Леони Суонн

Гленнкилл

Посвящается М.Д., без которого не было бы этой книги.

Действующие овцы

в порядке их появления

Мод — овца с хорошим обонянием, чем очень гордится.

Сэр Ричфилд — старый баран-вожак со слабеющим слухом и плохой памятью, но с прекрасным зрением.

Мисс Мапл — самая умная овца в стаде, возможно, самая умная овца в Гленнкилле и, может быть, самая умная овца в мире. Любопытна, упряма, с врожденным чувством ответственности.

Хайде — бойкая юная овечка, которая зачастую сначала говорит, а потом уже думает.

Клауд — самая пышнорунная овца в стаде.

Моппл Уэльский — раздобревший мериносовый баран с витыми рогами, которому практически всегда хочется есть. Но обладает прекрасной памятью: если что-то увидит, не забывает никогда.

Отелло — черный гебридский[1] четырехрогий баран с таинственным прошлым.

Зора — единственная в стаде Джорджа овца с рожками, черноголовая и загадочная, как пропасть.

Рамзес — молодой баран с едва пробившимися рогами.

Лейн — самая быстроногая овца в стаде, обладающая практическим умом.

Сара — маточная овца.

Ягненок — невольный свидетель трагических событий.

Мельмот[2] — брат-близнец Ричфилда, тот самый исчезнувший баран.

Корделия — любительница диковинных слов.

Мэйзи — наивная овечка.

Зимний ягненок — невыносимый возмутитель спокойствия.

Уиллоу — молчаливая овца, но об этой особенности никто в стаде не жалеет.

Баран пастуха Габриэля — баран со странностями.

Фоско — считает себя очень умным, и, надо сказать, по праву.

The trail wound here and there as the sheep had willed in the making of it.

Stephen Crane, Tales of Adventure[3].

1. Отважный Отелло наблюдает

— Еще вчера он был совершенно здоров, — сказала Мод. Уши у нее нервно подрагивали.

— Это ни о чем не говорит, — возразил Сэр Ричфилд, самый старый баран в стаде. — Он ведь умер не от болезни. Лопата — это не болезнь.

Пастух лежал в зеленой траве у проселочной дороги рядом с сенным сараем и не шевелился. Одинокая ворона устроилась на его груди, обтянутой шерстяным норвежским свитером, и с голодным интересом разглядывала его внутренности. Рядом сидел невозмутимый кролик. Чуть поодаль, у крутого обрыва, шло совещание овец.

Им удалось сохранить спокойствие, несмотря на то что утром они обнаружили своего пастуха таким непривычно холодным и совершенно безжизненным, и они очень гордились этим. Разумеется, поначалу от страха и растерянности кое-кто и кричал: «А кто же теперь будет приносить нам сено?» или «Волк! Волк!» Но Мисс Мапл быстро погасила панику. Она объяснила, что в середине лета на самом зеленом, самом тучном лугу Ирландии только болвану придет в голову жевать сено и что даже самые матерые волки не охотятся на своих жертв, вооружившись лопатой. А именно этот предмет, вне всякого сомнения, торчал в покрытом утренней росой теле пастуха.

Мисс Мапл была самой умной овцой во всем Гленнкилле. Многие утверждали даже, что она самая умная овца на свете. Хотя доказательств этому не было. В Гленнкилле каждый год проводился конкурс на звание самой умной овцы, но Мисс Мапл никогда в подобных мероприятиях участия не принимала. Коронованный венком из клевера (который в итоге съедался), победитель конкурса курсировал по пабам близлежащих городов, где должен был показывать номер, принесший ему титул, щурился от едкого табачного дыма, вызывавшего слезы, и напивался «Гиннессом», которым его поили до тех пор, пока он мог стоять. Вдобавок ко всем неприятностям пастух именно в нем стал подозревать виновника всех заварушек, которые возникали на выгоне: самого умного всегда подозревают в первую очередь.

Никогда уже больше Джордж Гленн не будет искать виноватых. Он лежал у тропинки, пригвожденный лопатой, а его овцы совещались, что делать дальше. Они стояли между голубым, как вода, небом и голубым, как небо, морем на крутом обрыве, где пока не чувствовался запах крови.

— Не очень-то хорошим пастухом он и был, — заявила Хайде, которая была еще почти ягненком и потому не успела забыть, как Джордж в конце зимы купировал ее чудесный хвостик.

— Именно! — поддержала ее пышнорунная Клауд. — Он не ценил наш труд. Норвежские овцы лучше! У норвежских овец больше шерсти! Он даже свитер связал себе из шерсти этих чужих овец! Просто позор! Ну разве другой пастух посмел бы так оскорбить свое стадо?

Эти слова вызвали долгий спор между Хайде, Клауд и Мопплом Уэльским. Моппл стоял на том, что ценность пастуха выражается в конце концов в количестве и качестве предоставляемого овцам корма и что здесь ему не в чем упрекнуть Джорджа Гленна. В конце концов все сошлись на том, что хороший пастух — это тот, кто не купирует хвосты ягнятам, не травит овец собаками, запасает впрок корм, особенно хлеб и сахар, а также сено, концентраты и овощи, и одевается в одежду, связанную исключительно из шерсти овец своего стада. Это было бы так замечательно, и он стал бы похож на них. Разумеется, все понимали, что такого совершенного человека не сыскать во всем белом свете. Но идея была прекрасна. Они немножко всплакнули и хотели уже было расходиться, очень довольные собой, но в дискуссию вступила Мисс Мапл:

— Вам что, совсем не интересно узнать, отчего он умер?

Сэр Ричфилд удивленно посмотрел на нее:

— Он умер из-за лопаты. Ты бы тоже не выжила, если бы в тебя воткнули такую тяжелую железную штуку. Чему ж тут удивляться?

Ричфилд слегка вздрогнул.

— И откуда же взялась лопата?

— Кто-то ее воткнул…

Для Сэра Ричфилда вопрос был исчерпан, но Отелло, единственный во всем стаде баран черной масти, вдруг оживился:

— Это мог сделать только человек. Или большая обезьяна.

Отелло в бурные дни своей молодости побывал в дублинском зоопарке и никогда не упускал случая намекнуть на это.

— Именно человек, — подтвердила Мисс Мапл. Круг подозреваемых сужался. — Мне кажется, мы обязаны выяснить, что это был за человек. Мы все в долгу перед стариком Джорджем. Если бы какая-нибудь дикая собака загрызла нашего ягненка, он бы тоже искал виновного. К тому же он был наш, наш пастух. Никто не имел права так зверски поступать с ним! Это убийство!

Овцы испуганно вздрогнули. Внезапно переменился ветер, и запах свежей крови тонкими струйками потянулся в сторону моря.

— Ну, найдем мы убийцу, — занервничала Хайде, — и что тогда?

— Справедливость! Восторжествует справедливость! — проблеял Отелло.

— Восторжествует справедливость! — подтвердили остальные овцы.

Вот так овцы Джорджа Гленна приняли решение расследовать подлое убийство своего пастуха.

Не без содрогания Мисс Мапл решила осмотреть тело — летнее ирландское солнце уже припекало, и в воздухе уже стоял запах тлена.

Она обошла труп на почтительном расстоянии. Ворона неодобрительно каркнула и взлетела, размахивая черными крыльями. Потом овца рискнула подойти поближе, осмотрела лопату, обнюхала одежду и лицо. Наконец — сгрудившееся на безопасном расстоянии стадо затаило дыхание — она сунула нос прямо в рану. Хорошо, что они наблюдали за этим издали! Когда она вернулась к остальным, нос у нее был испачкан кровью.

— И что? — спросил Моппл, не выдержав напряжения. Моппл вообще не отличался особой выдержкой.

— Он мертв, — ответила Мапл. Большего она говорить не стала и посмотрела в сторону дороги.

— Мы должны быть наготове. Рано или поздно люди придут сюда. Нам нужно будет следить за ними, смотреть, что они делают, слушать, что говорят. И нельзя стоять вот так, кучей, это подозрительно. Мы должны вести себя естественно.

— А мы же и ведем себя естественно, — заметила Мод. — Джордж мертв, убит. Мы что, должны пастись там, где трава еще забрызгана кровью?

— Да. Именно это мы и должны делать.

Отелло решительно вышел вперед. Посмотрев на испуганных овец, он сказал:

— Не волнуйтесь, я возьму это на себя. Свою юность я провел рядом с хищниками, немного крови меня не испугает.

В тот момент Хайде подумала, что Отелло — очень смелый баран, и решила на будущее пастись рядом с ним, разумеется, когда Джорджа на лугу уже не будет, а свежий летний дождик промоет траву.

Мисс Мапл распределила обязанности. Сэра Ричфилда, у которого, несмотря на возраст, было хорошее зрение, она поставила на холме. Оттуда, поверх живых изгородей, просматривалось все, вплоть до асфальтовой дороги. У Моппла Уэльского со зрением было неважно, но его выручала память. Ему следовало находиться рядом с Ричфилдом и запоминать все, что тот увидит. Хайде и Клауд должны были нести вахту у дороги, пересекавшей выгон; Хайде — у ворот со стороны деревни, Клауд — там, где дорога исчезала в лощине. Зора — Черноголовка, которая не боялась высоты, взобралась на узкий скалистый выступ крутого утеса, чтобы наблюдать за берегом моря. Зора утверждала, что среди ее предков был дикий горный баран, и, глядя, как она легко скользит над пропастью, в это почти верилось.

Отелло исчез в тени дольмена[4], неподалеку от того места, где Джорджа лопатой пригвоздили к земле. Оттуда он мог в случае чего незаметно выйти на пастбище. Сама Мисс Мапл в наблюдении участия не принимала. Она осталась у лохани с водой, чтобы смыть кровь с носа.

Остальные вели себя естественно.

Том О’Мэйли, который был уже навеселе, шел по тропинке от Голаха к Гленнкиллу, намереваясь заглянуть в здешний бар. Он наслаждался свежим воздухом, зеленью и синевой. Чайки с криком носились за добычей, пролетая мимо него так быстро, что у Тома закружилась голова. Овцы Джорджа мирно паслись на фоне живописного пейзажа. Картинка с рекламного проспекта. Одна овца забралась довольно высоко и, словно маленькая львица, восседала прямо над обрывом. Как она туда вскарабкалась?

— Эй, овечка, — посочувствовал Том, — только не свались. Будет жалко, если красотка вроде тебя сорвется вниз.

Ему показалось, что овца взглянула на него с презрением, и он вдруг почувствовал себя идиотом. Идиотом и пьяницей. Но теперь с этим покончено. Он выбьется в люди. Да, благодаря туризму. В туризме будущее Гленнкилла. Нужно срочно обсудить это с ребятами в баре.

Но сначала ему захотелось поближе рассмотреть великолепного черного барана. Четырехрогого. Надо ведь, какой необыкновенный экземпляр! Овцы Джорджа вообще особенные.

Но черный не позволил ему приблизиться, легко уклонившись от его руки.

И тут Том увидел лопату.

Хорошую лопату. Такая бы ему пригодилась. И вокруг никого, кому бы она могла принадлежать. Он решил, что заберет ее сам. Только сейчас ее нужно спрятать под дольменом, а ночью он будет проходить мимо и прихватит ее. Хотя мысль, что ночью придется идти к дольмену, ему не очень понравилась. Про эти места всякое рассказывают. Но ведь он современный человек, а лопата превосходная. Когда он взялся за рукоятку, то почувствовал под ногой что-то мягкое.

В этот вечер в «Бешеном кабане» Тома О’Мэйли впервые слушали очень внимательно.

Спустя некоторое время Хайде увидела быстро приближающуюся небольшую группу людей, шедших явно из деревни. Она заблеяла, издав короткий звук, потом более продолжительно, потом короткий звук повторился, и Отелло как бы невзначай возник среди камней дольмена.

Первым шел тонкий, как щепка, мужчина; овцы его не знали. Его они разглядывали более пристально: ведь вожаку — особое внимание.

За ним шел мясник. Овцы затаили дыхание. Мясник был отвратителен. От одного только запаха, исходившего от него, овец била дрожь. От него пахло мучительной смертью. Криками, болью и кровью. Его боялись даже собаки.

Овцы ненавидели мясника. И любили Габриэля (он шел сразу за мясником), маленького человека в мягкой шляпе с широкими полями и лохматой бородой. Габриэль торопился, стараясь не отставать от двигавшейся впереди него горы мяса. Почему они ненавидят мясника, овцы знали. Но почему любят Габриэля?.. Он был просто неотразим. Его собаки вытворяли фантастические трюки. Каждый год он выигрывал на конкурсе пастухов в Горей[5]. Люди очень уважали его. Считалось, что он умеет разговаривать с животными, но это было неправдой. Овцы, во всяком случае, ничего не понимали в гаэльском[6] лепете Габриэля. Но их волновало и радовало его присутствие, и они доверчиво бежали к нему, стоило ему показаться на дороге у их выгона.

Люди были уже почти рядом с телом пастуха. Самые отважные из овец забыли на минуту, что должны выглядеть естественно, и вытянули шеи. В нескольких шагах от трупа тощий незнакомец застыл как вкопанный. Его длинная фигура на мгновение качнулась, как ветка на ветру, но острый, как игла, взгляд был прикован к тому месту, где торчала лопата.

Габриэль и мясник тоже остановились. Мясник уставился в землю. Габриэль вынул руки из карманов. Наконец Тощий оторвал взгляд от Джорджа и медленно стащил с головы кепку. Мясник что-то сказал. Его толстые пальцы сжались в кулаки.

Отелло отважно щипал траву.

И тут на тропинке, задыхаясь от быстрой ходьбы, появилась Лили с пунцовым лицом, растрепанными белокурыми волосами и в облаке искусственного аромата сирени. Завидев Джорджа, она тихо вскрикнула. Овцы отнеслись к этому спокойно. В сумерки Лили иногда приходила на выгон, и они привыкли к ее крикам по любому поводу. Например, когда она наступала на овечью лепешку. Или цеплялась юбкой за колючку. Или когда Джордж говорил что-нибудь такое, что ей не нравилось. Только когда Джордж и Лили ненадолго исчезали в пастушьем вагончике, воцарялся покой. Так что странными криками Лили их не напугать.

Внезапно налетевший ветер пронесся над лугом с жалобным, протяжным воем. У Моппла и Клауд сдали нервы, и они галопом понеслись по холму, но опомнившись, снова постарались выглядеть естественно.

Лили упала на колени рядом с телом, не замечая, что трава после ночного дождя еще мокрая, и зарыдала. Ее пальцы судорожно мяли норвежский свитер и куртку Джорджа, дергали за воротник и были похожи на больших ползающих насекомых.

Мясник грубо рванул ее за руку. Овцы затаили дыхание. Мясник двигался быстро, как кошка. Он что-то сказал Лили. Она посмотрела на него так, словно только что очнулась от глубокого сна. В глазах ее стояли слезы. Она беззвучно шевелила губами. Мясник что-то ей ответил. Потом взял ее за рукав и отвел в сторону, подальше от других мужчин. Тощий что-то втолковывал Габриэлю.

Отелло оглянулся, прося помощи: ведь если он останется около Габриэля, то не услышит того, что происходит между мясником и Лили. Большинство овец поняли, что происходит, но ни у кого из них не было желания оказаться рядом ни с трупом, ни с мясником: и там и там пахло смертью. Лучше уж сосредоточиться на своей задаче и выглядеть естественно.

Выручила Мисс Мапл — она взяла на себя наблюдение за мясником. На носу у нее все еще оставалось подозрительное красное пятно, но она потерлась о мокрую траву и теперь выглядела просто очень грязной овцой.

— …отвратительно, — говорил мясник Лили. — Этот свой театр можешь приберечь для себя. Поверь мне, теперь у тебя будут другие заботы, детка.

Он приподнял ее подбородок толстыми, как сосиски, пальцами, заставив посмотреть ему в глаза. Лили заискивающе улыбнулась.

— А почему меня должны подозревать? — спросила она, попытавшись освободить голову. — Мы с Джорджем всегда хорошо ладили.

Мясник крепко держал ее за подбородок.

— Хорошо ладили! Вот именно. Им этого довольно. А кому же, как не тебе, с ним ладить? Подождем завещания и посмотрим, насколько это вы хорошо ладили. У тебя ведь не слишком много денег, а? На всех этих духах и помадах состояния не сколотить, да и с распутством в нашей дыре тоже далеко не уедешь. Но если придешь к Хэму, то обо всех своих делишках можешь не беспокоиться.

Габриэль что-то крикнул. Хэм круто повернулся и тяжело зашагал к остальным. Лили осталась на месте. Улыбка сползла с ее лица. Вздрогнув, она потуже затянула шаль на плечах. На мгновение показалось, что она сейчас заплачет. Мапл отлично ее понимала. Когда к тебе прикоснулся мясник, это все равно, что смерть дергает тебя за ухо.

Мужчины перебрасывались словами, но овцы были слишком далеко, чтобы разобрать что-нибудь. Затем воцарилось смущенное молчание. Габриэль повернулся и зашагал в направлении деревни, едва не наступая на пятки Тощему. Лили на секунду задумалась и поспешила за мужчинами.

Хэм же подошел к Джорджу вплотную. Одна из лап мясника медленно поднялась и, как жирная мясная муха, зависла над телом. Палец провел в воздухе две черты. Одну длинную, от головы Джорджа до живота, и короткую, от плеча до плеча. Обе линии пересекались. Только когда Габриэль еще раз его окликнул его, мясник последовал за остальными.

Потом пришли трое полицейских и стали фотографировать. Они привели с собой надушенную журналистку, которая тоже фотографировала, причем более основательно. Она подошла к скале и сняла Зору на уступе, потом Ричфилда и Моппла. Хоть овцы и привыкли к вниманию рюкзачных туристов, назойливость прессы скоро стала им надоедать. Моппл не выдержал первым и с громким блеяньем побежал к холму.

Остальные, поддавшись панике, последовали за ним, в том числе Мисс Мапл и Отелло. Через мгновение все они столпились на холме, смущенно переглядываясь.

Полицейские не обратили на овец никакого внимания. Они освободили тело от лопаты, упаковали и то и другое в пластиковые мешки, поползали немного по земле и исчезли внутри белого автомобиля, который сразу уехал. А потом начался дождь. И очень скоро луг выглядел так, словно ничего и не случилось.

Овцы решили вернуться в овчарню. Они пошли все вместе, ведь теперь, после смерти Джорджа, сарай казался им мрачным и неуютным. Только Мисс Мапл задержалась под дождем, смывая с себя грязь и кровь.

В сарае овцы окружили Отелло. Они забрасывали его вопросами, но баран отмалчивался. Хайде возбужденно блеяла:

— Неужели ты не боялся мясника? Я умерла бы со страху, я чуть не умерла, еще только завидев его на тропинке!

Мисс Мапл повела глазами. Однако, к чести черного барана, надо отметить, что эмоции отары не произвели на него особого впечатления. Он деловито обратился к Мисс Мапл:

— Мясник заговорил первым. Он сказал: «Свиньи!»

Овцы были удивлены. Они еще никогда не видели свиней на своем лугу. К счастью! И в словах мясника нет никакого смысла! Но Отелло настаивал:

— От него пахло злобой. И страхом. Но в первую очередь — злобой. Тощий боится его. Габриэль — нет. — Отелло на мгновение умолк, пытаясь понять причины бесстрашия Габриэля. Потом продолжил: — Лили не сказала ничего толкового. Всё только «Джордж», «ах, Джордж», «почему именно теперь», «что ты со мной делаешь». Всё с Джорджем разговаривала. Наверное, не поняла, что он умер. Мясник потом оттащил ее за руку. «Никто до него не дотронется», — сказал он. А она очень тихо: «Прошу, дайте мне побыть с ним наедине». Все промолчали, и тогда мясник сказал: «Если у кого и есть такое право, так это у Кейт». Прозвучало это очень враждебно, и потом он ее оттащил.

Овцы кивнули. Они и сами все это видели. Подозрение сразу же пало на мясника — просто потому, что любая овца в отаре была уверена, что он способен воткнуть лопату в живое существо. Но Мисс Мапл недоверчиво покачала головой, и Отелло продолжил:

— Когда мясник отошел довольно далеко, Тощий стал убеждать Габриэля. От него странно пахло — виски и «Гиннессом», но не перегаром несло… Нет, пахли скорее тело и одежда. Но больше всего — руки.

— Это он! — заблеял Рамзес, очень молодой баран с богатым воображением. — Он лил себе на руки виски, потому что не переносит запаха крови!

— Возможно, — неуверенно протянула Мисс Мапл.

Мод, у которой было самое лучшее обоняние, затрясла головой:

— Нет, люди не чуют так кровь, как мы. Они вообще плохо чуют запахи.

— Мы вообще не знаем, были ли у убийцы руки в крови, — произнесла Мисс Мапл. — Мы вообще ничего не знаем.

И вопросительно посмотрела на Отелло.

— «Он столько всего собирался сделать, Джордж, в голове у него было столько сумасшедших планов, — сказал Тощий очень тихо Габриэлю. — Но с этим уже ничего не поделаешь, правда?» Он заговорил быстро, так быстро, что я даже не все успел запомнить. Все время говорил о планах Джорджа. Мне кажется, он хотел что-то выудить из Габриэля. Но Габриэль промолчал.

Отелло задумчиво наклонил голову набок.

— Я бы сказал, что Тощий его разозлил. Поэтому Габриэль и позвал мясника. Когда мясник подошел, Тощий тут же замолчал. Потом они заговорили все вместе. Лили сказала: «Надо сообщить его жене». А Габриэль: «Надо вызвать полицию». А мясник: «Я останусь с ним». Тогда Тощий сказал: «Никто с ним не останется». И они грозно уставились на мясника, как бараны перед схваткой. Тогда он согласился.

В заключение Мисс Мапл предложила задавать вопросы. Каждая из овец должна была сказать, чего она не понимает и что бы ей хотелось узнать. Мисс Мапл встала в центре, рядом с толстяком Мопплом Уэльским. Когда какой-нибудь вопрос казался ей заслуживающим внимания, она подавала Мопплу знак глазами, и баран запоминал его. А если уж Моппл что-нибудь запоминал, то не забывал никогда.

— Зачем они нас фотографировали? — спросила Мод.

— Почему пошел дождь? — спросила Клауд.

— Зачем Джордж ночью пришел на луг? — спросила Хайде.

Мапл кивнула Мопплу. Хайде гордо взглянула на Отелло.

— Зачем сюда пришел мясник? — спросила Мод.

— Чего мясник хотел от Лили? — спросил Отелло.

Мисс Мапл снова кивнула.

— Что такое «завещание»? — спросила Лейн. Мисс Мапл кивнула.

— Они привезут Джорджа назад? — спросила Хайде.

— Когда можно будет пастись на том месте, где лежал Джордж? — спросила Клауд.

— Они выгонят на наш луг свиней? — спросила Мод.

— Почему именно лопатой? Ведь его можно было столкнуть со скалы, — сказала Зора.

Мисс Мапл кивнула.

— А что с волком? — спросила Сара. — Это опасно для ягнят? Или для нас?

Мисс Мапл заколебалась, но знака Мопплу все же не подала.

— Почему никто не убьет мясника? — спросила Клауд.

Несколько овец дружно заблеяли, но Мисс Мапл оставила вопрос без внимания.

— Как долго он лежал на лугу? — спросил Моппл Уэльский.

Мисс Мапл кивнула ему, и Моппл просиял.

В разговор вступил ягненок, у которого пока еще не было имени. Овцы получают имена, только пережив первую зиму.

— А придет ли сюда призрак Джорджа? — спросил он несмело.

Клауд склонилась к нему, успокаивая, и он уткнулся носом в ее пышную шерсть.

— Нет, малыш, призрак Джорджа не придет. У людей нет души. Нет души, нет и призрака. Все просто.

— Как ты можешь так говорить? — запротестовал Моппл. — Мы ведь не знаем наверняка, есть ли у людей душа или нет. Это невероятно, но все же возможно.

— Всякая овца знает, что душа заключается в органе обоняния. А у людей плохое обоняние.

У самой Мод оно было прекрасным, и она частенько размышляла над проблемой «души и носа».

— Если так, то ты увидишь очень маленького призрака. Он тебе не страшен. — Отелло с улыбкой склонился к ягненку.

— Но ведь я его уже видел! — захныкал ягненок. — Он был ужасен. Очень большой, гораздо больше меня, а ведь у меня нюх хороший. Он был большой и косматый, и он танцевал. Сначала я подумал, что это призрак волка, но теперь, когда я знаю, что Джордж был уже мертв, то думаю, что это был его призрак. Мне было так страшно, что сегодня утром я подумал, что мне все приснилось.

Мисс Мапл строго посмотрела на ягненка:

— Откуда ты знаешь, что Джордж был уже мертв?

— Я его видел.

— Ты видел Джорджа мертвым и не сказал нам?

— Нет, все было не так, — засопел ягненок. — Я видел только лопату, одну лопату. Но ведь Джордж должен был лежать под ней, ведь так? — Он задумался. — Или он упал на лопату потом… сверху?

Больше ничего от ягненка добиться не удалось. Он ночью тайком выбрался из сарая, зачем — не говорит; в свете луны увидел лопату и косматого призрака волка, подробнее он описать не может; он в страхе убежал и от ужаса сразу же заснул.

Воцарилось молчание. Овцы теснее прижались друг к другу. Ягненок поглубже уткнулся в шерсть Клауд, остальные озадаченно смотрели в землю. Мисс Мапл вздохнула.

— Еще один вопрос для Моппла: кто он — этот волчий призрак? И где Тесс?

Овцы переглянулись. Да, где же Тесси, старая овчарка Джорджа, его верная спутница, его единственная подруга, самая кроткая овчарка из всех, что их охраняли?

Когда все заснули, Мисс Мапл в тишине добавила еще один вопрос — от себя. Она сказала Рамзесу, что не знает, были ли у убийцы руки в крови. На самом же деле она не знала, были ли у него вообще руки. Лицо Джорджа было умиротворенным, от него слегка пахло «Гиннессом» и чаем. Одежда пропахла дымом, пальцы сжимали несколько цветков. Ей это показалось немного странным: Джордж раньше не проявлял особого интереса к цветам. Больше к овощам.

Но она еще кое-что обнаружила тогда, оттянув носом от раны окровавленный норвежский свитер. Там, на бледном животе Джорджа, чуть выше разреза от лопаты, она увидела отпечаток овечьего копыта — один-единственный отпечаток. И больше ничего.

2. Хайде подозревает

На следующий день овцы открыли для себя новый мир, мир без пастуха и овчарки. Они долго колебались, прежде чем решились покинуть сарай. Наконец они осмелились выйти на воздух под предводительством Моппла Уэльского, который уже проголодался. Было прекрасное утро. Ночью в траве танцевали феи, оставив тысячи жемчужных росинок. Море было таким голубым и безмятежным, словно им только что наполнили огромную бездонную чашу, а на небе кудрявились белые пушистые облака, похожие на барашков. Легенда гласила, что такие облака — это овцы, прекрасные овцы, которые однажды со скалы ушли на небо и теперь пасутся там, не зная ножниц стригаля.

Они решили, что это был добрый знак.

Внезапно на овец напало безудержное веселье. Они скакали по лугу, как мартовские ягнята, галопом неслись к обрыву, резко тормозили перед самым краем и снова неслись к сенному сараю. Вскоре все выбились из сил.

И тут Моппл Уэльский вспомнил про огород. За сараем стоял вагончик пастуха, тряская повозка, в которой Джордж когда-то путешествовал по стране с другой отарой. В последнее время он хранил там кое-какие вещи. Иногда ночевал. За вагончиком был небольшой огородик, который Джордж обрабатывал своими руками. Там росли кочанный салат, горох, редис, кресс-салат, помидоры, немного лука-резанца; голубел цикорий и желтели лютики.

