. Тогда из штаба китайской дивизии обратились к командованию 64-го истребительного авиакорпуса с просьбой поскорее заткнуть американской собаке её поганую пасть…

Предполагалось, что пока Санин и Коробов будут заниматься вертолётом, сверху их на случай внезапной атаки со стороны залива должна прикрывать другая пара МиГов. Приближаясь к заданному квадрату, ведущий ударной пары получил подтверждение от командира третьей эскадрильи, что «зонтик» над их головами раскрыт. Можно было спокойно работать, не оглядываясь без конца на солнце и пышные шапки белоснежных облаков.

– Интересно, Игорёк: кто-нибудь из наших уже имеет в своём активе драндулет с пропеллером? – иронично поинтересовался по радиосвязи у ведомого Санин. Игорь ответил, машинально бросив взгляд на кабину покачивающегося впереди и чуть правее истребителя, хотя с такого ракурса Коробов не мог видеть лица товарища, только часть его чёрного шлемофона за бликующим на солнце остеклением.

– Что-то я не слышал. Но, по-моему, не велика добыча. Это тебе не «Сейбр» завалить: вооружения никакого, скорость тоже смешная. Даже неловко как-то, всё равно, что бабочку раздавить.

– Это ты хорошо сказал, – усмехнулся Санин и тут же воскликнул, – а вот и наш мотылёк! Вот беда! И в самом деле, стрелять в такое чешуйчатокрылое насекомое даже как-то неудобно. Чувствуешь себя матёрым браконьером.

– Что делать командир! Он сам напросился…

Появившийся прямо по курсу перехватчиков геликоптёр язык не поворачивался назвать боевой машиной: стеклянный пузырь кабины с полным отсутствием какого-либо бронирования, сварной «скелет» хвостовой балки без обшивки. По сравнению с реактивными самолётами «Белл-47» выглядел нелепым изобретением какого-то заумного чудака. Тем не менее, приказ есть приказ, и пилоты истребителей приготовились разнести из пушек оказавшийся у них на пути технический курьёз.

– Куда будем целиться? – уточнил у командира Коробов, когда истребители, снизившись до 800 метров, заняли исходную позицию для атаки.

– Лупи по кабине и главному редуктору. А вообще, главное хоть куда-нибудь попасть. Много ему всё-равно не надо.

Игорь мысленно представил, как через несколько секунд впишет в сетку прицела это порхающее «насекомое» и нажмёт гашетку. После этого всем телом ощутит вибрацию и услышит энергичный «лай» бортовой артиллерии. После попадания в цель нескольких 37-миллиметровых снарядов из его пушек разлетятся в разные стороны лопасти-крылышки вертолёта, а само его хрупкое тельце, переворачиваясь в воздухе, печально запархает к земле…

Но с ходу разобраться с «вертушкой» не удалось. При приближении самолётов пилот «Белла» немного отклонил ручку вправо, одновременно придавив одноимённой ногой педаль. Винтокрылый аппарат словно нырнул вправо и вниз, выскользнув из прицела головного истребителя. Игорю не удалось подстраховать командира. МиГи на огромной скорости пронеслись мимо.

– Чёрт! Куда он делся?!

– Командир, я его тоже потерял. Прыгучий оказался.

– Ничего, Игорёк. Крутим вправо… Вправо давай! Иди за мной… Всё нормально, я его снова вижу!

Пилот вертолёта уже развернулся на 180 градусов и плавным скольжением уходил к земле. В новую атаку истребители вышли с почти максимальной перегрузкой в 8G. Стрелять по юркой мишени пришлось сбоку с довольно неудачного ракурса. Игорь не сдержал недовольного восклицания, когда цепочка красных огненных шаров его снарядов прошла далеко в стороне от тёмно-зелёной «стрекозы». Очередь командира тоже ушла «в молоко». Приходилось опять всё начинать сначала…

Раз за разом маневренная «вертушка» без труда продолжала уворачивалась от стремительных атак. Её пилот мастерски использовал складки местности, петлял между деревьями, нырял в змеящиеся меж высоких холмов лощины. Выковырять вертолёт оттуда было очень сложно. Кажется, вот ты его взял на мушку, палец вовремя нажал на оружейный спуск. Но чёртова стрекоза вдруг, словно подхваченная внезапным порывом летнего ветерка, беззаботно уносилась прочь, а на том месте, где она только что висела, вырастала дюжина гейзеров из поднятой на воздух взрывами земли и пыли. Высокая скорость крена, способность к резким виражам и другие традиционные достоинства самолёта-истребителя только мешали в этой нелепой охоте…

Чтобы иметь возможность получше прицелиться по винтокрылой мишени «охотникам» пришлось максимально сбросить скорость, балансируя на грани сваливания в штопор. Для этого пилоты истребителей включили «воздушные тормоза». Игра в кошки мышки становилась чрезвычайно рискованной для обеих сторон. Малейшая ошибка могла стоить американцу жизни. Но и он затянул своих преследователей так низко, что в случае утраты пилотами истребителей контроля над своими машинами спастись катапультированием им не удастся.

Всё новые попытки достать «вертлявый» «Белл» снарядами авиапушек заканчивались неудачей. Янки ловко уклонялся от смертоносных очередей, продолжая тащить за собой преследователей на юг. Игорь стал тревожно поглядывать на стрелку уровня топлива.

Между тем вертолётчик окончательно обнаглел. То что он теперь выделывал напоминало пританцовывание играющего на публику боксёра-легковеса перед стокилограммовым обладателем нокаутирующего удара. Периодически «Белл» разворачивался носом на истребители и агрессивно имитировал лобовые атаки, словно дразня и издеваясь над своими грозными противниками. Когда же рассвирепевшие «охотники» бросались на него, пилот винтокрылой стрекозы успевал нырнуть в расщелину между холмами, или спрятаться за ближайшей рощицей. Между тем командир верхней прикрывающей пары уже второй раз предлагал по рации всем звеном немедленно уходить в сторону линии фронта. С командного пункта полка тоже ругались:

– Вы куда залезли, мать вашу?! Ещё к авианосцам прогуляйтесь, туристы хреновы!.. Немедленно возвращаться!!!

При этом наземный голос практически через слово использовал простые, но доходчивые в лётном обиходе матерные выражения.

– Не уйду, пока не накажу гада! – с зубовным скрежетом упрямо твердил Санин.

– Командир, да брось ты в самом деле этого чудака! Парень просто не в нашей весовой категории. Давай «отлив»(это был зашифрованный приказ уходить на базу). В баках всего 300 литров осталось.

В отличие от своего командира, лейтенант Коробов готов был признать, что этот бой им не выиграть. Оказывается для победы иногда не обязательно обладать преимуществом в ударной мощи. Это наглядно и демонстрировал сегодня винтокрылый «мухач»[40], пятнадцать минут ловко финтуя грозные реактивные перехватчики, мастерски уклоняясь от их пушечных очередей.

Между тем до родного аэродрома более ста километров. Вот-вот должна была загореться красная лампочка на приборной доске, сигнализирующая об аварийном остатке топлива. В случае остановки двигателя из-за полной выработки горючего у них из-за недостатка высоты даже не будет возможности дотянуть на планировании до линии фронта, чтобы хотя бы аварийно сесть или катапультироваться на своей территории. С разрешения командира Игорь начал по широкой спирали набирать высоту, надеясь, что товарищ вскоре последует за ним.

– Всё нормаль… – бодрую реплику Санина словно обрубили на полуслове. В наушниках Коробова зазвучала какая-то чертовщина – странные посвистывания, шипение, частые щелчки. Связь с напарником будто отрезали. Верхняя пара прикрытия и наземный командный пункт тоже не отвечали на запросы лейтенанта. По спине Игоря побежали мурашки от дурного предчувствия. Появилось неприятное ощущение, будто на тебя направлен чей-то недобрый оценивающий взгляд. Краем глаза Игорь вдруг заметил необычный свинцовый блеск справа. Лейтенант резко повернул голову и увидел летящую в него горсть сверкающих на солнце «капель». Прежде чем до сознания лётчика дошло, что это снаряды, натренированное тело отреагировало выработанными ещё в лётном училище и учебном полку рефлексами: резко отдать ручку от себя для выхода из-под удара и чтобы быстро набрать скорость. РУД[41] вперёд до упора. Самолёт броском вправо. «Капли» проносятся совсем рядом. В училище преподаватели по тактике боя часто говорили молодым курсантам, что лучшая оборона, это немедленная контратака. То есть необходимо как можно круче разворачиваться в сторону нападающего. Да вот только было совершенно не ясно, кто стрелял, и вообще, что происходит. Самолёт ведущего тоже исчез, и спросить было не у кого, ибо в наушниках только треск, да кошачьи завывания «глушилок».

Из тесной, глубокой кабины МиГа плохо видно, что делается у тебя за спиной. Установленная в кабине радиотехническая станция наблюдения за задней полусферы «Перископ» не спешила предупреждать пилота о появлении противника. Но кто-то же в него стрелял? Коробов растерянно крутил головой, перекладывая для лучшей видимости самолёт с крыла на крыло, и вдруг наткнулся взглядом на катящийся внизу по земле оранжевый шар с чёрными дымными разводами. По пути гигантское огненное колесо разбрызгивало металлические обломки. В небе не видно купола парашюта. Значит, командир не успел катапультироваться из своего сбитого истребителя…

«Сейчас меня тоже будут убивать!», – отчётливо звучит в голове молодого лётчика. Перчатки Коробова и даже его кожаная куртка мгновенно становятся мокрыми от пота. Страх пострашней девятикратной перегрузки. Особенно, когда по тебе стреляют, а ты даже не видишь кто. В такой ситуации трудно сохранить хладнокровие, особенно, если это твой лишь десятый боевой вылет. Ну а поддавшись панике, ты становишься мишенью. Даже такой первоклассный самолёт, – скоростной, манёвренный, прекрасно вооружённый, как МиГ-15, перестаёт быть грозным оружием в руках перепуганного человека. Ещё древние славяне говорили: «Меч ничто, воин – всё». Если ты почувствовал себя жертвой – никакое оружие тебе не поможет.

В панике Коробов, ещё не успев вывести двигатель на полный форсаж, чтобы уйти от земли в крутом наборе высоты, резко хватает ручку на себя, задрав нос машины на 70 градусов. Только неопытный и насмерть перепуганный пацан мог выйти на такой большой угол атаки ещё до того, как двигатель набрал необходимые обороты. Скорости для столь крутого подъема естественно не хватает. Запоздалые же попытки лётчика беспорядочными движениями руля и элеронов удержать самолёт на курсе лишь усугубляют ситуацию. Так потерявший голову от ужаса пловец, у которого ногу внезапно свело судорогой, начинает биться в панике, хотя вполне может добраться до берега с такой проблемой.

Самолёт завалился на крыло, став идеальной мишенью. Снаряды начинают рвать в клочья фюзеляж МиГа, осколки прошивают фонарь кабины, приборная доска рассыпается вдребезги. Кусочки разбитого стекла циферблатов приборов впиваются в щёки и лоб лётчика. В колпаке кабины образовалась здоровенная пробоина, через которую в лицо лётчику бьёт тугая струя ледяного воздуха. Под её напором с лица сползает кислородная маска.

Коробову с трудом удаётся с помощью триммера взять под контроль сыплющуюся к земле машину и перевести её в горизонтальный полёт.

И тут он, наконец, увидел своих врагов! Пара «Сейбров» сидела у него на хвосте. Их пилоты методично расстреливали шатающийся, словно пьяный МиГ. Игорь буквально влип в контур бронеспинки, слыша, как над самым его ухом барабанят по фюзеляжу пули и осколки…

Опытные «охотники» всё точно рассчитали: вначале предложив русским хорошую приманку в виде вертолёта и заманив их в свой глубокий тыл, где никто не сможет помешать великолепно организованной засаде. Затем они незаметно подкрались из глубины огромного облака к увлечённым охотой русским. Ещё не видя цели, пилоты «Сейбров» с помощью своих бортовых РЛС-прицелов точно знали местонахождение МиГов. Поэтому, когда они выскочили из облаков на русских, то были готовы стрелять в них по-ковбойски – навскидку.

А перед этим американцы «сняли» прикрывающую пару МиГов, расстреляв её «вслепую» – из глубины облака – опять же с помощью своих чудо-прицелов. Если бы Игорь три с половиной минуты назад случайно бросил взгляд на северо-восток, то возможно увидел бы падающие горящие обломки и белый купол парашюта…

Теперь настал его черёд. Игорь шарахался от одного преследователя на борту которого был изображён окровавленный индейский топорик и попадал под огонь пушек другого «Сейбра» с эмблемой чёрного всадника в рыцарских доспехах на фюзеляже.

Скорость израненной русской машины упала, зато меньшим стал радиус её виража. В такой ситуации Коробову оставалось крутиться на горизонтали, и тянуть, тянуть к линии фронта.

Но и американские охотники оказались большими мастерами по части манёвренных поединков: они не преследовали МиГ классически «в хвост», а старались держаться под углом к цели. Это позволяло крылатым ганфайтерам[42] дольше находиться в позиции эффективного ведения огня и стрелять по цели на упреждение.

Американцы также с большим успехом для себя использовали преимущество в скорости крена своих машин. Для этого при выполнении горизонтальных манёвров они подкручивали «бочку» в обратную сторону от общего с МиГом направления виража. Тем самым преследователи срезали угол Коробову, неожиданно сближаясь с русским самолётом и вколачивая в его борт всё новые и новые порции смертоносного металла. Куда бы Коробов ни бросался, повсюду он натыкался на неприятельские снаряды.

Игорь чувствовал себя совершенно беспомощным. Хотя ему было известно в теории, куда следует уходить и как стрелять. Но одно дело бодро рисовать схемы на доске в учебном классе и получать за них от преподавателя пятёрки, и совсем другое понять, что происходит из тесной кабины «алюминиевой банки с крыльями», болтающейся в пространстве. Реальный бой оказался намного сложнее – непредсказуемым и предельно жёстким.

Чтобы уцелеть, молодой русский лётчик должен был выжимать всё возможное из своей машины, крутить виражи на запредельных перегрузках и не допускать хотя бы грубых ошибок. Но из-за отсутствия опыта и сковавшего его страха Игорь совершал в этом бою один просчёт за другим. С первых минут схватки младший лейтенант начал глупо «дёргаться». Вместо того, чтобы попытаться прежде всего оценить обстановку и положение противника, набрать высоту, скорость и вступить в борьбу за позиционное преимущество, он бросился выполнять манёвры уклонения, когда «Сейбры» находились ещё достаточно далеко, чтобы взять его в клещи. Совершённые в спешке непродуманные пируэты лишь завели Коробова в безвыходную ситуацию, да еще с потерей скорости.

Зато американцы тактически и психологически действовали безупречно. Уничтожив опытного ведущего второй пары, они атаковали последний МиГ из слепой зоны и с большой дистанции. Попасть в русский самолёт с расстояния в почти тысячу ярдов было трудно, но на это расчёт и не делался. Охотники лишь прощупывали противника. И по тому, как судорожно он затанцевал и задёргался, безуспешно пытаясь отыскивать стрелявшего, стало понятно: перед ними неопытный новичок. Коробов же сразу упустил свой единственный шанс на спасение. Пока он шарахался из стороны в сторону от мнимой опасности, «Сейбры» сократили дистанцию и заняли максимально удобную позицию для атаки.

Затем Игорь совершил ещё серию глупостей. Последней же роковой оплошностью лейтенанта стал перевод им своего самолёта из правого виража в левый, имея противника за спиной. А ведь в училище инструктора, знающие по собственному фронтовому опыту цену всего одной промашки в бою, заставляли мальчишек-курсантиков заучивать, как «Отче наш»: в плотном единоборстве с противником ни в коем случае нельзя перекладывать самолёт из одного виража в другой. Из-за этого теряются драгоценные крупинки времени, а твоя дурная голова фактически оказывается на плахе под занесённым топором.

В лихорадке неравного боя, больше похожего на бандитское нападение, Игорь забыл о бесценном совете, данном «стариками». Зато преследующий его пилот неприятельского истребителя с чёрным рыцарем на борту не пытался гоняться сеткой своего прицела за серебряной «птичкой», а просто ждал, когда зелёный юнец сам прыгнет под его пушки. И как только Коробов переложил истребитель с крыла на крыло, на него обрушился огненный шквал. Стремительный МиГ словно завис на мгновение над жёлтой автомобильной дорогой, прочерченной по границе зелёного поля, подставив себя под расстрел. От самолёта полетели куски вырванного дюралюминия, какие-то узлы. В кабину хлынула белая пена керосина, погнало дым. Из-за замыкания электропроводки из-под приборной доски забил фонтан искр, тут же появилось пламя. Его оранжевые языки начали облизывать ноги Игоря. Его лётная куртка быстро пропиталась керосином и в любой момент могла вспыхнуть. Аварийная противопожарная система не сработала.

В этот момент Игорь уже находился поблизости от северокорейской Супунской электростанции. Коробов надеялся, что «Сейбры» не решаться его добивать здесь, побоявшись мощного зенитного прикрытия ГЭС…

Филипп Эсла со своим напарником по этой вылазке действительно крутой свечой взмыли вверх, предоставив русского его судьбе. На фотокинопулёмётах их истребителей итак во всех возможных ракурсах был зафиксирован великолепный расстрел четырёх русских самолётов. Для подтверждения побед этого более чем достаточно. Так к чему рисковать, добивая едва живого «Ивана» над северокорейскими батареями ПВО.

Но Коробов уже не мог почувствовать себя в безопасности. МиГ стал неуправляем. Ручка свободно болталась между коленями пилота. Значит, перебиты тросы тяг. В кабине больше делать нечего. Хорошо ещё, что смертельно раненный самолёт не беспорядочно кувыркался, а плавно снижался, давая своему седоку возможность спастись. Игорь собрался дёрнуть за рычаг катапультирования и вскрикнул от чудовищной боли. Он едва не потерял сознание. Оказалось, что из-за болевого шока лётчик даже не заметил, что осколком ему раздробило кисть правой руки. Приходилось действовать единственной здоровой рукой. Игорь сбросил фонарь. Потом в нарушении правил безопасности отстегнул привязные ремни, до упора развернулся всем корпусом, чтобы достать левой рукой, до находящегося справа от кресла рычага катапульты. Ручку рывком на себя. Молодой человек почувствовал, как чудовищная сила ударила его снизу, взметнула вверх. Одновременно раздался треск не выдержавших чудовищной перегрузки позвонков. В этот момент в далёком Кемерово внезапно упал со стены портрет единственного сына одинокой женщины, потерявшей мужа и старшего сына на фронте. Сердце женщины сразу почувствовало беду.

Из-за неправильного положения тела лётчика в момент катапультирования он получил тяжелейший перелом позвоночника. Лётчик умер уже на земле – на руках северокорейских зенитчиков…

В это самое время Эсла и его ведомый Макс Хан принимали поздравления от коллег и многочисленных журналистов на своей авиабазе. Вначале фотокорреспонденты уговорили вернувшегося из удачного вылета Эслу попозировать им в кабине своего истребителя. Десятки фотокамер запечатлели прославленного аса с огромной нашивкой американского флага на рукаве комбинезона, выставившим большой палец в знак того, что и на этот раз всё у него сложилось «О, кей».

Затем на лётчика со всех сторон посыпались вопросы. Особенно интересовали подробности недавнего боя молодую радиожурналистику, которой офицер из пресс-службы американских ВВС любезно разрешил взять в этот тур своего маленького сына.

– Многие считают вас непревзойдённым чемпионом в сбивании вражеских самолётов, – поинтересовалась репортёрша у Эслы. – Не могли бы вы поделиться некоторыми своим секретами успеха? Мой маленький сынишка Джордж тоже мечтает стать лётчиком. Расскажите ему и миллионам наших радиослушателей, как вам удалось сегодня обыграть этих русских.

Филипп подмигнул мальчишке, правда, его мамашу он нашёл несколько полноватой и совсем не привлекательной на лицо. Эсле нравились более миниатюрные миловидные женщины. Впрочем, какое это сейчас имело значение. Эсла давно сделал для себя важное открытие, которое превратило его из презренного «нигера» в богатого и уважаемого человека. Правило гласило: будь ты хоть трижды Ас, никто не заплатит тебе и цента сверх скромного жалованья, если только у тебя не хватит мозгов организовать самому себе толковый пиар. Только журналисты создают настоящих героев и обеспечивают им высокий уровень жизни. Именно газетчики во время Второй мировой войны раструбили по всему миру об «особом методе Эслы», позволяющем ему сбивать десятки немецких самолётов. И только благодаря растиражированному в миллионах экземплярах имиджу крутого парня и нового героя Америки на командира самовольно организованной эскадрильи пролился золотой дождь наград и почестей. А ведь поначалу многие предсказывали непризнаваемому начальством «партизану», что в лучшем случае его афёра с созданием собственной эскадрильи, закончится позорным изгнанием из армии. А в худшем судом военного трибунала.

Зато после того, как Эсла стал звездой национального масштаба его акции резко пошли в гору. Недавно один крупный бизнесмен из авиабизнеса сказал Эсле, что такой лётчик, как он, стоит не меньше двух миллионов долларов. Правда, компания, на которую Эсла в данный момент работал, застраховала его на несколько меньшую сумму, но при возобновлении контракта, знаменитый тест-пилот собирался потребовать новых условий. И всем этим Эсла был обязан прессе. Даже свои скандальные выходки «чёрная звезда» теперь тщательно готовила, наняв специалистов из Голливуда и с Уолл-Стрит.

Так что Филиппу было решительно наплевать, как выглядит очередная журналистка, главное, что с её помощью он сможет заработать ещё больше славы и денег. Поэтому Филипп приветливо улыбался несимпатичной корреспондентке, охотно отвечая на её вопросы. Он представил недавнее дело с юмором, чтобы у слушателей утреннего выпуска знаменитого шоу не испортился аппетит от излишне натуралистических подробностей воздушного боя и обилия технических терминов. В заключение интервью журналистка, набравшись смелости, задала «звезде» не совсем корректный вопрос:

– Я слышала, что компания Cadillac, намерена пригласить вас для участия в рекламной компании своего нового автомобиля, который по дизайну будет очень напоминать военный самолёт с хвостовыми фарами-килями, панорамным стеклом наподобие кабины истребителя?

– Извините, леди, но я имею много подобных контрактов и не намерен обсуждать с прессой их детали – Эсла впервые холодно улыбнулся корреспондентке и отвернулся. Это движение он тоже заранее тщательно отрепетировал с голливудским специалистом по работе с актёрами, ведь настоящей «звезде» положено иногда проявлять капризное высокомерие.

Теперь Эсле поскорей хотелось отправиться в душ, чтобы смыть с себя пот, выпить пива в ближайшем баре, потом позвонить знакомой девчонке в Токио, куда он собирался вернуться через несколько часов. Но прежде требовалось потратить ещё какое-то время на фотографирование со всей этой публикой. К этому Эслу обязывал статус «звезды».

После интервью Эсла и его напарник, словно знаменитые бейсболисты, принялись раздавать всем желающим автографы. Сыну радиожурналистики Филипп подарил маленький обломок недавно расстрелянного им МиГа, который застрял в обшивке «Сейбра».

Глава 17

Он шёл мрачной нераспаханной степью. Пейзаж вокруг был грозен и сумрачен. Цветов не видно. Только выжженный южным солнцем ржаво-рыжий бурьян под ногами с кустами татарника и старой полыни. А над головой чернеющее к грозе свинцово-серое небо. Дикое поле. В траве стали попадаться белые, словно бумага черепа, обломки рёбер. Он оглянулся и вдруг обнаружил, что всё пространство вокруг буквально засеяно человеческими костями. Потом в траве замелькали серые с бурыми подпалинами волчьи спины. Степные разбойники поскуливали от нетерпения поскорее наброситься на одинокого странника. Он швырнул свой посох и попал в одного из приблизившихся к нему псов, который с визгом отлетел прочь…

Константин очнулся мокрый от пота. И сразу рысью метнулся к тайнику с ножом. Сжимая в руках рукоять самодельной заточки, прислушался. Нет, голоса ему не приснились. Едва слышные вначале, они звучали всё отчётливей: со стороны лагерных бараков в БУР пожаловали те, кого он уже устал ждать. Они шли, не таясь – по-хозяйски. Не пытались ступать тише, разговаривали в полный голос, даже, кажется, травили анекдоты, словно шли на весёлую привычную работу. Такая самоуверенность сродни психической атаке. Константин невольно попятился, вжался спиной в холодную, шершавую стену камеры. «Кого испугался то?! – пристыдил он себя. – Они же в самом деле трусливые шакалы! Пусть тебя бояться… Быстрей бы уж схлестнуться!».

Рублёв стал торопливо вспоминать заранее обдуманный план боя: «Сразу броситься палачам навстречу, пока они толпятся в дверях. Бить без замаха короткими тычковыми ударами, и постоянно перемещаться, не давая сбить себя с ног».

Вспыхнул яркий электрический свет, ослепив узника одиночной камеры. Одновременно загремел засов открываемой двери. Константин оттолкнулся спиной от стены и словно с трамплина бросился навстречу вошедшим, сразу полоснул кого-то ножом.

– Пораненный им человек громко по-бабьи охнул и обиженно пожаловался: – Товарищ майор, этот псих меня порезал.

– Отставить скулёж, Ерохин! – строго зазвучал негромкий вкрадчивый голос начальника лагеря майора Краснощёкова. – Вы сами виноваты, лейтенант. Не вчера работаете, должны понятие иметь, что прежде положено дать человеку хорошенько себя рассмотреть, а уж потом к нему соваться. Часовые в таких случаях согласно уставу наповал по нарушителю бьют. Так что вам ещё повезло. Отправляйтесь в санчасть, там вас перевяжут.

Рублёв оторопело опустил нож. Мгновение назад ощущавший себя смертником на краю могилы, он удивлённо таращился на пожаловававшее в его камеру лагерное начальство. Атакованный Рублёвым лейтенант страдальчески закатывал глаза и постанывал, хотя рана его оказалась пустяковой. Ослеплённый ярким светом Константин бил наугад и поэтому лишь слегка чиркнул лезвием по предплечью первого, кто ему попался.

– Что, не ожидали гостей? – добродушно обратился к зеку начальник лагеря майор Краснощёков. Его острое лицо с сильно выдающимся вперёд хрящеватым носом сегодня имело приторно-сахарное выражение.

– А ведь мы с хорошими новостями, товарищ Рублёв.

Это обращение на «вы» да ещё с приставкой «товарищ» из уст безжалостного феодала прозвучало неестественно. Можно было подумать, что лагерный кум глумливо издевается над рабом. Но Краснощёков продолжал обращаться к Рублёву без тени иронии с подчёркнутым уважением. Хотя обычно он по-бульдожьи рявкал на зеков, а чаще вообще не тратил слов на общение с бесправной человеческой массой и отдельными её представителями. Достаточно было сиятельного взгляда, лёгкого изгиба его брови, чтобы свора подручных прикладами и кулаками немедленно заставила всякого выполнить волю местного хозяина.

Константин усмехнулся такой перемене. Краснощёков прочитал в его глазах неверие и презрение человека, которому больше нечего терять в жизни и потому переступившего через естественный для любого заключённого страх перед властью.

– Напрасно вы так, – ласково пожурил Рублёва майор. Казалось ещё минута, и он начнёт объясняться арестанту в любви. – Мы к вам всегда с доверием относились, надеюсь, вы тоже не в обиде на нас.

– Какая уж тут обида, – многозначительно произнёс Рублёв, про себя вспоминая многочисленные издевательства конвоя и оперов, которые приходилось выдерживать всякому попавшему на этот придонный круг ада.

– Значит, жаловаться на нас не станете? – облегчённо заулыбался майор, чем окончательно озадачил Рублёва. Кому он мог пожаловаться запертый в этом каменном мешке?! Да и не верил Костя в силу подмётных писем доброму московскому царю или кому то из его цэковских бояр. И тут майор окончательно озадачил его неожиданным сообщением.

– Родина, товарищ Рублёв, даёт вам ещё один шанс искупить свои прегрешения перед ней. Сейчас вас приведут в порядок, и поедите на аэродром.

Костя спиной чувствовал злобные прожигающие взгляды, идущих следом «торпед». Однажды оглянувшись, он обнаружил свору крепких молодчиков в серых робах. Стоило Косте увидеть их, как он сразу вспомнил увиденных во сне волков. Не будь сейчас рядом с Рублёвым солдат с автоматами, не сделать бы ему и десяти шагов за пределами БУР-а. Подручные местных авторитетов давно заточили на бывшего лётчика ножи и только ждали первой возможности исполнить волю своих «бугров». Как последнего врага победивших воров-законников Рублёва растерзали бы даже средь бела дня, дабы преподать наглядный урок всем. И только вмешавшаяся в фатальный ход событий чья-то воля не позволяла свершиться показательной казни.

– Назад! Стрелять буду!!!

Одному из солдат то и дело приходилось останавливаться и, грозно лязгая затвором вскинутого наизготовку автомата, отгонять слишком приблизившихся к конвою убийц. В ярости от невозможности достать находящегося так близко от них заклятого врага урки осыпали Константина страшными проклятиями и угрозами. Но когда один из них замахнулся, чтобы метнуть в Рублёва обрезок стального прута, его тут же отшвырнула на землю автоматная очередь одного из конвоиров. От попадания разрывных пуль с боевика слетела тужурка. Константин видел, как двуногие волки окружили полуголое покрытое татуировками и окровавленное тело. Нет, на этот раз волкам его не достать…

После бани Рублёву предложили чистое бельё и прекрасный цивильный костюм. Затем его побрил и постриг мастер в офицерской парикмахерской. Преображение было бы совсем полным и радостным, если бы за обедом начальник оперативной части не предложил Константину поставить свою подпись под обязательством добровольно вернуться обратно в лагерь после выполнения некоего государственного задания. Для этого он должен был сразу по завершению командировки явиться в ближайшее отделение госбезопасности.

– А если я не подпишу, – нагло поинтересовался Рублёв, – вы меня запрёте обратно в камеру?

– Ну зачем же так, – обиделся опер. – Мы ведь не царские сатрапы, чтобы гноить в казематах невиновных. Я рассчитываю на вашу гражданскую сознательность. Согласитесь, что пока не снята судимость, честный человек сам не может считать себя полностью свободным. А эта расписка – просто формальность…

На аэродром Константин приехал в сопровождении того самого рассудительного оперативника, который взял с него расписку о добровольном возвращении на место отбывания фактически пожизненного каторжного срока. Опер с рук на руки передал Рублёва каким-то офицерам-лётчикам. Напоследок он пожелал Косте удачи и дружески похлопал по плечу:

– Ну, что… тогда до скорой встречи!

Надо было признать, что у кадровых работников ГУЛАГа[43] то ли полностью отсутствовало чувство юмора, то ли оно имело слишком специфическую природу. Костя буркнул в ответ что-то нечленораздельное и поспешил к самолёту.

Судя по бортовому номеру, данный военно-транспортный Ли-2 принадлежал к особо привилегированному спецполку, обслуживающему первых лиц государства. Это ещё больше удивило и заинтриговало Константина. Он поднялся по трапу на борт самолёта. Вдруг кто-то с громким смехом обхватил Рублёва сзади за поясницу и поднял.

– Здорово, дьявол палёный! Таких чертей только в пекле ищут, да в здешней вечной мерзлоте. Ну и попотел я, доставая тебя с этого курорта.

Костя сразу узнал голос.

– Батя! Ты?!

– Как видишь. Ну-ка дай я тебя рассмотрю, как следует, а то давненько не виделись.

Нефёдов немного отстранился от фронтового товарища.

– Рублик ты мой дорогой неразменный, ох и отощал же ты! Хорошо ещё, что живой. Руки, ноги тоже вижу на месте. А сало нарастёт, были бы кости целы. Думаю, медкомиссию пройдёшь. Значит, побежим в одной упряжке.

– Появилась работа?

– Да, есть одно дельце.

– А кто ещё пойдёт?

– Все знакомые тебе люди. Правда есть один новый – хороший парнишка, но молод. Я вас скоро познакомлю. И даю тебе слово, Костя, а ты моё слово знаешь: назад сюда ты больше не вернёшься. Я итак себе до сих пор не могу простить, что в 1943 году отдал особистам Батура Тючюмджиева. Помнишь такого? Тоже с нами пойдёт в одной связке. Тоже еле выдрал его у цепных псов…

Глава 18

– А теперь пусть кто-нибудь из присутствующих мысленно даст мне задание – высокий худой мужчина на сцене слегка встряхнул длинными волосами, настраиваясь на предстоящую работу, и обвёл взглядом пространство зрительного зала.

Борис с острым любопытством рассматривал в театральный бинокль известного иллюзиониста. Примерно таким он себе и представлял знаменитого Вольфа Мессинга – в белоснежном концертном фраке, с чёрными, слегка тронутыми сединой волосами. Властный громкий голос. На бледном высоком лбу благородная испарина. Заметно, что кажущаяся внешняя лёгкость, с которой мастер проделывает свои удивительные трюки, даётся ему ценою огромного внутреннего напряжения.

Как и положено артисту столь редкого жанра Мессинг уже одним своим появлением на сцене производил на публику впечатление явления личности чрезвычайно необычной, даже демонической. Конечно, свою роль играли слухи и легенды о единственном советском легальном экстрасенсе и маге. Говорили, будто бы он тайно консультирует самого Сталина, и что, только взглянув на человека, Мессинг может внушить ему любой приказ, например, заставить банковского кассира добровольно выдать огромную денежную сумму по простой школьной промокашке.

Тем любопытнее было вживую увидеть человека, которому людская молва приписывала фантастические способности.

Своим обликом Мастер порождал ассоциации, во всяком случае у Нефёдова, с виртуозным скрипачом восемнадцатого века Николо Паганини, чей талант многие тоже считали предметом сделки с самим дьяволом. Стоило Борису об этом подумать, как Мессинг вдруг нервным наэлектризованным жестом сцепил в замок свои длинные музыкальные пальцы. Принялся разминать их, как будто и в самом деле собираясь взять в руки скрипку.

Публика заинтриговано гудела, словно растревоженный пчелиный улей. Все напряжённо следили за каждым движением маэстро. Он уже основательно разогрел зрителей предыдущими номерами: непринуждённо находил в самых неожиданных местах спрятанные предметы, мгновенно подсчитывал рассыпанные на полу спички, одним прикосновением снимал головную и зубную боль, заставлял самых недоверчивых под гипнозом превращаться в знаменитых исторических персонажей. Теперь все с предвкушением ждали «гвоздя программы».

– Итак, мне нужны добровольцы, – громко и отчётливо, чтобы даже в последнем ряду его услышали, обратился к собравшимся на концерт зрителям маэстро. По его тонким губам теперь блуждала поощрительная улыбка.

– Ну что же вы? Смелее, товарищи! Москвичи ведь народ отчаянный, так что милости прошу самых смелых на сцену.

По рядам прокатилась волна весёлого возбуждения. Послышались смешки, шутливые реплики, взаимные подначивания. Сидящий рядом с Нефёдовым Василий Сталин по-мальчишески азартно толкал Бориса локтем в бок:

– Гляди! Сейчас такое начнётся! Вольф вечно что-нибудь этакое откаблучит. Если бы не наше с отцом покровительство ему бы давно мозги отшибли за его «фокусы».

Несколько раз Василий порывался откликнуться на призыв артиста, но его телохранителям удавалось отговорить генерала покидать привилегированную ложу.

Между тем по проходу между рядами к «лобному месту» устремились двое: мужчина лет тридцати пяти и парень студенческого вида с копной русых волос на голове.

– Представьтесь, – обратился к мужчине Мессинг. Тот назвался по-военному решительно и громко. Над правым нагрудным карманом пиджака первого подопытного рядом с орденскими планками Нефёдов заметил две жёлтые нашивки за лёгкие ранения и одну красную – за тяжёлое.

– Придумайте мысленно какое-нибудь задание для меня, – предложил Мессинг. Но мужчина неожиданно сам захотел задать иллюзионисту вопрос.

– Пожалуйста, – пожал плечами Мессинг и снисходительно усмехнулся.

Публика тут же поддержала инициативу своего находчивого делегата дружными аплодисментами. Немного смущённый фронтовик слегка кивнул головой в сторону зала и поднял руку:

– А что бы вы, граждане, не сомневались, что я не подсадной, тут на галёрке мои ребята сидят из механического цеха. И жена на сорок четвёртом месте присутствует. Они подтвердят любому, что всё честно, без сговора.

В ответ из разных концов зала послышались нетерпеливые голоса:

– Верим! Не тяни резину! Давай, задавай свой вопрос!

Фронтовик подошёл к микрофону и, глядя то на зрителей, то на Мессинга, пояснил:

– Мы тут с ребятами поспорили, сумеете ли вы, уважаемый товарищ артист, определить состояние моего здоровья. А чтоб вы тут не подумали, чего дурного, сразу скажу: мужик я в целом вполне здоровый, вот и жена подтвердит.

– Да вы не оправдывайтесь, – Мессинг задорно подмигнул публике и дружески слегка сжал рукой плечо фронтовика. – Никто и не сомневается, что главные для мужчины органы у вас в целости и сохранности.

Эта реплика вызвала взрыв хохота. Женщины интеллигентного воспитания стыдливо опускали глаза. Более простой народ весело обсуждал с соседями анекдотичный поворот представления.

А в это время на сцене Вольф прошёлся задумчивым взглядом по фигуре мужчины. На одухотворённое нервное лицо мага легла печать сосредоточенности, абсолютной концентрации на задаче. Ему потребовалось меньше минуты, чтобы поставить диагноз:

– У вас нет двух пальцев на правой ноге, и отрезана часть желудка. Точнее две трети. Я вижу и другие проблемы, но позволю себе опустить прочие подробности, дабы не утомлять уважаемых зрителей медицинской терминологией и не шокировать натуралистическими подробностями.

Мужчина аж открыл рот от изумления и не мог выдавить из себя ни слова. Ему потребовалось минуты три, чтобы очнуться от столбняка. В это время своды дома культуры железнодорожников буквально сотрясались от громовых оваций и возгласов «браво!».

– Как вы узнали?! – наконец, немного придя в себя, восторженно воскликнул мужчина. – Я про свои фронтовые увечья даже близким друзьям не рассказывал.

Мессинг шутливо погрозил рабочему пальцем:

– Не пытайтесь меня поймать. Часть желудка вам действительно удалили после тяжёлого осколочного ранения в эвакуационном госпитале полевая почта 41056. Но пальцы были ампутированы ещё в феврале 1938 года после того, как вы в пьяном виде уснули возле дома при сильном морозе.

Лицо мужчины густо покраснело, он растерянно развёл руками, мол: всё верно…

Второй испытуемый сразу согласился загадать действие, которое Мессингу надлежало выполнить. Вольф устремил свои тёмные глаза на молодого человека. Под проницательным взглядом иллюзиониста юноша смущенно закашлялся, неловко стол топтаться на месте, тем не менее, глаз не отвёл. Придуманное студентом задание, похоже, было из разряда весьма неожиданных и не совсем приличных, потому, что артист нахмурился.

– Вы уверенно, что хотите именно этого? – недовольно поинтересовался Мессинг у парня. Тот убеждённо тряхнул русым чубом.

– Ладно, тогда заранее прошу прощение за свои действия у тех, против кого они будут направлены. Прошу учесть, что я всего лишь выполняю волю этого молодого человека.

Мессинг легкой походкой пересёк сцену, сбежал по ступенькам в зал и направился вдоль первого ряда туда, где сидели обладатели самых дорогих билетов и блатных контрамарок. Он остановился возле очень красивой светловолосой женщины в длинном строгом платье, которое однако не могло скрыть её аппетитных пышных форм. Она пришла на выступление с солидным пузатым мужчиной начальственного вида. Извинившись перед спутником блондинки, Мессинг галантно опустился перед женщиной на одно колено, взял её руку и собрался поцеловать. Его губы остановились всего в нескольких сантиметрах от алебастровой кожи женщины. Артист вдруг резко обернулся на сцену и крикнул юноше:

– Может, всё-таки останемся в рамках приличия, ведь дама не одна. Вряд ли её спутнику будет приятно…

– В чём дело?! – кавалер блондинки, предчувствуя недоброе, начал подниматься из кресла. – Я не позволю компрометировать Ирину Петровну. Она уважаемый работник Главка. Я бы попросил…

– Эй, делай, что приказано! Иначе потребуем обратно деньги за билеты – поддавшись всем телом вперёд, во всё горло крикнул Василий Сталин.

– Хорошо, воля публики – для меня закон. Ещё раз извините, уважаемый товарищ.

Мессинг поднялся с колена, нежно потянул на себя даму. Вольф сделал это так, как обычно увлекают на танец хорошую знакомую. Обняв её за талию, он впился в коралловые губы долгим и страстным поцелуем. В зале началось нечто невообразимое. Все хохотали над ухажёром блондинки, который, не желая оставаться всеобщим посмешищем, рванул из зала; аплодировали даме, в порыве взаимности обвившей рукой шею седовласого обольстителя; потом осыпали цветами их обоих – расклинивающего маэстро и его раскрасневшуюся партнёршу. Лишившейся кавалера блондинке, тем не менее, завидовали все находящиеся в зале женщины…

По дороге в артистическую гримоуборную героя вечера Василий Сталин рассказывал Борису, как совсем недавно известный иллюзионист спас ему жизнь. Командующий собирался лететь с хоккейной сборной Московского округа ВВС на тренировочный сбор в Челябинск. Но перед самым вылетом отец настоял, чтобы сын ехал поездом. Василий нехотя подчинился, иронизируя над блажью своего старика. Но в пути Василию сообщили, что самолёт, на котором летели хоккеисты, разбился при попытке совершить аварийную посадку в Свердловске, все находившиеся на его борту члены команды погибли.

Потом выяснилось, что за несколько дней до авиакатастрофы к секретарю вождя обратился Мессинг, который настоял на аудиенции. Артист сообщил Иосифу Виссарионовичу, что его сыну грозит большая опасность и в ближайшие дни Василий ни в коем случае не должен летать самолётами. Вождь уже имел возможность убедиться в способности Мессинга точно предсказывать будущее и отнёсся очень серьёзно к этому предупреждению.

После этого случая Василий тоже стал советоваться с Вольфом по самым важным вопросам. А так как с Нефёдовым и его людьми Сталин-младший связывал большие надежды, то генералу важно было услышать от выдающегося прорицателя, не ошибся ли он с выбором. Борис почувствовал это по особой интонации, с которой Василий представил его Мессингу и по реакции самого артиста:

– Знакомься, Вольф, это тот самый Нефёдов.

– А! Очень, очень рад. Я вас давно ждал.

Когда они вошли Мессинг в изнеможении полулежал на продавленном топчане. Ворот его рубашки был расстегнут, на красной морщинистой шее набухла и часто пульсировала вена. Трудно было узнать в этом измождённом старике с морщинистым лицом и набухшими мешками под глазами того сверхчеловека со сцены.

На самом краю заваленного цветами стола как-то по-походному дымился чай в поездном подстаканнике, рядом примостилась тарелка с надкусанным бутербродом из местного буфета. Обычная зарисовка из жизни советского гастролёра, которому осталось с ностальгией вспоминать блистательные мировые турнэ своей юности. В качестве главной рабочей лошадки Союзконцерта Мессинг объездил всю страну, от бывшей Восточной Пруссии и Карпат до узбекских кишлаков и времянок комсомольских строек Сибири и Дальнего Востока. И после каждого своего выступления артист чувствовал себя совершенно выжитым. На глаза Борису вдруг попались стоящие у двери концертные туфли. Их стоптанный вид наглядно свидетельствовал, как труден хлеб артиста…

Но стоило гостям войти в комнату и на глазах Бориса начало твориться очередное чудо. Старик вновь преображался в энергичного человека вне возраста. В глубине потухших тёмных глаз заискрилась игривая стремительная мысль. Даже большая часть морщин на худом лице артиста непостижимым образом как-будто загладилась за те полчаса, что продолжалась беседа. Комнату наполнил собой громкий властный голос прирождённого гипнотизёра. Только теперь его обладатель не пытался кого-то ввести в состояние психического транса или манипулировать в своих интересах настроением собравшейся в зале толпы. Мессинг иронизировал прежде всего над самим собой:

– Только сумасшедший решиться приблизиться к самке, когда рядом находится её доминирующий самец. Но когда тебе приказывает СТАЛИН – ослушаться немыслимо! Конечно, я сразу узнал ваш голос, Васенька. Ваша милая угроза лишить меня отчислений за сегодняшний концерт вынудила даже такого отъявленного труса отбросить природную робость. Хорошо ещё, что тот милый мальчик-студент не заставил меня облобызать спутника прекрасной блондинки. Я итак всё время чувствовал, как этот ревнивец – её ухажёр мечтает скормить меня крокодилам.

Мессинг оказался очень милым и чрезвычайно простым в общении человеком. В разговоре с Нефёдовым он не пытался держать марку известного артиста и любимца публики.

Сталин откупорил принесённую с собой бутылку армянского коньяка. Вольф долго и смешно, постоянно чертыхаясь, искал по ящикам незнакомой ему гримёрной стаканы. Борис даже пошутил на этот счёт: мол, видела бы вас сейчас публика, только что восторженно рукоплескавшая фокусам с нахождением спрятанных предметов. Мессинг хитро улыбнулся:

– «Так я не на работе: могу позволить себе расслабиться» – так говорил один мой знакомый таксист, в шестой раз попадая в дорожную аварию по пути на дачу.

Постепенно Борис перестал чувствовать себя словно на смотринах или на сеансе у адепта чёрной магии, хотя по ходу разговора однажды в шутку назвал собеседника «колдуном». Главные события этой встречи произошли уже под самый её финал. Мессинг задумчиво курил, слушая рассказ Сталина про недавний выезд на охоту. Вдруг повернувшись к Нефёдову, он подчёркнуто серьёзно посоветовал:

– Ближайший год держитесь подальше от воды. И опасайтесь одноглазого человека. Циклоп давно идёт за вами.

Сталин прыснул от смеха и поставил на стол недопитый стакан.

– Ты великий человек, Вольф, но на этот раз ты что-то перепутал. Он же лётчик, как и я, а не моряк. Какая вода?! Какой циклоп? То же мне – Одиссея нашёл!

*

Борис сидел в машине и ждал. Они должны были вот-вот появиться из арки через улицу. Перед долгой и опасной командировкой шеф разрешил ему посмотреть на сына, но только издали. После ареста жены Нефёдова гэбешники рыскали по всей Москве в поисках исчезнувшего малыша. Ведь когда женщина знает, что за отказ сотрудничать с «органами» пострадает её ребёнок, она становиться намного сговорчивее. Борис был благодарен Василию, что он сразу после ареста Ольги приказал своим людям забрать Игорька и надёжно спрятать его.

Игорёк появился в сопровождении семейной четы, которым люди Василия Сталина поручили опекать мальчика. Со стороны можно было подумать, что заботливые бабушка с дедушкой гуляют с обожаемым внуком. Улыбающийся малыш, одетый в матросский костюм держал обоих взрослых за руки и о чём-то увлечённо разговаривал с седовласым мужчиной профессорского вида. Ревность охватила Бориса. Почему он не имеет право по-человечески проститься с сыном?! Ведь может так статься, что это будет их последняя встреча. Едет то он не на курорт, а на войну.

Мужчина вышел из машины и решительно направился через улицу к сыну. Дорогое имя уже готово было сорваться с губ отца, но тут он заметил притаившийся в глубине улицы чёрный «Паккард». Борис похолодел от ужаса. Чёртов дурак! Мало того, что он приволок сюда за собой «хвост», так ещё чуть не выдал родного сына.

Возле газетного киоска Нефёдов остановился. Пока он делал вид, что заинтересованно рассматривает свежую прессу на витрине, к киоску подошёл крепкий молодец. Нефёдов боковым зрением отметил, что парень вышел из того самого чёрного «Паккарда». Парень остановился неподалёку, изображая, будто ожидает кого-то. Словно американский гангстер он постоянно жевал жвачку и покачивался на каблуках. При этом его взгляд внимательно и неторопливо «ощупывал» окружающее пространство, отчего он напоминал орла, высматривающего со скалы добычу. «Проверяет, куда я сорвался из своей „Победы“ – догадался Нефёдов и ещё раз ужаснулся собственной глупости».

У чекистов наверняка имеется фотография разыскиваемого мальчика. К счастью, в этот час поблизости находилось множество детей примерно одного возраста с Игорьком с родителями (видимо, неподалёку располагалось какое-то детское учреждение). Борис вспоминал про себя все известные ему молитвы, прося Господа лишь об одном: пусть они не заметят его сына! При этом рука в кармане сжимала ребристую рукоять ТТ. Борис решил, что если только заметит, что сыну грозит опасность, немедленно начнёт стрелять. И первая пуля достанется стоящему поблизости жвачному животному…

Парень выплюнул жвачку и неспешно направился обратно к своему «Паккарду».

Борис купил «Правду», сразу же раскрыл её, но только для того, чтобы незаметно для наблюдателей бросить через страницу прощальный взгляд на сына. В этот момент профессор пустился на корточки перед мальчиком и что-то ему терпеливо объяснял, показывая рукой на проехавшую мимо пожарную машину. Не оглядываясь, Борис направился к своей машине.

Глава 19

Зинаида Красовская играла русскую царицу в фильме знаменитого режиссёра. На эту роль её утвердили сразу, без положенных в таких случаях кинопроб. Постановщик картины заявил самому министру кинематографии, что роль специально написана им совместно с маститым сценаристом под Красовскую, и поэтому незачем тратить время на рассмотрение кандидатур других претенденток.

Съёмки проходили в удивительной праздничной лёгкой атмосфере. Специально для данного проекта была закуплена за валюту в США страшно дефицитная цветная киноплёнка. Огромные средства выделены на реквизит, декорации. Обычно скупой на похвалы режиссёр отмечал удачную работу главной героини. Её партнёрами по съёмочной площадке были первые актёры страны. Все они тоже не скупились на комплименты в адрес героини. Сложный исторический образ выходил у ещё достаточно молодой актрисы на удивление рельефным и правдоподобным. И судя по всему, дело шло к Сталинской премии. В кулуарах киностудии также поговаривали, что кинокартина запланирована к показу за границей.

Закончив очередной рабочий день на «Мосфильме», Красовская возвращалась в свою грим-уборную как обычно в приподнятом настроении. Как только она вышла за периметр камер и осветительных софитов её окружили плотным кольцом поклонники из числа занятых на съёмках статистов и рядовых сотрудников киностудии. Пришлось пятнадцать минут уделить раздаче автографов. Потом к Зинаиде подошёл режиссёр и после делового обсуждения только что отснятых сцен намекнул, что уже подумывает о новой совместной работе.

Напевая, Зинаида поспешила к себе в гримёрку, чтобы переодеться. Возле киностудии её должен был уже ждать новый ухажёр – известный писатель. Они собирались ужинать в «Метрополе».

В коридоре возле гримёрки шатался какой-то подозрительный тип. Его сломанный боксёрский нос и неприятный наглый взгляд заставили Зинаиду замедлить шаг, а потом и растерянно обернуться. В обычно оживлённом в этот час коридоре почему-то было непривычно пусто. Впрочем, разве могут быть у всеобщей любимицы недруги?! «Звезда» гордо вскинула подбородок и с царственной улыбкой на лице смело направилась навстречу подозрительному типу. И о сила истинного обаяния и таланта! «Боксёр» улыбнулся в ответ и полез за пазуху. Вытащил небольшой блокнотик с привязанным к нему химическим карандашиком и просительно протянул их Красовской:

– Распишитесь, пожалуйста! Мы с моей Клавой на все ваши фильмы ходили.

– Приятно слышать, – снисходительно ответила «Царица», смеясь в душе над своими страхами.

– А кого вы теперь играете?

– Вот приходите через полгодика в кинотеатр, сами увидите.

– Конечно, мы будем ждать! Успехов вам!!!

«И почему я решила, что он подозрительный? – иронично размышляла Красовская, глядя на пожирающего её преданным взглядом, растерянно улыбающегося простака в рабочем кепаре. – Смотрит на меня, как первоклассник на любимую учительницу. От волнения даже блокнот уронил, чудак».

Продолжая улыбаться, Зинаида потянула на себя дверную ручку в грим-уборную. Улыбка медленно начала сползать с её губ, стоило ей увидеть знакомую спину. Её обладатель по-хозяйски расположился за столиком соседки Красовской по грим-уборной. Самой Татьяны почему-то в комнате не оказалось, хотя она в последнем сегодняшнем эпизоде не участвовала и покинула съёмочную площадку на полчаса раньше Зинаиды.

– Вы мне тоже автограф черкните, пожалуйста, – с издёвкой попросил мужчина, продолжая сидеть спиной к актрисе. Зинаида видела в зеркале, перед которым сидел визитёр, только часть его лица – чёрную повязку на правом глаза, изуродованную щеку. Её замутило от запаха знакомого одеколона. Хотя парфюм был заграничный и очень дорогой, он напомнил молодой женщине минуты ужаса, которые она пережила при первой их встрече.

Полгода назад этот человек вызвал её к себе повесткой. Держался он очень любезно, чрезвычайно культурно и даже деликатно. Правда, его некогда красивое лицо было страшно изуродовано, но своим единственным глазом этот человек смотрел на молодую женщину вполне приветливо. Поэтому, пока разговор шёл в служебном кабинете чекиста, молодая актриса не ощущала особого беспокойства. Она понимала, что её вербуют, но рассчитывала, что звёздный статус и влиятельные знакомства обеспечили ей место среди неприкасаемых представителей элиты общества. А раз так, то можно и покапризничать. Не чувствуя опасности, девушка кокетливо уклонялась от той неприятной роли, которую ей предлагали.

– Хорошо, – наконец, подытожил хозяин кабинета, смахивая лежащие перед ним листы бумаги в ящик стола. Как-то по-особенному взглянув на Зинаиду, он коротко предложил:

– Пошли.

– Куда? – впервые за разговор актриса заволновалась.

– Сами увидите.

Они вышли из кабинета и долго шли по каким-то коридорам, спускались по лёстницам всё ниже и ниже. Ковровые дорожки, тяжёлые гардины на окнах и дубовые панели остались на верхних этажах. Здесь же на каждом шагу встречались рёшётки, лязгающие тяжёлые запоры, бурые пятна на полу и стенах. А ещё в подвале пахло сыростью и отчаянием. К этому страшному запаху примешивался аромат хорошего мужского парфюма, который исходил от идущего рядом с Зинаидой человека.

Повернув вслед за сопровождающим за один из поворотов, Красовская вдруг увидела прямо перед собой жуткую троицу. Двое здоровяков в форме вели неестественно пригнувшегося к самой земле человека в белой окровавленной рубашке. Руки арестанта были заломлены конвоирами далеко назад, голова его была опущена, отчего несчастный имел чрезвычайно нелепый и униженный вид. У чекистов это называлось позой «самолётика». Словно самолёт он парил над самой землёй, а фактически находился на дыбе с вывернутыми в плечевых суставах руками, вынужденный по прихоти своих мучителей перебирать ногами. Зинаида в ужасе отшатнулась, увидев в метре от себя страшное изуродованное побоями лицо взрослого человека, рыдающего как ребёнок. Она вжалась в стену, сразу сообразив, в какое страшное место попала…

Куратор был недоволен работой своего агента. Прослушав сделанную на портативный магнитофон запись последнего разговора Красовской с Нефёдовым, он поморщился, его итак страшное лицо исказилось в ужасной гримасе.

– Я велел вам подробно выяснить, какое задание этот человек получил от своего начальника. Вы должны были также спровоцировать его на визит в известную квартиру. Вы не сделали ни того, ни другого. Почему?

– Он перестал мне доверять, даже ударил – пожаловалась Красовская, и в оправдание добавила: – Только на плёнке этого нет, так как сумку с магнитофоном я выронила, когда побежала за ним с танцплощадки.

– Эти детали меня не интересуют, – холодно произнёс одноглазый. – Я знаю только, что из-за того, что вы проболтались, сорвалась великолепно задуманная акция.

Мужчину вдруг осенила внезапная догадка. Его губы растянулись по диагонали в неком подобии улыбки:

– Послушайте, я кажется понял! Вы специально предупредили своего бывшего любовничка…

– Нет, я пыталась!

Но одноглдазый словно не слышал её.

– Что? Готовы к самопожертвованию ради любимого? Похвально, похвально. Всегда преклонялся перед жёнами декабристов, отправившимися на каторгу за своими мужьями. Только вы проделаете этот скорбный путь не «за», а «вместо».

– Нет, клянусь вам, нет! – в ужасе воскликнула Красовская, театрально заламывая руки. – Дайте мне ещё один шанс, и я с вашей помощью с удовольствием отомщу этому ублюдку. Ведь он бросил меня, растоптал, как грязную тряпку.

Красовская принялась изрыгать проклятия в адрес Нефёдова. Её куратор наблюдал за этой сценой со скучающим видом. Когда женщина выдохлась, он сообщил ей:

– Вы допустили грубейшую профессиональную ошибку. И я решил вас наказать… Да не дрожите вы так! О каторге речь пока не идёт, во всяком случае пока. Вы подвергнитесь временной профессиональной дисквалификации. Возвращайте домой и пакуйте чемоданы. Завтра ровно в одиннадцать за вами придёт машина. Отправитесь в деревню на перевоспитание. Поступите на свиноферму простой скотницей. На два года. Да не переживайте вы так, многие творческие люди уходили в народ за новыми впечатлениями. Вам, как актрисе это будет даже полезно.

– Но обо мне же забудут за такой срок! – с ужасом воскликнула Крассовская. – Для актрисы два года безработицы – профессиональной смерти подобно! Кому я буду нужна?

– Мне, – с нескрываемой издёвкой обнадёжил куратор, – кому же ещё. Любовник тебя бросил, Васька Красный скоро сопьётся, ему до тебя тоже дела нет. Кому ты нужна, кроме меня! Не только же благодаря им, твоя карьера росла, как на дрожжах. Мы заключили сделку. Условия тебе были известны. Пора заплатить по счёту.

Зинаида стала умолять одноглазого позволить ей поступить в какой-нибудь провинциальный театр, лишь бы поддерживать форму, а в кино она сниматься не станет. Или разрешить хотя бы вернуться домой в Архангельск. Но чекист оставался непреклонен.

– У тебя плохо со слухом? Я же сказал – скотницей на два года!

Отбросив хорошие манеры, он, наконец, выплеснул накопившееся раздражение на виновницу сорванной операции:

– В дерьме покопайся, поживи в бараке с пьянью, тогда научишься ценить моё доверие! Впрочем, могу предложить на выбор роль шалавы в лагерном мужском бараке.

– Нет, нет! Я согласна! – Зинаида поспешно закивала головой и опустилась на колени перед одноглазым.

– То-то, и учти: появишься раньше срока в Москве, пеняй на себя.

Когда её куратор ушёл, Красовская подошла к зеркалу. Опустила глаза, не в силах смотреть на своё унылое в разводах потёкшей туши лицо. На гримёрном столике, где только что сидел перечеркнувший ею судьбу мужчина, лежала салфетка. На ней губной помадой была нарисована трагическая театральная маска, по которой текли крупные слёзы.

Глава 20

Костяк особой группы Нефёдова составили 16 человек: шесть лётчиков, инженер по вооружению и авиамеханики. Борис взял с собой пожилого техника, которого с первого дня знакомства считал своим счастливым талисманом. Звали его все просто по имени – «Витей», хотя мужику шёл уже шестой десяток. Впрочем, гораздо чаще сослуживцы использовали при обращении к нему прозвище «Барахольщиков». У Вити имелась страстишка к «собирательству». Он не мог пройти мимо любой валяющейся на земле железки, будучи глубоко убеждённым, что «в хозяйстве всё сгодиться». Для хранения наиболее ценных «винтиков» на свой комбинезон запасливый мужик нашил множество дополнительных карманов.

Борис также настоял, чтобы в состав группы был включён опытный повар, которому было приказано позаботиться о запасе круп и консервов на первое время, чтобы не клянчить продукты у местных снабженцев. Было понятно, что небольшому подразделению, не имеющему собственных тыловых служб, на первых порах придётся существовать в автономном режиме.

Руководство навязало «Анархисту» ещё двоих. Особист группы майор Игнат Бурда должен был играть при лётчиках роль доброго джина. Так во всяком случае описал Нефёдову его основные полномочия Василий Сталин:

– Вот увидишь, у Игната Петровича талант улаживать проблемы с любым начальством. Только скажешь ему, что тебе надо, – всё быстро достанет: лучшую технику, продукты, нормальное жильё. И любой шавке сразу пасть заткнёт. Волкодавистый мужик! Я его специально для таких задач держу.

К особой авиагруппе также прикреплялся доктор. Его появление в списке поначалу обрадовало Нефёдова. Хороший врач на войне необходим. Однако вскоре выяснилось, что «док» едет не столько следить за здоровьем лётчиков, сколько испытывать на них разные научные гипотезы. В это время Василий Сталин носился с идеей развернуть на базе своего округа институт авиационной медицины, а пока в качестве пробного шара открыл лабораторию, которую как раз возглавлял прикомандированный к группе военврач.

Перед самым отъёздом Борис с пятью своими товарищами по штрафной эскадрилье пошёл в ресторан. В конце вечера он попросил всех наполнить стаканы и провозгласил тост:

– Предлагаю выпить эту стопку с чувством и смаком, ибо по праву командира предупреждаю: с завтрашнего дня вводится «сухой закон». Начинаем жить по жёсткому распорядку.

– А я слышал, что в тех краях, куда мы отправляемся, принято пить рисовую водку, – сообщил сильно захмелевший Красавчик. – Командир, за сбитые имеем право!

– Как бы за тебя пить не пришлось, – недоброжелательно бросил «Одессе» Кузаков и обвёл присутствующих серьёзным взглядом: – Командир, прав: завязывать надо с этим делом, не на экскурсию собираемся.