Все это хозяйство было обнесено изгородью. Хотя огород и находился на выгоне, овцам соваться туда было запрещено. Запрет этот был очень строгим, потому что ограда сама по себе не представляла для овец серьезного препятствия. Но все вместе — ограда, запрет и бдительность Джорджа — мешали уборке урожая на овечий манер. Теперь Джорджа не было, а с ним исчез и запрет. Лейн ловко открыла носом задвижку, Мод устремилась к лютикам, Клауд — к гороху, а Хайде — к помидорам. Через несколько минут на грядках ничего не осталось.

А потом наступила тишина. Овцы стыдливо поглядывали друг на друга. Одна за другой они вернулись на выгон. У ворот стоял Отелло — единственный, кто не участвовал в набеге. Он подал знак Мисс Мапл. Она прошла за ним к задней стенке вагончика. Здесь обычно стояла лопата, с которой Джордж копался в огороде. Но сегодня они увидели только выбеленную стенку да парочку мух, гревшихся на солнце. Отелло испытующе посмотрел на Мисс Мапл.

Она ответила ему задумчивым взглядом.

Остаток утра овцы провели в раскаянии. Моппл вместе с салатом проглотил так много слизней, что ему стало плохо; один ягненок наступил на острый сучок и захромал. Все думали о Джордже.

— Он бы очень рассердился, — сказал Ричфилд.

— Он бы залечил копыто, — сказала Клауд.

— Он почитал бы нам, — сказала Корделия.

Это было правдой. Джордж много времени проводил на выгоне. Он появлялся ранним утром, когда они еще спали овечьим сном, тесно прижавшись друг к другу. Тесс, сама еще заспанная, расталкивала их, а Джордж смеялся. «Лентяи! — кричал он. — За работу!» Поэтому каждое утро они были на него немного обижены. Они щипали траву, а Джордж исчезал с Тесс за вагончиком — работал в огороде или что-нибудь чинил.

К обеду их обида проходила. Тогда они собирались у ступенек вагончика, и Джордж им читал. Иногда сказки про фей, из которых они узнали, как появляется роса на лугу. Иногда он доставал книгу про болезни овец, которая их очень пугала, иногда читал им какой-нибудь детектив, который они не понимали. Джордж тоже не все понимал, поэтому бросал чтение на середине, и им так и не удавалось узнать, кто же убийца.

Чаще всего Джордж Гленн читал им любовные романы из тонких брошюрок серой бумаги. Всех женщин там звали Памелами, и все они были с рыжими, «как восход солнца над южным морем», волосами. Джордж читал все эти выдумки не потому, что был романтиком, и не потому, что у него был дурной вкус (что, впрочем, соответствовало истине, ведь книжка о болезнях овец — это был явный перебор); он читал их для того, чтобы позлиться. Он читал, как рыжеволосые Памелы очаровывали каких-нибудь безобидных пиратов, врачей или баронов, и страшно сердился, понося всё рыжеволосое бабьё на свете, и прежде всего свою собственную жену.

Овцы узнавали о подробностях домашней жизни Джорджа и поражались. Она была самой красивой женщиной в деревне, его персональная Памела, и поначалу он не помнил себя от счастья. Но, едва они поженились, Памела (которую на самом деле звали Кейт) пристрастилась печь сочные яблочные пироги и стала толстеть. Джордж оставался худым и худел все больше. У него была мечта — с отарой овец пересечь Европу, а яблочный пирог разбивал его мечту вдребезги. Овцы при этом грустно опускали глаза. Они с удовольствием побывали бы в Европе, которая представлялась им огромным лугом, сплошь усаженным яблонями.

— Мы никогда не попадем в Европу, — наконец сказала Зора.

— Мы никогда не пойдем на другой выгон, — сказала Хайде.

— Сегодня нам опять пора было принимать таблетки.

Джордж раз в неделю пичкал их таблетками кальция, но сожалела об этом только Лейн. Ей нравился их вкус. Остальные только поморщились.

Моппл растрогался.

— Мы не должны его забывать, — заявил он. — И овощи его трогать не надо было. Мы должны все исправить.

Зора пристально смотрела на море.

— Почему бы и нет? — как бы отстраненно обронила она.

Моппл стал энергично дожевывать последний листик салата. Меланхолические ремарки Зоры поражали его, как молнией.

— И как же ты хочешь это исправить? — спросила Клауд.

Они решили во имя Джорджа отказаться от части своего луга. Нет, огород все равно уже не спасти, а новый вскопать невозможно. У подножия холма они нашли место, где росли самые вкусные и сочные травы, и решили, что с этих пор ни одна овца не будет здесь пастись. Они назвали это место Местом Джорджа. Неожиданно они почувствовали облегчение.

Мисс Мапл наблюдала, как ее отара обихаживала Место Джорджа. Она думала о Джордже, вспоминала, как он читал им книжки, хотя в последнее время это происходило все реже. Зачастую Джордж вообще не приходил к ним на выгон, а лишь заезжал ненадолго на своем вонючем автомобиле. По утрам Тесс спрыгивала с переднего сиденья и выгоняла их из сарая, а вечерами они приходили, чтобы пересчитать овец. А днем их не было. Поначалу Джордж пытался заставить Тесс присматривать за овцами в его отсутствие, но из этого ничего не вышло. Овчарка была убеждена, что главная ее задача — охрана Джорджа. Овцами она занималась только в виде помощи своему хозяину.

Мисс Мапл не давала покоя мысль, куда исчезла Тесс. Убежала? Если да, значит, Джорджа убило и впрямь какое-то чудовище. Собака была верной, как маточная овца, и могла, если требовалось, быть очень смелой. Но Джордж мертв, а Тесс пропала.

Вдруг Моппл с непривычным для него проворством отделился от группы овец около Места Джорджа, которые с вожделением поглядывали на аппетитную траву, и побежал к Мисс Мапл. Но путь ему преградил Сэр Ричфилд. Мисс Мапл не поняла, откуда он появился. Ричфилд грозно посмотрел на молодого барана, и Моппл нехотя отступил, но не назад, к Месту Джорджа, а к утесу. Там он в недоумении уставился на берег под обрывом.

Ричфилд подошел к Мисс Мапл.

— Нужно иногда учить молодежь уважать старших, — сказал он. — Иначе они закончат, как Мельмот.

Мисс Мапл ничего не ответила. Трудно было найти барана, столь не похожего на Мельмота, чем Моппл.

Постепенно оживление, связанное с Местом Джорджа, стало гаснуть. Овцы занялись своими повседневными делами. Мисс Мапл наблюдала за ними. Хорошо, что они успокоились. Когда они насытятся, к ним опять вернется интерес к охоте на убийцу, охоте овечьей, с перерывами на еду и страх, но все же беспощадной. Мапл знала их всех: она видела, как молодые взрослели, а с теми, кто постарше, взрослела сама. Ричфилд и Мельмот своим выходками держали в напряжении все стадо, когда она была еще совсем ягненком. Ричфилд так давно не вспоминал о своем брате-близнеце, что Мапл решила, что тот его забыл. Теперь она почувствовала невольное беспокойство. Воздух был свеж, с моря дул прохладный ветер, луг благоухал. И тем не менее везде пахло смертью, недавней и еще одной, почти забытой смертью. Мапл от волнения принялась щипать траву.

После полудня на лугу опять появились люди. Из деревни пришли полная круглолицая женщина и длинноносый мужчина в черном. Женщина тоже была в черном, но из-за огненно-рыжих волос, голубых глаз и розовых щек она показалась овцам очень пестрой. От нее пахло яблоками, да так сильно, что среди овец тут же нашлись пять наблюдателей, готовых подслушать: Мисс Мапл, Отелло, Хайде, юная овечка по имени Мэйзи и Моппл Уэльский.

Люди остановились у дольмена.

— Это здесь случилось? — спросила женщина. Мужчина кивнул. Пестрая уставилась в землю. Дождь смыл след от лопаты, поэтому она смотрела совсем не на то место.

— Это так ужасно, — произнесла она тоненьким голоском. — Кто? Кто это сделал?

Овцы насторожились. Может быть, этот большой черный человек все прояснит? Но он молчал.

— С ним было не всегда просто, — добавила женщина.

— Всем было непросто с Джорджем, — сказал Длинноносый. — Это была заблудшая душа, овца, отбившаяся от стада, но Господь в бесконечной своей доброте снова призвал его к себе.

Овцы удивленно переглянулись. Клауд в замешательстве заблеяла.

— Надо было быть к нему внимательнее, — сокрушалась женщина. — В последние дни он был таким странным. Я подумала, что это старость. Он уезжал на машине, получал почту, которую я не смела вскрывать. И… — она вытянулась, чтобы прошептать Длинноносому что-то на ухо, но овцы все равно услышали, — и я узнала, что он тайком читает романы, любовные романы. Ну, вы знаете…

Она покраснела. Это ей шло. Мужчина взглянул на нее с интересом.

— В самом деле? — спросил он.

Они направились к пастушьему вагончику. Овцы занервничали. Сейчас обнаружится, что они натворили в огороде Джорджа.

Глаза женщины скользнули по вагончику, по объеденным грядкам с остатками зелени и сломанным кустам помидоров.

— Хорошо здесь, — вздохнула она.

Овцы не верили своим ушам.

— Наверное, мне следовало иногда сюда приходить. Но он этого не хотел. Никогда меня сюда не пускал. Я могла бы приносить ему пироги. А теперь уже слишком поздно…

На глазах у нее появились слезы.

— Я никогда не интересовалась скотиной. Джордж приносил мне шерсть, которой я и занималась. Прекрасную белую шерсть…

Она всхлипнула.

— Что будет со стадом, Кейт? — спросил Длинноносый. — Кому-то нужно же заботиться о животных… Да и земля здесь отличная…

Кейт оглянулась:

— Не похоже, чтобы они нуждались в заботе. Вид у них вполне довольный.

Но мужчина не согласился.

— Отаре нужен пастух. Хэм наверняка купит их у тебя, если ты не захочешь лишних хлопот.

Овцы в ужасе замерли, но женщина пожала плечами.

— Хэм не пастух, — сказала она. — Он не будет заботиться.

— Есть разные способы опеки. Любовь и строгость, слово и меч. Господь научил нас. Самое главное — порядок.

Большой нос человека с упреком уставился на женщину.

— Если ты не хочешь сама говорить с Хэмом, я могу взять это на себя, — добавил он.

Женщина покачала головой, и овцы облегченно вздохнули.

— Нет, с Хэмом все в прошлом. И вообще я не знаю, принадлежит ли все это мне. Есть завещание. Джордж оставил его у нотариуса в городе. Это, должно быть, очень необычное завещание, он долго искал подходящего человека. В завещании сказано, кому все это принадлежит. Я только надеюсь, что ей он не оставил ничего.

Настроение у нее вдруг резко испортилось.

— Ну что, пойдем?

Мужчина кивнул.

— Будь мужественна, дитя мое. Господь — наш пастырь, и не о чем беспокоиться.

Они ушли, ступая прямо по «траве Джорджа», примяв несколько молодых ростков.

Отелло скрипнул зубами.

— Я просто счастлив, что этот господин не мой пастырь.

Все кивнули.

— Прежде чем она продаст нас мяснику, я смоюсь, — решительно сказал Моппл.

Все удивились. Моппл не отличался смелостью. Но он был прав.

— А я прыгну со скалы, — заявила Зора. Все знали, что Зора втайне надеялась, что принадлежит к числу избранных небесных барашков.

— Вы останетесь здесь, — мягко сказала Мисс Мапл. — По крайней мере теперь мы знаем, что такое завещание. В нем указано, кому теперь будут принадлежать вещи и овцы Джорджа.

— Да, он оставил его у какого-то риса в городе! — добавила Хайде. — И он скажет Длинноносому, что Джордж никогда не продал бы нас мяснику!

Они немного успокоились.

— Надеюсь, они его скоро найдут! — добавила Лейн.

— Джордж не ягненок, — сказала Хайде.

— Он назвал женщину «дитя», но она слишком стара, чтобы быть его ребенком, — сказал Моппл.

— Он соврал, — сказал Отелло. — Длинноносому не нравился Джордж, ни чуточки. А мне он тоже не нравится. И тот господин, о котором он говорил, тоже.

— Это он забрал себе Джорджа! — вставила Хайде. — Вот что случилось. Они сражались сначала словами, потом мечом. Но здесь не оказалось меча, поэтому он взял лопату. Длинноносый почти признался!

Моппл согласился.

— Наверное, они поспорили из-за порядка. Джордж был не очень-то аккуратен, разве что огород содержал в порядке…

— Теперь нам первым делом нужно выяснить, кто такой Господь.

Мисс Мапл скептически посмотрела на него.

— Этот господин — ягненок, — произнесла вдруг Клауд.

Все с удивлением посмотрели на нее. Но и сама Клауд, казалось, была поражена не меньше.

— Он пастырь, пастух, — возразила Хайде. — И плохой пастух, куда хуже Джорджа.

Клауд потрясла головой:

— Нет-нет. Он другой. Если б я только могла вспомнить…

Клауд пристально смотрела на траву под копытами, но овцы видели, что думает она совсем о другом.

— Этот мужчина в черном… я его знаю… Он был уже однажды на нашем лугу, правда, давно. Я была еще ягненком. Джордж держал меня на руках, он как раз обрезал мне копыто. Все пахло… землей и солнцем… и летним дождем. Такой хороший запах и потом… сразу горький. Я сразу почуяла, что Джордж не любит этого мужчину. Мужчина хотел куда-то пригласить Джорджа, но голос у него был недружелюбный. Он хотел благословить скотину. Я не знаю, что такое «благословить», но прозвучало это именно так. Я поняла, что скотина — это я. Джордж как-то раз назвал меня так, когда я не хотела сидеть тихо. Я испугалась. А Джордж засмеялся. «Если ты имеешь в виду Хэма, то его ты благословляешь каждое воскресенье», — сказал он. Тот, второй, очень разозлился. Не знаю, что еще он там говорил, но что-то про Господа и про то, что он будет отделять овец от козлищ.

Овцы возмущенно зашумели.

Клауд снова задумчиво уставилась на пучок травы. Только когда Зора мягко ткнула ее носом в бок, она тихо продолжила:

— А потом Джордж тоже разозлился. Он схватил меня и сунул Длинноносому в руки. «Благослови эту скотину», — сказал он. От того, другого, плохо пахло, и мне стало страшно. Он не знал, как следует со мной обращаться, но все же забрал меня с собой. Его дом самый большой в деревне, высокий и остроносый, как и он сам. Он запер меня в своем саду. Совсем одну. Там была яблоня, но он ее огородил, и яблоки просто гнили на земле.

Овцы опять возмутились, а Клауд задрожала.

— Потом вдруг в дом пришло много людей. Шум был страшный, но Длинноносый говорил громко, и слышно было каждому. «Приветствую вас в доме Божьем!» Вот что он сказал.

Клауд на минуту умолкла.

— Значит, Бог, вот как его зовут, — догадался Сэр Ричфилд.

У Отелло на мордочке появилось странное выражение.

— Бог?

— Наверное, — неуверенно произнесла Клауд. — Но я все больше и больше убеждалась, что они поклонялись какому-то ягненку, ягненку особенному. Они называли его «Господь». А потом я услышала музыку… Мне показалось сначала, что включили радио. Но это была другая… странная… Я огляделась вокруг и страшно испугалась. На стене висел человек, голый человек, и хотя у него было много ран, из которых текла кровь, запаха крови не чувствовалось…

Она задрожала и не хотела больше вспоминать.

— И в него воткнули лопату, да? — с глубокомысленным видом спросил Сэр Ричфилд.

— Он очень могущественный, — продолжала Клауд, справившись с волнением. — Все падали перед ним на колени. И он сказал, что «все видит».

Мод задумчиво пощипывала траву.

— Я припоминаю, — сказала она. — Клауд как-то пропала на целый день. Ее мать искала ее как… прямо как ее мать.

— Почему ты нам никогда об этом не рассказывала? — удивилась Зора.

— Я не понимала, что это было, — тихо ответила Клауд. Вид у нее был рассеянный, она задумчиво потерлась носом о переднюю ногу.

Овцы продолжили разговор о Боге.

— Он видит не все, — заметил Отелло. — Он не знал, что Джордж читает романы о Памеле.

— Читал, — сухо поправил Сэр Ричфилд.

— Убийца всегда возвращается на место преступления, — заявил вдруг Моппл Уэльский. — И Длинноносый вернулся…

Моппл окинул всех многозначительным взглядом. Это был единственно полезный вывод, который он усвоил из детективов Джорджа.

— А ты что думаешь? — обратился он к Мисс Мапл.

— Он очень подозрителен, — кивнула она. — Он не любил Джорджа, и Джордж его не любил. Он интересуется, что будет с нами и с выгоном. И когда они стояли у дольмена, он посмотрел именно на то место, где лежал Джордж.

Под впечатлением ее слов овцы замолчали. А Мапл продолжала:

— Но это могло быть и совпадением. Он все время смотрел на землю. Итак, вопросов очень много. Что общего у Кейт с Хэмом? Кто эта незнакомка, которой Джордж, как надеется Кейт, ничего не оставил? Что было между Лили, Хэмом и Джорджем?

— Не так-то просто понимать людей, — подытожила Мод.

Овцы склонились к траве. Им нужно было немного обдумать все услышанное.

Моппл вдруг поймал себя на том, что он даже Джорджа не всегда понимал, хотя Джордж не был уж таким сложным человеком. Он занимался огородом и читал своим овцам романы о Памеле. Яблочные пироги его не интересовали. Но в последнее время Джордж совершал довольно странные поступки. Например, он приносил с собой иногда мишень.

Когда Джордж в резиновых сапогах с ярко раскрашенной круглой мишенью шел по лугу, Моппл сразу перебирался в безопасное место. А единственным безопасным местом, откуда мишень была не видна, был закуток за вагончиком, рядом с огородом. Там его Джордж и заставал, возвращаясь в вагончик за блестящим пистолетом. Он наводил на него эту страшную штуку и рычал: «Ага, поймал на месте преступления, руки вверх!» Моппл каждый раз в ужасе зигзагами улепетывал через луг, а Джордж хохотал вослед. Потом он спускался по ступенькам вниз. Потом начинала дрожать мишень, и Моппл дрожал вместе с ней.

Поначалу страх был просто невыносимым, но с тех пор, как Джордж купил глушитель, вместо звука выстрела было слышно только тихое чмоканье, как будто овца надкусывает яблоко. Моппл считал, что в этом его пристрастии не было никакого смысла. Моппл с большим удовольствием и сам мог бы воспроизводить этот звук, хрустя настоящим яблоком, но Джорджу была зачем-то нужна настоящая мишень.

Мисс Мапл вспоминала, как пальцы Лили, словно насекомые, ползали по куртке Джорджа, ища что-то.

А Зора недоумевала: ну почему люди не выносят высоты? Стоит им только подойти на своих нетвердых ногах близко к обрыву, они сразу бледнеют от страха и становятся беспомощными. В скалах овца превзойдет любого человека. Даже сам Джордж ничего не мог поделать, когда Зора устраивалась на своем любимом уступе. С безопасного места он уговаривал ее спуститься, а когда понимал, что увещевания ни к чему не приведут, начинал ругаться и забрасывать ее сначала грязными пучками травы, потом сухим овечьим навозом.

Иногда ветер доносил из глубины чьи-то проклятия. Настроение у Джорджа моментально улучшалось. Он становился на четвереньки, подползал к самому краю обрыва и смотрел вниз. Он видел туристов или крестьян, на чьи бедные головы неожиданно летели комья грязи. Зора тоже видела их. Потом они переглядывались: пастух, лежащий на животе с довольной ухмылкой, и Зора, восседавшая на своем уступе, как настоящая горная коза. В такие минуты они отлично понимали друг друга.

Зора подумала, что люди только выиграли бы, если бы решились передвигаться на четырех конечностях.

Рамзес вспоминал историю про вырвавшегося из клетки тигра, которую Отелло иногда рассказывал ахающим овечкам.

Мысли Хайде занимала дорога к другому выгону. Там гудели пчелы и шмели и серебрилась ровная гладь озера. Весной пахло влажной землей, летом стайки воробьев резвились над пашнями, осенью, когда дубы сотрясал ветер, на овец сверху сыпались желуди. Зимой иней рисовал причудливые узоры на дорожном асфальте. Все было прекрасно до тех пор, пока они не подходили к тому месту, где их поджидали мужчины в зеленом. У них были фуражки и оружие и ничего хорошего на уме. Когда они подходили к этим зеленым, даже Джордж начинал нервничать. Но говорил с ними всегда дружелюбно и следил, чтобы их собаки не подходили близко к овцам. Если бы не Джордж, им бы ни за что не удалось миновать этих людей. Хайде спрашивала себя, увидят ли они когда-нибудь новые пастбища?

Корделия думала о том, что люди все-таки счастливее овец: они умеют придумывать новые слова и эти слова соединять с другими, а получившиеся сочетания записывать на бумаге. Это чудо! Слово «чудо» Корделия узнала только потому, что Джордж объяснил им его значение. Если Джордж, читая им вслух, натыкался на какое-нибудь слово, которое, по его мнению, овцы понять не могли, он тут же растолковывал его. Иногда он объяснял им значение слов, которые и так знает каждый баран. Например, «профилактика» или «антибиотик». Профилактика бывает перед болезнью, а антибиотик — во время болезни. Но Джордж, по-видимому, не очень-то разбирался в этом. Он путался в объяснениях и в конце концов, выругавшись, капитулировал.

Но иногда он бывал очень доволен своим красноречием, хотя овцы ничего не понимали. Но они старались, чтобы Джордж не догадался об этом, и иногда им это вполне удавалось.

Случалось, что он открывал им совершенно новые понятия. Корделии нравились эти «уроки». Ей нравилось узнавать слова, обозначающие предметы, которые она ни разу не видела, или предметы, которые вообще нельзя увидеть. Эти слова она запоминала с особой тщательностью.

«Чудо, — сказал Джордж, — это что-то аномальное, то, чего вообще не бывает. Если я щелкну пальцами и Отелло вдруг станет белым, это будет чудом. А если я возьму ведро краски и выкрашу его, то это чудом не назовешь». Он засмеялся, и овцам казалось, что ему действительно очень хочется щелкнуть пальцами или взять ведро с краской. Потом он продолжил: «Все, что выглядит как чудо, на самом деле — фокус. Чудес не бывает».

Корделия с наслаждением щипала траву. «Чудо» — ее любимое слово, слово, означающее то, чего вообще не может быть. Потом она стала думать о смерти Джорджа. Разве это не чудо? Кто-то вонзил в него лопату. Джордж должен был страшно кричать, но ни одна из его овец в сарае ничего не слышала, и только ягненок видел призрака, призрака, который беззвучно танцевал. Корделия покачала головой. «Это какой-то фокус!» — прошептала она.

Отелло думал о свирепом клоуне.

Лейн вспоминала странных людей, которые время от времени приезжали к Джорджу. Они всегда появлялись ночью. У Лейн был чуткий сон, и она слышала шуршание автомобильных шин, когда они сворачивали с асфальтовой дороги на проселочную. Она иногда пряталась в тени дольмена и подсматривала. Это было здорово: смотреть спектакль, который разыгрывается только для тебя. Горящие фары машин прорезали в темноте яркие просеки, а когда свет попадал в туман, появлялись мерцающие белые облака. Это были большие машины с гудящими моторами, они приезжали с проселочной дороги и воняли не так сильно, как автомобиль Джорджа — он сам называл его «антихристом». Потом фары гасли, и одна или две тени в длинных темных пальто шли к пастушьему вагончику. Они двигались осторожно, стараясь не наступить в темноте на свежий овечий помет. Потом раздавался условный стук: один, потом два подряд, потом еще один. Двери вагончика распахивались, и в сумраке возникал красный проем. Пришельцы, похожие в длинных пальто на огромных ворон, на секунду задержавшись в дверях, быстро проходили внутрь. Лейн никогда не видела их лиц. И все же казалось, что они были хорошо ей знакомы…

Внезапно что-то темное метнулось с проселочной дороги через луг. Испуганные овцы помчались на холм, не упуская из виду незнакомца, вторгшегося на их территорию. Он вернулся! Как охотничий пес, он носился по лугу, что-то вынюхивая длинным носом.

Сначала он обогнул дольмен, затем прошел по тропинке до утеса. Он чуть было не взбежал на уступ, но в последний момент задрал нос кверху, увидел перед собой бескрайнюю синеву и резко остановился. Стадо облегченно вздохнуло. Все напряженно следили за движениями пришельца.

Тот бросил на них короткий взгляд. Отелло с угрозой опустил рога, но Длинноносый бросился по тропинке к деревне. Потом вдруг замер, прислушался, резко развернулся и с бледным перепуганным лицом побежал по лугу.

Теперь и овцы услышали протяжный звук, как будто земля гудела под ногами. Звук приближался. Залаяли собаки, послышались голоса людей. По лугу шло стадо, от которого бежал Длинноносый, стадо, какого овцы никогда еще не видели.

3. Мисс Мапл увидела лужу

Джордж не любил людей. И когда редкий прохожий, крестьянин или болтливая старуха шли мимо выгона, Джордж просто выходил из себя. Он ставил самую громкую кассету, включал магнитофон на полную мощность и прятался в огороде до тех пор, пока визитеры не уходили.

Овцам никогда еще не приходилось видеть людей в стаде, поэтому удивление пересилило страх. Моппл утверждал потом, что видел семерых, но Моппл был близорук. Зора насчитала 20 человек, Мисс Мапл — 45, а Сэр Ричфилд — больше, чем мог сосчитать. Правда, память у Ричфилда была слабовата, особенно когда он волновался. Он все время забывал, кого он уже сосчитал, а кого нет, и пересчитывал всех по два, а то и по три раза. К тому же ко всем пересчитанным двуногим он прибавлял и четвероногих — собак.

Моппл близоруко щурился и немного сердился на людей. Ведь про теорию об убийце, который возвращается на место преступления, теперь можно было забыть. Они все вернулись на место преступления, убийца наверняка спрятался среди них. Возглавлял стадо далеко не самый сильный и не самый умный Том О’Мэйли. За ним шли дети, потом женщины, а затем на некотором расстоянии мужчины, которые почему-то прятали руки в карманах. Замыкали шествие старики.

Том нес лопату, старую ржавую лопату. Он воткнул ее в землю примерно в десяти шагах от того места, где только что лежал Джордж. Люди, которые покорно шли за своим вожаком, как всякое разумное стадо, отшатнулись назад, словно Том окатил их холодной водой, и стали в кружок на почтительном расстоянии.

— Это случилось здесь, — изрек Том. — Брызги крови долетели аж сюда.

Он сделал несколько больших шагов по направлению к дольмену.

— А здесь, — он развернулся, — стоял я. Я сразу понял, что старик Джордж мертв. Повсюду кровь. На лице жуткая гримаса, а изо рта синий язык высовывался. Ужас!

На самом деле все было не так. И вообще Мисс Мапл показалось все это странным. По идее все должно было выглядеть именно так, как рассказывал Том. Много крови и застывшая гримаса боли на лице после удара лопатой. Но ведь она помнит, что Джордж лежал на лугу так, словно просто прилег отдохнуть.

Толпа испуганно отступила. Том продолжал ораторствовать:

— Но ваш Том не из слабаков! Я сразу помчался к «Бешеному кабану», за полицией…

Его речь прервал чей-то скрипучий голос:

— Ну да, дорогу в пивную наш Том найдет всегда!

Люди засмеялись. Том опустил голову. Он снова что-то сказал, но на этот раз так тихо, что овцы со своего холма не разобрали ни слова. А порядок в человеческом стаде явно нарушился. Дети забегали, взрослые переходили с места на место и беспрерывно болтали. Ветер доносил до холма лишь обрывки слов.

— Король кобольдов[7]! Король кобольдов! Король кобольдов! — распевали дети.

— …он, наверное, все оставил церкви! — говорил краснолицый крестьянин.

— С Лили была истерика, когда она его нашла! — волновалась толстощекая молодка. Мужчина, стоявший рядом с ней, держал ее за руку и улыбался.

Невысокий крестьянин пожал плечами.

— Он был грешником, чего вы хотите?

— Ты тоже не святой, Гарри, — буркнула старуха с щербиной между зубами. — Я вот знаю одну гостиницу… «Одинокое сердце». Твоя разлюбезная тетушка, наверное, счастлива, что у нее такой внимательный племянник…

Мужчина побледнел и замолчал.

— Состояние-то он себе нажил. Темные делишки! — произнес мужчина с шарообразным животом.

— У Джорджа были долги, это все знают, — заметил другой.

— …просто он слишком уж был привязан к своим овцам, — рассказывал юнец своим приятелям. — Сами знаете как! — Он сделал неприличный жест.

Они засмеялись.

— Убийство из ревности среди овец, ясное дело! — заржал самый тощий из них, да так громко, что женщины обернулись. А трое снова скабрезно захохотали.

— Наверное, его застали врасплох, — предположил мужчина, от которого несло потом. — А Джорджа было чертовски трудно застать врасплох.

— Катастрофа для туризма, — произнес другой, с высоким голосом. — Джордж умеет расстраивать чужие планы.

— …хотел все продать Хэму… овец, землю, все! — говорила женщина с короткой шеей.

— Это дело рук сатаны, — шептала женщина с мышиным личиком своим белокурым детям.

— Благослови его, Господи! — дрожащим голосом сказала другая.

Овцы узнали ее. Джордж называл ее Сердобольная Бесс. Бесс регулярно появлялась у вагончика, уговаривая Джорджа на какие-то «добрые дела». Овцы не знали точно, что это за добрые дела, но думали, что Джордж, наверное, должен был отработать в каком-нибудь огороде. Но ведь у Джорджа был свой собственный огород. Овцы понимали, как ему хотелось отвязаться от этой женщины. Но женщине, видимо, это было невдомек. После каждого отказа Джорджа она совала ему в руки стопку тоненьких тетрадок, пытаясь помочь его грешной душе измениться в лучшую сторону. Что случилось с душой Джорджа (если она у него вообще была), понять было трудно. Но тетрадки его радовали, хотя он никогда их не читал. Зато по вечерам на ужин была вкусная картошка, которую Джордж пек на легком костерке.

Внезапно овцы увидели врага. Это был их вечный враг, от которого можно было только убежать, — собаки. Только что их было всего две-три особи, и их то и дело подзывали свистом хозяева, чтобы они не убегали далеко. И они растягивались на земле и ждали момента, чтобы улизнуть. Но чем ближе люди продвигались к дольмену, тем опаснее становились собаки. За ними никто не смотрел. Они даже сбились в небольшую стаю: три овчарки и еще одна псина. Глаза у овчарок блестели. Пригнув головы, крадучись, они почти ползли вверх по склону. Овцы взволнованно заблеяли. Сейчас овчарки начнут их гонять по всему лугу поодиночке и всех вместе, и ни одна овца противостоять им не сможет. У них пока не было настоящего страха, они знали повадки собак, но старое неприязненное чувство к ним вернулось.

Между тем и другие собаки почувствовали свободу. Серый волкодав пригнулся и стал подкрадываться все ближе и ближе. На мгновение вся отара замерла: впервые в их жизни на них охотились. Собака прыгнула.

Теперь их охватил настоящий ужас. Отара бросилась врассыпную, увлекая за собой овчарок. Моппл влетел в толпу людей и опрокинул Грешного Гарри. Зора спаслась на своем уступе. Оттуда она единственная могла видеть все, что происходило.

Холм опустел. У самого подножия, неподалеку от Места Джорджа, лежали два темных тела — Отелло и собаки. Они пытались подняться на ноги. Отелло сориентировался первым и стал атаковать. Зора еще ни разу не видела, чтобы овца нападала. Отелло нужно было удирать. Отелло должен был бежать! Пес выжидал. Потом рванулся вперед. Но что-то смутило его, он притормозил и в последний момент отпрянул в сторону. Отелло тут же изменил направление, решив напасть сбоку. Зора, не отрываясь, смотрела на эту схватку. Она видела, что Отелло двигался быстрее, чем волкодав. Пес, кажется, тоже это понял. Оскалившись, он прижался к земле, чтобы напасть на барана снизу.

Зора зажмурилась и вдруг вспомнила о самой грустной минуте в своей жизни. Она думала о том дне, когда она произвела на свет своего первого ягненка, о разочаровании, появившемся после всех страданий. Он был бурого цвета даже после того, как она тщательно облизала его. Землисто-бурый, с черной мордочкой. И только после положенного срока он станет белым и пушистым, но в тот момент Зора об этом не знала. И очень горевала, что только она одна не родила белого ягненка. И тут он заблеял, маленький, беспомощный, голосок которого был намного красивее, чем у всех остальных ягнят. От него хорошо пахло, и Зора поняла, что она будет защищать его от всего мира, и ей совсем не важно, какого он цвета. В тот же день она отвела его на уступ и показала чаек и море.

Зора растрогалась от воспоминаний. Она вскормила уже трех ягнят, и они стали самыми смелыми овцами, с самыми крепкими и ловкими ногами. В этом году она не принесла ягненка, да и другие овцы не окотились. Зора поняла, почему ей в последнее время так неуютно на ее скале и почему она отодвинула свою мечту стать небесным барашком. Все дело в ягнятах, которых ей не хватало все лето. Окотились две неопытные юные овечки, и Джордж был очень недоволен. Ну, и конечно, был еще ягненок, родившийся зимой… Зора пренебрежительно раздула ноздри. Прислушалась. Она бы с радостью услышала сейчас блеяние молодняка, но вокруг была тревожная тишина, которую нарушали только крики чаек. Но Зора уже давно не обращала на них никакого внимания. Люди жужжали вдали, как пчелиный рой.

И тут Зора услышала отчаянный крик. Мгновенно очнувшись, она непроизвольно взглянула на холм. На земле лежало что-то темное, сучившее ногами в воздухе, словно пытаясь бежать. Зора содрогнулась. Пес нагнал Отелло! Лишь секундой позже она поняла, что на земле лежит… волкодав. Отелло исчез.

Раненый волкодав безуспешно пытался подняться. Подошел его хозяин, один из тех парней с неприятным смехом. Побледнев, он пнул пса ногой. Кто-то из крестьян поднял животное и отнес в сторону.

Люди возбужденно загалдели. Никто не мог понять, что же случилось с этим прекрасным, сильным псом. Какая-то женщина закричала, увидев на брюхе собаки окровавленный клок черной шерсти. Снова упомянули о «сатане» и «короле кобольдов». Женщины собирали детей. Мужчины взмокли от испуга.

Оказалось, что раненые собаки вызывают у людей такую же панику, как здоровые псы у овец. Толпа исчезла так же неожиданно, как и появилась.

Осталась только лопата.

Зора словно застыла на своем уступе. Уж не приснилось ли ей все это? Должно быть, так. Трава вокруг нее была мягкой, как овечьи губы, и эта трава принадлежала только ей — и больше никому. «Травой пропасти» называла ее Зора, и для нее она была вкуснее любой другой на лугу. При сильных порывах ветра Зора ощущала свежесть моря. Над головой носились чайки. И все было прекрасным: и эти белые крикливые птицы, и одиночество — хорошо, что сюда никто не мог добраться.

Она видела, что овцы постепенно успокоились и принялись за траву. Отелло был среди них. Казалось, никто не обращал на него внимания. Зора подумала, как мало они, в сущности, знают об Отелло.

Джордж иногда приводил новых овец. В большинстве это были только что отнятые от матки ягнята, и стадо радушно принимало их. «Варягами» были только два взрослых барана: Отелло и Моппл Уэльский. Моппла привезли два года назад на шумном автомобиле Джорджа (Джордж перевозил овец поодиночке, устроив их на заднем сиденье). Там его и увидели впервые — неуклюжего молодого барана, который ошарашенно пялился из окна автомобиля и жевал автомобильную карту Джорджа. Представляя новичка, Джордж произнес небольшую речь. Он сказал, что Моппл «мясной породы», но бояться не надо, никто «не пойдет под нож», просто стаду «нужно немного освежить кровь». Овцы ничего не поняли и поначалу опасались Моппла. Но молодой баран оказался очень дружелюбным и даже стеснительным, а когда Сэр Ричфилд вызвал его на «турнир», окончательно выяснилось, что Моппл никакой угрозы не представляет.

А вот сразиться с Отелло Сэр Ричфилд не решался. И этому обстоятельству никто не удивился. Удивляло то, что и Отелло ни разу не вызвал Сэра Ричфилда. Что-то в Сэре Ричфилде, по-видимому, внушало новичку уважение к нему. Но чем больше Сэр Ричфилд глох и терял память, тем меньше остальные овцы понимали Отелло.

Никто из овец не видел, когда он появился. Однажды утром он просто оказался в стаде — вполне взрослый баран с четырьмя опасно изогнутыми рогами. Четырьмя! До сих пор им не приходилось видеть баранов с четырьмя рогами. На маток он сразу произвел впечатление, а баранам оставалось лишь втайне завидовать. Зора очень хорошо это помнила, прошло не так уж много времени с тех пор. Джордж не стал представлять им Отелло. Джордж напевал какие-то мелодии и даже пританцовывал, насвистывая в такт. Они никогда еще не видели его таким возбужденным. Джордж пел на чужих языках, которые не понимала ни одна овца, и жгучим гелем смазывал затянувшуюся, но все еще саднящую рану, пересекавшую лоб Отелло. Овцы вздрагивали, понимая, насколько болезненна эта процедура, но Отелло держался стойко.

Зора решила вернуться к овцам, чтобы выяснить, действительно ли Отелло победил большого серого пса. Ей это казалось невероятным. Первой, кого она увидела, была Мод, которая паслась от Места Джорджа так близко, что Зора с трудом удержалась от замечания.

— Мод, ты видела, как Отелло победил собаку?

Мод недоуменно посмотрела на нее.

— Отелло — баран, — ответила она. — А здесь трава лучше, — добавила овца, словно приглашая присоединиться.

Но Зора отвернулась. Надо найти Мапл, подумала она, а еще лучше — Моппла. Если кто из овец и помнит всякие странные вещи, так это Моппл Уэльский.

И вдруг она увидела Отелло, который как ни в чем не бывало пасся неподалеку. И выглядел он как обычно. Зора опустила голову и тоже принялась щипать траву. Все странное и непостижимое овца должна забывать как можно скорее, прежде чем мир уйдет у нее из-под копыт.

Овцы вообще-то народ не болтливый. Это потому, что рот у них всегда полон травы. Да и в голове у них зачастую нет ничего, кроме травы. Но все овцы любят интересные истории. Можно одновременно и слушать, и жевать. С тех пор как Джордж перестал читать им вслух, им явно стало недоставать интеллектуального развития. Поэтому они сами стали рассказывать друг другу разные истории. Чаще всего в роли рассказчика выступал Моппл Уэльский, иногда — Отелло, и совсем редко — кто-нибудь из маточных овец.

Матки обычно говорили о своем потомстве, но для остальных эти откровения были не слишком интересны. Разумеется, вспоминали и знаменитых ягнят, таких, например, как Сэр Ричфилд, но, как правило, матери героев благоразумно держали язык за зубами.

Повествования Отелло с удовольствием слушали все, но, к сожалению, не все и не всегда его понимали. Отелло рассказывал о тиграх и жирафах, об экзотических животных далеких жарких стран. Из-за этого возникали споры, потому что каждая овца представляла себе незнакомых животных по-своему. Пахнут ли жирафы гнилыми фруктами, лохматые ли у них уши, покрыты ли они шерстью? О людях Отелло не говорил никогда. В отличие от Моппла. Моппл пересказывал истории, которые им читал Джордж. Он так хорошо все запомнил, что его интерпретации возвращали им счастливые часы у пастушьего вагончика. Но в какой-то момент у Моппла просыпался аппетит, и «посиделки» на этом заканчивались. Чем прекраснее был рассказ, то есть чем больше упоминаний о лугах, пастбищах и корме в нем встречалось, тем быстрее он заканчивался. Собственно говоря, интрига часто заключалась не в самом рассказе, а в том, как долго он продлится.

Сегодня Моппл рассказывал сказку о феях. И нигде еще так подробно не описывались луга, сочные травы и великолепные фрукты. Моппл говорил о ночном бале фей на лягушачьем лугу, и глаза его блестели. Он рассказывал, как завистливые кобольды забрасывали фей яблоками во время празднества, и глаза его увлажнялись. А еще о том, как король кобольдов появлялся в высокой траве. Он умел выпускать мертвых из могил и натравливать их на живых. И тут произошло совершенно неожиданное — Моппла прервали.

— А может, это и в самом деле был король кобольдов? — робко спросила Корделия.

Все овцы поняли, что она говорит о смерти Джорджа. Моппл мгновенно щипнул траву.

— Или Сатана? — добавила Лейн.

— Бред, — нервно фыркнул Рамзес. — Сатана бы никогда такого не сделал.

Кто-то заблеял в знак согласия. Овцы не верили, что Сатана способен на такое. Сатана был дряхлый осел, который иногда пасся на соседнем лугу и время от времени протяжно кричал, как будто его мучила икота. Голос у него и впрямь был отвратительный, но в остальном он казался им вполне безобидным.

— Я иногда думаю, что его убил этот Длинноносый, — проблеял Моппл с полным ртом. — Бесс тоже так думает.

— В ночь, когда умер Джордж, у нас был прилив или отлив? — неожиданно спросила Мисс Мапл.

Несколько секунд все молчали. Они думали.

— Прилив! — проблеяли Моппл и Зора в один голос.

— А почему ты спрашиваешь? — поинтересовалась Мод.

Мапл старалась сосредоточиться.

— Если бы труп Джорджа сбросили со скалы, то никто никогда и ничего бы о нем не узнал. Его бы отнесло скорее всего к Европе. Но труп мог найти любой, его невозможно было не найти. Убийца хотел, чтобы Джорджа нашли. Почему? Для чего ему это было нужно?

Овцы думали над этим долго и напряженно.

— Чтобы доставить кому-то радость? — неуверенно предположил Моппл.

— Чтобы кого-то предупредить, — сказал Отелло.

— Чтобы кому-то о чем-то напомнить, — сказал Сэр Ричфилд.

— Точно! — В голосе Мисс Мапл зазвенела радость. — Теперь нам нужно выяснить, кто радуется, кого предупреждают и кому напоминают. И о чем.

— Этого мы не сможем узнать, — вздохнула Хайде.

— А может быть, и сможем, — возразила Мисс Мапл и принялась щипать траву. На некоторое время все замолчали, с благоговением думая о той большой задаче, которую им предстояло выполнить.

Внезапно заблеял ягненок. Сара, его мать, взволнованно вторила ему. Она металась из стороны в сторону, как будто хотела сбросить с себя надоедливого слепня. Ягненок зашелся в плаче, а из-под ног Сары метнулось какое-то маленькое взъерошенное существо и зигзагами помчалось по лугу.

Недомерок. Молочный вор. Зимний ягненок.

Он воспользовался ситуацией задумчивости, когда все были поглощены только одной мыслью, и полакомился молоком Сары. Маточные овцы негодовали.

Всякая овца знает, что зимний ягненок — это далеко не подарок стаду. У зимних ягнят, рожденных в холоде, как правило, вздорный характер и злобная душонка. Вестники несчастья, они становятся приманкой для хищников, и те нападают на мерзнущие отары. Жадные, бесцеремонные и холодные, как тусклое солнце того дня, когда они появились на свет. Но никогда еще в стаде не было ягненка хуже, чем этот, с прошлого года путающийся у них под ногами. Он родился в самую темную ночь. И мать его умерла. Они ждали, что и ягненок тоже умрет. Но он с писком тыкался в овечьи бока, ища материнское молоко. Но овцы только отскакивали от него. Так продолжалось два дня. Они ждали, что он наконец умрет на третий день. Но Джордж со своей флягой молока перечеркнул все их планы. Когда они укоризненно заблеяли, он пробурчал, что малыш молодец, смелый, и выкормил его вопреки вескому здравому смыслу. Его, с непропорциональным, как у козы, телом, наглого молочного вора, мелковатого для ягненка его возраста, но выносливого и хитрого. И они решили просто не замечать его.

Поэтому и сейчас овцы возмущались лишь для проформы. Убедившись, что зимний ягненок убежал на край выгона и забился под Воронье дерево, они сделали вид, что ничего не произошло.

Остаток дня они провели, как и полагается овцам. Они долго паслись, потом в сумерках не спеша переваривали съеденное, а затем направились в сарай, потому что Клауд сообщила, что ночь будет дождливой.

Там они сбились в тесную кучу — ягнята в центре, вокруг старшие, а взрослые бараны совсем с краю — и тут же уснули.

Мисс Мапл снился темный сон. Овца с трудом могла разглядеть траву у собственного носа.

Она видела дольмен, он был больше и шире, чем в действительности. И там высились три тени. Человеческие тени. Большего чуткий овечий нос сказать не мог. Мапл чувствовала на себе их взгляды. Эти люди могли видеть в темноте.

Внезапно одна из них направилась прямо к Мапл. Ее очертания все больше походили на фигуру мясника.

Мапл повернулась и бросилась бежать. Лопата, которую она еле удерживала передним копытом, с тупым звуком вонзилась в землю.

Позади она слышала голос мясника. «Стаду нужен пастух», — шептал он. Мапл поняла, что пастух нужен не ей, а стаду. Она заблеяла, и из темноты ей ответили овцы. Она рванулась вперед, нашла отару и нырнула в нее, все глубже и глубже зарываясь в теплую шерсть.

Но что-то вдруг насторожило ее. Без всякого сомнения, это были ее овцы, но вот запах… запах был чужой… Почему — Мисс Мапл не могла понять. Она услышала, как подошел мясник, и замерла. Замерли и остальные овцы. Вдруг налетел ветер и темнота развеялась, как туман. В тусклом свете Мисс Мапл увидела, что все овцы вокруг нее черные. Она была единственной белой овцой среди них. И мясник направился прямо к ней. В руках он держал яблочный пирог.

А потом опять все потемнело, и Мисс Мапл проснулась. Она облегченно вздохнула и прижалась к Клауд, самой любимой своей соседке. Но, как и во сне, она уловила чужой запах. Овцы рядом с ней пахли как обычно, но что-то было не так. Она узнала запах Моппла, от которого все еще пахло салатом, и Зоры — от нее веяло свежестью моря, и Отелло, с его крепким бараньим духом. Но ей казалось, что среди них были овцы со странной смесью запахов, которые ничего не говорили об их обладателях. Мисс Мапл растерянно огляделась, но в сарае было темно, так же темно, как во сне. Она не знала, что и думать. За воротами шумел ветер, других звуков Мапл не слышала. Но все же ее не покидало ощущение, что около сарая кто-то есть. Она толкнула Клауд в бок. Клауд тихо заблеяла во сне, к ней присоединились и другие овцы. В блеющем овечьем море Мисс Мапл на время потеряла ориентацию. Несколько минут она выжидала. Блеяние прекратилось, и она вновь услышала шум дождя. С трудом она стала пробираться к выходу.

Снаружи ночь была занавешена нитями дождя. Мапл опустилась на колени в грязь. Ее шерсть быстро намокла от воды и потяжелела. Она вспомнила о несчастном ягненке и хотела отправиться к дольмену, когда вдруг услышала резкий клацающий звук, как будто камень ударился о камень. Звук шел от уступа. Мапл вздохнула. Уступ не то место, где в такую дождливую и черную, как смоль, ночь ей хотелось бы повстречаться с оборотнем. И все-таки она направилась туда.

У скалы было не так темно, как она опасалась. Море отражало слабый свет луны, и она увидела едва различимую линию побережья. И там никого не было. Наверное, тот, кто приходил, свалился со скалы — отсюда этот клацающий звук. Мапл, осторожно ступая мокрыми копытами, подошла к обрыву и посмотрела вниз. Разумеется, разглядеть она ничего не смогла, увидела только черную глубину пропасти. Она решила податься назад, но сделать это оказалось не так-то просто. Трава стала мокрой и скользкой, земля под ней размокла. Ее заманили в ловушку, и она, Мисс Мапл, самая умная овца в Гленнкилле, а возможно, и во всем мире, доверчиво в нее попалась. Мапл подумала, что от ума мало проку, если тебе приснился вещий сон, и стала ждать, когда чья-то рука или нос мягким, но решительным толчком спихнет ее с обрыва.

Она ждала долго. И когда поняла, что позади никого нет, очень разозлилась. Одним гневным прыжком она отпрянула назад и, вновь оказавшись на надежной земле, потрусила к сараю. Она остановилась в дверях и принюхалась. Пахло ее родной отарой. Мапл успокоилась, но заметила, что ноги у нее дрожат. Она отыскала в темноте Клауд, которая все еще тихонько блеяла во сне, где не было ни мясника, ни яблочного пирога, а только большая зеленая поляна с клевером.

И тут она наступила в теплую лужу, в лужу, которая натекла с Сэра Ричфилда. Старый баран стоял неподвижно с закрытыми глазами, как будто в глубоком сне. Он промок насквозь, словно его очень долго держали под водой. Мисс Мапл положила голову на пушистую спину Клауд и задумалась.

4. Моппл проходит сквозь туман

На следующий день ветер утих и чайки молчали. На выгон со всех сторон наползал плотный серый туман. Видимость была нулевая. Они долго не решались выйти из сарая, где было тепло и уютно. С тех пор как Джордж и Тесс перестали пугать их по утрам, они стали очень капризными.

— Там мокро, — сказала Мод.

— Там холодно, — сказала Сара.

— Это наглость, — сказал Сэр Ричфилд.

На этом вопрос был исчерпан.

Старый баран ненавидел туман. В тумане его зоркие глаза становились беспомощными. Он заметил, что стал слышать гораздо хуже, да и в пространстве уже плохо ориентировался.

Но была и еще одна причина такой нерешительности. Туман сегодня показался им зловещим. Казалось, что за этой белой завесой движутся странные тени.

Словом, они остались в сарае и пробыли там всю первую половину дня. Сначала их мучила скука, потом совесть и, наконец, голод. Но они вспоминали, как злились на Джорджа и Тесс в туманные дни, и упрямо оставались на месте. Но пока овцы задумчиво таращились близорукими глазами на густой туман, Моппл протискивался наружу сквозь дыру в задней стене сарая.

Щепки от трухлявых досок застряли в шерсти и кололи нежную кожу. Моппл застонал. Протиснувшись почти до половины, он уже сомневался, стоит ли двигаться дальше.

«Если прошла голова, то и все остальное пролезет», — говорил всегда Джордж. Только сейчас Моппл догадался, что Джордж имел в виду крыс, которые каким-то образом проникали в его вагончик и шустрили среди ржавых консервных банок.

Моппл еще ни разу не видел крыс вблизи, но почему-то его уверенность в том, что они похожи на маленьких овец, исчезла. Когда он был еще молочным ягненком и боялся крысиного мелькания под ногами и их мягких, мимолетных прикосновений, мама рассказала ему, что это очень маленькие шерстистые овечки, которые стаями проникают в сарай, чтобы принести большим овцам сны. А маленьких овечек не боялся даже Моппл.

Повзрослев, он удивлялся, почему другие овцы нещадно били копытами маленьких соседок. И пришел к выводу, что, видимо, это делают те овцы, которым снились плохие сны. Моппл на свои сны пожаловаться не мог. Они были не слишком разнообразны, но вполне мирные.

Странно, но Моппл впервые задумался о том, как выглядят его овцы. У Зоры изысканный нос, замшевая черная мордочка и грациозно изогнутые рога, крупное тело, хорошая шерсть и четыре стройных, длинных ноги с изящными копытами.

Моппл дернулся еще раз — сначала вперед, потом назад, твердо решив не поддаваться панике, по крайней мере не сразу. Правильно ли он сделал, решив уйти через дыру тайком, за спиной у остальных? У него, конечно, были веские причины, но достаточно ли они убедительны? Просто ему постоянно хочется есть. Моппл вытянул шею, дотянулся зубами до пучка травы и немного успокоился.

Со второй причиной было сложнее. Второй причиной был Сэр Ричфилд или память Моппла, или Мисс Мапл, или все вместе. Все дело в косвенной улике. В детективе Джорджа много говорилось о косвенных уликах, но Джордж эту книгу выбросил. А Мисс Мапл наверняка знает, что нужно делать с косвенной уликой. А Ричфилд пытается помешать ему сообщить об этом Мапл. Поэтому Мопплу нужно пролезть в дыру, чтобы тайком все рассказать Мапл. Ее нет в сарае, значит, она где-то снаружи. Или?..

До этого момента ему казалось, что все будет просто, но тут в бок ему вонзилась острая щепка, и Моппл испугался, что он поранится и весь вытечет, как Сэр Ричфилд. Овцы считали, что у Сэра Ричфилда где-то есть дырка, через которую его воспоминания утекают в никуда. Но говорить об этом осмеливались только тогда, когда Сэр Ричфилд находился на значительном расстоянии.

Моппл попытался втянуть бока. Боль ослабла. Он вздохнул — и снова укол щепки. Моппл уже готов был запаниковать. Он почувствовал опасность, как хищного зверя, затылком. Из него потечет еще сильнее, чем из Ричфилда, он все забудет, даже то, что хотел вылезти из этой дыры. Ему придется сидеть здесь вечно и умереть страшной голодной смертью. Голодной смертью! Он, Моппл Уэльский!

Моппл весь подобрался, забил передними копытами и стал таким тонким, что звезды заплясали у него перед глазами.

Отелло полночи провел на лугу. Он насквозь промок, и его лихорадило от возбуждения. Вернется ли он? С того момента, как Отелло увидел Сэра Ричфилда, он втайне на это надеялся. И боялся. И вот это случилось. Мысли крутились в голове, как клубы тумана между рогами. Радость, злость, гнев, и где-то там, в глубине — смущение.

Но Отелло научился вовремя останавливаться. Сквозь влажность тумана он чувствовал запах сарая: потный запах смятения. Отарой владело беспокойство. И это неудивительно: даже Отелло казалось, что с туманом сегодня что-то нечисто.

Ричфилд по-прежнему не выпускал овец из сухого сарая. Тем лучше. Отелло спрашивал себя, какой тайный расчет был у вожака? Знал ли Ричфилд, кто в прошлую ночь приходил на выгон? Пытался ли скрыть это от других? Почему?

Черный баран, немного поколебавшись, направился к скале. Ночной дождь и туман уничтожили все запахи. Отелло опустил голову, ища следы глазами. Так, наверное, сделал бы человек. Ему стало стыдно.

«Почти глухой, почти без обоняния…» — услышал он знакомый, слегка насмешливый голос. Голос из глубины сознания. И шелест черных вороньих крыльев. «Если ты хочешь знать то, что знают двуногие, ты должен понять, чего они не знают. Для них важно лишь то, что можно увидеть глазами. Они знают не больше нас, они знают меньше нас, и поэтому их так трудно понимать, но…» Отелло тряхнул головой, отгоняя голос. Хорошие советы, но голос отвлекал его, а ему сейчас нужно сосредоточиться.

У самого края обрыва земля была не просто мягкой, а прямо-таки рыхлой. Наверное, здесь побывала Мисс Мапл. Он бы после себя такой улики не оставил. Отелло продолжил поиски. Чуть поодаль он увидел кривую сосну, единственную сосну во всей округе. Вечнозеленые друзья, хранители тайн, корни мудрости. Сосна заинтересовала Отелло.