На следующее утро на рассвете Борис вывел всех на зарядку. Жили они теперь в лётном профилактории за городом. Так решил Борис, чтобы оградить своих лихих парней от московских соблазнов. Между тем мужики были не первой молодости, многие давно потеряли форму. Труднее всего пришлось с «Одессой». Жизнь преуспевающего коммерсанта, которую Красавчик вёл в последнее время, сделала его рыхлым и вальяжным. Лёня ни в какую не соглашался так рано вылезать из тёплой кровати и страшно возмущался, когда его грубо вытолкали на утренний холод, а потом ещё заставили принимать водные процедуры в пруду. Но «Анархист» сразу поставил одессита перед выбором: либо он за две недели набирает физическую форму, либо – пусть катится на все четыре стороны. Дружба дружбой, а дело есть дело.

Возвращаться в свою «психушку» или за решётку Лёня не хотел, поэтому со скрипом, но подчинился: стал усиленно тренироваться, и вскоре набил хорошую мускулатуру. Теперь Лёня ходил чисто выбритый, надушенный, в отутюженном костюме. Любо дорого посмотреть! Хоть остальным в пример ставь.

В день отлёта группа выстроилась на аэродроме перед транспортным самолётом. Лётчики и механики едва сдерживали улыбки, глядя друг на друга. Борису тоже непросто было сохранять подобающую ситуации серьёзность. Непривычно выло видеть на знакомых парнях горчичного цвета шинели, синие штаны. На всех была китайская военная форма без знаков различия. Единственная нашивка – иероглиф на груди «Китайская народно-освободительная армия». Особенно всех умиляли красные сапоги.

Взамен отобранных документов Майор Бурда выдал каждому новое удостоверение на имя китайского военнослужащего. Отныне все они – «добровольцы» из «Поднебесной».

По другой легенде они отправлялись в Маньчжурию для строительства новых аэродромов.

Такая игра в конспирацию могла в скором будущем осложнить жизнь лётчикам. Ведь каждый раз что-то прося у местного военного начальства, надо будет объяснять зачем военным строителям понадобилось авиационное топливо, боеприпасы и прочее боевое имущество.

Но вскоре выяснилось, что это только цветочки…

Нефёдов вполне отдавал себе отчёт в том, что сильно рискует, созвав под свои знамёна не действующих лётчиков, а «бывших». Из шести членов группы, только он сам, Рублёв и Алексей Сироткин, которого Нефёдов под свою ответственность вернул в авиацию после списания, имели за последний год хоть какой-то налёт. При этом Сироткину, которого с лёгкой руки «Одессы» все стали звать не иначе как «Сынком», за свою короткую лейтенантскую карьеру довелось полетать только на поршневых самолётах. Илье Кузакову тоже предстояло за короткое время пройти путь, на который обычные строевые лётчики затрачивают многие месяцы. А то, что Нефёдов иногда подпольно тренировал фронтового друга, так это сейчас было не в счёт, ибо полёты эти проводились ими бессистемно – от случая к случаю.

Получалось, что из всей группы только двое обладали квалификацией «реактивщиков». Ещё двоим с самой войны не приходилось бывать в кабине боевого истребителя. Многие посчитали бы такой выбор опасной авантюрой. Но Борис верил в каждого из своих людей. Надо было только правильно выстроить их подготовку: помочь профессионалам быстро восстановить утраченные навыки, и найти общий язык с принципиально новой для них техникой.

Начали они с самых азов. В Москве в Кубинке группа две недели тренировалась на поршневой технике. Сперва Борис сам на двухместном По-2 вывозил Кузакова, «Одессу» и Батура Тюгюмджиева в зону. Потом наступил черёд поршневых истребителей. Ребята быстро начали работать самостоятельно. Количество вылетов увеличивалось день ото дня, быстро усложнялась программа тренировок.

Параллельно Борис, организовал для своих парней курс теоретических лекций. Как инспектор округа по технике пилотирования и воздушной стрельбе Нефёдов имел возможность приглашать нужных людей – преподавателей из академии ВВС, лётчиков, уже имеющие опыт участия в боевых действиях на реактивных истребителях. Борис тоже посещал такие занятия, чтобы лучше узнать тактико-технические характеристики неприятельских самолётов, послушать рассказ о новейших тенденциях в искусстве воздушного боя. Скоро полученные знания очень пригодятся Нефёдову и его товарищам по эскадрилье.

Хотя, не обошлось без скандала. Одного лектора Нефёдов «уволил» после первого же занятия. Этот демагог, вместо того, чтобы готовить людей к реальным боям, стал убеждать аудиторию, будто у американцев плохие лётчики, да и самолёты тоже – не чета нашим. Борис вскипел. Особенно Нефёдова возмутило, что некоторым его подчинённым разглагольствования преподавателя явно пришлись по вкусу. Лёня Красавчик даже заявил, что маленькая победоносная война, – это как раз то, что ему сейчас нужно.

Борису пришлось напомнить ребятам кое-что… В конце тридцатых годов многие тоже кричали, что если завтра война, разгромим врага на его же территории. В то время тоже всячески поощрялось преувеличение мощи Красной армии и принижение возможностей её потенциальных противников. Какую страшную цену пришлось заплатить за пустую браваду, теперь знали все. К концу 1941 года в ВВС РККА[44] практически не осталось самолётов, а хороших лётчиков можно было пересчитать по пальцам. И даже через год – в 42-м мы всё ещё платили тремя своими крылатыми машинами, за каждый сбитый немецкий «Мессершмитт» или «Юнкерс». Чего стоило переломить такую тенденцию, Борис и его друзья знали не понаслышке.

Тем не менее, в Корее мы кажется вновь наступали на те же самые грабли. Правда, на начальном этапе войны ещё действовала система, благодаря которой мы когда-то одолели Люфтваффе. Только прибывающее из Союза пополнение постепенно вводилась в бой. Ставка делалась в основном на опытных асов с опытом Великой отечественной войны за спиной. Необстрелянных же ребят зачисляли в успешно работающие эскадрильи, прикрепляли к матёрым воякам, которые учили своих юных ведомых по принципу «Делай как я», а в случае чего могли и защитить растерявшегося мальчишку.

Такая взвешенная стратегия позволила быстро добиться превосходства над противником. Американцы и их союзники боялись приближаться к районам, которые контролировали наши перехватчики. Получив приказ прорываться через «Аллею МиГов» многие западные лётчики спешили привести в порядок свои дела, написать завещание. Участились случаи, когда штатовские пилоты разрывали контракты с военным ведомством, не желая быть камикадзе.

Но к середине компании ситуация начала меняться не в нашу пользу. Если американцы быстро сделали выводы из своих первоначальных просчётов и стали неуклонно прибавлять в качестве подготовки своих лётчиков и в модернизации самолётов, то мы напротив беспечно почивали на лаврах и разбазаривали оплаченный потом и кровью успех. Примерно в середине 1951 года в высоких штабных инстанциях возобладало мнение, что господство в воздухе отныне нам гарантировано. Какой-то высокопоставленный дурак предложил использовать корейский театр военных действий, как полигон для повышенной подготовки нового поколения офицеров-лётчиков. Идею поддержали в Главкомате ВВС. Предполагалось, что благодаря такому решению уже к 1954 году лётный состав советских Военно-воздушных сил будет на 80 % состоять из опытных вояк. Руководству страны такая перспектива не могла не прийтись по душе.

Поэтому вместо того чтобы «поштучно» в парах со «стариками» или хотя бы небольшими группами вводить в бой необстрелянных новичков, их стали бросать в пекло воздушных свалок целыми полками. Естественно, вчерашние курсанты начали гибнуть пачками, платя своими жизнями за традиционную российскую чиновничью тупость и любовь к эффектным реляциям. В этой «мясорубке» перемалывались десятки 20-летних лейтенантиков. Они погибали, часто даже не успев понять, что и как произошло. Уровень потерь мог идти и на сотни, но к счастью сам ограниченный масштаб конфликта не позволял нашим стратегам привычно завалить противника трупами.

Самым роковым для нас образом примерно в этот же самый период американцы взяли на вооружение систему, от которой мы отказывались. У них спешно создавались специальные школы воздушного боя. Прежде чем попасть в зону боевых действий выпускник училища проходил многоэтапную подготовку. Зато ветераны, прежде всего имеющие за плечами опыт Второй мировой войны, получали полный карт-бланш.

Происходящее напоминало трагический театр абсурда. Советское командование заменяло опытные хорошо слётанные боевые части новыми эскадрильями, укомплектованными едва «вставшими на крыло» пацанами. Вашингтон же спешно менял цыплят на ястребов.

Была и ещё одна причина резко возросших наших потерь в Корее. Как и в конце тридцатых годов, лётные училища вновь стали выпускать молодых лётчиков, которых не научили выполнять сложные фигуры высшего пилотажа, летать на пределе возможностей, – своих собственных и самолёта. Командиры полков и дивизий тоже, боясь испортить себе карьеру лётным происшествием или катастрофой, стали больше думать о том, как бы чего не вышло, чем заботится о подготовке своих офицеров к войне с сильным противником. Даже специальный курс боевой подготовки для лётчиков, которые должны были отправиться в Корею, сократили до предела. В результате ребятам приходилось прямо в боевых условиях учиться науке выживания на войне: пилотажу, групповой слетанности, воздушному бою, стрельбе.

Из памяти начальников разного ранга, похоже, совершенно выветрились болезненные воспоминания о том, как в 1941—42 годах прибывавший на фронт авиаполк переставал существовать через неделю напряжённых боёв; как выпускники ускоренных курсов лётных училищ имели один шанс из ста дожить до своего десятого боевого вылета. Тогда только перед лицом надвигающейся катастрофы ответственные за кадровые вопросы генералы смогли преодолеть собственную косность и узость мышления. Примерно начиная где-то с конца 1943 года коренному реформированию подверглась вся система подготовки лётных кадров для фронта. Стали проводиться конференции для лётного состава, на которых самые результативные пилоты делились с коллегами из других воздушных армий секретами мастерства. В училищах курсантам стали больше давать лётных часов. Если ещё в начале войны мальчишек почти не учили стрелять из-за экономии боеприпасов, то теперь ситуация изменилась…

Но вот прошло всего семь лет после победы и всё возвращалось на круги своя.

Борис не хотел, чтобы его люди повторили опыт некоторых лётчиков лета 1941 года, которые испытывали шок, обнаруживая превосходство немцев во всём. Между тем сдружившийся с «Одессой» самый младший член их команды отчаянно рвался в бой, хотя едва умел летать и стрелять. Таких мальчишек-романтиков на войне обычно сбивают в первых вылетах. Поэтому Борис уделял «Сынку» больше времени, чем остальным, часто вылетал с ним в паре.

Глава 21

– 56-й, смотри! Справа на два часа – звено «Сейбров»! Крути за мной влево-вверх! Молодца! Боевым разворотом на противника. Атакую, прикрой! Выходим из атаки вправо! Вправо! Не проседай!!! Подбери ручку на себя. На себя, тебе говорят! Не болтайся, как дерьмо в проруби! Чётче действуй рулями! Та-ак… уже лучше. Теперь давай в набор высоты. Слева снова «Сейбры»! Не отставай, попадёшь под удар – костей не соберёшь! Внимание, бармалей у тебя на хвосте! Уходи от него змейкой, чтобы видеть противника, старайся поймать момент, когда можно «вдруг» выпустить тормозные закрылки-щетки. Провалишь атакующего, чтобы он промахнулся мимо тебя и выскочил вперёд, – считай, заново родился!

Новые вводные следовали одна за другой. Мнимые «Сейбры» появлялись по прихоти командира то с одной стороны, то с другой. От наваливающихся на него перегрузок Алексей Сироткин сделался красный, как рак. Перед его глазами плыл алый туман. Но парень из последних сил старался удержаться за ведущим. А тот только расходился, гоняя Сироткина от нуля до пяти тысяч. Они взмывали вверх, пикировали, «гудели» на виражах. При этом Борис требовал, чтобы Сироткин успевал крутить головой на 360 градусов, ибо, как бы тяжело не приходилось в бою, надо каждое мгновение знать, что делается вокруг тебя.

– Учись видеть сразу всё – меня, приборы, землю, противника! Распределяй внимание! Тогда ты король!

Обзор из кабины МиГ-15 был чрезвычайно ограниченным. Поэтому особое значение приобретало умение вовремя повернуть голову в нужную сторону, а когда-то и домыслить себе недостающую «картинку». Борис старался научить начинающего профессионала умению представить полностью всю обстановку боя, исходя из того немногого, что тебе видно; сложить всю мозаику, даже не имея в своём распоряжении каких-то кусочков информации, чтобы просчитать свои и чужие ходы. Такому не могли научить ни в одной академии мира, ибо настоящие секреты ремесла во все времена передавались лишь непосредственно от мастера ученику – из рук в руки. Но наука эта требовала чудовищного напряжения сил, и полной концентрации.

– Веселее работай, непринужденней! И-импро-ови-изируй! – словно издеваясь над измотанным напарником, призывал Нефёдов. – Где же твой кураж, ис-тре-би-и-тель!

Вскоре Алексей окончательно вымотался и почти не соображал что делает. А годящийся ему в отцы Нефёдов не только выдерживал такую адскую карусель, но ещё недовольно покрикивал на молодого человека:

– Да подтянись же ты! Ну что ты там тянешься, словно старая кляча. Контролируй самолёт, не виляй!

Наконец, командир смилостивился:

– Ладно, нормально поработали, сейчас быстро сбегаем на полигон и домой.

Алексей облегчённо перевёл дух. Предстоял относительно спокойный полёт до сопки, которую лётчики особой авиагруппы использовали в качестве мишени для учебных стрельб…

На обратном пути им попалось удивительной красоты облако. Оно было необычного жёлтого цвета, отчего казалось подсвеченным изнутри. Алексею вспомнился вечер накануне его отъезда. Перед командировкой Нефёдов дал Сироткину недельный отпуск. В последний день дома Алексей договорился встретиться с товарищем по ремесленному училищу. Но тот пришёл со своей сестрой Женей. Они ждали Алексея на лодочной станции в городском Парке культуры. Стоило Сироткину ещё издали увидеть Женю, как он сразу почувствовал непонятное волнение. Что-то очень родное показалось ему в её маленькой фигуре. Говорят, что у каждого человека на земле есть своя пара. Правда, найти её редко кому везёт. Теперь-то он был уверен, что лучше Жени ему уже не встретить девушки. Но в первые минуты Алексей страшно смутился. Он чувствовал приятное томление в груди, и одновременно не знал, как ему вести себя с такой красивой девушкой. А она насмешливо смотрела на заробевшего юного лейтенанта, иронизируя над его застенчивостью, и говорила с ним будто с младшим братом, хотя они были ровесниками.

– А я думала, что лётчики все высокие великаны с гордыми лицами, как у бронзового лётчика в московском метро. Но ты совсем не похож на него. Неужели ты действительно летал на настоящем военном самолёте?

Алексея нисколько не обидел подобный скепсис. Он готов был простить понравившейся девушке всё лишь за то, что она пришла сюда и говорит с ним. Сироткин застенчиво и обрадовано стал отвечать на Женины вопросы о своей службе. Потом они катались на разных аттракционах. В конце концов, Алесей и Женя вдвоём оказались в одной лодке – в крылатых качелях, сделанных в форме кораблика. Раскачаться на них можно было очень высоко. Лодка то взмывала вверх к огромному золотому облаку, почти точно такому же, как то, которое истребитель Сироткина только что задел крылом, то стремительно летела вниз. Было тихо и безветренно. Поток встречного воздуха слегка раздувал юбку звонко смеющейся Жени, обнажая её посмугленные солнцем колени. У Алексея дух захватывало от такого зрелища. Их лица оказались так близко, что он чувствовал дыхание самого прекрасного существа на свете, любовался ей улыбкой, со стыдливым вожделением отмечал, что у неё красивые длинные ноги, высокая грудь. Голова шла кругом! Сама природа замерла, боясь помешать их неизбежному объяснению.

– Завтра я уезжаю, – вдруг вырвались у него. – А можно я напишу вам?

Она мягко улыбнулась и кивнула в ответ, вглядываясь в его лицо. В её лучистых серо-голубых глазах теперь не было первоначально насмешливости или обычного женского кокетства.

Как же ему повезло встретить такую прекрасную девушку! Стоило Алексею вспомнить ею лицо, улыбку, как ему начинало хотеться обнять весь мир, кричать самые ласковые слова окружающим людям, небу, солнцу – всему белому свету.

Алексея так и подмывало признаться девушке, что он отправляется на очень опасное и чрезвычайно ответственное задание. Если бы он не дал подписку о сохранении секретности, то точно бы сказал Жене, куда едет. В своей жизни ей, конечно, ещё не приходилось провожать мужчину на войну, и она обязательно по-особому отнесётся к этим последним часам перед разлукой. А потом Женя будет с надеждой и тревогой ждать его возвращения, и страшно обрадуется, увидев его снова – невредимым и, возможно даже, с орденом на груди.

Алексей представил, как долго они будут говорить, не в силах наговориться, когда он вернётся в родной город. Удивительный был у него оптимизм! Этот юноша, ещё не имевшей подруги, почему-то нисколько не сомневался, что всё именно так и будет. На войне мужчины быстро взрослеют. Поэтому в следующий раз он не станет по-детски смущаться и робеть, а сразу напрямик скажет Жене о своём чувстве и предложит ей пожениться…

– 56-й! Доброе утро! – раздался в наушниках ироничный голос командира. – Как спалось?

Замечтавшись, Сироткин на некоторое время забыл, где он находится. Алексей слишком поспешно бросился догонять оторвавшийся МиГ Нефёдова, для этого он резко прибавил скорость и круто накренил самолёт в нужную сторону. Истребитель вдруг задрожал. Алексей собрался было доложить о подозрительной вибрации Нефёдову, чтобы получить его совет, но передумал: «Сам справлюсь! А то „Батя“ решит, что я полный лопух и паникёр».

Сироткин попытался парировать усиливающийся крен ручкой и педалями, и в следующее мгновение оказался в штопоре. Самолёт, вращаясь, порхал к земле, словно сухой лист. Алексей стал выводить машину, как его учили в лётной школе: «дал» ногу против штопора, а затем через положенные пол витка «отдал» ручку от себя. Но кувыркание не только не прекратилось, а наоборот – стало ещё более беспорядочным. Машина буквально сыпалась вниз. Её двигатель продолжал работать, да только что толку! Можно было подумать, что самолёт отчего-то вдруг разучился летать. Его крылья не создавали подъёмной силы! Командир уже увидел, в какую переделку угодил его ведомый и поспешил на выручку. Его голос наполнился отцовской заботой:

– Не спеши шуровать ручкой. Спокойней! Попробуй поймать момент, когда машина замедлит вращение, и тогда отдавай ручку от себя. Но не раньше и не позже, ты меня понял?

В ответ Алексей смог промычать что-то невразумительное. Его сильно мотало по кабине из-за недостаточно плотно притянутых привязных ремней.

– Ручку отдавай строго по центру приборной доски при нейтральном положении элеронов, – продолжал наставлять «Сынка» Борис. – Успокойся, у тебя всё получиться. Ну же! Давай!

Алексей изо всех сил старался всё делать так, как советует командир. Но ничего не выходило. Самолёт оставался глух ко всем действиям пилота. Наконец, в наушниках прозвучал приказ катапультироваться. Но Сироткин продолжал бороться за машину, хотя до земли оставалось всего полторы тысячи метров. Тогда Борис заорал на него:

– Если сейчас же не покинешь машину, я тебя как щенка вышвырну из группы. Немедленно прыгать!

Сироткину едва хватило высоты, чтобы его парашют наполнился воздухом…

Когда от поисковой службы на аэродром поступило подтверждение, что с лётчиком всё в порядке, к Борису подошёл Лёня Красавчик.

– Батя, не ставь на парне крест. Отдай его лучше мне на воспитание.

– Тоже мне, учитель нашёлся, – с озабоченным видом, но беззлобно ответил «Одессе» Борис. – Тебя самого ещё воспитывать надо.

– Командир, мне ответственность за кого-то нужна, тогда и я, глядишь, в человеки выйду. Доверь мне этого парня, а? Обещаю: я из него настоящего лётчика сделаю.

– Лётчика может и сделаешь. Только важнее, чтобы он настоящим человеком стал.

Сироткина привезли на аэродром под вечер. Грязный и подавленный, парень медленно вылез из «газика», сгрёб в охапку привезённый с собой парашют, сделал несколько шагов по направлению к лётному городку и растерянно остановился. Юноша старался не встречаться глазами с вышедшими его встречать старшими товарищами, которых подвёл. «Одесса», Рублёв, Кузаков, Батур Тюгюмджиев с нетерпением ждали его возвращения. Все волновались за парня, который стал для их небольшого воинского коллектива общим любимцем, «сыном полка». Но по негласному правилу первым в такой ситуации к вернувшемуся лётчику должен подойти командир.

Алексей стоял, понуро опустив голову, и ждал решения своей участи. Он приготовился к тому, что командир начнёт при всех отчитывать его, а то и вообще велит убираться ко всем чертям. Что ж, он это заслужил. Ещё не выполнив ни одного боевого вылета, разбил уже второй самолёт.

Борис подошёл к Сироткину и первым делом осмотрел его. Катапультирование произошло на очень малой высоте. Но к счастью парень упал на склон сопки, поэтому удар о землю получился скользящим. Кроме ушибов и расцарапанного во время скатыванию по заросшему колючим кустарником склону лица, других повреждений у лейтенанта как будто не было.

Борис обнял ведомого:

– Красавец! Я всё видел. До конца боролся за машину. Всё правильно. Молодец! Был бы жив твой отец, он бы тобой гордился.

Не ожидавший такой встречи Алексей благодарно захлопал ресницами. Глаза его стали мокрыми от подступивших слёз. Товарищи бросились к парню, стали обнимать его. Мальчишку словно прорвало. Сбиваясь, Сироткин стал рассказывать им о пережитом…

После этого происшествия у Нефёдова произошла первая стычка с особистом. Майор Бурда потребовал убрать младшего лейтенанта из группы:

– Из него лётчик, как из меня балерина, – заявил Борису низенький плюгавенький мужичок, и матом обложил Сироткина. – Доктор тоже считает, что парня надо списывать.

Впервые увидев перед отлётом в Маньчжурию майора, Нефёдов даже не поверил, что это тот самый «волкодавистый мужик», о котором ему говорил Василий Сталин. Не обладая ни представительной внешностью, ни зычным голосом, он делал карьеру с помощью одной безжалостной свирепости. В любой сложной ситуации этот мужичок с узкими мальчишескими плечами и впалой грудью размером с хороший крестьянский кулак использовал имя Василия Сталина, точно так же, как разбойник с большой дороги нагоняет страх на путников размахивая кистенём. Когда ему требовалось во что бы то ни стало выполнить приказ руководства Игнат Петрович забывал нормальный язык, переходя на пороховую смесь отборных матерных выражений и угроз. Ему ничего не стоило, впившись в человека ненавидящим взглядом, прошипеть: «Да ты, сука, б… такая, враг народа!». У этого пьяницы и сволочи не было ничего святого. У некоторых народах о таких говорят: «Он станет есть землянику на могиле своей матери». Борис быстро понял, что Бурда заслан в его группу «толкачом»: с первого дня особист начал угрожать лётчикам, что если они быстро не сумеют выполнить приказ Василия Сталина, то в лучшем случае сгниют в колымском лагере.

Борис хорошо знал ещё по штрафной эскадрилье, что если сразу не показать особисту характер, он будет вмешиваться во всё.

– Занимайтесь своим делом и не лезте в чужую епархию! – нарочно позлее рыкнул Нефёдов. – Или я сообщу командующему, что вы мешаете мне выполнять его поручение. Не знаю, что вам сказал доктор Павловский, но в санчасти авиакорпуса у Сироткина не нашли никаких проблем со здоровьем после катапультирования.

Твёрдые скулы мужичка напряглись, линия тонкого рта стала ещё жёстче. Но Борис спокойно смотрел в побелевшие от ярости глаза, пока они растерянно не забегали, а на губах не появилась угодливая улыбка. Майор улыбался неприятно, словно из бронированной щели дота.

– Но кто-то же должен ответить за потерю самолёта? – идя на попятную, уже более миролюбиво поинтересовался особист. – Я ведь для вас стараюсь. Вы командир, с вас за всё спросят. Зачем нам неприятности в самом начале работы. В следующий раз ведь могут самолёты и не дать.

Самолёты группе действительно приходилось одалживать у частей, которые постоянно базировались здесь в Маньчжурии. Но в то, что местные командиры, якобы, могут им в чём-то отказать, Нефёдов не очень-то верил. Во-первых, из-за присущей новым реактивным истребителям внезапной «валёжки» постоянно гибли даже опытные заслуженные лётчики, что уж говорить о молодом лейтенантике. Это знали все.

А во-вторых, пусть только кто-нибудь из командиров посмеет сказать Борису «нет». Сам же Бурда нагонит на «зажавшего» технику жмота такого страху, что бедняга неделю будет бегать в сортир из-за развившейся «медвежьей болезни».

Тем не менее, главный вывод из случившегося с «Сынком» происшествия Борис для себя сделал. Стало ясно: необходимо учить людей не бояться «валёжки» и справляться с подобными внештатными ситуациями. Но для этого требовалось перешагнуть через очередной запрет, которыми армейская бюрократию буквально вязала лётчиков по рукам и ногам, лишая их инициативы. Из-за угрозы внезапного попадания в штопор командование ВВС выпустило специальную директиву, вводящую ограничение на использование скоростных и маневренных возможностей истребителя МиГ-15.

Борис считал эту инструкцию очередным порождением ограниченных кабинетных стратегов. Автора этого перла стоило посадить в самолёт, да отправить на войну, чтобы он сам попробовал с оглядкой на свою инструкцию посоревноваться с американцами в скорости и вёрткости. «Сейбры» последних модификаций были уже далеко не те, что в начале 1951 года. Новые американские машины не то, что не уступали МиГам, но во многом даже превосходили их. На «Сейбрах» появилось очень прочное механизированное крыло с предкрылками, плюс огромные воздушные тормоза, чего на МиГах не было. Скорей всего именно недостаточная жёсткость крыла МиГа и была причиной «валёжки». Но эту «болезнь» наши конструкторы до сих пор не могли вылечить.

Американские авиастроительные компании более оперативно реагировали на критику военных. С появлением в Корее новых самолётов, их пилоты получили огромное преимущество, особенно в манёвренных боях на виражах. Облачённый в противоперегрузочный костюм пилот «Сейбра» мог при необходимости закрутить манёвр фактически любой крутизны, тогда как на МиГе при всём желании приходилось чертить размашистые фигуры, чтобы не потерять по дороге сознание, а заодно и тонкие хрупкие крылья.

Даже оказавшись у тебя на мушке, американец мог, ощетинившись воздушными тормозами, поставить машину практически вертикально. В лучшем случае ты его просто терял, а в худшем проскакивал вперёд и сам оказывался в прицеле. Более кошмарный сценарий боя придумать сложно!

Да и в скороподъёмности «Сейбры» модификаций «F» и «D» теперь тоже не уступали нам, как это была в первый год боёв в Корее. И в пикировании они тоже легко отрывались от преследования.

Естественно в борьбе с таким врагом надо было всё без остатка выжимать из своей машины. Поэтому Борис наплевал на существующий приказ высшего начальства, категорически запрещающий армейским лётчикам облёт самолётов на «валёжку». Хотя и подвергать своих людей неоправданному риску Нефёдов тоже не собирался. Прежде чем допустить подчинённых к опасным самостоятельным полётам, он решил поработать с ними в тесной связке. Для этого срочно требовалась недавно созданная советской авиапромышленностью двухместная учебно-тренировочная «спарка» УТИ МиГ-15 «Бис».

На базе, где тренировались «штрафники», одна такая машина имелась. Вот только легально достать её Борису не удалось. Командир истребительного полка, к которому Нефёдов обратился с просьбой одолжить дней на пять двухместный МиГ, ответил, что у него самого вчерашних курсантов – две трети личного состава. И многих из них комэскам[45] приходиться лично «катать», прежде чем допустить мальчишек до самостоятельных полётов.

Борис был готов войти в положение коллеги, вот только времени ждать, пока у того освободиться нужная техника не было. Пришлось, скрепя сердце, натравить на соседа майора Бурду. Зато ровно через час после разговора с особистом полностью заправленная и готовая к вылету «спарка» стояла в той части аэродрома, где тренировалась особая группа.

Борис сразу же начал отрабатывать самые сложные элементы на этой машине, по ходу дела исправляя ошибки подчинённых, и решая для себя, кто из них на что годиться. Важнее всего для Нефёдова было убедиться, что никто из знакомых ему сорвиголов не утратил былого куража и не боится летать на новых самолётах. К счастью быстро выяснилось, что даже самый младший член их группы сумел справиться с психологическими последствиями недавней аварии. Хотя, садясь вместе с молодым лётчиком в самолёт, Борис готовился увидеть в его глазах страх. Но как Нефёдов не вглядывался в зеркальце заднего вида, ему так и не удалось заметить в лице сидящего в соседней кабине Сироткина признаков паники.

После трёх совместных полётов на «спарке» Алексей был готов продолжить тренировки самостоятельно. Правда, потом он всё же признался: «Иду к самолёту, а у самого мандраж такой, что изо всех сил держусь, чтобы страха не показать. Сел в кабину, а каблуки мои чечетку отбивают. Механик похоже что-то заметил лыбится, но молчит. Но как поднялся в небо – все прошло».

Остальные тоже постепенно входили в лётную форму. Правда в первых вылетах на серьёзные «режимы» у некоторых лётчиков шла носом кровь, их рвало. И всё же зрелые мужики сумели адаптироваться к возросшим перегрузкам, которые за то время пока фронтовики «не брали в руки шашек», стали не только значительно тяжелее, но и продолжительнее. Бориса радовало, что «старые волки» полны оптимизма, начинают чувствовать реактивную технику и понимать специфику её применения. Пора было переходить к жёсткой финальной части подготовки, максимально приближенной к боевым условиям…

Глава 22

Однажды группа получила семь новеньких серебристых МиГ-15 «бис». Нефёдов настоял, чтобы Бурда достал машины, сделанные в европейской части Союза. По своему опыту он знал, что самолёты из Комсомольска-на-Амуре «дубоватые» в управлении. И Бурда, надо было отдать ему должное, с ролью снабженца справлялся просто прекрасно.

Борис приказал каждому лётчику «обжать» свой самолет на «валежку» на высоте всего 100 метров. Особый риск задания заключался в том, что в случае сваливания машины её пилоту катапультироваться не удастся из-за недостатка высоты. Остроумный «Одесса» метко назвал задание «афёрой». За неделю до прилёта группы в Маньчжурию на этой самой авиабазе убился во время подобной тренировки опытный лётчик, командир эскадрильи. Все об этом инциденте знали, но, естественно, приказ командира никто не собирался обсуждать. Но Нефёдов чувствовал, что некоторые из фронтовых товарищей впервые с начала командировки засомневались в себе. Поэтому перед первым вылетом на чрезвычайно опасное упражнение «Анархист» объявил перед строем:

– Мы не первый день знакомы. Поэтому обойдёмся без предисловий. Сегодня мы фактически начинаем воевать. В нашем деле без риска нельзя, наверняка кто-то из нас не увидит больше родного дома… Я хочу, чтобы каждый ещё раз хорошенько всё взвесил. Вы знаете: под пистолетом я никого никогда в бой не гнал. Здесь тоже все находятся добровольно. Если же кто-то решит в последний момент отцепить свой вагон от состава, препятствовать ему в этом не стану… А теперь пусть сделает шаг вперёд тот, кто решил, что: «или грудь в крестах, или голова в кустах».

После этих слов все дружно сделали шаг вперёд.

«Единственный разумный способ обучать людей – это подавать им личный пример» – следуя этому принципу, Нефёдов выполнил несколько полётов на критические режимы, наглядно демонстрируя подчинённым способность лётчика контролировать машину в любых ситуациях. Глядя на то, что вытворяет в небе командир и остальные загорелись желанием попробовать повторить сложные элементы.

К счастью, во время «обжимки» никто не разбился. Затем лётчики на своих МиГах приступили к отработке групповой и парной слётанность, высшего пилотажа. Начались воздушные бои, которые учебными можно было назвать с большой натяжкой. Разве что противники не стреляли друг в друга боевыми снарядами, а так разрешались любые приёмы: опасные выходы в лобовую, маневрирование у самой земли и прочие трюки из арсенала воздушных «гладиаторов».

«Одесса» со своим новым молодым ведомым сразу начали остро конкурировать между собой, даже не смотря на большую разницу в возрасте. Словно мальчишки-одногодки, они пытались перехватить друг от друга добычу. Каждый бравировал перед напарником удалью и бесстрашием. Каждый во всём пытался утереть другому нос. «Одесса», подначивая сынка, с усмешкой говорил молодому напарнику:

– Мы с тобой, как два комара – городской и лесной. Я – городской – опытный, а ты, который, не зная людей, позволит прихлопнуть себя первому же туристу. Я твой единственный шанс на выживание, сынок.

Борис не одобрял педагогических методов Лёни, но и вмешиваться не спешил. Пусть Красавчик довёдёт дело до конца, пусть сам взмолится, чтобы ему дали другого ведомого, чтобы не возмущался потом, что ему не позволили сделать из «Сынка» человека.

В общем, подготовка группы продвигалась вполне успешно, даже не смотря на то, что навязанные Борису люди постоянно совали палки в колёса.

Доктор группы Герман Павловский испытывал на лётчиках экспериментальные высотные скафандры и противоперегрузочные костюмы. Все это оборудование заняло значительную часть грузовой кабины транспортного самолёта, из-за чего пришлось меньше брать с собой продуктов, дефицитных самолётных запчастей и прочих очень нужных и полезных в спартанских фронтовых условиях вещей.

Но если бы хоть от этих «игрушек» был какой-то прок! В высотных скафандрах действительно была большая нужда. Новые истребители могли достигать «потолка» в 14–16 километров, тогда как серийный истребитель времён Второй Мировой войны редко воевал выше 6 тысяч метров. Кислородное оборудование и герметизированная кабина позволяли лётчикам воевать на такой высоте. Но для войны в стратосфере одной кислородной маски мало. Стоило пулям или осколкам нарушить герметичность кабины и лётчик на предельных высотах мог погибнуть от декомпрессии. Лётный скафандр мог стать «страховым полисом». К сожалению, быстро выяснилось, что придуманные в лаборатории Павловского скафандры не годятся для практического применения, потому что созданы без учёта тесной кабины МиГ-15: слишком громоздки и сковывают пилота, мешая ему полноценно работать. Предложенный доктором противоперегрузочный костюм тоже из-за проблем с регулятором давления оказался бесполезной, мешающей обузой.

Чуть позже Борис сумеет добиться, чтобы из Москвы для его группы прислали шесть комплектов экспериментальных скафандров ВСС-04 (Высотный спасательный скафандр разработки группы А. Бойко), которые представляли собой удобный герметический комбинезон из прорезиненной ткани, к которым крепились несъёмные откидные шлемы и кислородные маски. Излишки давления на высоте стравливались специальным клапаном. Несколько раз это оборудование спасало жизнь лётчикам особой группы. Но почему-то больше ни у кого в Корее таких скафандров не было. Да и Нефёдову через некоторое время пришлось отправить скафандры обратно в Москву, ибо в ходе напряжённых боевых вылетов в экспериментальном снаряжении выявился целый ряд серьёзных недоработок. Американские экспериментальные костюмы прекрасно облегали тело и не мешали работе пилота, наши же были громоздкими и не слишком удобными. Но пока нефёдовцы летали в скафандрах и чувствовали себя гораздо увереннее, когда приходилось вслед за противником забираться на большую высоту.

Потерпев полное фиаско с испытанием своего спецоборудования, доктор приступил к экспериментам иного рода. Ещё при знакомстве он загадочно пообещал Нефёдову, что знает, как превратить его возрастных лётчиков в суператлетов, вернув им силу и скорость реакции присущую лишь двадцатилетним юношам. «Мы не может ждать милости от природы!» – выдал знаменитый мичуринский лозунг доктор с многозначительным выражением на мефистофельском лице.

Борис отнёсся к словам «алхимика» более чем настороженно. Ведь ничего в этом мире не даётся просто так, и за кратковременную мобилизацию ресурсов организма наверняка придётся заплатить потерей здоровья. Сама по себе работа военного лётчика быстро изнашивает его мускулатуру и нервную систему и обычно делает человека «пенсионером» к 35 года. Если же «спровоцировать» человека на достижение запредельных результатов, он может сгореть, как свечка за очень короткое время. Даже техника не выдерживает бесконечного форсирования, что уж говорить о человеке…

В середине тридцатых годов в Европе были очень популярны воздушные гонки. В конце концов, чтобы завоевать для своих фирм один из престижнейший кубков Шнейдера, Томпсона или Пулитцера конструкторы научились «выжимать досуха все соки» из металла и прочих самых современных на тот момент материалов, чтобы создавать моторы которые могли достигать сумасшедших скоростей. Вот только «жили» такие двигатели всего одну гонку! Людей тоже можно было форсировать до предела ради победной гонки. И Василий Сталин вполне мог поставить перед доктором задачу с помощью допингов превратить на короткое время лётчиков Нефёдова в суперменов, в «идеальные боевые машины», чтобы они неделю или две провоевали, не ведая страха и усталости. А после того как «Сейбр» будет отправлен в Москву, начальство и не вспомнит о выжатых людях, обречённых на инвалидность и жалкое доживание.

Подтверждая мрачные предчувствия Бориса, Павловский с первых дней командировки начал колоть лётчикам какие-то инъекции. Майор Бурда всячески поддерживал его работу, заставляя людей ходить на процедуры, пить пилюли, сдавать для анализов кровь. Альянс этой парочки напоминал Борису союз ловких аферистов. Уж слишком навязчиво доктор рекламировал «подопытным» свои действия, а «особист» так же активно принуждал сомневающихся участвовать в сомнительных экспериментов. Вскоре с людьми действительно начали происходить необычные вещи. Мужики стали признаваться, что чувствуют себя скинувшими лет двадцать.

«Одесса» очень мётко заметил на счёт доктора: «Он наш академик Павлов, а мы его собачки». Впрочем, Красавчик не возражал против своего участия в эксперименте, ибо его и без того распутинская половая потенция после начала курса «лечения» стала просто чудовищной. Всё свободное от полётов время Лёня проводил в городе – не вылезая из местных борделей, которые захватившие власть в стране коммунисты ещё не успели ликвидировать. Красавчик хвалился, что теперь может заниматься любовью круглые сутки почти без перерывов, словно настоящая сексмашина. Женщины действительно буквально преследовали этого полового гиганта повсюду. Из своих загулов Лёня частенько возвращался только под утро за несколько часов до начала полётов. Как командир, Борис не мог допустить подобной «цыганщины», тем более что пример Красавчика разлагающе подействовал на остальных. Поэтому однажды Борис решил застать «Одессу» на месте преступления. Однако перехватить вернувшегося из самоволки подчинённого Нефёдову не удалось. Лёня словно почувствовал засаду и вернулся на аэродром не через лаз в заборе, – как делал обычно, – а перелез через ограду где-то в другом месте.

Однако Нефёдов был уверен, что неисправимому гуляке всё равно не уйти от заслуженного наказания. Тем более что уже при входе в казарму Борис наткнулся на изобличающие нарушителя дисциплины улики в виде двух пустых бутылок местной водки. Каково же было удивление Бориса, когда выяснилось, что Красавчика в казарме нет. Кто-то предупредил Лёню, что его разыскивает командир. Борис обнаружил ловкача делающим зарядку в спортивном городке. Обнажённый по пояс, раскрасневшийся после упражнений на турнике и брусьях, одессит имел вид бодрый и молодцеватый.

– А ну-ка, голубь, дыхни! – ещё не теряя надежды изобличить афериста, приказал Борис.

– Командир, я так понимаю, что какой-то вражеский голос набрехал вам, что Лёня пьян? – усмехнулся Красавчик. – Не верьте враждебной пропаганде. Лёня всю дорогу трезв, как стёклышко. Хотите в натуре докажу.

Он вскочил на гимнастический мостик и, закрыв глаза, прогулялся от одного конца бревна до другого. Борису ничего не оставалось, как признать своё поражение. А оказалось, что перед встречей с командиром Лёня успел залезть в кабину своего истребителя, надеть кислородную маску и основательно провентилировать пьяный мозг.

Затем доктор вколол всю ночь предававшемуся самым разнузданным видам наслаждений мужчине очередную инъекцию своего чуда-препарата, и когда начались полёты, Красавчик сражался в небе, как тигр, не ведая усталости. До вечера он выполнил шесть напряжённых вылетов, а потом снова улизнул в город…

Но если Лёня упивался новыми возможностями, то Кузаков, напротив, жаловался Борису, что весь день чувствует себя так, будто у него шило в одном месте, а ночью он долго не может заснуть.

В конце концов, Борис пресёк деятельность подозрительного «эскулапа». Вместе с Кузаковым и Рублёвым они в один прекрасный вечер собрали вещички Павловского и запихнули его в Ли-2, возвращающийся в Москву. Правда, на следующий день у Нефёдова состоялся неприятный телефонный разговор с взбешённым Василием Сталиным. Командующий орал на Бориса, чего раньше никогда себе не позволял, и грязно матерился. Он требовал принять Павловского обратно. Но Борис оставался непреклонен, отвечая на угрозы:

– Можете снять меня с должности, пожалуйста, я готов хоть сегодня сдать дела другому офицеру. Но пока я командир группы, только я один отвечаю за подготовку своих людей. Если у кого-то из них в воздухе не выдержит сердце или случиться кровоизлияние из-за очередного укола вашего доктора, всю ответственность ведь повесят на меня одного.

В конце концов, Василию Сталину пришлось согласиться с таким доводом, и доктор больше в расположении особой группы не появлялся.

Но прошло какое-то время, и в работу лётчиков самым бесцеремонным образом попытался вмешаться уже «секретчик». Однажды утром Борис приехал на аэродром из лётного городка не со всеми общим автобусом, а на машине знакомого комполка. Подчинённые встретили Нефёдова дружным негодованием. Стали разбираться и выяснилось: Бурда запретил полёты до тех пор, пока все не выучат два десятка корейских фраз, с помощью которых лётчикам предстояло объясняться в воздухе.

Майор подтвердил Борису, что действительно поставил самолёты на прикол до тех пор, пока Рублёв, Красавчик, Сироткин, Тюгюмджиев, Кузаков, и, извините, сам Нефёдов не сдадут ему экзамен на знание нужных слов и фраз:

– Это распоряжение Москвы, – внушительно подняв глаза к небу Бурда. – Вы будете летать на самолётах с северокорейскими опознавательными знаками, поэтому радиопереговоры в воздухе предписано вести только по-корейски. Учтите: за любое славянское выражение виновный будет отдан под суд! Я уже распорядился, чтобы на приборной доске каждого самолёта имелась специальная переводная таблица корейских выражений.

Прошли к самолётам. На приборной доске первого же МиГа, в кабину которого Борис заглянул, действительно красовался листок с перечнем самых ходовых в воздушном бою фраз с переводом их на корейский язык: «разворот влево – урадара, разворот вправо – чарадара, подойти ближе – осипсио» и т. д.

Борис поднял глаза на Бурду. Видимо, его взгляд лучше любых слов передавал то, что сейчас чувствовал «Анархист», потому что майор принялся оправдываться:

– Это не моя блажь, мне самому приказали. В других частях тоже проводят такую работу.

Приказ действительно исходил с самых верхов, поэтому на этот раз Борису пришлось подтвердить подчинённым его правомерность. Но неофициально он посоветовал своим парням в случае острой необходимости немедленно переходить на родную речь. В боевых же условиях о дурацком распоряжении и вовсе следовало забыть. Там счёт пойдёт на секунды, и времени на обдумывания, как произнести ту или иную команду по-корейски или припоминание, что означает эта самая «чарадара», просто не останется.

Но в других частях, как потом узнал Нефёдов, приказ попытались исполнять. И лишь после того как погибли люди, распоряжение всё же признали ошибочным и отменили.

Глава 23

В Маньчжурии местом базирования группы был определён крупный аэродром вблизи Харбина. Здесь «сидело» много авиачастей – советских и китайских. Бытовые условия были хорошие. Повар, которого Борис взял с собой, не подвёл. Он оказался не просто первоклассным специалистом, но и настоящим энтузиастом своего дела, хотя никто не стал бы его упрекать, если бы ежедневный рацион лётчиков и техников состоял из взятых с собой консервов, круп и макарон. Но вместо этого штатный гастроном группы постоянно придумывал разные способы разнообразить меню. На кухне офицерской столовой он организовал выпечку хлеба, покупал на местном рынке мясо и овощи и готовил борщи, вкусные вторые блюда. Лётчикам регулярно предлагались для дегустации специфические блюда местной азиатской кухни, например, трепанги или, как называли их ребята, «морские огурцы».

Борис добился у майора Бурды, который исполнял так же должность казначея их маленькой воинской части, чтобы он выделял повару необходимые средства на закупку мяса и других высококалорийных и богатых витаминами продуктов.

Базирующиеся по соседству с нефёдовцами китайские и северокорейские союзники могли только завидовать русским. Их лётчиков кормили впроголодь. Пиала риса или чумизы[46] на завтрак и на работу! По такой же норме кормили китайских солдат в окопах, но им не приходилось выдерживать девятикратные перегрузки. Не удивительно, что после полёта в зону китайские лётчики прилетали совершенно обессиленные и часто даже не могли сразу выбраться из самолёта. Худенькие и низкорослые, какие-то забитые, они вызывали жалость.

Отношение китайских командиров к своим лётчикам, особенно к молодым, действительно было ужасное. У них даже авиатехников кормили и обмундировывали лучше, так как считалось, что механики работают, а лётчики катаются.

Даже к опытнейшим профессионалам коммунисты относились пренебрежительно. Однажды Борис случайно познакомился с северокорейским пилотом в чине Санг-са, то есть младшего сержанта. Они оказались примерно ровесниками, и Нефёдова удивило, что его собеседник носит такое низкое звание. Выяснилось, что Второй мировой вовремя его знакомый сражался в составе ВВС императорской Японии. Японцы считали Корею «младшим братом», поэтому корейцам разрешалось вступать в японские вооруженные силы и даже получать офицерские звания. После окончания Второй мировой ветеран с женой детьми вернулся на родину и почти сразу оказался в плену у партизан. Лётчику предложили на выбор: умереть, либо поступить на службу к новой власти, поменяв истребитель «Зеро», на «Як» советского производства. А чтобы «доброволец» не перелетел к южанам, его семью держали в каком-то селении в качестве заложников. За вылеты бывший японский ас не получал никаких денег, от скудного питания с ним несколько раз случались голодные обмороки. Но если лётчик долго не одерживал побед в воздушных боях, его мог вызывать к себе комиссар бригады и потребовать, чтобы саботажник взял на себя обязательство до конца недели преподнести любимой власти подарок в виде сбитого неприятельского самолёта. Невыполнить данное комиссару слово было нельзя. И одному только богу было известно, как ему удавалось выживать и даже сбивать американские самолёты.

Да, порядки. принятые у союзников, казались чрезмерно жёсткими даже штрафникам. За малейшее проявление трусости или небрежности пилота там могли на неделю посадить в яму на хлеб и воду, а то и казнить. Однажды молодой китайский пилот – совсем ещё мальчишка по неопытности разбил самолёт при посадке. Едва коснувшись колёсами бетона, его МиГ начал «козлить» – подпрыгивать из-за того, что лётчик превысил скорость снижения. Парень растерялся, съехал с полосы: машина вдребезги, а сам он лишь чудом уцелел. Видевшие это русские облегчённо перевели дух: хорошо, хоть жив остался. Но через несколько дней китайский трибунал объявил лётчика гоминдановцем. Его обвинили в том, что он специально из вредительских побуждений уничтожил ценное народное имущество. Беднягу повесили на краю лётного поля. Так что несколько последующих дней, выруливая свой самолёт на старт, Борис видел покачивающееся на ветру тело бедняги. Показательная акция явно была рассчитана на сослуживцев повешенного, чтобы они каждую минуту помнили о цене возможной ошибки.

И воевали китайцы действительно сколь фанатично, столь и неумело. Их командиры бросали в бой наспех обученных шестнадцатилетних пацанов всего после 10–15 часов налёта на реактивном истребителе. Знающие люди рассказывали, будто бы основное внимание во время обучения пилотов китайцы уделяют заучиванию коммунистических лозунгов и строевой подготовке. Фактически это было «пушечное мясо». Советские офицеры между собой именовали китайских лётчиков «рикшами». Почему так? Думается за их мужицкую выносливость и готовность беспрекословно выполнить приказ оседлавшего их ездока.

Борису рассказывал один, уже успевший повоевать знакомый, что набранные в авиацию в основном от сохи недавние крестьяне часто разбивались на взлёте, терялись в пути, а если всё же добирались до места боя, то сразу всем стадом прямолинейно набрасывались на противника и гибли десятками. Вернуться на базу китайский или северокорейский пилот мог лишь добившись победы. «Если тебе недоставало мастерства сбить вражеский самолёт, ты обязан его таранить» – такой был у них закон. При малейшем подозрении в трусости контрразведчики хватали пилота и после пыток объявляли его саботажником или агентом гоминьдана[47]. А дальше человека ожидало публичное обезглавливание или повешенье. Вот уж поистине эти ребята являлись настоящими штрафниками! В одном бою, в котором знакомому Бориса пришлось участвовать совместно с двумя эскадрильями китайцев, из 16 их самолётов обратно на аэродром вернулись только четыре китайских МиГа.

Впрочем, отдельная человеческая жизнь вообще мало чего стоила в этом азиатском мире. Однажды на глазах Бориса при строительстве новой взлётной полосы погиб корейский землекоп, но работы не были остановлены из-за этого даже на полчаса. Многотысячный муравейник, состоящий из людей с кирками, лопатами и тачками, продолжал своё броуновское движение. Труп просто засыпали землёй прямо там же, где человека застигла смерть. Никакой специальной могилы и прощальной церемонии скромному работяге не полагалось. Чуть позже на это место начали насыпать гравий, а потом уложили бетонные плиты…

*

Вскоре группа перелетала на аэродром, расположенный ближе к району боевых действий. Здесь произошёл эпизод, который немного остудил горячие головы самоуверенных «лихих кавалеристов» из пары Красавчик-«Сынок». Однажды, утром, когда лётчики курили в беседке перед началом полётов, над их головами с рёвом пронёсся израненный МиГ. Это был разведчик, которого неприятельские охотники подловили у самого аэродрома.

На приземлившийся самолёт было страшно смотреть. Ему хорошо досталось. На истребителе буквально не осталось живого места. Рублёв насчитал тридцать пробоин от осколков и пуль. У разведчика была отрублена часть хвостового киля, вырван, как говориться «с мясом» кусок крыла. От обшивки МиГа из полированного металла шёл пар, отчего самолёт казался ошпаренным.

– Чем это его так долбанули? – удивился Тюгумджиев.

Механикам пришлось ломами и другим слесарным инструментом открывать оплавившийся фонарь, чтобы достать из кабины окровавленного и обожженного лётчика. Это зрелище отрезвляюще подействовало на «Сынка» и «Одессу». Разговоры о «маленькой победоносной войне» сразу прекратились.

Глава 24

Пока не началась интенсивная боевая работа, лётчики иногда по двое-трое наведывались в расположенный по соседству Мукден. Это делалось неофициально в обход инструкции, не рекомендующей советским военнослужащим без служебной необходимости покидать пределы военных городков и авиабаз. Но Борис смотрел на такие отлучки своих подчинённых сквозь пальцы, главное чтобы парни не опаздывали на полёты и не возвращались пьяными. Он и сам планировал при первой же возможности улизнуть через лаз в заборе в город, не согласовывая свой уход с комендантом авиабазы и китайскими властями. надоело безвылазно сидеть на аэродроме или в казарме, да и любопытно было поглазеть на новый, незнакомый ему ещё мир. До сих пор Борис видел Мукден и Харбин только с высоты.

И вот однажды на пару с «Одессой» он оказался на запруженных низкорослыми людьми улицах. Борис ощущал себя моряком, сошедшим на берег в экзотической стране. С чувством первооткрывателя он вдыхал пряную, пропахшую кунжутом и корицей атмосферу этих мест, вслушивался в необычную мелодику звучащей вокруг речи. Вокруг было много китайцев в военной форме. Повсюду висели пропагандистские плакаты, призывающие к борьбе с западным империализмом.

Отсюда до границы с Кореей было рукой подать, а там давно шла война. Её близость хорошо ощущалась на расположенной неподалеку железнодорожной станции, куда прибывали эшелоны с раненными, а также на крупных дорогах, ведущих к границе. Однажды Борису пришлось наблюдать за перегоном в Корею бесчисленных масс китайской пехоты. Именно «перегоном», ибо плохо одетые пехотинцы не маршировали, как это принято в европейских армиях, а бежали к фронту, причём сутками напролёт, делая лишь короткие привалы для сна. Питались славные бойцы многомиллионной армии Мао Цзе Дуна прямо на ходу. У каждого солдата за спиной имелся мешок, из которого он по приказу командира доставал сухари или рисовые шарики, и жевал их, не прекращая бега.

Движение армии напоминало течение полноводной реки. Насколько хватало глаз по равнине нескончаемым потоком текла серо-зелёная в цвет солдатского обмундирования китайская армия. Глядя на это, ты понимал, что техническое превосходство западного мира – ничто в сравнении с такой силищей. И главное было даже не в подавляющем количественном превосходстве китайцев, а в принципиально другом качестве их солдата. Американский пехотинец запросто мог разорвать контракт со своим ведомством, если на передовой ему не обеспечивались приемлемые условия для жизни. В типовых договорах джи-ай[48] оговаривалась каждая мелочь вплоть до количества блоков жевательной резинки и мотков туалетной бумаги, которые должен получить в неделю каждый воюющий за свободу рядовой.

У китайцев же немногое изменилось с тех самых времён, когда военачальники приказывали утопить в реке часть собственной конницы, чтобы остальное войско быстро могло переправиться по трупам людей и лошадей на противоположный берег…

А ещё от знакомых лётчиков Борис слышал впечатляющие рассказы о вылазках гоминдановских диверсантов, которые с наступлением темноты нападали на автомашины. Однажды его самого обстреляли из леса при заходе на посадку. Правда, он узнал об этом уже не аэродроме, когда механик показал ему несколько рваных дыр от крупнокалиберных пуль на киле его истребителя. Однажды Нефёдову довелось видеть, как на железнодорожной станции, откуда на аэродром доставлялись топливо и боеприпасы, на специально сооружённом дощатом эшафоте обезглавили двоих пойманных местной охраной шпионов. Средневековое зрелище собрало толпу народа. Приговорённых казнил палач с огромным топором, наподобие тех, какими мясники разделывают говяжьи туши, и лицом, закрытом маской. Он отсекал голову и тут же, подняв её за волосы, отбрасывал от бревна, служащего плахой, в большую плетёную корзину. Точно также здесь поступали с пойманными преступниками…

В связи с угрозой диверсий на авиабазе принимались строжайшие меры безопасности. За пределами аэродрома русских должны были сопровождать китайские охранники, но так как лётчики ушли в самоволку, то, естественно, опекунов из местной контрразведки с ними не было. И такой расклад Бориса и Лёню вполне устраивал. Никто не указывал им, куда можно идти, а куда заходить не положено, не запрещал общаться с народом. А между тем прохожие дружелюбно улыбались белым европейцам, один из которых был одет в форму армии их страны (Лёня предпочитал ходить в самоволки в цивильном платье, чтобы не иметь дело с армейскими патрулями).

Громкоголосые хозяева небольших магазинчиков и ресторанов зазывали их к себе. Приход к власти коммунистов как будто не слишком отразился на жизни таких космополитических городов, как Шанхай, Мукден, Харбин. Торговля по-прежнему процветала, как и при императорах династии Цин, и при японских губернаторах. Новые красные градоначальники с партбилетами КПК[49] в кармане не спешили перекрывать полноводные реки налоговых поступлений в опустошённую многолетней войной государственную казну. Если бы не портреты Мао Цзэдуна и Ленина в витринах, то можно было подумать, что ты находишься, например, в британском Гонконге.

Это был самый настоящий, как любили выражаться политработники, описывая капиталистические реалии, «город контрастов». На улицах полно нищих и тут же бесконечные витрины магазинов, полные барахла со всего света и деликатесов на самый избирательный вкус. На бордюрах тротуаров кучками сидят в ожидании работодателя пришедшие в город на заработки крестьяне из окрестных деревень с нехитрым инструментом: пилой, топором, молотком. А мимо них проезжают великолепные лимузины местных богачей.

Из дверей лавок выбегали приказчики, настойчиво зазывая потенциальных клиентов зайти посмотреть товар. Внутри тебе прежде всего предложат сесть в удобное кресло, принесут чашку чая или кофе. Мгновенно определив, что ты русский, начнут по-русски нахваливать товар…

Оказалось, здесь много русских – потомков белоэмигрантов из остатков войск атамана Семёнова.

Как уже успевший изучить местную жизнь и нравы, Красавчик взял на себя роль экскурсовода и консультанта. Он уже знал много местных фраз, с помощью которых ловко объяснялся с местными коммерсантами, и вообще чувствовал себя в этой стране, словно рыба в воде.

Всем офицерам группы ещё в Москве выдали по двести тысяч юаней. Все ещё шутили, что теперь они почти миллионеры и по приезду в Китай заживут на широкую ногу. Но оказалось, что из-за сильной инфляции на эти деньги ничего стоящего не купишь.

Борис узнал об этом, когда спросил у хозяина лавки, сколько тот хочет за отличную кожаную куртку на меху. Выяснилось, что куртка стоит полтора миллиона юаней. Тут подошёл Красавчик, быстро оценил обстановку и о чём-то оживлённо заговорил с торговцем. Впрочем, даже не зная языка, лишь по интонации спорящих не сложно было догадаться, что они ожесточённо торгуются. Пришло не менее десяти минут, прежде чем сдавшийся лавочник воскликнул:

– Хао! – в этом возгласе, означающем: «Хорошо!» отразилось и согласие пойти на уступку настойчивому клиенту, и восхищение его умением добиваться своего.

– Командир, я сагитировал этого «кулака» на миллион, – с гордостью сообщил Нефёдову Красавчик. – Только это не ваш размерчик. Сейчас он притащит со склада другую.

– Да я не для себя – поворачиваясь к выходу из лавки, пояснил Нефёдов. – «Сынок» совсем без тёплых вещей приехал. Шинелька то китайская – поганенькая оказалась. Но у меня всё равно таких денег нет… Ну да ничего, я ему свою куртку пока отдам, а там что-нибудь придумаем.

– «Сынку» я сам куплю! – безапелляционно заявил Красавчик. – Как-никак он мой ведомый. И вообще, я за малого теперь несу персональную ответственность.

Неожиданно Лёня извлёк из кармана толстенную пачку банкнот и деловито начал отсчитывать нужную сумму. Борис заметил, что там не только юани, но ещё доллары и, кажется, даже британские фунты. Перехватив удивлённый взгляд командира, Лёня смутился и стал оправдываться:

– Только не подумай, что я продался вражеской разведке. Всего лишь несколько невинных коммерческих операций. Оказывается, местное население весьма хорошо относиться к некоторым товарам отечественного производства…

И так, как Борис продолжал глядеть на него с недоверием, Красавчик воскликнул:

– Да не смотри, Батя, на меня с таким осуждением! Во все времена дальновидные люди, отправляясь в далёкие страны, прихватывали с собой набор стеклянных бус и прочих безделушек для расчёта с туземцами…

«Сынку» помимо куртки, Лёня купил шикарный бостоновый костюм, несколько шёлковых рубашек и великолепные американские наручные часы, в которых, если верить словам торговца, можно было даже нырять под воду. Себе он тоже набрал всякого барахла, даже приобрёл пробковый тропический шлем.

Не забыл Лёня и про остальных. Всем лётчикам их группы он решил презентовать в качестве сувениров отличные шёлковые шарфы, которые в бою, когда приходиться много крутить головой, защитят шею от натирания. Всё это Лёня уложил в купленный огромный чемодан, который метко назвал «Б-29». После «шопинга» Красавчик пригласил Нефёдова посидеть в хорошем заведении.

– Ты забыл про «сухой закон»? – напомнил подчинённому Борис.

На это неунывающий балагур и жизнелюб с театральным возмущением воскликнул:

– Ни в коем случае, «тунжа»! Что, кстати, по-китайски означает товарищ. Мы будем только дегустировать блюда местной кухни.

Лёня вышел на центр улицы и что-то крикнул плохо одетому маленькому худенькому человеку, сидящему на расстеленной на земле циновке. Тот немедленно радостно вскочил на ноги, выкатил из переулка двухместный тарантас, впрягся в него и поспешил на зов «белого господина». «Только этого мне не хватало! – ужаснулся Нефёдов. – Если Бурда узнает, что мы ездили на рикше, как самые настоящие эксплуататоры местной трудовой бедноты, мне придётся положить на стол партбилет». Впрочем, не столько перспектива заиметь крупные неприятности по служебной и партийной линии останавливала Бориса. Воспитанному в духе революционного интернационализма, не единожды проливавшему кровь за свободу других народов, Нефёдову казалась дикой сама мысль, что его – ещё достаточно крепкого мужика вместо лошади повезёт на себе худосочный маленький человек! И не только его одного.

Борис стоял в нерешительности, озираясь по сторонам. Он не знал, куда ему деться от позора. Нефёдову казалось, что все люди на этой улице смотрят на русского военного с осуждением. Ещё бы! Ведь он пришёл в эту страну, чтобы защитить её от империалистической агрессии, а вёл себя совсем как те, против кого он здесь воевал. Но окружающие не проявляли удивления или осуждения, такое поведение европейцев было здесь нормой.

Лёня привычно уселся в экипаж, вальяжно развалился на удобном сиденье, закинув ногу на ногу и закурил только что купленную толстую гаванскую сигару. В пробковом шлеме, огромных солнцезащитных очках и высоких английских ботинках на шнуровке он выглядел, как настоящий британский колониальный чиновник.