Он ходил вокруг убогого дерева до тех пор, пока оно, казалось, не стало стыдливо уворачиваться от его взглядов. Ничего необычного он не обнаружил. Кроме, конечно, норы. Но Отелло не придавал большого значения различным байкам об этой норе. Нора начиналась под корнями сосны и под уклоном уходила в глубь скалы. День и ночь там шумело море, бурлило и клокотало, смеялось из глубины дьявольским смехом. Говорили, что отсюда в полнолуние выползали морские существа и разрисовывали слизью стены их сарая. Но Отелло знал, что блестящие линии, которые время от времени появлялись на деревянных стенах, на самом-то деле просто следы ночных улиток. В общем-то и остальные овцы это знали. Просто они любили загадочные истории. Часто у сосны можно было застать трех-четырех смелых ягнят — они прислушивались к звукам, идущим из норы, и с удовольствием пугались.

Теперь и Отелло решил заглянуть внутрь этой тайны. Спуск крутой, но не слишком и для человека, и для очень смелой овцы. Отелло немного помедлил. «То, что не нравится сначала, не понравится и потом», — съехидничал голос. И когда баран так и не двинулся с места, нетерпеливо добавил: «Ожидание питает страх». Но Отелло не слушал. Он как зачарованный смотрел на что-то, блеснувшее у самых ног. Сверкающее перо, неподвижное и черное, как эта ночь. Отелло фыркнул. Еще раз оглянулся на сарай и исчез в норе.

Тяжело дыша, Моппл все-таки выбрался Его била дрожь, бока саднило, не давала покоя острая колющая боль. Чтобы успокоиться, Моппл произнес самое трудное, что ему удалось выучить: «Операция «Полифем». Джордж часто повторял эти слова, но никто из овец его не понимал. Моппл — единственный, кто умел запоминать непонятное. И он действительно почувствовал прилив бодрости.

Моппл обернулся, чтобы еще раз взглянуть на узкое отверстие, сквозь которое он только что продрался. Но деревянная стена сарая уже исчезла в тумане. Это был необычайно плотный туман, такой густой и вязкий, что Мопплу захотелось попробовать его на вкус. Но он справился с этим желанием и принялся за траву.

Для Моппла туман не представлял большой проблемы. Конечно, в тумане хуже видишь, но Моппл и так плохо видел. Куда больше ему мешала холодная роса, попадавшая в ноздри, — она не давала различать запахи. Но в целом в тумане он ощущал себя в безопасности. Моппл представил, что он шагает по легкой, как пух, шерсти огромной овцы, и эта мысль ему понравилась. Мопплу нравилась трава в тумане, вкус у нее был свежий, как у воды, все посторонние запахи исчезли. А Мисс Мапл можно поискать и позже, может быть, она и сама придет, услышав, как он ест. Он перебегал с места на место до тех пор, пока чувство голода не отступило.

Внезапно его нос наткнулся на что-то твердое и холодное. Испугавшись, Моппл резко отпрянул назад. Однако теперь предмет испуга исчез в тумане. Моппл заколебался. В конце концов любопытство победило. Он сделал шаг вперед и нагнулся к земле. Там лежала лопата. Та самая злополучная лопата. Она слегка наклонилась и в конце концов упала. Моппл сердито фыркнул. Инструмент должен лежать в кладовке для инструментов, а не на лугу. Моппл принюхался. Эта лопата пахла не так, как обычно пахнут инструменты. Моппл уловил запах мыльной воды, виски и уксусного очистителя. А еще Моппл вдруг почувствовал запах вонючей бороды и немытых человеческих ног. Но тут он понял, что этот «аромат» исходил не от лопаты, а от живого человека, двигавшегося в тумане совсем близко. Моппл задрал голову и увидел очертания фигуры, вернее, белую тень, которая боком, как краб, надвигалась на него. Это было жутко. Моппл вспомнил об оборотне, о дольмене, о разоренном огороде и о том, что Джордж тоже не всегда мыл ноги. Нервы у Моппла не выдержали, и он помчался сквозь туман.

Бежать в тумане было непросто. Моппл Уэльский об этом знал. Но он просто не мог оставаться на месте. Его ноги перестали ему подчиняться и действовали самостоятельно. Они убегали от Джорджа, от оборотня, от Мисс Мапл, от злых собак, от Сэра Ричфилда, от воспоминаний Моппла и прежде всего от смерти. Но копыта от непривычной скорости разболелись, и он остановился, приходя в себя. Моппл понял, что рано или поздно этот бег может окончиться для него большой неприятностью. Он может свалиться со скалы. Или на что-нибудь наткнуться. На сарай, например. Или на изгородь. А может, на вагончик Джорджа. «Только не вагончик», — подумал Моппл. Мысль о том, что в огороде — на месте своего преступления — он может встретиться с разгневанным призраком Джорджа, размахивающим обглоданной кочерыжкой салата, пугала его больше всего.

Внезапно он ударился обо что-то большое, мягкое и теплое. От его толчка это что-то с хрюканьем завалилось вперед. Баран почуял омерзительный запах, и, когда понял, кому он принадлежит, ноги у него стали ватными от страха. Он опустился на землю и оторопело смотрел на туманную безбрежность широко раскрытыми глазами. Хрюканье перешло в брань. И хотя Моппл таких слов еще ни разу в своей жизни не слышал, он сразу понял их значение. Потом из тумана выплыл мясник; сначала появились его огромные красные руки, потом круглый живот и, наконец, страшные сверкающие глаза. Они не спеша оглядели Моппла, и в них появилась радость. Не давая животному опомниться, мясник бросился на Моппла. Он не схватил его, не ударил, он просто бросился на барана всем телом, словно хотел раздавить его своей массой.

Моппл попытался увернуться. И это ему удалось. Мясник снова упал в размокшее месиво; его локти, живот, колени и половина лица стали черными от грязи. К левой щеке прилипли травинки, как будто у него мгновенно отросли бакенбарды. Лоб и глаза мясника были красными, как воспаленный овечий язык. Толстая шея тоже была красной. Моппла била дрожь. У него уже не оставалось сил, чтобы еще раз увернуться от мясника.

Воцарилась полная тишина. Мясник тоже понял, что Моппл выдохся. Пальцы правой руки сложились в огромный кулак, который с громким хлопком ударил о полуоткрытую ладонь левой. Руки мясника стали похожи на огромный шар из сырого мяса. Суставы побелели, и Моппл услышал тихий треск, как будто внутри медленно ломалась кость. Беспомощно уставившись на мясника, баран машинально пережевывал пучок травы. Трава была безвкусной. Моппл даже не мог вспомнить, в какой момент он сорвал ее. Мясник отступил на шаг, разворачиваясь для удара. И вдруг словно провалился сквозь землю.

Моппл так и стоял, жуя траву. Он жевал до тех пор, пока во рту у него не осталось ни одной травинки. Но и тогда он продолжал жевать. Пока он жует, пусть и впустую, с ним ничего не случится. Конечно, довольно глупо, но он не отважился отщипнуть новый пучок.

Неожиданно сквозь клочья тумана открылся кусок чистого неба. Окно, в которое Моппл мог смотреть. И он заглянул. Но ничего не увидел. Мир заканчивался прямо перед ногами Моппла. Моппл стоял у самого края обрыва. Он больше не удивлялся, куда исчез мясник. В ужасе он осторожно шагнул назад. Потом развернулся и нырнул в белую гущу.

До сих пор Моппл любил туман. Когда он был еще ягненком, его бывший хозяин однажды оторвал его от маминого молока. Это был самый плохой день в его жизни. Хозяин сказал, что ягненок быстро жиреет. Хозяин сам доил его маму с помощью какого-то аппарата. Хозяин тоже был толстым, но никто из овец не мог ему что-либо запретить. А Мопплу стали давать питье из молока, смешанного с водой. Он с удовольствием наблюдал, как молоко и вода становятся одной белой массой, похожей на туман. Но с сегодняшнего дня Моппл знал, что туман — это не молоко и не шерсть огромной овцы, а что-то очень опасное и непредсказуемое.

Внезапно он услышал страшный рев, который раздавался откуда-то из глубины. В этом рыке было столько ярости и отчаяния, что у него сразу разболелись зубы и копыта, но убежать он даже не пытался. Убежать от беды не так-то просто даже к своим овцам, которые тоже могут превратиться в туман, в ничто. Он уже видел, как они исчезают, все его приемные братья, сосунки, одномолочники. Вернулся только хозяин, толстый и бесстрастный. Вернулся как ни в чем не бывало.

Моппл взглянул на землю и увидел зеленую траву. Трава его спасет. Нужно идти за ней. Она выведет его в безопасное место.

Отелло злился. Ну, влез он в нору, а дальше? «Проблемы прячутся не в ногах и не в глазах… Проблемы всегда в голове», — опять зашептал голос. Он уже отмахал немалое расстояние вдоль берега и не обнаружил ни малейших следов. Песок под его ногами был нежным и мягким, но вместе с тем зыбким и коварным. А тут еще добавился этот вой.

Не так уж и близко, чтобы всерьез взволновать Отелло, но на нервы действовал. Кто, интересно, может так выть? При других обстоятельствах Отелло вернулся бы, чтобы посмотреть на вопившего. Но то, что было впереди, занимало его больше. Скоро он окажется возле деревни. Отелло понял, что пора уходить с берега.

Баран поднял голову и осмотрелся. Берег был уже более пологим, и во многих местах желтел песок. В небольших дюнах росла жесткая трава. Для еды она не годилась, но была хорошей опорой для ног. Отелло стал взбираться по склону наверх. Он увидел большие куртины щетинистой травы и узкую полоску дороги, петлявшей в пыли. «Если не знаешь, что делать дальше, надо или сдаваться, или оставить все, как есть, — издевался голос, — что, впрочем, одно и то же». Перед бараном было немало троп — их могла преодолеть любая овца, но он выбрал ту, которую проложили люди — дорогу в деревню.

Несколько раз она виляла в сторону. Наконец Отелло оказался перед стеной из грубого камня, ровной и такой высокой, что Отелло, даже привстав на задних ногах, не смог увидеть, что за ней находится.

Его это огорчило, потому что за стеной происходили странные вещи. Множество голосов что-то тихо бормотали про себя, и приглушал эти голоса не только туман. Отелло чувствовал, что люди волнуются, но стараются соблюдать тишину. А если люди себя сдерживают, это всегда что-то да значит. Отелло подошел к маленькой кованой калитке. Он нажал передней ногой на ручку, и дверца со скрипом открылась. Черный баран тенью проскользнул в калитку и головой старательно закрыл дверцу. Не в первый раз навыки, которые он приобрел в те ужасные времена в цирке, выручали его.

Сначала Отелло показалось, что он очутился в огромном огороде. Об этом говорил здешний порядок: прямые дорожки и квадратные участки, а также запах свежей земли и буйная растительность. Но аппетита она почему-то не вызывала. По дорожкам маленькими шажками двигались человеческие фигуры. Они шли с разных сторон, но привлекала их, похоже, какая-то одна магическая точка. Шушукаясь, они направлялись именно к ней.

Отелло спрятался за каким-то вертикально стоящим камнем. Он чувствовал себя неуютно, но вовсе не из-за людей. Дело было в запахе. Теперь Отелло знал точно, что это не огород. Знакомый, давно забытый запах распространялся вместе с туманом над щебневыми дорожками и квадратами земли. Отелло вспомнил о Сэме. Сэм, человек из зоопарка, он был таким глупым, что над ним смеялись даже козы. Но его поставили самым главным над Ямой. Яма находилась на ничейной земле, за слоновником, и даже маленький ягненок Отелло понимал, почему веки у слонов всегда такие красные и тяжелые. Каждое животное в зоопарке знало о Яме. Когда Сэм приходил от Ямы, даже козы оставляли его в покое, а глаза хищников, которые питались падалью, сужались. Когда Сэм приходил оттуда, от него пахло мертвечиной.

Это были первые похороны, на которых присутствовал Отелло, но баран держался безупречно. Он стоял, черный и серьезный, между могильными плитами, пощипывая время от времени анютины глазки, и с большим вниманием слушал музыку и разговоры людей. Он видел, как привезли коричневый ящик, и сразу понял, кто лежит в этом ящике. Он учуял и Длинноносого еще до того, как тот заговорил, торжественно выплыв из тумана. Толстая Кейт заплакала. Остальные, черные, как вороны, обступили их и что-то бормотали. О Джордже, лежавшем в ящике, казалось, просто забыли. Только не Отелло.

Отелло вспомнил тот день, когда он впервые увидел Джорджа, — в сигаретном дыму. Тогда табак еще не раздражал Отелло. Со лба прямо на глаза ему капала кровь. Он так устал, что у него дрожали ноги. Собака, лежащая рядом с ним, была мертва, но это ничего не значило. Ей на смену найдут другую. Отелло подумал, что ему нельзя падать и нельзя закрывать глаза. Это было трудно. Он только хотел сморгнуть кровь с ресниц, но, закрыв глаза, не смог их открыть. Несколько мгновений блаженной черноты. А потом он услышал голос: «Сквозь закрытые глаза приходит смерть». Отелло хотел умереть, но все же послушно поднял веки и прямо перед собой увидел зеленые глаза Джорджа. Джордж смотрел на него с таким вниманием, что у Отелло потеплело на душе и перестали дрожать ноги. Он повернулся в сторону двери, из-за которой появлялись собаки, и нагнул голову.

А потом он лежал в старом автомобиле Джорджа и заливал кровью заднее сиденье. Джордж сидел на водительском месте, но машина стояла на месте, и только ночь с любопытством толкалась в окна. Старый пастух повернулся к нему. Глаза его победно сияли. «Мы поедем в Европу», — объявил он.

Но Джордж ошибался. Они не поехали в Европу.

5. Моппл и мясник

Ну и денек выдался! Никогда еще овцы не чувствовали себя такими беззащитными. Сначала туман, потом какой-то чужак бродит в этом тумане, потом какие-то странные враждебные запахи…

Зимний барашек под каким-то предлогом завлек в темный угол двух ягнят и так напугал их, что они от ужаса бросились на стенку и ушиблись: у одного пострадала голова, у другого — передняя нога. Только Сэр Ричфилд ничего не видел, не слышал и упрямо на этом настаивал. А потом начался вой, и тут уж даже старому вожаку пришлось признать, что происходит что-то странное. Он даже обрадовался. Наверное, оттого, что наконец и сам что-то услышал.

Вой — это, пожалуй, уже слишком. Овцы выскочили на луг и, прядая ушами, вслушивались в туман. Они даже забыли о еде. Наконец стало тихо, но тишина напугала их еще больше. Они двинулись к холму. Мод нервно взбрыкнула и задела Рамзеса по носу. Настроение было плохим, все ждали ветра, который развеял бы туман, а вместе с ним и эту гнетущую тишину. Случилось то, чего они не могли и предположить: им не хватало крика чаек.

Ветер появился около полудня, чайки снова закричали, а Зора влезла на свой уступ. Она тревожно заблеяла, и скоро все овцы собрались у обрыва и даже отважились заглянуть вниз. На небольшом островке песка посреди острых камней лежал мясник. Он лежал на спине и выглядел на удивление плоским и широким. Ричфилд объявил, что видит красную полоску крови в углу рта, но овцы не поверили ему. Мясник лежал с закрытыми глазами и не шевелился. Овцы наслаждались этим зрелищем. Но тут левый глаз мясника открылся, и их хорошее настроение улетучилось. Казалось, что он смотрит прямо на них, на каждую из них, и у овец снова задрожали колени. Глаз поискал что-то, не нашел и снова закрылся. Овцы осторожно отступили от края.

— Его смоет, — заявила Мод.

Остальные не разделяли ее оптимизма.

— По берегу обязательно пройдет юноша с верным псом, — вздохнула Корделия.

Кто-то из овец кивнул. Об этом говорилось в романах о Памеле.

— Верный пес найдет мясника. А юноша заберет его с собой, — закончила Клауд. — Так или иначе, но здесь его не будет, — добавила она.

Но овцы знали, что это не одно и то же. «Море ничего не возвращает», — говаривал Джордж, сбрасывая со скалы во время ночного прилива ящики из своего вагончика. А юношам, напротив, их трофеи надоедали быстро. Если благоухающие Памелы не могли их удержать, то можно предположить, как скоро надоест этот грязный мясник.

— Пусть Моппл Уэльский напомнит историю о Памеле и рыбаке, — сказала Лейн.

Остальные ее поддержали. Они любили историю про рыбака, потому что там в центре их внимания был большой стог сена. Моппл блестяще рассказывал эту историю, и когда он заканчивал, все овцы сразу представляли себе, как бы они распорядились этим стогом.

Но Моппла нигде не было. Ни в огороде, ни на Месте Джорджа. Это их немного озадачило, потому что они считали, что Моппл способен на него польститься. Овцы молчали, не зная, что делать дальше. Тогда Зора, беспокойно виляя хвостом, вернулась на свой уступ, чтобы посмотреть, нет ли на берегу белого пятна. Пятна не было. Но она обнаружила, что овцы были правы в своих прогнозах. Трое парней укладывали неподвижного мясника на носилки, чтобы забрать его с собой. Зора даже затрясла головой от негодования. Она позвала других овец, но никто не откликнулся на ее призыв. Они помнили о глазе мясника и боялись.

Постепенно до них дошло, что Моппла и в самом деле нет на лугу.

— Наверное, Моппл умер, — прошептала Лейн.

Зора не согласилась.

— Если кто-то умирает, то он не исчезает сразу. Джордж умер, но все же был здесь.

— Наверное, он стал небесным барашком, — взволнованно проблеял Рамзес. — Мопплу удалось.

Овцы задрали головы, но небо было серым, как грязная лужа.

— Ну, не мог же он вот так просто взять и пропасть, — сказала Корделия. — Это же мистика какая-то!

Хайде почесала задней ногой за ухом.

— Может быть, он просто ушел? — предположила Мод.

— Нельзя просто уйти, — возразил Рамзес. — Ни одна овца не смогла бы.

Они долго молчали. Все думали об одном и том же.

— Мельмот же ушел, — наконец произнесла Клауд. Хайде потеряла равновесие и упала на бок. Остальные отвели глаза.

Все они помнили историю Мельмота, хотя никто из овец не любил ее ни рассказывать, ни слушать. Об этом никогда не говорили публично. Эта история была из тех, которые матери шепчут на ухо своим ягнятам предостережения ради. Там не было стогов сена. История, на всех нагонявшая страх.

— Мельмот умер! — вдруг брякнул Сэр Ричфилд. — Джордж искал его. С собаками мясника. А когда вернулся, от него пахло смертью. Я ждал его. Я единственный остался у вагончика, когда наступила пятая ночь. Я ждал его, и я почувствовал запах смерти. Ни одна овца не должна покидать стадо.

Возражать никто не решился. Головы одна за другой опустились, и они машинально начали пощипывать траву. Да, все-таки это был очень плохой день.

Может быть, Мисс Мапл знала что-нибудь о Моппле, но ее самой не было. И Отелло, который так много повидал на своем коротком веку, мог бы прояснить ситуацию. Но он тоже исчез. Теперь они окончательно запутались. Вполне возможно, что Моппла, как самого жирного, самого сильного и самого умного, и схватил оборотень или король кобольдов. Ох, но об этом лучше не думать!

Сэр Ричфилд решил пересчитать овец. Процедура была долгой. Сэр Ричфилд умел считать только до десяти, и то не всегда. Поэтому овцы разделились на небольшие группки. Тут же возникли споры. Все овцы боялись, что их пропустят при счете и тогда они пропадут. Многие пытались тайком пробраться в другую группу, чтобы их посчитали еще раз. Запас карман не тянет. Ричфилд злился. Наконец они пришли к выводу, что на лугу было тридцать четыре овцы.

Они беспомощно переглянулись. Им стало ясно, что они, собственно, и не знают, сколько овец в стаде. С таким трудом полученный результат был абсолютно бесполезен.

Они очень расстроились. Они надеялись, что после проверки почувствуют себя увереннее. Джордж всегда так радовался, когда заканчивал считать. «Вот так, — говорил он, а иногда задумчиво тянул: — Ага». В этом случае он шел либо к уступу, чтобы пригнать Зору, либо к огороду, где какой-нибудь дерзкий ягненок торчал между прутьями ограды и тянулся языком к вкусным листочкам.

После подсчета Джордж всегда знал, что делать. А они не знали.

Огорченный Рамзес боднул Мод. Овца возмущенно заблеяла. Хайде ее поддержала. Зора ущипнула Хайде за зад. Хайде почему-то смолчала, но зато одновременно заблеяли Лейн, Корделия и две молоденькие матки. Ричфилд яростно топтал траву и землю, Лейн толкнула Мэйзи, самую наивную овцу в стаде. Мэйзи от неожиданности чуть не свалилась, потом легонько укусила Клауд за ухо, Клауд взбрыкнула и ударила Мод передними ногами. Казалось, овцы сошли с ума. А потом вдруг замолчали, как по приказу, все, включая и Сэра Ричфилда, который призывал стадо к порядку — на тропинке появился Отелло. Он посмотрел на них с легким удивлением и прошел мимо, к скале. Овцы переглянулись. Клауд ласково лизнула ухо Мод, Рамзес дружелюбно щипнул Корделию. Черный баран смотрел вниз, на отпечаток на песке, оставшийся от тела мясника. И хотя у овец было немало вопросов, у всех вдруг пропало желание донимать ими Отелло. Пропавшие овцы возвращаются, и это замечательно. Они снова принялись за траву, впервые за этот день почувствовав некоторое удовольствие от еды.

Трое мужчин встретились под липой. От одного несло потом, от другого — мылом, третий хрипло дышал. Все они были явно напуганы. Страх кружил над ними.

— Если Хэму и в самом деле конец… — произнес Потный, — то мы…

— Что за чушь, — возразил тот, с отдышкой. — Это риск. Насчет Джорджа не знаю, но вот Хэм точно все оставил у адвоката. Пустые угрозы не в его духе.

— Какой же он идиот, — простонал Потный.

— Хэм? — переспросил тот, от кого пахло мылом. — Ты что, думаешь, что это не несчастный случай?

— Да, я так думаю, — прошептал Потный, и рубашка его взмокла.

— Несчастный случай? — Хриплый рассмеялся. — Как это он мог сорваться со скалы? С такими крепкими ногами! С какой стати он вообще там оказался? О нет! Кто-то его туда вызвал… Письмецо, пахнущее фиалкой — и наш Хэм, тупая скотина, пошел.

— Но он не умер, — сказал Потный. — Он всегда был сильный, как бык. Слава Богу! Его шансы не так уж плохи, говорят врачи. Бегать, наверное, он уже не сможет, но, главное, остался жив.

— Может быть, у него уже память отшибло. После такого падения…

В голосе Мыльного звучала надежда.

— Хэм все помнит, — заявил Хриплый. — Может, в башке у него не так и много, но если уж туда что-то попало, вышибить это не так просто. Когда Джош напоил его в тот вечер… на свадьбе Джорджа… Знаете?

Мужчины, должно быть, кивнули. Или ухмыльнулись.

Разумеется, они знали. Джош ставил перед Хэмом стакан за стаканом, а Хэм, обычно не пьющий, опрокидывал их один за другим. Как же они тогда смеялись! Он даже не мог сказать, как его зовут, а когда на глаз ему уселась муха, он не смог ее смахнуть.

— Джош получил свое за каждый стакан и еще сверху… Не хотел бы я, чтоб меня так отметелили.

Потный хихикнул.

— Когда Хэм очнется, он все вспомнит, — пообещал Хриплый. — И все пойдет по новой!

Они замолчали. Может быть, кивнули. А потом разошлись в разные стороны. Страх, улыбаясь, изящным движением развернулся, так что его длинная шерсть коснулась ствола липы, и поспешил за ними.

Липа была очень старой. Раньше она стояла посреди деревни, и люди танцевали вокруг нее. Они приносили ей кровавые жертвы, и липа разрасталась. Она видела и волков, и волкодавов, с которыми новые господа охотились на дичь, скотину и людей. А сейчас она стояла одинокая, деревня ушла от нее. Но она продолжала жить. Ствол у нее был толще двух овечьих туловищ. Под этим стволом и стоял Моппл Уэльский. Он пришел сюда, потому что под деревом чувствовал себя спокойнее. Оно укрывало его от опасностей. Он не сбежал, когда подошли мужчины. Моппл знал, что смысла нет убегать. Он просто остался и продолжал жевать. И запомнил все до единого слова.

Моппл не думал ни о тех троих, ни о мяснике. Моппл думал о Страхе. Мужчин он не видел — только запахи и голоса, пробивавшиеся к нему сквозь пышную ароматную листву. Но Страх Моппл видел, видел каждое его движение так ясно, как будто ствол старой липы был прозрачным. Страх был больше овцы и бегал на четырех ногах. Большой, сильный, хищный зверь с шелковистой шерстью и умными глазами. Моппл не испугался Страха, ведь это был не его Страх.

Запела ночная птица. Медленно наступал вечер. Моппл вспомнил об остальных овцах и перестал жевать. Как же он соскучился по своему стаду! В это время обычно кто-нибудь из овец выгрызал колтуны на его загривке — а это куда важнее вопящего мясника. Моппл не забыл дорогу, по которой шел утром в тумане, и уши у него радостно подрагивали, когда он бежал домой.

Моппл вернулся в сумерках. Он был задумчивее, чем обычно, и овцам показалось, что он похудел — он двигался уже совсем по-другому. Несколько овец с радостным блеянием побежали ему навстречу. Только за время его отсутствия им стало ясно, как они его любят. От него хорошо пахло — так пахнет абсолютно здоровый баран с роскошной шерстью. А еще он знал множество историй. Они забросали его вопросами, но Моппл молчал. Такого они за ним еще не замечали. Они стали подозревать, что Моппл просто забыл, что с ним произошло. Но произнести это вслух никто не решился. Моппл прижался к Зоре, и Зора дружелюбно начала обгрызать у него шерсть на загривке.

Стемнело. Но овцы не ушли в сарай. Они ждали Мисс Мапл. А Мисс Мапл все не приходила. Только когда круглая луна уже сияла в высоком небе, со стороны поля показалась маленькая овечья фигурка. Впереди бежала длинная тонкая тень. Это была Мапл. Она выглядела очень уставшей. Клауд дружелюбно лизнула ее в морду.

— В сарай, — выдохнула Мапл.

В сарае все овцы сгрудились вокруг нее. Сквозь узкие щели пробивался лунный свет. Мисс Мапл прильнула к Клауд, устраиваясь поудобнее.

— Где ты была? — нетерпеливо спросила Хайде.

— Проводила расследование, — ответила Мисс Мапл. Овцы знали, что такое расследование, это слово было из детективных романов. Во время расследования детектив сует свой нос в чужие дела и попадает в разные переделки.

Мисс Мапл рассказала, как она добиралась до дома Джорджа, как в центре деревни ее чуть не сшибла машина и как большой рыжий пес преследовал ее. Потом она спряталась под кустом дрока у дома Джорджа и подслушала через раскрытое окно все, что говорилось в доме. Овцы были поражены ее смелостью.

— И тебе совсем не было страшно? — спросила Хайде.

— Было, конечно, — призналась Мисс Мапл. — Даже очень. Я потому так и задержалась, что боялась вылезти из кустов. Но я много чего услышала.

— А мне бы страшно не было! — заявила Хайде, косясь в сторону Отелло.

Но всех больше интересовало, что же услышала Мисс Мапл.

Мисс Мапл рассказала, что после полудня к Кейт приходило очень много людей. Маленькими группами или поодиночке. И все говорили одно и то же. Что это ужасно. Что это страшное несчастье. Что Кейт теперь должна быть сильной. Кейт почти не отвечала, только «да», «нет» и «ах», и сморкалась в большой платок. Но потом — уже поздним вечером — пришла Лили. Тут Кейт перестала реветь. «Как ты смеешь!» — закричала она. «Я только хотела сказать тебе, что мне очень жаль», — оправдывалась Лили. «Тебе он, во всяком случае, не достался», — прошипела Кейт и захлопнула дверь перед носом Лили.

— Как злая кошка, — сказала Мисс Мапл. — Точь-в-точь, как злая кошка.

Овцы не удивились. Памелы в романах тоже часто вели себя непонятно и злобно. И вскоре интерес к истории, которая так впечатлила Мисс Мапл, пропал. В конце концов, у них есть заботы поважнее.