Неожиданно в голову Борису пришла великолепная идея. С озорной мальчишеской улыбкой он усадил ничего не понимающего рикшу на сиденье рядом с опешившим от неожиданности Красавчиком, предварительно вложив в в руку китайца несколько купюр, чтобы работяга не волновался насчёт заработка. После этого Борис сам впрягся в повозку…

Люди на улицах останавливались, как вкопанные, не веря своим глазам: европеец вёз на себе китайца! Всю дорогу шокированный не меньше местных Лёня убеждал командира, что тот совершенно напрасно глумится над местными обычаями, и что лучше бы они пошли пешком, тогда бы он не чувствовал себя балаганным шутом, на которого все тычут пальцами. Впрочем, под конец поездки Красавчик заявил, что отныне он тоже против эксплуатации дружественных пролетариев, и в следующий раз повторит «подвиг» командира.

Лёня попросил остановить «экипаж» напротив заведения с вывеской, которая недвусмысленно указывала, что под ней расположен вход в дом свиданий. Борис не особо удивился, теперь уже ожидая любых сюрпризов от своего компаньона по вылазке.

– А что, Батя, может, и впрямь, заглянем в гнездо порока? – Лёня азартно толкнул Нефёдова в бок. – Местные «куни» или, говоря по-местному, девушки лёгкого поведения, – большие озорницы и выдумщицы по части плотских удовольствий. Рекомендую.

В ответ на предложение приятеля Нефёдов отвесил Лёне шутливый полупоклон. – Боюсь, у нас осталось времени лишь на короткий перекус. Через час надо быть на аэродроме.

Глава 25

Как говорят китайцы: «хороший повар приготовит всё, что имеет ноги, кроме стула». Хотя и многое из того, что ног не имеет вовсе, у китайцев тоже идёт в пищу. Поэтому, видимо, уже имевший неприятный опыт взаимоотношений с местной кухней Красавчик несколько раз повторил официанту названия блюд, которые хотел бы заказать. Судя по всему, в них он был стопроцентно уверен. Борису же Лёня пояснил:

– А то принесёт отбивные из крысятины или салат из каких-нибудь жуков или гусениц, и ешьте на здоровье!

Действительно никаких сантиментов в отношении разной живости китайцы не испытывали, пуская в разделку и в котёл всё съедобное. Словно подтверждая это, сидящая на корточках у входа на кухню луноликая девица в кожаном переднике с меланхоличным видом выщипывал перья у живой курицы. Представители этого народа сами умели терпеть физическую боль и обычно не испытывали сострадания, причиняя её другим.

Официант принёс гостям тарелки с горячим супом из говядины и баранины с кусочками печёной лепёшки. Суп чем-то напоминал Борису среднеазиатский бешбармак, который ему приходилось пробовать в то время, когда после войны он уволился из армии и завербовался в ГВФ[50].

Лёня вдруг оживился:

– Командир, смотри какая красотка подкатила!

Из остановившегося возле ювелирной лавки открытого лимузина собиралась выйти статная дама. Это была женщина на вид лет 35, метиска – китаянка с примесью европейской крови. У неё было очень правильное, благородное лицо восточной аристократки. Во внешности и одежде дамы было много вкуса и ухоженности. Водитель распахнул перед сидящей на заднем сиденье пассажиркой дверь и помог ей выйти. Даму сопровождала служанка.

Вдруг позади лимузина с визгом затормозил ещё один легковой автомобиль. Из него выскочили четверо мужчин местной национальности и бросились к женщине. Один из них сбил с ног ударом в лицо шофёра дамы, второй грубо отшвырнул в сторону её служанку и набросился на вышедшего встречать богатую клиентку приказчика. Двое других схватили пассажирку лимузина и поволокли громко кричащую женщину к своей машине. При этом один мужик что-то возбуждённо говорил своей хрупкой жертве, кажется, чего-то требовал от неё. Происходящее напоминало сцену из остросюжетного иностранного боевика.

Не сговариваясь, Лёня и Борис выскочили из-за стола и бросились на выручку попавшей в беду женщине. У Бориса был с собой пистолет. Но стрелять ему не пришлось. Едва завидев бегущих к ним европейцев, один из которых был вооружён, похитители бросили даму, вскочили в свой автомобиль и через несколько секунд скрылись за поворотом.

Лёня помог женщине подняться. Своими высокими скулами, уверенным, спокойным взглядом больших миндалевидных глаз она производила впечатление очень гордой и сильной женщины. Пахло от незнакомки каким-то восхитительным восточным ароматом.

Первым делом дама спросила, каким из европейских языков джентльмены владеют. Борис неплохо знал английский, но ответил ей по-французски. Сказал, что рад прийти на помощь даме, и представил себя и товарища. Тогда она тоже назвала себя. Звали её госпожа Мэй Гуйфэй. Она объяснила, что не знает, кто на неё напал, возможно, какие-то недруги её покойного мужа.

– Эти люди убили моего супруга, но этого им мало. Он был известным в этом городе адвокатом и многим помог избежать несправедливого судебного приговора. Наверное, кто-то не может простить моему мужу, что он умел спасать невиновных от виселицы и каторги.

Узнав, что своим спасением она обязана военным, Мэй взмолилась, чтобы господа офицеры укрыли её на какое-то время на своей авиабазе, так как местной полиции она не слишком доверяет.

– Конечно! У нас вас никто не посмеет обидеть, – за них обоих поспешил обнадёжить испуганную женщину Лёня – Мы можем прямо сейчас отправиться на наш аэродром. Командир выделит вам отдельную комнату. Правда, это скорее каморка, а вы наверняка привыкли к комфорту.

Женщина благодарно улыбнулась и призналась:

– Вы напрасно, беспокоитесь, господа. Поверьте, мне приходилось жить и во дворцах, и в палатках. Но главное, по моему, не то, насколько удобно тебе засыпать, а сможешь ли ты проснуться.

По пути на аэродром Мэй сообщила, что ей обязательно надо заехать в одно место.

Это были самые настоящие трущобы: тесная хаотичная застройка, множество плохо одетых людей, везде нищета, грязь и ощущение безысходности. Лётчики гадали: что могло привести сюда даму явно из высшего общества.

Водитель лимузина остановил машину у дома, напоминающего своими хаотично надстроенными этажами термитник. Создавалось ощущение, что его обитатели подобно муравьям использовали для строительства и утепления родного жилища всё, что могли достать: кирпич, листы ржавого железа, какие-то доски, даже выброшенные матрасы…

Мэй зашла в дверь, из которой валили густые облака пара, там располагалась то ли кухня, то ли прачечная. Её не было минут десять. Вышла дама с небольшим саквояжем в руках. Что находится в чемоданчике

Сев в автомобиль, дама обворожительно улыбнулась своим спутникам, и сказала, что теперь у неё на сердце спокойно. Что находиться в чемоданчике она не пояснила, а лётчики, естественно, посчитали неудобным спрашивать, хотя, конечно, их разбирало любопытство…

Глава 26

Нефёдов поселил Мэй и её служанку в своей комнате, обеспечил их питанием. Больше ничем ей помочь Борис, к своему сожалению, не мог. Ещё по дороге на авиабазу китаянка осведомилась у русских офицеров, не могли бы они переправить её в Индию или в Японию. Мол, деньги за аренду самолёта её богатые родственники, проживающие в Англии, в течение недели переведут в любой банк мира, который благородные господа только назовут. Борису пришлось разочаровать даму, пояснив, что в советской авиации подобные рейсы запрещены.

Убежище стало для Мэй тюрьмой, ибо за пределами авиабазы её вновь могли попытаться похитить. Местной коррумпированной полиции она категорически не доверяла. Борис ломал голову над тем, что предпринять. Долго прятать китаянку, не привлекая внимания, всё равно было невозможно. На ум ему приходили самые фантастические «прожекты» вроде «контрабандной» переправки китаянки в Москву. Там она сможет обратиться в английское посольство.

Можно было попробовать перебросить Мэй на лёгком самолёте через линию фронта, где ей наверняка смогут помочь английские или американские военные, если только не сочтут шпионкой…

Впрочем, оба эти варианта были трудноосуществимы. Борис решил спросить совета у своего подельника по этой истории. Для разговора они ушли подальше в лесок на краю аэродрома, чтобы не быть подслушанными.

– Ума не приложу, как дальше быть с нашей подопечной, – признался Борис Красавчику. – Не возить же её везде с собой! Да нам никто и не позволит кочевать по фронтовым авиабазам с посторонней дамочкой в обозе.

– Жениться, – весело сверкнув глазами на Нефёдова, не раздумывая, предложил Лёня. – Дело верное! Механика такая: даёшь мне недельный отпуск, я в темпе вальса мотаюсь к себе в Одессу, там без шума и пыли варганю документы на дамочку, что мы взяли под охрану[51], и оформляю с ней фиктивный брак, как с мадам Ничепорук.

– Лёня, возьмите полтона ниже[52]. У вас есть что предложить без ваших аферистских штучек.

– Командир, так этот случай с самого начала – одна сплошная афёра. Нас ведь с вами никто, извиняюсь, не заставлял искать приключения на свои ж…, ввязываясь в местные разборки. И раз вы решили мне тоже сделать беременную голову[53], я вам откровенно скажу: Легально мы ей ничем не сможем помочь. Это глухой номер!

Проблема разрешилась самым на следующий день и самым неожиданным образом. Утром, когда Борис был у самолётов, ему сообщили, что его срочно желает зачем-то видеть майор Бурда. Борис удивился: что за надобность особисту говорить с ним сейчас. Несколько предыдущих дней особист пил по-чёрному, и теперь мучился похмельем. Осоловело взглянув на вошедшего командира группы, Игнат Петрович угрюмо поинтересовался:

– Что за шлюху вы притащили из города?! Мало вам местных публичных домов!

В комнате, помимо майора находились трое китайцев в одинаковых желтовато-зелёных френчах без знаков различия. Лицо одного из них показалось Борису очень знакомым. Очень он напоминал одного из тех похитителей, которых они с Лёней спугнули, спасая Мэй. Впрочем, он мог и ошибаться, ибо на неискушённый взгляд европейца китайцы почти все на одно лицо.

Оказалось, гости служат в китайской военной контрразведке. Через пришедшего с ними переводчика китайцы потребовали, чтобы Нефёдов немедленно сообщил, где он прячет опасную шпионку. Некий информатор на авиабазе «слил» им информацию о разыскиваемой персоне. Однако контрразведчики опоздали. Выяснилось, что они только что осмотрели дом, в который Нефёдов поселил Мэй, но женщины там не оказалось! Для Бориса самого такой поворот событий оказался неожиданным. Он честно заявил, что не «перепрятывал» даму. Ёрзающий на табурете Бурда тут же предложил китайским товарищам помощь. Была поставлена на уши аэродромная комендатура. Триста солдат батальона охраны буквально метр за метром прочесали всю территорию авиабазы и её окрестности, но безрезультатно.

Тогда по требованию китайцев Борис согласился указать им место, куда он по просьбе Мэй спрятал её вещи. Чекисты Мао сразу оживились и даже заулыбались, давая понять Нефёдову, что если вещички пропавшей дамочки найдутся, то дело можно замять без лишнего шума. Борис провёл визитёров в каптерку, где его подчинённые хранили свои чемоданы. И снова всех ожидал неприятный сюрприз: саквояжа Мэй здесь не оказалась. После такого облома китайцы пришли в ярость. Как Бурда не старался их ублажить, отстоять Нефёдова ему не удалось. Бориса запихнули в «воронок» и повезли в город.

В полицейском участке с лётчика сняли отпечатки пальцев, сфотографировали. После окончания этих процедур, на русского лётчика вдруг надели наручники. Этого и следовало ожидать. Борису отчего-то вспомнился повешенный лётчик на краю поля, подумалось, что в этой азиатской стране даже высокое покровительство сына Сталина может не спасти от крайне печального финала истории.

Немногословный чиновник пояснил через переводчика Нефёдову и примчавшемуся за ним вслед майору Бурде, что он прекрасно осведомлён об особом статусе советских военных в Манчжурии, но данный случай совершенно особый, и он, мол, действует строго в соответствии со специальной инструкцией. На Игната Петровича было жалко смотреть. Он пошёл красными пятнами, взмок и дышал так, словно вот-то собирался окочуриться от сердечного приступа. Бурда головой отвечал перед Василием Сталиным за выполнение порученного задания. Все его уговоры решить дело полюбовно натыкались на абсолютное равнодушие коллеги-азиата. Казалось, неприступный вид китайца не оставлял майору ни малейшего шанса договориться с ним.

У них тоже своего бардака хватает – шепнул Борису на ухо Бурда. – Пока они с тобой будут разбираться, я проинструктируюсь с Москвой. Ты главное ничего не подписывай. Тверди, мол, просто баба тебе понравилась, кто ж знал, что она, б… такая, шпионкой окажется.

Начался допрос, который продолжался без перерыва часов десять-двенадцать. Когда следователь и переводчик уставали, они поднимались и выходили из кабинета, а им на смену являлись новые. Такая карусель могла продолжать сколько угодно долго, вплоть до полного изнеможения подследственного. Чувствовался знакомый почерк лубянских костоломов. Похоже, Советский союз не только снабжал китайских коммунистов оружием, но и делился с ними передовым опытом своих спецслужб.

Однако, на следующее утро Бориса неожиданно освободили. Перед тем как его выпустить, с ним встретился приехавший в полицейский участок северокорейский чунг-йва (подполковник). Его офицерская форма практически ничем не отличалась от советской, к тому же он неплохо разговаривал по-русски, и вообще казался своим парнем. И в самом деле, кореец явно симпатизировал русским лётчикам, которых всех без исключения считал героями, жертвующими своими жизнями во имя спасения его родины. Подполковник был очень откровенен. Он рассказал Борису, что Мэй исчезла с охраняемой авиабазы при очень загадочных обстоятельствах. Никто из дежуривших на КПП солдат не видел, как она уходила. В комнате же, где она находилась до самого своего исчезновения, контрразведчики обнаружили гипсовую женскую статуэтку с символично отбитой головой. Подобный почерк очень характерен для местных мафиози из Триады.

А чтобы русский лётчик знал, за кого он по незнанию вступился, кореец рассказал, что муж Мэй никогда не был адвокатом. В сороковые года он состоял личным врачом и ближайшим советником при начальнике одного из филиалов японской военной полиции Кемпей-тай. Эта организация в годы Второй мировой войны прославилась своими зверствами на оккупированных японцами территориях – пытками, допросами, «зачистками» территорий, во время которых сотни тысяч людей обезглавливались карателями из Кемпей-тай с помощью самурайских мечей, живьём закапывались в землю, сжигались в своих домах.

Не брезговали японские гестаповцы и откровенно бандитскими методами для получения разведывательной информации и личного обогащения. Неограниченная и неподконтрольная власть всегда порождает грандиозные злоупотребления. Боссы Кемпей-тай занимались транспортировкой наркотиков, подделкой валют, торговлей «живым товаром». По приказу высокопоставленных офицеров этой спецслужбы брались в заложники бизнесмены, особенно европейцы и члены их семей, – все, кто не успел в период стремительного наступления японских войск эвакуироваться с семьями из Харбина, Пекина, Шанхая, Нанкина, Гонконга, Сингапура и других крупных деловых центров Азиатского мира. Переместившись из офиса в пыточные застенки, предприниматели готовы были отдать палачам всё, чем владели, лишь бы избежать утончённо-зверских азиатских пыток. Самых несговорчивых армейские хирурги из специальных подразделений военной полиции подвергали вивисекции[54]. Не удивительно, что к концу войны босы Кемпей-тай и люди из их ближайшего окружения сделались баснословно богаты. И естественно, мафия, как впрочем и нуждающиеся в средствах коммунисты, охотились за тайными миллионами перешедших после поражения Японии на нелегальное положение военных преступников…

Вернувшись на аэродром, Борис принял решение как можно быстрее лететь на фронт – подальше от местных мафиози и контрразведчиков. Вечером накануне отлёта его зачем-то под большим секретом вызвал на разговор в уединённое место Лёня Красавчик. Каково же было удивление Бориса, когда он увидел крадущегося в сумерках «Одессу» с пропавшим чемоданчиком китаянки в руке.

– Ты что сдурел? – набросился на подчинённого Нефёдов. – Эта штука пострашнее мины будет. – Убери это к Богу в рай… Или, знаешь что, давай-ка подбросим её китайцам. Они за этим чемоданчиком давно охотятся.

– Да разве от такого можно отказываться! – изумился «Одесса», преданно тараща на командира свои хитрые глазки. Он расстегнул саквояж. Чемоданчик оказался туго набитым пачками каких-то бумаг.

– К чему нам это? – Борис слегка пнул чемоданчик носком ботинка.

– Вэй з мир![55] – вырвалось у потрясённого Лёни. – Ви меня извините, командир, но я вам изумляюсь. Это же акции!

– Ну и что? Что мы, маклеры с Уолт-стрит? Для нас это просто мусор.

У Лёни снова вырвался возглас искреннего изумления.

– Зараз я вам всё объясню, – с опаской озираясь, возбуждённо зашептал Лёня. – Этот «мусор», как ви изволите выразиться, всё равно, что гора наличных золотых червонцев. За одну такую бумажку ви будете иметь в любой здешней лавке всё, что пожелаете. Девка то умная была: вместо того, чтобы таскать за собой баулы с деньгами, держала всё в ценных бумагах. Но теперь ей всё это уже не к чему. А мы её наследниками вроде как оказались. Предложение такое: толкаем кассу нужным людям на местном «чёрном рынке» и потом всю оставшуюся жизнь сами нюхаем фиалки и дарим их любимым людям. Ну как?

– Значит так, компаньон, у меня встречное предложение: ты сейчас берёшь чемодан и относишь его в особый отдел – жёстко сказал Борис. – Скажешь им, что я велел. Или лучше я тебе записку напишу. О выполнении доложишь мне сразу, как вернёшься.

Красавчик, который уже успел почувствовать себя миллионером, с минуту помолчал, тяжело вздохнул, что-то пробормотал себе про изменчивое еврейское счастье, взял чемодан и поплёлся выполнять приказ.

Глава 27

Северокорейский штурмовой авиаполк под прикрытием двух эскадрилий МиГ-15, которые пилотировали китайские летчики, возвращался на свой аэродром после удара по вражеским позициям. На подходе к реке Ялудзян колонну попыталась атаковать небольшая группа истребителей «Шутинг Стар» F-80 RAF[56]. Напоровшись на активное противодействие конвоя, на этот раз гордые англосаксы неожиданно дали дёру. Непривычные к зрелищу удирающих на форсаже врагов, лётчики МиГов азартно всей кучей бросились за ними в погоню. Безоглядная храбрость под ручку с глупостью вприпрыжку поскакали догонять подкинутый им на ниточке пустой кошылёк-дурилку.

Да и как могло быть иначе в армии, в которую если и принимали на службу закалённых в боях с японцами опытных лётчиков-ветеранов, то отдавали их в подчинение восемнадцатилетним юнцам. И не важно, что поучающие асов подростки не умели толком ни летать, ни стрелять. Зато они были беззаветно преданны КПК[57], а значит надёжнее и в сто крат ценнее для командования, чем бывший офицер ВВС Чан Кайши.

Большинству этих мальчишек из-за постоянных войн не пришлось сидеть за школьными учебниками, зато они хорошо умели скандировать: «Бу ай мама, бу ай баба, чжи ай гоцзя!», что означало: «Не любить мать, не любить отца, любить только страну!», а точнее родную коммунистическую партию и её обожаемого лидера Мао.

Лишённые нормального детства в стране, где повсеместно статуи Будды спешно заменялись портретами и статуями вождя, где цитатники «Великого кормчего революции» вскоре станут в миллион раз популярнее у населения, чем книги Конфуция и других великих мыслителей, эти мальчики плохо знали историю своей страны. А иначе они не купились бы на приём, неоднократно применявшийся ещё в XIII веке воинами Чингисхана при завоевании китайской империи Цзинь. «И следует вам знать, что очень опасно преследовать татар, отступающих в битве, – писал древний летописец, – ибо это есть одна из излюбленных военных хитростей монголов… Сколь ни будь дорога вам ваша голова, не верьте в близость лёгкой победы, как не доверяйте щедрым посулам вероломных степняков, призванных смутить неопытные сердца…».

Не ведая заветов мудрых предков, китайские истребители, словно стайка весело повизгивающих щенков, устремились вдогонку за удирающим противником, забыв о своём долге защищать штурмовики. И как только оставшиеся без охраны Ил-10 пересекли реку, их подхватила ударная группа «Шутинг Старов» ВВС США. Отвлекающий манёвр удался на славу, наступило время главной бойни.

Правда, у угодивших в засаду северокорейцев ещё оставался шанс самостоятельно отбиться от коварного врага. Опыт воздушной войны на советско-германском фронте, который им передавали русские инструкторы, показывал, что в тех случаях, когда командиру штурмовой группы удавалось организовать грамотную оборону против вражеских «Мессершмиттов» и «Фоке-вульфов», – поставить свои самолёты в оборонительный круг, эффективно использовать грозную огневую мощь крылатых «танков», – немцам приходилось туго. Если же при появлении истребителей с чёрными крестами на плоскостях группа рассеивалась, и каждый надеялся спастись в одиночку, дело заканчивалось безнаказанным истреблением целых полков. Но именно на такой – гибельный для себя путь и вступили северокорейцы. Они в панике разбегались в разные стороны при виде появившихся острокрылых, сверкающих на солнце реактивных машин с опознавательными знаками ВВС США. Каждый пытался в одиночку прорваться к своему аэродрому. Меньше чем за пятнадцать минут полк потерял треть своих машин. В ближайшей перспективе он вообще должен был исчезнуть…

Как это обычно бывает в таких случаях, радиоэфир заполнился криками о помощи и воплями сгорающих в своих машинах лётчиков, а небо куполами парашютов и падающими обломками. А ещё можно было услышать задорные переговоры «охотников» и чертыханье одного из них, слишком близко приблизившегося к мишени и из-за этого оказавшегося залитым потоками масла из расстрелянного в упор Ила.

Исход очередного жестокого и поучительного эпизода войны казался предрешённым. Но внезапно со стороны солнца наскочила шестёрка каких-то истребителей. В первые секунды никто из участников побоища не понял, к какому подразделению они принадлежат. Некоторые пилотам американских «джетов»[58] показалось, что это явились любители въехать на чужом горбу в рай из числа их соотечественников, которые решили присоединиться к удачной охоте соседей. Такие ловкачи, знающие, как пополнить свой банковский счёт лёгкими призовыми, не рискуя при этом особенно собственной головой, вызывали всеобщее презрение. Поэтому несколько пилотов «Шутинг Старов» начали орать на любителей воровать рыбу из чужих сетей, чтобы они немедленно убирались к чёрту.

Впрочем, через несколько секунд американцы осознали свою ужасную ошибку. Четвёрка «МиГов» прошла сквозь строй «Шутов» и сразу «срубила» три американских самолёта. Уцелевшие «Шуты» шарахнулись в сторону моря и напоролись ещё на пару МиГов. Одновременно МиГи основной группы вышли беглецам наперерез, отправив к земле ещё два «Шута». Американцам пришлось резким правым виражём разворачиваться в сторону берега, против своей воли втягиваясь в манёвренное сражение с более сильным противником.

Уцелевшие северокорейцы из кабин своих потрёпанных штурмовиков с восторгом следили за вторым актом спектакля, ставшим поистине торжеством справедливого возмездия. Теперь заокеанские ястребы оказались в шкуре пилотов поршневых Илов. Лётчики «Шутинг Старов» вели себя, как перепуганное вороньё, они метались между бьющими их со всех сторон быстрокрылыми соколами и гибли один за другим. Дело обещало закончиться поголовным истреблением американцев. Однако, неожиданно командир русских остановил бойню.

Борис Нефёдов пока видел в своих противниках недавних союзников по антигитлеровскому союзу, поэтому позволил уцелевшим неприятельским самолётам уйти восвояси. Всё равно в качестве трофея успевший быстро устареть с начала этой войны «Шутинг Стар» не представлял особой ценности. Поэтому можно было в честь первого боевого вылета в стране «Утренней свежести» даровать жизнь нескольким приговорённым к смерти.

Хотя и не всем подчинённым «Анархиста» понравилась такое снисхождение к почти поверженному врагу:

– Мы же могли их всех сделать! – недоумённо воскликнул «Сынок», которому единственному, не смотря на все его старания не удалось добиться победы.

– Не беги впереди паровоза, малыш – ответил ему по радиосвязи Красавчик. – Смотри, как работают взрослые, и учись пока пользоваться рогаткой. А то всю дорогу, пытаешься вылезти вперед меня. Все пятки отдавил! Палил так, что гильзы от твоих оборзевших пушек бацали чечётку по моему фюзеляжу. Кошмар и сумасшедший дом! Не забывай, что дядя тут главный, а твое место за моей широкой спиной.

– Если бы вы не болтались передо мной, как…, я бы точно сегодня завалил врага – с мальчишеским запалом ответил одесситу Сироткин.

– Чудак! – ничуть не обидевшись, пожурил ведомого «Одесса». – Да ты «мяу» не успел бы сказать, если бы папочка каждую секунду не следил, чтобы малыша кто-то не обидел. То и дело приходилось снимать всякую пакость с твоей розовой попки. И вот вам благодарность! И нужно было вам, месье Красавчик, такое еврейское счастье? Так нет же, сами на него напросились.

Эта перепалка между Красавчиком и «Сынком» продолжалась до самой посадки группы на родном аэродроме. Борис не вмешивался, не мешая притирке этой пары. Её работа сегодня его в целом устроила.

Через несколько часов после окончания боя на аэродром привезли двух спасшихся на парашютах пилотов сбитых штрафниками «Шутинг Старов». Северокорейцы предложили Нефёдову, прежде чем американцев отправят в тюрьму, допросить их. Вместо этого Борис велел повару авиагруппы приготовить сытный обед, из неприкосновенного запаса было выделено нужное количество бутылок водки. Пленных пригласили за стол.

Американцы оказались симпатичными, дружелюбными парнями. Они были такие же работяги войны. К концу застолья недавние непримиримые противники улыбались друг другу и дружно пели «Катюшу», рассказывали, кто откуда. Один американец был из Детройта, второй из Сан-Франциско. Тот, которого звали не Керри, не был профессиональным военным. Он был сыном простого рабочего и мечтал поступить в престижный колледж, чтобы в будущем получить интересную и высокооплачиваемую работу в чистом офисе. Керри не желал как отец простаивать по десять часов у конвейера, монотонно повторяя одну и ту же операцию. Но если у тебя нет денег на учёбу в хорошем колледже, то образование можно получить за счёт военного ведомства.

Ради своей цели парень был готов даже рискнуть головой. Он сумел взять в банке кредит на оплату курса лётной подготовки в частном аэроклубе. Диплом пилота-любителя открыл предприимчивому парню путь в лётную школу ВВС США. Налетав в училище около пятисот часов, Керри заключил контракт с Министерством обороны на сто боевых вылетов. Согласно договору, пилоту дополнительно оплачивались сбитые самолёты, а также вылеты в сложных метеорологических условиях, в воскресные дни и в религиозные праздники. Премии лётчику также полагались за привезённые обратно на аэродром, а не сброшенные по дороге подвесные топливные баки из дорогостоящего алюминия.

Керри оставалось выполнить в Корее всего семь вылетов и путь в колледж ему был открыт, но 93-й вылет оказался для парня роковым… Сколько именно он уже сбил самолётов, Керри благоразумно промолчал, зато в подробностях описал русским, как он и его сослуживцы по авиакрылу отлично проводят время на Гавайях, куда их отправляют самолётом через каждые две недели пребывания во фронтовых условиях.

После обеда Борис потребовал, чтобы пленных отправили не в тюрьму, где их возможно, ожидали пытки, а в чехословацкий госпиталь Красного креста. Бурда был вынужден нехотя выполнить это поручение, ибо первый же бой показал, что командир группы прекрасно подобрал людей и подготовил их для работы. Ссориться с любимчиком Хозяина, который судя по тому, как пошли дела, скоро выполнит поручения Василия Сталина и получит ещё больше влияния на него, было неразумно и даже опасно. Но чувствовалось, что из особиста так и рвуться беспощадные обвинения в сговоре с врагом.

А на следующий день Бориса и его товарищей пригласили к себе спасённые ими союзники. Для такого случая радушные хозяева приготовили для дорогих гостей особое угощение. Когда все собрались за столом повар с торжественным видом внёс симпатичную белую собачку. Присутствующий за столом переводчик пояснил гостям, что пёсика специально откармливали для подходящего случая, специальный солдат везде носил его на руках, чтобы собака быстрей набирала вес. Теперь по принятому в Корее обычаю дорогим гостям показали собаку, которую для них скоро приготовят.

– Правда, в вашей стране насколько я знаю, не едят собак, – посетовал добровольный переводчик. – Но это лишь потому, что русские не знают, насколько вкусно их мясо. Некоторые наши врачи даже считают его диетическим и прописывают больным туберкулёзом! Вам обязательно понравится!

Борис дипломатично поблагодарил хозяев от лица своих подчинённых за щедрое угощение и выразил согласие с переводчиком, что быть в Корее и не отведать фирменное местное блюдо «гав-гав» просто немыслимо. В это время у слушающих витиеватую речь своего командира штрафников на лицах было написано, что они даже под пистолетом не станут есть «Шарика». Пока никто из них не понимал, куда клонит командир, но все были озадачены и возмущены подобными гастрономическими традициями в целом симпатичного местного населения. Один лишь Кузаков сохранял невозмутимый вид. Ему в немецком плену приходилось употреблять в пищу и не такое.

Под конец своей речи Нефёдов всё же попросил командира штурмового полка подарить пса ему на память, не отправляя его в котёл. Кореец с радостью исполнил эту просьбу, выразив лишь сожаление, что вместо свежей «дичи» в такой торжественный вечер всем придётся есть макароны с консервированной тушенкой…

Пса в память об участи, которой он чудом избежал, нарекли «Бифштексом». Будто понимая своим собачьим умом, что обязан жизнью новым хозяевам, пёс сразу проникся восторженным обожанием по отношению к абсолютно всем лётчикам и техникам авиагруппы. Каждое утро пёс провожал пилотов к самолётам, а потом вместе с механиками терпеливо ожидал их возвращения. Парни даже завели привычку всегда что-то иметь в кармане лётной куртки, чтобы, вернувшись с задания, наградить радостно виляющего им хвостом вислоухого симпатягу лакомым кусочком. Особенно пёс, как и положено полноправному члену эскадрильи, уважал командира. Нефёдова «Бифштекс» слушался беспрекословно. Впрочем, это не мешало ему х4улиганить на стороне. Характер у пса оказался, как у настоящего штрафника – не ангельский. Хвостатый агрессор обожал совершать набеги на курятник хозяйственной части, но не ради трофеев. Прирождённому охотнику, кажется, доставлял удовольствие сам процесс подкрадывания к ничего не подозревающим цыпочкам, а затем преследование по двору кудахтающих несушек.

Чтобы тыловики не подстрелили всеобщего любимца, нефёдовцам приходилось выплачивать им дань за причинённый ущерб. Борису было достаточно строго посмотреть на хвостатого озорника, и он с поджатым хвостом виновато поскуливал, изображая полное раскаяние.

Когда выдавалось свободное время Борис, как и все, с удовольствием играл с собакой, кормил её.

Единственным человеком, которого «Бифштекс» на дух не переносил, оказался майор Бурда. Впрочем, антипатия у них была взаимной. Майор, едва завидев катящийся по траве с весёлым тявканьем грязно-белый шар, начинал материться и требовать, чтобы «сволочь» немедленно посадили на цепь или пристрелили. «Бифштекс» же не упускал ни одной возможности облаять своего недоброжелателя, а при случае и помочиться на его неосмотрительно оставленные где-нибудь вещи. Особенно пёс не терпел пьяных. А майор, скучая вдали от городских удовольствий, почти всё время проводил в своей комнате наедине с бутылкой.

Глава 28

Далеко не каждый бой в Корейском небе складывался так же удачно, как история с разгромом группы британских «Шутинг Старов». Не раз нефёдовцам самим приходилось весьма туго. Свою негативную роль играло стремление «штрафников» скорее выполнить задание. А в охоте на крупного и опасного хищника спешка чревата большими неприятностями. Однажды Кузаков рассказал Нефёдову, как чалдоны[59] охотятся на тигров. Прежде чем взять, зверя бывалый таёжник не один день изучает его повадки: ходит по тигриным следам, узнаёт, где у полосатого хозяина леса охотничьи угодья, где он предпочитает устраивать свои лежки и засады на косуль и кабанов. В противном случае тебя самого могут подкараулить на охотничьей тропе и сожрать…

Но как тут будешь действовать расчётливо и наверняка, если тебе с одной стороны сам Василий Сталин из Москвы твердит: «Давай, давай!», а с другой особист группы майор Бурда стращает, что если в ближайшие дни не пригонишь на аэродром обещанный «Сейбр» – пощады не жди.

В результате такой штурмовщины в одном из вылетов Борису пришлось спасать «Сынка»…

Вскоре после взлёта на самолёте Алексея Сироткина обнаружились проблемы с двигателем, и Нефёдов приказал ему возвращаться. «Одессе» было велено сопровождать мальчишку до аэродрома, чтобы неисправный МиГ не перехватили вражеские «охотники».

Отправив самого юного члена команды под надёжной (как тогда казалось) охраной домой, Борис повёл остальных дальше. По дороги он не без гордости любовался ювелирной слётанностью своих людей, тем, как быстро они вошли в лётную форму, как великолепно держат строй. Каждый на своём месте, уверенно контролирует дистанцию с идущими рядом самолётами и готов в любую секунду сам выйти в атаку или прикрыть манёвром и огнём напарника. А ведь они летят в стратосфере на максимальной скорости! Всё-таки тысячу раз он оказался прав, когда поверил в своих фронтовых товарищей!

При подходе к линии фронта напряжение стало нарастать. Все радиопереговоры были прекращены, чтобы раньше времени не обнаружить своего присутствия. Каждый до боли в глазах всматривался в воздушное пространство, чтобы немедленно предупредить остальных об опасности. Если противника удастся обнаружить позже, чем он заметит тебя, – жди беды!

Вот один из МиГов начал покачивать крыльями, его пилот энергичными жестами показывал товарищам вправо вниз. Так и есть, обладающий феноменальным орлиным зрением Батур сумел разглядеть в сиреневой дымке на горизонте быстро перемещающиеся на юг крохотные светлые точки. Правда, это могут оказаться и свои. Но в любом случае необходимо действовать быстро, пока операторы неприятельских РЛС не успели сообщить своим лётчикам (если это американцы) о приближении МиГов.

Через две с половиной минуты всё выяснилось. Неизвестные самолёты оказались американские истребители-бомбардировщики «Тандерджет» F-84. Они возвращалась после бомбёжки в сопровождении двух десятков «Сейбров». Топливо у противника наверняка на исходе, так что на долгий бой им просто не хватит керосина. Более удачной сдачи козырей в начале игры и не придумаешь!

Мысленно пожелав товарищам удачной охоты, Борис пропустил вперёд арьергардное боевое охранение «Сейбров» и начал пристраиваться в хвост замыкающему звену, стараясь не попасть в реактивные струи, вырывающиеся из сопел американских машин. А чтобы раньше времени не спугнуть вражеских пилотов, Нефёдов подползал к ним медленно, повторяя манёвры «Сейбров» – всячески изображая своего.

На расстоянии пятьсот метров от выбранного в качестве мишени самолёта Борис вынес центральную марку подвижной сетки прицела перед вражеским истребителем. Расчёт Нефёдова был такой: положить снаряды перед самым носом «Сейбра», чем сразу ошеломить его лётчика, а затем агрессивными действиями попытаться «отжать» зазевавшегося янки от остальной американской группы и погнать его на свой аэродром.

Но неожиданно возникли проблемы с оружием. Экспериментальный прицел на истребителе Нефёдова установили лишь накануне. Это была идея инженера эскадрильи по вооружению, который по своим каналам раздобыл новое оборудование.

– Товарищ подполковник, хотите, я вам поставлю новый улучшенный прицел? – предложил инженер. – Он «умеет» просчитывать угловое перемещение цели. Вам только надо выносить подвижный маркер перед вражеским самолётом, а прицел сам отрабатывает угол упреждения стрельбы.

Борис привык благосклонно воспринимать технические новинки, поэтому легко согласился. Как только инженер смонтировал свой прибор, Борис тут же опробовал его. Для этого он залез в кабину стоящего в капонире истребителя, включил прицел, и начал левой рукой (правая то должна всегда находиться на ручке управления) обрамлять подвижной сеткой, то едущий по аэродрому бензовоз, то проходящую мимо группу техников… Всё, как будто получалось очень даже неплохо…

Но теперь в воздухе прицел неожиданно заглючил. Механизм управления им на ручке газа стало заедать, а сам подвижный маркер бесконтрольно перемещался по выносной сетке. Из-за возни с прицелом Борис потерял несколько секунд, Впрочем, время в запасе ещё оставалось, ибо пилот «Сейбра» спокойно продолжал свой крейсерский полёт, не подозревая, что его стараются взять на мушку. Правда, на его борту Борис заметил несколько отметок о воздушных победах. Это несколько меняло дело – настоящего профи так просто не напугаешь. Но с другой стороны, представилась возможность выбить из игры матёрого хищника, который при ином раскладе заберёт ещё не одну жизнь.

И тут Борис услышал в наушниках сдавленный голос «Одессы»:

– Ребята, выручайте, «Сынка» подбили! Меня тоже четверо прессуют… Не могу к нему пробиться. Снаряды кончаются…

Борис быстро на глазок немного довернул свой самолёт на «Сейбр» и дал по нему на прощание длинную очередь. Оранжевые шары 37-метровых снарядов попали ему в фюзеляж в районе двигателя «General Electric». Над этим местом появилось грязно-серое облачко. Такое впечатление, словно палкой по пыльному мешку ударил. Мелькнул солнечный блик от аварийно сброшенного фонаря и в нескольких метрах от кабины МиГа пронёсся впечатанный в катапультное кресло лётчик в оранжевом комбинезоне. Ещё через долю секунды «Сейбр» разломился, как орех. Нефёдов едва успел резко уйти вправо, чтобы увернуться от несущегося навстречу града обломков.

Борис не испытал обычного в таких случаях душевного подъёма. В этой командировке от него ждали другого результата. Только что может быть важнее жизни боевого товарища. Требовалось «на всех парах» спешить на выручку Лёне и «Сынку», пока от них не остались рожки, да ножки.

Между тем напарник Нефёдова – Константин Рублёв начал отставать. Выяснилось, что он оказался не столь проворен, как командир, в воздухозаборник двигателя его самолёта затянуло несколько обломков, обороты сразу стали падать. Как не хотел Борис оставлять ведомого в таком незавидном положении, но неопытному юнцу он сейчас был ещё нужнее.

– Если кто может, прикройте «Рубля»! – обратился Нефёдов по рации к Батуру и Кузакову, которых вихрь реактивного боя отнёс куда-то далеко отсюда.

– Всё понял, Батя! Идём на выручку. Держись «Рубль»! – после короткой паузы услышал Борис деловитый голос невидимого сейчас Батура…

*

Сироткина Нефёдов нашёл в удручающем положении. Его МиГ тянул по горизонту курсом на север, таща за собой шлейф дыма. Паренька преследовал непрерывно строчащий по нему из пулемётов ярко разукрашенный «Сейбр». От машины «Сынка» летели какие-то обломки, она почти не маневрировала.

Не лучше обстояли дела и у «Одессы». Истребитель Красавчик «тащил» за собой сразу четырёх американцев. И каждый раз, когда Лёня пытался прийти на выручку своему юному ведомому, ещё два «Сейбра» сваливались на него сверху или ставили перед ним отсекающие очереди. Но если многоопытный Красавчик ещё как-то держался, то зелёный юнец практически прекратил сопротивление. Борису с первого взгляда стало ясно, что жить младшему лейтенанту осталось меньше минуты.

Алексей то ли был ранен, то ли, как это часто случается с молодыми пилотами в первых боях, растерялся в критический момент и поэтому вёл себя, словно только что родившейся слепой котёнок. У Бориса сжалось сердце от предчувствия беды и сочувствия юному товарищу, который оказался на этой войне только благодаря его Нефёдова протекции. И только он один будет виноват, если мальчишку сейчас убьют. И всё-таки он явно не успевал к сынку на помощь! За те 7—10 секунд, которые требовались для сближения с пытающимся добить Алексея американцем, всё могло уже закончиться.

В мгновенном озарении Борис крикнул ученику по радио: «Тормози!».

Позволявший до этого расстреливать себя истребитель «Сынка», вдруг «зашевелился» и пошёл «змейкой». Одновременно Нефёдов стал с предельной для своих пушек дистанции навскидку палить «на отсечение», стараясь заградительным огнём закрыть молодого товарища от американца или хотя бы заставить пилота «Сейбра» начать нервничать и совершать ошибки.

И тут «Сынок», наконец, выпустил тормозные щитки. При этом нос его МиГа резко задрался, но парень всё-таки умудрился как-то извернуться и обстрелять выскочившего вперёд американца. Снаряды отрубили изрядный кусок правого крыла «Сейбра», нашпиговали осколками фюзеляж. Подстреленный хищник волчком завертелся вокруг своей оси, выбрасывая из сопла порции белого выхлопа. «А ведь попал! – удивлённо порадовался за молодого друга Нефёдов. В наушниках возник изумлённый голос «Сынка»

– Я его, кажется, подбил, Батя…

И тут же парня охватил бешеный восторг:

– Командир, я завалил гада! У меня получилось!!!

Борис не удержался от возможности тоже полюбоваться на агонию сбитой машину. Тем более что это был первый успех его ученика. От «Сейбра» отлетали куски обшивки, почти вся его кабина и носовая часть были объяты пламенем. Вдруг от кабины отлетело стекло фонаря, а затем свечой вверх взмыло катапультное кресло, над которым вскоре распустился купол парашюта. А самолёт продолжал рушиться вниз уже без человека. На несколько секунд он затерялся на фоне земли, пока на месте его падения среди жёлто-зелёных полей не распустился оранжевый бутон взрыва…

Но финала этого эпизода Борис не видел. В этот момент он уже спешил на выручку второму «охотничку»…

Позже выяснилось: на аэродроме технический персонал быстро устранил неисправность в двигателе сироткинского МиГа и они с Красавчиком, не смотря на строгий запрет командира, решили догнать товарищей. На подходе к линии фронта дружкам «повезло» встретить одиночный «Сейбр».

– Командир челюсть уронит от удивления, когда вернётся и обнаружит, что мы пригнали на аэродром этот баркас, – в предвкушении большой удачи заявил напарнику «Одесса». – Пусть знает, что «Краса и гордость Одессы-мамы» Лёдя Красавчик со своим лучшим корефаном – умеют держать фасон! Мы не какие-нибудь там дешёвые понтёры.

Казалось, добыча сама шла им в руки. Красавчик с напарником бросились в атаку и… попались на приманку. За одиночным «Сейбром» следовали десять вражеских машин. Они сразу набросились на русских. Оторваться от не менее скоростных американских перехватчиков не удавалось. Пришлось «Красавчику» принять бой с многократно превосходящими силами врага, хотя он и понимал, что с таким неопытным ведомым долго не продержится.

В завязавшейся «карусели» Лёня, как лётчик высокого класса, начал пилотировать с большими перегрузками, выполняя сложнейший каскад фигур высшего пилотажа. Иного способа уцелеть в начавшейся «собачьей свалке» против целой стаи неприятельских «псов» не было. Сироткин заданного ведущим темпа не выдержал и быстро отстал. Его зажали и вскоре должны были прикончить, если бы вовремя не подоспел Нефёдов…

Выручив «Сынка», Борис переложил самолёт с левого виража на правый, и поспешил на выручку второго «вольного стрелка». С четырёхсот метров он открыл огонь по одному из преследовавших Красавчика F-86, но из-за проблем с прицелом промахнулся. Два из четырёх «Сейбров», «висевших» на «Одессе», тут же навалились на Нефёдова.

Пулемётная очередь хлестнула по кабине МиГа. Борис поблагодарил Бога, что атаковавшие его истребители не были вооружены пушками, иначе он бы уже разговаривал с Всевышним. Но приборная доска разлетелась вдребезги, а через пробоину в стекле ворвался поток ледяного воздуха. И снова Нефёдов мог считать себя рдзким везунчиком, ибо при резкой разгерметизации кабины на такой высоте, на какой он сейчас находился, человек обречён на почти мгновенную смерть. Его лёгкие должны были просто взорваться из-за перепада давления. Но перед вылетом Борис приказал всем надеть экспериментальные высотно-спасательные скафандры…

Расстреливавший МиГ американский пилот удовлетворённо наблюдал, как его пулемётные очереди рвут кабину русского «ястребка». Он видел, как задергался советский самолёт. Это была типичная реакция «обезглавленного» самолёта, после гибели его пилота. Каково же было изумление американца, когда фактически сбитый им МиГ-15 вдруг начал разворачиваться в его сторону. Пилот «Сейбра» не мог поверить своим глазам! Он ошарашенно бормотал, что этого просто не может быть, больше всего на свете ему сейчас хотелось. чтобы творящийся кошмар оказался сном.

В это время Борис, не доверяя больше прицелу, прицелился во врага «на глазок» и ударил из трёх своих пушек. Выстрел получился удачным. Сразу несколько снарядов угодили в правую консоль неприятельской машины, ближе к её фюзеляжу, вырвав из крыла «джета» кусок в квадратный метр! «Сейбр» стал почти неуправляемым, некоторое время его пилот ещё пытался удержать самолёт, но в конечном итоге F-86 начал круто заваливаться набок, словно зачерпнувшая бортом воду лодка. Через мгновение обречённая машина перевернулась и, беспорядочно кувыркаясь, начала падать. Теперь уже американский ас в панике кричал в эфире на английском: «Mayday![60] Я сбит!!! Катапультируюсь! Вышлите спасателей!!!».

Но для Бориса настоящий бой только начинался. Против него ещё оставались «Сейбры», в то врем, как собственный самолёт имел повреждения. Драка вспыхнула с новой силой. Чаша весов клонилась то в одну в сторону, то в другую и исход схватки был не ясен. Так продолжалось до тех пор, пока к американцам не подошло подкрепление. «Вот так фокстрот!» – процедил сквозь сжатые зубы русский одиночка. Теперь для него дело и вовсе запахло керосином. В сложившейся ситуации только бегство оставляло ему хоть какой-то призрачный шанс на спасение… В погоню за ним устремились сразу три «Сейбра»…

Мышцы напряжены до предела, ручаг управления двигателем (РУД) вперёд до отказа. Борис давно потерял из виду Красавчика и «Сынка». Разбитая радиостанция и звон в заложенных ушах не позволяли узнать, живы ли они. На развороченной приборной доске тревожно мигала чудом уцелевшая лампочка аварийной сигнализации с надписью «Пожар». Топлива тоже оставалось в обрез. А «Сейбры» за спиной наседают, эти трое – настырные парни. Они сегодня ещё не участвовали в драке и полны сил, их самолёты не имеют повреждений. Ощущение собственного превосходства придаёт им азарта…

После приземления Борис заглушил двигатель, с наслаждением стащил с лица кислородную маску, свободно вздохнул полной грудью, и долго в изнеможении сидел в кабине, приходя в себя. Куртка и перчатки его были мокрыми от пота. Вокруг самолёта с нетерпеливым тявканьем носился «Бифштекс», ожидая, когда же, наконец, обожаемый им человек выйдет из своей странной железной будки. Но Нефёдов не слышал его лая из-за звона в ушах, перед глазами у него всё ещё стоял вдруг превратившийся в огненный шар «Сейбр». Если бы не внезапное появление Кузакова, американцы ни за что бы не позволили ему уйти…

В кабину заглянул механик и тревожно поинтересовался:

– Товарищ командир, вы ранены?

Борис отрицательно мотнул головой и расстегнул, наконец, привязные ремни…

Остальные лётчики группы уже произвели посадку. У Бориса буквально гора свалилась с плеч, когда он узнал, что вернулись все. Парни возбуждённо обсуждали перипетии недавнего боя. Каждый сопровождал свой рассказ характерными движениями рук, изображая манёвры самолётов.

Борис подошёл к Кузакову, благодарно взглянул на друга.

– Ну и тяжёлая у тебя рука, сибиряк! Если бы не ты…

– Обойдёмся без громких слов, командир, – с усталой теплотой глядя на Нефёдова, предложил Илья. – Такая у нас работа. Посмотри лучше, как наш «Сынок» на одном крыле притопал.

Вокруг машины Сироткина толпилось много народу. Обслуживающий персонал авиабазы и лётчики из других эскадрилий удивлённо рассматривали изрешечённый истребитель. В общей сложности МиГ получил 18 пулевых попаданий в фюзеляж и левое крыло. Механики уже произвели первоначальную оценку нанесённого машине ущерба: было выбито несколько лопаток турбины, повреждены элероны и руль высоты, пробит бензобак. Борису рассказали, что при посадке молодому лётчику пришлось выпускать шасси аварийно, так как из перебитых трубок гидросистемы ушла вся жидкость.

Ещё в воздухе двигатель его МиГа встал, отработав последние капли горючего. Машина беззвучно села, пробежала по посадочной полосе и остановилась, перегородив её. Комендант аэродрома тут же нагнал толпу корейских рабочих. За неимением тягача этих людей использовали словно бурлаков. Корейцы опутали самолёт морскими канатами и быстренько оттащили его с полосы, чтобы он не мешал посадке других самолётов.

Сам молодой лётчик не чувствовал себя побитым, а даже наоборот. Выскочив из кабины «Сынок» стал радостно кричать:

– Я завалил! Сегодня я сбил первого «Сейбра»!!!

Потом ещё несколько дней мальчишка ходил с видом именинника. Даже вид его покрытого пробоинами истребителя, на фюзеляж которого техники накладывали многочисленные заплатки, вызывал у юноши приливы гордости.

Впрочем, это не помешало Сироткину, когда на общем собрании решался вопрос, на кого писать сбитые вражеские самолёты, без колебаний проголосовать за предложение командира. В итоге единогласно было решено все сбитые лётчиками группы самолёты засчитывать Кузакову и Рублёву. Такова была традиция штрафной эскадрильи, начало которой было положено в Отечественную войну. Дело в том, что существовало негласное правило: за каждый сбитый самолёт с разжалованного в штрафники лётчика снимался один год срока. Если же в итоге побед набиралось солидное количество, то лётчика могли полностью восстановить в правах, вернуть ему звание и награды.

Глава 29

К середине войны американцы и их союзники ещё надеялись одержать победу в войне., и создали внушительную войсковую группировку. Только одних «джи-ай»[61], не считая их союзников по многонациональному контингенту ООН, в Корее находилось полмиллиона штыков. В это время на заседаниях ООН и в Конгрессе США много говорилось о необходимости для стран «западной демократии» быстро одержать победу над расползающимся по Азии и Дальнему Востоку большевизмом.

Однако, на деле, как говориться, нашла коса на камень. Ведь на стороне северокорейских коммунистов были практически неограниченные людские ресурсы Китая. Обычно массы китайской пехоты прорывали фронт и вклинивались на несколько десятков километров во вражескую оборону, но затем войскам ООН благодаря техническому превосходству удавалось отбросить коммунистов на исходные позиции. Проходило несколько дней и всё повторялось вновь – уже на другом участке фронта. При этом обе стороны несли огромные потери – оправданные и даже почётные для китайских маршалов и коммунистических вождей, но совершенно чудовищные и неприемлемые для «ооновцев». Война зашла в позиционный тупик…

К июлю 1952 года противоборствующие стороны основательно зарылись в землю, создав мощные оборонительные линии в районе 38 параллели. Периодически здесь вспыхивали так называемые «битвы сторожевых охранений» – ожесточённые локальные схватки за тактически важные высоты вдоль линии фронта. Но крупных наземных операций уже не проводилось.

Накал же воздушной войны только нарастал. Столкнувшись с массовым протестом общественности в своих странах из-за больших людских потерь, американцы и их союзники решили принудить коммунистов к переговорам с помощью массированных бомбардировок их городов. То есть решить вопрос из стратосферы. По заказу военного министерства США американские учёные-футурологи с бухгалтерской точностью подсчитали на электронно-вычислительных машинах, сколько миллионов фугасных и зажигательных бомб надо сбросить на северокорейские города, сколько тысяч тонн напалма вылить на головы мирного населения, чтобы принудить Мао Цзе Дуна и Ким Ир Сена сесть за стол переговоров.

Начавшаяся тотальная воздушная война, по сути являлась хорошо спланированной операцией устрашения. Теперь армады тяжёлых бомбардировщиков атаковали не только промышленные предприятия и объекты, имеющие военно-стратегическую ценность, такие, например, как построенную с помощью СССР на большой пограничной реке Ялудзян мощную Супунскую гидроэлектростанцию, питающую электроэнергией близлежащие провинции Китая и всю Северную Корею. Отныне главными целями для ударов были выбраны крупные северокорейские города и населенные пункты Гисю, Сенгисю, Чесан, Унзан, Анею, Хамхин, Сунчен и другие.

Былые симпатии Бориса Нефёдова в отношении бывших союзников по антигитлеровскому фронту быстро прошло, когда он увидел результаты работы их бомбардировщиков. Ему пришлось побывать в разрушенном бомбардировке Пхеньяне. Город лежал в руинах и очень напоминал Сталинград 1942 года.

После очередного налёта группы «Летающих крепостей» B-29 от северокорейского города оставались дымящиеся барханы из битого кирпича, чередующиеся с огромными воронками от сверхмощных фугасных бомб. Если от сотен домов оставалось хоть что-то, то от живших здесь десятков тысяч людей не оставалось ничего, ибо новейшие зажигательные бомбы, которые использовали американцы, заставляли кипеть асфальт и плавиться стекло. Люди же превращались в пепел, который смешиваясь с удушливым дымом, кружил над бушующим в городе огненным штормом; дым поднимался на огромную высоту, проникая даже в кабины высоко летящих самолётов…

Борис и его товарищи по авиагруппе стремились принять самое активное участие в борьбе с этим «цивилизованным» технократическим варварством. К крайнему неудовольствию майора Бурды «штрафники» регулярно вылетали вместе с соседними полками на перехват вражеских тяжёлых бомбардировщиков. Вылеты эти были связаны с чрезвычайно высоким риском, ибо вооружённые большим количеством крупнокалиберных пулёмётов «Браунинг» и летящие в плотным строю, B-29 создавали вокруг себя плотную завесу огня. Когда все расположенные на «летающей крепости» огневые точки начинали работать, дым шёл такой, что могло показаться, будто самолёт горит. Что и говорить, боеприпасов экипажи «бомберов» не жалели. Воздушный стрелок «Крепости» даже получал премию, если успевал за вылет расстрелять все выданные ему пулемётные ленты. Ведь это означало, что выпускающие патроны фирмы получат от армии новые заказы, сохранятся или даже появятся новые рабочие места, и всё будет обстоять «о, кей» с налоговыми поступлениями в казну. То есть, в конечном итоге от парня с пулемётом в какой-то степени зависело процветание национальной экономики его страны.

Помимо воздушных стрелков бомбардировщиков, пилоты американских истребителей прикрытия тоже хорошо знали своё дело. Они выскакивали на тебя в тот самый момент, когда ты полностью сосредотачивался на стремительно увеличивающимся в размерах B-29 и переставал крутить головой.

Несколько раз самому Нефёдову и его товарищам лишь чудом удавалось избежать гибели… Однажды МиГ Бориса угодил под плотный огонь бортовых стрелков «крепости» и пуля попала в кислородный баллон, который взорвался. Ударной волной сорвало передний капот самолёта. Он закрыл собой козырёк кабины, перекрыв лётчику передний обзор. Пришлось немедленно выходить из боя и тянуть домой. Руководитель полётов неоднократно предлагал ему катапультироваться, ибо сажать машину, не видя полосы было крайним безрассудством. Но Борис полностью положился на собственное лётное мастерство и громадный опыт и справился…

Однако за свою нужную кровавую работу лётчики вместо наград или простого «спасибо» получали лишь нагоняи. Особист регулярно жаловался на Нефёдова в Москву. Борису звонил чрезвычайно раздражённый Василий Сталин и в очередной раз требовал не заниматься делами, не связанными с выполнением главной задачи. Василий грозил, что если «левые» вылеты продолжатся, он отзовёт «Анархиста» в Москву и разберётся с ним по полной программе. Что это означало Борис, конечно же, понимал…

Ему приходилось обещать шефу, что такого больше не повториться. Но приходило несколько дней, и Нефёдов вновь слышал от оперативного дежурного, что на северокорейский город прёт армада гружённых под завязку «бомбовозов», а поднятых для их перехвата наших истребителей теснят «Сейбры» из групп «расчистки воздуха».

Маясь от невозможности находится там, где ты сейчас нужнее всего, «Анархист» пребывал в крайне раздражённом состоянии. Даже «Бифштекс» своим собачьим сердцем чувствовал настроение Нефёдова и не крутился как обычно возле него.

Помотавшись по аэродрому, Борис залезал в кабину своего истребителя с бортовым номером «100», включал радиостанцию и слушал голоса завязавшегося боя. На подходе к городу на высоте десяти-двенадцати километров поблёскивали на солнце маневрирующие самолёты. С каждой минутой обстановка на ледяной высоте становилась всё более жаркой. Только законченная тварь в такой ситуации могла делать вид, что у неё есть более важные дела, чем спасать женщин и детей от вот-вот готовых посыпаться на них с неба бомб.

От души обматерив заботящееся лишь о собственных интересах начальство, Борис бежал договариваться с руководителем полётов, чтобы его группе в виде исключения всё-таки разрешили сегодня поддержать сражающихся ребят, которым с каждой минутой становилось всё тяжелее удерживать несущуюся на город лавину. Однако недавно получивший нагоняй от самого Василий Сталина начальник не хотел отвечать погонами за своё решение и обычно отказывал.

«Будь что будет!» – решал тогда Борис.

Его ребята только и ждали, когда раздражённый командир бросит им сердито на бегу: «А вам что – особое приглашение требуется? По самолётам!».

Они взлетали над полями, на которых, не смотря на войну, с восхода до заката, почти не разгибаясь, трудились местные крестьяне. Борис и его товарищи теперь знали, что они сражаются за этих простых людей…

А затем всё повторялось: звонок взбешённого Сталина, угрозы и покаянные обещания виновного, который в душе ни в чём не раскаивался…

– Зачем злишь начальство? – удивлялся упрямству Нефёдова «особист». – Всё равно за твоё самовольное геройство «хозяин» приказал тебе ни орденочка, ни рубля не давать. А вот голову снять за твои анархистские штучки он запросто может. У шефа характер отцовский. Смотри, когда-нибудь его терпение кончится.

Терпение у Василия Сталина действительно могло закончиться в любой момент. Особенно после истории с Кузаковым, который однажды сумел в пикировании прорваться сквозь истребительный заслон к вражеским бомбардировщикам. Да вот только скорость сближения с несущимися ему навстречу четырехмоторными «амбарами» оказалась столь огромной, что Илья не успел вовремя отвернуть. Как Кузаков потом рассказывал товарищам, крохотные «мухи» вдруг прекратились в «динозавров», заполнив собой всё лобовое стекло фонаря его кабины. Он едва успел дёрнуть ручку управления вправо, чтобы не влететь в один такой «сарай». Но всё же лётчику не удалось избежать столкновения. Его «МиГ» буквально лёг «брюхом» на американца и проехался вдоль его фюзеляжа. У советского истребителя вспыхнул двигатель. «Крепость» тоже загорелась. Кузаков катапультировался и благополучно приземлился на рисовом поле. Вокруг догорали обломки сбитых самолётов, валялись катапультные кресла, белели погашенные купола.

Едва освободившись от обвязки парашюта, Илья вступил в схватку с набросившимися на него членами экипажа сбитого им бомбардировщика. Американцы тоже успели покинуть свою машину. Их было двенадцать против одного русского. Но обладающий медвежьей силой сибиряк, словно котят раскидывал облепивших его врагов. Впрочем, неизвестно, чем бы для Кузакова кончилась дело, если бы ему на помощь не подоспели северокорейские пехотинцы. Они наблюдали воздушный бой с земли и считали Кузакова русским камикадзе. «У них были такие глаза, когда они на меня смотрели, – посмеиваясь, рассказывал Кузаков, – что мне пришлось жестами объяснять, что я не сумасшедший и не смертник, и, что если бы я немного не погорячился, то и бомбардировщик срубил бы к едрене фене, и безлошадным не остался».

Обо всех этих подвигах Бурда сразу докладывал в Москву, подавая их, как вредящую главной задаче самодеятельность. Борис прекрасно понимал, что времени на выполнение главной задачи у него остаётся не так уж много. Сталин не любит, когда его долго заставляют ждать.

Но добыть «Сейбр» никак не получалось. Американцы, надо было отдать им должное, воевали умело. Расположенные на авианосцах «Мидуэй» и «Форрестол» мощные станции РЛС очень точно наводили их самолёты. Нередко очередное рандеву с «Сейбрами» начиналось с того, что нефёдовцы вдруг обнаруживали их у себя на хвосте или пикирующими со стороны солнца.

О внезапности приходилось только мечтать! В девяти случаях из десяти прежде чем получить возможность атаковать самим, «штрафникам» требовалось выдержать несколько яростных атак противника. Благодаря своим противоперегрузочным костюмом американцы уверенно чувствовали себя на самых крутых виражах и поэтому старались затянуть «Иванов» в бой на горизонтали в расчёте, что кто-нибудь из пилотов МиГов не сдюжит катания на «русских горках».

На первых порах Борис пытался исповедовать тактику открытого силового боя. Со своими парнями он врывался в самую гущу схватки, пытаясь по ходу дела найти в американской группе самое слабое звено, чтобы попробовать «отжать» его от остальных. Но ничего путного из этого обычно не выходило. Заокеанские парни, с которыми нефёдовцам пришлось иметь дело, были настоящими профессионалами Они умели работать в команде и своих на съедение не отдавали. В прямолинейном бою с ними было не сладить…

Тогда Борис придумал тактику, которую назвал «Чикагский экспресс». Суть её была такова: маленькая стая «штрафников» барражировала на предельной высоте поблизости от линии фронта. До поры «охотники» старались не привлекать к себе внимание противника, прячась между облаками или в лучах солнца, и не ввязываясь в собачьи свалки с противником. Неплохо зная английский язык, Нефёдов настраивал бортовую радиостанцию на частоты, которые использовал противник, и слушал переговоры американских лётчиков. Защищённых каналов связи у американцев ещё не было. Поэтому можно было спокойно перехватывать ценную информацию, используя её для планирования атаки.

Обладающий феноменальным зрением и особым даром интуитивного предвидения Батур великолепно справлялся с обязанностями главного дозорного и вперёдсмотрящего группы, тем более, что с высоты на фоне облаков панорама идущих внизу воздушных сражений просматривалась великолепно. Оставалось только поймать удобный момент для скачка «на подножку уходящего поезда».

Когда у какой-нибудь группы «Сейбров» заканчивалось топливо, и она поворачивала к своим базам или появлялся караван возвращающихся с бомбёжки «крепостей», идущих как обычно в сопровождении истребительного эскорта, нефёдовцы старались незаметно пристроиться противнику в хвост.

Они словно безбилетники, пытались по нахалке запрыгнуть на заднюю подножку трамвая пока контролёр проверяет билеты у пассажиров. Несколько раз из такой затеи почти выходил прок, но каждый раз какая-нибудь досадная случайность, вроде истории с решившими самостоятельно поохотится Красавчиком и «Сынком» срывала всё дело.

Глава 30

Вечером, когда заканчивалась боевая работа, местные военные из особого подразделения обеспечения везли лётчиков на отдых – каждый раз в новое место. Было известно, что американские бомбардировщики и диверсанты специально охотятся за советскими офицерами.

Но, несмотря на все сложности, гостеприимные хозяева умели устроить для отдыха русских лётчиков с большим комфортом. Для этого под временную гостиницу они приспосабливали то великолепный дворец японского губернатора, то реквизированный народной властью особняк какого-нибудь высокопоставленного императорского чиновника или миллионера, то бывший санаторий японских лётчиков с мраморными ваннами и фруктовыми садами.

Кормили русских пилотов также прекрасно: обязательно на ужин несколько мясных блюд, на выбор, различные морепродукты, разные фрукты и овощи, на каждом столе в вазочке несколько сортов швейцарского и французского шоколада. Борису было даже неловко пиршествовать, словно он мандарин[62] какой, зная о том, что миллионы жителей Кореи и Китая, особенно в деревнях, пухнут с голоду. Впрочем, отказаться от гостеприимства тоже было нельзя.

На лицах специально отобранных миловидных, аккуратно одетых официанток всегда светились приветливые улыбки.

Охочие до женского пола лётчики, конечно, сразу принялись посредством мимики и жеста флиртовать с хорошенькими официанточками, впрочем, без далеко идущих планов. Как тут объяснишься понравившейся подавальщице в любви, если не ты её, ни она тебя толком не понимают. Но вскоре проблема решилась сама собой. Как-то местный «гид», который каждый вечер встречал вымотанных за день лётчиков у служебного автобуса, сообщил им на ломанном русском: «Если товарища пожелают спать не один, а с красивый барышень из столовой, то никта возражать не будет». В ответ на вопросительные взгляды, он продолжал радостно щебетать: «Для советский лётщик это совершенно бесплатный».

Оказалось, для того, чтобы провести ночь с местной девушкой не требуется назначать её свидание и тратить время (которого у лётчиков просто не было) на ухаживания, достаточно незаметно вручить ей специальный билетик, который она через некоторое время возвращала, но с уже указанным на нём номером комнаты и временем рандеву. Советского человека, воспитанного в строгой морали, подобный «сервис» мог шокировать. Однако с точки зрения местных, никакого грязного сводничества и разврата в происходящем не было. Просто хозяева заботились о том, чтобы воины союзнической армии поскорее восстановили истощённые силы и обрели хороший настрой на дальнейшую работу. А на Востоке и в Азии традиционно всегда понимали, что хороший секс способен творить с мужским организмом чудеса, помогая ему легче переносить тяжёлые стрессы.

Оказалось также, что прошедшие тщательный отбор девушки сами счастливы отдаться постояльцам особой гостиницы. За такую важную для государства «работу» им дополнительно доплачивали и поощряли по комсомольской линии.

В гораздо более спартанских условиях приходилось жить представителям технического состава. Пока лётчики отдыхали и наслаждались прелестями местных красоток, механики и инженеры в любую погоду, часто по ночам ремонтировали самолёты, готовя их к утренним вылетам. Спали они тут же на аэродроме в палатках или в землянках…

Впрочем, даже сержанты и солдаты были вполне довольны службой. Здесь их кормили гораздо лучше, чем на родине, и денежное довольствие им шло повышенное.

Да и атмосфера в особой авиаэскадрилье создалась удивительно тёплая – товарищеская. Призванные на службу отставные лётчики относились к своим механикам без общепринятого офицерского снобизма. В тех же частях, откуда сержанты и рядовые убыли в командировку, порядки царили совсем другие. Нынешняя Советская армия уже мало напоминала ту прежнюю довоенную Рабоче-крестьянскую, где командиры и солдаты вне службы чувствовали себя на равных. Возвращение в 1943 году погон явилось началом реакции. С того времени офицеров и солдат, как в прежней царской армии, снова стала разделять социальная пропасть. Новые «Ваши Благородия» получали от государства сытные пайки, высокие оклады, качественную, красивую форму, даже могли заводить денщиков, совсем как прежние господа поручики и штабс-капитаны. Солдаты же «закрепощались» суровыми уставами, и помимо выполнения основных служебных обязанностей, должны были обслуживать своих офицеров…

Даже комиссары (по-новому замполиты), которым по долгу службы полагалось рассказывать солдатам о славных временах, когда красноармейские советы выбирали себе командиров, быстро привыкли к тому, что «не барское это дело» напрягать собственные изнеженные руки, если стоит только приказать, и крепкие молодцы в солдатских гимнастёрках и чемоданчик к поезду поднесут, когда ты с семьей на курорт собрался, и покосившийся забор на даче поправят. И платить им за такую работу ничего не надо: «служба, есть служба»…

Не смотря на свои дворянские корни, Борис был так воспитан, что ему претило подобное офицерское «барство». Он и себе не позволял относиться к солдатам, словно к отданным офицерам на весь срок службы крепостным, и своих подчинённых наказывал за подобные штучки. Поэтому в эскадрилье царил дух подлинного товарищества. Обычно достаточно было просто попросить механика сделать ту или иную работу, и он готов был всю ночь возиться в моторе, чтобы только не подвести своего командира.

Вообще, у Нефёдова легко складывались дружеские отношения с людьми, независимо оттого, какую должность занимал человек и какое звание носил. Однажды Борис познакомился с младшим техником-лейтенантом. Тот служил в подразделении синоптиков. Пухлощёкого очкарика призвали в армию с пятого курса университета. Как ценному специалисту ему сразу присвоили офицерское звание и отправили на войну. Но здесь непосредственный начальник «студента», человек недалёкий и авторитарный, всячески третировал молодого сотрудника, не давая ему полноценно работать и превращая жизнь робкого подчинённого в сущий ад.

А между тем, Борис сразу понял, что перед ним очень талантливый учёный. За три месяца, что лейтенант находился в зоне боевых действий, он изучил местные воздушные течения, суточные, недельные и месячные изменения розы ветров особенно в горных районах, где летать было особенно опасно из-за свирепствующих там диких ветров, чьи внезапные порывы, скорость которых могла превышать 100 км/ч, погубили не один десяток лётчиков. Значительная часть потерянных враждующими сторонами самолётов относилась как раз к небоевым потерям.

Но эти же коварные ветра могли сослужить крылатому охотнику добрую службу, если бы только удалось как-то «приручить» их. Борис давно вынашивал идею дальнего рейда в глубокий вражеский тыл. Там, где их не ждут, перехватчикам с гораздо большей долей вероятности могла улыбнуться удача, чем в прифронтовой полосе, где большинство лётчиков ожидают нападения.

Но всё упиралось в ограниченный запас керосина, который мог взять истребитель. Своих дополнительных топливных баков здесь у наших лётчиков не было. Те же, которые по их заказу изготовляли в своих мастерских местные ремесленники, были жуткого качества. Клепали самопальные баки из жести, используемой для производства консервных банок. Текли они страшно. Взлетаешь с таким баком, а за тобой керосиновый след тянется.

С большим трудом через «Одессу», который быстро обрастал на новом месте нужными связями, Борис добыл два великолепных алюминиевых бака, которые сбросили американские истребители. Механикам был сделан заказ – подогнать баки под параметры МиГа.

Одновременно с помощью талантливого синоптика «Анархист» составил маршрут полёта, так, чтобы местные воздушные течения подхватили самолёты и отнесли их к месту охоты, а после её окончания помогли вернуться обратно, если повезёт вместе с перехваченным «Сейбром». Для большей экономии топлива весь путь они должны были проделать на максимальной высоте, где воздух более разряжен.

В первый такой рейд Борис решил отправиться вместе с Батуром Тюгюджтевым. Но назначенный день начался с череды плохих предзнаменований. Явно предчувствуя чью-то гибель обычно беззаботный весельчак «Бифштекс» тоскливо выл всю ночь. А утром по дороге в столовую пёс всё время пытался схватить Батура за штанину, словно желая оттащить его с гибельного пути. Потом к Нефёдову подошёл Кузаков и сообщил, что накануне вечером калмык раздал товарищам все свои вещи. Так мог поступить лишь человек, считающий себя смертником.

Да и погода как будто не благоприятствовала охоте. Горизонт заволокло свинцовыми тучами, которые озарялись частыми всполохами то ли артиллерийской канонады, то ли собирающейся грозы. Но и отменить полёт было нельзя, ибо по расчётам синоптика именно сегодня направление ветров максимально соответствовало задуманному Нефёдовым делу. В другой раз такой случай мог представиться не скоро. Всё что «Анархист» мог сделать в сложившейся ситуации, это заменить Батура кем-то другим.

– От судьбы не спрячешься, Батя – совершенно спокойным голосом ответил Тюгюмджиев, когда Нефёдов предложил ему переждать неблагоприятный день на земле. – Тот, кому суждено утонуть, и в луже захлебнётся. Единственная возможность что-то изменить – идти навстречу своим страхам.

И всё же Борис попытался всё переиграть, велев Кузакову готовиться к вылету вместо Батура. А дальше началась настоящая чертовщина. Сперва Кузаков не смог запустить двигатель своего МиГа. Затем та же история повторилась ещё с двумя машинами, которые техники эскадрильи считали совершенно исправными.

Другого возможного претендента на место своего ведомого – Константина Рублёва, Нефёдов ещё утром отправил в медсанчасть лечить внезапно разболевшийся зуб.

Докуривая папиросу «Одесса» в сторонке ждал своей очереди испытать судьбу. Но по лицу «Красавчика» Борис видел, что и на него не лучшим образом повлияли ночной собачий вой и прощальная раздача Батуром своих вещей. В таком взвинченном состоянии «Краса и гордость Одессы мамы» годился лишь на то, чтобы рвануть тельняшку на груди и с матерком сигануть с гранатами под танк. Нефёдову же требовался хладнокровный расчётливый напарник. Вот и выходило, что как не крути, а кроме калмыка брать было некого.

Видя сомнения командира, Батур снова подошёл к нему.

– Бери меня, Батя, и не о чём не думай. У нас говорят: бесстрашный и ловкий воин, если повезёт, даже вороного коня смерти объездит.

Борис невольно залюбовался старым фронтовым товарищем: малорослый, но очень быстрый и точный в движениях, увёртлив, словно мангуст и чрезвычайно вынослив. Такому удальцу и впрямь под силу было увернуться от любой опасности и выдержать сколь угодно долгую схватку. Много раз Борису приходилось наблюдать, как ловко Батур выпутывается из казалось бы совершенно безнадёжных положений. Он привык считать этого сына степей почти неуязвимым. «Ладно, – сказал себе Нефёдов, – просто будем сегодня осторожнее, чем обычно».

Помогая Борису застёгивать замки парашюта, его механик Витя «Барахольщиков» по заведённому меж ними обычаю травил очередной анекдот. Этот ритуал у них сложился с первых дней знакомства. Фокус заключался в том, чтобы очередная комичная история была незнакома лётчику. Это считалось добрым знаком. Витя знал невообразимое количество анекдотов, поэтому до сих пор ему всегда удавалось рассмешить Бориса чем-то новеньким. И надо же такому случиться, что именно сегодня анекдот оказался «с бородой».

Борис полез в кабину в прескверном настроении. Внутренний голос подсказывал ему, что надо всё-таки отложить полёт. И он бы обязательно так и поступил, если бы не очередной разговор с Василием Сталиным, который состоялся чуть более десяти часов назад. После обычных упрёков в медлительности и требований любой ценой форсировать выполнение задачи, Василий вдруг поинтересовался:

– А что, этот твой Рублёв за вредительство в лагере срок тянул или за саботаж?

Борис истолковал намёк «Принца» так, что тот окончательно потерял терпение и намерен в ближайшие дни или даже часы срубить первую голову, чтобы оставшиеся лётчики поторопились выполнить его волю. Поняв это, Нефёдов испытал ярость и отчаяние – словно пехотных штрафников, его людей гнали в гибельную атаку под пулёмётами заградотряда.

Как человек, реально смотрящий на вещи, Борис не мог не понимать, что нет никакой гарантии, что нужный самолёт удастся добыть завтра или хотя бы через три дня. Когда именно это случится, зависело от очень многих факторов и в первую очередь от стечения благоприятных обстоятельств. Если же им не повезёт, за всех ответит сперва «Рубль», потом кто-то ещё, и так до тех пор, пока взбешённый Василий не предложит Нефёдову пустить себе пулю в висок…

Но эти же испытываемые им отчаяние и ярость толкали Бориса на самые решительные поступки.

Глава 31

Истребитель Нефёдова нетерпеливо вибрировал в ожидании броска в небо. Борис поглядел на замерший рядом самолёт Батура. Из его сопла вырывалась реактивная струя, и только мощные тормоза удерживали заправленную под завязку керосином многотонную машину на старте. Зато всё, что можно было снять с истребителей для их максимального облегчения, механики открутили. Даже боекомплект охотники взяли с собой минимальный, чтобы только хватило взять обнаруженный «Сейбр» в клещи и под конвоем привести его на базу. Позднее выяснится, что по ошибке механики сняли с киля самолёта Тюгюмджиева и приёмник, предупреждающий об облучении радиодальномером вражеского прицела.

Борису показалось, что он когда-то прежде уже видел именно этот момент – сосредоточенное лицо Батура под стеклянным колпаком стоящей рядом крылатой машины, стаю ворон лениво пересекающих их курс, тревожные всполохи на горизонте. «Вот бы вспомнить, чем тогда дело закончилось», – подумал он, и запросил у вышки:

– Разрешите взлёт сотке и полсотни-пятому, – голос Нефёдова был нарочито спокоен, важно было дать ведомому почувствовать свою абсолютную уверенность.

– Взлёт разрешаю, – тут же отозвался руководитель полётов. – Сводку погоды по маршруту будем давать каждые полчаса. Желаю удачи!

На самом деле на вышке не знали об истинном маршруте пары Нефёдова. В заявке на полёт Борис указал стандартный для истребителей авиакорпуса путь в район Супунской ГЭС. Всё равно никто из начальства не взял бы на себя ответственность официальное разрешить рейд за линию фронта. Ведь если самолёт или лётчик попадут в руки врага, виновному придётся отвечать перед трибуналом…

Всё произошло слишком быстро. Вначале прервалась связь между самолётами и землёй. Примерно за полчаса до этого МиГи вошли в полосу плотного тумана. Если бы не показания приборов можно было решить, что самолёт повис вне пространства и времени. Скрытый от мира плотным белым плащом ты невольно ощущал себя в безопасности, забывая, что наука научила твоих врагов видеть и ночью, и сквозь туман.

Резко прозвучал звуковой сигнал системы ТОН-3 «Сирена», предупреждающей об облучении радиодальномером вражеского прицела. Тело среагировало, как при нечаянном прикосновении к чему-то очень горячему. Мгновенная реакция тренированных мускулов и только следом запоздалый всполох мысли: «Я на мушке!» Всего несколько сантиметров движения ручки и снаряд, который должен был прошить тонкий борт кабины и разорваться на уровне твоего живота, с противным визгом лишь чиркнул по самолётной обшивке, яростно высек на прощание сноп искр и умчался прочь…

Борис опрокинул свой самолёт через крыло и обрушил его колом вниз лишь бы выскочить из зоны поражения. Любые другие действия бесполезны, когда ты не видишь противника, а он благодаря бортовому радиолокатору точно знает, где ты находишься.

Но в последний момент перед нырком к земле Нефёдов оглянулся туда, где должен был находиться скрытой молочно-белой пеленой истребитель Батура. Ему показалось, что он увидел отблеск яркой вспышки. У Бориса сжалось сердце.

Раскачиваясь на привязных ремнях в кувыркающемся самолёте, он случайно задел локтем тумблер настройки радиостанции и вдруг шипение и свист в наушниках мгновенно прекратились и до него донеслись довольные голоса двоих мужчин, обсуждающих по-английски подробности сделанных ими выстрелов:

– Поздравляю, Чёрный пёс! Одного ты точно достал, я видел, как он взорвался.

– Что ж, мистер Хан, с меня выпивка. Генерал Смит как раз вчера прислал мне ящик боевого виски за пять сбитых в последнюю неделю «бандитов». Жаль, что твой русский успел забиться в щель.

– Мне кажется, я его подранил, после чего он нырнул куда-то вниз. Я уже почти догнал его, а потом снова потерял. Он просто исчез у меня с радара, слился с землёй. Это очень хитрый русский. Определённо стоит прочесать район, он наверняка где-то близко.

– Не стоит рисковать, Хан. Теперь русский знает о нашем присутствии и будет настороже. Если он так хорош, как ты говоришь, он не даст нам второго шанса, а сам попробует напасть.

Борис вывел самолёт из штопора и начал поиск Батура, в гибель которого не желал верить. А ещё Нефёдов очень надеялся, что ему повезёт наскочить в тумане на атаковавшую их парочку. И в какой-то момент впереди действительно мелькнула чья-то серая тень. Борис тут же нажал на гашетку и стал доворачивать свою машину, стремясь вогнать в уходящий самолёт весь боезапас «до железки»…

Совершив посадку и руля к своему капониру, Борис вдруг заметил, что на том месте, где Батур парковал свой самолёт, стоит какой-то МиГ. «Всё-таки вернулся, бродяга!» – возликовал Нефёдов. Но потом он увидел, что номер на самолёте другой. Оказалось, просто механики в отсутствии Тюгюмджиева поставили в его капонир другой самолёт для осмотра двигателя.

Нефёдов вместе со всеми прождал Батура до тех пор, пока оставалась хоть какая-то надежда на его возвращение. Наконец, кто-то из механиков грустно вздохнул и подвёл черту:

– Вот и не стало нашего «Айдара»[63]. Э-эх… даже такого удальца укатали крутые горки…

Борис приказал механику снять со своего самолёта кассету фотокинопулемёта C–I3. Борис очень надеялся, что проявка плёнки покажет, что ему хотя бы удалось отомстить за друга. Но по результатам дешифровки специалисты дали заключение, что пилот, скорее всего, расстрелял стаю птиц…

Поисковые группы для обнаружения места падения МиГа Тюгюмджиева выслать было нельзя. Даже если бы Нефёдов сообщил начальству, где примерно их атаковали «Сейбры», никто бы не послал поисковиков так далеко за линию фронта. Борис сам трижды вылетал в район, где пропал Тюгюмджиев. Снижаясь до бреющего полёта, Нефёдов буквально метр за метром исследовал огромную территорию. Да вот только местность под крылом лежала такая, что здесь не то что самолёт, бронепоезд запросто мог исчезнуть без следа. Насколько хватало взгляда раскинулась болотистая местность с сотнями заросших густым кустарником холмистых островков. Правда, однажды Борис заметил торчащий из болота, словно крест над могилой пилота, хвост какого-то самолёта. Но на третьем заходе Нефёдов заметил валяющееся далеко в стороне крыло с надписью «USAF». Всё ясно – американец.

Оставалась небольшая надежда, что Батур всё-таки успел покинуть подбитую машину. Но и она с каждым днём становилась всё более призрачной. Между тем все в их эскадрилье знали, какое значение Тюгюмджиев, как восточный человек, придавал соблюдению посмертных обрядов. Не раз он шутливо говорил товарищам, что если его собьют и он выпрыгнет на парашюте, то особо беспокоиться не стоит. Он как-нибудь сам приползёт домой. А вот если дело кончится самым прескверным образом, тогда верные дружки, которых он не раз выручал из беды, должны позаботится о том, чтобы его бренные останки были достойным солдата образом преданы земле. И ещё по существующему у его народа обычаю Батур наказывал верным товарищам в случае чего передать родственникам немного земли и камней со своей могилы.

Ничего этого оставшиеся в живых лётчики сделать не смогли, и чувство вины отравляло их души. Эмоциональный от природы «Одесса» даже сорвался. Ведь он летал и дружил с Батуром с 1942 года. Два дня подряд Красавчик буквально не просыхал. Нефёдов не назначал его в полёты, и даже не наказывал, позволяя помянуть близкого друга.

Глава 32

После того, как пропал без вести Батур Тюгюмджиев, прошло десять дней. За это время Василий Сталин ни разу не позвонил, чтобы устроить Нефёдову очередной разнос. То тормошил каждый день и вдруг замолк! Борис чувствовал, что это затишье перед бурей. На фронте так обычно и бывает: перед тем как тысячи стволов обрушат на вражеские окопы огненный шквал, и на пролом неприятельской обороны рванут механизированные армии, вдруг наступает странная звенящая тишина. Опытный командир такую паузу понимает и обязательно попробует нанести встречный артеллирийский удар по предполагаемым районам скопления вражеских войск, чтобы упредить врага и сорвать его наступление.

Вот и Нефёдов пошёл ва-банк. Со своей группой он перелетел на один из передовых аэродромов, который в последнее время сделался излюбленным охотничьим угодьем «Сейбров». Они уверенно блокировали аэродром, не позволяя МиГам прикрывать передовые подразделение китайских добровольцев от атак с воздуха. Уже неоднократно так бывало, что попавшие под удар вражеских бомбардировщиков китайцы взывают о помощи, но ни один самолёт им на помощь подняться не может. А любой, кто ни смотря ни на что пытается выполнить приказ, расплачивается жизнью…

F-86 парами или звеньями на большой высоте патрулировали над Корейским заливом в районе устья реки Ялуцзян. Наш аэродром перед американцами, как на ладони. Если там появились клубы пыли, – значит, МиГи запустили двигатели и выруливают на старт. «Сейбры» немедленно переходили в крутое пике и к моменту отрыва МиГов от полосы успевали набрать сверхзвуковую скорость. Далее следовал удар по едва поднявшемуся в воздух МиГу – и сразу уход американца в залив на предельной скорости. Преследовать над морем противника нашим лётчикам категорически запрещалось.

Между тем у пилота, чей МиГ подвергался подлому расстрелу на предельно малой высоте, шансов выжить практически не было. Даже если снаряды и пули не разрывали сразу человека в клочья и его самолёт не разваливался после первой меткой очереди, это позволяло всего лишь выиграть несколько минут отсрочки исполнения смертного приговора. Следовал второй удар и третий… Шанса на спасение не получал никто. Борис видел, как погибали ребята. Некоторые пытались поднабрать на пылающей машине высоту и сгорали ещё в небе, других «Сейбры» добивали на втором заходе.

Не случайно данный аэродром пользовалось у ветеранов этой войны дурной славой. Назначение в базирующийся здесь полк сильно снижало шансы офицера вернуться домой живым. Казалось, что-то противопоставить людоедской тактике «Сейбров» невозможно. Только не ведавшие, куда их занесла судьба новички, могли иметь какие-то иллюзии в отношении своего ближайшего будущего.

Когда нефёдовцы уже находились на этом аэродроме, сюда прибыло свежее пополнение из Союза. Двенадцать молодых лейтенантов в новенькой форме с чемоданчиками в руках высыпали из автобуса. С приветливым любопытством глазеющие по сторонам они казались группой старшеклассников на экскурсии, если бы не офицерские погоны. Не нюхавшим пороху вчерашним курсантам не терпелось скорее в драку. По дороге к штабу мальчишки замучили вопросами встретившего их офицера: много ли полк работает, когда их тоже допустят к полётам и достаточно ли свободных машин.

Кузаков проводил беззаботно галдящих лейтёх печальным взглядом и по-отцовски вздохнул:

– Совсем мальчишки… Неужели для такого кровавого дела не нашлось мужиков. Это же «пушечное мясо»!

– Мы тоже с тобой такими в Испании начинали, – напомнил товарищу Нефёдов. Впрочем, Борису тоже было не по себе от вида салаг, которых начальство уже завтра утром может своим приказом отправить на задание, чтобы вечером хоронить под военный оркестр и красивые слова про загубленную подлым врагом молодую жизнь…

Одного такого пацана убили лишь вчера. Его самолёт едва успел подняться над землёй, как лейтенантика настигла пара выскочивших из-за окрестных холмов «Сейбров». Ему бы на вираж уйти, а он растерялся… Оказавшись под огнём, неопытный лётчик потерял управление. Но его самолёт не воткнулся в землю, а плюхнулся на бетонку. Шасси уже было убрано, поэтому МиГ на «брюхе» заскользил по взлётной полосе. Естественно, через сотню метров самолёт вспыхнул. Подоспевшие на грузовике люди пытались вытащить лётчика из кабины, но у того при ударе о землю зажало ноги в педалях. Он так и сгорел в своём самолёте. Пока ждали, когда из столярных мастерских привезут гроб, жуткий обугленный труп без обеих ног несколько часов пролежал на бетоне перед ремонтным ангаром. Мимо проходили по своим делам люди, все старались смотреть, куда угодно, но только не на труп. Борис нашёл кусок брезента и накрыл им тело, а потом потребовал объяснений у командира полка.

– Что у вас за отношение к останкам своих же товарищей!

– Ничего, злее будут! – высокомерно ответил комполка, имея в виду своих лётчиков.

На скулах Нефёдова заходили злые желваки, сверкнув глазами на рослого красавца-мужчину, он резко заявил:

– Это ты озверел – от пьянства и трусости, если такое проделываешь! У меня бы после такого паскудства злость в первую очередь к мерзавцу-командиру проснулась. Я о твоих подвигах наслышан, Плотников. Жаль не я твоим ведомым был, когда ты полгода назад парашютистов в воздухе расстреливал, а то бы ей богу взял грех на душу…

– Там был экипаж сбитого бельгийского бомбардировщика, – запальчиво воскликнул комполка, – я стрелял по врагам.

– Расстрелять выбросившегося с парашютом лётчика большого геройства не надо.

– Это случайно вышло, я ориентировку потерял, – начал оправдываться полковник, стараясь не встречаться глазами с невысоким задирой, от которого можно было ожидать чего угодно.

– Совесть ты потерял, а не ориентировку, Плотников… Опомнись! Ты же русский лётчик, а не какой-нибудь там штурмбанфюрер…

После этого разговора полковник Плотников старался избегал встреч с пожаловавшим в его хозяйство «Анархистом», но и избавиться от незваных гостей комполка не мог.

Борис со своей группой прилетел на этот аэродром по просьбе самого Кожедуба. Прославленный ас Великой отечественной командовал в Корее 324-й истребительной авиадивизией, в которую входил и местный полк. Воздушные штрафники же ещё в Великую отечественную прославились, как мастера быстро перехватывать инициативу у противника. Кожедуб очень просил знаменитого «Анархиста», чтобы он со своими людьми помог местным лётчикам завоевать господство в воздухе в районе базы.

Бориса и самого заинтересовал этот аэродром, как место, где не было нужды тратить время на поиск противника. Абсолютная уверенность противника в своём позиционном превосходстве также могла оказаться на руку охотникам. Одним словом Нефёдов чувствовал связанную с этим местом перспективу и решил рискнуть. К командиру полка он больше не обращался, решив иметь дело только с его заместителем – гвардии майором Чеботаренко. Майор был полной противоположностью своему начальнику. С виду невзрачный, похожий на затюканного жизнью бухгалтера – толстенький, с узкой щёточкой усиков над пухлой верхней губой, лысеющий, – майор, тем не менее, оказался человеком решительным и деловым. Когда Нефёдов со своей эскадрильей только прилетел на авиабазу, Чеботаренко находился в отлучке по служебным делам, но как только они встретились, то сразу стали действовать сообща.

Борис попросил майора подержать несколько дней лейтенантов из прибывшего пополнения на земле. Майор дал слово, и вообще высказал готовность действовать совместно против обнаглевших вражеских охотников. Как и все в военно-воздушных силах майор знал, кто такой Нефёдов, и очень надеялся, что с прибытием штрафников всё изменится к лучшему. Майор также сообщил, что на партийном собрании лётчиков полка коммунисты приняли решение сформировать временную ударную эскадрилью для совместных действий с нефёдовцами.

Перед опасным заданием Нефёдов решил устроить выходной. Они провели этот день всё компанией на безлюдном берегу. Дурачились в воде – брызгались, гоняясь друг за другом, ныряли, устраивали дальние заплывы. Загорали. Естественно у каждого нет-нет, да мелькнёт мысль: «А как там всё сложится завтра?». Но об этом старались не думать, и в разговорах эту тему тоже не затрагивали, чтобы психологически «не сгореть» ещё до вылета.

На предполётном инструктаже ещё раз было оговорено, кому и как следует действовать. По лицам своих парней Борис видел, что каждый из них скорее умрёт, чем подведёт его и остальных. «Кто бы что не говорил, а с такими людьми даже самая безумная затея выполнима!» – подумалось Нефёдову.

Когда Борис подошёл к самолёту, техники уже запустили двигатель. Помогая надеть лётчику парашют, Витя вместо традиционного анекдота с прорвавшимся ужасом кивнул на барражирующие высоко над морем перехватчики:

– Как же вы полетите… они ведь только и ждут?!

Борис взглянул на бледное лицо Вити, собрался было, как обычно отшутиться, но вместо этого лишь махнул рукой: мол, давай делом заниматься, не до разговоров сейчас!

Нефёдов забрался в кабину, механик помог ему пристегнуться, закрыл фонарь и самолёт покатился на старт. Борис шёл в бой первым, чтобы взять на себя ударную пару «Сейбрджетов», и позволить подняться в воздух остальным. Главное суметь взлететь…

Проводить самолёт Нефёдова собралась вся аэродромная братия, включая служащих столовой и свободных от нарядов солдат охраны. Все вышли пожелать удачи знаменитому «Анархисту». Вдруг, словно спохватившись, от толпы к самолёту метнулась девушка. Сорвав с головы платок, она несколько раз махнула им лётчику. Борис притормозил. Девушка быстро обвязала платком ствол одной из крыльевых пушек. Это была подруга погибшего недавно лейтенанта. Такое пожелание удачи в бою нельзя было не оправдать.

МиГ поравнялся с группой офицеров во главе с командиром здешнего полка. Майор Чеботаренко вскинул руку к козырьку своей фуражки. Его примеру последовали и остальные. Даже командир полка Плотников отдал ему честь. Борис из кабины козырнул им в ответ и поправил кислородную маску, которую надел, готовясь к тому, что пока подоспеет подкрепление, его какое-то время будут гонять от пятнадцати тысяч до пяти метров.

Нефёдов знал, что если ему удастся удачно возглавить атаку, следом за ним взлетят не только лётчики его группы, но ещё десять самых опытных пилотов местного авиаполка. Их задача – прикрывать нефёдовцев, пока «штрафники» будут выполнять свою задачу.

На флагштоке перед выездом на главную взлётную полосу по приказу майора Чеботаренко поднят флаг ВВС. Это являлось грубым нарушением инструкции о соблюдении секретности, но сейчас важнее любых инструкций было поднять дух пилотов, воюющих за тысячи вёрст от родины – в чужой форме и под чужими опознавательными знаками. Настал момент напомнить себе и врагу, что русский авиатор никогда не уклоняется от схватки. При взгляде на полощущееся на ветру полотнище со знакомой с юности символикой, Нефёдов ощутил, как его переполняет гордость…

Подруливая к старту, Борис поглядывал на разворачивающуюся над морем четвёрку «джетов».

– Батя, они заходят на тебя!!! – раздался в наушниках тревожный голос Рублёва. – Сейчас я подтянусь к тебе.

– Отставить! – рявкнул Борис. – Они мои!

На самом деле здесь – посреди огромного безлюдного аэродромного поля Нефёдову вдруг стало не по себе. По всему зелёному ристалищу чернели чёрные воронки и были разбросаны обломки погибших здесь МиГов. Сейчас он отпустит тормоза и обратного пути не будет – либо прорваться в небо, либо через какие-нибудь три-четыре минуты всё закончиться навсегда. «А что если не успею?» – мелькнула мысль, от которой холодок пробежал по спине. Крылатые киллеры уже заскользили с восьмикилометровой высоты, а он отчего-то всё медлил, тело сковала свинцовая тяжесть. Бывалый фронтовик хорошо знал это состояние солдата ожидающего приказ на прыжок из окопа. Похоже, отложив операцию на сутки, он подвергнул свою нервную систему слишком высокой перегрузке ожиданием и «перегорел». Необходимо немедленно выдернуть себя из сонливого оцепенения, иначе его убьют прямо на старте!

«Дай машине полную свободу, и она не подведёт!» – вдруг вспомнил свою старую присказку Борис и рванулся в разбег. Самолёт с рёвом помчался по взлётной полосе. Сразу пришло ощущение азарта, силы, за его спиной стремительно набирал обороты мощный двигатель, Нефёдов физически ощущал стремительные крылья и стволы-жала скорострельных пушек, как часть своего тела. Это его должны бояться!

В это время пара «Сейбров» уже достигла границы аэродрома. На их полированных бортах сверкали солнечные блики. По траве за низко летящими стальными гончими мчались их похожие на легавых псов поджарые тени. Разве под силу кому-то уйти от таких хищников!

Передняя машина немного легла на левое крыло, нацеливаясь на бегущий по земле МиГ, второй «Сейбр» чётко повторил манёвр ведущего. Борис вдруг разглядел за остеклением кабин розовые пятна человеческих лиц. На таких бешеных скоростях сближения поймать взглядом того, кто пришёл тебя прикончить – редкая возможность. И чем старше Нефёдов становился, тем реже ему этого хотелось. Рефлексы и зрения были уже не те, что в молодости. И всё же он бы предпочёл расстреливать железо, чем конкретного человека. Впрочем, это только работа, ничего личного… Хорошо ещё что лётный устав не требует стрелять по неприятелю лишь после того, как стали различимы зрачки его глаз. Хотя в былые исторические эпохи ощущение воинского ремесла было совсем иным. Убивая в бою человека, ты чувствовал его слабеющее дыхание, принимал на себя его тёплую кровь. А это далеко не то же самое, что нажать кнопку оружейной гашетки… И всё-таки любое убийство выжигает человеческую душу, особенно, когда тебе не очень понятно во имя чего ты забираешь чью-то жизнь…

Но сейчас Нефёдов абсолютно точно знал, за что он обнажает меч – за свою семью, за товарищей по эскадрилье, за тех мальчиков-лейтенантов, которых обязательно собьют, если сегодня Нефёдов со своими «штрафниками» не покажет обнаглевшим стервятникам, что появляться в этом районе отныне смертельно опасно…

Как только колёса МиГа оторвались от бетонки и пришло ощущение полёта, застрочили пулемёты обоих «Сейбров». Нефёдов ждал этого момента и успел уйти в резкий правый вираж с одновременным крутым набором высоты. При этом Борис закатил такую перегрузку, что на его самолёте во многих местах полопалась обшивка и деформировались плоскости, а у самого лётчика из носа и ушей пошла кровь. Но главное, что приём сработал: продолжая стрелять, ближайший «Сейбр» проскочил всего в пяти метрах от него!. Однако торжествовать было рано. Его уже атаковала вторая пара F-86…

Борис сумел увернуться от атаки и второй пары «Сейбров», после чего стал неудержим. Его уверенность даже на расстоянии передалась идущим следом лётчикам. При взлёте никто не был сбит. Он обрёл свой кураж, а в таком состоянии для Нефёдова не существовало ничего невозможного.

Лишившись преимущества. американцы бросились в сторону залива. Там их ждали спасательные суда, а главное они были уверены – за береговую черту МиГи не посмеют сунуться. Но Борис на пару с Кузаковым без колебаний нарушили запрет, проскочив запретную черту. С земли тут же потоком пошли требования немедленно возвращаться. Но лётчики МиГов сделали вид, что из-за радиопомех не могут разобрать слов руководителя полётов. Пускай на земле придётся отвечать за свои действия, но пока они ещё в небе и могут разгуляться.

Американцы улепётывали над самыми волнами, поднимая своим реактивными струями водяные буруны. Ещё немного и они улизнут. Преследуя вражеские машины, приходилось следить за чайками, которые имеют дурную привычку при полёте так низко на полной скорости биться о радиаторы самолётов или размазываться о ветровое стекло и забрызгивать его кровью и перьями.

Нефёдов издали открыл огонь по уходящим «Сейбрам». Попасть он особо не надеялся, ведь до неприятельских самолётов более тысячи метров. Выпущенные снаряды действительно ушли в пустоту. Зато сработала хитрость знаменитого аса Первой мировой войны Освальда Бельке, который первым сформулировал одно из канонических правил воздушного боя: «Если противник слишком далеко, и вы не можете до него дотянуться, начинайте стрелять с любой дистанции, даже не рассчитывая на попадание. Если у вашего визави не слишком крепкие нервы он обязательно начнёт „дёргаться“, совершать манёвры уклонения с неизбежной потерей скорости, и вы сможете выйти на позицию результативной атаки». Так всё и вышло.

Заметив летящие в них снаряды, пилоты «Сейбров» крутанули вправо. МиГи их подрезали. Американцам пришлось разворачиваться влево. Кузаков сумел вписать в свой прицел вражеского ведущего и открыл огонь. Борис увидел, как снаряды напарника взрываются на фюзеляже и хвостовом оперении командирского «Сейбра». Один из снарядов снёс ему треть левого крыла, превратив совершенную машину в беспомощно кувыркающийся «обрубок». При падении в море сбитый самолёт поднял высокий столб пены. Его пилот не катапультироваться. Скорее всего, он был убит ещё в воздухе.

Страшная смерть ведущего, произошедшая у него на глазах, шокировала лётчика второго «Сейбра»: он немедленно вышел из боя и на полной скорости помчался… в сторону советского аэродрома. В поведении этого парня чувствовалась неопытность новичка.

Борис ощутил сильное волнение, он объявил по радио, чтобы никто не смел приближаться к американцу без его приказа.

Возле вражеского аэродрома пилот «Сейбра» опомнился и попытался сбежать. Но тут появились МиГи. Раз за разом русские истребители отрезали американцу путь к бегству, и одновременно прижимали его к земле. Янки начал остервенело сражаться. Борису стало ясно, что перед ним не напуганный, потерявший остатки мужества маменькин сынок, а отважный боец. Да, в какой-то момент он утратил самообладание и сам загнал себя в ловушку, и, тем не менее, этот храбрец не принадлежал к числу тех своих соплеменников, для которых война, что игра на бирже, – не более чем бизнес. «Нет, он не поднимет руки, чтобы, как и положено представителю цивилизованного мира, сдаться в плен в безнадёжной ситуации, – разочарованно и одновременно восхищённо размышлял «Анархист». Он начинал уважать этого парня, свирепо сражающегося в окружении врагов. Однако необходимо было как можно скорее его обезоружить и всё-таки заставить сдаться. В любой момент на выручку своего могли устремиться новые «Сейбры». Пока внешнюю оборону держали МиГи местного авиаполка, но они могли не справиться с волной американских «джетов».

Когда-то давно благодарные жители Мадрида назвали отважного русского лётчика «Красным Тореро» за способность артистично играть со смертью. Что ж, кажется, пришло время тряхнуть стариной. Борис сознательно совершил то, что для большинства «нормальных» лётчиков является самым жутким кошмаром, которого они всеми силами стремятся избежать: провоцируя атаку «Сейбра», Нефёдов вошёл в так называемую «красную зону опасности». Подпустить хорошо вооружённого противника к себе на двести метров равносильно вхождению по колено в реку, зная о притаившемся у берега крокодиле. Чтобы среагировать на вражескую атаку, прекрасно натренированному лётчику или боксёру требуется четверть секунды. Задержишься в прицеле на долю секунды дольше и тебе конец, не выдержишь страшного напряжения – рванёшь из-под нацеленных на тебя стволов, и противник не нажмёт на гашетку. А это значит, всё придется повторять сначала.

Но если тебе уже тридцать семь, ты должен признаться себе, что уже не столь быстр, как в двадцать. Но зато есть опыт, да и нервы по-прежнему крепки, как стальные струны. Чтобы увеличить свои шансы на выживание, Борис подходил к «Сейбру» немного сбоку, мгновенно уходя из-под огня лёгким скольжением. Товарищи в ужасе кричали ему: «Что ты делаешь!», а Борис раз за разом подставлялся под удар, в последний момент успевая выскользнуть из зоны поражения. Так он приближал момент, когда у лётчика американской машины закончатся боеприпасы и ему не останется ничего иного, как признать себя побеждённым.

Но в какой-то момент «тореро» слишком увлёкся «корридой» и подпустил к себе «Сейбр» настолько близко, что встретился глазами с его пилотом. Такого выражения отчаяния на лице, как у этого американского лётчика, Борису никогда не приходилось прежде видеть. Они смотрели друг на друга всего несколько мгновений, но, видимо, чем-то этот парень зацепил Нефёдова за душу, потому что он чуть позже среагировал на очередной удар. МиГ сильно тряхнуло и потянуло резко вправо, начали падать обороты двигателя, замигала лампочка аварийной сигнализации. Борис понял, что подбит. Американец тут же снова оказался рядом, – немного выше, – спеша добить издевавшегося над ним русского. Впрочем, Нефёдов как-нибудь сумел бы самостоятельно выкарабкаться из передряги, в которую угодил, но в дело так некстати вмешался находившийся поблизости «Одесса». Видя, как убивают командира, «Красавчик» быстро сблизился с «Сейбром» и врезал по нему из всех стволов. Борис в этот момент пытался выровнять заваливающуюся на правое крыло машину и не мог видеть атаку Кости, иначе успел бы вмешаться и остановить Лёню…

Но всё было кончено за какие-то секунды. Первая же очередь одессита прошила кабину «Сейбра». На глазах у пилотов МиГов и наблюдавших за боем с земли сотен людей совершенно целёхонький новейший американский истребитель плавно перешёл в пологое пикирование. При ударе о землю он взорвался, прокатившись по склону холма огненным колесом.

Глава 33

Этим же вечером Бурда арестовал Лёню Красавчика. Якобы, тот умышленно уничтожил почти посаженный вражеский самолёт. По приказу майора Бурды двое сержантов из особого отдела дивизии вначале обыскали Лёню. Затем, по приказу особиста, одессита заковали в массивные цепи-кандалы, как в прежние времена каторжников. В местных тюрьмах такого добра было много. Конечно, это была акция устрашения – предупреждение остальным. «Смотрите, – словно говорил лётчикам главный экзекутор, – не поторопитесь выполнить хозяйскую волю, кого-то из вас также скоро закую в железо и отправлю в лубянские подвалы к тамошним костоломам». Пока сержанты закрепляли на его предплечьях и щиколотках стальные оковы, обычно неунывающий весельчак «Красавчик» потерянно лепетал, виновато заглядывая в глаза товарищей:

– Простите, братцы! Подвёл я вас с этим «Сейбром». Сам не знаю, как так получилось. Не сдержался.

– Молчи, сволочь! Говорить будешь, когда тебя спросят. – шипел на арестованного Бурда.

По приказу Василия Сталина «Одессу» должны были ближайшим военно-транспортным самолётом отправить в Москву, а там передать сотрудникам госбезопасности для проведения тщательного расследования инцидента.

Штрафники прекрасно понимали, чем для «Одессы» закончится этот полёт, и отказались в знак протеста работать, требуя справедливого разбирательства на месте событий. Майор Бурда испытал шок:

– Вы свихнулись? Вас же всех за невыполнения приказа к стенке поставят!

– Я один за всех отвечаю, как командир, – ответил особисту Нефёдов. – Это я приказал своим людям прекратить работу.

Но остальные лётчики и техники эскадрильи не желали, чтобы их командир брал всю вину на себя. Общим собранием личного состава авиагруппы было подтверждено решение прекратить работу до тех пор, пока не будет справедливым образом решена судьба арестованного Красавчика.

А на следующий день над аэродромом неожиданно появился «Сейбр» с рисунком скачущего чёрного рыцаря на борту. Зенитчики его прозевали и открыли беспорядочный огонь с опозданием. «Сейбр» промчался над аэродромом на высоте не более десяти метров. Когда он шёл на бреющем, его работающий на форсаже двигатель издавал оглушительный, давящий на психику рёв, словно железо по железу скрежещет. От «грохота доспехов» «Чёрного рыцаря», «несущегося галопом» над самыми головами людей, некоторые поддались панике. Все ожидали, что «Сейбр» нанесёт удар по самолётным стоянкам, складам боеприпасов или топливохранилищу. Но «Чёрный рыцарь» ограничился устрашающим проходом. Это была явная акция психологического давления. Бывший пилот Люфтваффе следовал одному из любых принципов своего повешенного в Нюрнберге командующего Германа Геринга, который любил повторять: «Противник должен проиграть битву ещё до её начала».

На прощание «Сейбр» сбросил на парашюте какой-то контейнер. К ящику долго не решались приблизиться. Только после того, как снаружи контейнер осмотрели сапёры, и выяснилось, что это не бомба-ловушка, посылку вскрыли. В коробке оказались консервы, крупы, туалетные принадлежности. В приложенной к продуктам короткой записке на русском языке говорилось: «Бастуете? Высылаем вам гуманитарную помощь от нашего профсоюза лётчиков».

Ещё в коробку была вложена небольшая брошюрка-путеводитель по Липецку 1928 года выпуска. Это был персональный привет от старого знакомого Нефёдова – его бывшего инструктора в Липецкой авиашколе знаменитого гитлеровского аса Макса Хана. Их последняя встреча, помнится, произошла в 1944 году, когда Борис сумел сбить реактивный «Мессершмитт-262» Хана.

Борис был поражён, узнав, что немец здесь в Корее. Возможно, именно он и был тем Ханом, который в паре с «Чёрным псом» недавно атаковал их с Батуром в тумане. «Но как он узнал про нашу «забастовку?» – не мог понять Борис. Одно он знал наверняка: раз Хан здесь, то их дорожки обязательно вскоре пересекутся…

Самолёт за Красавчиком, как и положено арестантскому «воронку», прилетел поздно ночью. Разминая в пальцах папиросу, Нефёдов ждал, пока машина подрулит к стоянке. Свою трубку в виде головы Мефистофеля, как и все ценные вещи он на случай своего ареста оставил друзьям. Ордена тоже отдал на хранение товарищам. Закинув себе на плечо снятые с Лёни кандалы, Нефёдов направился навстречу появившимся из самолёта офицерам.

– А где арестованный? – удивился знающий Нефёдова в лицо командир личной охраны Василия Сталина. – Нам велено доставить в Москву другого человека!

– С Дона выдачи нет! – отрезал «Анархист», поднимаясь по трапу в салон Ли-2. – За всё отвечает командир, с меня и спрос будет.

Пришедшие проводить командира лётчики снова зароптали:

– Батя, мы с тобой! Так несправедливо.

Борис, наконец, размял папиросу, с удовольствием затянулся и выпустил дым через нос. Оглянувшись на верных товарищей, с усмешкой поинтересовался:

– Что, мужики, погулять по «Первопрестольной» захотелось? Понимаю… Только ведь задание нам пока никто не отменял. А за меня не волнуйтесь, через недельку вернусь. Пока «Анархист» кое-кому ещё нужен…

Глава 34

Отправляясь в Москву, Борис Нефёдов понимал, что летит в неизвестность. Характер у Сталина-младшего был неуравновешенный, взрывной. Часто находясь в раздражённом состоянии, Василий не ограничивался устным разносом чем-то провинившегося перед ним человека, а пускал в ход кулаки. Однажды на глазах Нефёдова пьяный командующий вместе с несколькими своим охранниками-грузинами жестоко избивал привязанного к стулу офицера своего штаба, обвиняя его в тайной работе на Лаврентия Берию, которого ненавидел. Приказать заковать арестованного Лёню Красавчика в цепи-кандалы, это тоже было в стиле «генерала Васи». Освободив одессита и отправившись вместо него в Москву, Борис рисковал головой. И всё же надо было постараться выторговать у начальника хотя бы ещё дней шесть на выполнение приказа. «Даю слово, Василий Иосифович, что лично пригоню „Сейбр“ на этот самый аэродром или прикажите своим нукерам отвести меня вот за тот ангар и шлёпнуть» – мысленно репетировал свою речь Нефёдов под монотонный гул двигателей.

Борис ожидал, что получив радиограмму от экипажа своего персонального Ли-2 о том, что они имеют на борту «Анархиста», импульсивный генерал лично приедет на аэродром разобраться с ним.

Но самолёт никто не встречал. Грузины из охраны командующего, которые арестовывали Лёню Красавчика, сели в поджидавший их трофейный «Мерседес» и укатили. Члены экипажа Ли-2 тоже ушли. Борис остался один на лётном поле. Прибывший с фронта офицер ожидал чего угодно: театрального ареста прямо возле трапа со срыванием погон и отборными оскорблениями в лицо, пыток в тюремном подвале. Но то, что о нём вот так забудут сразу после посадки, прошедший огонь и воду ветеран предвидеть не мог.

По дороге к проходной аэродрома одинокий пассажир поравнялся с двумя механиками, которые ремонтировали мотор старенького «Дугласа». Разговор заинтересовал Бориса и он замедлил шаг. Тот из механиков, что, стоя на высокой стремянке, возился в раскопоченном двигателе, говорил назидательно подающему ему инструмент молодому помощнику:

– …Так что учись нашему ремеслу, Гриша, и никогда не лезь в начальство. Неблагодарное это дело. Вон, слышал я на днях, что самого Нефёдова Командующий с должности снял. А это я тебе скажу – фи-игу-ура-ра!

Занятый работой пожилой техник не видел Бориса. А его молодой напарник, похоже, лишь недавно служил здесь и не знал в лицо знаменитого «Анархиста». Тем не менее, он явно был наслышан о знаменитом асе, потому что воскликнул с негодованием:

– Они что там все рехнулись, такого человека увольнять! – Вот уж взаправду в народе толкуют, что на Руси только мёртвым почёт, а живым героям весь свой век мыкаться.

– Это верно, – согласился пожилой механик, и, крякнув, повеселел, – эх сейчас бы водочки. Выпили бы за такого человека.

– И куда теперь этого Нефёдова?

– Откуда нам знать, мы люди маленькие. Только я так кумекаю, что вряд ли его совсем из авиации спишут. Наш Васька «Красный» (так за глаза называли Василия Сталина за рыжие волосы) покуражится любит. Разжалует из высоких чинов и посадит на «транспортник» вторым пилотом. А то и на осинизаторской бочке дерьмо заставит возить простым шаферюгой.

Как же так можно! – простодушно возмутился парень.

– Э, паря! У нас всё можно… Прикажут – петухом запоешь, не смотря на лампасы… Ну-ка, Гришаня, подай-ка мне ключ на десять.

– И за что его сняли?

– Да знамо дело из-за чего у этих генералов, да полковников склоки меж собой выходят: либо по пьяни рассобачились, либо бабу не поделили. А скорее и то и другое. Мужики то они молодые, хоть и при чинах.

Седовласый работяга на стремянке на секунду оторвался от починки топливного насоса и уже открыл рот, чтобы ещё что-то сказать помощнику. Но тут его взгляд наткнулся на присутствующего поблизости Нефёдова. Обнаружив прямо перед собой обсуждаемую персону, рассказчик чуть не свалился со стремянки. Борис даже поспешил к нему, чтобы поймать в случае падения. Но механик сумел восстановить равновесие и испуганно гаркнул:

– Здравия желаем, товарищ…

Мужик запнулся, пытаясь вспомнить, в каком звании нынче ходит знаменитый на все ВВС ас.

По живописному внешнему виду неизвестно откуда свалившегося сюда легендарного аса определить его чин было нельзя. Костюм «китайского добровольца» являл собой причудливую смесь китайского офицерского обмундирования и добротных американских вещей, купленных в лавках Харбина. На весь период фронтовой командировки иметь на форме знаки различия Борису не полагалось. Сам никогда не гнавшийся за чинами недавний штрафник нисколько не смущался своего «партизанского» вида. Такое положение вещей даже подразумевало немалые преимущества. Когда на плечах нет полковничьих погон, можно многое себе позволить…

– Вольно папаша, – объявил Нефёдов стушевавшемуся пожилому механику, – к чему формальности. Сам же говоришь, что я по пьянке погорел, да из-за баб. А с разжалованными за аморалку подполковниками можно без церемоний.

– Виноват, товарищ подполковник! – отчеканил механик и пояснил: – А мы вот с напарником регламентные работы с утра проводим.

– Хорошее дело!

Лётчик скалил зубы и щурился на механика каждой чёрточкой своего лица – весело и нагло.

– Только пить за помин души вновь преставившегося раба божьего Борьки Нефёдова рановато. Ты мне лучше скажи, папаша, что за отставка мне вышла. А то меня начальство уведомить забыло.

Пришлось механику рассказать о приказе, который он своими глазами видел на доске объявлений в канцелярии своей части. По словам техника, в том приказе чёрным по белому было сказано об отстранении подполковника Нефёдова от должности.

Прямо с аэродрома Борис попытался прорваться на приём к шефу, но капитан в приёмной Командующего после доклада начальству вышел к Нефёдову с каменным лицом. Он сообщил, что пока его принимать не велено. Сколько продлиться это «пока» генеральский адъютант не уточнил.

Ревнивый и щедрый к своим фаворитам, Василий был абсолютно безжалостен к тем, кто попадал к нему в немилость. Борис сразу почувствовал на себе, какова она – царская опала. В этот же день комендант общежития, в котором Нефёдов жил с семьёй до отъезда в командировку, объявил Борису, что он выселяется, как выведенный за штат офицер. Тут же в комнате появились трое солдат, которые в пять минут вынесли на улицу все вещички.

Встал вопрос, у кого остановиться, пока в высоких сферах будет решаться его вопрос. Нефёдов пошёл по знакомым и друзьям в поисках ночлега. Но многие из тех, кто ещё недавно настойчиво искал дружбы влиятельного друга «кронпринца», теперь под благовидными предлогами даже не пускали его дальше порога. От всех этих ссылок на внезапно наехавших родственников из провинции или заразного больного в доме у Нефёдова создавалось ощущение, будто кто-то оправился у него в душе.

Лишь старый фронтовой товарищ – ещё по Испании, не посмел не пустить в дом того, кто несколько раз спасал ему жизнь в Мадридском небе. Но и этот, отнюдь не робкого десятка мужик, не понимал пофигисткого спокойствия бывшего однополчанина.

– Он же Ста-али-н! – тыча пальцем в потолок, богобоязненно восклицал хозяин квартиры.

– Ну и что, что Сталин, – спокойно отвечал Борис, нарезая колбасу. Уже был разлит по гранённым стаканам коньяк.

– Да за ним же его отец – единоличный хозяин многомиллионной армии, Госбезопасности, лагерей! Да этот Васька тебя в порошок!

– Да, нет, он вообще-то мужик не злой, – не согласился Нефёдов. – У него зубы мелкие, плохие. А я давно заметил, что если у человека зубы не напоминают крепкие звериные клыки, значит, от природы он не хищник. Это бесконтрольная власть и людское лизоблюдство его испортило.

– Ну ты даёшь! – подивился наблюдательности бывшего сослуживца хозяин. – Только, что ты мне не говори, а меня от одной его фамилии дрожь пробивает.

Старый фронтовой товарищ увёл глаза в сторону и вдруг с размаху зло ахнул пудовым кулачищем по столу, да так, что посуда в буфете зазвенела:

– Страшная штука этот страх, Боря. Я когда с отрубленной осколком ступнёй в горящем «ишачке»[64] волочил за собой пару «Мессеров» над Брестом, так не боялся… Ты ведь знаешь, я из боя с поджатым хвостом никогда не бегал, от лобовых атак тоже не уклонялся. И когда после фронта в горкоме начинал – с гордо поднятой головой по первости ходил… Страх потом пришел, когда на моих глазах с честных людей мясо живьём стругали. Это на фронте смерть быстрая. А тут принято убивать медленно, никуда не спеша…

Хозяин дома рассказал, что в течение многих месяцев наблюдает за гражданской казнью невиновных людей, фронтовиков, партийцев с многолетним стажем. Ещё вчера уважаемых людей, орденоносцев подвергают публичному шельмованию. Обвинения выдвигаются самые нелепые. Один поплатился за то, что во время выступления на митинге сослался на какого-то британского экономиста, жившего ещё в XVIII. Второй слишком любил американские костюмы.

Вначале приговорённых прорабатывали на собраниях, заставляли каяться. Разные ублюдки кричали им в лицо всякую похабщину, а парализованные ужасом жертвы только оправдывались и клялись в верности партии и лично вождю. Но и это не помогало… Даже признавших за собой вину людей не оставляли в покое, у них отбирали рабочие карточки и одновременно не позволяли устроиться на новую работу, обрекая на нищету и голод.

Один из друзей хозяина дома, инвалид войны, бывший комсорг батальона сгинул в лагерях. Второму повезло больше, он умер во время очередной проработки от кровоизлияния в мозг и тем спас своих близких. Лишь после смерти травля прекратилась, мучители даже проявили великодушие – институтский парком разрешил профсоюзной кассе выделить семье покойника 56 рублей на кремацию его трупа.

– Цена человеку у нас 56 рублей, это я теперь знаю точно – уставившись в одну точку мутным взглядом, проговорил однополчанин. – И если в небе ещё можно уйти от расстреливающих тебя «Мессеров», то в этой жизни, коль за тебя всерьёз возьмутся, то непременно добьют…

В стране во всю разворачивалась компания по борьбе с космополитизмом и низкопоклонничеством перед Западом. Кого угодно можно было обвинить в отсутствии патриотизма: был несколько раз замечен на просмотрах иностранных фильмов, значит, преклоняешься перед буржуазным образом жизни. Рассказал сдуру в курилке коллегам, по каким прекрасным дорогам довелось тебе ездить в Германии в конце войны, – будь готов, что кто-нибудь из сослуживцев тут же донесёт в известную контору, что ты восторгаешься гитлеровскими автобанами и не веришь в отечественную дорожную отрасль.

Очередная волна репрессий сметала в лагеря, тех, кто чудом уцелел в 1937-м и вернулся живым с войны. Но даже не попавшие под каток новых чисток фронтовики часто надламывались духовно. Именно такая история приключилась с собеседником Нефёдова. Комиссованный из армии по тяжелому ранению, он работал в московском Горкоме партии и уже не мог представить свою жизнь без связанных со своей должностью привилегий.

– Честно тебе скажу Боря: холодный пот прошибает, как представлю, что завтра твой генерал узнает про наши с тобой посиделки и позвонит моему Варфоломееву. А эта сволочь никого не пощадит, чтобы прикрыть собственную задницу… Старую мать жалко, о детях тоже думаю…

Борис махом опрокинул в себя наполненный до краёв коньяком граненый стакан и поднялся из-за стола.

– Не рви себе душу, старина, – похлопал он по плечу поникшего головой друга. – Я всё понимаю…

Через несколько часов Нефёдов, у которого совсем стало тошно на душе после разговора с фронтовым товарищем, оказался рядом с крупной товарной станцией. Вот знакомый с детства лаз в заборе. Прошло столько лет, а здесь мало что изменилось. Мужчина протиснулся в дыру. На задворках станции, за товарными лабазами расположилась вокруг костра компания каких-то мужиков, по виду грузчиков. Было очень холодно, и Нефёдов спросил разрешения присесть к огню. В кармане у него лежала вторая, привезённая с юга бутылка коньяка. Борис достал её и подкинул на ладони.

– Годится?

– Ишь ты, какой важный! – ухмыльнулся здоровенный детина с густой шевелюрой кудрявых чёрных волос. Прочитав этикетку коньячной бутылки, он небрежно зашвырнул её через плечо в дальние кусты.

– Извини, но мы к такому не привычны.

Внимательно рассмотрев гостя с головы до ног, чернявый поднёс ему грязную, наполненную до краёв жестяную кружку.

Это было жуткое пойло, но на фронте Нефёдову приходилось пивать ещё более брутальные напитки. Среди аэродромной братии всегда находились большие умельцы по части изобретения разных суррогатов под громкими названиями. Чего стоил знаменитый ликёр «Шасси» из тормозной жидкости, «тонированной» фруктовым сиропом! Или «коктейль» «Снегурочка» из «незамерзайки»…

Выпив и занюхав рукавом, Борис присел к огню. Он жадно вдохнул волнующий запах угольной гари и креозотовой смолы, которой пропитывались шпалы. Он словно, наконец, вернулся домой. Вслушиваясь в перекличку маневровых паровозов, мужчина надеялся узнать «голос» «Марьи Ивановны», на которой пацаном работал помощником у старого машиниста Стыпаныча.

Аравушка приняла Нефёдова без вопросов, будто прихода нового человека здесь ждали. Их водка как-то странно подействовала на мозг. Необычные видения мерцали в голове. В отсветах пламени костра грубые лица грузчиков начинали казаться звериными рожами. Они перемигивались между собой и чему-то посмеивались косыми ртами, выжидающе поглядывая на чужака…

Нефёдов и не заметил, как отключился. Очнулся он среди ночи. Костёр давно погас. Рядом никого не было. Земля отсырела. Тело пробивала дрожь. Оказалось, случайные собутыльники сняли с него американскую куртку и даже сапоги. Деньги тоже исчезли. Зато лицо было разбито. Видимо, когда его грабили, он находился ещё не в полной отключке и оказал сопротивление.

Глава 35

Дверь визитёру открыла старуха. Она была в ночной сорочке с растрёпанными седыми волосами. Увидев на пороге человека в нижней окровавленной рубахе с разбитым лицом, бабка испуганно вскрикнула и отшатнулась.

– Спокойно, мамаша, я не жулик! – улыбнулся и одновременно поморщился от боли в разбитых губах ночной гость. – Мне бы Свету.