— А у вас был удачный день? — со вздохом спросила Мисс Мапл. Она обиделась, заметив, что ее приключения никого больше не интересуют. Морды у овец вытянулись. Они рассказали, что с ними произошло.

— У него был открыт один глаз, — сказала Лейн.

— Мясник лежал на берегу, — добавила Мод.

— А Моппл все время молчит, — ввернула Хайде и сердито посмотрела на Моппла.

— Он был такой плоский, — заметила Сара.

— Мы поссорились, — наябедничала Корделия.

— Сэр Ричфилд нас посчитал, — сказал Рамзес.

— Парни забрали его с собой, — выпалила Зора.

Мисс Мапл вздохнула:

— Пусть лучше Моппл расскажет.

— А Моппла не было, — сказала Корделия.

Мапл удивилась.

— И Отелло не было! — вздохнула Хайде.

Мисс Мапл вопросительно посмотрела на Отелло.

Отелло рассказал о странном саде и о Джордже, которого в ящике зарыли в землю. По стаду пробежал шепот.

— Ямы у них никакой нет, и мертвых они закапывают. В саду. Ну, в общем, это похоже скорее на сад, не на огород, а на сад, и очень аккуратный. И знаете, как этот сад называется? — Отелло обвел всех блестящими глазами. — Сад называется «Божья нива»!

Овцы растерянно посмотрели друг на друга. Сад, в котором сеют мертвых!

— Это он, — пробормотал Ричфилд. Мапл посмотрела на него с беспокойством. Баран выглядел совсем старым, гораздо старше, чем обычно, и казалось, что его винтообразные рога слишком тяжелы для его головы.

— Но не очень-то они опечалились, эти люди, — продолжал Отелло. — Взволнованны были — да, но не огорчены. Нервничали. Черные и болтливые, как вороны, а мы знаем, чем питаются вороны.

Овцы кивнули.

— Мясника там не было, и они всё удивлялись почему. Теперь уже удивляться не будут.

Отелло фыркнул.

— А остальные все были: и Кейт, и Лили с Габриэлем, и Том, и Бесс, и Длинноносый… И еще многие, которых мы не знаем. Тощего мужчину, который приходил к Джорджу с теми тремя, зовут Джош Бакстер. Он трактирщик.

Все оглянулись на Мисс Мапл. Но самая умная овца лишь задумчиво потерлась носом о переднюю ногу. Овцы были разочарованы. Они полагали, что поиски убийцы будут куда более интересными, простыми и прежде всего быстрыми. Как в романах о Памеле, где вскоре после чьей-нибудь таинственной смерти появляется таинственный незнакомец с изможденным лицом в шрамах или с беспокойными холодными глазами. Он, конечно, хотел заполучить Памелу, но на второй или третьей странице с ним расправлялся на дуэли какой-нибудь симпатичный молодой человек. Но здесь все походило на настоящий детективный роман. Джордж быстро выбрасывал такие книги. Тогда они злились, но теперь поняли, что день-деньской без толку ломать себе голову не такая уж большая радость.

— Мы должны разобраться, куда отнести нашу историю, — произнесла Корделия.

Овцы вопросительно посмотрели на нее.

— В каждой истории речь идет о разных вещах, — терпеливо пояснила Корделия. — В романах о Памеле речь идет о любовных страстях. В сказках — о волшебстве. В книге об овечьих болезнях — об овечьих болезнях. В детективах — об уликах. Если мы выясним, какого рода наша история, мы будем знать, на что обратить внимание.

— Надеюсь, эта история не про овечьи болезни, — проблеяла Мод.

— Это детективная история, — с уверенностью заявила Мисс Мапл.

— Это любовная история, — неожиданно сказала Хайде. — Не понимаете? Лили, Кейт и Джордж. Все в точности как в романах о Памелах. Джордж любит не Кейт, а Лили. Но Кейт любит Джорджа. А потом — ревность и смерть. Тут же все так просто!

От восхищения собой Хайде подпрыгнула, как ягненок.

— Да, — осторожно протянула Мисс Мапл. — Только тогда умереть должна была Лили. А не Джордж. В тех романах были дуэли, и соперники пытались избавиться друг от друга. Но, — добавила она, увидев расстроенную мордочку Хайде, — я тоже об этом думала. Чем-то таким от этой истории все же попахивает. Но смысла в этом, конечно, никакого нет.

— Это любовная история, — упрямо повторила Хайде.

— А если у Джорджа был соперник? — спросил Отелло. — Кому-то еще нравилась Лили? Или, например, он защищал Кейт?

Мисс Мапл задумалась, но продолжать эту тему она больше не захотела.

Немного позже, когда большинство овец уже спали, Моппл, который впервые в своей жизни не смог заснуть, увидел сквозь открытую дверь сарая овечью фигуру, неподвижно стоящую на скале и смотрящую на море. Это была Мисс Мапл. Моппл направился к ней. Сначала они просто стояли рядом в дружеском молчании. Потом Моппл рассказал ей об ужасах этого дня.

— Так много, — наконец сказала Мисс Мапл.

Моппл вздохнул.

— Да, много. Иногда мне становится немного страшно. Долго смотреть на море, я имею в виду, как Зора, я бы не смог.

— Я имела в виду вовсе не море, Моппл, — мягко отозвалась Мисс Мапл. — Так много всего произошло. Раньше редкий путник проходил мимо. И вдруг они приходят сюда толпами. Прокрадываются даже утром, в тумане. Мясник и тот, другой. Действительно ли мясника сюда заманили? Кто? Зачем? Почему эти люди под липой боятся его смерти, хотя он им и не нравится? Мы должны на все обращать внимание, Моппл. Ты должен все запоминать.

Моппл гордо поднял голову — да, у него действительно самая лучшая память в стаде. И тут он вспомнил, почему утром он тайком выбрался из сарая.

— Я кое-что уже запомнил, — заявил он.

Моппл рассказал, что, когда он вместе с Ричфилдом стоял на холме, Ричфилд видел Габриэля, Джоша, Лили и мясника. Один из них нагнулся. Что-то поднял? Что-то положил? Или что-то сорвал? Но тут Ричфилд чихнул. Пять раз подряд. Когда он прочихался, то уже не мог вспомнить, кто нагнулся и что держал в руке.

— Забыл! — страдальчески вздохнул Моппл. — После трех чихов. Невероятно! А теперь он пытается меня запугать, чтобы я его не выдал.

Моппл наклонил голову:

— Я бы и не выдал. Мне нравится Ричфилд. Он наш вожак. Но мне кажется, что это улика.

Он вопросительно посмотрел на Мисс Мапл. Она все еще любовалась ночным морем.

— Улика, — задумчиво протянула она. — Но в чем она уличает? Не в характере Ричфилда запугивать других овец, когда они говорят правду.

Она помолчала.

— Это странно, — произнесла она после паузы. — Ты умеешь молчать, Моппл? — доверительно спросила она.

Моппл Уэльский замер.

И тогда Мапл рассказала ему об отпечатке овечьего копыта на животе Джорджа.

— Какая-то овца очень сильно ударила Джорджа копытом в живот, — сказала она. — Или наступила на него. Трудно сказать. Самый важный вопрос — когда? Перед его смертью? Возможно. Но незадолго до нее, это точно, потому что след был слишком отчетливый. Это означает…

Моппл напряженно смотрел на нее.

— Это означает, что незадолго до смерти или сразу после нее рядом с Джорджем была овца. Или во время его смерти. Сильная овца. Или тяжелая.

Она вопросительно взглянула на Моппла.

— Но зачем овца наступила на Джорджа? Она защищалась от него? Как с таблеткой кальция?

Моппл вспомнил о таблетке кальция и шевельнул ушами.

— Но самое странное, — сказала Мисс Мапл, — самое странное, что эта овца ничего нам об этом не рассказала. Почему? Или все забыла…

— Ричфилд! — вскрикнул Моппл.

И тут же смутился. Все-таки он обещал молчать. Но Мисс Мапл даже не обратила на это внимания.

— …или не захотела рассказывать…

— Моппл, — Мисс Мапл пристально на него посмотрела. — Мы не должны отвергать и такую версию: может ли кто-то из овец иметь отношение к смерти Джорджа. Не только люди ведут себя странно. Некоторые из нас тоже. Сэр Ричфилд. Отелло. Хотя он рассказал нам о саде мертвых. Но зачем он туда пошел, мы не знаем. Мы вообще очень мало знаем об Отелло. Мы не знаем, чем Джордж занимался с ним вечерами за пастушьим вагончиком. Нам нужно обо всем этом подумать.

Моппл глотнул.

Когда они вернулись в сарай, все овцы не спали. В воздухе царило напряжение.

— Что случилось? — спросила Мисс Мапл.

Овцы долго молчали. Потом вперед выступила Мод. Нос ее по всей длине был перечеркнут полоской лунного света.

— У Хайде есть вещь! — сказала она.

6. Мод чувствует опасность

Так началась ночь, которую в стаде потом вспоминали еще много месяцев. Хайде стояла в углу, онемевшая от стыда, и глаза всех овец были прикованы к ней.

— Вещь? — выпалил Моппл.

— Вещь? — ахнула Корделия.

— Что такое «вещь»? — спросил ягненок. — Я могу ее съесть? От нее может быть больно?

Мать ягненка промолчала. Как можно объяснить малышу, что такое вещь, не видя ее?

— Это… это не совсем вещь, — пробормотала Хайде. Она опустила голову и строптиво добавила: — Она красивая.

— И съедобная? — переспросил Моппл.

— Я думаю, нет.

Хайде опустила уши.

— Она живая? — спросила Зора.

— Я думаю… возможно!

Было видно, что эта мысль только что пришла ей в голову.

— Я хотела бы выяснить, живая она или нет. Когда на нее падает свет, она немного движется. Она такая красивая. Такая же красивая, как вода. Я хотела бы смотреть на эту вещь всегда…

— Хайде! — вперед выступил Сэр Ричфилд. Голову он держал очень высоко, и тень от его рогов в три витка в лунном свете приблизилась к ногам Хайде. Сразу стало ясно, что Сэр Ричфилд все еще вожак стада.

— Все, что по-настоящему красиво, ты всегда можешь видеть. Небо. Траву. Небесных барашков. Солнце. Но это принадлежит всем, а не тебе одной.

Ричфилд говорил так назидательно, как будто обращался к маленькому ягненку. Он говорил то, что все и так знали, но овцы не прерывали его.

— Тебе принадлежит ягненок, стадо. Если у тебя есть кто-то, то и ты у него есть. Живое у живого. Стадо должно держаться вместе — маточные овцы, ягнята и бараны. Никто из овец не должен покидать стадо… Глупость, такая глупость… Если бы я держал язык за зубами, если бы держал язык за зубами…

И тут Сэр Ричфилд стал заговариваться. Он смотрел мимо Хайде и что-то бормотал себе под нос. Хайде снова стала непокорной молодой овцой и хотела уже незаметно нырнуть в середину стада, когда из самого темного угла сарая раздался дрожащий голос. Голос был ломким, как принесенная прибоем ветка.

— Иметь — плохо, — сказал голос. — Иметь вещи плохо.

Все повернулись к Уиллоу, стоявшей в тени у пустой кормушки. Ее старые глаза сверкали, как росинки.

— Мама! — прошептала Хайде.

Обычно матки и ягнята держатся друг за друга, как трава за землю. Матка, которая публично порицает собственное чадо, — это было что-то неслыханное. Уиллоу заговорила! Уиллоу была второй молчаливой овцой в стаде. Последний раз ее слышали вскоре после рождения Хайде: ей не нравилась погода. Но никто в стаде не огорчался, что Уиллоу так неразговорчива. Считалось, что в юности она объелась кислым щавелем. Ничем иным ее постоянно плохое настроение было объяснить нельзя. Но на этот раз преувеличения в ее словах не было.

— Это позор, — негодовал Клод.

— Это скандал. — Зора спокойно дожевала соломинку из пустой кормушки.

— Недостойно, — сказала Лейн.

— Глупо, — отрезала Мод.

— Это чисто по-человечески, — сказал Ричфилд, глаза которого опять стали строгими, как и подобало вожаку. Этим было все сказано. У Хайде был очень жалкий вид.

Мисс Мапл с любопытством подняла уши.

— Что же это, собственно, за вещь? — спросила она.

— Она… — Хайде сдержалась. Она хотела сказать «красивая», но до нее уже дошло, что говорить так о вещах не подобает. Но что еще можно сказать об этой вещи?

— У нее нет конца.

— У всего есть конец! — вздохнула Сара.

— Если бы не было конца, то не было бы ни одной овцы на всем свете, — сказала Зора.

Овцы обменялись меланхоличными взглядами.

Но Хайде стояла на своем:

— На этой вещи есть два знака, как в книгах. Может быть, это вовсе и не вещь. И еще она похожа на такую, на цепочку, как у Тесси, только короче и без конца. На нее можно смотреть часами, а конца так и не увидеть.

— И ты часами таращилась на нее, — возмутилась Мод. — Твой нос уже пропах этой человеческой вещью. Я сразу учуяла.

Хайде во всем созналась. Она нашла этот предмет вскоре после смерти Джорджа на лугу и была просто очарована. Она прикатила туда камень, чтобы спрятать вещь. А сегодня она перепрятала ее под дольменом, пока Ричфилд считал овец. Она очень раскаивается. Она не хочет больше видеть эту вещь.

Тут же решили послать к дольмену несколько овец, чтобы раз и навсегда освободиться от этого соблазна. Это было очень серьезное мероприятие. Добровольцев не нашлось. У Клауд внезапно заболели суставы, Саре нужно было кормить ягненка, а Лейн начала безудержно чихать. У Моппла обнаружилась куриная слепота.

Всем было страшно идти ночью к дольмену, особенно после того, как там видели танцующего оборотня. Наконец было решено: идут Сэр Ричфилд, Отелло, Мисс Мапл, Мод, которая, как обычно, не успела придумать отговорку, и Зора, которая была слишком горда, чтобы придумывать отговорки. Кроме того, пришлось идти и Мопплу. Ему не помогло даже то, что в сарае он сразу наткнулся на косяк, пытаясь всех убедить в своей бесполезности.

Ночь была ласковая, теплая, лунная. Видимость была прекрасной, а ночные запахи просто пьянили. Под предводительством Ричфилда они пошли к дольмену. Мод стояла на стреме, чтобы не пропустить оборотня, если он вдруг появится. Овцы полезли под верхнюю плиту: Моппл и Зора с одной стороны, остальные — с другой. Отелло разгреб землю копытом и высвободил предмет. Из-за овечьих теней поначалу не было ничего видно. Потом они уловили едва ощутимый человеческий запах. Запах потной руки, металла и еще один, щекочущий ноздри, незнакомый. Мапл попросила Моппла слегка отодвинуться, и, когда толстый баран обиженно отступил, в широкой полосе лунного света они увидели какой-то предмет.

Они были разочарованы. Втайне они ожидали увидеть что-то необыкновенное, но то, что лежало перед ними в пыли, оказалось всего лишь тонкой цепочкой с куском металла. У цепочки действительно не было конца, поскольку она представляла собой окружность и все звенья были соединены. Они с презрением смотрели на вещь, принадлежавшую человеку.

— Там и в самом деле знаки, — сказал Сэр Ричфилд, чувствуя себя неловко оттого, что так распалился из-за пустяка. Сейчас с помощью зорких глаз он снова мог восстановить авторитет.

— Первый знак острый, как клюв птицы, и смотрит наверх, — произнес он, — а посередине черта. Второй знак похож на брюхо на двух ножках. Значит, это имеет отношение к двуногим. Я думаю, что это плохой знак!

Ричфилд гордо посмотрел на товарищей.

Моппл предложил бросить цепочку с уступа.

Зора решительно запротестовала — нечего осквернять ее место!

Мод растерянно блеяла, но на нее никто не обращал внимания.

Сэр Ричфилд предложил закопать цепочку, но прикасаться к ней самому ему не хотелось.

Мод еще раз напомнила о себе.

Моппл ничего не имел против того, чтобы потрогать вещь, но закапывать ее и потом, может быть, пастись около нее он не хотел.

Мисс Мапл удивила всех.

— Мы сохраним вещь, — решила она. — Это улика. Она появилась после смерти Джорджа. Ее мог потерять убийца. Как навоз, — добавила она, когда Сэр Ричфилд посмотрел на нее с недоумением.

— Она пахнет не как навоз, — заметил Моппл.

Мод тревожно заблеяла.

Мапл нетерпеливо покачала головой:

— Мне это еще в сарае пришло в голову. Люди привязываются к вещам. Они даже навешивают их на себя. Мы найдем убийцу, если будем тщательно рассматривать вещи.

В этот момент под дольмен залезла Мод, а секундой позже мимо них скользнул луч света. А потом появились трое людей. Луч высветил пастуший вагончик и уперся в стену. Наверное, искал, где спрятаться.

— Да выключи наконец свой дурацкий фонарь, — произнес голос. — Светло так, что можно зерна пшеницы пересчитать, а Том О’Мэйли притаскивает фонарь!

Луч, видимо, нашел лазейку и исчез.

— Если ты и дальше собираешься объявлять наши имена на всю округу, я не понимаю, зачем тогда мы натягивали на головы эти идиотские чулки, — с упреком произнес другой голос.

Овцы уже слышали вчера этот голос. Грешник Гарри.

Том О’Мэйли хихикнул. Овцы обратили внимание, что от него не пахло спиртным. Поэтому они и узнали его не сразу.

— Эй, — сказал он, — не надо так нервничать. Мы не делаем ничего плохого. Мы делаем то, что нужно сделать — ради Гленнкилла!

— Ради Гленнкилла, — пробормотал Гарри.

— Ради наших задниц, — произнес тот, кто ругал Тома. Тощий Джош.

— Или мы сейчас поем «Широки благословенные холмы Гленнкилла», или мы вскрываем эту чертову коробку и ищем эту хрень.

Петь никто не захотел. Овцы вздохнули с облегчением. Три тени заметались у дверей вагончика, две округлых и одна очень высокая и тонкая. В лунном свете заблестел металл, зазвенели ключи. Звенели долго.

— Не подходят, — сказал Грешник Гарри.

Тощий три раза ударил в дверь.

— Чертов Джордж!

Он прижался носом к маленькому окошку вагончика. Он был таким высоким, что ему даже не пришлось вставать на цыпочки.

— Что теперь? — спросил Том.

— Нам нужна трава, — сказал Гарри. — Выломаем дверь.

— Ты с ума сошел? — воскликнул Джош. — Я на это не пойду. Это противозаконно.

— А наркоту скрывать законно? — ехидно произнес Гарри. — Если здесь найдут наркотики, все пропало! Никакого дольмена эльфов! Никаких катаний на пони! Никакого центра кельтской культуры! Никакого виски в ассортименте! И забудь про свой отель на морском побережье!

— Может быть, и нет там никаких наркотиков, — сказал Джош.

— Как это нет? А как старик Джордж все это время сводил концы с концами? С жалким десятком овец? Не смеши меня! И он плохо жил? Может быть, хотел их продать? Он рассмеялся тебе в лицо, когда ты приперся к нему со своими деньгами. По нему, пусть этим видом любуются овцы! А теперь, когда он наконец помер, ты хочешь, чтобы Гленнкилл попал в газеты как гнездо наркобизнеса?

— Гарри прав, Джош.

Том по привычке чуть покачивался.

— Он забрасывал туристов навозом, он никого сюда не пускал и даже палил из пистолета, чтобы нагнать на нас страху. Почему, спрашиваю я? Он мог бы купаться в золоте, продав эту землю. Да потому, что он уже купался в золоте — вот ответ! Ночью — лодкой на берег, потом эту хрень в свой вагончик, а на следующий день на своей развалюхе развозил по точкам.

Джош недоверчиво покачал головой.

Но Том вошел в раж и кричал уже на весь ночной луг:

— Не думай, что Джордж был невинной овечкой. Дети видели его по вечерам с черным бараном. Извращенец! И кто знает, что он еще скрывал.

Силуэты голов появились в дверях сарая. Овцы на выгоне напряженно вслушивались. И похоже, не только овцы. Мод уже давно обеспокоенно втягивала носом воздух. Откуда-то шел странный человеческий запах, но это был другой запах и принадлежал он не ночным пришельцам. Сначала она грешила на вещь. Но вещь лежала на земле. А человеческий запах пробивался откуда-то сверху.

Она вытянула шею и принюхалась. Теперь она была уверена: кто-то лежал на верхней плите дольмена.

«А может, это волк?» — подумала Мод.

Стоит овце подумать о волке, она тут же начинает блеять и убегает. Но Мод осталась на месте. Враг был слишком близко. И она не знала, что делать. Она стояла как загипнотизированная и беспомощно поводила ноздрями.

Поразительно, как быстро страх передается от одной овцы к другой. Мод не сделала ни одного движения, не издала ни одного звука, а все пятеро сразу же почувствовали опасность. Частое дыхание Мод подсказало им, что враг рядом. Сердца их уже неслись галопом в разные стороны. Но раз Мод не шевелилась, и остальные овцы притихли.

Мод сознавала меру своей ответственности. В ситуации, когда сбежать было невозможно, она постаралась разобраться в запахах, чтобы понять, кто же все-таки прячется наверху. Внезапно пахнуло дымом. Значит, это человек. И он недавно ел лук. Вот какой аромат она учуяла с самого начала!

А между тем у пастушьего вагончика происходило следующее. Тощий опять подошел к двери; послышался тихий боязливый звук. Человек на плите дольмена напрягся. И Мод вдруг поняла, что он охотился вовсе не на них, а на тех троих у вагончика. Мод чуть не заблеяла от радости.

Реплики о Джордже и Отелло между тем прекратились.

— Может быть, они уже обыскали вагончик? — спросил Том.

— Ничего они не обыскивали. Они вообще ничего не делают. Никакого расследования, никаких вопросов. Замять, забыть, похоронить — вот их девиз. Все они заодно, полиция и наркомафия. Всё куплено!

В голосе Тома прозвучало что-то вроде досады, что его никто не удосужился купить.

— Ах вот как! — раздался злой голос Тощего. — И зачем же нам сюда вламываться, если этой дрянью и так никто не интересуется?

Они помолчали. Потом Гарри опять подергал дверь. Внутри по-прежнему было тихо. Том открыл было рот и снова его закрыл. Потом повернулся, намереваясь бросить этих двоих идиотов и двинуть к асфальтированной дороге. И вдруг замер.

— Машина! — прошипел Том.

По дороге ползла большая машина с выключенными фарами. Потом остановилась, мотор заглох. Трое, как куры, бросились врассыпную. Грешник Гарри петлял, как заяц под прицелом. Тощий, казалось, сложился вдвое, чтобы было удобнее бежать. Овцы были поражены. Они никогда не думали, что люди могут быть такими пугливыми. Сами они гордились, что не испугались автомобиля и справились со своими нервами. И тут беглецы увидели сарай и помчались к нему. Ввалившись, они пронеслись мимо озадаченных овец к лестнице и взлетели на сеновал.

Как молочные капли из вымени, брызнули овцы из сарая прямо навстречу человеку, идущему от дороги. Но человек не обратил на них никакого внимания. Не удивился он и зрелищу, происходившему на лугу: ошарашенно бегающим по выгону, тревожно блеющим овцам. Он неспешно прошел прямо к вагончику.

Только шесть из овец остались под дольменом. Мод удалось сдержать панику. И сейчас она была занята одним — человеком над их головами. Он распластался на камне. В животе у него дико урчало. Дыхание участилось. Мод поняла, что охотник тоже боится.

Человек у вагончика не стал ломиться в дверь. Он постучал. Один стук короткий, два длиннее и еще раз короткий. Подождал. Потом почти беззвучно стал возиться с замком. Сердце человека на крыше дольмена колотилось теперь, как у овцы, которой предстояло проглотить таблетку кальция. И все же он не двигался. Что-то щелкало — видимо, незнакомец подбирал ключи. Но дверь не поддалась. Наконец человек развернулся и пошел по тропинке.

Взревел мотор. А дальше наступила полная тишина.

7. Сэр Ричфилд ведет себя странно

Исчез и человек, прятавшийся на крыше дольмена, не оставив после себя ничего, кроме запаха лука. Чуть позже из сарая вылезла перепуганная троица. В молчании они направились назад, в деревню. Дверь вагончика перестала их интересовать.

Овцы, возбужденные этими событиями, никак не могли заснуть. Наконец пришел покой. Порыв ветра развеял их страх. И все же о сне никто не думал. Они припали к траве.

Ночью она оказалась особенно аппетитной. Почему раньше они отказывались от такого удовольствия? Все из-за Джорджа. Это Джордж заставлял их проводить все ночи в душном сарае, в то время как здесь пели сверчки и мир был полон неведомых звуков и запахов. Джордж был плохим пастухом. Он не имел ни малейшего понятия об искусстве выпаса.

Мисс Мапл, например, предпочитает сладкий клевер и цветы. Клауд любит травы с сухими пряными колосками. Мод просто обожает странную безвкусную траву — мышиную травку, как ее называют овцы. Она убеждена, что эта трава полезна для обоняния. На самом же деле все совершенно наоборот: только овца с превосходным обонянием сможет распознать незаметную мышиную травку в ароматном ковре трав. Сэр Ричфилд любит соблазнительные крупнолистные растения, а если там попадался кислый щавель, ему это не мешало. Сара от щавеля шарахалась. Лейн предпочитает низкорослые травы вроде овечьего уха и сахарной травы. Корделия, которой не нравится гнуть шею, сразу нацеливается на высокий овес. Моппл ест все без разбора.

Зора наслаждалась полуночной тишиной. Она и возбуждала ее, и расслабляла, и даже провоцировала на авантюрные поступки. Зора была единственной овцой в стаде, которая не только с удовольствием слушала всякие истории, но и сама могла их выдумывать. А воображение у нее было богатое.

Вот и сейчас ей вдруг привиделся лесник. Он стоял на дороге, и на лице у него был всего один глаз, прямо посредине лба, и глаз этот был направлен на Моппла Уэльского.

Зора встряхнулась. Она подняла глаза и поняла, что вовремя вынырнула из своих галлюцинаций. Она стояла на краю Места Джорджа. Пора сворачивать. Зора критическим взглядом окинула Место Джорджа. Ей показалось, что оно сузилось.

Уже решив вернуться, она вдруг заметила в темноте овцу, которая стояла по ту сторону Места Джорджа и смотрела на нее. В другое время Зора не обратила бы на это никакого внимания. Зора всегда была последовательна: за едой нельзя отвлекаться на всякие мелочи. Но что-то в этой овце показалось ей странным. Она даже почувствовала угрозу. Зора подняла голову и принюхалась, но ветер переменился и ничем не помог. Она всмотрелась пристальнее. Витые рога. Сэр Ричфилд! Зора вздохнула с облегчением. А ведь на какое-то мгновение она испугалась. Она сама не знала, чего испугалась. Зора дружелюбно заблеяла. Ричфилд не ответил. Зора вспомнила, что в последнее время баран стал туговат на ухо, и заблеяла громче.

Ричфилд повернул голову в сторону дольмена.

— Он ушел? — прошептал он.

Зора удивилась, как мягко может звучать голос Ричфилда, когда он шепчет. Обычно он фыркал и бурчал, и чем старше он становился, тем был несноснее. Зора задумалась, кого он мог иметь в виду. Человека на крыше? Джорджа? Она решила, что он имел в виду Джорджа.

— Он не вернется? — продолжал допытываться Ричфилд.

— Нет, — ответила Зора. — Он не вернется.

Ей стало вдруг холодно и неуютно. Больше всего ей хотелось сейчас оказаться в сарае, с родными овцами.

— И Ричфилд, безумец, это видел, — произнес Ричфилд чуть ли не с радостью.