Однако молчаливая игра в гляделки затягивалась. Под колючим взглядом старой карги оборванец вдруг лихо отбил чечётку и игриво шаркнул босой ножкой:

– А вот петь я не имею, уж извини, мамаша. Может теперь всё-таки позовёте Свету.

– А ты кто такой? – прошамкала беззубым ртом старуха. – Блаженный что ль?

Из полумрака комнаты бледными масками стали выплывать удивленные лица – старика с окладистой старообрядческой бородой, какого-то худосочного мужика лет сорока с дыбом стоящими островками волос на плешивой голове, простоволосой бабы с одутловатым лицом и рыбьими выпученными глазами.

Наконец, Нефёдов увидел свою фронтовую знакомую. И сердце его сжалось. Он помнил её трогательной девочкой, а сейчас перед ним была преждевременно состарившаяся от выпавших на её долю тяжких испытаний и грубой работы баба.

– Пустишь меня в таком виде, хозяйка?

– У нас тут не ночлежка – прозвучал из темноты чей-то злобный голос.

– Борис Николаевич! – вдруг всплеснула руками Светлана, не сразу признавшая в грязном бродяге с разбитым лицом лихого комэска. Она сразу запричитала и засуетилась, спеша, как можно лучше принять дорогого гостя.

– Это ж мой командир!

Её радостное волнение передалось всем обитателям тесной каморки. Бориса тут же провели в комнату и усадили на лучшее место. Гость с сочувствием озирался по сторонам. Над его головой на множестве верёвок сушились вперемешку детские ползунки и платьица, мужские кальсоны и женское бельё. На дворе стояла середина двадцатого века, а обитатели барака до сих пор не имели доступа к таким элементарным благам цивилизации, как электричество и водопровод.

Из-за большой скученности жильцов атмосфера тесного помещения была застойная, полная резких бытовых запахов. Из-за отсутствия в доме парового отопления круглая жаркая печка-буржуйка в углу, похоже, не гасилась никогда. После улицы дышалось здесь тяжело. Нефёдову вспомнился виденный им несколько месяцев назад спектакль «На дне» по пьесе Горького. «Вот в каких декорациях нужно играть такую вещь» – подумал он.

Быстро переодевшаяся во всё лучшее, старуха принялась накрывать на стол. Светлана согрела в тазу воды, чтобы промыть и перевязывать Нефёдову раны. Нового человека окружили дети. Он быстро нашёл с ними общий язык. Черноволосого мальчугана со смуглым лицом, так похожего на своего погибшего отца, Борис усадил на одно своё колено, а его трехлетнюю сестрёнку на другое.

Светлане приходилось удерживать «раненного», ибо он постоянно порывался вскочить со стула, чтобы прокатить на себе её сына, или изобразить по просьбе его двоюродной сестрички настоящего медведя.

– Какой вы, однако, неугомонный, Борис Николаевич!

Молодая женщина принялась обрабатывать смоченным в спирте тампоном глубокую рану на его щеке.

– Вам обязательно надо показаться врачу, он наложит швы. Морщась от боли, Борис пытался балагурить, чтобы не застонать.

– Успеется. Меня уже столько раз штопали, что я счёт потерял. А вообще на мнё все, как на собаке заживает.

Светлана попросила Нефёдова снять испачканную одежду, чтобы выстирать её и зашить.

– Ой, сколько у вас шрамов! – в кокетливом восторге воскликнула сестра Светы, восторженно таращась рыбьими глазами на обнажённый торс гостя. К ней тут же подскочит встревоженный муж и потащил за ширму.

– А кто это сегодня вас так? – спросила Светлана, смывая с Бориса кровь и грязь.

– Так… поклонницы, – небрежно пояснил никогда не унывающий повеса, и покосился на занавеску, за которой разыгрывалась сцена ревности. – Вы ведь, наверное, помните, Светочка, что я всегда был необыкновенно хорошо собой. Почитательницы просто не дают мне прохода, а в последнее время так особенно. Моему персональному водителю ежедневно приходится отмывать машину от отпечатков красной губной помады. Одной из особ я тоже подарил сегодня ответный поцелуй. За это остальные потерявшие голову фанатки набросились на меня, словно тигрицы. И вот вам результат.

На усталом лице Светланы появилась застенчивая улыбка. А принёсшая нагретый самовар старуха снова с опаской покосилась на странного знакомого своей взрослой дочери.

После войны Светлана так и не вышла замуж, потому что не смогла после гибели на фронте мужа снова кого-то полюбить так же сильно. Сразу после похорон Георгия молодая женщина уехала к его родственникам в Кутаиси, но вдали от родины жизнь не сложилась. Пришлось вернуться. Кто-то из друзей Георгия замолвил за неё словечко перед кем нужно и вдове героя помогли с жильём и работой. Мать-одиночка стала получать пенсию за погибшего кормильца.

Но несколько дней назад Светлану без объяснения причин выселили из коммунального дома, в котором жили офицерские семьи. Одновременно её уволили с должности машинистки редакции дивизионной газеты.

Будь она одна – сама по себе, молодая женщина смирилась бы с очередной несправедливостью. Но ради ребёнка необходимо было переступить через собственную гордость. В поисках правды Светлана дошла аж до самого генерала интендантской службы Игната Полубоярова – заместителя командующего столичным округом ВВС по тылу. Но высокопоставленный чиновник быстро разбил все надежды просительницы на торжество справедливости. Даже через стол Светлана ощущала смрадное дыхание внешне очень ухоженного мужчины. Полубояров объяснил посетительнице, что в казённой квартире она проживала по ошибке и пенсию тоже получала незаконно:

– Ваш брак с майром Церадзе не был зарегистрирован.

– Но мы хотели расписаться. Просто не успели, – объясняла женщина.

– Э, милочка, – сально усмехнулся Полубояров. – Если мы всем окопным шалавам и походно-полевым жёнам будем щедро раздавать пособия и квартиры, государство вылетит в трубу. К тому же ваш, так называемый «муж» служил в особой штрафной части, то есть фактически отбывал срок. Что же вы хотите, чтобы мы заботились о родственников осуждённых преступников?

Оскорблённая женщина просто не верила своим ушам. За что её так? Ведь она никогда ничего не просила и была уверена, что всё получила по закону.

Светлана не догадывалась, что и квартиру, и пенсию пробил для неё бывший командир. Борис не забыл про обещание, которое дал на могиле погибшего товарища: всегда заботится о его вдове и её ребёнке. Правда для этого ему пришлось обмануть Полубоярова, который «сидел» у Сталина-младшего на хозяйстве. Тыловик тоже входил в ближайшее окружение Командующего. Сталин прокручивал с его помощью какие-то теневые финансовые операции. Но даже главный хозяйственник не имел такого «доступа к телу», как ходивший одно время в лучших друзьях у Сталина «Анархист». В свите командующего все знали, что приблизив к себе знаменитого аса, наследный принц доверяет ему самые сокровенные свои секреты. Вот этот-то свой статус личного исповедника высокой персоны Нефёдов и использовал, чтобы материально поддержать перебивающуюся случайными заработками женщину, и вытащить её из барака, где она с ребёнком ютилась в одной крохотной комнатушке с престарелыми родителями и семьей сестры.

Как-то Борис намекнул Полубооярову, что хорошо бы помочь одной бабёнке, которая воспитывает незаконнорожденного сына их общего шефа. Тыловик тут же дал команду начальнику квартирно-эксплуатационного управления округа выделить квартиру бывшей любовнице Василия в только что сданном строителями новом доме. Оперативно решился вопрос с пенсией и работой для неё. Правда, некоторое время спустя «афёра» Нефёдова вскрылась. Но пока Борис ходил в личных друзьях командующего, тыловик предпочитал с ним не ссорится. Стоило же фавориту впасть в немилость, как Светлана тоже мгновенно лишилась всего…

*

Игнат Никитович Полубояров любил рассказывать, каким геройским лётчиком он был во время войны. На самом деле ещё в запасном полку его списали по какой-то болезни с лётной работы и назначили на хозяйственную должность. Но Игнат Никитич на судьбу не обижался. Каким он мог стать лётчиком, это ещё вопрос. Да и как долго бы продлилась фронтовая служба едва умеющего взлетать и садится выпускника ускоренных лётных курсов, имевшего за плечами всего семь часов налёта на штурмовике. Дело было в начале 1942 года, когда обескровленные авиаполки отправлялись на переформирование, едва успев прибыть на фронт, а пилотов Ил-2 в армии за глаза называли «наши камикадзе», ибо мало кому из них удавалось сделать более трёх боевых вылетов. Из ребят его курсантской роты до победы не дожил никто.

Игната же судьба уберегла и вывела на столбовую дорожку к успеху. Попал лейтенантик служить не куда-то, а в БАО[65] 8-й воздушной армии, которой оперативно подчинялась 1-я особая авиагруппа под командованием Василия Сталина. Полковник с громкой фамилией не погнушался свести знакомство с чем-то приглянувшимся ему простым лейтенантом-снабженцем. Хотя в особом блате сын вождя не нуждался, ибо ему итак у хозяйственников ни в чём отказу не было. Но Полубояров обладал особым даром угождать. Когда Василий получил 32-й гвардейский истребительный авиаполк он взял к себе толкового хозяйственника. Так они и шли дальше вместе. Молодой орёл взлетал всё выше и выше, а с ним делал карьеру и Игнат.

Но, даже став генералом, Полубояров не избавился от комплекса несостоявшегося лётчика. Речь тыловика изобиловала словечками из арсенала профессиональных воздушных бойцов. При каждом удобном случае страдающему одышкой пассажиру персональной «Победы» нравилось поучительно показать на руках какому-нибудь «коллеге» из строевой части, как именно он предпочитал «срезать угол» пытающемуся удрать «Мессершмиту», чтобы потом «врезать» ему в борт из всех огневых точек. Увлёкшись рассказом, красномордый подагрик забывал про панскую хворобу, развившуюся у него на почве патологического чревоугодия и прочих излишеств.

Этой то слабостью «аса» и решил воспользоваться Борис. Они случайно столкнулись на следующий день после разговора Нефёдова со Светланой. Борис заехал к знакомым лётчикам на Кубинку. В это самое время сюда с инспекцией пожаловал заместитель командующего по тылу.

Лоснящийся благополучием вальяжный сибарит будто сошёл с полотна старофламандского живописца. Полубояров уже посетил генеральскую комнату в офицерской столовой и находился в том приятном состоянии, когда особенно тянет поговорить о себе любимом. Борис изобразил дружелюбие. Он с почтительным видом выслушал рассказ снабженца о том, как тот, якобы, рекомендовал шефу отказаться от новых бомбардировщиков известного авиаконструктора в пользу новой машины конкурирующего КБ, которую лично он – Игнат Полубояров считал более удачной.

Поймать на честолюбии «весёлого кавалера» оказалось проще простого: достаточно было предложить ему вместе слетать в зону на «спарке»[66].

Правда, генерал только что обильно пообедал под коньячок, и чувствовал себя не слишком готовым к предложенной «увеселительной поездке». Да и странный внешний вид Нефёдова, на котором был сильно поношенный бушлат, явно с чужого плеча, да разбитые кирзовые сапоги, должен был насторожить Полубоярова.

Но с другой стороны ему было очень лестно воспользоваться предложением самого «Анархиста», чтобы потом козырять этим фактом из собственной биографии.

Не смотря на то, что Нефёдова сняли с должности, его фамилия продолжала стоять в списке на плановые полёты. Как действующий лётчик, он обязан был регулярно поддерживать профессиональную форму.

Командир полка что-то заподозрил и попытался отговорить высокопоставленного интенданта от полёта, но Игнат Никитович так грозно на него взглянул, что последнее препятствие перед полётом мгновенно самоустранилось.

По дороге к самолёту Полубояров осторожно уточнил, по какой программе пройдёт полёт. Лётчик развеял его опасения, заверив, что «крутить» пилотаж он не собирается, ибо после недавних корейских «каруселей» надо дать собственному организму восстановиться.

– Меня уже мутит от одного вида самолётов. Я бы с удовольствием лежал сейчас дома на диване, – доверительно пояснил Нефёдов. – Но вы же сами знаете, Игнат Никитич: чтобы получить положенную «реактивную» надбавку к зарплате, надо «выбрать» всю месячную норму полётов.

– Это верно, – авторитетно подтвердил кабинетный авиатор. – В моём департаменте каждая копеечка на строгом учёте.

В генерале было пудов восемь чистого веса. Взгромоздиться в кабину двухместного МиГа ему удалось лишь с посторонней помощью.

– Эх, и прокачу же я вас, Игнат Никитич! – азартно пообещал Нефёдов, запуская двигатель. – Всю жизнь помнить будете.

– Сделай милость, – благодушно отвечал генерал, ёрзая привычной к мягким креслам и диванам жирной задницей на жёстком сиденье. – А я тебе премию за это выпишу.

Как только самолёт оказался в зоне, Борис дал волю своему гневу. Он крутил машину на запредельных перегрузках. Истребитель метался от самой земли до стратосферы. Самолёт то едва не задевал серебряными крыльями в каскаде вращений-«бочек» верхушки деревьев, то свечой взмывал на пятнадцатикилометровую высоту. Чтобы не слышать воплей бьющегося о борта задней кабины борова в генеральских погонах, у которого от страшных перегрузок глаза чуть не вылезали из орбит, воздушный хулиган отключил связь с ним…

Виражи, полупетли, бочки, крутые развороты – одна фигура высшего пилотажа сменяла другую. Мощный реактивный двигатель позволял разогнаться до скорости в 1000 километров в час и выше.

Не обращая внимание на скрип в натруженном позвоночнике и в силовом наборе фюзеляжа, Борис старался выйти из пикирований с наибольшей перегрузкой, и тут же уйти в набор высоты на максимальном фарсаже, да так круто, что перед глазами лётчика появлялась красная пелена…. Резко «выдёргивая» самолёт из скоростного пикирования или «включая» воздушные тормоза, пилот испытывал примерно то же самое, что водитель автомобиля, врезающегося в бетонную стену на приличной скорости… Перегрузки постоянно возрастали – 5, 8, 10g. Временами они достигали феноменальных показателей. Из-за наваливающейся чудовищной тяжести «пламенный мотор» в груди сбивался с нормального ритма, пропуская очередной удар. Человек с остановившимся на мгновение сердцем едва не терял сознание и даже временно слеп.

Так – на пределе собственных возможностей и прочности металла Борис пилотировал лишь, когда его всерьёз брали в оборот в воздушном бою. Для многих, даже более молодых пилотов, подобные смертельные игры с гравитацией заканчивались печально. Но стоило сорокалетнему лётчику вспомнить, какими словами эта сука за его спиной называла любимую девушку его погибшего друга, как рука сама двигала рычаг сектора газа вперёд до упора. Мститель орудовал ручкой управления с таким чувством, словно охаживал оглоблей высокопоставленного поддонка по его мясистой спине…

После посадки генерал не смог без посторонней помощи вылезти из кабины, ставшей для него орудием жестокой пытки. Весь лоск с него сдуло. В глазах у Полубоярова всё двоилось. Дико таращась на поднявшегося к нему по лесенке механика, Игнат Никитович стонал, словно баба, и молил с привизгом:

– Братцы, выручайте… Умоляю, вытащите меня отсюда, сынки!

Технику пришлось вытаскать забрызганного собственными рвотными массами от головы до ног «аса».

Оказавшись на земле, уже распрощавшийся с жизнью бедолага, принялся благоговейно целовать бетон. Передвигаться пострадавший мог лишь с посторонней помощью, двум механикам пришлось взять его под ручки и осторожно проводить к машине.

У самого Бориса болела спина, а также все мышцы, как после ударной тяжелоатлетической тренировки с рекордными весами. Самолёту тоже досталось: на его крыльях в нескольких местах вздулась обшивка, из двигателя подтекало масло. Машину ожидал основательный капремонт. Но всё это были сущие пустяки по сравнению с тем чувством удовлетворения, которое испытывал сейчас лётчик.

Все знали, что в голове у Нефёдова – там, где всем нормальным людям положено иметь штуку, ответствую за чувство самосохранения, ничего нет, ни бугорка ни шишечки, – гладкое место. Точно также Господь, видимо, забыл вставить в его мозг такое необходимое для выживания в этом мире устройство-качество, как чинопочитание, уважение начальства. Ведь только абсолютно бесшабашный человек, находясь в ссоре с самим Василием Сталиным, мог так обойтись с его заместителем и доверенным человеком…

Глава 36

Шла подготовка к очередному воздушному параду. В день парада Василий Сталин планировал лично возглавить лётчиков округа в качестве командира флагманского корабля. А пока он наблюдал за тренировкой с земли. Когда Борис Нефёдов появился на командном пункте, всем руководил, как и положено, оперативный дежурный штаба парада, он держал связь с экипажами, давал команды диспетчерам. Пока Сталин ни во что не вмешивался. Между тем, судя по многочисленным звучащим позывным командиров групп, сейчас в тренировочной зоне было довольно тесно. Истребители, штурмовики, бомбардировщики подходили большими формациями. В тесном строю на заданной высоте они проносились над «точкой», которая изображала Красную площадь. Место отработавших машин тут же занимали вновь подходящие борта: «я полсотни пятый, группа отработала, идём на базу», «докладываю: четыреста шестой вышел на боевой курс, следом за мной на эшелоне четыреста восьмой и триста пятнадцатый»…

Как обычно, были задействованы такие силы, что ошибки становились неизбежны. Наземные наблюдатели уже неоднократно докладывали о том, что пролетевшие самолёты не смогли выдержать строй или направление. Но это было нормально: сбои на стадии подготовки неизбежны, и когда во главе процесса стоял Нефёдов, он умел удерживать ситуацию под контролем, планомерно выводя экипажи на пик формы точно к назначенному часу. Но теперь всё было иначе. Нервозности добавляло присутсвие на КП[67] командующего. В прежние парады Сталин обычно если и заезжал в тренировочный центр, то лишь для того, чтобы удостовериться, что всё идёт по плану, и редко задерживался более чем на полчаса. Человек полёта, страсти, он быстро начинал скучать посреди всей этой наземной суеты. Но в этот раз Василий желал всё проконтролировать.

Штаб напряжённо пытался организовать слаженную работу лётчиков, снова и снова выводя их на боевой курс, но всё время что-то не ладилось. Обстановка на КП накалялась с каждой минутой. Оперативный дежурный затравленно поглядывал на тихо свирепеющего генерала и в свою очередь выплёскивал свой страх и раздражение на подчинённых. Доставалось и лётчикам. Разговор «неба» и «земли» становился всё более нервным.

На глазах Нефёдова происходящее здесь действо достигло точки наивысшего эмоционального накала. Лётчик реактивного бомбардировщика Ил-28 совершил грубую ошибку, вообще «промазав» на огромной скорости мимо «Красной площади», и это стало последней каплей, после которой терпение генерала лопнуло.

Василий Сталин вдруг резко поворачивается на каблуках и охватывает всех быстрым, злым взглядом.

– Он что там, пьян, ваш Алексеев!

Все вздрагивают, дергают головами и втягивают их в плечи, словно боясь сейчас же лишиться.

– Вы что? Отупели посылать такого дегенерата на парад?! Чем соображаете? Башкой? Жопой? Калмыцким седлом?! На весь мир меня хотите ославить, твари!

Поджарый, нервный, стремительный, злющий, «хамло трамвайное» – он быстро наводит на всех ужас.

Борису ещё ни разу не приходилось видеть шефа в столь взвинченном состоянии – с багровым, перекошенным от ярости лицом, с выступившими на лбу и шее синими венами, с лихорадочным блеском в безумных глазах. Когда генерал орал на кого-то с его губ прямо в лицо осыпаемого площадной бранью человека летела слюна. Несмотря на свою невзрачную внешность – маленький рост, худосочность, рыжеватость и конопатость молодой генерал казался своему окружению, в котором было немало храбрых мужественных людей, грозным исполином. Сын – самого «Хозяина»! Про него все знали: сын вождя – сам вождь! В его власти казнить и миловать. Поэтому все оцепенели, провожая глазами мечущегося по залу командного центра истерика. Они бы и рады что-то предпринять, лишь бы умаслить бушующее чудовище, но что тут можно поделать!

Борис знал взрывной характер шефа и ждал неизбежного окончания приступа. Например, находясь с утра не в духе, Василий мог учинить настоящий террор в своём штабе со срыванием погон, угрозами загнать виновных в вечную лагерную мерзлоту. А через несколько часов после грандиозного шухера уже стоять на коленях перед мужем-писателем одной из своих любовниц, называть себя подлецом, негодяем, и в качестве компенсации обещать устроить обманутого супруга к себе в штаб референтом, чтобы тот мог, вообще не появляясь на службе, получать зарплату, как спортсмен ВВС.

У этого человека было много лиц. Но постепенно преобладающей становилась морда вечно пьяного, подверженного вспышкам ярости и продолжительным приступам депрессии запойного алкоголика. Уже к концу войны Василий настолько был истощен систематическим пьянством, что практически не летал и часто не мог контролировать собственные эмоции. Вдобавок недавно он пристрастился к кокаину. Его нервная система и психика нуждались в профессиональном лечении. Но какой психиатр рискнул бы сообщить ему об этом!? А ведь юношеские безобразия с детства неподсудного у школьных учителей и милиции «папенькиного» сынка давно стали небезопасными для окружающих. Воспринимая, как должное свою безнаказанность, Василий мог, размахивая и паля из пистолета, гнать по улице чем-то не понравившегося ему собутыльника, или ударить официанта за нерасторопность.

Так что Нефёдов предпочитал дождаться окончания очередного приступа ярости, прежде чем появится перед генералом. И действительно в какой-то момент, достигнув точки кипения, выплеснув все эмоции, Василий вдруг странно успокоился. Вельможное тело в изнеможении упало в предусмотрительно подставленное ему кресло. На лице только что метавшего громы и молнии гениального стратега появилось выражение задумчивости. Присутствующие сразу догадались, что намечается раздача слонов и пряников и напряжённо ожидали решения своей участи. В помещении стало тихо-тихо, как перед отпеванием. Даже голоса работающих за тысячи километров отсюда экипажей вдруг странным образом одновременно смолкли в динамиках. Только тихий свист, да шипение радиопомех служило фоном недоброй паузе…

Лицо генерала вдруг шевельнулось, в глазах затеплилась недобрая ирония. Подражая вкрадчивому голосу отца, он пустился в рассуждения:

Некоторые западные гуманисты критикуют нас за излишнюю жестокость. Нам говорят: у вас «враги народа» получают по 25 лет лагерей. Но в их гуманной Америке убийц и шпионов приговаривают сразу к нескольким срокам пожизненного заключения на 200–300, даже 500 лет. Так почему мы не может отправить саботажника валить лес в тайгу или копать нужный стране канал на такой срок, чтобы он наверняка исправился?

Нефёдов мог себе представить, как заледенело всё внутри от ужаса у присутствующих.

Тут Василий заметил приткнувшегося к дверному косяку Нефёдова. Первой его реакцией был даже не гнев, а изумление:

– Кто позволил! Кто его пустил сюда?

Борис стал объяснять, что его группа в Корее как раз набрала необходимый боевой опыт и в самое ближайшее время сможет завершить операцию.

Сталин, не дослушав, перебил: – Хватит пудрить мне мозги!

Василий небрежно махнул рукой в сторону двери.

– Я не хочу больше его слушать, кто-нибудь выведите его отсюда.

Глава 37

Раздевшись до трусов, Нефедов обходил одного врача-специалиста за другим. Ему стучали молоточком по коленям, крутили на специальном стуле, проверяя устойчивость вестибулярного аппарата, снимали сердечную кардиограмму.

В завершении подробного обследования мужчина, чьё покрытое многочисленными шрамами и следами от ожогов тело лучше бумажного личного дела свидетельствовало о его славной боевой биографии, оказался в просторном, полным солнца помещении, перед длинным столом, за которым восседала почтенная комиссия светил авиационной медицины.

– Так что, батенька мой, летать вы больше не будете, – объявил ему вердикт благообразный седой старичок с бородкой клинышком и в медицинской шапочке. – Пора вам на покой.

– В вашем возрасте уже пора перестать носиться наравне с двадцатилетними мальчишками – ласково грудным благородным голосом увещевала Бориса миловидная женщина-профессор. – Реактивные самолёты с их скоростями и чудовищными перегрузками – удел молодых. Пора и честь знать, вы итак уже столько сделали для Родины, что хватит на целый авиаполк.

Борис был просто раздавлен таким вердиктом. Прощай надежда! А ведь он ещё на что-то надеялся! Хотя и понимал, что внезапный вызов на очередную медкомиссию после последней встречи с Василием Сталиным не сулит ему ничего хорошего. А ведь ему всего 37 – для нормального мужика время расцвета. А тут тебе фактически дают понять, что твоё место на парковой скамейке среди режущихся в домино пенсионеров.

– Ваш организм находится в таком измочаленном состоянии, – сочувственно глядя на «старичка», пояснил третий врач, – будто вы участвовали в каком-то варварском эксперименте на выявление границы человеческий возможностей. Правда пока вы ещё относительно здоровы, но если и дальше будете прожигать свою жизнь с обоих концов, то боюсь, вас ненадолго хватит. Вам каждый год необходимо не меньше месяца проходить реабилитацию в санаторно-курортных учреждениях нашей системы.

У Нефёдова было такое ощущение, что жизнь его кончилась. Хотя многие бы возразили ему: «Подумаешь, списали с лётной работы! То же мне напасть! Радуйся уже тому, что пока ещё на свободе, после того, как прогневил сына вождя!». С ним и в самом деле в любой момент могли расправиться по полной программе, например, обвинить в каких-нибудь грехах, после чего лишить незаконно полученного звания и с позором изгнать со службы. Борис был готов ко всему, в том числе и к провокации со стороны «органов». Поэтому не слишком удивился, обнаружив в своём почтовом ящике повестку на бланке Министерства госбезопасности. Но это оказалось долгожданное разрешение на свидание с женой.

Комната свиданий представляла собой огромный зал, разделённый пополам двойными металлическими сетями, протянутыми от пола до потолка. Между решётками оставалось небольшое пространство «нейтральной полосы», по которому прохаживались две надзирательницы. Они бдительно следили, чтобы в разговорах не упоминались запрещённые темы, и были готовы пресечь любую попытку «контрабанды».

Из длинной уличной очереди в помещение для свиданий народ запускали большими партиями человек по двадцать-двадцать пять. Получившие возможность увидеть своих родственников люди, грудью бросались на металлическую сеть; вцепившись в её ячейки побелевшими пальцами, они пытались докричаться до родного человека сквозь оглушительный рой голосов.

Стоило Борису заметить родное лицо, он тоже стал орать, как все. Его поразило, с каким безучастным видом Ольга смотрит в его сторону, словно на чужого малознакомого ей человека. За все двадцать минут она ни разу ему не улыбнулась, не попыталась что-то крикнуть в ответ, или хотя бы взмахом руки показать, что рада его приходу.

Когда время, отведённое для свидания очередной группы родственников, истекло, и Борис вместе с толпой подавленно молчащих или напротив рыдающих родственников шёл по длинному коридору к выходу, его неожиданно окликнула пышнотелая грудастая женщина с малиновыми погонами старшины госбезопасности на плечах.

– Вам разрешено индивидуальное свидание, – сухо сообщила она Нефёдову, не пояснив, за что ему такая милость. Краем глаза обрадованный мужчина поймал завистливые взгляды тех, с кем он только что был на равных. Даже в несчастье жизнь делила людей на блатных и не очень.

По дороге надзирательница ещё раз напомнила счастливчику правила общения с подследственными.

– В случая любого нарушения, свидание сразу прекращается, – строго предупредила она.

На этот раз свидание проходило в кабинете какого-то местного сотрудника. Символической разделительной перегородкой Борису и Ольге служил рабочий стол отсутствующего сейчас хозяина. Контролирующая разговор надзирательница, взяв со стола пепельницу и отворив форточку, присела с папироской на подоконник, словно подчёркивая своей позой нестандартный характер происходящего.

Наверное, зомби – человек у которого чёрный маг Вуду выкрал душу, выглядит живее, чем женщина, сидевшая сейчас напротив Нефёдова. Он никогда не видел жену в таком странном коматозном состоянии. С совершенно отрешённым видом Ольга слушала, что он ей говорит, и механически отвечала, не вкладывая в слова ни грамма эмоций. Вид медленно угасающего родного человека рвал Нефёдову душу. На её бескровном фарфоровом лице остались одни безжизненные стеклянные глаза куклы.

Неожиданно надзирательница вышла из кабинета, оставив дверь приоткрытой. Она громко спрашивала у какого-то Фёди, который, похоже, находился в противоположном конце коридора, завезли ли в буфет свежие сардельки.

Как только надзирательница вышла, Борис тут же взял жену за руку.

– Я не отступлюсь от тебя, слышишь! – шептал он. – Вытащу тебя отсюда…

Она скользнула по его лицу безразличным взглядом и уставилась в зарешеченное окно, сквозь которое был виден только кусок внешней тюремной стены и плывущие по небу облака. Потом поёжилась, как от сильного холода, хотя в комнате было тепло.

– В чём тебя обвиняют? – ещё более понизив голос, попытался выяснить Борис. – Расскажи мне всё… Да посмотри же на меня! Это же я, твой Борис!

Их глаза вновь на секунду встретились, но она тут же перевела взгляд на дверь. Зрачки Ольги расширились. Борис проследил наполнившийся ужасом взгляд жены: из кабинета был виден только начищенный до блеска носок сапога грудастой старшины, которым она придерживала дверь. Но даже этого частичного присутствия надзирательницы было достаточно. Так вымуштрованная собака глядит на своего строгого хозяина, безмолвно спрашивая у него, можно ли принять кусочек сахара из чужих рук. Это затравленное существо в казённой тюремной робе было лишь жалкой тенью той Ольги, которую он любил, и ради которой готов был, не задумываясь, отдать свою жизнь. Можно было представить, что ей пришлось пережить в последние несколько недель!

– Я знаю, где наш Игорёк, – ласково шепнул он Ольге. – С ним всё в порядке. «Эти» (он кивнул на старшину) до него не добрались. Тебя я тоже не дам им на растерзание. Продержись ещё немного!

Впервые за их встречу во взгляде женщины появилось что-то осмысленное. Словно пытаясь что-то вспомнить, она впилась в лицо Бориса взглядом. Сотрясаемая беззвучными рыданиями, Ольга судорожно закивала головой.

Борис вскочил и бросился к ней, обнял, прижал к груди, нежно заворковал:

– Ну что с тобой, родная… Успокойся… Всё будет хорошо. Я никому тебя не дам в обиду. Скоро заберу тебя отсюда. Обещаю… Я куплю тебе красивое летнее платье. Мы возьмём нашего мальчика и уедем далеко – к тёплому морю. Там не будет плохих людей. Мы будем жить вдали от всех, в маленькой рыбачьей лачуге. Но нам будет там очень хорошо втроём. Обещаю тебе…

В кабинет, стуча подбойками сапог, вбежала старшина.

– Свидание закончено! – с порога завопила она. Охранница попыталась вырвать Ольгу из объятий Нефёдова, тогда он довольно грубо оттолкнул тётку. Между ними возникла потасовка. На помощь старшине подоспели ещё две надзирательницы. Борис закрывал собой жену от тюремщиц, не позволяя им надеть на неё наручники. Он пытался объяснить им:

– Разве вы не видите, что она больна! Её нужно отправить в больницу.

Но его слова натыкались на циничное равнодушие тюремщиц. Впрочем, вызванные бабой-старшиной на подмогу надзирательницы не прочь были позабавится. Целый день они изнывали от нестерпимой скуки на своих постах, не знали, куда себя деть. И вдруг в их однообразной службе произошло нечто необычное. Пока старшина сверлила Нефёдова злым взглядом, одна из вызванных ею надзирательниц напустила на себя выражение деланного сострадания:

– Да вы не беспокоитесь, товарищ муж, – со скрытой издёвкой сказала она Нефёдову. – Сейчас мы её в тюремную больницу сведём. А там с неё сразу наручники снимут.

– Верно, Рая! – громко, по-базарному захохотала её хамоватая напарница с толстощёким розовым лицом. – Браслетики снимут, а смирительную рубашку наденут. Тамошние санитары большие баловники. Пока она будет связана, она будут ласкать её между ног.

– Точно, подруга! – бойко подмигнула товарке, после чего нагло улыбнулась Нефёдову первая надзирательница. – Смотри, какая она у тебя тормозная! Не баба, а доска. От такой жены никакой радости. Ну ничего, общение с нашими мужиками из тюремной больницы пойдёт ей на пользу. Они её дурёху растормошат. Ещё благодарить станешь.

От этого наглого цинизма и от того, что чужие грязные руки пытаются бесцеремонно вырвать у него любимого человека Борис пришёл в негодование:

– Пошли прочь, шавки!

На что он надеялся, сжимая в своих объятиях жену с тюремным номером на робе? Вырваться из этой мрачной обители – за эти решётки и толстые стены было невозможно… Вскоре на место потасовки подоспела целая бригада местных стражей. Впрочем, не это решило исход схватки. Борис был готов сражаться за свою любимую до конца, пусть даже ему придётся голыми руками передушить дюжину краснопогонников. Но появившийся на месте событий тюремный начальник применил иезуитскую тактику. Это развязный субъект с неряшливо расстегнутым воротником служебного кителя стал угрожать, что если Нефёдов немедленно не выдаст им жену и не уберётся вон, то заключённая проведёт неделю в карцере. Там её привяжут к специальному стулу, чтобы она не могла пошевелиться, и станут принудительно кормить, засовывая толстую резиновую трубку прямо в пищевод. Похоже, мерзавца вызвали прямо из-за обильного обеденного стола. Губы и подбородок его лоснились. Привычно источая угрозы в адрес заключённой, он бесцеремонно между делом щупал похотливым взглядом женские прелести пышнотелых надзирательниц

Видимо, ярко представив себе, что её ждёт, Ольга рухнула на пол, потеряв сознание. Борис подхватил жену на руки и сам отнёс её в тюремную больницу…

Глава 38

Что с ним происходило в последующие полторы недели, Нефёдов почти не помнил, ибо ушёл в глубокий запой.

Неожиданно его нашёл помощник Василия Сталина Полковник Годляев. Зачем-то Борис снова понадобился шефу. Полковник ласково уговаривал ехать, не медля.

– Вы же знаете, Борис Николаевич: шеф не любит ждать.

– Ничего подождёт, – небрежно отмахнулся Нефёдов, и не думая подыматься с дивана.

Полковнику пришлось минут двадцать, стоя перед разжалованным и выброшенным со службы неудачником в угодливом полупоклоне, всячески увещевать его, прежде чем Борис смилостивился. На улице их ожидал чёрный «ЗИМ» из гаража штаба округа. По дороге Годляев рассказал пассажиру последние новости. Оказывается в пьяном дыму Борис потерял чувство времени и многое пропустил. Прошли праздники, которые принесли бывшему шефу крупные неприятности. При возвращении с парада два самолёта столкнулись при посадке. Разразился крупный скандал. Тут же, явно не без участия Берии, всплыли и другие, нелицеприятные для Василия факты. Сталин-старший узнал о крупных финансовых махинациях сына, связанных со строительством спортивных сооружений. А размах у Василия всегда был крупный, ещё свежа была в памяти многих история, когда сынок приказал перестроить три ангара на центральном аэродроме под спортивные манежи. Теперь он, разведясь со своей второй женой, дочерью маршала Тимошенко и женившись на пловчихе Капитолине Васильевой, не считаясь с расходами, строил грандиозный бассейн олимпийского класса. И попутно регулярно закатывал шумные попойки в своём особняке на Гоголевском бульваре. А ведь совсем недавно между отцом и сыном как-будто всё наладилось. Иосиф Сталин повысил 29-летнего Василия до генерал-лейтенанта. Он стал депутатом Верховного совета РСФСР. Но последние события снова привели к разрыву отношений. Отец пригрозил сыну, что снимет его с должности командующего МВО. За регулярные прогулы стал вопрос об его отчислении из Академии Генштаба, где Василий учился по настоянию отца.

Годляев привёз Нефёдова не Кубинку. Они въехали прямо на лётное поле. Вокруг новенького «МиГа» нервной подскакивающей походкой расхаживал Василий Сталин. За ним на почтительном расстоянии хвостом моталась свита.

Один из самых могущественных людей страны явился сюда в полной генеральской форме и… в теннисных туфлях. Но никто не замечал этой странности. Близко знающие сына вождя люди давно привыкли к его причудливому характеру и эксцентричным выхлдкам. Он мог сутками напролёт тренировать свою хоккейную команду перед ответственным турниром, несколько бессонных ночей подряд вместе с падающими от усталости инженерами разрабатывать революционную форму нового гоночного болида для бобслейной сборной ВВС. Василию ничего не стоило оплатить из средств округа строительство баснословно дорогой бобслейной трассы – первой в стране. Но когда проблемы загоняли его в угол и требовалось принять бой, он часто сбегал в запой или садился в самолёт и исчезал в неизвестном направлении. Но раз этого ещё не произошло, значит, пока у него ещё оставалась слабая надежда…

Василий нетерпеливо бросился навстречу подъехавшему «ЗИМу». Он первым протянул руку Нефёдову, даже обнял его, и начал со слов извинений:

– Меня настроили против тебя, – Василий бросил злой взгляд на свиту. – Говорили, что ты в Корее со своими парнями вместо того, чтобы за «Сейбром» охотится, водку жрёшь, да за местными женщинами ухлёстываешь. Вокруг меня одни шпионы, трудно кому-то доверять.

Сталин вновь оседлал любимую тему про вездесущих агентов своего старого недоброжелателя Лаврентия Берии, которые разными способами пытаются свести его со свету. Мысли у него путались, поэтому он перескакивал с темы на тему. Стоило блуждающему взгляду покровителя советского спорта упасть на стоящий поблизости самолёт, который обладал почти совершенной красотой гоночной машины, как он стал рассказывать про заговор в команде ВВС по бобслею.

Только недавно завершились VI олимпийские игры в Осло, куда советских спортсменов из-за войны в Корее не пустили, хотя ещё год назад Советский Союз был принят в члены международного Олимпийского комитета. Так Сталин был уверен, что норвежцы выиграли золото в олимпийском бобслее только благодаря украденным чертежам скоростного гоночного боба его сборной лётчиков. По версии Василия, рецепт особой «истребительной» аэродинамической формы снежного болида и особенно его секретного днища передал на Запад один из техников команды, который, как потом выяснилось, в войну работал в качестве военнопленного на размещённом в Норвегии фашистском аэродроме. И Берия об этом не мог не знать, но даже пальцем не шевельнул, чтобы предотвратить «диверсию».

Конечно, вся эта шпионская история со спортивными санками от начала и до конца являлась плодом больного воображения хронического алкоголика. Армейская команда ещё не выезжала на международные турниры, а передать из-за «железного занавеса» иностранцам техническую документацию простой техник вряд ли сумел бы. Но Сталина никто не смог бы переубедить. Фанатично обожающий спорт генерал-лётчик лично участвовал в разработке гоночного снаряда, договаривался с руководством ЦАГИ[68], чтобы спортивное изделие тестировали в аэродинамической трубе. Он не мог простить подлому шпиону и тем, кто ему потворствовал, что они фактически украли у него победу на будущих олимпийских играх, в которых сборная СССР точно примет участие.

От дел спортивных Василий снова перепрыгнул на самую болезненную для себя тему.

– Берия боится, что отец оставит меня на «хозяйстве» после себя, и делает всё, чтобы очернить меня в его глазах – перешёл на паранойный шепот уже познавший все прелести «белой горячки» «наследник престола». – Недавно подосланные этим очкастым упырём Лаврентием подонки, которых я считал своими старыми фронтовыми товарищами, напоили меня «ершом», смешав литр водки с литром вина, и врачи в реанимации едва сумели меня откачать. Могли, конечно, и «чистого» яду подсыпать, но пока отец жив, не посмеют. А так всё чисто: запойный алкаш Вася не рассчитал дозу и «дал дуба»… Я знаю, «он» и отца хочет убить, только отец ему не по зубам. Ничего! Вскоре мерзавец Лаврентий окажется там же, где и его предшественники – Ежов и Ягода.

На самом деле Борис не слышал ни об одном серьёзном случае, когда бы драгоценной жизни его бывшего шефа и приятеля действительно угрожала чья-то злая воля. Гораздо больше шансов у ведущего крайне бесшабашный образ жизни гуляки было действительно помереть от отравления алкоголем или разбиться, сев пьяным за руль своей любимой гоночной машины.

Единственное «покушение» больше напоминало анекдот. «Покушавшимся» являлся старый знакомый Нефёдова ещё по Испании известный кинодокументалист Роман Кармен. Борис знал его, как очень мужественного человека, не отказывавшегося от съёмок нужных ему эпизодов войны, даже если вокруг свистели пули. Но даже герои в определённых обстоятельствах могут выглядеть нелепо. Мэтр имел неосторожность жениться на молодой и ветреной особе. Вскоре красивая жена Кармена пополнила собой донжуановский список Василия Сталина. В приступе ревности киношник зарядил свой маузер и публично объявил, что «расстреляет Васю».

Впрочем, если бы Кармен всерьёз намеревался отомстить обидчику, он бы не стал широко распространяться о своём намерении. А просто пришёл бы однажды в хорошо известный ему ресторан, где у самой сцены всегда сидел холёный рыжий генерал с тщательно зализанными назад на голливудский манер набриолиненными волосами в парадном белоснежном кителе. Он небрежно помахивал гостям за соседними столиками, перемигивался с певицей на сцене. Дальнейшие события могли бы развиваться следующим образом: мститель решительно направляется к сцене и останавливается прямо напротив весёлого генерала. Тот мгновенно перестаёт улыбаться и отводит глаза.

– Больше ты не разрушить ни чьей жизни!

Сказав это, посетитель засовывает руку в принесённый с собой портфель и через секунду в ней оказывается огромный пистолет. Раздаются шесть выстрелов подряд, и лицо бонвивана в золотых погонах превращается в кровавую маску… Примерно так мог бы выглядеть акт мести, если бы он состоялся. Конечно, немного театрально, но вполне пригодный план покушения.

Но как человек, всецело принадлежащий миру искусства, Кармен направил всю свою энергию не на техническую, а на драматургическую сторону дела. Объявив всем о своём намерении уничтожить обидчика и расписав друзьям в деталях свой план, он через некоторое время передумал в старомодном стиле жертвовать собой ради чести, а просто пожаловался Сталину-старшему. Так родилась знаменитая впоследствии резолюция: «Вернуть эту дуру Кармену. Полковника Сталина посадить на 15 суток»…

Нефёдову было даже жаль этого слабого человека, которого принадлежность к семье вождя придавила непосильным грузом. Кожа на лице у генерала имела болезненный синюшно-зеленоватый оттенок, под его блуждающими глазами залегли тёмные тени. Не смотря на постоянно мельтешащий вокруг него хоровод псевдодрузей-прихлебатлей, многочисленных жён и любовниц, которые его просто использовали. На самом деле, это был очень одинокий и слабохарактерный тридцатилетний мужчина с несозревшей душой подростка. Все его угрозы и громкие обещания были всего лишь попытками казаться сильнее, самостоятельнее, чем он был на самом деле. Отец несколько раз отстранял сына от командной работы, отбирал и возвращал законным мужьям соблазнённых им чужих жён. Конечно, избалованному с детства пацану не могло нравится, что его – генерала, успешного обольстителя фактически ставят в угол за провинности. Ему давно надоело быть принцем при самодержавном родителе. Василий мыслил себя самостоятельной фигурой. Рисуясь перед собутыльниками, мог грозиться: дам интервью иностранным корреспондентам о положении дел в стране, вот отец запрыгает голыми пятками на углях.

При этом те, кто знал его так же хорошо, как знал шефа Нефёдов, видели, какой ужас этот инфантильный нервный человек испытывает от одной только мысли, что однажды отца может не стать, и одновременно с его уходом рухнет весь привычный мир. Но пока старый Иосиф был жив, Василий хорохорился и грозил кому-то.

– Ничего! Мне бы только аэродром подскока, я им всем покажу!

Борис быстро догадался, что этим «аэродромом подскока» шеф решил назначить его.

Как не был зол царский сынок на неуправляемого подчинённого, он понимал, что без Нефёдова ему прямой путь на надёжно отрезанную от мира госдачу, куда его собирается упечь под наблюдение врачей отец. Ведь Берия регулярно талдычит на ухо родителю о сыновних запоях. Поэтому Василий снова с такой надеждой смотрел на своего лучшего лётчика: он невысок, но достаточно широк в плечах, крепок в руках, словно борец, смел до одури. Он бывает неуправляемым, как гуляющий сам по себе уличный кот, бывает и резким с начальством. Но он Бог воздушной войны, перед ним не устоит ни один вражеский ас.

– Ты не должен на меня сердится, Боря, – дружески положив руку на плечо ещё недавно опальному офицеру, сказал генерал. – Признаю: я погорячился. Только такая штрафная бестия, как ты, справится с этим делом. В качестве компенсации я дам тебе вот этот истребитель. Василий указал на стоящий рядом «МиГ».

– Посмотри на него, – какой красавец! Он только что с завода. Бери скакуна и возвращайся к своим парням. Только очень прошу тебя, Боря, – не подведи меня снова! Иначе, нам хана! И твоей жене тоже. Пока я ещё могу помочь, но если мы проиграем… Тогда она погибнет первой.

Глава 39

У обочины молодая женщина склонилась над мотором синего «Москвича-400». Но бредущий по улице Борис не замечал её. Он был настолько погружён в собственные невесёлые мысли, что не сразу осознал, что к нему обращаются.

– Вы не поможете мне? – смущённо, но с нажимом повторила свою просьбу девушка, пытаясь обратить на себя внимание прохожего со странным отсутствующим взглядом. – Простите за настойчивость, но мне просто не к кому больше обратиться. Эта глупая машина неожиданно сломалась, а мне срочно нужно ехать.

Личико миловидной брюнетки в нескольких местах было испачкано моторной смазкой. Скорей всего она впервые в жизни держала в руках гаечный ключ. Во всём облике незнакомки было столько отчаяния, что отказать ей в помощи просто язык не поворачивался.

Хмурый мужчина молча кивнул и направился к машине; снял с себя пиджак, молча вручил его хозяйке автомобиля, после чего засучил рукава. Меньше всего он сейчас был расположен к трёпу с кем-либо. Все его мысли были лишь об оставленной им в тюрьме фактически беззащитной жене. На все вопросы хозяйки синего «Москвича» он отвечал короткими фразами по существу дела.

Борис довольно быстро разобрался, в чём проблема. Поломка оказалась пустяковой. Попросив хозяйку машины сесть за руль, он принялся энергично вращать рукоятку ручного запуска. Мотор раз пять чихнул и вдруг бодро затарахтел.

Девушка радостно захлопала в ладоши.

– Ой, да вы просто кудесник!

Нефёдов пояснил, что причина возникшей проблемы с мотором связана с неумелым стилем вождения начинающей автомобилистки. У неё в машине даже не оказалось тряпки, чтобы «механик» мог вытереть руки. Борису пришлось использовать для этой цели собственный носовой платок. Впервые он как следует рассмотрел девушку: стройная, хрупкая, с длинными волнистыми волосами, глядит робко. Что-то в ней показалось Нефёдову неуловимо знакомым.

– Да вы не расстраивайтесь, – успокоил он хозяйку «Москвича», – опыт дело наживное.

Чтобы развеселить отчего-то снова приунывшую водительницу, Борис рассказал ей байку про лётчиков-испытателей, которые являясь богами в небе, нередко попадают в дорожные аварии. А всё потому, что заметив перед собой препятствие, асы по привычке пытаются тянуть руль на себя, словно самолётный штурвал, чтобы перепрыгнуть препятствие.

Брюнетка снова улыбнулась и взглянула на него просительно своими томными синими глазами с голубоватыми белками.

– Понимаю, что это наглость с моей стороны, я итак вам очень обязана… Но вы не могли бы довезти меня до дачи. А то я боюсь, что снова заглохну, только уже где-нибудь в лесу.

Она пояснила, что всего десять дней назад получила права и не рискнула бы выезжать из города в одиночку. Но её отец сейчас на работе. Между тем необходимо срочно отвезти лекарство бабушке, у которой больное сердце.

И снова Борис не смог отказать хозяйке «Москвича», назвавшейся редким на Руси именем Изольда. Как только девушка представилась, Нефёдов вдруг понял, что она напоминает ему его бывшую любовницу Зинаиду Красовскую, какой он её знал в первые дни их знакомства.

– Вы случайно не актриса? – наугад поинтересовался он, включая зажигание.

Девушка одарила его застенчивой перламутровой улыбкой, и вдруг ойкнула, увидев своё перепачканное лицо в салонном зеркальце заднего вида. Она тут же полезла в косметичку за платочком и принялась приводить себя в порядок…

Они приехали в дачный посёлок, находящийся в 80 километрах от Москвы. Изольда в знак благодарности пригласила Нефёдова в дом – выпить чаю.

– Через полчаса мы сможет уехать обратно в Москву, – пояснила она. – Я бы сразу отдала лекарство и не стала вас задерживать. Но бабушка так долго меня ждала, что не побыть с ней хотя бы полчаса было бы жестоко… Вы пока проходите в дом, а я сейчас зайду к соседке и тоже приду. Мою бабушку зовут Марья Ивановна.

Борис открыл калитку и направились к дому по петляющей между плодовыми деревьями тропинке – мимо подвешенных на ветвях детских качелей, прислонённой к побеленному стволу лопаты. Мирная дачная картина. И всё-таки Борис чувствовал на себе чей-то пристальный недобрый взгляд. В окне соседского дома показалось было любопытное детское личико, но тут же исчезло за торопливо задёрнутой строгой родительской рукой занавеской.

Поднявшись по скрипучим ступеням на крыльцо, Борис потянул на себя ручку двери. Она оказалась открытой. Из глубины дома доносилась музыка и соблазнительно пахло жаренным мясом.

Борис снял ботинки и вошёл. Посреди горницы стоял накрытый стол с угощением и вином. Сервирован он был на две персоны. Кто-то завёл к приходу гостя патефон.

В противоположном углу комнаты в кресле-качалке сидел человек. Лица его было не разобрать. В комнате царил полумрак. Струящегося сквозь щель в задёрнутых гардинах дневного света хватало лишь на то, чтобы различить общие контуры окружающих предметов.

– Ну вот и свиделись…

Едва различимый силуэт в углу выдержал сентиментальную паузу. Скрип-скрип – стонали под его задумчиво покачивающимся креслом старые половицы.

– А ты постарел… Но всё такой же – неугомонный. Сотрясаешь этот похабный мир сверхчеловеческими подвигами, пыжишься что-то кому-то доказать.

Борис вдруг узнал этот голос, но всё ещё не мог поверить в то, что не ошибся. Ведь это был голос с того света. Нефёдов конечно слышал о самоубийстве своего одноклассника Артура Тюхиса в конце войны.

С улицы донеслись голоса. Изольда с кем-то кокетничала. Голос её звучал уверенно. И куда только подевалась прежняя застенчивая девчонка, потерянной собачкой бегавшая вокруг сломавшегося автомобиля!

– Уже познакомился с моей Любочкой, – самодовольно произнёс человек-призрак. – Она у нас начинающая актриса и непременно станет «звездой»… если, конечно, я не передумаю. Но пока я щедро плачу по её счетам. Бедняжка выросла в нищей провинции, а у трущобницы не может быть хороших зубов. Чтобы плохие зубы не погубили её карьеру, приходится регулярно отстёгивать крупные суммы хорошему дантисту.

Разговор словно шёл о породистой лошади, имеющий определённый изъян, и, тем не менее, показывающей неплохие результаты на тестовых бегах.

– Я попросил Любашу разыграть небольшой театральный этюд с твоим участием, чтобы пригласить старого друга для приватной беседы.

Голос из тёмного угла позвал девушку в комнату. Она тут же явилась – вошла гордо покачивая бёдрами, и первым делом распахнула шторы. Призрак рывком поднялся с кресла и подошёл вплотную к Нефёдову.

– Ну что, теперь признал школьного товарища?

Лицо Артура Тюхиса пересекала чёрная повязка. Его губы растянулись по диагонали в неком подобии улыбки:

– Надеюсь, не забыл, чем обязан школьному дружку?

Конечно, Борис помнил, как почти пятнадцать лет назад кадровый сотрудник НКВД и его приятель детства Артур Тюхис пообещал помочь ему выйти на свободу из тюремных застенков. Тогда только что вернувшегося с испанской войны лётчика арестовали по ложному обвинению, и всё шло к тому, что дело для героя обороны мадридского неба кончится в безымянной могиле для расстрелянных. Но Нефёдов не разделил трагическую судьбу многих своих недавних сослуживцев и командиров. Как Тюхис и обещал, его тогда действительно выпустили.

Но затем уже во время Великой отечественной войны были странные визиты полковника СМЕРШа в особую штрафную авиачасть, которой командовал капитан Нефёдов. Борису эти визиты были интуитивно неприятны. Он чувствовал фальшь в словах знакомого, разыгрывающего из себя его друга. Но, помня о том, что это Тюхис помог ему выйти из застенков НКВД, Нефёдов старался быть благодарным и ничем не обидеть одноклассника. Он и не догадывался, чем заканчиваются эти визиты Артура.

Только значительно позже Борис узнал, что вместе с особистом особой эскадрильи майором Лакеевым Тюхис тайно вызывал его лётчиков на разговор. В ходе таких бесед Артур вынуждал штрафников давать показания против своего командира, в частности подтвердить тот факт, что будто бы капитан Нефёдов планирует всем составом своей части на боевых самолётах перелететь к немцам…

А потом Борис получил письмо от одного своего школьного друга, в котором тот между прочим писал, что Артур застрелился.

Видимо, Тюхис не догадывался о том, что Нефёдову удалось кое-то выяснить об истинной цели его «дружеских» визитов на фронтовой аэродром в середине 1944 года, потому что он снова нацепил маску старого друга.

– Я рад, что мы, наконец, свиделись, – проникновенно произнёс он.

Артур пояснил, что потерял глаз в результате тяжёлого фронтового ранения. На его пиджаке действительно имелась красная нашивка. Некогда безупречное лицо светловолосого мужчины было страшно изуродовано, своим единственным глазом он смотрел на Нефёдова нарочито ласково. Борис вспомнил недавнее предсказание Вольфа Мессинга: «Опасайтесь одноглазого человека. Циклоп давно охотится за вами!».

Борис решил пока не подавать виду, что ему известно об интригах Артура за его спиной и о попытке самоубийства. Но он чувствовал за улыбкой Тюхиса притаившуюся лютую ненависть.

Артур не мог простить Нефёдову того, что вместо заслуженных им генеральских погон ему пришлось тогда в 44-м стрелять себе в голову. А ведь ещё с предвоенных времён молодой сотрудник органов безопасности сумел заслужить у начальства репутацию большого эксперта по военной авиации. Придумывать несуществующие заговоры, придавая им максимально правдоподобный вид, чтобы высшее руководство страны по заслугам могло оценить бдительность тех, кому поручено держать карающий меч госбезопасности, стало коронкой талантливого молодого латыша. «Если заговора нет, его можно «срежиссировать» – таково было кредо, делающего стремительную карьеру офицера НКВД.

Дело о перелёте на сторону врага целой авиачасти могло стать его звёздным часом. Но тогда Артур слишком увлёкся. Выдав себя в рискованной игре с германским «Абвером»[69] за одного из организаторов готовящегося перелёта штрафной авиагруппы к противнику, полковник военной контрразведки НКВД пошёл ва-банк: чтобы форсировать ход операции и убедить немцев в искренности своих намерений, Тюхис на свой страх и риск, без согласования с руководством, подкинул немцам кое-какую секретную информацию о дислокации наших частей и оперативных планах советского командования в канун предстоящего крупного наступления.

В итоге Артур упустил крупный выигрыш, а заодно с ним чуть не расстался с собственной жизнью. Тюхис до мельчайших подробностей помнил тот страшный день, когда его вызвал к себе Берия и ледяным тоном сообщил, что у шефа СМЕРШ-а Абакумова есть неопровержимые данные о его преступной деятельности:

– Мы не можем допустить, чтобы на органы государственной безопасности легло пятно позора. Вы должны сегодня же подчистить за собой то, что напакостили. Иначе нам придётся помочь вам это сделать.

В этом разговоре просто не нашлось ниши для того, чтобы подчинённый мог попытаться оправдаться перед руководителем. Берия просто отдал приказ, а Тюхис обязан был его исполнить…

Но по счастливому для самоубийцы стечению обстоятельств пуля отрекошетила от челюстной кости и вышла через глазницу. Затем Артуру повезло ещё раз: его не добили свои же. Для главных действующих лиц этой истории пустивший себе пулю в голову офицер госбезопасности был только шахматной фигурой, на которую в разное время имели виды конкурирующие между собой абакумовский СМЕРШ и НКВД Берии. За те восемь с половиной месяцев, что получивший тяжелейшее ранение чекист балансировал на тонкой грани между жизнью и смертью, а потом мучительно медленно восстанавливался, начальство про него забыло. Тюхиса просто все списали со счетов, как калеку. Это его и спасло. Артур же не только сумел выкарабкаться фактически с того света, но впоследствии был прощён своим шефом и возвращён на службу, как ценнейший специалист по организации крупных провокаций.

Теперь Тюхис твёрдо намеревался взять реванш сразу за все свои прошлые неудачи. А пока он пригласил Бориса к столу. Прислуживала им Люба-«Изольда».

– Мне нужна твоя помощь, Борис, – проникновенно обратился Артур к школьному товарищу. – Только тебе могу довериться в этом деле. Сам знаешь, в Корее мы забуксовали. По последним сводкам наша авиация несёт там большие потери. В последнее время наши лётчики-истребители допустили, чтобы американцы разбомбили несколько стратегически важных объектов на территории наших корейских и китайских союзников. Что это, я тебя спрашиваю, как не саботаж, преступная халатность или даже прямое предательство? Впрочем, называй это как хочешь, суть дела от этого всё равно не меняется.

Тюхис завёл разговор о недавнем крупном успехе западных союзников. Речь шла о массированном воздушном налете американской авиации на стратегически важную гидроэлектростанцию Супхун, расположенную на реке Ялуцзян. Иностранная пресса много писала о том, что американские летчики наблюдали, как более двух сотен МиГов, базирующихся на аэродромах вблизи Аньдуна, при подходе «летающих крепостей» взлетали и трусливо брали курс на Маньчжурию; и что мол, ни один из них не попытался атаковать американскую воздушную армаду. «Способные нападать лишь из засад в пределах пресловутой „Аллеи МиГов“, русские варвары бежали при виде приближающегося воздушного флота, представляющего высокоразвитую западную цивилизацию. Не способные действовать в открытом бою лицом к лицу, пилоты МиГов спешили унести ноги, оставив корейские объекты беззащитными» – таков был лейтмотив публикаций в западноевропейской, особенно американской прессе.

На самом деле, Борис хорошо знал, что в тот день МиГи просто не успели перехватить американцев, которые оказались быстрее, технически оснащённее, и, наконец, просто удачливее. На наш провал повлияло множество обстоятельств, которые наслоились друг на друга: это и неверно данный синоптиками прогноз погоды в районе Аньдунского аэроузла, и запоздалая реакция наземной службы оповещения, и неопытность и недостаточная слётанность лишь недавно прибывших из Союза молодых лётчиков. Но на войне неудачи неизбежны. Но Тюхис явно искал стрелочников среди боевых командиров, а также тех, кто казался ему подходящим на эту роль в Москве. Борис это быстро понял по его вопросам и лишь недоумевал про себя: «Неужели эта сука надеется сделать из меня стукача?».

Случившаяся в последнее время череда поражений после долгого периода громких побед просто не могла не привести к поиску виновных. Шишкам из ЦК партии и лично «Хозяину» нужно было срочно объяснить, что во всём виновата кучка «врагов народа», окопавшихся в штабе воющего в Корее 64-го авиакорпуса, и в Главном штабе ВВС. Артур Тюхис этот заказ, конечно же, почувствовал…

– Мы же школьные друзья, почти братья – напомнил Нефёдову Артур. Он говорил с несвойственной ему откровенностью:

– Я устал ждать своего шанса. По всем статьям я давно заслужил серьёзной должности. Как раз теперь открылась генеральская вакансия в Министерстве госбезопасности УССР и я один из кандидатов на неё. Но не факт, что в итоге назначат именно меня. Чтобы одним махом отшить всех конкурентов на эту должность, необходимо именно сейчас провести яркое дело, прорекламировать себя, чтобы моё имя было на слуху у первых лиц из Политбюро… У меня уже всё готово. Но лучше, чтобы инициатива в этом деле исходила не только от меня. Кто я? Так, мелкая сошка, простой никому не известный там наверху полковник. А вот если меня поддержит сильный союзник, тогда другое дело…

От возбуждения единственный глаз Тюхиса расширился и сверкал страстью, изуродованная щека под чёрной повязкой подёргивалась нервным тиком. Но так как Борис молчал, Тюхис дружески предложил:

– А давай выпьем! Ты что предпочитаешь: грузинское вино или водочку? Для нашей встречи я приказал приготовить шикарный обед.

– Обойдёмся без подогрева. Говори прямо, что тебе надо.

– Правильно, – усмехнулся Тюхис, – я тоже за деловой разговор,

В его усмешке чувствовалась досада. Артур почувствовал, что ему трудно будет убедить упрямца сделать то, ради чего его сюда замани. «Ну ничего! – сказал себе опытный лубянский следователь. – И не таких обламывали…». Он начал излагать суть дела. Тюхис говорил негромко в обычной манере людей власти, знающих, что их обязаны слушать. Артур предложил Нефёдову составить для Василия Сталина отчёт о вредительской деятельности высших чинов из командования 64 истребительного авиакорпуса, в первую очередь генерал-майора Георгия Лобова, а также некоторых полковых командиров. В доносе следовало указать и на лучшего аса Великой отечественной Ивана Кожедуба. Ещё нужно было запятнать нескольких генералов и полковников в Москве. Всё это были как на подбор честные и смелые командиры.