Зора уставилась на него. У нее возникло чувство, что она смотрит с обрыва вниз, и обрыв этот гораздо круче того, где ее уступ. Она закрыла глаза, чтобы сосредоточиться. Когда она их раскрыла, Ричфилд исчез. Зора огляделась. Теперь ей было не до еды. Она увидела Ричфилда у дольмена и пошла к нему. Такой у Зоры был характер: она должна была исследовать все пропасти на своем пути.

— Что ты имел в виду, говоря «видел»? — шепнула она Ричфилду.

Он удивленно посмотрел на нее.

— Что? — Он, видимо, не расслышал вопроса.

— Что ты имел в виду, говоря «видел»? — чуть громче повторила Зора.

— Громче! — проблеял Ричфилд.

Зора затрясла головой и задумчиво направилась к своему уступу.

Выгон был не такой уж большой, и Мисс Мапл оказалась рядом с Местом Джорджа. С тех пор как это место стало запретным, его окутала тайна. Мапл огляделась и хотела было уже уйти, как вдруг заметила нечто чудовищное.

— Моппл! — возмутилась она.

Траву прямо посередине Места Джорджа объели — прогалина была широкая и бесстыдная. Присмотревшись, Мапл поняла, что напрасно заподозрила Моппла. Потому что объедены были не все растения. В центре, посреди выстриженной травы, торчали цветы носорадки, высокие, тонкие, со сладким запахом. Они приятно щекочут нос и вообще считаются для всех лакомством. Невозможно себе представить, чтобы Моппл мог их оставить.

Мапл стала вспоминать, кто из отары не любил носорадку. Безуспешно. Мапл злилась на свою память. Если кто-то из овец умышленно пасся на Месте Джорджа, то это дело серьезное. Это означает, что она (или он) не очень-то хочет вспоминать о пастухе. Это похоже на оскорбление.

Мапл огляделась. Ничего особенного. Большинство овец мирно щипали траву, только некоторые из них подняли головы. Мисс Мапл расхотелось есть. Ужин в ночное время камнем лежал в желудке. Надо как можно быстрее раскрыть это убийство. Но сначала нужно было кое-что сделать. Она направилась к дольмену.

Вскоре овцы увидели, что она направляется к сараю, держа во рту цепочку. Вид у нее был довольный и решительный.

— Ты что делаешь? — спросила Клауд.

— Пора уже подумать о том, что мы предпримем, когда найдем убийцу, — отрезала Мисс Мапл.

Клауд последовала за ней. У входа она остановилась. Мисс Мапл исчезла в темноте. Когда она уже без вещи вновь вынырнула из сарая, вид у нее был просто сияющий. Глаза блестели.

— Вот и все! — воскликнула она.

Остальные, похоже, не разделяли ее радости.

— Она забрала мою вещь, — захныкала Хайде.

— Плохо! — произнесла молчунья Уиллоу.

Мапл оглядела стадо. Овцы смотрели на нее не очень дружелюбно: Клауд с виноватым видом, Хайде — с завистью, Мод — озабоченно, а Ричфилд — строго. Только Моппл не перестал щипать траву, и, казалось, его ничто не трогало.

Мисс Мапл вздохнула.

— Я взяла эту цепочку не для себя. Она улика для людей. Вы хоть задумались, что мы будем делать, когда обнаружим убийцу? Или вы надеетесь, что его сразу поразит молния? Нам нужны доказательства!

— Но это не доказательство, — проблеяла Мод. — Это вещь.

— Но она может стать доказательством, — нетерпеливо возразила Мапл.

У нее у самой пока было очень смутное представление о том, какую роль эта цепочка может сыграть в изобличении убийцы.

— Мы не найдем убийцу, — вздохнула Лейн.

— Достаточно того, что мы знаем, что Джордж умер от лопаты, — примирительно сказал Сэр Ричфилд.

— Точно! — заблеяла Мод. Присутствие лопаты — это единственное, что она смогла понять в этой истории.

— Верно! — поддержали остальные овцы.

— Конец расследованию!

— Конец всяким размышлениям!

Мисс Мапл с недоумением смотрела на свое стадо:

— Но ведь осталось так много вопросов, — проговорила она. — Вы же сами их составляли. Куда подевалась Тесс? Кто оборотень? Что Длинноносый искал на лугу? Что с Лили и Кейт? Зачем приходил Хэм? Что делал Джордж с наркотиками? Что такое наркотики? Кто лежал на крыше дольмена? Что ему тут было нужно? Он приходил на наш луг, а вы не хотите знать зачем?

— Именно так! — заблеяла Мод. — Главное, что больше он не придет.

С ней согласились еще несколько овец.

— А если он придет, я снова его учую! — гордо добавила Мод.

Моппл продолжал безмятежно пастись. Овцы смотрели на него с некоторой завистью.

— Гляди, — сказал Сэр Ричфилд, — вот чем должны заниматься овцы весь день. Пастись! А не отвечать на вопросы! Мы, может быть, вообще никогда не найдем ответов. Вот почему Джордж выбрасывал детективы. Он понял, что всего выяснить нельзя. Ты тоже должна понять это, Мапл.

Мисс Мапл раздраженно заскребла копытом.

— Но ведь узнавали, — возразила она. — Был конец. Когда Джордж дочитывал детектив до конца, мы знали, что это конец. Я и сейчас хочу знать. И вы не прочь. Я знаю, что вы любопытны. Просто не хотите напрягать свои бараньи головы!

— Для нас это слишком, — уныло сказала Корделия. — Так много всего человеческого, чего мы не можем понять. И нет никого, кто бы разъяснил нам слова.

Остальные ничего не сказали. Большинство разглядывали траву под копытами, словно хотели увидеть, как она растет. Остальные любовались ночными небесными барашками.

— Нам просто нужно все забыть, — тихо сказала Клауд. — Будет проще, если мы все забудем.

Овцы согласились. Забывать — это древний испытанный рецепт от овечьей тоски. Чем непонятнее и загадочнее было переживание, тем быстрее его следовало забыть. Почему эта идея раньше не пришла им в голову?

Мапл недоверчиво посмотрела на них.

— Но если вы все забудете, то и истории никакой больше не будет, — сказала она. — А ведь это очень занимательная история…

Ей никто не ответил.

— Вы просто трусы! — Мапл вышла из себя.

Овцы оскорбились.

— Нет, мы не трусы, — с достоинством объяснила Клауд. — Только мы хотим не того, что хочешь ты.

— Да нет же, — сказала Мапл. — Вы просто не понимаете! Это очень просто. Там, за лугом, есть злодей. Но мы не знаем, кто он. Как нам от него спасаться, если мы не знаем, кто он? У нас нет даже пастуха, который оберегал бы нас. Кто-то убил нашего пастуха, а вы еще смеете думать, что в мире все в порядке!

Никогда еще овцы не видели Мисс Мапл в таком гневе. Если хорошо подумать, они вообще не видели ее в гневе.

— Вы даже не заметите, когда волк проберется в стадо. Помните ту историю про волка в овечьей шкуре?

Это была самая страшная история, какую они слышали от Джорджа. Вспоминать о ней сейчас, среди ночи, было нечестно.

— Либо мы найдем волка, либо он нас. Все очень просто! У всех историй есть конец! Нет смысла прочитать книгу до половины и бросить только потому, что чего-то не понимаешь!

Мапл фыркнула.

— Если вы не хотите выяснять, я выясню все сама!

У Клауд, которая плохо переносила такие бурные дебаты, повлажнели глаза.

— Нам нужен пастух, — прошептала она.

Но Мапл не удостоила ее ответом. Она презрительно дернула хвостиком и пошла прочь, к Вороньему дереву, подальше от стада. Там она отрешенно уставилась в темное пространство.

— Справедливость! — усмехнулась она.

— Справедливость, — откликнулся голос Отелло из темноты.

Овцы были растеряны. И снова стали щипать траву. Просто так, из чувства протеста. Они хотели доказать Мисс Мапл, какой прекрасной может быть простая, без всяких рефлексий, овечья жизнь. Только Отелло задумчиво повторял:

— Справедливость. Справедливость!

— Что такое «справедливость»?

Перед Отелло неожиданно появился зимний ягненок, взъерошенный, с нелепым маленьким тельцем, в сравнении с которым голова его казалась огромной. Глаза у него горели любопытством.

— Что такое «справедливость»?

Отелло задумался. Вообще-то разумнее было бы не связываться с этим ягненком. Если он открывал рот, обычно это бывало к беде.

— Что такое «справедливость»?

И все же ему нравился этот ягненок. Это был как раз тот овечий тип, который сбивал с толку свирепого клоуна в цирке. Отелло решил рискнуть.

— Справедливость… — начал Отелло.

Глаза ягненка расширились. Никогда еще черный баран не разговаривал с ним.

— Справедливость… — повторил баран и задумался.

Действительно, что такое справедливость? В зоопарке время от времени овец забирали из загона. Для хищников. Но об этом не говорилось вслух. Забирали не самых слабых, не самых глупых. Любых. Это было несправедливо. А потом Люцифер Смитли купил Отелло для своего номера с ножами. Потому что Отелло был именно таким, каким нужно: черный и выглядел грозно со своими четырьмя рогами. Потому что на черной шерсти не видно крови, когда Люциферу изменяла его дьявольская меткость, которую рекламировала афиша. Это тоже было несправедливо. Потом со Смитли случился удар. Это было справедливо, но Отелло после этого перешел к свирепому клоуну и его зверям, и ему пришлось выделывать на манеже идиотские трюки. Несправедливо! А потом Отелло разозлился, и мерзкий пес клоуна поплатился за все. Это было справедливо, но клоун продал Отелло на бойню. Опять несправедливо! А мясник отвел его на собачьи бои. Несправедливо! Несправедливо!

Отелло вздрогнул, словно его опять ударили, и зимний ягненок, который смотрел на него снизу верх, насторожился. «Думай о следе улитки в траве, думай о времени, которое тебя ждет», — напомнил Голос.

Баран сдержался.

— Справедливость — это когда можешь бродить там, где хочешь, и пастись где хочешь. Когда ты можешь идти своим путем. Когда никто не крадет этот путь у другого. Вот это справедливость!

Зимний ягненок склонил большую голову. Ноздри его шевелились то ли насмешливо, то ли почтительно.

— И они украли у Джорджа его путь? — спросил ягненок.

Отелло кивнул:

— Да, путь в Европу.

— Но, может быть, Джордж хотел отнять этот путь у кого-нибудь другого, и они сражались. Тогда это было бы справедливо!

Отелло был поражен умом зимнего ягненка. И задумался.

— Джордж ни у кого ничего не крал, — заявил он уверенно.

— А, может быть, крал, — возразил зимний ягненок. — Может быть, он не мог иначе. Иногда приходится красть, если тебе никто не дает по доброй воле. Кто виноват, если тебе никто ничего не дает добровольно?

— Длинноносый! — ответил Отелло, не раздумывая ни секунды.

— Длинноносый? — переспросил ягненок. — Почему?

Отелло вновь погрузился в прошлое и уже не слышал вопроса. Он смотрел сквозь решетку и видел другие решетки. И потом — снег. Первый снег в его жизни. Но вместо того чтобы удивляться, он вынужден был скакать перед клоуном и вытаскивать у него из кармана платок. А потом клоун споткнулся. Просто так. Дети в теплых шапках и куртках засмеялись. Отелло знал, что клоуну нравится, когда над ним смеются.

Пинок, который Отелло получил от клоуна, когда тот поднялся, был очень ощутимым.

— А почему овцы работают в Рождество? — спросил детский голос. — Это несправедливо!

Женщина засмеялась:

— Конечно же, это справедливо. Бог создал животных, чтобы они служили людям. Так устроен мир.

Отелло гневно фыркнул. Так был устроен мир! Рядом с ним сопел несчастный зимний ягненок, комичная имитация его гнева. Ягненок вдруг дерзко взбрыкнул и, выписывая коленца, поскакал по лугу. Отелло огляделся.

Горизонт был розов, как нос мартовской овцы. Но Отелло разглядел черный силуэт, двигавшийся со стороны деревни. Он стал всматриваться. Через пару мгновений в утреннем тумане появилась отара. И на ее фоне четко выделялся высокий силуэт человека в широкополой шляпе. Габриэль вел свое стадо на их луг.

8. Зора идет в разведку

Вспорхнула белая бабочка-плясунья, лоскуток ветреного шелка. А шелк был выткан из гусениц, из целого стада раболепных червей. Все хотят быть белыми, чистенькими и все же не могут вынести этой белизны, она их угнетает. Поэтому и красят свои одежды. Но наедине с собой человек остается нагим. А вещи его предают. И он предает вещи.

Что было на этот раз? Лопата? Лопата! Он вспомнил, и его затрясло. От смеха. И все же в глубине таилась печаль.

День утопал в зелени. Разве могут эти белые летучие лоскутки сравниться с этой зеленой плотью! Все было насыщено ею, и сам воздух-певун погружался в нее. Зелень простиралась до горизонта, до неба. Зелень — это песня безрассудства. Просто расти, расти без всякого смысла и цели, подстрекая и все другие создания следовать ее примеру.

Но в этом одноцветном пространстве возникло вдруг маленькое красное пятно, которое двигалось по деревенской дороге и даже напевало что-то. Только сумасшедший мог оставить это яркое пятнышко без внимания. Прячась в высокой траве, он направился к приманке. Ворона, сидевшая у него на спине, взмахнула крыльями.

Женщина шла по дороге. Ее лицо было скрыто соломенной шляпой, широкие поля которой бросали густую тень на шею. Но было ясно, что это молодая женщина. В руке она несла чемодан, несла легко, без усилий. Только очень молодая женщина могла решиться надеть такое платье — кроваво-красное от плеч до бедер. Свежий, крепкий дух исходил от нее. Запах, в который можно влюбиться.

Молодая женщина остановилась. Поставила чемодан посреди дороги, что делать бы не следовало. Автомобиль мог появиться в любой момент. Сам он на дороги не совался. Дороги — пожиратели звуков. Но женщина, наверное, об этом не думала. Она была высокой. Правое запястье было обмотано платком. Она провела им по щекам, промокая пот. Потом посмотрела на небо, и он увидел ее лицо. Только на мгновение, потом резкая тень снова опустилась на глаза, нос и подбородок. Она наклонилась и что-то достала из чемодана. Дорожную карту. Значит, чужачка, не из тех, кто возвращается в родные места. А можно ли возвращаться в чужие места? А можно ли вообще вернуться в родные места? Может быть, это новая хозяйка лугов? Но что скажут деревенские? Те, что сидят и перемалывают друг другу кости?

Она выругалась. И получилась это у нее довольно мило. Потом засмеялась. Очень странным был этот ее смех. Гортанный и какой-то неестественный.

Женщина энергично подняла чемодан, и стало ясно, что опускала она его не от усталости, а чтобы подумать. И неожиданно ушла с дороги.

Она чуть не наткнулась на него в траве. Уйти с асфальта, не взмахнув ресницами, не поведя глазами! Большинство людей медлят, прежде чем решаются свернуть с дороги. Женщина ушла, как овца: решительно. Она была умной женщиной. Деревенские у нее еще попляшут! Он обрадовался.

Овцы всегда были уверены, что Габриэль — настоящий пастух. Взять хотя бы его одежду. Зимой и летом он носил накидку из некрашеной овечьей шерсти. Поговаривали даже, что накидка была из немытой шерсти. Поэтому Габриэль насквозь пропах овчиной. И овцам это нравилось.

А еще Габриэль умел делать овцам комплименты. Нет, не словесно, как Джордж, а просто глядел на них, не моргая, своими синими глазами. И у них становилось тепло на душе.

Овцы возлагали на Габриэля большие надежды.

Пока ничего особенного не происходило. Его собаки согнали их в кучу, и Габриэль их пересчитал. И все без единого звука. Собаки Габриэля не лаяли. Никогда. Они только в упор смотрели на овец. И этого хватало. Короткий жест рукой — и собаки исчезли.

Габриэль молчаливо стоял перед пастушьим вагончиком. Он посмотрел на них своими синими глазами, на каждую овцу, как будто искал кого-то среди них. И каждой кивал, почти незаметно, чуть-чуть.

Большинству показалось, что он кивал одобрительно. Он их осмотрел и нашел, что они хороши. Овцы очень гордились собой. Но Отелло испортил им хорошее настроение.

— Он нас просто пересчитал, — буркнул он раздраженно, — просто пересчитал — и больше ничего.

Отелло не разделял их восторга по поводу нового пастуха. Он держался в стороне и думал о своем.

Укротитель! В глазах Отелло запылал старый гнев. Он тут же распознал его: те же скупые жесты, та же скука в глазах. То же коварство за притворным дружелюбием. Свирепый клоун тоже был укротителем, с кнутом и пряником, с долгими издевательствами. Он пробудил в Отелло ярость, и Отелло был удивлен, что эта ярость через столько времени возродилась в нем с прежней силой.

Но он пока не поддастся ей. Пока еще рано. Он вспомнил тот день, когда научился одолевать ярость терпением.

Однажды клоун не сразу закрыл дверь загона. Он повернулся к ящику с реквизитом и подставил Отелло спину. Голодный Отелло уткнулся носом в сено, но глаза его ни на секунду не отрывались от зада клоуна.

Отелло забыл про сено.

Опустил рога.

И в этот момент он впервые услышал Голос. Странный, мягкий Голос, в котором таилось многое.

— Осторожнее, Черный, — предостерегал Голос. — Твоя ярость клокочет, перед глазами красные круги, и, если ты ее не обуздаешь, она вырвется из тебя.

Отелло даже не обернулся.

— И что? — буркнул он. — И что? Почему бы и нет? Разве он не заслужил?

За окном летала ворона.

— Ты этого не заслужил, — объяснял Голос. — Как ты думаешь, на кого направлена твоя ярость? Нет, не на него, не на того, кто рождает в тебе страх и ужас. Твоя ярость набросится на тебя, и ты с ней не справишься, не сможешь остановить!

Отелло фыркнул.

Он не отводил глаз от клоуна.

Но не рванулся.

— Ну и?.. — фыркнул он еще раз.

Голос молчал.

Отелло повернулся. Перед ним стоял седой баран с мощными рогами. Баран в расцвете лет. Вожак. Его янтарные глаза пылали в темноте загона кобольдовским огнем. Отелло смущенно отвел взгляд.

Клоун вынырнул из ящика с реквизитом, закрыл дверь и исчез. С досады Отелло застонал. Незнакомый баран подошел к нему и ткнул носом. От него странно пахло.

— Не горюй, — прошептал Седой. — Голова у тебя, как капля на ветке. Если бы твоя ярость вырвалась, он бы понял, какой ты, проник бы прямо в сердце. А так — он не знает. Значит, у тебя преимущество. Найти слабые точки. Старая игра.

Седого барана, казалось, забавляла эта ситуация.

Отелло пошевелил ушами, как бы отгоняя слова, которые вдруг зажужжали над ним в темноте. Но Седой не дал ему перевести дух.

— Забудь свой гнев, — продолжал баран. — Думай о следе улитки в траве, думай о времени, которое тебя ждет.

— Но я в бешенстве! — сказал Отелло, только чтобы что-нибудь сказать.

— Борись! — ответил баран.

— Как я могу бороться, если он держит меня взаперти? — возмутился Отелло.

Теперь, когда он пришел в себя, Седой вдруг стал немногословен, как маточная овца, когда она не в настроении.

— Это не поможет! — закончил Отелло.

— Поможет думать! — отрезал баран.

— Я думаю, — ответил Отелло. — Думаю день и ночь.

Это было не совсем так, потому что ночами он, измученный, спал в углу загона. Но ему хотелось произвести на чужака впечатление.

— Значит, ты думаешь не о том! — возразил баран.

Отелло молчал.

— О чем ты думаешь? — спросил Седой.

— О сене, — чуть слышно ответил Отелло.

Как он и ожидал, баран неодобрительно покачал головой:

— Думай о блеске на шерсти крота, думай о звуке, который ветер рождает в кустах, и о том чувстве внутри, которое появляется, когда ты спускаешься с горы. Думай о том, как пахнет дорога, лежащая перед тобой, думай о свободе! Но никогда не думай о сене.

Отелло посмотрел на Седого. Желудок у него странно сжался, но не от голода.

— И если тебе будет совсем невмоготу, — сказал Седой, — думай обо мне.

Отелло подумал о Седом, и ярость вернулась в его четыре рога. Он тряхнул головой, отгоняя старые мысли. Овцы все еще с удивлением смотрели на него.

— Он нас просто пересчитал, — угрюмо повторил он. — Просто пересчитал.

После слов Отелло они тоже засомневались. Они были разочарованы. Но настроение вскоре улучшилось. Если простой пересчет у Габриэля проходил так дружелюбно, то можно себе представить, как ответственно он будет относиться к более важному делу: наполнению кормушек сеном или овощами. Или чтению вслух. Овцы с нетерпением предвкушали, как Габриэль будет им читать вслух.

— Стихи, — вздохнула Корделия.

Она не знала точно, что такое стихи, но наверняка что-то очень красивое, потому что Памеле в романах мужчины иногда при луне читали стихи. Джордж, не очень-то жаловавший Памелу, в этих местах переставал ругаться и начинал вздыхать.

— Или что-нибудь о клевере, — с надеждой сказал Моппл.

— О море, небе и бесстрашии, — мечтала Зора.

— Только не об овечьих болезнях, — сказала Хайде. — А ты как думаешь, Отелло?

Отелло молчал.

— Он будет читать громко и отчетливо, как и положено, — заявил Сэр Ричфилд.

— Он будет нам объяснять незнакомые слова, — продолжила Корделия.

Их все больше охватывало любопытство. О чем же будет читать им Габриэль? Они с нетерпением ждали вечернего часа.

— А почему мы не спросим у них? — задала вопрос Клауд.

Они — это другие овцы, из собственной отары Габриэля. Собаки пригнали их на край выгона, и Габриэль натягивал проволочную сетку на столбики, делая выгородку. Овцы Джорджа не знали, как к этому относиться. Их выгон явно уменьшился.

— И именно там, где растет мышиная трава, — проворчала Мод.

Остальные овцы злились не из-за мышиной травы, тут было дело принципа.

С другой стороны, они были рады, что овцы Габриэля будут жить отдельно от них. Они казались им чуть-чуть страшными. Коротконогие, с длинным туловищем, с длинными носами и юркими глазками блеклого цвета. Пахли они тоже не очень приятно. Но самое странное — у них практически не было шерсти, только курчавая густая поросль, хотя их и не стригли. Зачем Габриэлю овцы без шерсти? На что они годятся? Габриэль, должно быть, очень добрый человек, если держит таких бесполезных овец.

Они представили себе, как радовался, должно быть, Габриэль, заполучив наконец таких прекрасных густошерстных овец, как они. Может быть, он отошлет этих других овец обратно в деревню. А до тех пор придется с ними мириться. Все они были едины во мнении, что самый лучший способ сосуществования — это полное их игнорирование. Но сейчас овец Джорджа разбирало любопытство.

— Я бы спросила у них, что он им читает, — сказала Мод, — но у меня свербит в носу, когда я подхожу к ним.

Все посмотрели на Ричфилда в надежде, что он, как вожак стада, возьмет на себя миссию переговоров. Но Ричфилд затряс головой.

— Терпение! — буркнул он раздраженно.

Мопплу на этот шаг не хватило смелости. Отелло, похоже, литературные вопросы вообще не интересовали, а остальные овцы были слишком горды, чтобы заговаривать с незваными гостями.

Наконец решилась Зора. Она давно пришла к выводу, что овечья гордость, какой бы законной она ни была, не должна мешать познавать новое. Пока Габриэль за пастушьим вагончиком возился с рулоном проволочной сетки, она отправилась на разведку.

Овцы Габриэля мирно щипали траву. Первое, что бросилось Зоре в глаза, — они стояли очень тесно друг к другу, плечом к плечу. «Наверное, очень неудобно пастись в такой тесноте», — подумала она. На Зору никто не обратил внимания. Зора остановилась неподалеку от стада и вежливо ожидала, пока с ней заговорят. Напрасно. Иногда та или иная овца поднимала голову, нервно поглядывая по сторонам. Но ни один взгляд не задержался на Зоре, как будто она была в шапке-невидимке. Но Зора скорее удивлялась, чем сердилась. Потом, потеряв терпение, громко и недвусмысленно заблеяла.

Головы чужаков повернулись в ее сторону, блеклые глаза уставились на Зору. Она ждала. У нее не было страха. Ведь есть небо, море и прежде всего уступ. Зора привыкла заглядывать в пропасть. Она стояла перед ними, как на холодном ветру, — спокойно.

Может быть, это был экзамен. Экзамен на прочность. Чтобы разрядить обстановку, Зора дружелюбно повела ушами и игриво отщипнула несколько травинок. Никакого результата.

Дальние овцы опять опустили головы, и монотонный звук показал, что они вернулись к прежнему занятию. Но большинство глаз были устремлены на Зору. И глаза эти ее беспокоили. В них было какое-то зловещее мерцание, какое бывает на небе в очень плохие дни. В такие дни овце трудно собраться с мыслями.

Вскоре она поняла, что от этих овец она ничего не добьется. Вообще ничего. Что придется ей, Зоре, что-то предпринять, чтобы расшевелить их. Зора оглянулась на свою отару. И здесь головы были направлены в ее сторону. Она подумала, что и в глазах своих овец она тоже выглядит странно. Но тут же поняла, что это не так. Сэр Ричфилд стоял на пригорке и следил за ней строгим, внимательным взглядом. Клауд, Мод, Лейн и Корделия, прижавшись друг к другу, взволнованно смотрели на нее. Моппл тоже напряженно смотрел в ее сторону. Зора знала, что на таком расстоянии она для него не больше чем черно-белое пятно. Она была тронута. И она вдруг легко заговорила с чужаками.

— Добрый день, — произнесла она, решив начать с самого безобидного. — Как вам здесь трава? — спросила она.

С запозданием она поняла, что им может не понравиться намек на то, что они пользуются чужим кормом. Об этом можно поговорить позже, когда атмосфера будет не такой напряженной.

— Погода тоже неплохая, — дипломатично продолжала Зора. С этой темой впросак не попадешь. Небо было серым и теплым, воздух освежающе влажным, луг благоухал.

Чужие овцы молчали. Головы, что уже успели наклониться к траве, вновь поднялись. Еще больше блеклых глаз уставилось на нее. Может быть, они слишком погружены в себя? Может быть, не любят говорить о банальном? Кто знает, какие умные книги читал им Габриэль?

— Можем поговорить о том, как отправляются на небеса, — предложила Зора.

Овцы Габриэля молчали.

— Как-то ведь должно это происходить, — не оставляла попыток завязать разговор Зора. — Ведь мы, в конце концов, видим небесных барашков. Но как они туда попадают? Есть какое-то место, откуда можно просто вскарабкаться на небо? Или надо прогрызть воздух?

Зора с надеждой посмотрела на них. Ничего. Хотя нет, небольшая перемена все же появилась. Зоре показалось, что смущающий ее блеск в стальных глазах стал ярче.

Зора потеряла терпение.

— Мне, в конце концов, все равно, что вы об этом думаете. Я, честно говоря, убеждена, что попасть на небо — это как преодолеть пропасть. Но я пришла сюда вовсе не для того, чтобы обсуждать это с вами!

Зора решила быть честной.

— Речь о Габриэле. Он пасет вас уже давно. Мы хотим знать, что он вам читает.

Овцы недоуменно уставились на нее. Они что, не понимают? Невероятно! Овцы не могут быть такими глупыми. Зора фыркнула.

— Пастух! Понимаете? Габриэль! Габриэль! — Она слегка развернулась в его сторону и увидела, что он уже размотал второй рулон сетки.

Самое время убираться.

Она опять повернулась к отаре Габриэля и поняла, что зря тратит силы. Ну все, с нее довольно!

Прямо напротив Зоры, всего в нескольких метрах, стоял чужой баран. Зора метнула в него полный негодования взгляд и замерла. Он что, так и стоял здесь? Зора не могла вспомнить. Тут она заметила, что пришлые овцы были не такими уж маленькими. Коротконогие, да, но зато туловища длиннее и крупнее, чем у них. И баран этот выглядел внушительно. Что-то в нем напомнило Зоре о мяснике. Он ей совершенно не понравился. Зора хотела сказать что-то язвительное на прощание, но решила, что разумнее всего будет побыстрее унести ноги. Баран прищурился, и мерцание в его глазах пропало. Зора впервые почувствовала, что на нее смотрят. Чужак медленно, едва заметно покачал головой.

Зора развернулась и помчалась к своей скале.

К середине дня Габриэль закончил возиться с оградой. Он присел на ступени вагончика, там, где раньше всегда сидел Джордж, и закурил трубку. Тонкий дым табака непривычно щекотал их носы. Загадочный запах. Он скрывал настоящий запах Габриэля. Даже Мод призналась, что с трудом различает запах пастуха среди остальных запахов.

И все-таки день выдался мирным, каких давно уже не было. Этому, разумеется, способствовал и мягкий свет солнца, наполовину скрытого вуалью облаков, и великолепный вид на идеально голубое море, и гул шмелей над лугом, и облегчение от мысли, что на ступеньках вагончика сидит опытный пастух. И предвкушение чтения в вечерних сумерках.

Когда к ним подъехал человек на велосипеде, покою в одно мгновение пришел конец. Овцы не доверяли велосипедистам. На всякий случай они вернулись на свой холм. Но человек, даже не взглянув на них, направился к Габриэлю.

На безопасном расстоянии овцы немного успокоились и навострили уши. Велосипедист подошел к Габриэлю. Теперь они узнали его. Это был тот, кто приходил вместе с Лили, Хэмом и Габриэлем осматривать труп, тот самый Тощий, который прошлой ночью тыкался носом в окно вагончика: Джош. От него пахло мыльной водой и немытыми ногами. Моппл спрятался за дольменом, пугливо выглядывая из-за камней.

Овцы посмелее — Отелло, Клауд и Зора — подошли ближе.

— Джош, — сказал Габриэль, не вынимая трубки изо рта. Его голубые глаза в упор смотрели на Тощего. Овцы знали, что сейчас должен был чувствовать велосипедист. На лице льстивая улыбка, а в коленках — дрожь.

Тощий нервно порылся в карманах куртки. Достал оттуда ключ и с уважением протянул Габриэлю.

— От Кейт. Она все-таки его нашла. В коробке с овсяным печеньем. Подумать только, с овсяным печеньем!

Тощий засмеялся. Теперь овцы знали, отчего он такой нервный. Наверное, слопал всю коробку.

— Кейт думает, что оно где-то в вагончике, — продолжал Тощий. — В доме его точно нет.

— Хорошо, — ответил Габриэль. Он взял ключ и небрежно кинул его на верхнюю ступеньку.

— Габриэль?

Но тот молчал. На крышу вагончика уселась любопытная сорока.

— Что будет, если мы не найдем?

— Ну, если никто не найдет… — протянул Габриэль и стал смотреть вдаль, на голубое море. Изо рта его выплывали колечки дыма.

— Знаешь, что они говорят, Габриэль?

Вид у Габриэля был такой, словно он ничего не знал и знать не хотел. Но Тощий не унимался.

— Они говорят, оно вообще не в вагончике. Они говорят, все указано в завещании.

— Если это так, то мы узнаем об этом в воскресенье, — ответил Габриэль.

У Тощего вырвался слабый нервный смешок. Он втянул голову в плечи и пошел к своему велосипеду. Но не успел он отойти и на три шага, как Габриэль остановил его.

— Эй, Джош!

— Что, Габриэль?

— Здесь уже довольно всякой ерунды произошло, не так ли? Постарайся, чтобы этого больше не было, ладно?

— Ерунды? Что ты имеешь в виду, Габриэль? — В голосе Джоша прозвучал испуг.

— Например, ночные налеты на вагончик Джорджа. К чему это? Только овец пугаешь.

Клауд была тронута. Даже сейчас Габриэль думал о ней.

Джошу, похоже, не хотелось вспоминать о прошлой ночи.

— А это что за овцы? — спросил он. Трактирщик критическим взглядом окинул овец Габриэля и поспешно добавил:

— Вид у них очень смешной. Таких я еще не видел.

— Это новая мясная порода, — сквозь зубы процедил Габриэль.

Он опять тяжело посмотрел на Джоша. Этот взгляд словно пригвоздил трактирщика к земле. Они помолчали.

Джош вздохнул.

— Ты и вправду все знаешь?

Габриэль ответил что-то по-гаэльски. Овцы задумались, есть ли у него второй язык во рту, для гаэльского?

— По-другому было нельзя, — пожаловался Джош. — Том и Гарри, эти два идиота, все равно бы пошли сюда. За наркотой, чтобы избежать скандала, не повредить туризму. Старая песня. Если бы дело было в этом… Они и понятия не имеют… Вот я и подумал, лучше я пойду с ними, понимаешь? Я дал им не тот ключ, а то бы они прихватили из дому какой-нибудь инструмент и взломали бы дверь…

Габриэль понимающе кивнул. Лицо Джоша просветлело. И разговаривать ему сразу стало гораздо легче.

— Знаешь что? — сказал он. — Мы были здесь не одни. Тут был еще кто-то. Чужой. Я думаю, один из этих, связанных с наркотой. Значит, что-то там есть. Если эти найдут это раньше нас…

Над Габриэлем и Джошем снова пролетела сорока. Та самая или нет, понять было, разумеется, нельзя. Продемонстрировав изящный вираж, она уселась на крышу вагончика.

— Они не найдут, — сказал Габриэль. — Они вообще ничего не знают о кассете. Их интересует только их добро. И к тому же теперь я здесь. Постарайся у себя в трактире успокоить людей.

Джош с готовностью закивал. Овцы понимали почему. Иметь такого друга, как Габриэль — большое счастье.

— Габриэль… — Джош, собравшийся было уходить, снова обернулся к пастуху.

Габриэль переместил трубку из левого угла рта в правый и вопросительно посмотрел на Джоша.

— Ловко ты это провернул. — Джош широким жестом обвел вагончик, овец и выгон.

Габриэль кивнул:

— Овцам нужен присмотр, по крайней мере до того времени, пока не огласят завещание. В управе мне точно будут благодарны. Защита животных, санитарные нормы и все такое. Да еще и экономлю на корме.

Он торжествующе засмеялся.

— И разумеется, теперь я могу сидеть здесь, — он хлопнул ладонью по ступеньке вагончика, — сколько душе угодно.

Джош ухмыльнулся. Кивнув на прощание Габриэлю, он сел на велосипед и покатил в сторону деревни.

Как только Джош скрылся за поворотом, Габриэль потянулся загорелой рукой к верхней ступеньке вагончика. Но напрасно он искал ключ. Его уже не было. Ключ блестел сверху, с крыши. В клюве сороки.

Овцы переместились в тень сарая, но и там они, высоко подняв головы, наблюдали за Габриэлем. Но Габриэль на них не смотрел. Он, как резвый ягненок, носился за сорокой, от куста к дереву, от дерева к кустам, все дальше и дальше по лугу…

9. Мисс Мапл ведет расследование

— Вот, например, Глендалох[8], — сказала незнакомая дама. — Праведник ищет одиночества, находит его в долине, но тут появляются люди, и он уже не знает, куда от них деваться. Долина становится самым крупным центром паломничества в средние века. А почему? Люди — стадные животные. Надо убедить их, что сюда стремятся со всего света, и если они поверят, то здесь будут со всего света. Вот так, все просто.

Она со смехом впилась зубами в ячменную лепешку. Ее платье было алым, как ягоды осенью.

Корзина с лепешками, стоявшая перед ней, была укрыта от мух опрятной салфеткой, но овцы все равно чуяли запах. Женщина обмакнула лепешку сначала в жидкие сливки, потом в красный конфитюр. Налила из термоса чай в пластмассовую чашку, бросила два кубика коричневого сахара и подлила сливок. Лепешки, конфитюр, термос с чаем и пакет со сливками она разместила на большом, в коричневую клетку, пледе. Здесь же стояла бутылка апельсинового сока, белел творожный сыр, золотилась выпечка, тосты, а рядом — баночка майонеза и салат из помидоров с петрушкой. Плед был расстелен неподалеку от скалы, к счастью, в том месте, где самую вкусную траву уже объели. Яркие цвета напугали овец. Они занервничали, тем более что Габриэль в погоне за сорокой оставил их одних.

Необыкновенно вкусные запахи забирались в ноздри. Овцы держались на безопасном расстоянии, но с нескрываемой завистью посматривали на корзину с лепешками и остальную снедь.

На краешке пледа сидела Сердобольная Бесс, вечная странница в черном платье, с тонкими запястьями и гладко зачесанными волосами. Она старалась занимать как можно меньше места и ничего не ела. Иногда ее рука поднималась к груди и гладила какой-то небольшой блестящий предмет. Когда она это делала, баночка с майонезом качалась.

— Верить, — вздохнула она наконец. — Верить не так просто.

— Верить самому — да. Заставить верить других — просто.

Незнакомка в красном рассмеялась и окунула вторую лепешку в сливки.

— Берите же! — предложила женщина.

Бесс покачала головой. Глаза ее устремились к дольмену.

— Вам надо поесть, — настаивала женщина. — Это вкусно. Ну, хоть немного, — добавила она, бросив взгляд на худые, в тонких волосках руки Бесс.

— Нет, — твердо сказала Бесс, — я мало ем. Я живу рядом с лавкой, где продают готовую еду. Если изо дня в день видишь, как люди набивают себе животы, вместо того чтобы подумать о душе, сразу аппетит пропадает.

На женщину эта тирада не произвела никакого впечатления, и она решительно принялась за лепешку.

— Знаете, что самое странное? — продолжала она, шепелявя из-за куска во рту. — Знаете, когда люди начнут верить, что весь мир стремится именно сюда? Когда узнают, что здесь можно найти покой и уединение. Это то, чего ищут все в сегодняшнем бурном веке.

Бесс, казалось, ничего не понимала. Баночка с майонезом закачалась. Мод подумала, что от Бесс неприятно пахнет. Тухлый запах. Она пахла застарелым голодом. Она пахла ранней смертью. Она перебила все ароматы, которые шли от клетчатого пледа, испортив Мод удовольствие.

— Я вообще не понимаю, о чем вы беспокоитесь.

Женщине в красном, казалось, не мешал ни запах Бесс, ни ее молчание.

— Здесь просто волшебно! Здесь любому будет хорошо.

— Мне — нет, — ответила Бесс. — Никому из Гленнкилла не будет здесь хорошо. Тут произошли ужасные события. Нельзя так говорить, мне ведь нужно убедить вас здесь остаться. Но я все же скажу. Я больше не дам себя запугать. Со мной Господь.

— Ужасные события? — беззаботно переспросила женщина. — Тем лучше. Люди любят ужасы. Святого замучили язычники? Прекрасно! Язычника сбросил в море святой[9]? Еще лучше. Если речь идет о преступлении, туризму это только на пользу.

Женщина в красном не испытывала проблем со словами. Корделия с удивлением прислушивалась. Эта женщина была полна историй.

Бесс всхлипнула.

Женщина заметила это и стала серьезной.

— Ах, вы подразумеваете убийство? Простите меня, я не знала, что это произошло здесь.

Она положила недоеденный кусок на плед.

— Это произошло здесь, — загробным голосом произнесла Бесс. Баночка с майонезом снова закачалась.

— Убили вашего родственника? Друга? — голос Красной звучал очень мягко.

Бесс покачала головой:

— Не родственника. И уж точно не друга. Он расхохотался бы при одной этой мысли. Он всегда надо мной смеялся. Но мы вместе ходили в школу, в начальную школу здесь, в деревне. Это была страшная смерть, языческая смерть.

— Я читала об этом в газетах, — задумчиво сказала женщина. — Его убили лопатой. Некрасиво. Но о туристах все же беспокоиться не стоит. А поймать преступника, разумеется, было бы неплохо. Уже есть подозреваемые?

Незнакомка принялась за салат. Среди овец прошелестел беззвучный вздох. Из всей снеди, разложенной на пледе, салат привлекал их больше всего. Они очень надеялись, что женщина насытится лепешками, оставив салат нетронутым. Надежды не оправдались.

— Многие говорят, что тут замешаны наркотики или какие-то деньги…

Бесс покраснела.

— Но это не самое страшное. Самое страшное, что здесь, в Гленнкилле, бродит человек…

Бесс повысила голос. Овцы вздрогнули и нервно зашевелили ушами.

— Снаружи он как все люди, но внутри у него дикий зверь, который пожирает его душу…

Бесс посмотрела прямо в глаза незнакомке, и та бесстрашно ответила на ее взгляд. Потом вилкой она выудила из салата крохотный помидорчик. Овцы были поражены. Они никогда еще не видели таких маленьких томатов. Даже мелкие помидоры на огороде Джорджа были великанами по сравнению с этими малютками. Но пахли они как большие. Пахли и исчезали во рту дамы в красном.

А Бесс уже невозможно было остановить.

— Видите ли, это убийство какое-то бессмысленное. Не из тех, что показывают по телевизору. Из-за денег или из-за власти. Я долго над этим думала. Я просто это чувствую. Я распространяю книжки, знаете, эти прекрасные книжки с Благой вестью, а когда занимаешься этим долго, то появляется чутье на людей. Можете надо мной смеяться, но у меня есть это чутье.

Голос Бесс задрожал. Рука, подцепившая вилкой уже второй помидорчик, была спокойна.

— Я могла бы вам рассказать… Тут все дело в душе… В чувстве вины. Кто бы это ни сделал, он знал, что хорошо, что плохо, но у него не хватило сил поступить правильно. Это так ужасно, когда у человека нет сил поступать правильно, когда человек хочет исторгнуть из себя свою слабость, вырезать ножом. Ножом… Но слабость остается, и в какой-то момент ему не остается ничего другого, как разрушать силу. Разрушать то, чего достичь невозможно. Страшный грех! Но Господь за меня.

Бесс говорила все это с поднятой головой, обращаясь к небу, совершенно забыв о женщине. Но тут они снова встретились взглядами. Глаза женщины сузились, вилка с двумя помидорчиками замерла у ее губ. Глаза Бесс были круглыми и широко открытыми, как у ребенка. Она печально улыбнулась. Овцы еще никогда не видели, чтобы Бесс улыбалась. Она была такой милой. Сейчас она им нравилась.

— Вам это может показаться странным, но я, во всяком случае, так чувствую.

Незнакомка покачала головой и что-то хотела сказать. Но Бесс перебила ее:

— Знаете, я говорила с полицией. Кстати, я была единственной, кто это сделал. Представляете, народу — целая деревня, и только я одна справляюсь о расследовании. Мы задохнемся в молчании!

Бесс глубоко вздохнула.

— Да, о полиции. Они говорят, что Джорджа сначала отравили. Он мирно заснул. И только потом уже ударили лопатой. После того как он уже умер, понимаете? Возникает вопрос: зачем? Криминальной полиции из города, вероятно, до этого дела нет. Но я много лет хожу со своими книжками от одного дома к другому и знаю, какие, по сути, язычники тут живут.

Красные губы сомкнулись, исчезли и два помидорчика.

— Знаете, существует старое поверье. Когда кто-то умирает, к его телу в первые часы подходить нельзя. Считается, что рядом бродят псы дьявола, чтобы украсть душу умершего. И душа Джорджа была во власти дьявола! Можете себе представить, какой ужас испытывал этот заблудший, стоя над трупом с лопатой? И как преодолеть этот ужас? Вы говорите, что туристам наплевать на убийство. Но я чувствую, что Гленнкилл снова начнет жить только тогда, когда эта черная овца уйдет из стада.

Неожиданно легко Бесс поднялась с пледа. Отелло сердито посмотрел на нее. Но, встав на ноги, Бесс тут же утратила даже намек на изящество и легкость.

— Если у вас будут вопросы, ну, по поводу туризма, приходите в приходскую контору. Ежедневно с десяти до двенадцати, по средам с девяти.

Она хотела уже уйти, но незнакомка мягко удержала ее за рукав.

— А если у меня будут вопросы о Джордже? — прищурилась она. Голос у незнакомки был красивый, с хрипотцой. Глубокий голос. Идеальный для чтения вслух.

Бесс замерла. Ее глаза вновь обратились к небу. Когда она спустя мгновение посмотрела на женщину, на губах у нее промелькнула улыбка.

— Тогда, — шепнула она в ответ, — приходите сегодня вечером ко мне домой. Голубой дом напротив церкви. Перед ним — съестная лавка, о которой я говорила.

Бесс ушла, и скоро от нее остался только четко очерченный черный силуэт, становившийся все меньше и меньше на фоне полуденного неба. Женщина в красном сидела неподвижно и смотрела ей вслед. В миске с салатом остался последний помидор.

Этот последний помидор достался Отелло. Женщина спрятала еду в корзину и задумчиво пошла вдоль склона в сторону деревни. Отелло окружили завистливые взгляды. И как это он всегда знает, что нужно делать? Кто научил его так хорошо понимать людей? А он просто подошел и встал перед женщиной не нагло, но и не трусливо, именно в тот момент, когда она упаковывала миску с салатом. Женщина засмеялась хорошим хрипловатым смехом Джорджа и протянула миску Отелло. И он неторопливо доел последний помидорчик.

Настроение у овец было испорчено окончательно. Ни у кого не хватило бы духу сделать то, что сделал Отелло. Ведь женщина была совершенно чужой. Но о помидоре, доставшемся Отелло, отчаянно жалели все. Только Мисс Мапл была как бы в прострации. Погруженная в свои мысли, она даже не заметила роскошный клевер и прошла мимо.

— А она не глупа, — пробормотала про себя Мисс Мапл. — Бесс отнюдь не глупа. Она много думает о душах и слишком мало о людях, но глупой ее не назовешь.

— Красная женщина тоже неглупая, — заявил Отелло чуть ли не с гордостью.

— О нет. — Мисс Мапл кивнула. — Красная женщина далеко не глупая.

— Никогда бы не подумала, что у Джорджа есть ребенок, — сказала Мод. — Чем от нее пахнет?

Несколько овец присоединились к интересному разговору. Да, похоже, что так. Родовой запах. Без сомнения, дочь Джорджа.

— Ну, хорошо это или плохо, еще неизвестно, — сказала Корделия.

Это было верное замечание. Для овец не важно, кто отец. Но кто знает, как это бывает у людей? В романе о Памеле отец запер свою дочь, чтобы она не сбежала с каким-то бароном.

— Но Яблочная Памела, во всяком случае, не ее мать, — сказала Клауд.

Они снова беспомощно переглянулись. Что все это значит?

— Она сказала что-то очень важное, — продолжала Мисс Мапл. — Она как Джордж — говорит важные вещи так, что овцы ее понимают. Она сказала, что люди — стадные животные. Мне кажется, это верно.

Мисс Мапл окончательно забыла о еде.

— Все они живут в одном месте, в деревне. Они вместе приходили, чтобы взглянуть на лопату. Они стадные животные. Но почему…

Мисс Мапл остановилась.

— Но почему это стало для нас открытием? Почему мы не знали, что люди — стадные животные? Ответ очень простой.

Мисс Мапл окинула отару строгим взглядом. По их мордам она поняла, что ответ для них не так уж прост. Но только она хотела разъяснить им свою догадку, как Сэр Ричфилд сердито заблеял.

— Потому что он ушел из стада! Джордж ушел из стада!

Мисс Мапл одобрительно кивнула.

— Да, Джордж, вероятно, ушел из стада. Или его выгнали из стада. Он всегда был зол на деревенских, мы знаем это. Может быть, он злился, что его выгнали? Или он рассердился на них еще раньше и поэтому ушел из стада? Может быть, он был беззащитен, потому что оставил стадо. Может, и смерть стала наказанием за то, что он ушел из стада.

Овцы потерянно молчали. Им стало страшно.

— Но псы дьявола… — прошептала Корделия. — Этого он не заслужил.

Лейн содрогнулась от ужаса.

— Это, должно быть, очень страшные псы, если их даже люди боятся. Может быть, оборотень — это и есть пес дьявола.

При мысли об оборотне им вдруг стало холодно, несмотря на то, что солнце заливало луг. Они сгрудились.

Только Мод усмехнулась.

— Они не обязательно большие, эти псы дьявола, — сказала она, — ведь у людей души маленькие. Не выше нашего колена, во всяком случае. Для такой хватит и очень маленькой собаки.

Овцы представили самую маленькую собаку, которую они видели. Она была размером с большую репу, с золотистой шерстью и приплюснутым носом, и облаяла овец, сидя на руках у туристки. Вот так выглядят псы дьявола? Или оборотни? Овцы расслабились. Таких собак нечего бояться.

— Но люди-то верят, что души у них большие, — сказала Мисс Мапл. — Бесс права. Они думают, что псы дьявола огромные и страшные. Однако не побоялись изуродовать Джорджа лопатой!

Овцы ждали ответа.

Мапл продолжила свою мысль:

— Теперь мы знаем, почему никто не слышал криков Джорджа. Потому что он не кричал. Он был уже мертв, когда в него воткнули лопату. Поэтому у него было такое спокойное лицо. И поэтому на лугу было так мало крови.

Овцы были поражены. Теперь, когда Мисс Мапл все объяснила, ситуация показалось им ясной и прозрачной, как вода в чистой лужице.

Мисс Мапл пошевелила ушами, отгоняя назойливых мух.

— Но это еще не вся правда. И впереди еще немало загадок. До сих пор мы думали, что лопатой воспользовались как орудием убийства. Зачем же было издеваться над телом Джорджа, если он и так уже был мертв?

Овцы растерянно молчали. Как они могут дать ответ на такой сложный вопрос? Но Мисс Мапл это не обескуражило, и она бодро затопала по диагонали — вперед-назад, вперед-назад.

— Теперь у нас появились варианты. Убийц скорее всего было двое. Один отравил Джорджа, а другой изувечил тело лопатой. Или лопата была нужна, чтобы скрыть настоящего убийцу. Но для меня…

Мисс Мапл сделала паузу и оборвала несколько маргариток.

— А может быть, убийца только потому и осмелился взять лопату, что был не один.

Зарывшись в мягкую шерсть Клауд, маленький ягненок внимательно слушал все, о чем говорили взрослые овцы. Он тоже хотел бы кое-что рассказать, но ему не хватало смелости второй раз заговорить со старыми, опытными овцами. Поверят ли они ему? Станут ли вообще слушать? В конце концов, он сам себе не верит.

Он хотел сказать им, что на самом деле все было не так. Что Мисс Мапл, самая умная овца во всем Гленнкилле, а может быть, и во всем мире, ошибается.

Оборотень — страшный, косматый и серый. Он рыскал по дикому холму на другом краю луга. Вечерами, когда всходила луна, а небо еще не поблекло, его запах можно было учуять. Ягненок вспомнил, как оборотень, распластав свои черные крылья, хрипло кричал.

Если внимательно приглядеться, мир на выгоне был нарушен. Небольшая группа овец спряталась за пастушьим вагончиком, там, где их не мог увидеть Сэр Ричфилд.

Собрала всех мисс Мапл.

Она была одержима идеей пробраться вечером в деревню и подслушать разговор Бесс с женщиной в красном. Но сделать это самостоятельно она не решалась. Поэтому и позвала самых смелых овец в отаре: Зору, Отелло, Лейн (потому что у нее был самый практический ум), Клауд (потому что они всегда вместе пасутся) и Моппла — у него была самая лучшая память.

Ее идею восприняли без энтузиазма.

— Овцам нельзя покидать стадо! — проблеяла Клауд. Этим было все сказано.

— Но мы не покидаем стадо, — объяснила Мапл. — Если уходит одна овца, то она покидает стадо. Я тогда поступила неправильно. Больше этого не повторится. Как вспомню…

Мисс Мапл передернулась.

— Но если уходят несколько овец, они сами уже маленькое стадо!

Мисс Мапл торжествующе посмотрела на товарищей.

— Но мы можем пойти все вместе. Если все пойдут, то и я тоже пойду! — настаивала Клауд.

Мапл покачала головой:

— Мы не можем идти все. Это было бы слишком заметно. Овцы заполнили бы весь сад Бесс, если у нее вообще есть сад… Это вызвало бы подозрение.

Слова Мапл всех убедили.

— Идти нужно втроем или вчетвером, — продолжала Мисс Мапл. — Мы проскользнем сквозь кусты, а тень от деревьев нас прикроет. Если нас кто-то и увидит, то подумает, что мы заблудились. Мы послушаем разговор и вернемся назад. Все очень просто!

— А где дом Бесс? — спросила Зора.

— Он рядом с лавкой «Еда навынос». Рядом с церковью. И он голубой, — ответила Мисс Мапл.

— А как мы найдем «Еду навынос»? Или церковь? Мы даже не знаем, что это такое, — сказала Лейн.

Овцы замолчали, в глубине души обрадовавшись, что теперь никому не надо будет пускаться в такую опасную авантюру.

И тут раздался голос Моппла Уэльского.

— В этой лавке продают жареную картошку, — меланхолично пробормотал он, не переставая жевать. Мапл смотрела на него с обожанием.

Моппл был единственным в стаде, кто пробовал картошку. Джордж как-то протянул ему желтый масляный брусочек, чтобы доказать, что Мопплу такая еда не понравится. Эксперимент дал обратный результат. И теперь только Моппл знал, как пахнет картошка. И он вспомнит этот запах.

Итак, он будет их проводником. Превосходный план.

10. Герань для Моппла

Центром Гленнкилла была маленькая унылая площадь: четыре корявых деревца, скамейка, мраморная колонна с какой-то надписью и живая изгородь, в которой-то и могли спрятаться овцы. От изгороди отталкивались две тени: одна слегка размытая, другая четкая, обрезанная резким белым светом.

На правой стороне площади стоял островерхий дом в золотистой подсветке. На левой холодным неоном светилась вывеска продуктовой лавки.

За лавкой притаилась темнота.

И в этой темноте притаились три овцы.

Мапл, Отелло и Моппл Уэльский стояли в засаде. Моппл был обижен. Чтобы завлечь его, ему пообещали картошку, но Мапл и Отелло быстро протащили его мимо заветных дверей. Теперь он смотрел через окно в дом Бесс и видел, как она опустошает тарелку с сырыми овощами: кольраби, морковью, редиской и сельдереем, а на десерт — большое красное яблоко. Чтобы получше рассмотреть, Мопплу пришлось встать передними копытами на перевернутую под окном скамейку для цветов и вытянуть шею. От непривычного положения у него начала болеть спина. Нет, жизнь все-таки несправедлива.

С улицы доносились беспокойные звуки: гудели машины, лаяли собаки, смеялся какой-то мужчина. Двор ловил эти звуки, и они, как невидимые шарики, отскакивали от стены дома к каменной ограде, от ограды — к стенке гаража.

Бесс поднялась. Она оставила недоеденной одну морковку, три редиски, стебель сельдерея и половину яблока. У Моппла затеплилась надежда. Но Бесс, взяв тарелку, вышла из комнаты и скоро вернулась с пустыми руками. Потом уселась в кресло и занялась бусами из деревянных шариков. Бесс перебирала пальцами бусины и что-то бормотала.

Когда наконец чьи-то шаги решительно проследовали мимо лавки, Бесс этого даже не заметила — так была погружена в свое занятие. Но овцы сразу поняли, чья это тень появилась во дворе. От нее все еще хорошо пахло, пахло землей, солнцем и здоровьем, хотя эти чудесные запахи немного портил сигаретный дым.

Моппл стал беспокойно коситься по сторонам в поисках пути отступления. Но все же никто не двинулся с места. Они все проверили заранее. Когда женщина в красном пройдет к дверям, они будут укрыты от ее глаз ветками дрока.

Женщина постучала. Бесс испуганно вскочила с кресла. Она поспешно отложила бусины, большим пальцем правой руки начертила у себя на груди крест и поспешила к двери. Затем женщины исчезли из поля зрения овец, и было слышно лишь их невнятное бормотание. Они еще никогда не видели, как устроен дом человеческий внутри, и это их очень занимало.