– Мне необходим такой союзник, как сын самого Сталина. Я знаю о вашем недавнем разговоре и что он снова к тебе расположен. А значит наверняка прислушается к тому, что ты ему скажешь. Скажи, что в Корее измена… Ты поможешь мне, Борис, а я тебе…

Зная о лютой ненависти своего шефа к Госбезопасности и лично к Берии, Нефёдов не очень понимал, как сидящий перед ним виртуоз с Лубянки собирается вступить в альянс с Василием. Впрочем, талантливый провокатор явно знал, что делает. В 1946 году именно с подачи Василия Сталина было раскручено очередное громкое «дело авиаторов». В одной из семейных бесед с отцом Вася проинформировал родителя, что в руководстве советских ВВС свили себе гнездо враги. По словам Сталина-младшего, главным виновником того, что на вооружение принимаются плохие самолёты, а в итоге наша авиация сильно проигрывает американской и страдает от высокой аварийности, является главком Новиков. Генералиссимус с его особым отношением к «сталинским соколам» не мог не отреагировать на такую новость. Вскоре после этого разговора Берия арестовывал всю верхушку ВВС СССР: сначала маршала авиации Новикова, затем командующего дальней авиацией маршала Голованова, маршала авиации Худякова, заместителей командующего ВВС генерал-полковников авиации Никитина, Туркеля и многих других авиационных военачальников. Грандиозная волна очередной чистки прокатилась по всем военным округам страны.

Так что Тюхис всё очень точно рассчитал, решив, прежде чем самому выходить на руководство с докладной запиской о вскрытом им заговоре, вначале провести мощную артподготовку, зарядив нужными фактами самого «принца-инфанта».

– Значит, ребята правду про тебя говорили, что ты король провокаторов, – презрительно гладя в мгновенно похолодевший глаз двуногого пресмыкающегося с изуродованным лягушачьим ртом, констатировал Нефёдов. – Всю жизнь ты из кожи вон лезешь, чтобы выслужится на своей собачьей работе. Только с хозяевами тебе не везёт: не ценят они вашего легавого брата. Вон глаз потерял, а всё шустришь. Неужели ты думал, что я соглашусь участвовать в твоей грязной игре?

– У тебя нет другого выхода, дружище – сладко проворковал Тюхис. – Вспомни об Ольге.

Не выдержав прямого взгляда Нефёдова, Артур отвёл глаз и сочувственно вздохнул.

– Я ведь действительно желаю помочь тебе и ей. Твоя жена всегда была прекрасной женщиной – умной, благородной, тонкой… Представляю, какой ты нашёл её сегодня … Что, она сильно изменилась? М-да-а… Оно и понятно, в последнее время бедняжке пришлось столько страдать! Ты её последняя надежда в этой жизни… Тебе ведь пришлось оставить жену этим похотливым скотам из тюремной больницы, правда? Сочувствую…

Артур снова пригласил Бориса разделить с ним стол. Изольда уже наполнила бокалы вином, порезала на куски огромного фаршированного гуся и удалилась. Артур заткнул за ворот салфетку, взял в руки столовые приборы и неспешно приступил к трапезе. Орудуя вилкой и ножом, он предупредил:

– Имей в виду: женский организм, особенно такой хрупкий как её, не в состоянии долго выносить того кошмара, что творится в наших тюрьмах и лагерях.

После этих слов Борис подскочил к Тюхису, схватил его за грудки и встряхнул так, что у чекиста лязгнули зубы, а бутылка вина на столе опрокинулась, залив белоснежную скатерть тёмно-красным вином, очень похожим на кровь.

– Шкура! Послушай ты, сволочь, если с Ольгой что-нибудь случится, я тебя…

– Убьёшь? – равнодушно подсказал Артур. – Испугал. Может этим ты только окажешь мне большую услугу. Знаешь, каково продолжать жить физическим уродом, после того, как через твой череп рикошетом прошлась пуля? По нескольку раз в сутки пригоршнями закидывать в себя обезболивающее, снотворное, антидепрессанты, прочую химическую дрянь, лишь бы как-то пережить очередной проклятый день…

Борис разжал кулаки, выпуская Артура. Тот оправил на себе пиджак и похлопал лётчика по груди:

– Ну-ну, понимаю. Конечно, такое сделать не просто… в первый раз. Но ты сейчас думай лишь о ней, о том как увезёшь Ольгу из этого проклятого города к морю, как обещал. Я помогу вам двоим тихо исчезнуть для прежних врагов и друзей, по этой части я большой мастак. У вас будет всё, чтобы начать всё с нуля: новые документы, биографические легенды, деньги…

В этом покровительственном похлопывании и тоне Артура чувствовалась уверенность победителя. Профессиональный ловец человеческих душ всё верно рассчитал, устроив Нефёдову свидание с накачанной наркотиками женой перед предстоящим им разговором. Но то, что упрямый одноклассник вдруг снова – тихо, но твёрдо выдавит из себя «нет», его озадачило. Впрочем, удивление чекиста быстро вылилось в ярость.

– Хорошо, тогда я стану присылать твою женщину тебе частями – по большим советским праздникам!

Артур впервые повысил голос. Вообще-то он не любил крика и кровавого мордобоя, предпочитая интеллектуальные пытки. Крушить рёбра подследственному полицейской дубинкой, ломать несговорчивым клиентам пальца дверью – для этого большого таланта не надо. А вот вычислить все болевые точки «пациента» и втыкать в них иголочки – одну за другой – по силам не ремесленнику, но художнику.

Да, таков был его обычный стиль, но только не теперь. Само присутствие человека, которого Тюхис с юности люто ненавидел каждой своей клеточкой, не позволяло ему сохранять разум холодным, как завещал «железный Феликс». Поэтому, к чёрту изощрённую тонкость!

– Что ты предпочитаешь получить вначале – ушко возлюбленной со знакомой родинкой возле мочки или пальчик, на который ты когда-то юношей надел обручальное самодельное колечко, сплетённое тобой из проволоки?

Борис старался говорить ровным твёрдым голосом, чтобы ушлый негодяй не почувствовал его страха за жену.

– Послушай, Артур, зачем ты втягиваешь Ольгу в наши мужские дела? Ведь ты же любил её, я знаю.

– Я и сейчас к ней отношусь особенно, – сказав это, Тюхис как-то сгорбился, потерял выправку, словно пиджак, под которым подломились плечики. Артур отвернулся от Бориса. Отошёл к окну. Он стал убеждённо говорить, даже не столько Нефёдову, сколько самому себе, что в интересах дела надо уметь переступать через личные чувства, иначе ничего не достигнешь. При этом Артур крутил в руках увесистый бронзовый подсвечник в виде статуэтки Наполеона, взятый со стола.

– Впрочем, ты прав, я не стану её убивать, – вдруг передумал он и аккуратно поставил статуэтку на место. – Тюремный врач говорит, что если курс инъекций специальных препаратов продлить ещё дней на десять, пациентка превратится в овощ.

Артур вдруг стремительно пересёк комнату, и с негодованием закричал вмиг осипшим голосом в лицо Борису:

– Да пойми же своим тупым солдафонским умишком: её сознание вот-вот необратимо распадётся на кусочки, как рассыпанная по полу коробка со стекляшками для мозаики! Останется лишь физическая оболочка, а той Ольги, которую мы с тобой знали и оба любили больше не будет, никогда!

Перекошённое лицо калеки дергалось, словно в конвульсиях. На щёки Бориса летела слюна из изрыгающего проклятия в его адрес рта.

– Как же я тебя ненавижу! И почему она выбрала такую примитивную устрицу, как ты!

В глазу «циклопа» заблестела слеза. Поразительно! Но, кажется, серийный убийца и в самом деле чувствовал себя адвокатом, пытающемся спасти невинную жизнь.

Что касается Нефёдова, то чуть ли не в первый раз в жизни он не знал, как ему поступить. С одной стороны он не мог подписать донос на честных людей, но с другой у него всё меньше оставалось решимости в очередной раз ответить склоняющему его на предательство мерзавцу «нет». Ведь это означало бы фактически дать своё согласие на то, чтобы палачи в белых халатах из тюремной больницы своими уколами превратили мозг возлюбленной в труху. И всё-таки он должен был выдавить из себя твёрдое: «Я отказываюсь». От чудовищного внутреннего напряжения на лбу у лётчика вздулась крупная вена, и выступил пот. В голове пульсировал только один вопрос: «Что же делать?!».

Между тем, Артур уже взял себя в руки. Он снова стоял к Борису спиной возле окна, скрестив руки на груди. Следователь рассеянно смотрел на поросший изумрудной зеленью весенний сад. Впрочем, пейзаж за окном не вызывал в его душе никаких эмоций. По некоторым известным ему признакам Артур почувствовал, что приближается очередной кризис. «Надо срочно заканчивать тут, садится в машину, и мчатся домой» – говорил он себе.

Это началось с ним примерно через полтора года после ранения. Когда это случилось с ним в первый раз, Артур был потрясён, просто психологически раздавлен. У него было прекрасное настроение. Шеф похвалил Тюхиса за хорошую работу и сообщил, что рассматривает его в качестве вероятного кандидата на освободившуюся высокую должность на Украине. Артур приехал домой и решил, что такой день важно завершить на торжественной ноте. Он позвонил знакомому метрдотелю ресторана «Прага» и забронировал столик на двоих, затем начал набирать номер своей любовницы. И вдруг вспышка белого света. В глубине его мозга словно лопнул засов, распахнулась какая-то дверь, откуда раскалённой лавой хлынула ужасная боль. Он перестал что-либо видеть и осознавать. Только мельтешили вокруг страшные тени, навроде тех, о которых упоминается в некоторых языческих культах, как о злых божествах тёмного мира. Своей бешеной пляской они подгоняли постоянно нарастающую боль.

Сама собой напрашивалась крамольная мысль, что таково наказание за совершённые им грехи. Артур побывал у всех крупнейших специалистов в этой области медицины. Но академики и профессора ничем не смогли ему помочь, так же, как и новейшие импортные лекарства, которые ответственный сотрудник влиятельного ведомства получал по дипломатическим и разведывательным каналам из-за рубежа. Приходилось мериться с периодами полнейшей беспомощности и держать свои приступы в строжайшей тайне от начальства и коллег. Никто не должен узнать про его ахиллесову пяту, иначе рухнут все надежды на генеральские погоны! А ему так хотелось настоящей власти, чтобы заполнить пустоту, образовавшуюся после потери всех близких ему людей, чтобы заглушить тоску одиночества. В своих чёрно-белых снах Артур часто видел себя в генеральской форме.

Вот только в последнее время приступы страшных головных болей стали обрушиваться на Артура гораздо чаще, чем раньше. Прежде такое с ним случалось примерно раз в два-три месяца. И главное: до сих пор собственный организм посылал ему предупреждающие сигналы тревоги. Почувствовав симптомы приближающегося припадка, он успевал сесть в служебный автомобиль, и к моменту, когда голова начинала разрываться от боли, уже лежал на широкой кровати у себя в спальне.

Но в последний раз от появления первых предвестников приближающейся мрачной бури в виде мелькающих перед глазом золотых мушек и покалываний в районе затылка до начала приступа прошло всего минут пятнадцать. Артур едва успел дать указание секретарю отвечать всем, что шеф уехал по срочному делу, запереть на ключ дверь своего служебного кабинета и добежать до кушетки в комнате отдыха. А чтобы никто не услышал его диких воплей, пришлось закусить зубами широкий офицерский ремень…

Как человек, живущий в ненависти, страхе и зависти, Тюхис воспринимал окружающий мир бесцветным, мрачным и безжалостным. Подсознательно он ожидал возмездия за совершённые грехи и не мог без ужаса думать о грядущей расплате. Больше всего Артур боялся, что после одного из приступов его парализует, как ту собаку с перебитым позвоночником, что его автомобиль однажды случайно сбил по дороге на дачу. Жалобно скуля, она ползла к обочине, подтягивая единственной лапой вдруг ставшее совершенно чужим тело. С живыми людьми, которых внезапно поражает апоплексический удар, происходит нечто подобное. Правда, людей из жалости не пристреливают, как ту псину. Из соображений ложной гуманности врачи и близкие продолжают поддерживать биологическое существование живого мертвеца. Вокруг него ещё некоторое время может происходить пустая суета. Но на самом деле бесполезное тело, в котором по ошибке природы застряли остатки жизни, всем только мешает. Страшнее всего, если будучи парализованным, ты сохранишь способность соображать. Ты ещё жив, жадно ловишь сознанием последние часы жизни и только произнести ничего не можешь онемелым языком, а окружающим до тебя уже дела нет. Тебя оставляют мучиться в парализованном теле…

Глава 40

Артур понимал, что надо спешить. Прикрыв глаз и не оборачиваясь, он предупредил:

– Учти, Борис: ты не выйдешь с этой дачи, пока не подпишешь официальное согласие сотрудничать с нами. Даю тебе три минуты на размышление… Не будь же идиотом! Поставь свою подпись и завтра же заберёшь Оленьку домой. Даю слово офицера.

Неожиданно взгляд стоящего за спиной Тюхиса мужчины упал на бронзовую статуэтку Наполеона на столе. Нефёдов встрепенулся, как гончая, взявшая след. Мгновенно пришло решение покончить с мерзавцем и тем выиграть время для спасения любимой. Ступая как можно тише, стараясь обойти скрипучие доски, Нефёдов схватил канделябр со стола и стал подкрадывался к Тюхису. Профессиональный инстинкт воздушного охотника подсказал лётчику, что необходимо подходить к врагу справа – со стороны отсутствующего глаза, чтобы он не мог боковым зрением уловить движение. Приблизившись к человеку у окна на расстояние вытянутой руки, Нефёдов размахнулся, целясь ему в висок. Предмет в руке Нефёдова был достаточно увесистым, чтобы размозжить Тюхису череп. Всё это время Артур продолжал говорить:

– Как видишь, я готов авансом выпустить твою Ольгу. А при следующей нашей встрече мы с тобой набросаем план докладной записки для твоего шефа. Так что я тебе не сове…

Неожиданно Артур осёкся на полуслове, покачнулся, странно всхлипнул. И забирая руками пустое пространство перед собой, словно ищущий опору слепец, начал оседать на пол. Быстро обмякнув, он кулем повалился на пол. Тело мужчины начало выгибаться в страшных судорогах. В первую секунду Борис опешил, не понимая, что происходит. Потом он вспомнил, что похожее происходило с другом его отца Близняком, который в гражданскую получил в общей сложности 24 сабельных ранения. Несколько раз в месяц персонального пенсионера Красной армии настигал жестокий припадок с сильнейшими судорогами, закатившимися в беспамятстве глазами и пеной на губах.

С Артуром творилось нечто похожее. Из страшного могущественного чудовища он мгновенно превратился в беспомощного страдальца, который был не в состоянии даже позвать на помощь. Обхватив голову руками, эпилептик скалил зубы и рычал, словно зверь. Он катался по полу, то изгибался дугой, то снова вытягивался всем телом в струнку. Такая возможность покончить с этим «циклопом» вряд ли ещё когда-нибудь представится. Но отчего-то Нефёдов медлил. Не мог он ударить человека, находящегося в столь беспомощном положении. В конце концов, Борис поставил подсвечник на пол и прислушался. Затем громко произнёс:

– Да, Артур, твоя правда: у меня просто нет другого выбора. Давай подпишу, где надо. Только сначала прочту.

Нельзя было точно определить, где сейчас люди Артура. Если кто-то из них находится в соседней комнате, то внезапно наступившая тишина за стенкой может насторожить охрану. Продолжая лицедействовать, Нефёдов присел на корточки возле Тюхиса и принялся обыскивать его. В одном кармане профессионального провокатора лежал включённый портативный магнитофончик, а в другом милицейский свисток, чтобы при необходимости подозвать своих псов. Так же Борис обнаружил маленький дамский пистолетик иностранного производства. Красивая игрушка с хромированным стволом и рукоятью из орехового дерева, украшенная экзотическим узором из розового перламутра, легко поместилась бы в дамской сумочке и не производила сильной отдачи при стрельбе. Но пистолетик сразу утонул в мужской руке и был совершенно непригоден для серьёзного огневого контакта. Эта воинственная подружка пудреницы и губной помады годилась лишь для того, чтобы внезапно выстрелить в упор в живот насильнику или… застрелиться. В подтверждение второй версии Нефёдов обнаружил в пистолетной обойме всего один патрон. Судя по маркировке на гильзе, он был разрывной. «Патрон для побеждённого», – заключил Нефёдов и машинально затолкал обойму обратно в пистолетную рукоять. Похоже, уже однажды неудачно стрелявший себе в голову Тюхис, боялся в случае новой попытки опять промахнуться.

Рассматривая пистолет, Нефёдов скосил глаза на поскуливающего от ужасной боли Тюхис, и не без сочувствия произнёс:

– Вот уж действительно собачья у тебя жизнь, если без этого «самоликвидатора» из дому выйти не можешь.

Следующая находка оказалась ещё более необычной.

– Вот так фокстрот! – присвистнул «Анархист», рассматривая квитанцию на пошив двух комплектов генеральской формы – парадной и полевой со штампом ателье Административно-хозяйственного управления Министерства госбезопасности. Тюхису явно не терпелось примерить на себя страстно желанный мундир.

Прихватив портфель Артура, Нефёдов выбрался через окно в сад. Огляделся. Отсюда ему не была видна та часть двора, откуда доносились громкие весёлые голоса и запах шашлыка. Борис сделал несколько шагов вдоль бревенчатой стены дома и осторожно заглянул за угол. Двое крепких оперативников, а с ними и хозяйка «Москвича» расположились в садовой беседке. В стороне от них ещё двое парней жарили мясо на мангале, причём один из них рассказывал коллегам что-то смешное. Периодически его рассказ вызывал взрывы хохота. Нефёдов мысленно пожелал служакам дальнейшего безмятежного отдыха на лоне природы. А сам незамеченным пересёк двор, с ходу перемахнул через невысокий забор. Теперь рывком к «Москвичу». К счастью, назвавшаяся Изольдой актриса беспечно забыла запереть свой автомобиль. Теперь требуется как можно скорее, пока не всполошилась опергруппа во дворе, разобраться с зажиганием. С этой задачей Борис справился довольно быстро. Можно было ехать. Чувствуя как с плеч спадает страшное напряжение последнего часа, Борис на минуту откинулся на спинку сиденья.

Тут он заметил деревенскую бабу, медленно бредущую под тяжестью двух наполненных водой до краёв вёдер. Вид у неё был измученный, на землистого цвета лице страдальческое выражение. Следом за женщиной, держась за подол материнского платья, семенил крохотными ножками малыш от силы лет двух. Пройдя небольшое расстояние женщина, останавливалась и подолгу отдыхала, тяжело одышливо дыша и держась рукой за сердце.

Борис внимательно посмотрел в сторону оставленной им дачи. Там вроде всё по-прежнему спокойно.

– Да плевать!

Мужчина нарочито неспешно выбрался из машины и с форсом вразвалочку направился навстречу местной жительнице.

– Давайте, подмогу!

Борис взял из рук благодарно взглянувшей на него селянки вёдра и понёс к дому, который она указала. По пути выяснилось, что в проулке между чекисткой дачей и следующим домом притаилась серая «Победа». Борис сразу понял, что перед ним не обычный серийный экземпляр. Иногда охранники Василия Сталина тоже пользовались подобной машиной, которая только с виду ничем не отличалась от тысяч таких же легковушек. Под капотом этого «ГАЗона» прятался форсированный мотор, под стать которому была доработана и ходовая машины. Такие «догонялки» выпускались небольшими партиями и предназначались только для оперативных служб МГБ и милиции.

– Мамаш, у вас шила не найдётся, – Борис озорно прищурился на вовремя обнаруженный им засадный «перехватчик», – а то у приятеля ботинки прохудились, а у этого охламона дома никакого инструмента…

Возвращаясь к «Москвичу», Борис заметил подбегающих к дачной калитке оперов. Желание подразнить профукавших его парней заставило Бориса ещё на секунду задержаться возле распахнутой водительской дверцы, чтобы насмешливо прокричать раздувающим щёки в спринтерском беге агентам.

– Давай-давай, хлопцы! На рекорд идём.

Заработал мотор «Москвича» и машина рванула с места. Но люди Тюхиса даже не достали оружие. Они надеялись быстро догнать беглеца на своём мощном авто. Борис от души хохотал, наблюдая в зеркальце заднего вида, как серая «Победа», виляя из стороны в сторону на проколотых шинах, пытается угнаться за ним…

Километров за двадцать до Москвы Нефёдов свернул с шоссе на просёлок и остановился на безлюдном берегу лесного озера.

Прежде чем набить прихваченный с дачи портфель камнями и зашвырнуть его в воду подальше от берега, Нефёдов бегло просматривал находившиеся в нём документы.

В ворохе бумаг на глаза Борису попался большой пухлый конверт. В нём оказалась пачка фотографий порнографического содержания – компромат на очень известного учёного и общественного деятеля, помимо прочего известного своими пуританскими взглядами на мораль. Его недавняя статья «О высокой нравственности советского человека, как одном из достижений IV Сталинской пятилетки» вызвала благожелательный отзыв даже в Голливуде, где со времён «Сухого закона» свирепствовала специальная цензурная комиссия, ведущая бескомпромиссную борьбу с низкими жанрами в американском кинематографе! Парткомовские лекторы в обязательном порядке включали выдержки из этой опубликованной в «Известиях» статьи в свои политобзоры.

И вдруг в главном герое порнографической фотосессии Нефёдов узнал прославленного на всю страну академика, дважды Лауреата Сталинской премии, кавалера шести орденов Ленина. Этот деятель попал под фотообъективы полицейских скрытых камер в скандальном образе любителя нетрадиционного секса. На одной из фотографий совершенно голый пятидесятилетний мужчина с бледным дряблым телом был запечатлён изо всех сил стегающим жокейским хлыстом обнажённую девушку, привязанную к кровати. Всю спину бедняжки покрывали кровавые рубцы. В конверт были вложены показания соседей академика по элитарной высотке, которые регулярно слышали доносившиеся из его квартиры истошные женские крики и визг. Здесь же имелись признания самих пострадавших, которые подробно описывали, как седовласый респектабельный «дедушка», умеющий так красиво ухаживать и умно говорить, заманивал юных провинциалок к себе на квартиру, а затем долго истязал их, заставляя заниматься разными извращениями. А напоследок запугивал, чтобы они не вздумали жаловаться, ибо у него достаточно влиятельных знакомых в Москве.

Неизвестно, зачем Тюхису понадобился компромат на этого видного деятеля ВАСХНИЛ[70], который в разное время принимал активнейшее участие в борьбе с «лженаучными» течениями в советской науке, в первую очередь с генетикой (в результате которой был расстрелян видный советский учёный-генетик Николай Вавилов), а теперь не уставал клеймить безродных космополитов в советской науке.

Впрочем, как бы там ни было, но на этот раз живущему двойной жизнью академику повезло, ибо материал на него вместе со всем остальным содержимым тюхинского портфеля отправился с тяжёлым грузом на дно дикого озера.

Глава 41

Перед самым отлётом в Корею Борис всё-таки решил, несмотря на серьёзный риск, встретится с сыном. Мальчик жил в чужой семье, в которую его определил Василий Сталин, чтобы спрятать от «органов».

Нефёдов вошёл во двор дома, в котором жила пожилая чета, взявшая к себе Игорька. Борису повезло: старомодно одетая, чопорного вида пожилая дама вслух читала книгу сидевшему рядом на скамейке с понурым видом мальчугану.

Левая рука мальчика была загипсована от кисти до локтя, и висела поперёк груди на перевязи. Несчастный сиделец тоскливо наблюдал за гоняющими мяч пацанами. Разгорячённые юные футболисты уже поскидывали в себя верхнюю одежду, оставшись в одних футболках и майках.

Всей своей позой, непрерывно болтающимися в нескольких сантиметрах от земли ботиночками, паренёк на скамейке выражал внутреннее стремление присоединится к игре. А вместо этого пацанёнку приходилось слушать занудное бормотание «бабули».

Игорёк явно тяготился своей пижонской клетчатой кепкой, которую на него нахлобучили против его воли, а также галстуком, выглядывающим из-под воротника слишком тёплого для такой погоды шерстяного пальтишка. К тому же пальто было светло-синего цвета с большими перламутровыми пуговицами. Мальчишке было стыдно выглядеть перед местными ребятами пугалом огородным. Опекунша одевала порученного её заботам мальчика в соответствии с собственными своеобразными представлениями о моде времён своей молодости.

«Смотрите все! Эта плакса носит девчоночье!» – ткнул в Игоря пальцем при первом его выходе во двор в новой одежде самый мелкий член дворовой компании. Его презрительный восторг тут же поддержала всё остальная ребячья ватага. Дети – жестокий народец. Часто они более безжалостны, чем взрослые…

Убедившись, что вокруг нет ничего подозрительного, мужчина направился к сыну. Стоило Игорьку заметить знакомую фигуру и кислое выражение мгновенно сдуло с детского личика.

– Папка! – пронзительно закричал он на весь двор, срываясь с ненавистной скамейки. – Наконец-то я тебя дождался!!!

Пожилая дама возмущённо ахнула и строго закричала вслед:

– Немедленно вернитесь, Игорь!

Но мальчонка даже не оглянулся на опекуншу. Душа Бориса возликовала. Он подхватил на руки подлетевшего к нему кроша, стал целовать его.

– Ну, здравствуй, сын! Как же я по тебе соскучился.

Игорёк обхватил его за шею, словно боясь что его вновь разлучат с дорогим человеком и вернут чужой нелепой тётке.

Естественно, первый вопрос встревоженного родителя был о руке сына.

– Да пустяки, – наморщив лоб, как-то очень по-взрослому ответил Игорёк.

Он стал рассказать, что ребята во дворе прозвали его детдомовцем. Говорили, что родители от него отказались, и он, наверное, дефективный. Забава над робким новичком с обстрелами из рогаток и выкрикиваниями вслед оскорбительных слов: «подкидыш», «безотцовщина» продолжались несколько недель. В здешних домах преимущественно жили семьи инженеров и рабочих с близлежащего крупного машиностроительного предприятия. И дети вели строгий контроль родительским заслугам. Известие о том, что портрет бати со вчерашнего дня красуется на заводской доске почёта или что главу семьи из рядовых слесарей перевели в мастера, немедленно становилось поводом для законного превосходства над остальными и всеобщей зависти. Естественно, что оторванному от семьи и заброшенному в их двор на правах приёмыша чужаку отводилась в этой игре роль изгоя, объекта для злых шуток. Никто не хотел слушать рассказы Игорька о военных заслугах его отца-героя.

– Фи, да ты ещё и враль! – подражая своим интеллигентным родителям, морщились девчонки в нарядных платьицах с огромными бантами в красиво зачёсанных волосах. А сынки пьющих папаш с удовольствием швыряли в обряженного в глупый костюм мальчугана комья грязи. Игорь стал боятся один выходить во двор, где его ожидали одни оскорбления. Когда опекунша просила его сходить за хлебом, мальчика начинало трясти от одной мысли, что ему предстоит преодолеть двести метров по «вражеской территории» до булочной. У него было ощущение, что его ведут голого на глазах всего двора, и все плюются в него, хохочут, тычут пальцами.

Несколько дней назад Агнесса Павловна велела мальчику погулять во дворе, а сама зашла к своей модистке в соседний подъезд. Мать бы его так не оставила! Игорёк чувствовал себя одиноким и брошенным. Вышедшего на двор гадкого утёнка сразу взяли в кольцо его мучители. На Игорька посыпались привычные оскорбления, затрещины, пинки. Кто-то из детей бросил подкидышу:

– Ха! Смотрите, сейчас у него штаны станут мокрыми от страха!

– Я не трус! – неожиданно для всех громко и с вызовом выкрикнул Игорёк.

Тогда самый взрослый из окружившей его компании – Алик предложил:

– Тогда прыгни с «тарзанки». Или слабо?

Вокруг все замолчали, ожидая реакции чужака. Этот аттракцион придумал Алик. Его авторитет во дворе был непререкаемым. Правда, своим отцом Алик похвастаться не мог, ибо тот являлся запойным пьянчугой, его гнали с любой работы. Да и сам Алик в свои юные годы уже был курильщиком со стажем и успел попробовать алкоголь. Этого оболтуса за прогулы и разные хулиганские выходки уже два раза оставляли на второй год в четвёртом классе, в перспективе же его несомненно ожидала тюрьма. А пока Алик подбивал на разные опасные и криминальные подвиги дворовых мальчиков и девочек.

Недавно заскучавшему хулигану пришла в голову идея привязать крепкий канат к толстой ветке одиноко стоящего над обрывом Яузы старого дуба и, раскачавшись на импровизированных качелях, сигать в холодную апрельскую воду. Своё изобретение Алик объявил испытанием на проверку характера. Но пока никто из дворовой компании не рискнул испытать себя на прочность. Но у Игоря просто не было выбора. Если бы он отказался, его окончательно свели бы со свету. Хулиганистое лицо переростка Алика было оживлено весёлым напряжением, когда он ждал ответа хлюпика.

– Папа, я прыгнул за тебя, – на ухо признался отцу Игорь. – Они говорили, что у героя-отца сын не может быть трусом.

В воде возле берега оказалась коряга, об которую сиганувший паренёк сломал руку.

«А ведь у мальчишки характер!» – с гордостью отметил Нефёдов. Сутками пропадая на аэродроме, профессиональный военный лётчик и не заметил, как рано повзрослел его сын. Вызывало уважение, что после долгой разлуки с родителями мальчик не ревёт, не требует немедленно отвести его к маме. Хотя он, конечно, страдал без них с Ольгой. Он вёл себя совсем, как взрослый. И говорили они по-мужски – на равных:

– Где мама? – спросил Игорь.

Борису не хотелось придумывать для сына какие-то отговорки, поэтому он сказал:

– Знаешь, скоро мы снова будем все вместе. Я тебе обещаю.

В этот момент подошла встревоженная опекунша. Нефёдов поблагодарил её за заботу о сыне. Пожилая женщина выглядела встревоженной, постоянно озабоченно поправляла причёску, глядела просительно. Было заметно, что она ревнует своего воспитанника к отцу.

– А мне сказали, что вы с женой в длительной служебной командировке

– Да вот удалось вырваться домой на несколько дней.

– Вы хотите забрать мальчика?

Борису показалось, что задав вопрос, опекунша даже затаила дыхание в ожидании ответа.

– Да! – порывисто ответил он, но тут же спохватился, – то есть, нет… Через час у меня самолёт.

Пожилая женщина даже покраснела от удовольствия. Взяв мужчину под локоть, она отвела его в сторону, и деловито пояснила:

– Мне сказали, что ваша с женой командировка очень опасная, даже связана с риском для жизни. Это очень прискорбно. Мальчик может остаться сиротой… Так сложилась жизнь, что у нас с моим супругом нет собственных детей, поэтому мы так привязались к вашему сыну. Игорь прекрасный мальчик. И нам бы очень не хотелось, чтобы он когда-нибудь попал в детский дом. Уверена, вы тоже этого не хотите… Вы говорите: у вас самолёт через час? Конечно, у такого занятого человека нет времени ходить по нотариусам. Но может быть вы тогда хотя бы оставите письменное согласие – в случае своей гибели и смерти вашей жены передать право на опекунство нам. Или у вас есть другие родственники, которые могут взять мальчика?

– Нет, – потупившись, ответил Борис, а про себя подумал: «А ведь и вправду, всё теперь закрутилось в такой жгут, что никто не поставит сейчас и пятака на нас с Ольгой. Чтобы Васька „Красный“ выполнил своё обещание помочь, предстоит решить задачку похлеще той, что была у Иванушки-дурачка из известной сказки, которому царь поручил изловить жар-птицу. У того хоть верный конёк-горбунок имелся. А у меня вместо чуда-горбунка под седлом, мстительный Тюхис на хвосте, который наверняка уже оклемался после припадка и разыскивает меня со своими шустрилами по всей Москве».

Борис достал из внутреннего кармана пиджака блокнот, вырвал из него листок и тут же на скамейке под диктовку опекунши начал писать заявление: «Я такой-то не возражаю, чтобы в случае моей внезапной гибели и смерти моей жены приёмной матерью моего сына Игоря Борисовича Нефёдова стала…».

Стоящая над Нефёдовым женщина светилась от радости, старческий голос её то и дело срывался на высокое и звонкое сопрано.

– Не забудьте число и подпись – торопилась она закончить дело.

Мужчина взглянул на сына. Тот потерянно стоял в стороне. Вид у Игорька был обречённый. Мальчик покорно ожидал, когда взрослые решат за него его судьбу. Нефёдов вдруг увидел происходящее как бы сто стороны – его глазами и понял, что совершает предательство по отношению к сыну, который ради него не испугался сигануть с обрыва в ледяной омут. Борис подмигнул мальчишке, мол, не дрейфь, прорвёмся!

– Нет, извините – мужчина скомкал в кулаке исписанный листок и сунул себе в карман. – Спасибо вам за заботу об Игорьке, но мы с женой обязательно скоро заберём сына у вас.

Перед тем как уйти, Нефёдов присел на корточки перед сыном. Маленький мужичок должен был говорить с ним на равных – глаза в глаза, а не смотреть снизу вверх.

– Я уезжаю… Так надо. Но обещаю, когда вернусь, мы снова будем вместе – ты, я и мама.

– А тебе обязательно надо уезжать?

– Да. Но ты ведь сын лётчика и сам обязательно станешь лётчиком, так что давай начинай привыкать к расставаниям и испытаниям на твёрдость характера.

Борис положил сыну на ладонь золотые крылышки с циферкой 1 на синем щите в перекрестии мечей – знак лётчика первого класса.

– Когда-нибудь ты будешь по праву носить такой же на груди.

– Ты точно вернёшься? – спросил Игорёк, внимательно разглядывая значок.

– Обещаю… И запомни: у нас в авиации друзей не бросают. Мы ведь с тобой настоящие друзья. И так будет всегда. Если ты попадёшь в беду, я обязательно прилечу за тобой на мощном самолёте и заберу домой, где бы ты ни находился…

Глава 42

Проводить Нефёдова неожиданно приехал сам шеф. Василий Сталин лихо подкатил на своём красном гоночном автомобиле к самому истребителю. Механики проводили предполётную подготовку Мига, на котором Борис должен был лететь. Сталин спросил как настроение, нет ли у Бориса к нему ещё каких-нибудь просьб, пожеланий. Борис уже успел опробовать в деле новый самолёт и решил про себя, что по прилёту пересядет на уже проверенную машину, а эту оставит в качестве резервной машины. Новый МиГ ему не пришёлся по душе – капризен, управление туговато. Не смотря на вроде бы абсолютную одинаковость серийных самолётов, у каждой машины свой нрав. Однако, Борис поблагодарил Сталина за самолёт.

В процессе разговора с утра накачавшийся крепкими напитками Василий то и дело отлучался в уборную – его сильно мутило. В одну из таких пауз к Борису подошёл знакомый офицер из местной комендатуры.

– Тебя уже несколько часов какая-то девушка разыскивает.

– Кто такая?

– Да у меня записано, – офицер развернул кусочек бумаги и прочёл:

– Представилась сестрой некой Светланы Церадзе. Говорит, что у них там что-то серьёзное случилось, и без тебя никак не обойтись…

Первой реакцией Василия Сталина на неожиданную просьбу Нефёдова было раздражённое непонимание:

– Ты что, за шута меня держишь! Тебя генерал-лейтенант приехал проводить. А ты в город к какой-то девке намылился! Что невмоготу? Так приспичило, что неделю не вытерпишь.

Однако, Борис дал понять, что дело действительно чрезвычайно важное для него, и он в любом случае должен ехать – даст на то своё согласие генерал или нет.

– Ну ладно, чёрт с тобой! – сдался Василий, – всё равно ведь сбежишь. Я тебя штрафника знаю… Даю тебе два часа.

– Могу не успеть, – честно ответил Нефёдов.

– Успеешь.

Василий вальяжным движением перебросил подчинённому связку ключей от своей любимой гоночной машины.

– Только смотри, не слишком дави на газ. Это тебе не истребитель. Если угробишь мотор, его ремонт мне дорого встанет.

– Спасибо, шеф! Всегда мечтал сесть в ваше кресло, – шутливо признался Нефёдов, поймав ключи.

– Что такое?! – бровь на лице командующего изогнулась в недовольном удивлении.

– Я имею в виду исключительно автомобильное кресло, – пояснил Борис.

Борис уже сел в автомобиль, когда Василий вдруг окликнул подчинённого.

– Если заметишь за собой хвост – отрывайся любой ценой, не жалея мотора! В крайнем случае поставлю новый. Ты мне сейчас нужнее этой красной игрушки.

Борис подкатил почти к самому бараку, где жила жена его фронтового товарища. Появление в трущобном районе невиданного иностранного автомобиля произвело сенсацию среди местных обитателей. Машину сразу окружила толпа зевак. Стоило Борису отойти от автомобиля на десяток шагов, как в открытую кабину спорткара забрались мальчишки. Кто-то из них нажал на звуковой сигнал. Но Нефёдову сейчас было некогда заниматься спасением четырёхколёсной любимицы босса от юных вандалов. Он торопился увидеть Светлану и узнать, зачем она его позвала.

У входа в барак лётчика встретила её сестра.

– Хорошо, что вы приехали. Света вас так ждёт. А вы один?

– Да, один. Как прочитал вашу записку, сразу выехал.

Выпученные рыбьи глаза девицы вдруг подёрнулись мокрой плёнкой, уголки её рта опустились, губы задрожали. Она оглянулась на окна второго этажа, и сделала порывистое движение, словно собираясь о чём-то очень важном сказать мужчине. Но тут из-за близлежащего сарая возник какой-то парень лет двадцати-пяти. С приторной вежливостью он спросил, где находится такой-то дом. При его появлении девица словно онемела. А случайный прохожий вдруг затеял с ней непринуждённый разговор:

– В этом районе все таким симпатичные?

Светланина сестра смотрела на флиртующего с ней парня, как кролик на приближающегося удава и отвечала невпопад. Заметно было, что у неё обрывается сердце от одного вида этого человека.

Борис уже догадался, что его заманивают в ловушку. Естественное чувство самосохранение требовало без промедления бежать отсюда к ожидающей неподалёку стремительной красно комете, пока ему окончательно не отрезали путь к отступлению. Вместо этого лётчик зашёл в барак.

Он поднялся по скрипучей, пахнущей котами лестнице на второй этаж, подошёл к нужной двери прислушался. Его окружала абсолютная тишина. Нефёдов постучал. Никто не отозвался, но дверь визитёру сразу открыли. По ту сторону порога было темно, так что требовалось время, чтобы адаптироваться к здешнему полумраку. «Анархист» услышал, как в глубине жилища поскрипывают чьи-то крадущиеся шаги, а ещё он уловил сдавленный женский плач где-то за стенкой.

– Есть тут кто? Светлана! Это я, Борис.

И снова ответом ему было полное безмолвие. Нефёдов переступил порог и сделал несколько шагов.

– Стой! Не двигаться! – строго приказал голос за спиной.

– Руки за голову! – добавил ещё кто-то.

Борис обернулся и одновременно скользнул своей правой рукой в карман, вставляя пальцы в стальные кольца кастета, купленного по случаю в китайской лавке.

Пара неизвестных мрачно-решительно рванулась на визитёра. Чужая сильная лапа крепко сжала его запястье и резко качнула на себя в борцовском приёме.

– Без глупостей, дядя! – тихо и грозно предупредил обладатель строгого голоса. Борис попытался ударить его носком ботинка по колену, но по тому, как тот ловко сместился чуть в сторону, не разжимая бульдожьей хватки, Нефёдов сообразил, что имеет дело с опытным волкодавом из бывшего СМЕРША.

Зато напарнику строго оперативника лётчик сумел «хукнуть» по челюсти прямым боксёрским справа. Удар у Нефёдова не получился, прошёл вскользь. Но и этого могло оказаться вполне достаточно, чтобы вырубить голубчика. Другой бы, получив такой тычок в морду, тут же с воем грохнулся бы на пол, и долго приходил бы в себя, распластавшись полутрупом; либо ползал бы на брюхе со стонами и жалобными причитаниями. А этот нечего – устоял, только пошатнулся. У мужика, лица которого Борис пока не видел, оказался на редкость крепкий подбородок. Выругавшись, он с широкого замаху врезал Нефёдову в ответ. С такой грубоватой прямотой брали «языков» фронтовые разведчики из простых окопников, не поднаторевшие в схватках с хорошо подготовленными абверовскими инструкторами «паршами»[71].

Подсечкой Нефёдова повалили на пол. Но борьба ещё продолжалась какое-то время. Взявшие Бориса в оборот хлопцы пытались заломить ему руки за спину, они пыхтели и сопели ему в затылок, словно борцы. Наконец, Нефёдова скрутили, защёлкнули на его запястьях наручники. После чего обыскали.

– Товарищ полковник, оружия при нём нет, – шепеляво доложил кому-то один из оперативником. Это ему Нефёдов только что ткнул кастетом в челюсть.

– Хорошо, Скулов, давайте его сюда, голубчика.

Голос, идущий из глубины комнаты, принадлежал Артуру Тюхису. Нефёдова провели по коридору. Они оказались на пороге комнаты, где жила Светлана. Тут же чья-то рука зажгла керосиновую лампу. Борис увидел Артура. Тот ожидал его, сидя за столом. Рядом на стуле, понуро сидела Светлана, руки её тоже были заведены за спину и закованы в наручники. Всех её родственников, кроме оставшейся на улице сестры, организовавшие засаду чекисты загнали за ширму. Об их присутствии Нефёдов догадался по иногда доносящимся из-за занавески всхлипам, тихим горестным причитаниям и вздохам.

По бокам Бориса стояли двое оперативников. Один – широкоплечий, коренастый крепыш лет тридцати постоянно вытирал рот рукавом и сычом исподлобья косился на арестованного. Он уже сплюнул полный рот крови вместе с несколькими выбитыми зубами. А теперь с удивлённым видом ощупывал пальцами нижнюю часть своего лица – острым краем кастета Борис глубоко рассёк ему кожу на подбородке. Хотя его широкий и массивный подбородок был действительно, словно вырублен из куска гранита. Бывший фронтовой разведчик был вне себя от злости: не раз побывав в серьёзных переделках во вражеских траншеях, он сумел уберечь лицо от немецких прикладов, а тут в темноте случайно зацепился ногой за табурет и получил железякой по морде.

– Ты мне три жуба вышиб, падла! – продолжая сплёвывать кровь, прошамкал он Борису.

– Ну извини, – пожал плечами Нефёдов, – в следующий раз, когда прыгнешь на меня из засады, я тебя расцелую… нежно!

Зато второй оперативник выглядел браво и глядел беззлобно. Рябое, будто налитое свинцом лицо молодого парня, чьи быстрые руки так умело пробежались по карманам и всем швам одежды Нефёдова, неожиданно расплылось в широкой некрасивой улыбке, обнажив крепкие крупные зубы.

– Проходите, товарищ.

Рябой слегка подтолкнул Нефёдова к своему шефу.

Борис сделал несколько шагов вперёд. Бывший фронтовой разведчик злобно процедил ему вслед сквозь уцелевшие зубы: – Я бы тебя, гнида, сразу на месте в расход пустил.

Борис только хмыкнул в ответ ему, и без приглашения уселся за стол напротив Тюхиса. С закованными за спиной руками сидеть было не очень удобно, но и стоять перед по-хозяйски восседающим в центре чужого дома негодяем тоже не хотелось.

– Недолго ты бегал, – самодовольно констатировал Артур. – Ну что, закончим наш прерванный разговор?

– А что говорить, – пожал плечами Борис. – По-моему, я тебе уже всё сказал. Ничего подписывать я не стану.

– А ты не спеши с ответом.

Тюхис откинулся спиной на спинку стула, нарочито неторопливо развернул фантик и забросил в рот конфетку. Перекатывая во рту леденец, он давал понять, что на этот раз разговор им действительно предстоит долгий. Лениво скосив глаза на связанную женщину, Артур предложил:

– Предлагаю спросить твою фронтовую знакомую: надо тебе подписывать или нет?

Один из людей Тюхиса уже стоял позади прикованной запястьями к спинке стула Светланы с пистолетом наготове. По едва заметному знаку хозяина он вынул кляп изо рта девушки, одновременно приставив дуло заряженного ТТ к её затылку.

– Ну! – потребовал хмурый субъект и угрожающе подтолкнул голову девушки воронёным стволом. Светлана кусала губы и всем телом изгибалась на стуле, пытаясь отстраниться от обжигающего её смертным холодом стального дула.

– Ну! – угрожающе повысил голос хмурый тип. – Говори, что тебе велено, сука, иначе твои мозги сейчас будут вон на той стене!

– Не соглашайтесь, Борис Николаевич! – вдруг закричала Светлана. – Ради моего покойного Георгия, не соглашайтесь! Они же хуже фашистов!

Из-за ширмы тут же заголосила женщина, словно о покойнице.

Борис повернулся к Тюхису и произнёс как можно спокойнее:

– Ну хватит. Твой портфель у меня. В нём полно документов со штампами МГБ и за твоей личной подписью. Даже если меня здесь прикончат, верный человек всё равно передаст его Василию Сталину. Не знаю, зачем тебе понадобилось фотографировать мужика за феодальными утехами. Наверное, ты собирался при случае показать академику, как он морально разложился, чтобы потом использовать его в своих делишках. Но я слышал, что этого деятеля недавно на очередную Сталинскую премию выдвинули. Думаю, здесь у тебя промашка вышла. Ведь если наверху узнают, что ты по собственной инициативе собирал компромат на хозяйского любимца, твой красивый пистолетик с одним патрончиком тебе может понадобится.

Тюхис мгновенно понял, что проиграл, он уныло махнул рукой, приказывая своим людям всех освободить, затем раздражённо распорядился:

– Пошли все вон отсюда! Оставьте нас вдвоём.

Артур лично снял наручники с Нефёдова. Некоторое время они сидели молча. Разглядывая снова оказавшегося ему не по зубам Нефёдова, Тюхис сокрушённо вздыхал и потирал виски.

– Трудно стало работать, – будничным тоном пожаловался он Борису, будто их снова ничего не разделяло, кроме этого стола. Словно просто встретились старые школьные товарищи – поговорить по душам, вспомнить золотые деньки своей юности. – Сам видел: здоровье ни к чёрту. А уйти нельзя. Из нашего департамента – либо на повышение, либо ногами вперёд, и не всегда под музыку. Гораздо чаще по приговору своих же – в безымянную могилу. Вот и приходиться, рискуя больной головой, подбирать материальчик на разных влиятельных персон, чтобы было кому замолвить за тебя словечко в критической ситуации. Эти фотографии – мой страховой полис, последний шанс на спасение. Я слышал, у вас в авиации тоже без парашюта в воздух не поднимаются…

Пока Тюхис суетливо подбирал себе оправдания, Нефёдов боролся с закипающей в нём злостью. Ему хотелось вскочить со стула, схватить табуретку и со всего размаху всё-таки размозжить лживую змеиную башку изворотливого негодяя. Но он сдерживал ради Ольги. Нет, Артур ему нужен живым. Борис постучал пальцем по циферблату своих наручных часов и предупредил, что через сорок минут он должен быть на аэродроме.

– Ещё семь минут – как об одолжении попросил недавний хозяин положения. Тюхис должен был любой ценой вернуть свой портфель. Держа «за жабры» многих в этом мире, Артур как никто другой знал, каково это жить, зная, что где-то непрерывно тикает мина, которая в любой момент может разнести тебя в клочья.

– Немедленно прикажи, чтобы отпустили Ольгу, – словно отливая каждое слово в стали, потребовал Борис. – Иначе сегодня же твой портфель окажется у моего шефа.

Тюхис так старался решить дело полюбовно, что разве что не танцевал ягодицами на своём стуле.

– Послушай, Борис, я тебя понял. Ты действительно крутой и честный парень, и я тебя за это уважаю. Давай поступим так, я позабочусь, чтобы с Ольгой с этой минуты всё было в порядке. Даю тебе слово офицера: когда ты вернёшься, она будет выглядеть, как до ареста. А ты отдашь мне мой портфельчик со всем его содержимым. Идёт?

Вместо ответа Борис ледяным тоном поведал Тюхису историю, которую услышал от одного своего, недавно вернувшегося из отпуска сослуживца. Дело было в маленьком курортном местечке в Крыму. Когда поздно вечером коротнуло городскую подстанцию электроснабжения, то повсюду, в том числе на железнодорожном вокзале, погас свет. Среди пассажиров в зале ожидания началась паника, грозящая перерасти в давку с многочисленными жертвами. Особенно пронзительно в толпе вопил какой-то тщедушный мужичок истерического плана, которого страх превратил в опасного подстрекателя:

– Немедленно включите свет! Что происходит?!

И тогда перед массой испуганных людей появилась статная дама в красной фуражке начальника станции. Гордо повернув голову в сторону крикуна, она ответила ему с гениальной элегантностью

– А минет тебе не сделать? – мгновенно ошарашив паникёра и заставив толпу истерично хохотать.

Ответив Артуру в форме иносказательной притчи, Борис снова предупредил старого знакомого, что если он немедленно без всяких условий не отдаст своим подчинённым распоряжение выпустить Ольгу из тюрьмы, то ему скоро придёт «капут».

– Не могу, – уныло признался калека и опустил голову.

С мышцами его лица начинало творится что-то жуткое, они самопроизвольно сокращались, как взбунтовавшиеся против своего деррижёра оркестранты. Странный тик, вызванный поражением лицевого нерва, перетягивал искалеченную пулей часть лица в здоровую сторону, и тогда Борис видел перед собой коварную мефистофельскую кривую ухмылку, которая словно отражала истинный лик живущей в этом теле чёрной души. Затём неподконтрольные человеческой воле черточки лица самопроизвольно складывались в злобную маску. Так и не привыкшему к собственному уродству бывшему красавцу-мужчине хотелось заслониться руками, чтобы не выглядеть в чужих глазах жутким клоуном. Но вместо этого он растерянно пытался «спасти лицо» перед собеседником, пощипывая подёргивающиеся щёки и подтягивая пальцами уползающие набок губы в нужном направлении. При этом Артур ни на секунду не умолкал, теперь он торопился убедить опасного человека в своём бессилии решить его проблему:

– Клянусь! Я бы и рад освободить её, но теперь это уже не в моих силах. Скажи спасибо своему приятелю-генералу. Ты Ваське доверяешь, а ведь это он распорядился упрятать Ольгу бессрочно в каменный мешок, чтобы держать тебя на коротком поводке.

– Врёшь! – не поверил Борис. Василий?! Ольгу! Врешь!! Врёшь ты!!!

Но Тюхис настаивал, что на этот раз он говорит правду. Это было словно удар кинжалом в спину. Конечно Борис никогда не испытывал иллюзий в отношении Василия, но всё-таки верил в то, что лётчик лётчика не предаст, тем более Сталин-младший был обязан Нефёдову жизнью.

– Да я своими глазами видел директиву за подписью твоего шефа, – заявил Тюхис и процитировал по памяти: «В интересах имеющей важное оборонное значение операции „Восточный клинок“, считаю целесообразным и прошу продлить на неопределённый срок вплоть до моих последующих распоряжений тюремное заключение в следственном изоляторе гражданки Нефёдовой О. Ф… Подпись Василий Сталин».

– Сам понимаешь, пояснил Тюхис, – сын вождя – сам вождь и может всё.

Артур старательно тянул в сочувствующей улыбке не слушающийся уродливый рот.

– А как же закон?! – сам чувствуя, наивную глупость своего вопроса, жахнул кулаком по столу Борис. – На каком юридическом основании её держат в тюрьме?

– Эх, был бы человек, а дело ему подошьют, – сокрушённо вздохнул Тюхис, словно никогда не работал в учреждении, эти самые дела фабрикующие.

– Формально она проходит как обвиняемая в причастности к группе сотрудников французской редакции журнала «Советский Союз», обвиняемых по 58 статье за антисоветскую агитацию и в связь с французской разведкой.

– Но ведь она только недавно устроилась туда!

– А это неважно. Достаточно, что она там числиться.

Нефёдов встал. От этого разговора больше не было проку. Теперь путь его лежал в Корею. В запасе у него оставалось всего семь дней, чтобы добыть для Василия Сталина «Сейбр», и в оплату потребовать у шефа свободу для Ольги и себя. Нефёдов взглянул в то ли злорадно ухмыляющееся, то ли жалко улыбающееся лицо Тюхиса:

– Учти, головой отвечаешь за Ольгу до моего возвращения. Делай всё, чтобы с ней обращались хорошо. Если же с моей женой что-то случится, то уважаемый академик и видный селекционер с твоих фоток – из тебя самого новый вид овоща выведет – по мичуринской системе.

Глава 43

Первой новостью, которую узнал возвратившийся в Корею командир, стало трагическое известие о гибели его старого фронтового товарища Константин Рублёва или «Рублика», как ласково звали ленинградца сослуживцы по штрафной авиагруппе. Невозможно было поверить в то, что уцелевший в самых жестоких свалках с лучшими бойцами Люфтваффе великолепный лётчик всё-таки погиб. Но Лёня уверял, что своими глазами видел, как объятый пламенем МИГ Рублёва вошёл в облака. На запросы по радио он перестал отвечать ещё раньше. Схватка была жаркая, поэтому никто из ребят не имел возможности снизиться, чтобы доподлинно узнать судьбу «Рублика». Но в последующие дни они специально летали в тот район и видели на земле обломки МИГа.

Прошло шесть дней, и вдруг как гром среди ясного неба – пришло шокирующее известие: оказывается Рублёв не погиб в своём сбитом самолёте. Он успел катапультироваться. И принял свой последний бой уже на земле. Об этом сослуживцам Рублёва поведал взятый в плен гоминдановец.

Американцы снаряжали множество поисковых партий, которые комплектовались хорошо знающими местные условия китайцами и корейцами. Перед ними ставилась задача – любой ценой захватить живым катапультировавшегося русского лётчика. Выполнившим приказ была обещана премия в сто тысяч долларов и немедленное предоставление американского гражданства. Не удивительно, что недостатка в добровольцев у разведки США не было. Банды прекрасно экипированных диверсантов наводняли районы, над которыми завязывались воздушные бои. Одной из них и попался на глаза Костя.

Тяжело раненный, окружённый врагами вряд ли он надеялся выжить. Помощи ему было ждать неоткуда. А мечтающие о громадной премии диверсанты иногда высовывались из-за укрытий, чтобы показать ему сумку с медикаментами и бутылку воды.

– Эй, русса, сдавайся! Живой будешь! Много денег будешь иметь, красивых женщин – кричали они на ломаном русском. Они даже кинули лётчику специально отпечатанную листовку, завернув в неё камень. На листовке был изображён шикарный особняк, дорогой лимузин и прочие атрибуты красивой жизни. Крупным шрифтом в пропагандисткой агитке было написано, что сдавшегося в плен офицера Красной армии ждёт премия в два миллиона долларов, если он согласится сотрудничать с американской разведкой.

Но Константин на все эти предложения отвечал метким огнём. Последний патрон в обойме он оставил для себя…

Произошедшее потрясло всех. Борис же чувствовал себя персонально виновным в произошедшем, хотя его и не было в том бою. В конце концов, Нефёдов решил для себя: отныне летать на охоту он станет в одиночку. Хватит бессмысленных смертей! Уходили навсегда близкие ему люди, которым каким-то чудом повезло уцелеть в страшных мясорубках Великой Отечественной. Ведь из первого состава их собой штрафной авиагруппы, принявшей боевое крещение ещё под Сталинградом, до победы дожили всего семеро. Двоих из них Борис уже потерял здесь в Корее, фактически в мирное время.

«Теперь это только моё личное дело!» – сказал себе Нефёдов. Конечно, страна нуждалась в новых технологиях, но жертвовать дорогими ему людьми «Анархист» больше не хотел.

Командир с удовольствием отправил бы всю свою команду обратно домой. Только кто же ему это позволит! Особист группы майор Бурда тут же поднимет крик про саботаж. Да и сами бывшие штрафники – народ хулиганистый и независимый. Уж он-то знал свою банду, как никто другой! Этих ухарей так просто на земле не оставишь даже приказом. «Приказывают идти в бой, умирать за Родину – обязательно съязвит Костя „Одесса“. – А насчёт приказа „прятаться!“ в уставе ничего нет». Нет, пока однополчане рядом, они своего командира не оставят в бою.

Поэтому Борису пришлось пойти на хитрость. Он договорился с командованием корпуса, чтобы его ребят на три дня направили в тыловой дом отдыха для короткой передышки. Сам Нефёдов остался, убедив своих парней, что немного задержится, чтобы решить кое-какие канцелярские дела, договорится о капитальном ремонте потрёпанных в боях самолётов, и тоже вслед за ними махнёт на «курорт»…

Глава 44

Филипп Эсла умел рисковать, особенно когда риск неплохо оплачивался и сулил большие песпективы. Здесь в Корее за каждый сбитый русский МиГ ведущий тест-пилот компании «North American Aviation» получал от своего работодателя солидную премию.

Благодаря батарее из четырёх экспериментальных скорострельных 20-мм пушек Т-160 Эсла быстро увеличивал свой асовский и банковский счета.

Но даже это оружие в какой-то момент перестало удовлетворять удачливого лётчика. Филипп уже опробовал в деле новейшее ракетное оружие. Это оказалось именно то, что ему было нужно. В первом же бою, много чего повидавший на своём профессиональном веку мастер, испытал настоящий «культурный шок», поразив врага с расстояния в полтора километра. В его руках оказалось поистине «оружие богов»! Даже несмотря на кардинальное повышение живучести новейших реактивных машин по сравнению с поршневыми самолётами минувшей войны, начинённая двадцатикилограммовым осколочно-фугасным зарядом «воздушная торпеда» раскалывала МиГи как орехи. За каждый сбитый экспериментальным оружием самолёт Эсла получал от компании двадцать тысяч долларов премиальных. Огромные деньги!

За пять недель Эсла уничтожил ракетами три МиГа и… один дружественный австралийский «Метеор», который так некстати появился в районе атаки. Австралиец возник в створе цели внезапно, через полторы секунды после того, как Филипп нажал кнопку «пуск», имея в прицеле русский истребитель. Эсла крикнул по радио пилоту «Метеора»: «Уходи вправо!», но головка самонаведения ракеты уже переориентировалась на новую цель. Одновременно с взрывом в эфир ворвался прерывистый отчаянный вопль австралийца: «Господи! Что это!!!»…

Впрочем, гибель бедолаги удалось списать на МиГи. Ни в коем случае нельзя было допустить скандала, который мог бы поставить жирный крест на перспективном проекте.

Имея в целом удачный опыт применения нового оружия, теперь Эсла без прежнего энтузиазма воспринимал все эксперименты с пушками. Все его мысли занимала ракета, как оружие, которому по праву принадлежит будущее! Правда, ракеты ещё были недостаточно хороши в ближних манёвренных боях.

Филипп с удовольствием бы вообще избегал «близких контактов» с лётчиками МиГов. Эсла уже разрабатывал новую тактику, как эффективно уничтожать МиГи, не сближаясь с ними до дистанций, на которых чрезвычайно вёрткие и оснащённые мощными пушками русские истребители представляли серьёзную опасность. С помощью ракетной «длинной руки» Эсла мог убивать русских, не рискуя ни в малейшей степени нарваться на ответный огонь. О таком преимуществе ни один военный лётчик до него не мог даже мечтать. Правда чины из Минобороны относились к новому оружию с подозрением. В компании даже пошли разговоры, что перспективную тему, возможно, придётся заморозить на неопределённый срок из-за отсутствия явного интереса со стороны заказчика. Эсла не мог этого допустить. Во-первых, он сразу всею душой поверил в новое оружие. Во-вторых, на кону стояла его профессиональная репутация, как испытателя. И, наконец, в этом деле у Филиппа был свой финансовый интерес, ибо все свои деньги он вложил в крупный пакет акций нового завода компании, где должен был быть развёрнут выпуск этих ракет. Если завод в результате интриг не построят в этом году, прежде чем конкурирующие компании спохватятся и вступят в борьбу за золотую жилу, – он банкрот.

А для того, чтобы склонить чашу весов в свою сторону, требовалось удачно прорекламировать новое оружие военным – убедить даже самых упёртых скептиков в том, что новинка сразу даст американским ВВС громадное преимущество над противником. Из Штатов как раз прибыла делегация представителей Министерства обороны, чтобы оценить первые результаты испытаний. Эсла решил, что наступает подходящий момент, в себе он не сомневался, в новом оружии тоже. Поэтому дополнительно тайно вызвал в Корею знакомого журналиста из влиятельнейшего журнала «Тайм». С помощью репортёра пилот собирался организовать утечку благоприятной информации в прессу, чтобы создать новому оружию мощную пиар-поддержку среди широкой общественности, а главное в кругу вашингтонских политиков.

Но тут как назло сплошной полосой пошли досадные сбои и аварии. Апогеем неудач стал эпизод, когда во время одного из боевых пусков ракета просто не отделилась от самолёта. Под крылом разгорался пожар, грозящий мощным взрывом, а вокруг шныряли МиГи! Более скверной ситуации трудно было даже вообразить. С земли лётчика убеждали немедленно покинуть обречённую машину, но Эсла послал диспетчера к чёрту и велел готовиться к его возвращению…

Как только «Сейбр» остановился в конце посадочной полосы, его тут же окружили пожарные машины. Пока брандмейстеры специальной пеной горящую бомбу под крылом, двое смельчаков помогли пилоту выбраться из кабины. Чумазый, в дымящемся комбинезоне, который из белоснежного стал почти чёрным, залитый пламегасителем – Эсла производил жутковатое впечатление. Его самолёт тоже выглядел вернувшимся из Армагеддона. Прочный фюзеляж «Сейбра» во многих местах был смят и вспорот осколками, посечён пулями и шрапнелью. Эслу спасли стальные нервы, его уникальное мастерство пилотажника и пушки, к которым он относился в последнее время с таким пренебрежением.

Этот бой стоил ему изрядной доли здоровья. У Филиппа ещё долго болел позвоночник, а также отмечалась кровь в моче из-за отравления продуктами горения. Медики предлагали лётчику лечь в госпиталь или хотя бы взять отпуск. Но Филипп отказался от того и от другого. Теперь, когда программа, в которую вложено столько денег, сил, пота и крови, повисла в воздухе, Эсла не мог всё оставить. По его репутации итак был нанесён сильнейший удар. После последней неудачи ракетную тему могут закрыть в любой момент, а ему вежливо предложить почётную отставку. Эсла давно чувствовал, как в затылок ему дышат более молодые лётчики. Многие талантливые пилоты мечтают сесть вместо него в кресло экспериментальной машины. Стоит даже ненадолго уступить кому-то своё законное место в кабине, и можно оказаться «катапультированным» из неё навсегда.

Глава 45

…За двадцать пять минут до наступления темноты Борису Нефёдову в одиночку удалось, наконец, совершить то, что не удалось сделать до него первоклассным асам из спецгруппы «Норд».

На землю уже легла сумеречная тень, но небо на высоте имело красивый золотисто-розовый оттенок. Борис вёл машину очень низко, перепрыгивая через телеграфные столбы, «облизывая» высокие холмы. Даже на тихоходном поршневом самолёте при отличной освещённости такие полёты крайне опасны, а внутри мчащегося с реактивной скоростью снаряда в сгущающихся сумерках жизнь лётчика буквально висела на волоске. Самой сверхъестественной реакции могло не хватить, чтобы за доли секунды успеть увести машину от внезапно выросшего на пути препятствия. Но это был оправданный риск…

Вскоре после взлёта Борис намеренно «наступил» на вражескую радиоволну. Из радиообмена неприятельских лётчиков он узнал, что наши только что хорошо потрепали группу «Сейбров», и уцелевшие F-86 «брызгами», подобно разлетающимся от взрыва осколкам, несутся в сторону залива.

Скользящий над самой землей, подобно тени, МиГ неразличим с высоты. Зато сидящему за штурвалом «русской ракеты» лётчику прекрасно видны возвращающиеся на свои аэродромы «Сейбры». Бориса заинтересовали два отдельно летящих самолёта. В лучах заходящего солнца один из них показал свой ярко размалёванный борт. Фюзеляж второго не имел «боевой раскраски». Из этого наблюдения Нефёдов сделал вывод, что в данной связке один опытный, а второй «стажёр». Бить следовало аса, а его необстрелянного ведомого для начала надо было ошеломить, а затем гнать на свой аэродром.

Появление русского застало двоих янки врасплох. Оправдывая своё название, вынырнувший откуда-то снизу МиГ ярко блеснул перед атакой, подобно ловко извлечённому из ножен клинку. Похожий на белую вспышку перехватчик мгновенно поразил ведущего «Сейбра». Головной F-86 превратился в огненный шар.

Нефёдов находился в таком взвинченном состоянии, что едва в атакующем запале не таранил второй «Сейбр». Борис стремительно налетел на американца с хвоста. Перед глазами Нефёдова возникло реактивное сопло «Сейбра». Огромное чёрное сопло!

За мгновение до столкновения Борис успел поставить свой самолёт «на ребро» и проскочил всего в нескольких метрах от Сейбра. Перевернув машину, «Анархист» на несколько минут потерял из виду американца. МиГ обогнал «Сейбр» на скорости около 1000 км в час. Американский самолёт угодил в реактивную струю советского истребителя, перевернулся и закувыркался к земле.

Снова обнаружив противника в критической ситуации, Борис начал ругать себя за то, что всё испортил, не сумев реализовать выгоднейшую позицию. Новичок может и не справиться со штопором. Сейчас он катапультируется из своего самолёта и прощай желанный трофей!

Но возле самой земли американец вывел свою машину из штопора. Всё же он был так ошеломлён и напуган, что увидев несущегося на него с высоты русского, пошёл на вынужденную посадку. Не выпуская шасси, самолёт с надписью «US Air Force» на фюзеляже плюхнулся на брюхо в зоне морского прилива и заскользил по мокрому песку. Метров через сто машина уткнулась носом в какую-то яму, на секунду встала вертикально, затем обрушилась вниз, снова приняв нормальное положение. Борис несколько раз низко прошёл над «Сейбром». Он должен был убедиться, что долгожданный трофей не слишком сильно пострадал при посадке. Американский лётчик почему-то не вылезал из кабины. Возможно, он потерял сознание. Между тем начался прилив. Минут через тридцать «Сейбр» окажется под водой. Таким образом на какое-то время он будет надёжно скрыт от поисковых вертолётов противника. Пока всё играло на руку Нефёдову…

Борис начал крутить ручку настройки бортовой радиостанции, чтобы сообщить на базу координаты американца для передачи их в разведотдел корпуса. В этот момент Борис почувствовал резкий удар. Что это было, он так и не понял. Атаковал ли его внезапно вражеский самолёт, или приходилось расплачиваться за небрежность технического персонала? Эти вопросы так и остались без ответа. Хотя только недавно во всех воюющих в Корее полках разбирался случай, когда причиной гибели хорошего лётчика стал крошечный диаметром всего два с половиной миллиметра болтик, случайно попавший под золотник бустера управления.

Как бы там ни было, вслед за американцем Борис сам внезапно оказался в штопоре. Сам по себе штопор для опытнейшего лётчика не являлся проблемой. На втором-третьем витке Нефёдов сумел бы вывести самолёт. Однако ему показалось, что от истребителя вдруг что-то оторвалось. В самолёт словно вселился демон. Он перестаёт слушаться рулей. Перед глазами лётчика на приборной доске тревожно мигали зелёные и красные сигнальные лампочки: это замыкались проводники. Борис видел, как на циферблатах приборов одна за другой отлетают стрелки. Это был сущий ад! Стремительно росли перегрузки. Нефёдова с силой бросало от одного борта кабины на другой.

Почему-то в сознании возникли строки из одного судебно-медицинское заключения, которое Борису пришлось однажды прочесть по служебной необходимости: «При патологоанатомическом исследовании трупа гражданина Белозёрского обнаружены массовые несовместимые с жизнью прижизненные и посмертные телесные повреждения. К таковым относится полное разрушение головы: черепной оболочки и мозгового вещества, сердца лёгких. Все вышеперечисленные телесные повреждения имеют ударно-сдавливающий механизм образования и произошли в момент столкновения самолета с землей. На момент удара гражданин Белозёрский был жив и находился в кабине самолета…».

И всё-таки Нефёдов до последнего боролся за самолёт. Но ситуация только ухудшалась. Давление на ручку управления ослабло. Затем ручку и вовсе заклинило в таком положении, что при катапультировании ногу могло просто оторвать. Было такое впечатление, что отлетело одно крыло или разрушен киль. Всё. Теперь надо прыгать. Больше медлить нельзя ни секунды. Сильный удар снизу. К счастью, при катапультировании ручкой кажется только подрубило носок ботинка. Во всяком случае, боли лётчик не почувствовал.

Теперь надо отстегнуть привязные ремни и оттолкнуться от кресла ногами. Внизу ночное море, а кресло МиГа не предназначено для приводнения, и сразу утащит на дно.

Борис выдернул вытяжное кольцо парашюта. Его резко тряхнуло. Над головой хлопнул раскрывшийся купол. Минуты полторы висения на стропах и лётчик с головой ушёл в холодную воду. Столкновение с морской поверхностью на короткое время оглушило его. Некоторое время мужчина барахтался в тёмной глубине, прежде чем ему удалось всплыть на поверхность.

Вынырнул с жадно раскрытым ртом, но вдохнуть не успел. В следующее мгновение на Нефёдова с оглушительным воем, будто поезд налетел – его накрыла большая волна. Ноги запутались в стропах. Борис начал тонуть. Выхватив нож, он быстрыми, точными движениями освободился от пут, потом начал стягивать с себя куртку и ботинки. Сделать это оказалось непросто. Между тем шторм усиливался.

Освободившись от одежды, Борис поискал вокруг глазами. За высокими волнами ничего не видать – ни огонька, ни намёка на темнеющий вдали берег. Он находился один, посреди бушующего моря. Нефёдову стало не по себе. Будь на нём хотя бы спасательный жилет, у него было бы больше шансов продержаться до рассвета, когда, возможно, в его положении что-то проясниться. Была вероятность, что при свете солнца он сумеет разглядеть на горизонте узкую полоску земли.

Правда вода оказалась не такой уж холодной, но всё равно хватит ли ему сил удерживаться на плаву всю ночь.

Из-за облаков вышла луна. Борис сперва не поверил своим глазам, когда увидел справа от себя в голубоватом лунном сиянии поднимающийся над волнами высоким мрачным обелиском хвост какого-то самолёта. Решив, что это его МиГ, который каким-то образом продолжает удерживаться на поверхности, Нефёдов поплыл в его сторону. По пути Бориса накрыла очередная волна. Когда он вынырнул, самолёта уже исчез. Зато совсем рядом с Борисом плавал пристёгнутый к креслу человек в лётном шлеме. Борис подгрёб к нему и мёртвой хваткой вцепился в кресло. Он уже понял, что это враг: только на американских и британских самолётах стояли специальные кресла, обладающие положительной плавучестью. Лётчик был мёртв. Судя по всему, он умер ещё в воздухе от полученных в бою ран. Борис отстегнул труп от кресла и с трудом стащил с окоченевшего тела спасательный жилет. Стоило Нефёдову отпустить мертвеца, как его сразу подхватила большая волна и унесла прочь.

Теперь скорее облачится в спасательный жилет. В специальном отсеке кресла находилась резиновая лодка и комплект выживания. Однако новая волна вырвала из рук пловца лодку, прежде чем он успел наполнить её воздухом.

Зато Борис съел несколько извлечённых из сухпойка плиток шоколада. Почувствовав прилив сил, он занялся трансформацией катапультного кресла в спасательный плотик. Остаток ночи лётчик провёл, вцепившись мёртвой хваткой в поручни плотика. Но всё же под утро, когда он заснул, гигантская волна смыла его с плота. Теперь только спасательный жилет удерживал его на морской поверхности. У Бориса начались галлюцинации. Он смеялся, разговаривая с женой. Кричал подошедшему к нему по воде Василию Сталину, чтобы тот немедленно приказал забрать добытый им Нефёдовым «Сейбр», пока его не нашли американцы…

Глава 46

Очнувшись при солнечном свете, Борис обнаружил, что шторм утих. Такие грозные ночью, теперь волны ласково поднимали и опускали его, словно укачивая. Мужчина вдруг обратил внимание на боль в области правой ступни. Продолжая лежать на спине, он вытащил ногу из воды. Мизинец оказался поранен ручкой управления при катапультировании. Солёная вода разъела рану.

Борис вдруг вспомнил предсказание, услышанное им перед самой корейской командировкой от знаменитого Вольфа Мессинга. Перед мысленным взором Нефёдова возникло худое энергичное лицо артиста с тёмными проницательными глазами, Борис снова услышал негромкий серьёзный голос: «Ближайший год держитесь подальше от воды!».

Лётчик повернулся на бок, собираясь взять ещё шоколад из аварийного комплекта, находящегося в катапультном кресле. Он совсем забыл, что ещё ночью потерял плотик. Зато лётчик увидел треугольные блестящие плавники, которые описывали вокруг него почтительно широкие круги – пока морские хищники только присматривались к двуногому пловцу. Нефёдов стал кричать и бить ногами, чтобы отпугнуть осторожных убийц. Никакого оружия при себе у него не было – пистолет и нож покоились на морском дне.

Борис приготовился к самому худшему, когда до его слуха донёсся странный гул. Вскоре над линией горизонта появилась блестящая точка, которая начала быстро увеличиваться в размерах. С борта поисково-спасательного вертолёта заметили барахтающегося в воде человека в оранжевом спасжилете, и стальная стрекоза повернула в его сторону. Гул турбины спугнул привлечённых кровью хищников. «Сикорский» с опознавательными знаками Военно-морского флота Соединённых Штатов завис над человеком в воде. Из него выпрыгнул матрос в гидрокостюме. Подплыв к Нефёдову, парень с щекастой добродушной физиономией крикнул ему, стараясь перекричать шум двигателя:

– Вы в порядке, майор Гордон?

В первое секунду Борис замешкался с ответом, но тут он прочитал фамилию на своём спасжилете под эмблемой австралийских ВВС в виде синего круга с красным кенгуру внутри.

– Да, всё в порядке – поспешил ответить он. – Вы вовремя появились, парни, акулы уже собирались мною позавтракать.

Спасатель махнул кому-то наверху рукой. Бориса пристегнули ремнями к специальному креслу и с помощью электролебёдки подняли на борт винтокрылой машины. «Сикорский» сразу взял курс на вражескую эскадру…

Парень, несколько минут назад отважно прыгнувший к Нефёдову с борта зависшего над ним вертолётом, оказался ещё и парамедиком. Борис слышал, что таких членов экипажей американских спасательных вертолётов готовят в специальной «школе суперменов», и что они действительно универсально подготовленные профи. «Супермен» измерил ему давление, сделал какую-то инъекцию, после чего предложил кофе из термоса…

Борис впервые оказался на борту вертолёта. Правда, внутри всё тряслось и дребезжало. Вибрация от главного редуктора шла такая, что казалось будто сидишь верхом на камнедробильной машине. Тем не менее возможности нового летательного аппарата впечатляли. Нефёдов слышал, что американцы и их союзники имели в Корее несколько тысяч винтокрылых машин. И в основном они применялись в поисково-спасательных и санитарно-эвакуационных целях. Недаром американские, английские и английские лётчики и пехотинцы называли парней из вертолётных эскадрилий «ангелами-хранителями». Те и в самом деле спускались с небес, когда пилота сбитого «Сейбра» или «Летающей крепости», казалось, уже ничто не могло спасти от гибели или плена.

К сожалению, нашим лётчикам-интернационалистам, в отличие от противника, в случае катапультирования в подавляющем большинстве случаев приходилось уповать лишь на себя, да на помощь товарищей. Борис знал случай, когда ради того, чтобы вытащить из переделки получившего во время вынужденной посадки в горах тяжёлые травмы гвардии подполковника, был использован учебно-тренировочный Як-11. Находчивые однополчане спилили ручку управления во второй кабине и посадили туда парашютиста с ампулами. «Яшка» под прикрытием полка истребителей благополучно прибыл в труднодоступный горный район, и выпрыгнувший из него с парашютом фельдшер оказал раненому квалифицированную помощь, и помог продержаться до того момента, когда к месту аварии пробилась с боями эвакуационная команда, укомплектованная бойцами с основательной альпинисткой подготовкой. К сожалению, данный случай являлся редким примером со счастливым финалом. Гораздо чаще всё заканчивалось трагически.

А ведь будь в распоряжении каждого воюющего в Корее советского авиаполка хотя бы один вертолёт, сколько жизней можно было бы спасти! А сколько наших лётчиков уже в мирное время погибало в северных морях, в тайге и в других недоступных для обычной авиации местах, только потому, что им не была оказана своевременная помощь!

В то же время Нефёдов слышал, что американцы использовали в Корее машины конструкции талантливого русского инженера Сикорского, эмигрировавшего ещё в революцию из России. Это не могло не вызывать в нём чувство гордости. Плевать, что на фюзеляже красовались не красные звёзды, а белые. Всё равно охватывало волнение от осознания того, что чудо-аппарат создан русским гением.

Донёсшиеся из пилотской кабины громкие голоса заставили Бориса поторопиться с принятием решения. Говорили о нём, точнее о том, за кого он себя выдавал:

– Да, это майор Роберт Гордон из 20 авиагруппы, – по радиосвязи докладывал кому-то один из вертолётчиков. – Он с авианосца «Сидней»… Да, я уже получил предупреждение о приближающемся циклоне. Нам надо срочно где-то укрыться, поэтому мы следуем на авианосец «Оушн». Предупредите его диспетчерский центр и врачей. Правда, наш медик говорит, что парень в неплохой форме и даже улыбается. Ещё бы! Я бы на его месте тоже веселился. Не каждому везёт выиграть такой Джек-пот! Мы выдернули счастливчика из моря, когда вокруг собрались попировать десятка три акул. Не хотел бы я оказаться на его месте! После такого приключения обычно начисто отпадает охота даже к посещению общественных пляжей, не то что к боевым полётам над морем.

При этих словах Нефёдов невольно скосил глаза в сторону открытой двери. Они летели не очень высоко – в каких-нибудь двадцати метрах над волнами. Вполне приемлемая высота для прыжка в воду. Но, Господи, как же не хотелось возвращаться обратно в полное опасностей море, из которого его буквально за шкирку вытащили винтокрылые ангелы-хранители! Но иначе плен. Это был как раз тот особый случай, когда выбора просто не было. Оставалось лишь точно рассчитать момент для прыжка. «С учётом скорости этой стрекозы и встречного ветра минут пять в запасе у меня ещё есть, но не больше – анализировал положение Нефёдов. – Потом в любой момент на горизонте может показаться вражеская эскадра».

При этом лже-австралиец старался даже намёком не выдать своих намерений, и исподволь оценивал находящихся поблизости людей. Более всего его беспокоил мускулистый рослый матрос-спасатель у двери. У здоровяка наверняка отменная реакция, поэтому надо было придумать, как его обойти…

– У меня разболелась спина, – пожаловался медику Борис, при этом старательно изображая страдания. – Сразу я не почувствовал, а теперь позвоночник словно током бьёт от малейшего движения!

– Вам нельзя двигаться сэр, это может быть следствием неудачного катапультирования.

Медик предложил уложить лётчика на носилки, где его тело можно будет зафиксировать с помощью специальных ремней..

«Супермен» поднялся с откидного сиденья у двери и направился в хвостовую часть грузовой кабины. «Теперь пора! – сказал себе Нефёдов и, схватив подвешенную к борту надутую кислородную подушку, бросился с ней к открытой двери. Внутри всё сжалось от распахнувшегося ему навстречу безбрежного пространства. Борису показалось, что за последние минуты винтокрылая машина поднялась выше. Ну да теперь уже всё равно! Пути назад не было. И всё-таки на мгновение ужас парализовал его. Но лишь на мгновение. Переборов секундное замешательство, беглец шагнул в бездну…

Глава 47

Сознание возвращалось к нему постепенно. Очень долго Борис вообще не мог понять, где он и что с ним. Из памяти словно стёрли солидный отрезок времени. Он прекрасно помнил свой дикий прыжок из вертолёта и первые часы после него. А вот что произошло дальше, – было покрыто абсолютным мраком. Похоже, что каким-то непостижимым образом ему снова удалось обмануть судьбу. Конечно, если только он не на том свете…

Он лежал голый на полу какой-то хибары, накрытый одеялом из звериных шкур. Здесь пахло сыростью, а ещё морем и рыбой.

Мысли в голове были обрывочные и неспокойные: «Сейбр» спрятан в полосе прилива… Надо срочно сообщить своим… Где мой пистолет?… Страшно хочется пить… Что с ногами?». Он был ещё настолько слаб, что практически сразу снова провалился в глубокий сон…

Когда он снова очнулся, то обнаружил, что чьи-то заботливые руки перебинтовали его ступни. Стоило Борису слегка пошевелить пальцами под повязкой, и он вскрикнул от острой боли. Однако эта боль окончательно пробудила разум. Мысли, перестав хаотично проскальзывать сквозь сознание, начали цепляться друг за дружку, выстраиваясь в логические цепочки. Стало ясно, что ноги серьёзно повреждены при ударе о воду. Скорее всего сломаны. По крайней мере, правая. Просто из-за шока он не почувствовал этого сразу. Новость не слишком взволновала Нефёдова. За свою долгую жизнь он привык к травмам. Профессия военного лётчика учит терпеть боль. Труднее приспосабливаться к тому, что с годами периоды зализывания ран становились всё длиннее.

Мужчина сел и осмотрел своё тело. Похожим образом, вернувшись из тяжёлого боя, он изучал после посадки свой самолёт, подсчитывая пробоины и прикидывая в уме, сколько времени механикам понадобится на то, чтобы залатать «старушку».

Но тут совершенно дикая ошеломляющая догадка пронзила Бориса раскалённым прутом: «А если это плен?!».

Он ужаснулся, ведь теперь – со сломанной ногой, да ещё и голому убежать будет крайне сложно. «Впрочем, и чёрт бы с ним, что голый. Скверно, что с голыми руками».

Мужчина поискал вокруг себя глазами в поисках подходящего предмета, который мог бы послужить ему костылём и оружием одновременно. Невозможно было даже в мыслях допустить, что его – старого вояку могут вот так накрыть тёпленьким, подкормить-подлечить, чтобы потом предъявить миру как какое-нибудь с трудом добытое редкое насекомое.

Хибара оказалась настоящей кладовой разного рыболовецкого имущества. На глаза Нефёдову попалось укороченное весло с Т-образной рукоятью. Оно вполне годилось на роль костыля. Достаточно было намотать на конец древка тряпку, и можно было сунуть деревяшку себе под мышку, чтобы наваливаться на импровизированный костыль при ходьбе. Тяжёлая же лопасть весла могла сослужить добрую службу в драке. Борис осторожно вступил коленями на холодный земляной пол. На секунду он как бы увидел себя со стороны, – крадущегося на четвереньках в своём естественном природном обличье, словно пёс к чужой миске. Наверное, он был похож на дикого предка людей, когда он только спустился с дерева. От дикой обезьяны его отличали разве что несколько пороховых татуировок. Хорошо ещё, что его сейчас не видит никто из знакомых…

Здесь же в сарае нашлась старая рыбацкая роба и прорезиненные матросские штаны. А вот от роскошных сапог пришлось отказаться. Бинтами к ступням были примотаны деревянные дощечки, которые неизвестный местный лекарь использовал в качестве шин для сращивания сломанных костей. С ними ноги не могли пролезть ни в одну обувь.

И вот настал момент истины. Борис попытался лихим рывком подняться, держась за стену. Но случайно наступив на правую ступню, вскрикнул от боли и повалился на пол. Перед глазами поплыло алое зарево. Казалось, правую ногу сунули в кипящую смолу. Переждав, пока боль немного стихнет, Борис сел и с тоской огляделся. Появилось противное ощущение, что сам себе стал обузой. Впрочем, мужчина сразу же одёрнул себя. Нет, такие мысли надо гнать прочь, не давая им парализовать волю чувством безнадёжной апатии и сопливой жалости к самому себе.

Борис предпринял новую попытку подняться. На этот раз он действовал без спешки, очень осторожно и осмысленно. Благодаря такому подходу, сделал важное открытие: левая нога не так сильно покалечена, как правая. А значит, надо при ходьбе переносить большую часть веса тела на неё. Главное не торопиться, вначале всё тщательно просчитать! И всё-таки каждый шаг обжигал, словно пламенем. Наверное, около часа он вышагивал по крохотному пятачку, учась орудовать костылём и своими покалеченными конечностями. Этот пробный побег его страшно вымотал. Стало понятно, что придётся отложить свой уход.

Едва Борис припрятал до следующего раза костыль и одежду, как где-то за стеной послышался чей-то отрывистый кашель и шорох шагов. Снаружи повеяло свежестью холодного утра. Там гудел ветер, сливаясь с грохотом близкого прибоя. Вошедший с улицы человек затворил за собой дверь и снова несколько раз кашлянул. Он зажёг принесённую с собой лампу. Это был старик. Он принёс стакан молока и миску жареной рыбы с приправой из тушёных овощей. Поставив еду на пол рядом с ложем Нефёдова, старик первым делом осмотрел его ноги.

Тут выяснилось, что он ни слова не понимает по-английски. Местный же язык Борису почти не был знаком. Тогда Нефёдов жестами попросил корейца принести ему перо и бумагу. Тот кивнул и удалился. Вскоре он вернулся с необходимыми гостю предметами. На этот раз вместе с ним пришла юная девушка лет семнадцати. Её волосы были старательно заплетены во множество тонких косичек, видимо, по местной моде, и украшены какими-то голубыми цветами с нежными нежно благоухающими лепестками. В руках она держала медный таз. Замедлив шаги, она в нерешительности остановилась у ложа мужчины. Поставила таз на пол. В свете лампы Борис смог хорошенько её разглядеть: миниатюрная, с детским ротиком и наивными глазами – нежный цветок, обречённый стремительно отцвести в этой глуши, не вызвав ничьего заслуженного восхищения.

Старик что-то сказал девушке глуховатым надтреснутым голосом. Застенчиво опустив глаза, она присела рядом с Нефёдовым, принялась макать тряпку в тёплую воду и протирать его тело. Вскоре Борис заметил, что девушка исподволь поглядывает на него. То ли с испугом, то ли с любопытством.

Покровы мешковатой одежды скрывали очертания юной фигуры. Но распалённая фантазия без труда дорисовывала невидимое. Между тем нежная ручка дошла до интимных мужских мест.

Борис растерялся. И это при его-то жизненном опыте!

– Спасибо, я сам! – он смущённо остановил явно осмелевшие нежные пальчики.

Старик добродушно засмеялся и вышел из хижины, а девушка осталась. Борис чувствовал тепло её близкого тела и горячее дыхание. Великодушие местных обычаев гостеприимства поражало. Она стала что-то шептать ему, гладя по волосам и лицу. Борис чувствовал трепет её пальцев, нежность в голосе… Всё это убаюкивало его и одновременно пьянило. И всё же, подавшись вперёд, Борис поцеловал прекрасное дитя в лоб, после чего слегка хлопнул по упругой заднице.

– Ступай с миром!

Девушка удивлённо взглянула на странного чужеземца. Борису пришлось ещё раз знаками показать, что он благодарен ей, но просит уйти.

Глава 48

Снова его разбудил звук подъехавшей машины. Борис услышал громкую английскую речь, потом стук тяжёлых кованных ботинок у самой двери, и понял, что старик обманул его. В землянку ввалились двое крепких парней в форме американской военной полиции. Не проронив ни слова, бульдоги в касках подхватили русского на руки, предварительно набросив ему на плечи принесённое с собой грубое солдатское одеяло, и вынесли наружу.

Погода стояла промозглая. Рыбачий посёлок, расположенный в ста метрах от берега, представлял собой унылое зрелище: плоский берег в грязных разводах выброшенных прибоем водорослей у серой мерцающей на бледном солнце глади воды, несколько покосившихся дощатых сараев, дюжина жалкого вида хижин. Словно гигантские птичьи ловушки, раскинулись длинными изгородями развешенные для просушки сети.

Возле армейского джипа толпилось десятка полтора местных жителей – в основном немощные старики и дети. Молодых мужчин и подростков заметно не было. Вероятно они находились на промысле в море.

Конвоиры строгими окриками быстро разогнали туземцев. Они опустили русского на переднее сиденье джипа – не слишком грубо, чтобы не потревожить его пораненных ног, но и не слишком бережно. Всё-таки он был враг. После этого сержанты отошли покурить.

Тут Борис заметил нечто такое, отчего у него радостно забилось сердце в груди: на приборной доске соблазнительно поблескивал красивым брелоком вставленный в замок зажигания ключ! Первым делом лётчик прикинул: сможет ли загипсованной ногой давить на педали. В любом случае такой шанс упускать нельзя. Конвоиры теперь стояли спиной к нему метрах в пяти и что-то оживлено обсуждали между собой. Они были так уверены, что русскому с переломанными ногами никуда не деться, что на время забыли о нём. Незаметно для охранников пленник перебрался на водительское место. Нефёдов решил попробовать поработать переключением передач. «Если почувствую, что справлюсь, медлить не буду!» – решил он. Однако вскоре Борис заметил, что на рулевом колесе есть рычажок ручного управления газом. Левой ногой он вполне мог выжать сцепление, а правой добавить газ. Поистине всё благоприятствовало побегу.

Но тут из одного из сараев вышли пятеро. При их появлении сержанты прекратили болтовню, и вернулись к машине. И тут выяснилось, что арестант переместился на водительское сидение и всё поняли. Один из полицейских положил свою медвежью волосатую лапу на рукоять толстой дубинки и грозно посмотрел на Бориса. Впрочем, шума поднимать не стал. С его стороны было бы крайне глупо обнаруживать перед начальством собственное упущение.

Четверых офицеров сопровождал уже известный Нефёдову старик-кореец. Похоже он занимал должность деревенского старосты. Лицо одного из американцев показалось пленнику очень знакомым…

Первым в группе шёл человек с опухшей бледной физиономией. Этот болезненного вида майор первым приблизился к зябко кутающемуся на холодном ветру в верблюжье одеяло пленнику. На широком из коричневой кожи офицерском ремне «бледнолицего» вместо кобуры висела здоровенная фляга, предназначавшаяся явно не для воды. Она сразу пошла в дело, ещё до начала разговора. Наполнив металлическую крышечку-стаканчик спиртным, американец протянул её Нефёдову.

– Скажите ему, что это хороший бренди. Пусть сделает несколько глотков, он сразу согреется – сказал он, и при этом проводил рюмочку жадным взглядом, облизывая губы.

Борис опередил переводчика, ответив по-английски:

– Благодарю вас, сэр.

Американцы за спиной майора обрадовано затрещали: «Не хочет ли он есть? У них с собой шоколад, галеты и сэндвичи… МиГ – чертовски хороший истребитель… И вообще, ему не стоит сильно тревожиться по поводу собственного будущего, ибо в плену с ним будут обращаться цивилизованно».

Лишь один в их компании угрюмо молчал, не разделяя оптимизма своих спутников, ибо знал, что с этим русским не так просто договориться.

– Ваш «Сейбр» тоже крепкий орешек – сдержанно вернул американцам комплимент Борис.

«Бледнолицый» представился майором авиации Оливером Подлоком. Но своими повадками он больше походил на кадрового разведчика. Алкоголик-интеллектуал сам нуждался в утреннем допинге – лишь залив в себя несколько крышечек своего брэнди, майор немного порозовел лицом, в глазах появился живой блеск. Он с интересом стал разглядывать пленного, наконец, иронично вскинул бровь

– Ну здравствуйте, майор Гордон – голос его звучал вкрадчиво. – Впрочем, извините, если я ошибся, но мне известно только это имя… Или, может быть вы желаете, чтобы к вам обращались как-то иначе? Как ваше имя?

– Лейтенант Безухов.

– Хм, значит лейтенант… В вашем возрасте… А, впрочем, как вам будет угодно.

Подлок перевёл взгляд ниже.

– Как я вижу, у вас повреждены ноги. Разрешите нашему врачу осмотреть вас.

На первую роль, авторитетно поблёскивая очками в тонкой золотой оправе, выдвинулся аккуратно причёсанный солидный толстяк. «Док» энергично щёлкнул замками принесённого с собой медицинского чемоданчика. Блеснув золотыми запонками, он нацепил на руки резиновые перчатки и принялся ловко и аккуратно разматывать грязные бинты на ногах Нефёдова. После беглого осмотра доктор заявил, что из-за безграмотных действий деревенского знахаря в правой ноге начался сепсис. Однако её ещё можно спасти от ампутации, если немедленно перевезти больного в военный госпиталь.

– Если операция пройдёт удачно, то недельки через две-три вам можно начинать делать восстановительную гимнастику, – объявил доктор.

Доктор посыпал рану каким-то вкусно пахнущим порошком, заново наложил чистую повязку.

Вслед за бренди, Борису был предложен в качестве согревающего горячий чай из термоса, сэндвичи с тунцом и анчоусами. Пока американцы продолжали общаться с ним по-приятельски. Один из них стал рассказывать, что в тот день, когда Нефёдова сбили (он сказал это так, словно знал точно, когда и где это произошло), русские потеряли 28 МиГов, а американцы же только один «Сейбр». Это была очевидная ложь, но Борис подыграл вралю:

– За ваши успехи, господа, надо бы выпить.

Он взглянул на Подлока:

– Не найдётся ли у вас ещё бренди, господин майор?

Разведчик понимающе улыбнулся и, наполнив из заветной фляги следующую «рюмочку», протянул её Борису.

– А кстати, не вы ли сбили тот единственный «Сейбр»? – уважительно поинтересовался. Конечно, Борис понял, куда он клонит, и обрадовался: похоже, американцы до сих пор не знают, что произошло с одним из их истребителей.

– Куда уж мне…

Разведчик нахмурился. Он явно не поверил. Но развивать тему не стал. Он вообще не пытался давить на пленного. Его методу можно было назвать торгом.

– Я приехал сделать вам предложение, – объявил Подлок. – Уверен, это самое выгодное предложение, которое вы когда-либо получали…

Достав из протянутого помощником портфеля голубую, как сама мечта, папку, разведчик вынул из неё несколько листков и протянул Нефёдову:

– Вот вам на выбор два пятилетних контракта. Один на должность консультанта в специальном центре тренировочного командования ВВС США с присвоением звания подполковника и аккордной выплатой премиальных в размере полумиллиона долларов. Второй вариант – работа гражданским пилотом в крупной американской авиакомпании. Обратите внимание на суммы зарплат. Вы даже сможете сделать у нас карьеру… Подумайте.

Разведчик протянул Нефёдову цветную фотографию шикарного дома с застеклёнными террасами и голубым бассейном. Его руки непрерывно ободряюще жестикулировали, предлагая всё новые и новые доказательства ожидающей собеседника шикарной жизни.

– М-да, заманчиво! – Нефёдов и озадаченно почесал затылок. Один из помощников Подлока предложил ему открытую пачку сигарет с верблюдом на упаковке, щёлкнул зажигалкой. Борис закурил и стал задумчиво разглядывать фотографии своей будущей резиденции.

– Бассейн, конечно, шикарный… Эх, сюда бы девочек в ярких купальниках!

– Будут, будут девочки! – обрадовано заверил Подлок. – Каких вы предпочитаете: брюнеток или блондинок? С пышными формами или спортивных худышек? А может образованных студенток?

Спеша развить успех, Подлок предложил:

– Хотите ещё выпить?

– Ладно, наливай свою таракановку – согласился русский, – только вместо своих напёрстков дай мне настоящую стопку. Я рюмок не признаю!

По приказу разведчика принесли солдатский котелок и несколько бутылок виски. Один из американцев наполнил котелок до краёв и с ободряющей улыбкой протянул русскому. Но неожиданно клиент заартачился. При этом русский перешёл на родной язык, сделав вид, что внезапно забыл английский.

– Не-е… господа хорошие, так дело не пойдёт! – обиженно, насупился Борис и гневно тряхнул головой. – Я один не пью! Наливай себе тоже! Эх, воблы бы сейчас, вместо этой собачьей закуски…

Нечего делать, каждый из американцев по очереди брал в руки котелок и делал несколько больших глотков, а русский бдительно следил за тем, чтобы никто не сачковал.

После того как путешествующий по кругу котелок трижды побывал в его руках, Подлок расслабился. Теперь он и русский почти по-приятельски обсуждали условия соглашения. Борис беззаботно провозглашал многообещающие тосты «за сотрудничество», «за деловой подход», и с удовольствием разглагольствовал на тему высокой стоимости своих услуг:

– Я ведь не каждому по карману. Ко мне инд… – Нефёдов запнулся, будто споткнувшись о незнакомое слово, икнул тунцом в сторону шокированного доктора, но всё же после небольшой пробуксовки осилил его, – индидд… индивидуальный подход необходим. Но для тебя, Оливер, – всё что угодно!

– Ты сделал правильный выбор, – ворочая ставшим не слишком послушным языком, похлопал Бориса по плечу Подлок. – Мне приходилось бывать в твоей стране. Я видел, в каких жалких бараках ютятся ваши офицеры. Но у нас тебя оценят по достоинству.

Нефёдов скосил глаза на возбуждённо дышащего ему в ухо соблазнителя, расправил плечи. Демонстративно медленно свернув фотографию шикарного особняка в кулёк, и принялся стряхивать в неё пепел.

Разведчик некоторое время разочарованным взглядом следил за движением сигареты в руке Нефёдова. Глаза его потухли. Он стоял обессиленный и бледный. Потом устало махнул рукой. Отвернулся от обманувшего его русского, и, пошатываясь, поплёлся прочь, на ходу затеяв философский диспут с морем и с небом. Однако, ноги его заплетались, грозя подвести. Через минуту Полок безвольно повис на руках вовремя подоспевших крепких сержантов, которые бережно уложили шефа на расстеленное на песочке одеяло. Над ним тут же захлопотал доктор.

Затем сержанты подхватили Нефёдова и поволокли обратно в сарай. На этот раз они тащили его грубо, так что забинтованные ноги раненого волочились по песку. Напоследок солдаты с размаху швырнули пленного на его лёжку. У Бориса аж в глазах потемнело от боли…

Глава 49

Через несколько часов к Нефёдову заглянул Макс Хан. Да, это был его старый знакомый, Борис не ошибся. Хотя их встреча по многим причинам выглядела стечением фантастических обстоятельств.

К этому моменту спиртное уже выветрилось из головы Бориса. Про его же собутыльник визитёр язвительно сообщил, что тот ещё проспит часов двенадцать не меньше.

– А ты я вижу, всё не угомонишься? – сказал Хан.

– Ты я вижу – тоже.

Хан пожал плечами.

– Я здесь как гражданское лицо. Завербовался пилотом в авиакомпанию TWA. Про Говарда Хьюза слыхал? Эксцентричный мультимиллионер и кинопродюсер, к тому же хорошо разбирается в самолётах. Хью сумел создать превосходный авиационный бизнес. Так что зарплатой и всем остальным я доволен. По контракту с военными раз в неделю перебрасываем на арендованном Пентагоном Boeing 307 Stratoliner грузы из Штатов и Европы, обратно забираем отпускников и иногда легкораненых солдат. Непыльная работёнка для бывшего истребителя… Вот, по дружбе попросили перевести твой разговор с этим чудаком. Представляешь, в их корейском офисе не нашлось человека, который бы сносно говорил по-русски! И они ещё считают себя лучшей армией в мире!

«Рассказывай кому-нибудь другому сказки про своё вегетарианское настоящее – зло подумал Борис. – Нам известно, что таких хищников из бывших Люфтваффе, как ты, американцы охотно вербуют в свои передовые истребительные эскадры, воюющие в Корее». Борис вспомнил «Сейбр» с изображением чёрного рыцаря на борту, виденный им совсем недавно, а также скрывшегося в густом тумане неизвестно вражеского пилота с позывным «Хан», который на пару с неким «Чёрным псом» ловко организовали засаду. В том бою погиб старый фронтовой товарищ Нефёдова – Батур Тюгюмджиев.

Бориса так и распаляло прямо спросить визитёра: «А не тот ли ты Хан, что несколько недель назад, потеряв в тумане второй русский самолёт, призывал по радио своего напарника найти и добить его?»… Но тогда разговор вряд ли у них получится. А немец наверняка пришёл к нему с какой-то целью.

По тому, с каким пренебрежением Хан говорит об американском майоре, Нефёдов предположил, что, возможно, его старый знакомый с ним и не заодно. Макс с удовольствием вспоминал, как Нефёдов уделал местного резидента американской разведки.

– А что он, действительно такая важная птица? – поинтересовался Борис.

– Ещё тот гусь! – охотно откровенничал Хан. – Вообще-то ему по должности положено оставаться инкогнито для непосвященных, но уж больно широкая личность! Парень просто не умещается в рамках своей должности.

Хан поведал Борису при каких обстоятельствах он познакомился с высокопоставленным американцем. Это произошло в баре около месяца тому назад. В этот день приехавшая в Корею голливудская звезда Мерелин Монро давала концерт для военных. Все только и обсуждали её потрясающие женские прелести, подчёркнутые облегающим коротким платьем с глубоким декольте. Монро исполнила свою знаменитую песенку «Бриллианты лучшие друзья девушек», после которой станцевала довольно сексуальный танец. Секс-бомба произвела настоящий фурор среди джи-ай и их союзников. Поэтому настроены все были довольно благодушно и ничто не предвещало жёсткого мордобоя.

Дело было в баре сразу после концерта. Какой-то напившийся до галлюцинаций парень поднялся из-за столика во весь рост и громко и отчётливо заявил, что все вокруг дерьмо, и только ему одному ведома истина. Заведение было полно только что вернувшихся с передовой вояк, которые не собирались вникать в метафизический подтекст слов умника. В ответ на грубое требование объясниться этот чудак повёл себя как опасный сумасшедший, начав цитировать по-немецки Ницше…

– Меня его поведения позабавило, – со смехом вспоминал Хан. – Я даже подхватил забытую им строку. Так мы с ним познакомились. Он сразу стал что-то втолковывать мне про переселение душ и поиски высшего смысла бытия. Это была весьма специфическая философия с запахом гнилых зубов. Мы даже успели выпить на брудершафт до того, как началось главное веселье. Потом вместе с его подоспевшим адъютантом я тащил беспомощное тело нового приятеля к машине, отбиваясь от задетой за живое солдатни, которых взбесило таинственное слово «плебеи». В полубреду этот чудак шептал:

– Ликуйте, варвары! Перед вашей дикостью я беспомощен!

– Каким же ветром его занесло на войну? – удивился Нефёдов.

Хан пояснил:

– Его сослали сюда с хорошей должности в Вашингтоне после какого-то скандала. Но у парня есть связи на самых верхах. Так что он не рухнул на самое дно, а получил солидную должность резидента в Корее. Но тут он быстро всю работу развалил. Я слышал, что из-за каких-то махинаций с казёнными деньгами несколько ценных агентов, устав ждать обещанное жалованье, перебежали к врагу. В итоге вся агентурная сеть на вашей стороне оказалась проваленной. Местное командование обвиняет высокопоставленного офицера спецслужб чуть ли не в предательстве и саботирует работу его офиса. В Штатах новым резидентом тоже многие недовольны, и делают всё возможное, чтобы дело кончилось для него трибуналом. Дошло до того, что у разведки не осталось парашютов для заброски новых шпионов и диверсантов во вражеский тыл, не говоря уже о самолётах. Знакомые лётчики рассказывали, что своими глазами видели, как вновь завербованных агентов из корейцев тренируют для воздушного десантирования, заставляя на ходу прыгать из кузова мчащегося по рулёжным дорожкам аэродрома грузовика. Большинство из отправленных на задание агентов сразу убивают из-за плохой подготовки.

Хан замолчал, вглядываясь в лицо Нефёдова.

– Однако он не настолько глуп, чтобы упустить шанс, который сам идёт ему в руки. Он вцепится в тебя мёртвой хваткой, и просто так не отпустит. Можешь быть в этом уверен. Ты его последний шанс разом снести головы всем своим врагам и с триумфом вернуться обратно… К тому же твои ноги… Как я понял, если тебя немедленно не прооперируют, дело может кончиться скверно.

Борис и сам это понимал, но от слов немца у него всё похолодело внутри. От одной мысли, что он может превратиться в безногого калеку, его прошибал пот. Нет уж лучше смерть. Ведь на сделку с врагом он не пойдёт ни за что. Хан словно прочёл его мысли:

– Это они могут ещё на что-то надеяться, но я то знаю, что тебя им не сломать. Ты лучше сдохнешь, но своим не изменишь… Знаешь, Борис, к старости даже такие прожжённые циники, как я, становятся сентиментальными, и потому в память о нашей былой дружбе, я хотел бы спасти твою задницу. Как ты на это смотришь?

Борис был заинтригован, однако опасался подвоха, потому что абсолютно не доверял немцу. Хан продолжал:

– Есть только одно средство, которое даже такое алчущее честолюбие заставит смущённо замолчать – деньги. Большие деньги. Они здесь часто выше политики и всего остального. Это как со здешними рыбаками, которые выловили тебя бесчувственного вместе с треской из моря. Им было всё равно, кому продать свой улов. Добытая треска пошла на рынок в соседнем городке. Там в этот день были лучшие цены. А тебя они «толкнули» американцам только потому, что они платят лучше. Но они могут продать тебя и коммунистам, если кто-нибудь покроет эту разницу.

– Куда ты клонишь?

– Такой человек у меня есть. И у него к тебе выгодное деловое предложение. Скоро я тебя с ним познакомлю…

После Хана к Борису вошёл доктор. Он сообщил, что согласен сделать ему операцию в полевых условиях, но из-за отсутствия необходимого оборудования пациенту придётся потерпеть…

Глава 50

Хан вернулся через шесть дней. К этому времени Борис уже немного пришёл в себя после операции. Доктор несколько раз навещал его. Благодаря лекарствам и продуктам, которые он привозил, рана заживала без осложнений.

Хан появился вместе с чернокожим офицером-лётчиком, которого он представил, как майора Эвереста. На лице негра были видны следы недавних ожогов. На нём была мягкая фуражка с лихо заломленными краями в стиле элитарного «Клуба 50-ти». Во время Второй мировой войны такую могли носить только пилоты совершившие полсотни боевых вылетов. По меркам авиации союзников – абсолютный адреналиновый рекорд.

На левой стороне кителя майора имелась весьма внушительная пачка орденских лент. Борис не слишком хорошо разбирался в американских наградах. И, тем не менее, он заметил среди его «фруктового салата (так на жаргоне американских военных именовались орденские планки) – знаки воздушного креста, двух орденов «Пурпурное сердце» и «Серебряной звезды». Парень был серьёзный!

На ногах у лётчика были «коркораны» – прыжковые ботинки парашютистов – лучшая обувь во всей армии США. Причём ботинки были коричневого цвета. Хотя в 1947 году вооружённые силы США приказом министра обороны перешли на чёрные ботинки, универсальные для всех родов войск. Но ветераны Второй мировой любили подчеркнуть, что они служили ещё в прежней армии «коричневых ботинок».

Майор Эверест был предельно конкретен и деловит:

– Я знаю кто вы. Компании, на которую я работаю, нужна хорошая реклама. Я предлагаю вам честный поединок в условленный день, в условленном месте.

Макс Хан объяснил, что Бориса отпустят под честное слово, если он примет условия майора Эвереста.

Борис не верил своим ушам. Возможно ли такое! Дав потенциальному противнику время подумать, Эсла вышел.

Как только за ним закрылась дверь, Борис спросил у Хана:

– Зачем ему всё это?

Хан пояснил:

– Двадцать минут назад он выкупил тебя у разведки за сумму, на которую можно купить небольшое ранчо в Техасе. Впрочем, это копейки по сравнению с миллиардами, которые собирается заработать на тебе его компания. Если ты, конечно, согласишься. Но если ты ответишь Эвересту «нет», то через несколько часов тебя под усиленной охраной отправят в Штаты. Поэтому я тебе советую согласиться на бой. Ты хороший лётчик, так что шансы у тебя есть. Правда, сразу хочу предупредить: это будет самый опасный противник, с которым тебе когда-либо приходилось иметь дело…. И не тяни с ответом. Майор отчего то зол на весь свет и может засомневаться в твоей порядочности.

Филипп Эсла, действительно пребывал в крайне скверном расположении духа. Накануне ему сообщили, что в его родном штате почётным гражданином выбрали лётчика-ирландца, который во время Второй мировой войны сбил всего пять самолётов противника (плюс два «вероятно уничтоженных»). Не бог весть какое достижение! Примерно такой счёт имели многие. Ныне этот отставник мирно торговал недвижимостью. Тогда как он – Эсла до сих пор оставался в строю! И конечно ирландец в подмётки не годился ему по количеству одержанных побед. После гибели в конце Второй мировой войны таких легендарных истребителей, как восьмикратный Ас (40 побед) Ричард Айра Бонг, который разбился 6 августа 1945 года во время испытаний реактивного Р-80, его близкого друга и конкурента в борьбе за корону «короля воздуха» Томаса Макгуайра, а также пропавшего без вести лучшего аса ВМФ Эдварда О'Хара – Эсла стал номером один в неофициальной иерархии ныне живущих легенд. Об Асах же новой волны, например, о восходящей «звезде» Корейской войны Джозефе Макконнелле ещё только начинали говорить.

Эсла одним из первых в мире стал реактивным Асом, добавив к внушительному списку сбитых поршневых самолётов пять «заваленных» в Корее джетов[72] МиГ-15. Он имел очень внушительный набор боевых наград: помимо американских высших знаков отличия для офицеров ВВС – креста «За выдающиеся лётные заслуги» и Воздушной медали, также британский Крест ВВС и французский орден Почётного легиона. На большей части территории США его чтили, как «звезду» национального масштаба. Но только не родном южном штате! Заправляющие всем местные расисты никогда не признают героем цветного. Для них он всегда оставался и останется грязным нигером, выскочкой, полуграмотным сыном рабочего с хлопковой плантации, зарабатывавшим всего несколько долларов в неделю за 12 ежедневных часов каторжного труда. Белым расистам было плевать, что портрет их земляка появлялся на обложке журнала «Life», а влиятельные вашингтонские сенаторы не чурались пожать чернокожему герою руку.

Они воспользовались первой же возможностью, чтобы прилюдно унизить его. И многим землякам Эслы это понравилось. Накануне он получил бандероль с родины, в которую была вложена газета с репортажем о чествовании нового почётного гражданина штата, прославленного военного лётчика – того самого ирландца. Статья была снабжена фотографией: по запруженным народом улицам родного города Эслы вслед за открытым губернаторским «Бьюиком» на специальной автоплатформе везут истребитель «Мустанг» героя, на котором он летал в годы своей службы. На платформе рядом с истребителем, у которого сняты крылья, чтобы его можно было провезти даже по самым узким улочкам, закреплён информационный щит с описанием подвигов, совершённых земляком-ирландцем на этом самолёте в годы войны. В общем, всё очень торжественно. Богатые меценаты из числа белой деловой элиты выкупили списанный со службы самолёт у военных, чтобы установить в музее славы штата.

В прилагаемой к фотографии статье рассказывалось, что лётчик-герой особым указом местных властей объявлен почётным гражданином штата… Об Эсле же в материале небыло ни слова, будто один из самых результативных военных лётчиков-истребителей Америки родился не в этом самом городе, а на Аляске или в Аризоне.

Неизвестный человек, который прислал Эсле газету, снабдил опубликованный на её главной странице материал язвительной подписью: «Надеюсь, эта заметка вас порадовала, „Мистер Никто“». И подпись: «Благодарные земляки».

За последние годы Эсла уже так привык гордиться собой, ловить восхищение в глазах окружающих, что эта неожиданная пощёчина надолго выбила его из состояния душевного равновесия. Филипп даже подумывал при первом удобном случае заклеймить на весь мир порядке у себя на Родине, устроив откровенную пресс-конференцию.

С ним поступили как с известной чернокожей фотомоделью из Южной Каролины. Она была первой афроамериканской, попавшей на обложку известного журнала мод. Но одно дело успех в космополитичном Нью-Йорке, и совсем другое – дома. Преуспевающая модель вообще не смогла вернуться в родной город из-за постоянных угроз в свой адрес.

Эта история с игнорированием на родине его заслуг растравила в душе Эслы другую совсем свежую душевную рану. Несколько недель назад Эслу вызвали в Пентагон на заседание Объединённого комитета начальника штабов. Его пригласили, как эксперта по военно-воздушным делам. Это было очень почётно. Но в перерыве знаменитый лётчик пережил ужасное унижение. После ланча он отправился на поиски туалета. Неожиданно дорогу ему преградили двое сержантов внутренней охраны. Невзирая на офицерские погоны нарушителя, сотрудники охраны объявили, что согласно действующему в штате Вирджиния закону, туалеты для белых и чёрных являются раздельными. Эсла был страшно оскорблён. Не помогло даже прямое вмешательство четырёхзвёздного генерала.

Взбешённый Филипп покинул Пентагон, не дожидаясь окончания заседания комитета. Если ты успел привыкнуть к уважение и даже преклонению окружающих, то прежний оскорбительный окрик типа «Эй ты, нигер, знай своё место!», действует как сильный удар по голове, на время парализуя все чувства. Как при отёке мозга.

Хороший друг Филиппа генерал Дэвис – единственный чернокожий генерал в Армии США во Вторую мировую войну не раз грустно предупреждал купающегося в лучах славы лётчика:

– Не слишком обольщайся на этот счёт, Фил. Запомни: никакие заслуги не заставят большинство белых в этой стране относиться к тебе, как к равному.

Дэвис знал, о чём говорил. Он начал служить ещё в испано-америкнскую войну 1898 года. Свои генеральские звёзды старый служака получил вместе с десятками шрамов от ранений всех видов. Зимой 1944 года Дэвис добился, чтобы негритянские части оказались на передовой. Когда первый противотанковый батальон, состоящий из чернокожих солдат, вошёл в состав 3-й армии, её командующий генерал Паттон, известный своими расистскими взглядами, сообщил личному составу: «Мне наплевать какого вы цвета до тех пор, пока вы будете продвигаться вперёд и убивать этих сволочных гансов». Батальон воевал отлично. Тем не менее ему принадлежит один из рекордов Второй мировой войны – несмотря на большие успехи в боях, первую благодарность от командования эта часть получила только в 1950 году, то есть через пять лет после окончания войны. Не один военнослужащий батальона не был отмечен боевой наградой…

Так что Эсла был не первым чернокожим героем, которому давали понять, что, не смотря на все его заслуги, он в этой стране человек второго сорта. Не удивительно, что Филипп пребывал в крайне скверном расположении духа.

Вдобавок его мучила травма руки, которую он получил во время одного из недавних боевых вылетов. Филипп торопился поскорее закончить все дела и на недельку выбраться на Гавайи, чтобы вдали от всех отдохнуть и подлечиться. В том, что русский согласиться на поединок, он не сомневался. У пленного просто не было выхода.

Эсла уже разузнал по своим каналам, что ему посчастливилось встретить не просто Аса, а супераса. На таком можно сделать потрясающую рекламу новому самолёту и главное новейшей ракете. Руководство компании, у которого в последнее время появилось немало претензий к своему ведущему тест-пилоту, теперь точно надолго заткнётся.

Эсла даже начал узнавать через друзей: нельзя ли сделать крупные ставки на предстоящий бой в букмекерских конторах Нью-Йорка, Сан-Франциско и Чикаго. С помощью знакомого журналиста можно было организовать утечку информации о предстоящем бое в газеты и в выпуски радионовостей. Пресса непременно заинтересуется и раздует сенсацию. Ради такой рекламы работодатели Эслы и затевала это уникальное в своём роде шоу.

Он уже многое продумал: в качестве подтверждения одержанной знаменитым лётчиком победы будут опубликованы кадры объятого пламенем, разваливающегося в воздухе на части МиГа, снятые кинофотокамерами его «Сейбра». Ролики победного боя станут крутить в кинотеатрах перед показом очередного голливудского блокбастера. К тому же компания производитель нового американского истребителя и его ракетного чуда-оружия наверняка позаботится заранее откомандировать в район воздушного боя команду кинооператоров, которая уже на земле ещё раз «художественно» заснимет на плёнку догорающие обломки самолёта советского супераса. Назло всем своим недоброжелателям Филипп намеревался громко подтвердить свой титул «звезды» воздуха.

Как Эсла и ожидал, Нефёдов принял его вызов. Итак, им предстояло сразиться один на один в условленном месте и в условленное время через шесть недель. Правда Эсла заявил, что так как у него травмирована рука, то необходимо уравнять шансы. Поэтому его противник должен взять на поединок на треть меньший боезапас снарядов.

Борис неопределённо хмыкнул.

– Да я знаю, что у вас тоже повреждены ноги, – чернокожий Ас выразительно посмотрел на забинтованные ноги лежащего перед ним русского. – Но мне сказали, что как раз где-то через шесть недель ваши раны заживут. Мне же на восстановление требуется минимум три месяца. Отложить нашу следующую встречу на такой срок нельзя.

– А почему вы так уверены, что я прилечу на рандеву? – из озорства осведомился Нефёдов, насмешливо глядя на американца. Конечно, с его стороны было неосторожно затевать подобные шутки. Но не поиздеваться над серьёзностью заокеанского коллеги он не мог. Вся эта ситуация с дуэлью выглядела фарсом.

Впрочем, чернокожий майор тоже обладал хорошим чувством юмора:

– Если вы этого не сделаете, – по-прежнему, без тени улыбки ответил он, – мне придется навестить вас среди ваших русских медведей, и тогда уж мы будем стреляться через носовой платок… И потом, мой ведомый (при этих словах Хан, недавно представившийся Нефёдову гражданским пилотом смутился) заверил меня, что вы человек слова. Ваш друг так же сообщил мне, что вы потомственный дворянин. Признаться, меня удивило, что на стороне большевиков оказывается воюют аристократы. Но теперь я даже рад этому.

Эсла принялся рассуждать о традициях чести, которые ещё свято чтят некоторые «рыцари неба». Судя по всему, оратор намекал на себя…

Хлопнула пробка шампанского в честь заключённого соглашения. Глаза чернокожего Аса сверкали, впервые за весь разговор он улыбался. Хан нагнулся к Борису для того, чтобы чокнуться бокалами, и тихо шепнул ему на ухо по-русски:

– Не верь ему, будь начеку…

Глава 51

На следующее утро рыбаки уложили Нефёдова в баркас, и вышли в море. В условленном месте их встретил катер береговой охраны северокорейских ВМС. Передав спасённого советского лётчика морякам Ким Ир Сена, рыбаки получили за свой подвиг щедрую награду в виде нескольких дюжин картонных коробок со всевозможными ценными припасами.

Итак, неожиданно для себя Борис снова оказался на свободе, правда он опасался резонных подозрений со стороны особиста авиагруппы. Но всё обошлось. Его положили в госпиталь. Теперь все мысли Нефёдова были о предстоящем поединке. Его противник, судя по всему, был очень силён, а времени на подготовку оставалось в обрез. Что такое полтора месяца, если с тебя ещё даже не сняли гипс! Но таковы были условия, на которые он согласился. А значит, надо было попытаться за оставшийся срок обрести хоть какую-то боевую форму.

Поэтому Борис старался использовать каждую минуту, чтобы подготовить себя к поединку. Он поражал соседей по больничной палате и врачей своей неугомонностью. Постоянно придумывал новые виды тренинга, чтобы восстановить силу и мышечную скорость, подхлестнуть процесс заживления ран. От этого зависела его жизнь. Хотя, когда тебе под сорок собственная смерть не кажется крушением Вселенной. Но и погибнуть вот так, – не вызволив сперва жену из тюрьмы и не забрав маленького сына у чужих людей, он не имел права. Так что Борис готов был голым танцевать на глазах у всех, если это поможет делу. Хотя многих его чудачества раздражали.

– Куда вы так торопитесь, голубчик? Мы и без всякой самодеятельности с вашей стороны поставим вас на ноги. Вот смотрите: ваши товарищи лежат спокойно, а вы… – увещевал буйного пациента врач, косясь на принесённые Борису друзьями гантели и эспандер. – Летать вы всё равно сможёте не раньше чем через шесть-восемь месяцев. Вот немножко подлечим вас и отправим в Союз. Пройдёте санаторно-курортное восстановление. А уж потом, бог даст – на ВЛЭК[73]. Хотя возраст у вас для истребителя почтенный. Может не стоит и дальше искушать судьбу? И на пенсии ведь тоже люди живут…

«Будет мне курорт с пенсией и казённым памятником над могилкой, если я сейчас хотя бы на грамм не доработаю!», – мысленно отвечал всем уговорщикам Нефёдов. Впрочем, ему легко было оставаться неуязвимым для насмешек, пропускать мимо ушей подобные «умные советы». Характер у «Анархиста» с детства был независимый, заводной, спортивный. Достать его так, чтобы он сорвался, послал всех и прекратил идти против течения, было невозможно.

Поэтому каждый день, помимо прописанной ему строго дозированной лечебной физкультуры и физиотерапевтических процедур, Борис буквально истязал себя, наматывая километры на костылях по больничному коридору – туда-сюда, пока медсёстры и нянечки не начинали на него ругаться.

После интенсивной работы с гантелями и резиной Борис уставал так, что мгновенно проваливался в сон. Некоторые товарищи по палате тоже выговаривали Нефёдову, что он мешает им спать. Иногда среди ночи резиновый жгут эспандера срывался с рук, громко хлопая. Да и гантели, ударяясь, друг о дружку, достаточно громко звенели…

Но всё же большинство поправляющихся после ранений ребят «Анархиста» поддерживали и даже откровенно восхищались им. Авторитет его в советских ВВС был чрезвычайно высок. Правда, никто не понимал, чего это знаменитый Ас так истязает себя, если война фактически подходит к концу. Естественно, Борис не мог никому рассказать о предстоящем ему неофициальном поединке.

Набив мускулатуру, Борис приступил к следующему этапу подготовки: теперь по ночам, когда все засыпали, он до звериного рефлекса мысленно отрабатывал координацию движений по пилотированию самолёта в стремительном манёвренном поединке. Представляя все возможные элементы предстоящей схватки, Нефёдов старался закрепить их в мышечной памяти. Ведь в чрезвычайно краткосрочном реактивном воздушном бою многое делается «на автомате». Обдумывать свои решения просто некогда, ведь счёт идёт даже не на секунды, а на их сотые.

Мысленно Борис также рисовал себе картины нужного исхода будущего боя. Словно наяву очень ярко он видел подающий, вражеский самолёт. Он был объят пламенем. Ощущение восторга охватывало Нефёдова. Борис запоминал это чувство, и с каждым днём вызвать его становилось всё проще.

В результате такой работы тело Бориса наполнилось силой и бодрой энергией. В голове укрепилось твёрдоё чувство уверенности, что удастся побить противника. Даже кости уже немолодого мужчины, как показывали рентгеновские снимки, срастались с ошеломляющей врачей скоростью, как у ребёнка…

*

Американец тоже напряжённо готовился к бою. Филипп очень серьёзно отнёсся к информации Макса Хана об этом русском. Похоже, ему предстоял самый серьёзный бой за карьеру. Они оба являлись хищниками экстра-класса. Хотя в природе высшим плотоядным, стоящим на самой вершине пищевой цепочки, не свойственно сходиться в поединках на смерть. Но так уж сложились обстоятельства…

Компания наняла для своего тест-пилота команду высококлассных специалистов по спортивной подготовке, боевой тактике, психологов. В случае успеха Эсле была обещана премия в семьсот тысяч долларов. О том, что будет с ним в случае неудачи, даже, если он останется жив, разговора не было. Но итак было понятно, что в этом случае компания может понести астрономические многомиллиардные убытки и конечно не простит того, кто нанесёт ей подобный урон. В последнее время из-за участившихся отказов производимой компанией боевой техники и обострившейся конкуренции с другими авиастроительными гигантами, её позиции на рынке вооружений США существенно ослабли. Поэтому фирма просто не могла допустить, чтобы широко анонсированный бой закончился как-то иначе, кроме как однозначной победой её самолёта и её оружия. На карту была поставлена репутация компании, её имидж в стране и в мире. Необходимо было любой ценой вернуть пошатнувшиеся доверие военных, вашингтонских политиков, кардинально повлиять на общественное мнение.

Поэтому-то члены совета директоров так ухватилась за предложение мистера Эслы опробовать новую ракету в бою с одним из лучших советских Асов. По выражению одного из боссов компании, предстоящей бой должен был стать лучшей пиар-акцией оружия американского производства со времён атомной бомбардировки Хиросимы. Спешно нанятая команда нью-йоркских маркетологов и рекламщиков тут же принялась за дело. Была придумана привлекательная легенда для прессы: знаменитый Ас, почти супергерой из так любимых простыми американцами комиксов, – этакий «чёрный капитан «Свобода» прикрывает атакованный врагом санитарный самолёт, полный раненных американских, австралийских, греческих и южнокорейских солдат. Ему противостоит одни из лучших стервятников мрачного гения коммунистического антимира Сталина. Коварного и безжалостного славянина не останавливают даже огромные красные кресты на фюзеляже атакованного самолёта. Его может остановить только бесстрашный и благородный рыцарь на лучшем в мире истребителе «Сейбр». Заранее было решено, что в финале показательного боя Эсла поразит русского негодяя новейшей секретной ракетой – «серебряной пулей» или «оружием для уничтожения русских асов»…

Вначале пиарщики сделали ставку на распространение слухов. С помощью специальных оплачиваемых агентов в целевые общественные аудитории строго дозированными порциями вбрасывалась информация о грядущем сенсационном событии. Примерно через неделю о бое заговорили в курилках Минобороны, коридорах Конгресса и редакциях. Это должным образом подогревало интерес общественности, создавало интригу. Но заранее о бое прессе ничего конкретного пока не сообщалось, чтобы не спугнуть русского противника. Тем не менее, ведущие журналисты и конгрессмены были заряжены на эту новость. На одном из Заседаний Совета директоров «North American» руководитель департамента рекламы сообщил, что уже договорился с редакторами крупнейших газет страны, чтобы накануне запланированного поединка они оставили пустые места на передовицах своих изданий для главной новости дня. На истребитель Эслы было решено смонтировать дополнительные специальные кинокамеры и зарядить их не обычной чёрно-белой плёнкой, которая обычно используется в авиационных кинофотопулемётах, а дорогостоящим цветным «Кодаком». Более того в район боя должна была заранее отправиться группа кинооператоров, чтобы снимать бой с земли и запечатлеть упавшие горящие обломки МиГа. Готовящееся шоу должно было показать всей Америке, что нация не проиграла эту войну…

Война в Корее заканчивалась не с лучшими для Америки результатами. Не смотря на колоссальную техническую мощь государства-лидера западного мира и поддержку многочисленных союзников по ООН, одержать важную, прежде всего в моральном отношении, победу над коммунистами не удалось. Фактически противники пришли к статус-кво. Ни одна из сторон не добилась целей, ради которой собственно и была развязана эта бойня. После нескольких лет кровопролитнейших боёв и бесчеловечных бомбардировок линия фронта стабилизировалась в районе 38-й параллели, разделяющей страну фактически пополам.

Но если в целом отношение к войне в американском обществе можно было охарактеризовать, как усталость и апатия, то воздушный сегмент корейской компании, где американские лётчики быстро набирали очки, по-прежнему вызывал интерес. «Сейбр» стал машиной, которая позволила янки на равных драться с сильными русскими противниками.

В то время как наземные сражения почти затухли, ожесточённые схватки над «Долиной МиГов» приобрели характер международного спортивного состязания. Среди лучших «спортсменов» числились Джо Макконнел, Пит Фернандес, Джим Джа-барр. Их фотографии не сходили с первых полос американских газет. Их известность превзошла известность асов Второй мировой войны Доминика Джентиле, младшего лейтенанта Айры Кепфорда, Томаса Макгуайра, Френсиса Габрески, Джона Мейера или Робина Олдса. Ведь последние ни в коей мере ни считали войну детской забавой или спортом и не изображали из себя голливудских «звёзд».

Для Эслы предстоящий поединок мог стать переломным моментом в карьере. В случае неудачи его отправят на свалку. Но если он оправдает доверие сильных мира сего, то его акции снова взлетят. Произойдёт то, что иногда случается с тридцатилетними ветеранами спорта, для которых устраивают матчи «всех звёзд», чтобы довольный зритель мог задорно ткнуть соседа локтем, кивнув на арену: «Смотри-ка, а старичок ещё ничего!»…

И всё-таки Филиппа напрягало, когда боссы компании и их наёмные пиарщики давали ему рекомендации «как зрелищней и в каком раунде ему следует нокаутировать своего противника». В такие моменты ему хотелось напомнить офисным болтунам, что воздушный бой, это не спорт, а жестокая кровавая война в своём самом дистиллированном виде, где скорость рефлексов и даже техническое превосходство решают не всё. Где любая случайность может стать роковой даже для признанного фаворита.

Это в профессиональном боксе недавние противники после боя могут лежать на соседних хирургических столах и по-товарищески обмениваться шутливыми репликами:

– Спасибо тебе от моей печени, Сэм! Ты классно её уработал сегодня.

– А тебе, Джонни, великая благодарность от моего сломанного носа. Он в восторге от твоего правого хука.

На войне так не бывает. Она гораздо ближе к гладиаторским боям древности. При всём уважении профессионалов друг к другу, каждый понимает, что живым с арены может уйти только один из поединщиков. Труп его противника служители цирка крюками вытащат с арены через Ворота смерти…

Понимая это, Эсла старался во всё вникать сам, не упустить ни одной мелочи. Между тем, в подготовке его самолёта были задействованы очень серьёзные инженерно-технические силы. Из Штатов на зафрахтованном компанией «Скаймастере» прибыла многочисленная команда специалистов. Транспортник также доставил дополнительную аппаратуру для установки на истребитель. Однако стремление руководства корпорации навесить на флагманский «Сейбр» все, что только возможно, привело к парадоксальному результату. Новейшая электроника ломалась даже от недоброго взгляда. Ведь по некоторым приборам ещё не были завершены испытания.

Эсла был в бешенстве. Главный инженер несколько раз гонял транспортный борт в Штаты за новыми комплектами оборудования. Когда же, наконец, тестирования на земле и в воздухе показали, что всё работает безукоризненно, самолёт до боя загнали в крытый ангар. И каждый день механики фирмы тестировали все его системы.

За два дня до боя Эсла обедал в компании специально прилетевших пожелать ему удачи топ-менеджеров своей фирмы. Один из них, указав на фиксирующую повязку на локтевом суставе правой руки лётчика, с тревогой спросил: не помешает ли ему травма послезавтра. На это Филипп самодовольно ответил, что никогда ещё не был так рад подобной проблеме, ведь благодаря ей в зарядных ящиках вражеского истребителя будет на треть меньше снарядов, чем полагается.

– Это ещё одно моё секретное оружие против русского! Он то полагает, что беря меньший боезапас, выиграет в пилотировании. Но перед самым вылетом врач обколет мой локоть новокаином, благодаря заморозке я смогу орудовать рукой, не чувствуя боли. И никто не сможет обвинить меня в том, что я поступаю не по-джентльменски. Локоть то у меня действительно разбит, а про уколы разговора не было…

Глава 52

Как только Борис Нефёдов вернулся из плена, он первым делом доложил командованию авиакорпуса о посаженом им «Сейбре», указав приблизительные координаты его местонахождения. Однако, сразу эвакуировать самолёт в наш тыл не удалось. И тому были разные причины…

Нефёдова такая нерасторопность начальства выводила из себя. Столько сил было потрачено, несколько прекрасных лётчиков отдали свои жизни, чтобы выполнить важное государственное задание. И вот из-за бюрократических проволочек всё могло пойти прахом. В любой момент американцы могут отыскать «Сейбр» и вытащить его у нас из-под носа, либо разбомбить вдребезги.

Однако, как оказалось, именно благодаря такой заминке Нефёдову представилась возможность лично отправиться за своим трофеем в составе спецкоманды технических специалистов. Руководил группой инженер-полковник Ефим Лазаревич Левин. Борис давно знал этого толкового вдумчивого офицера, как прекрасного специалиста и тонкого интеллигентного человека, и был рад тому, что именно ему поручили это дело. Это был очень примечательный персонаж. Фанат своего дела. Вместо офицерской формы на аэродроме полковник обычно носил простой синий технарский комбинезон без знаков различия. Причём, увлёкшись работой, часто не замечал, что не только одежда и руки у него испачканы машинной смазкой, но и лицо. Ефим Лазаревич носил старомодные круглые очки на специальной резинке, которая дополнительно поддерживала дужки. Чтобы во время сложного ремонта не приходилось постоянно поправлять съезжающие очки.

Была у Ефима Лазаревича ещё одна – весьма редкая в армии черта, которая не могла не вызывать уважение. Он не боялся начальства. Или убедил себя в том, что не боится. Была у него присказка на тот случай, если командование вызывало его на ковёр или надо было за кого-то заступиться. Накачивая себя на предстоящий разговор, полковник обязательно произносил: «Чего мне бояться, ведь я вступил в партию в 41-в в окружении, будучи евреем» (первый вопрос, который обычно задавали немцы очередной группе пленённых окруженцев: «Комиссары, коммунисты, евреи есть?» Их расстреливали на месте).

Иногда, в особо опасных ситуациях, Левин произносил это омертвело, но заветная фраза, словно клич боевой трубы заставляла этого близорукого интеллигента, забыв про осторожность, бросаться в драку за справедливость. За это даже примитивные начальники-сатрапы часто в душе его уважали…

Самолёт находился примерно в километре от берега. Природа надёжно укрыла его. Когда начинался отлив, и море отступало, взгляду открывался странный «камень». И если не знать наверняка, что именно ты ищешь, то запросто пройдёшь мимо, не заметив ничего примечательно на обнажившемся морском дне. Самолёт почти по самую кабину врос в песок и сплошь покрылся водорослями, став практически неотличим от прибрежной морской скалы, не только с воздуха, но и с земли. В этом районе таких, выглядывающих из песка горбатых огромных валунов, было много. Именно поэтому, несмотря на проводившиеся широкомасштабные поиски исчезнувшего «Сейбра», американцам до сих пор не удалось обнаружить его. Хотя с того дня как Борис вынудил вражеского пилота сесть здесь «на брюхо» по фронтовым меркам прошла целая вечность.

Неприятельский лётчик находился в кабине. Первым делом техники вскрыли ломами стеклянный колпак фонаря и достали его. У погибшего оказалась украинская фамилия Тарасюк. Документы убитого забрал себе приехавший с группой офицер особого отдела авиакорпуса, а тело закопали на берегу, предварительно стащив с него представляющий большой интерес для советских учёных противоперегрузочный высотный костюм.

Для начала работ погоду выбрали такую, чтобы облачность почти «цеплялась» за землю. Правда, Борис предлагал дождаться темноты. Но офицер разведки пояснил, что ждать опасно, ибо вокруг шныряют вражеские диверсионные группы, которые могут что-то пронюхать и устроить нападение или навести вражескую авиацию.

– А у нас только три ТТ[74] и один ППШ[75] на всех.

Под руководством энергичного техник-лейтенанта «Сейбр» подцепили стальным тросом к «Студебекеру» и попытались таким макаром вытащить на берег. Старый автомобильный двигатель захлёбываться, но не мог даже сдвинуть самолёт с места. Тогда входящий в эвакуационную команду корейский Санг-ви (капитан) отправил своего помощника за дополнительной рабочей силой. Через час на берегу собралась внушительная толпа из 500 жителей окрестных деревень. Корейский офицер без разбору пригнал всех, кто попался ему на глаза – молодых и старых, женщин и подростков.

Бурлаки опутали самолёт морскими канатами и быстро вытащили его на берег. Теперь за дело взялись техники с инструментом в руках, которые начали разбирать истребитель и по частям грузить его на «Студебеккеры».

В самом конце разборки американцы всё-таки засекли место проведения секретной операции. Вражеский самолёт-разведчик пробил облачность, едва не столкнувшись с землёй. F-84 очень низко пролетел над собравшимися на берегу людьми. Его пилот явно хотел получше разглядеть, что за странная суета происходит внизу. На втором заходе американец открыл огонь из пулемётов. Бомб у него явно с собой не было. Но можно было не сомневаться: на зов разведчика быстро слетятся ястребы поопасней.

– Если не уберёмся немедленно отсюда, нам конец – сказал Левин, ни к кому персонально не обращаясь. Но после его слов механики, откручивающие у «Сейбра» крылья, заработали вдвое проворней. Сняв с себя офицерскую тужурку и засучив рукава рубашки, инженер-полковник тоже взял гаечный ключ и принялся помогать подчинённым…

От побережья до аэродрома дорога шла через горные туннели. В них можно было укрыться, как в бомбоубежище и дождаться наступления темноты. Когда грузовики уже отъехали от берега, американские корабли по координатам, сообщённым пилотом самолёта-разведчика, начали обстрел данного участка побережья из мощных дальнобойных орудий. Задержись группа с погрузкой трофея хотя бы на пятнадцать минут, и их накрыл бы артиллерийский огонь…

Но и вздыхать с облегчением ещё было рано. Неприятельские ударные самолёты уже наверняка находились в воздухе и на форсаже спешили настигнуть русских похитителей чужих военных секретов.

До первого туннеля группа добралась без приключений. Здесь дождались ночи и поехали дальше. Однако затемно добраться до следующего туннеля не успели. Уже начало светать, а до укрытия, судя по карте, оставалось ещё три километра. Командир группы начал подгонять водителей, умоляя, чтобы они прибавили газу. Шофера и рады были ехать скорее, но как ни старались, не могли выжать дополнительных «лошадок» из старых лэндлизовских двигателей.

– Это чёртово железо не зря упирается – своим подыгрывает, стерва! – зло философствовал сидящий рядом с Нефёдовым техник, в яростном запале зажёвывая папиросу в оскаленных зубах. Борис впервые подумал о том, что вот ведь действительно ирония судьбы: они везут похищенный у американцев самолёт на американском же грузовике!

Машины уже подъезжали ко входу в туннель, когда на них начал пикировать В-26 Marauder, прозванный в Корее «ночным старшиной». Этот самолёт и вправду был великолепным ночным охотником. Но в этот ранний час американский экипаж и без специального оборудования мог видеть вражеский конвой и прицелиться по нему с большой точностью.

«Студдебекеры» буквально ворвались в туннель. В-26 дал залп эрэсами им вслед. Но машины успели углубиться в гору метров на сто пятьдесят, а реактивные снаряды обычно дальше тридцати метров в туннель не пролетают – ударяются о дорогу или о стены и взрываются. Так и произошло в этот раз. Позади загрохотало так, будто гора вот-вот осядет и придавит всей своей невообразимой тяжестью людей и машины. Стены туннеля задрожали, с бетонного потолка посыпалась извёстка. Потом всё стихло. Конвой остановился, все вышли перекурить. В той стороне, где был вход в туннель, клубились облака пыли.

– Да, мужики, можно сказать второй раз мы сегодня родились – обвёл стоящих рядом солдат и офицеров умными мягкими глазами командир группы инженер-полковник Левин и печально улыбнулся, – а я уж решил, что не быть мне генералом. В белорусском местечке, откуда я родом, ещё не было ни одного генерала. А так хочется однажды прикатить на родину в отпуск в лакированной машине. Щёголем профланировать по главной улице в золотых погонах, отсвечивая лампасами, при генеральском кортике! И представлять, как знающие тебя с детства тётя Фрида и жена аптекаря мадам Гамельн, говорят у тебя за спиной: «Не может быть! Неужели этот тот самый Фима, что не стал скрипачом, как его отец, и о котором все говорили, что он готовый шлемазл[76], ибо нельзя преуспеть в жизни, будучи последним в молитвенной школе при синагоге и не получив приличной профессии. Кто бы мог подумать, что, не умея даже драться, можно стать большим военным! И это с его-то музыкальными пальцами! Какой кошмар!!!».

Слушающие командира офицеры понимающе улыбались. Никто почему-то не подумал о том, что жители всех белорусских еврейских местечек были поголовно уничтожены гитлеровскими зондеркомандами ещё в 1941 году…

Глава 53

Когда Сейбр доставили на китайский аэродром, его сразу хотели отправить в Москву. Но Нефёдов уговорил командира корпуса, ненадолго оставить американский истребитель на авиабазе, чтобы видевшие противника только в воздухе лётчики хорошенько рассмотрели «дракона» вблизи – полазили по нему, изучили устройство, посидели в кабине. Как только по полкам авиакорпуса распространился слух об удивительном трофее, в ангар, где хранился «Сейбр», началось настоящее паломничество летающей братии. Ребятам хотелось близко увидеть врага, пусть и в разобранном виде. И все, кто осматривал «Сейбр», давали ему очень высокую оценку. Особенно лётчикам нравилась кабина неприятельской машины – просторная, всё до малейших деталей продумано и сделано так, чтобы сделать максимально удобной работу пилота. Такое впечатление после МиГ-15, что пересел в автомобиль более высокого уровня – из «Москвича» в «Кадиллак».

Только теперь многие пилоты, включая и «Анархиста», поняли, почему так сложно в воздушном бою незамеченным подкрасться к «Сейбру». Помимо радиолокационной системы защиты хвоста, большую роль играл превосходный обзор из кабины. В МиГ-15 ты сидишь, как в глубоком корыте – по самые плечи скрыт в кабине, над бортами только голова торчит. Плюс толстый стальной переплёт фонаря мешает тебе видеть, что твориться вокруг. Чтобы наверняка убедиться в том что коварный супостат не подкрадывается к тебе сзади-снизу, требуется положить самолёт на спину. Для того чтобы лётчик хоть что-то мог разглядеть в слепой зоне у себя за спиной, в кабине МИГа даже был установлен перископ заднего обзора.

На «Сейбре» же, прозванным советскими лётчиками за большой фонарь «горбатым», летчик сидит в стекле чуть ли не по пояс. Естественно ему все прекрасно видно.

Прицельное и навигационное оборудование «Сейбра» тоже оказалось более совершенным, чем на МиГе.

На МиГе перед лётчиком установлена головка прицела, о которую при вынужденных посадках часто разбивали лицо. В американской кабине впереди всё чисто, ровно и красиво. На приборной доске какой-то блок смонтирован с отражателем, который прямо на бронестекло высвечивал сетку прицела и самую необходимую боевую информацию. Фантастическая технология для ребят, многие из которых до последнего времени летали на самолётах с примитивными прицелами в виде круга, нарисованного на козырьке кабины!

Особенно Борису приглянулся американский авиагоризонт. Он имел все степени свободы. Прибор был не только технологически удобен, но и красив. «Небо» на нём, как и положено, было приятного для глаза голубого, а не серого цвета. Миговский авиагоризонт ГК-47Б ни шёл ни в какое сравнение с американским, ибо показывал положение самолёта в пространстве неточно, часто барахлил, а определённые режимы полёта вообще не отображал.

В общем, как и ожидалось, американский истребитель многому мог научить советских авиаконструкторов. Вскоре его отправили в Москву для детального изучения. Но вместо «спасибо» из НИИ ВВС пришло сердитое указание примерно наказать руководителя спецкоманды инженер-полковника Левина и других виновных (среди перечисленных провинившихся значилась и фамилия Нефёдов). Оказалось, что осматривавших «Сейбр» столичных генералов возмутило, что самолёт прислали грязным, в тине и иле. Распекавший по телефону командира группы высокий столичный чин грубо орал на него: «Вы что не могли отмыть груз, прежде чем в Москву отсылать! Да за такое свинство с вас погоны снять мало. Прислали, понимашь, дерьмо, и уже дырки для орденов себе небось просверлили!».

В этот момент Борис находился рядом и видел, как Ефим Лазаревич поднялся со стула, расправил плечи. Он медленно снял очки, неторопливо убрал их в нагрудный карман гимнастёрки и застегнул на пуговичку. Затем спокойно произнес:

– Рядом со мной сидит человек, который, рискуя жизнью, добыл для Родины это самолёт. Поэтому я считаю в высшей степени оскорбительными ваши слова, товарищ генерал. И не желаю продолжать этот разговор. Извините.

Положив трубку, Левин повернул к Борису побелевшее лицо и устало сказал:

– Мой вам совет, Борис Николаевич: в следующий раз, когда вас отправят добывать царю реактивную жар-птицу, не просите снарядов сверх лимита, или истребитель поновее. Просите побольше моющего средства… Как видите, начальство чистоту более всего остального уважает.

Глава 54

Назначенный день дуэли неумолимо приближался. Накануне поединка Борису позвонил лично Василий Сталин и, наконец, поздравил его с успехом. Только теперь «генерал Вася» удосужился это сделать. Заодно Сталин-младший сообщил Нефёдову радостное известие: его жену выпустили из тюрьмы и ей сразу привезли сына.

– Так что, как видишь, Борис, я своё слово держать умею, – самодовольно усмехнулся Василий. – Обещал тебя за это задание к Герою представить. Помню. Так и будет! Вскоре повесишь на грудь золотую звёздочку… Когда собираешься возвращаться? Ты мне тут очень нужен.

Это прозвучало как приказ, однако Нефёдов ответил:

– У меня тут ещё одно дело осталось…

Сталин недовольно хмыкнул и повесил трубку…

Между тем первые полки 64-го Истребительного авиакорпуса начали покидать зону конфликта. Борис тоже получил теперь уже официальное предписание отбыть на родину. Всего через четыре дня ему надлежало явиться в отдел кадров Московского округа ВВС. Всё складывалось таким образом, что можно было со спокойной совестью махнуть рукой на данное американцу обещание, как на технически невыполнимое. Но Нефёдов не мог нарушить данное слово. Поэтому стал думать, что делать. И тут он узнал, что оставляют инструкторов для обучения корейский пилотов. Это была единственная возможность задержаться. Но командование корпуса без малейшего энтузиазма восприняла просьбу Нефёдова. Какой из него инструктор, если он продолжает числиться в госпитале! Тогда Борис обратился к знакомому командиру северокорейского штурмового авиаполка. В начале корейской командировки «штрафники» здорово выручили дружественные Ил-10. И корейцы это помнили. Вскоре к командованию 64-го авиакорпуса обратился лично генерал северокорейских ВВС с просьбой: позволить опытнейшему русскому лётчику месяц поработать инструктором, поучить молодых пилотов. Естественно отказать в такой просьбе союзнику никто в штабе корпуса не решился. Правда виновник дипломатической интриги получил грандиозный нагоняй от начальства за своё «хитрожопство». Так что о том, чтобы оставить ещё и своего личного авиамеханика Витю «Барахольщикова», и заикаться не стоило.

И вот наступило утро того самого дня. Погода стояла морозная. Над головой прозрачная хрустальная глубина, в которой ослепительно сияло ледяной мёртвой звездой не греющее солнце. В его лучах истребитель ослепительно сверкал полированной сталью. Глядя на него, лётчик подосадовал, что из-за бюрократических проволочек самолёт не успели выкрасить в тёмный цвет, чтобы камуфляж сливался с фоном земли. Он предпочёл бы в этом вылете стать мухой на фоне ковра, которую очень сложно заметить и прихлопнуть.

Борис подошёл к самолёту в сопровождении своего любимца – пса по кличке «Бифштекс». У пса было игривое дурашливое настроение, что Нефёдов истолковал, как хорошее предзнаменование. Ведь животные обычно предчувствуют близкую судьбу своих хозяев.

Возле двухместной учебно-тренировочной «спарки» Нефёдова уже ждал молодой курсантик или, говоря по-военному ученик-лётчик – «учлёт». Когда паренёк докладывал инструктору о готовности к полёту из его рта шёл пар. Курсант тоже облачился в экспериментальный высотный костюм По распоряжению инструктора, курсант облачился в экспериментальный высотный костюм. В начале командировке у особой группы их было аж шесть, но потом пять пришлось по распоряжению руководства отправить обратно в Москву – из соображений сохранения военной тайны. Нефёдову удалось нелегально оставить лишь один комплект. Однако, он, не задумываясь, отдал его мальчишке, за жизнь которого нёс ответственность.

После курсанта к Нефёдову подошёл механик. По его словам, машина была под завязку заправлена топливом и снаряжена боеприпасами для полигонной стрельбы (выполняя условие поединка, Борис заказал урезанный комплект снарядов). Слушая техника, лётчик задумчиво косился на серебристую птицу. Вообще-то по своим летным качествам УТИ МиГ-15 почти не отличался от боевого одноместного варианта этой машины. Можно было сказать, что он сохранил все боевые возможности базовой модели. Так что Нефёдову ещё повезло.

Некоторых инструкторов сажали на поршневые учебно-тренировочные «спарки». Корейцы экономили ресурс ценной реактивной техники и допускали к ней только самых перспективных молодых лётчиков. Основная же масса новичков училась летать на экономичных «пропеллерах». А на малоскоростном и маломанёвренном двухместном Як-18, не говоря уже о допотопном «кукурузнике» По-2, не повоюешь даже с поршневыми американскими истребителями, таким как «Корсар» или «Мустанг».

Но слава Богу, союзники всё-таки знали, кто такой «Анархист». Ему по статусу полагался отдельный коттедж в городке авиаторов с прислугой, талоны в столовую для старших офицеров и реактивная машина, в качестве рабочего места. Так что всё было бы ничего, если бы не второй человек в передней кабине учебного МиГа. Механик заметил сомнение в глазах лётчика и истолковывал его по-своему:

– Да нет, машина не убитая. Вы не сомневайтесь, товарищ подполковник. Всего шесть месяцев прошло, как её с завода перегнали. А местные инструктора и лётчики на штопор почти не тренируются, максимальных перегрузок, как огня боятся. Так что можно сказать: в почти в новый самолёт садитесь.

Борис кивнул, а про себя подумал: «Новая то она новая, а всего максимума из неё всё равно не выжать. Грузновата кобылка для сшибки один на один с серьёзным противником. Мне бы сейчас вместо этой „школьной парты“ полноценный ястребок без стажёра в нагрузку. А так придётся одним глазом за неприятелем следить, а вторым за детсадовцем в передней кабине приглядывать, чтобы не натворил чего с перепугу… Эх, как бы мне втолковать мальчонке подоходчивей, чтобы он, когда дело дойдёт до мордобоя с американцем, примерно ручки на коленках держал и ничего не трогал. А то и сам пропаду и невинное дитя погублю».

Как и полагается для учебной машины, система управления в кабине инструктора была продублирована на ученическом месте. Отключить курсанта от всех рычагов и тумблеров было невозможно. И это действительно могло стать большой проблемой в бою.

Поэтому, прежде чем забраться в заднюю кабину, Нефёдов строго предупредил юного напарника на смеси русских и известных ему корейских фраз:

– Товарищ курсант, запомните: инструктор в задней кабине ничего просто так не делает! И если он берёт на себя управление, значит, так надо! Не мешайте ему! Тем более, если не понимаете, зачем он это делает! Иначе погибнем! Оба!

Кореец, судя по его виду, ничего не понял. Тогда Борис пояснил, что у него есть особый дар предвидеть будущее. Так вот, сегодня ему снились гробы.

– И крышки тем гробов захлопнуться над нами, если меня не послушаешь.

Кореец вытаращил испуганные глаза на инструктора. Как Борис и предполагал, известие потрясло парня. В авиацию здесь набирали от сохи. Во главу угла ставилось рабоче-крестьянское происхождение. Многие молодые корейские и китайские лётчики не знали грамоты. Школьные знания им заменяли разные деревенские суеверия. Так что подростковую психику курсанта не сложно было впечатлить страшной сказкой.

Глава 55

…Это было почти идеальное нападение. Появившись в назначенный срок в оговоренном районе, Нефёдов ожидал от своего визави любого подвоха. Но то, что произошло, ломало все представления о возможной завязке поединка. Аппаратура, которая должна была звуковым сигналом предупредить лётчика о том, что его самолёт облучается вражескими прицельными дальномерами, почему-то не сработала. Его снова выручила уже не однажды спасавшая привычка постоянно крутить головой. Повезло также, что на такой высоте ракета оставляла за собой широкий белый след, который был отлично виден в почти безоблачном голубом небе. Но на этом везение заканчивалось. Ведь нужного опыта у него не было. Крылатая смерть стремительно настигала его, а Борис не знал, что ему предпринять!

Ракеты «воздух-воздух» являлись оружием загадочным для советских лётчиков. Много было разговоров, как можно их обхитрить. На эту тему уже читались лекции в военно-воздушной академии и писались диссертации. Но всё это была теория. На практике же никто точно не знал, как поступать, в ситуации, когда на тебя со скоростью 110 метров в секунду несётся начинённый тридцатью килограммами мощной взрывчатки крылатый снаряд…

В лучах солнца Борис заметил блеснувшую на горизонте крупинку вражеского самолёта. До него было километров 10–15. Американец явно рассчитывал кончить дело издалека, не подвергая себя ни малейшему риску. Джентльмен хренов!

По спине Бориса струился холодный пот, мысль работала лихорадочно: как отвязаться от несущейся по его следу торпеды? Пытаться уклоняться от ракеты по классической схеме, как от неприятельского истребителя, означает почти наверняка подписать себе смертный приговор. Беспилотный снаряд обладает таким свойством, как сверхманёвренность и настигнет тебя в два счёта. В носовой части ракеты находится датчик, реагирующий на тепло, излучаемое реактивным двигателем самолёта-мишени. Пока аппаратура наведения крылатой убийцы «видит» сопло МиГа, отвязаться от неё невозможно.

Оставался лишь один способ попробовать сбросить смертельный захват – сделать так, чтобы ракета тебя «потеряла». То есть надо было «обмануть» тупо выполняющую заложенную в неё программу машину. Но до тех пор, пока ракета находится в задней полусфере самолёта, её датчики реагируют на разогретое сопло МиГа. Значит, надо круто развернуться прямо на убойное жало, начинённое десятками килограммов сверхмощной взрывчатки, способной порвать самолёт в клочья. И идти навстречу воздушной торпеде, стараясь держать нос истребителя прямо на неё! При этом нельзя показать даже минимальный отсвет излучения своего двигателя системе наведения ракеты. Таким образом разойтись с собственной смертью предстояло всего в нескольких метрах…

Борису не приходилось слышать, чтобы кто-нибудь исполнял такой смертельный номер. Ведь было неизвестно, как поведёт себя ракета при сближении на встречных курсах. А вдруг в головку самонаведения чёртовой дуры заложена какая-нибудь гадская программа как раз на такой случай?!

Все эти размышления вихрем пронеслись в голове лётчика. В это время по внутренней радиосвязи было слышно, как ни о чём не подозревающий курсант безмятежно мурлычет на своём языке песенку…

Первым делом Борис сбросил подвесной топливный бак, чтобы облегчить самолёт и повысить его манёвренные характеристики. Вслед за этим последовал удар правой ногой по педали и резкий рывок ручкой. «Забросив» руль направления вправо, Борис развернул машину на 180 градусов буквально «на пятачке». Земля накренилась, так что пилот повис на привязных ремнях. Далеко внизу раскинулся безбрежный горный ландшафт, состоящий из тысяч складок и неровных выступов.

От резкого манёвра курсант ойкнул. В наушниках послышался стук, напоминающий удар головой о переплёт фонаря кабины. Хорошо ещё, что парень был в шлеме. Однако можно было себе представить, каково сейчас приходилось необстрелянному юноше в передней кабине, который не может понять, что происходит. Но сейчас некогда было разъяснять напарнику обстановку.

Буквально через несколько секунд произошла рискованная встреча. Ракета прошла в каких-то пяти-семи метрах от заканцовки левого крыла МиГа. Прием сработал. Необычным маневром «Анархисту» удалось справиться с крылатой напастью. Теперь предстояло заняться тем, кто её запустил…

Эсла, будучи уверенным, что застал врага врасплох и не ожидая, что противнику удастся избежать гибели от его «серебряной пули», вдруг сам оказался в опасном положении: невредимый русский оказался у него на хвосте. Однако американский ас быстро справился с собственными чувствами и не позволил русскому воспользоваться своим удивительным успехом. Эсла ловко поворачивал свой самолёт, каждый раз находясь под таким ракурсом к преследователю, что в него крайне сложно было попасть. Между тем по условиям поединка Нефёдов взял с собой неполный боекомплект в 150 снарядов. Столько расходуется за семь с половиной секунд беспрерывной стрельбы. Даже самому экономному и опытному снайперу такого количества снарядов могло хватить всего на один-два хороших пушечных залпа. Поэтому Борису приходилось сдерживать себя, ожидая подходящего момента, чтобы ударить наверняка.

Между тем многоопытный враг прибегал то к одной хитрости, то к другой. Вот он вдруг выпустил огромные тормозные щитки и закрылки в надежде, что увлёкшийся погоней русский проскочит вперёд и огребёт по полной программе. На истребителе «чернокожей звезды» была установлена очень мощная 30 мм пушка. Даже когда её снаряд проносился вблизи от неприятельского самолёта, тот содрогался, словно от удара гигантской кувалдой. Всего одного-двух таких снарядов хватило бы, чтобы покончить с МиГом и его экипажем. Так что ошибаться Борису было нельзя.

Но вскоре Эсле удалось обмануть Нефёдова благодаря очень необычной уловке: в передней части на днище «Сейбра» краской была нарисована ложная кабина. В суматохе реактивного боя, когда события развиваются очень стремительно, даже опытный профессионал может купиться на подобную уловку. Приняв фальшивую кабину за настоящую, Борис неправильно истолковал намерение своего оппонента. Нефёдов решил, что американец уходит в правый вираж, и стал его отрезать, а Эсла ушёл влево. У американских лётчиков такой приём назывался просто «spoof» – обман. Похожим образом мошенники быстро меняют напёрстки у вас на глазах, чтобы в нужный момент убедить, что шарик находится вот под этим колпачком, хотя на самом деле его там нет…

Ловко финтанув противника, Эсла выполнил бочку с превышением, и вскоре занял убойную позицию позади МиГа. Бойцы поменялись местами: охотник снова стал дичью. Теперь уже Нефёдову приходилось вертеться ужом на сковородке, чтобы не подставиться под расстрел…

Глава 56

…Обозначив разворот в одну сторону, Эсла ушёл в другую, и пошёл за противником. Вскоре он оказался сзади и выше МиГа – идеальная позиция, чтобы поставить точку в затянувшемся поединке, и отправить горящие обломки русского самолёта к земле, где их уже заждалась команда кинооператоров. До МиГа было чуть более ста метров. Победа, можно сказать, уже лежала у него в кармане – в красивой фирменной упаковке. Филипп уже мысленно видел, как на базе его встречают журналисты. Боссы компании тоже непременно будут там, чтобы под вспышки фотокамер пожать руку победителю и предложить ему новый контракт.

Чернокожий Ас улыбнулся этим мыслям и отдал ручку от себя…

Однако прицельная марка все время оказывалась выше юркого маленького ястребка. Эсла не понимал, что происходит. Видимо, электронная аппаратура, создававшаяся инженерами с учётом ограничений воздушного боя, просто не срабатывала по цели, практически находящейся на земле. Современная электроника просто не была рассчитана на подобных крейзи-пилотов.

– Чёртов алкоголик! Только эти русские могут летать пьяными – выругавшись, догадался Эсла. По спине американца заструился пот. Ему пришлось переключиться с автоматического прицеливания на ручной режим.

Два самолёта мчались над руслом высохшей реки. Высота была столь ничтожная, что реактивная струя, вырывающаяся из сопла МиГа, поднимала в воздух шлейф пыли и камней с речного дна и они стучали по обшивке самолёта-преследователя, грозя пробить стекло его кабины или быть затянутыми в воздухозаборник двигателя. Эсла всё больше нервничал. Он мог не экономить снаряды и поэтому то и дело жал на гашетку в надежде хотя бы случайно зацепить русского…

Борис увидел, как один их неприятельских снарядов, проскочивший над его правым крылом, попал в скалу впереди и поднял на воздух гигантский кусок камня весом несколько тонн. Столь исполинская сила вражеского оружия впечатляла. Надо было срочно выходить из-под удара. Срочно требовалось смелое нестандартное решение!

Сам шалея от собственного безумства, Борис резко сбросил скорость, самолёт начал крениться вправо, опуская нос к земле. А ведь каменистое речное дно совсем рядом! Расчёт был на то, что безумный его поступок озадачит американца и заставит его проскочить вперёд. Но тут вмешался пацан в соседней кабине! Теперь Нефёдову приходилось бороться с выходящим из-под контроля самолётом, уходить от противника, и всё это энергично преодолевая сопротивление ног курсанта на педалях (его то учили что на малых скоростях, особенно у земли, сучить педалями нельзя). Но Борису сейчас было не до азбучных истин – ситуация не та!

– Не лезь в управление! Ослабить ноги! Ослабить ноги! – орал напарнику Нефёдов по СПУ[77].

Борис почти полностью дал левую ногу до прекращения кренения, затем ещё ниже «прижал» самолёт к земле, чтобы не подставиться под снаряд, попутно снова борясь на сей раз с курсантскими усилиями на ручке управления! Парень явно пребывал в состоянии паники, наверное думая примерно так: «Он что там в задней кабине, с ума сошёл – сучить педалями?! И тыкать ручкой от себя! Земля то рядом!». Затем мальчишке захотелось показать инструктору, что он тоже что-то там соображает и умеет летать, но он только мешал Борису, делая всё наоборот, усугубляя и без того сложное их положение. Борис крикнул ему:

– Да не мешай мне, слышишь! Беру управление на себя! Брось ручку, говорю!! – и, чтобы уж совсем лишить этого здорового лося воли к сопротивлению, подал вообще нестандартную команду: – Руки за голову!!!

К счастью, Нефёдов переборол курсанта. И очень вовремя: мимо с оглушительным рёвом пронёсся «Сейбр». Борис сразу дал «спарке» набрать скорость. А затем перевёл в набор высоты… Фух! Теперь наша очередь куражиться!

Следующие десять минут противники применили всё своё мастерство, задействовали по максиму весь свой громадный опыт. Между тем топливо было на исходе. Борис с опаской начал поглядывать на красную лампочку на приборной доске. Как только она замигает, это будет означать, что керосина осталось только на возвращение домой.

На какое-то мгновение «Сейбр» оказался у него в прицеле. Можно было стрелять. Но вместо того чтобы обрушиться всей своей огневой мощью на подставившегося противника, Нефёдов демонстративно покачал крыльями и развернул свой истребитель, давая противнику возможность уйти с честью. «Мы по полной программе мутузили друг друга почти 20 минут. Но зачем доводить дело до убийства! Для нас обоих это чужая война, которая к тому же не сегодня, так завтра завершиться. Так не лучше ли разойтись теперь миром?» – словно говорил противнику «Анархист».

Эсла прочитал благородный жест русского и заколебался. Ему тоже не было чуждо рыцарство. Однако ставки в этом бою для него были слишком высоки. Если он не собьёт этот МиГ, то вся его жизнь рухнет. На карьере можно будет ставить жирную точку. Америка не любит неудачников. «К чёрту джентльменство! – мрачно выругался Эсла. – В этом мире можно выжить, только побеждая в конкурентной борьбе». Эсла дал длинную очередь почти в упор по благородно подставившему борт врагу. Но из-за сильного волнения промахнулся. Бой завертелся с ещё большей интенсивностью.

Вскоре Нефёдову вновь удалось предугадать манёвр врага и выстрелить по мелькнувшему в прицеле «Сейбру». В этот момент они находились на высоте 13 780 метров. Американский самолёт задымил и начал круто разворачиваться для контратаки. Борис вдруг услышал в наушниках крик своего курсанта и грохот взрыва. Вначале он решил, что в переднюю кабину попал вражеский снаряд. Но по тому, как сразу потяжелел его самолёт, будто свинцом налилась ручка управления, Нефёдов понял, что произошло катапультирование. То, что он принял за разрыв снаряда, было срабатыванием пиропатронов отстрела фонаря кабины и пилотского кресла. Курсант-кореец просто сбежал в критический момент боя, воспользовавшись парашютом.

Без колпака передней кабины аэродинамика самолёта существенно ухудшилась – МиГ потерял в скорости и в манёвренности. Фактически он превратился в то, что охотники называют «сидячей уткой»…

«Сейбр» наскочил на «спарку» сбоку…

Борис получил резкий сильнейший удар в легкие. Самолёт перевернулся и провалился в бездну. Состояние безразличия ко всему затуманило мозг лётчика. Бьющее в глаза солнце начало гаснуть…

Глава 57

Эсла торжествовал. Он заметил пробоины в борту кабины МиГа, а на такой высоте, даже если его противник не погиб от пуль и осколков, он всё равно потерял сознание после разгерметизации кабины. Следуя за падающим врагом, Филипп надеялся увидеть и заснять на специально смонтированные на его истребителе дополнительные кино-фотокамеры, как самолёт знаменитого русского аса врежется в землю.

Чтобы иметь возможность в полной мере насладиться зрелищем, Эсла начал гасить скорость. Незадолго до крушения МиГа Филипп почти догнал свою жертву, он находился от русского на расстоянии всего 100 футов (30 метров), но никак не мог разглядеть лётчика из-за ярких солнечных бликов на остеклении кабины МиГа.

…Краем глаза Борис заметил приближающегося противника. Сам он был ранен, вдобавок в момент удара с него сорвало кислородную маску. Однако он всё ещё был жив! Губы его слабо зашевелились:

– Ладно, раз не захотел разойтись по-хорошему, поговорим по-плохому.

Прицел не работал из-за замыкания электропроводки, поэтому разворачивая самолёт в сторону приближающейся цели, Борис готовился выстрелить «навскидку», как только силуэт «Сейбра» окажется примерно на середине лобового стекла. Едва это произошло, Нефёдов тут же нажал на гашетку и удерживал её, пока в зарядных ящиках что-то оставалось. Неприятельский самолёт вдруг исчез, вместо него вырос огромный огненный шар. Видимо от попадания одного из снарядов сдетонировал боекомплект «Сейбра». Обломки американского истребителя разлетались во всех направлениях. Борис огляделся, надеясь увидеть распустившийся купол парашюта, но небо вокруг было пустынно…

Глава 58

Блестяще выполненное задание Василия Сталина помогло Борису вытащить из тюрьмы жену, вернуть сына. Но обещанного генералом карьерного взлёта не последовало. Василию не понравилось, что строптивый подчинённый не вернулся из Кореи в Москву по первому его зову. Поэтому он приказал задержать уже заготовленный в его секретариате приказ о присвоение подполковнику Нефёдову воинского звания «полковник». Также было положено под сукно представление командующего округом отличившегося пилота к званию Героя Советского Союза.

Впрочем, вспыльчивый, но отходчивый Василий мог бы через некоторое время снова изменить своё решение, всё-таки Нефёдов был его любимцем. Но в марте 1953 года умер его великий отец. Вскоре после этого сын скончавшегося «Отца народов» попал в опалу. Вначале по распоряжению министра обороны Николая Булганина Василию пришлось покинуть Москву, чтобы принять командование одним из провинциальных округов. А 28 апреля 1953 года Сталин-младший был обвинён в клеветнических заявлениях, направленных на дискредитацию руководителей коммунистической партии, в многочисленных злоупотреблениях служебным положением, и приговорён к 8-ми годам тюрьмы.

Так как Бориса Нефёдова считали человеком Василия Сталина, то и ему перекрыли кислород. Из армии снова пришлось уволиться. Военная прокуратура попыталась притянуть Нефёдова к уголовному делу о финансовых махинациях бывшего командующего Столичным округом ВВС. И хотя следователи не смогли доказать, что Борис напрямую участвовал в афёрах бывшего шефа, тем не менее не него сделали крупный начёт. В погашение долга ежемесячно из подполковничьей пенсии отставника удерживалось две трети. Семья с большим трудом сводила концы с концами. Да что там говорить – они просто влачили нищенское существование. С казённой квартиры тоже пришлось съехать, а чтобы нанимать приличное жильё средств не хватало.

В этот сложный момент в жизни Нефёдовых появился их постоянный спаситель Лёня Красавчик. Однажды вечером одессит возник на пороге их тесной каморки с большим чемоданом в руках. Борис узнал этот чемодан. Лёня купил его в Китае по дороге на корейскую войну. Наши лётчики метко прозвали такие чемоданы «Б-29» – в честь огромных американских бомбардировщиков.

Скептически оглядев жалкую конуру, в которой ныне обитает его командир, Лёня печально изрёк:

– М-да… погляжу дела у вас, как в той задрипаной артели слепых до того, как я нанялся в неё директором. Ну ничего, теперь всё будет в ажуре.

Лёня взгромоздил чемодан на обеденный стол и с загадочным видом щёлкнул замками. Чемодан оказался доверху набит толстыми пачками крупных купюр. В ответ на вопрос: откуда такое богатство Лёне пришло откровенно рассказать, что это «наследство» жены японского разведчика Мэй, которую они спасли в Китае от мафиози из Триады. Оказалось «Одесса» ещё в Харбине на местном чёрном рынке обменял хранившиеся в чемодане Мэй акции на ювелирные украшения, золотые червонцы и прочие, конвертируемые на Родине активы.

– Теперь вы сможете купить дачку в сосновом лесу и жить там припеваючи, – радуясь за командира, объявил Красавчик.

– Ты присвоил чужие деньги! Грязные деньги! На них же кровь! – брезгливо кивнул на содержимое чемодана Нефёдов.

Лёня сделал осоловелые глаза и непонимающе пожал плечами. В сложных для себя ситуациях он предпочитал переходить на иносказательный язык притч:

– В связи с шестидесятилетием сослуживцы преподнесли подарок Кацу – купленное в складчину место на еврейском кладбище, именуемом «Счастливого пути». Очень дорогой подарок, только именинник почему-то не рад…

– Хватит мне зубы заговаривать, – возмущение Бориса только возрастало. – Я же тогда приказал тебе сдать чемодан в особый отдел!

Ой, вэй! – обиженно воскликнул одессит. – Что ви не знали, что я за деятель! Попасть в такую струю и сделать ручкой собственной Фортуне. Да после такого хамства эта капризная мадмазель знаться со мной не стала бы! Разве ж Лёня мог добровольно сдать такое богатство обормотам из особого отдела. Это ж всё равно, что самому себя поиметь… С ума сдвинуться мозгами! Перестаньте сказать, батя, ваши нелепые речи. Лучше берите бабки, и сделайте, наконец, своей семье хорошо…

С большим трудом, но «Красавчику» всё-таки удалось убедить командира, что хотя бы ради семьи ему стоит в этот раз проявить моральную гибкость. В конце концов они не крали эти деньги, они свалились на них по воле случая. Можно сказать – достались в наследство.

И действительно, Красавчик привёл в их дом не только деньги, но и удачу, с этого дня жизнь семьи Нефёдовых стала налаживаться: они купили дом, завели кое-какое хозяйство.

Глава 59

Шёл 1955 год. Однажды промозглым ноябрьским вечером к ним в дверь постучал осунувшийся, неряшливо одетый мужчина в тёмных очках. Он постоянно озирался и напоминал загнанного волка. Впрочем, таковым он и являлся. Преследуемый по пятам, не имеющий ни одного человека, которому мог бы довериться, беглый чекист вынужден был просить убежища у людей, которым сделал так много зла…

Несколько лет назад Артур Тюхис добился высокой должности, к которой шёл долгие годы буквально по трупам. В итоге сам Лаврентий Берия рекомендовал Тюхиса на должность Председателя Комитета государственной безопасности Украинской ССР, что было эквивалентно рангу министра. Но после ареста и расстрела Берии над всеми его ставленниками завис топор репрессий.

Во время одного из служебных визитов в Москву Тюхис имел встречу с одним своим старым сослуживцем, который тоже принадлежал к числу выдвиженцев покойного Лаврентия Павловича. В застольной беседе у того на квартире погруженный в тяжелые раздумья и находящийся в состоянии депрессии сослуживец откровенно предупредил Тюхиса: «Мы свое дело сделали и больше не нужны. Думаю, как и мы в свое время, новые люди будут избавляться от ненужных свидетелей. Мы слишком много знаем, в том числе о Никитке. Он ведь тоже не безгрешен. А тебе особенно надо Хрущёва опасаться. Он в 1937 году, как тебе должно быть известно, являлся первым секретарём ЦК Украины и подписывал расстрельные списки на многих честных партийцев. Никита обязательно станет подозревать, что ты у себя в Киеве собираешь на него компромат. Думаю, скоро он начнёт избавляться от ненужных свидетелей. Лично я, как только я почувствую, что дела плохи, – немедленно застрелюсь, чтобы не попадать в работу к костоломам в подвал родного учреждения…».

Наутро Тюхис, не закончив дела в Москве, срочно вернулся в Киев. На следующий день он как обычно вызвал утром машину, чтобы ехать на службу. До вечера занимался текущими делами в своём служебном кабинете: принимал людей, лично производил допросы особо важных арестованных, просматривал следственные материалы, читал поступившую корреспонденцию. Как обычно, в половине шестого вечера генерал попросил секретаршу вызвать машину, чтобы ехать домой ужинать. «Через три часа вернусь», – бросил он на ходу фигуристой смазливой брюнетке, с которой два раза в неделю на сорок минут запирался в своём кабинете. Трудоголик по натуре Тюхис не имел времени на долгие ухаживания за женщинами.

Около девяти часов вечера Тюхис вернулся в здание министерства. Отпустив водителя и личного телохранителя, генерал поднялся в свой кабинет. Он был в штатском с портфелем в руках. Проработав до пяти утра, Тюхис покинул здание министерства. Домой он пошёл пешком.

На следующий день в обычное для него время министр в своём департаменте не появился. Домашняя прислуга сообщила обеспокоенному секретарю, что вечером перед уходом на работу хозяин предупредил, что будет занят до утра, но до сих пор не возвращался. Подождав до обеда, секретарь и помощник решили открыть кабинет запасным ключом. На рабочем столе им бросилась в глаза записка, написанная рукой шефа. В ней говорилось: «Ухожу из жизни, чтобы не дать опорочить своё честное имя. Тело ищите на дне Днепра». В указанном в записке месте в кустах на берегу реки была обнаружена аккуратно сложенная одежда Тюхиса.

Из Москвы в Киев срочно была отправлена следственная бригада. Версию о самоубийстве, казавшуюся на первый взгляд правдоподобной, следователями подвергли сомнению после того, как энергичные поиски трупа в реке, продолжавшиеся несколько дней подряд, оказались безуспешными. Между тем загадочное исчезновение главы КГБ Украины вызвало серьезное беспокойство в высшем эшелоне власти. Дело находилось на контроле лично у Никиты Сергеевича Хрущёва. Генсек опасался, что высокопоставленный чекист скрылся с подборкой компромата на него, и намерен «вынырнуть» где-нибудь за границей, чтобы устроить грандиозный международный скандал.

Поискам беглеца придавалось столь важное значение, что было признано необходимым создать при всех местных управлениях КГБ специальные розыскные группы. В центральном аппарате в здании на Лубянской площади был организован оперативный штаба, координировавший действия аналитических подразделений и поисковых команд в масштабе всей страны. Фотографии Тюхиса и описанием его примет были разосланы во все территориальные органы милиции, включая транспортную. Все близкие и дальние родственники Тюхиса были взяты под контроль. Один из его двоюродных братьев, работавший на железной дороге в Саратове, обнаружив за собой слежку и опасаясь ареста, умер от кровоизлияния в мозг.

А Артур в это время скрывался на даче у людей, которым несколько десятилетий старательно отравлял жизнь. Но именно здесь его вряд ли станут искать – опытный чекист всё рассчитал верно. Правда, поначалу он боялся, что Нефёдовы откажут ему в убежище. И Борис непременно вышвырнуть бы негодяя за ворота, но жена уговорила мужа позволить всеми отверженному мытарю пересидеть несколько недель в подполе их дома.

– Ты посмотри на него, – кивая на своего бывшего мучителя, жадно уплетающего простую жареную картошку, говорила Ольга, – какой он стал жалкий. И куда только подевался прежний лоск. Помнишь, каким надменным красавцем он был в школе и потом… Всё-таки есть справедливость на свете…

Злой рок, очень напоминающий божье наказание, действительно преследовал Тюхиса. Устав сидеть в подполе, он стал по ночам выходить на короткие прогулки в сад. А потом решил уехать в Архангельск, чтобы попытаться под чужими документами уйти в загранку с рыбаками. Ольга съездила на Белорусский вокзал и купила ему билет на поезд. Но по дороге Тюхиса случайно узнала вдова расстрелянного военного инженера 2-го ранга Гланцберга, которую он самолично жестоко пытал в 1937 году на Лубянке. Тюхис поднимался на эскалаторе к выходу из метро, а она спускалась навстречу. В какой-то момент их глаза встретились и женщина пришла в неописуемое возбуждение. Она подняла крик. Подоспевший милиционер задержал Тюхиса и препроводил его в отделение для разбирательства. Здесь Тюхис предъявил паспорт на чужую фамилию. Его отпустили. Но Артур почувствовал, что кольцо вокруг него сжимается и поспешил обратно на дачу к Нефёдовым.

В эти самые дни секретарша исчезнувшего генерала вдруг вспомнила на допросе у следователя важную подробность, которая сразу сдвинула забуксовавшие было поиски высокопоставленной фигуры с мёртвой точки. Как-то после очередного сеанса секса «без отрыва от службы», доставая из своего личного сейфа купленные любовнице дорогие серёжки, генерал случайно выронил пачку документов, из которых выпал и раскрылся новенький паспорт. Молодая женщина сделала вид, что не успела прочитать фамилию под фотографией. Но на самом деле она её запомнила…

Дальнейшие события стали выстраиваться для Артура самым роковым образом. Когда задерживавший его в метро милиционер получил новую ориентировку на особо опасного беглого преступника, он вспомнил про недавний странный случай. И хотя Тюхис сильно изменил внешность, – отрастил бороду и усы, всегда носил тёмные очки, чтобы скрыть искусственный глаз, милиционер всё же вспомнил его по имеющейся в новой ориентировке фотографии. Далее оперативникам каким-то образом удалось проследить путь Тюхиса до подмосковной дачи…

Глава 60

В калитку дома Нефёдовых вошла грязная старуха. Никто бы не признал в этой опустившейся бродяжке бывшую «звезду» экрана Зинаиду Красовскую. Насильно отлучённая от любимой работы и нормальной городской жизни, сосланная своим куратором Тюхисом в дальний колхоз, где ей несколько лет пришлось выполнять самую грязную работу и пережить множество унижений, актриса тронулась умом. Артур успел позабыть о существовании переставшей быть ему нужной доносчицы, как о сломанной и выброшенной на помойку вещи.

Перед самым появлением Красовской, Тюхис впервые за несколько дней рискнул покинуть своё убежище в подполе. Он стоял в глубине сада и жадно вдыхал свежий воздух. Только что прошёл дождь, и дышалось особенно лёгко. И вдруг прямо перед ним на ведущей от калитки садовой дорожке, словно привидение из прошлой жизни, возникла свихнувшаяся актриса с дохлой вороной в руках. Она направлялась прямо к нему. Тюхис побледнел.

Потрясая дохлой птицей перед лицом человека, разрушившего её жизнь, бывшая актриса начала декламировать монолог из чеховской «Чайки»

– Я – чайка… Нет… Я – актриса… Помните, вы подстрелили чайку? Случайно пришел человек, увидел меня и от нечего делать погубил… Сюжет для небольшого рассказа…

Артур с ненавистью глядел на свихнувшуюся актрису. Вид этой дошедшей до маразма кривляющейся старухи вызывал у него омерзение и ужас. А ещё он инстинктивно почувствовал опасность, которая была как-то связана с её появлением. Ему захотелось выстрелить её беззубый косой рот ведьмы, чтобы она, наконец, заткнулась.

И тут Тюхис ощутил первые страшные симптомы приближающегося припадка – перед глазами замелькали золотые мушки, начало покалывать в районе затылка. У него оставались считанные минуты до начала приступа. Артур уже понял, что Красовская появилась тут не случайно. Конечно, где-то рядом находились его бывшие коллеги из органов. Он и сам любил в молодости импровизировать при арестах, чтобы сбить жертву с толка, ошеломить её и подавить таким образом волю к сопротивлению.

Но Артур страстно любил жизнь, чтобы безропотно позволить палачам взять себя и отвести на плаху. Он бросился в глубину сада. Вот и забор. По другую сторону ограды, словно из-под земли вырос широкоплечий парень. Артур дважды выстрелил из револьвера в его злые бесцветные глаза. Оперативник схватился за лицо, сквозь пальцы его сочилась кровь. «Этому каюк!» – удовлетворённо отметил Тюхис, перелезая через изгородь.

Он пересёк поле и углубился в лесную чащу. Когда на его пути возникла река, Тюхис без колебаний бросился в воду – это был шанс на отрыв. Течением его унесёт далеко отсюда, и даже если у преследователей есть натренированные на поиск людей псы, они потеряют его след. Только бы не утонуть, ох, – вода ледяная…

Он плыл очень долго. Ноги сводило, но зато зловещие предвестники припадка вроде как отступили. И это очень обрадовало Тюхиса. Значит, его организм ещё не утратил волю к сопротивлению. Жажда жизни оказалась сильнее страшной болезни. И всё-таки надо было выбираться, а то сердце могло не выдержать. Артур вылез на берег, некоторое время лежал на песке, собираясь с силами. Прислушивался. Вскоре до него донеслись спокойные голоса. Охотники уверенно шли вслед за ним по берегу. Они не спешили, как будто точно зная маршрут беглеца. Их спокойная уверенность потрясла Тюхиса и мгновенно изменила его психологический настрой.

«Ну вот и всё» – уныло понял беглец. Бороться дальше не имело смысла. Артур зашвырнул в воду револьвер и понуро поплёлся на голоса…

Его расстреляли по приговору военного суда через три месяца…

Примечания

1

В разгорающейся гражданской войне на стороне местных коммунистов участвовал в боевых действиях советский авиационный контингент. Основными боевыми самолётами, состоявшими на вооружении экспедиционного 64-го истребительного авиакорпуса, были новейшие на тот момент реактивные истребители МиГ-15 и его более совершенная версия МиГ-15 бис.

2

Для ориентации в пространстве и указания направления лётчики-истребители используют систему «часового циферблата»

3

Взлётно-посадочная полоса

4

Специальное земляное, либо бетонное укрытие для стоянки самолёта.

5

Презрительное прозвище немцев

6

Популярнейший супергерой из американских комиксов и фильмов сороковых годов.

7

Призовые авторские отчисления

8

Врачебно-лётная экспертная комиссия.

9

Истребитель Поликарпова И-16

10

Реактивные снаряды

11

После войны офицеры-лётчики носили кортики, как моряки.

12

Имеется в виду Германия

13

Система долговременных и полевых укреплений длинной около 4000 километров, созданная германской армией в 1940—44 годах после оккупации Франции вдоль европейского побережья Атлантики с целью предотвращения вторжения союзников на континент.

14

Ленд-Лиз (анг. lend-lease – давать взаймы, брать в аренду) – американская программа военных поставок вооружений, стратегического сырья, продуктов и разнообразного оборудования в период Второй мировой войны союзникам по антигитлеровской коалиции. Закон и ленд-лизе принят в США в 1941 году.

15

Секретные сотрудники – осведомители спецслужб

16

Министерство госбезопасности

17

Иван Александрович Пырьев – один из самых успешных режиссёров 1930—50-х годов. Шестикратный лауреат Сталинской премии.

18

Московский военный округ

19

«Сделать лимонную морду» – продемонстрировать кислое выражение лица (одесск. жаргон).

20

«Босяк» – грузчик на одесском жаргоне.

21

Так в двадцатые годы официально именовалась должность заместителя командира по морскому делу.

22

Сделка

23

База авиационного обеспечения

24

Гражданский воздушный флот, будущий «Аэрофлот».

25

Знаменитый советский оперный певец

26

Советский пикирующий бомбардировщик Пе-2

27

Фронтовое прозвище Ил-2

28

Соответствует майору

29

Рукотворная площадка на дереве для охотников

30

Кабина самолёта

31

Барак усиленного режима – штрафная тюрьма-изолятор, отгороженная от остальной зоны.

32

Начальник лагеря

33

Самодельный нож с узким лезвием (уголовный жаргон)

34

Обыск

35

Не обращая никакого внимания (одесск. жаргон)

36

Пресмыкаться; лебезить (одесский жаргон)

37

До упора – до конца, до безобразия (одесский жаргон)

38

«Нечем стрелять» – на одесском жаргоне означает полное отсутствие денег.

39

Мошенник на уголовном жаргоне.

40

Боксёр-легковес

41

Рычаг управления двигателем

42

Наёмные стрелки на «Диком западе»

43

Главное управление исправительно-трудовых лагерей – важнейший орган сталинской репрессивной машины.

44

Рабоче-крестьянская Красная армия.

45

Командир эскадрильи

46

Чёрный рис

47

Гоминьдан – националистическая партия Китая после разгрома японских оккупантов находилась в состоянии острой военной конфронтации с коммунистами Мао Цзэдуна. Одним из лидеров Гоминьдана являлся герой многолетней войны с японцами генералиссимус Чан Кайши, после поражения в войне против войск Мао президент Тайваня

48

Солдат армии США

49

Коммунистическая партия Китая

50

Гражданский воздушный флот

51

«Предоставить крышу» – взять под охрану (одесск. жаргон)

52

Ведите себя спокойнее (одесск. жаргон)

53

Довериться, поделиться проблемой

54

Полостные операции и ампутации без применения наркоза и обезболивающих средств.

55

Боже мой!

56

Королевские ВВС Великобритании

57

Коммунистическая партия Китая

58

Реактивный самолёт

59

Руусские поселенцы в Сибири

60

Помогите!

61

Солдат армии США

62

Чиновник в средневековом Китае

63

По-тюркски – передовой всадник.

64

Истребитель И-16

65

База авиационного обеспечения

66

Двухместный учебно-тренировочный истребитель

67

Командный пункт

68

Центральный аэрогидродинамический институт

69

Военная разведка и контрразведка гитлеровской Германии

70

Всесоюзная академия сельскохозяйственных наук имени Ленина

71

На сленге оперативников «СМЕРШа» – агент-парашютист

72

Реактивный самолёт

73

Врачебно-лётная экспертная комиссия

74

Самозарядный пистолет системы Токарева

75

Пистолет-пулемёт системы Шпагина

76

Неудачник по-еврейски

77

Межкабинное переговорное устройство в учебном самолёте

Content

Штрафники Василия Сталина
Операция «Восточный клинок»
Антон Кротков

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Примечания