Наконец дверь комнаты открылась. Незнакомка вошла, но теперь она была уже не в красном платье, а в голубых брюках и зеленой рубашке. Бесс следовала за ней.

— Ребекка, — сказала женщина. — Вы можете называть меня Ребекка.

Но Бесс не отреагировала, и они некоторое время молча разглядывали друг друга.

— Вас не интересует туризм, — произнесла наконец Бесс. — Вы здесь из-за Джорджа.

Это был не вопрос, а утверждение.

Ребекка кивнула:

— Я хочу как можно больше узнать о его жизни. И о его смерти. Если мне удастся попутно исправить положение с туризмом, я буду рада.

На губах у нее мелькнула ироническая улыбка, но Бесс была слишком погружена в себя, чтобы ее заметить.

— Вы из полиции? Боже мой, наконец-то они что-то предприняли.

Ребекка покраснела.

— Нет, — сказала она. — Я здесь… по личным причинам.

Глаза Бесс сузились.

— По личным причинам? И так мало знаете о нем… Вариантов немного.

Ребекка опустила глаза и замолчала.

— И с этим вы приходите ко мне!

Голос Бесс стал раздраженным, почти как раньше, когда она совала свои книжки в руки Джорджа.

— Именно ко мне! Я думала, вы порядочная. Я должна вас выставить из моего дома — с Евангелием, но выставить. Чего вам здесь надо?

Ребекка грустно улыбнулась.

— Вы назвали бы это отпущением грехов, — тихо произнесла она.

Ни одна из ядовитых реплик Джорджа не производила на Бесс такого воздействия. Ответ Ребекки достиг своей цели без труда — Бесс стояла как громом пораженная. Какое-то время обе молчали. Тонкий палец Бесс рисовал на комоде замысловатые линии.

Мопплу стало скучно. Он вытянул шею, погрузил морду в цветочный горшок с геранью и стал громко жевать. Отелло бросил на него сердитый взгляд. Моппл ответил ему невинным взглядом.

Бесс стала белой, как молоко.

— Боже мой, — прошептала она. — Боже мой.

Видно было, что в голову ей пришла какая-то новая мысль. Она немного успокоилась.

— Чаю?

Ребекка кивнула.

Снаружи раздался шум. Моппл в поисках цветка герани слишком наклонился и, не удержав равновесия, грохнулся на землю.

Отелло заворчал:

— Моппл, если ты сожрешь еще хотя бы один листик, завтра я буду гонять тебя по лугу до тех пор, пока ты не отощаешь, как дряхлая коза.

Моппл перестал жевать и с трудом поднялся. Мапл с упреком посмотрела на обоих баранов. Все вернулись на свой наблюдательный пункт.

Но Бесс и Ребекка уже исчезли. Доносился только звон посуды.

— Вы ничего не узнаете, — раздался голос Бесс. — Ничего, если будете расспрашивать людей.

— Слишком скандально? — послышался голос Ребекки.

— Не то слово, — ответила Бесс. — И вообще никто ничего не знает. Так, всякие безобидные мелочи, которые не стыкуются между собой. Вся деревня сгнила, как яблоко изнутри, понимаете? Как яблоко.

У Моппла вытянулась морда. Не нужно было приходить в деревню. Он уже хотел спрыгнуть со скамейки, но Мисс Мапл жестом остановила его. Она поняла, что случилось с Бесс и Ребеккой. Они никуда не исчезали. Они просто опустились в кресла, и герань заслоняла их от овечьих глаз.

— Взгляните-ка на это, — предложила Бесс.

На столе что-то зашуршало.

— О! — произнесла Ребекка.

У Бесс вырвался невыразительный смешок.

— Но самое интересное, где я его нашла!

Мапл не выдержала.

— Моппл, — сказала она тихо, но решительно, как вожак стада. — Ешь герань. Нужно, чтобы был прогал. Живее!

Моппл был самым быстрым едоком во всем Гленнкилле. Пара стебельков герани для него — сущие пустяки. Но Моппл не шевельнулся. Он стоял между Мапл и Отелло с таким видом, словно у него вдруг испортился желудок.

— Моппл Уэльский!

Никогда еще овцы не видели Мапл в таком гневе.

Моппл ответил ей несчастным взглядом и повернулся к Отелло.

— Ешь, — процедил Отелло сквозь зубы.

Через минуту от цветущей герани не осталось и следа. Овцы увидели Бесс и Ребекку, сидящих за столом. И если бы они оглянулись на окно, то им показалось бы, что Бесс посадила в ящик для цветов три овечьих головы. К счастью, никому из женщин не пришло в голову посмотреть в окно. Они были слишком увлечены беседой.

— На первый взгляд глупая мальчишеская выходка, — сказала Бесс.

Обе разглядывали пучок соломы, лежавший между ними на столе. У пучка были руки, ноги и голова. Туловище насажено на палку.

— А знаете, как дети называли Джорджа? Королем кобольдов! Можете себе представить? Откуда они это выкопали… Язычники! Но только за глаза, разумеется. Они боялись его, как нечистого…

Ребекка кивнула.

— И вы думаете…

— Глупая мальчишеская выходка. Это ведь было не в первый раз.

Бесс вздохнула.

— Я нашла это на прошлой неделе утром на ступенях вагончика Джорджа. Я никогда бы не бросила его на произвол судьбы, понимаете, хоть он всегда и смеялся надо мной. Просто его там не было. Он вообще редко бывал там в последнее время. И я забрала этот «сувенир». Я подумала, что дети и их дурацкие затеи не стоят гнева короля кобольдов.

— А теперь вы думаете…

— Теперь я думаю, что это было предостережение. И я виновата в том, что оно до него не дошло.

Бесс грустно улыбнулась:

— Но не так уж это и страшно. Джордж все равно бы не прислушался. Я знаю, что Джордж никогда не прислушивался к предостережениям.

Они помолчали.

— А почему он редко бывал там в последнее время? — спросила Ребекка. — Чем он еще занимался?

Бесс сложила руки.

— Если бы я знала. Он надевал приличную одежду, когда уезжал. Хороший костюм с белой рубашкой. Он выглядел тогда на десять лет моложе, настоящий джентльмен. Так говорили люди. Но я не верю ни одному их слову. Думаю, что он ездил в город, в Дублин, в банк или что-то вроде этого. Он хотел отсюда уехать, уехать из Гленнкилла, понимаете?

— А кто-то не хотел, чтобы он уезжал? — спросила Ребекка.

Бесс кивнула.

— Какая-то женщина?

Бесс возмущенно затрясла головой. Ребекка подняла брови:

— Думаете, из-за денег?

Бесс усмехнулась:

— Об этом здесь все говорят. Деньги — вот и все, о чем они способны думать. Язычники! Да были ли у Джорджа вообще деньги? Думаю, что нет. Если судить по тому, как он жил. Кусок земли, две-три овцы, домишко и никакого серьезного бизнеса. У многих здесь дела идут гораздо лучше. Многие хорошо зарабатывают на туристах, хоть постоянно и жалуются. Но с другой стороны… У Джорджа появлялись вещи, дорогие вещи. По-настоящему дорогие. Часы, например. В Гленнкилле такие не мог себе позволить никто, даже Бакстер, трактирщик, который день ото дня жиреет — сдает туристам комнаты с завтраком. Я говорю в переносном смысле. Когда вы его увидите, поймете, почему в переносном.

Бесс хихикнула, как школьница.

— А Джордж этим дорогим часам никакого значения не придавал.

Пальцы Бесс поглаживали соломенного человечка. В голосе звучало удивление.

— Теперь, разумеется, все ждут оглашения завещания. Это будет в воскресенье под открытым небом. Приедет адвокат из города. Джордж сделал точные распоряжения. Поверьте мне, еще ни одного события здесь не ждали с таким нетерпением. Даже этого дурацкого овечьего конкурса…

— А состязание за титул самой умной овцы Гленнкилла, — улыбнулась Ребекка. — Просто магнит для туристов. И Джордж крадет у них этот праздник.

— Упаси Боже от этого зрелища, — сказала Бесс. — Что они творят с животными! Просто смешно. Но мне нужно там бывать. В целях благотворительности.

У соломенного человечка растрепалась рука. Со стороны казалось, что он держит в руке пучок травы. Тонкие пальцы Бесс привычно стянули пучок соломинкой, и человечек преобразился.

Мапл охватило неприятное чувство, как будто уши были забиты ватой, а оконное стекло между ними и Бесс стало мутным, словно его заволокло туманом. Наконец она поняла, откуда у нее появилось такое чувство: стекло не пропускало запах женщин. И она не понимает, говорят ли они правду, что они чувствуют и чего боятся. Несовершенный человеческий мир. Для людей с их маленькими душами и бесполезными носами он всегда будет таким. И отсюда возникают недоверчивость и страх.

— …нерешительный, капризный, — говорила Бесс. — Я этому не верю. Человеческое сердце непостижимо. И оно выбирает либо добро, либо зло.

Овцы были поражены. Прежде Бесс говорила только о «Благой вести» и «добрых делах», а все остальное называла «пустой болтовней». А теперь она занималась той самой «пустой болтовней» и даже не предложила Ребекке свои книжки. В этой ее беззаботности было что-то ягнячье. Она, должно быть, очень взволнована.

— Вот Хэм, например, — сказала Бесс.

Ребекка не поняла.

— Хэм?

— Абрахам Рэкхэм, мясник, — объяснила Бесс. Ее серьезное лицо растянулось в улыбке. — Если хотите здесь что-то узнать, надо понять, как мыслят живущие здесь. Имя Абрахам для них слишком длинное. Если в имени больше двух слогов — шансов у него нет.

Она задумалась.

— Конечно, бывают и исключения. Габриэль! Забавно, я никогда этого не замечала. Никто не посмеет называть его Гейб.

— Но Хэм?

— Когда вы его увидите, поймете почему. Можно было бы звать его Аб, но у них не слишком богатая фантазия. К тому же у нас уже есть один Аб, да еще это «хэм» в фамилии. О! Вам нужно на него посмотреть!

— А чем уж он так интересен?

— На вашем месте с него бы я и начала. Знаете, всегда такой благочестивый, словно он один во всем мире читал Библию. Но люди боятся его. И он сам, он тоже боится. В своей мясной лавке он установил… камеру слежения. Давным-давно. Еще когда мы такие штуки только в американских фильмах видели. Ну зачем в мясной лавке камера? Даже в банке ее нет. Только безумно трусливый сделал бы это. Но он-то не такой, достаточно на него посмотреть, чтобы понять, что он не такой. Я думаю, что он и в самом деле кого-то боится. Это значит, что ему есть что скрывать. Я однажды заговорила с ним об этом на рождественском сборе пожертвований…

— И что?

— Он покраснел. Разозлился. И смутился. А Хэм не такой человек, которого легко смутить. Не хотела бы я знать, что происходит на его бойне. Боже, защити нас!

В животе у Моппла заурчало. Отелло с упреком посмотрел на него.

Ребекка провела языком по губам.

— Какое странное это место. Я и не предполагала. Мне казалось, что здесь так спокойно.

— Было спокойно, — ответила Бесс. — Раньше это было очень тихое место.

— Ну, видимо, не такое уж тихое.

Бесс покачала головой:

— Нет, я имела в виду не сегодняшний день. Гораздо раньше. Много лет назад.

Бесс на мгновение задумалась.

— Семь лет назад, — уточнила она. — Я на полгода уехала в Африку. А когда вернулась, все уже изменилось. Много суеверий. Мало страха Божьего. И Джордж заразился этим больше всех. С тех пор он становился все замкнутее. С тех пор, я не знаю…

— А что произошло тогда?

— Ничего особенного, — горько сказала Бесс. — С их точки зрения. Но с тех пор, — Бесс снова наклонилась вперед, — с тех пор они ждут избавления.

Колени у Моппла задрожали. Он скатился со скамейки и стеклянными глазами уставился на стенку гаража. Колика! У Моппла Уэльского, который на пустой желудок мог слопать целую копну свежего клевера, началась колика. Эта герань, волк ее подери!

Отелло и Мапл поддерживали Моппла с двух сторон, не давая ему упасть. Надо двигаться туда-сюда. Это единственное, что может помочь при таком приступе. Так учил их Джордж.

— Вперед, Моппл, — шептала Мапл. — Еще один шаг, еще.

— Только тихо, Моппл, — предупредил Отелло.

Моппл, шатаясь, держался изо всех сил, чтобы не заблеять от боли.

Вдруг дверь распахнулась. Наружу вырвался кислый запах Бесс. Потом мягкий, как кроличья шерсть, теплый запах Ребекки заполнил пустыню двора. Моппл, Мапл и Отелло едва успели спрятаться за кустом дрока.

— Большое спасибо, — сказала Ребекка. — Вы мне очень помогли, особенно тем, что сказали на прощание.

Она вышла во двор.

— А теперь я хочу есть. Как вы думаете, эта «Еда навынос» еще открыта?

— Конечно, нет, — ответили из дверного проема. — Радуйтесь, что она днем открыта. Но вы можете перекусить у меня. Хотите хлеба с салатом?

— Нет, большое спасибо.

Ребекка улыбнулась Бесс и направилась в сторону улицы. Потом обернулась:

— Я одного не понимаю. Вам совершенно не нравится Гленнкилл. Почему же вы здесь живете?

В проеме молчали.

— Будем считать, что по личным причинам, — прошелестел голос, в котором ни одна овца не узнала бы голос Бесс.

— Джордж? — спросила Ребекка, но дверь уже захлопнулась.

Ребекка задумчиво пересекла двор и скрылась за углом.

И очень вовремя. Моппл согнулся от резкой боли. Его снова стали водить по двору, Мапл шептала в ухо утешения, Отелло — угрозы.

Вдруг Моппл остановился.

— Вперед! — проблеяла Мапл.

Отелло далеко не ласково ткнул его носом.

— Нет! — слабым голосом возразил Моппл.

— Надо! — буркнул Отелло.

— Нет, — повторил Моппл. — Не надо. Вы понимаете? Все прошло. Я хочу есть!

Когда овцы снова вышли на улицу, было тихо. Моппла еще покачивало, но он умудрился съесть несколько цветков, неосторожно высаженных кем-то у мраморной колонны на площади.

Мапл направилась к выгону, но через несколько шагов остановилась, заметив, что Отелло за ней не пошел. Баран, как маленькое черное облако, стоял возле мраморной колонны. Мапл заблеяла, подгоняя его, но Отелло покачал головой.

— Я остаюсь, — заявил он.

Мапл в недоумении подняла уши. Но Отелло с загадочным видом исчез в тени изгороди. Мисс Мапл очень хотелось пойти за ним, но Моппл Уэльский был слаб и растерян, и она не смогла оставить его одного. Вдвоем они поплелись на луг.

Взгляд у Моппла оставался стеклянным. Мапл подбадривала его.

— Да, много интересного мы узнали, — сказала она. — А ты не хочешь выяснить, что случилось семь лет назад?

Она притихла. Семь лет! Немыслимый срок. Мапл была самой умной овцой в Гленнкилле, но и она не могла представить себе, что такое семь лет. Она попробовала начать с семи вёсен. И ничего не вспомнила. А семь зим? Хорошо запомнила она только последнюю зиму, когда Джордж прибил над входом в сарай старый ковер, чтобы защитить их от холодного ветра. Перед этим была еще одна зима, а перед ней — еще одна. След зим терялся в темноте.

Моппл тем временем думал о своем.

— Это был мясник! — ахнул он вдруг.

— Почему ты так решил? — Мапл с беспокойством посмотрела на Моппла. — Потому что у него есть камера слежения? Мы даже не знаем, что это такое — камера слежения.

У Моппла на морде появилось упрямое выражение.

— Никто не любит мясника, — продолжала Мапл. — Но люди под липой все-таки боялись, что он умрет. Просто все боятся. А Джордж не был трусом.

— Но они пытались его напугать, — сказал Моппл. — Соломой.

Он удивился этой человеческой глупости.

Мапл кивнула:

— Предостережение.

И вдруг ее пронзила догадка. Мисс Мапл замерла. Моппл вопросительно посмотрел на нее.

— Моппл, — она волновалась, — если такая маленькая фигурка с палкой в груди была предостережением для Джорджа, то Джордж с лопатой в груди мог быть предостережением для кого-то другого?

Моппл беспомощно посмотрел на нее, но Мисс Мапл и не ждала от него ответа.

— И дети тоже боялись Джорджа. Почему? Почему все дети? Что в Джордже было такого страшного, что заставляло многих бояться? Моппл, — приказала она, — запомни про короля кобольдов.

— Король кобольдов, — пропыхтел Моппл.

11. Отелло пугает Длинноносого

Найти дом Бога для Отелло не составило труда: самый большой в деревне, высокий, с острым шпилем — в точности, как описывала Клауд. Гораздо сложнее оказалось пробраться внутрь. В отличие от всех других домов он был освещен снаружи. Только под аркой у двери зияла тень. Отелло прислушался. Где-то вдали повизгивала собака и играла музыка. Отелло торопливо пробежал через освещенный двор.

Достигнув двери, принюхался. Пахло улицей, машинами и бархатной летней ночью. Изнутри сквозь щели пробивались прохладные, терпкие, щекочущие нос запахи.

Ни одного человека. Вообще ни одного живого существа.

Или все же кто-то есть?

«Как только заметишь, что начинаешь расслабляться, сразу соберись», — прошептал Голос. Отелло еще раз принюхался.

Наверное, мыши. Его беспокоили двери. Они были высокие и широкие, а до ручек он не смог бы дотянуться, даже встав на задние ноги. Можно было подумать, что за этими дверями живут великаны.

А может быть, попробовать зубами? Он оперся передними копытами о дверь и вытянул шею. Дверь поддалась. Отелло понял, что дверь была открыта и дверная ручка не требовалась.

Он снова опустился на все четыре ноги и пригнул голову. Своими крепкими рогами он запросто распахнет высокую дверь.

Вокруг было по-прежнему тихо.

Отелло переступил порог и почувствовал под копытом холодный голый камень. Он хотел уже было протиснуться в узкий проем весь, но тут снова объявился Голос.

«Каждый путь — это, по сути, два пути, — сказал Голос. «Путь туда и путь обратно», — подумал Отелло. Он замер. «Путь обратно всегда важнее», — насмешливо закончил Голос.

Черный баран нетерпеливо фыркнул. Он злился. Если дверь легко открылась внутрь, вовсе не обязательно, что он сможет с той же легкостью выбраться наружу.

Отелло отступил на два шага, и его зад снова оказался на свету. Он опять пригнул рога. И рванулся вперед. Удар! Парад-алле с поднятыми рогами. Элегантная последовательность движений, неизменно вызывавшая уважение к нему в любой бараньей дуэли.

Тяжелая дверь широко распахнулась. На какое-то мгновение он увидел в лунном свете длинный ряд скамеек, устремленные вверх колонны, высокий купол. Манеж?

Дверь вернулась назад, вздымая перед собой облачко пыли. Проскочила порог — и снова назад. Туда-сюда, туда-сюда. Теперь он был уверен, что сможет толкнуть дверь изнутри так же легко, как снаружи.

Когда Отелло ступил на гладкий каменный пол и дверь за ним захлопнулась, отрезав свет, лившийся снаружи, ему стало не по себе. Слишком многое здесь напоминало цирк. Пустые скамейки для зрителей. А вон там реквизит для представления: микрофон, трибуна, маленькая скамеечка. Острые железные прутья и горящие свечи. Отелло представил, как изо дня в день несчастных заставляют прыгать через эти препятствия. На радость зрителям. Наверное, Клауд в тот раз попала на представление. Отелло был рад, что выследил Длинноносого. Эти зрелища должны прекратиться.

Он пошел между рядами. Толстый красный ковер заглушал стук копыт. Красный ковер — только для артистов. Для людей. Горе животному, случайно наступившему на него. Теперь Отелло было все равно.

И тут он услышал звук. Тихий скрип, как от плохо смазанной двери. Кто это — зверь, человек? Отелло настороженно всматривался вглубь сквозь ряды. В лунном свете плясала плотная пыль. Сквозь нее он увидел какое-то сооружение. Там висела человеческая фигура. Мертвая. Звук исходил от нее? Отелло задрожал: жертва номера с метанием ножей! Это не похоже на несчастный случай. Тот, кто занимался метанием ножей, точно знал, что он делает.

Когда Отелло подошел ближе, ему стало ясно, что звук не мог исходить от этого места. Клауд была права. Запаха крови не чувствовалось. Отелло сразу понял почему. Фигура была вырезана из дерева.

Но почему-то это совсем не успокоило Отелло.

Снова раздался скрип, потом Отелло услышал шаги.

В другом конце помещения из боковой двери появился Длинноносый. Он нес перед собой маленький танцующий свет.

Отелло бесшумно, как тень, скользнул между скамейками к стене. Там стояла деревянная загородка, а перед ней — тяжелый бархатный занавес. За занавесом пахло камнем, деревом и пылью. И немного страхом. Отелло заколебался.

Танцующий свет приближался.

Отелло взобрался на деревянную ступеньку и исчез. Складки занавеса закачались.

Но человек прошел мимо.

«Он видит не все!» — с торжеством подумал Отелло.

Четырехрогий баран не шевельнул ни единым мускулом. Когда занавес опять ровно вытянулся, Отелло осторожно огляделся. Скамья. Сбоку — зарешеченное отверстие. Вентиляция, наверное. Или клетка для транспортировки людей. По запаху похоже. Здесь люди испытывали страх.

Снаружи раздался металлический звук.

Отелло решился выглянуть. В щелку между складками можно прекрасно подглядывать.

Длинноносый стоял на возвышении и занимался свечами. Время от времени поглядывал на часы. Он явно кого-то ждал.

Какое-то время ничего не происходило.

Потом за дверью послышался какой-то скрип и шорох гравия, все ближе и ближе.

Длинноносый обернулся и в ожидании замер.

Потом тяжелая дверь широко распахнулась, чиркнув по камню, и застряла на какой-то неровности. Задрожала от столкновения. В широкий проем ворвался свет, но не холодный лунный, а желтый свет прожектора.

Отелло напряженно ждал. Снова скрип и шорох. В проеме появилась приземистая фигура, такая широкая, что с трудом протиснулась в дверь. Фигура словно катилась. Странная смесь человека и машины. Отелло понял, что толстяк сидит в кресле на колесах. Сбивающая с толку смесь запахов: металла и горьких лекарств, масла и заживающих ран. И еще какой-то очень знакомый запах.

— Хэм! — Длинноносый мягко улыбнулся. — Это замечательно, что тебе уже лучше. Как хорошо, что ты в своем несчастье пришел ко мне.

Его руки впились в теплый ароматный воск. Но никакой аромат не смог перебить резкий запах пота — Длинноносый внезапно вспотел.

Отелло сразу же понял, что тот ненавидит мясника. Больше, чем ненавидел Джорджа. Мясник, казалось, знал это. Он покатился мимо Длинноносого, даже не взглянув на него, прямо к деревянной фигуре.

— Я пришел не к тебе, — сказал он. — Я пришел к нему.

Второй передернул плечами, как от внезапного озноба.

Он промолчал. Так Отелло узнал, что Длинноносый тоже боится мясника.

Пока мясник безмолвно смотрел на деревянное изваяние, Длинноносый нервно ждал в нише. Ждал, когда мясник уберется. Отелло осторожно выглядывал из-за тяжелого занавеса и тоже ждал. Время шло, и нос Отелло подсказал, что Длинноносый нервничает все больше.

Наконец кресло на колесиках развернулось и бесшумно покатилось к двери, переместилось через порог и зашуршало во дворе. Длинноносый осторожно подошел к двери. Выглянул наружу. Ему пришлось всем телом навалиться на дверь, потому что снизу был положен камень. Когда дверь закрылась и золотой свет погас, Длинноносый повеселел. Он даже замурлыкал что-то. Его странная одежда переливалась, как вода в свете луны, когда он проходил мимо загородки, где прятался Отелло. Отелло мгновенно втянул голову, но Длинноносый все же что-то заметил. И остановился прямо перед занавесом. Мягкая ткань зашуршала. Отелло наклонил рога. Ящик задрожал, но свет внутрь не проник. Длинноносый зашел в загородку с другой стороны, и Отелло решил, что самое время удирать.

Но как только он повернулся, доски под его копытами заскрипели.

— Ага, — воскликнул Длинноносый, — ты уже здесь! Прости, что тебе пришлось подождать. Но ты сам видел. Стоит мне только оставить церковь незапертой, как он уже здесь.

Он хихикнул.

Отелло не шевелился.

— Хочешь исповедаться?

Голос был густым и вязким, как сосновая смола.

Отелло молчал.

— Шутка, — прошептали из-за деревянной решетки. — Я и в самом деле рад, что ты пришел. Я уже боялся, что ты совсем не придешь. Но дело серьезное, слышишь? В случае с Джорджем я смолчал. Больше я этого делать не буду. У меня тоже есть совесть.

Отелло непроизвольно фыркнул.

— Не смейся, — донеслось из-за занавеса. — Просто оставьте Хэма в покое. Не знаю, это вы были там, на скале, или нет. Если да, то это страшная глупость. Но теперь все, слышишь, хватит! Если Хэм умрет, все выйдет наружу, тебе это должно быть ясно. К тому же Хэм никакой опасности не представляет. Зачем ему что-то предпринимать? Он не слишком-то любил Джорджа. У него есть камера, и скотобойня, и телевизор, он этим вполне доволен. Нет-нет. По поводу Хэма не стоит волноваться.

По голосу Длинноносого было понятно, что сам-то он как раз очень волнуется по поводу Хэма. Отелло показалось это странным, тем более что Длинноносый ненавидит мясника. Отелло в задумчивости начал жевать кусок кожи, свисавший с обивки скамейки. У него вдруг совершенно пропал страх. Он даже обрадовался бы, если бы его заметили.

— Кейт — вот гарантия, — сказал Длинноносый. — Пока Кейт здесь, Хэм поостережется мутить воду. Особенно теперь, когда она снова свободна. Он, наверное, даже благодарен Джорджу за то, что тот умер. Забудь о Хэме, слышишь?

Отелло хмыкнул. Длинноносый воспринял это как знак согласия.

— Я рад, что ты так это воспринял, — сказал он. Неожиданно его лицо припало к решетке. — Что же касается травы… — зашептал он.

Голова Отелло тоже приблизилась к деревянной решетке. Между ними оставалось всего несколько сантиметров. Длинноносый беспокойно засопел. Отелло удивился, что человек за занавесом заговорил вдруг о таких разумных вещах, как трава.

Но тот неожиданно замолчал. Блестящими глазами он пристально смотрел сквозь решетку.

— Да ты ли это? — забеспокоился он вдруг.

Отелло молчал.

Длинноносый выскочил из своей ниши и отдернул занавес. Внутрь пролился лунный свет. Долю секунды никто из них не двигался. И тут Отелло грозно заблеял. Его голос, как гром, раскатился по всему храму.

Длинноносый сначала пискнул, а потом с воплем побежал между рядов. Споткнулся, снова вскочил и, одним прыжком перемахнув через железную конструкцию со свечами, исчез за небольшой дверцей, откуда и появился. Отелло со злорадством смотрел ему вслед.

Когда Отелло вышел, две тени побежали с ним рядом, а одна, длинная бледная, — впереди него. Но ночные птицы на деревьях отметили что-то странное, что совершенно не отвечало симметрии света и тени. Потому что там была еще одна, четвертая тень, на некотором расстоянии следовавшая за Отелло. Косматая тень с длинными витыми рогами.

Спокойные, как облака, паслись они на лугу на рассвете. А над дольменом еще витала ночь, еще звезды — бледные глаза умерших не исчезли с неба. Он знал, что дольмен — это символ смерти и в вагончике пастуха смерть. О! Она умеет ждать! Лопата не нужна, чтобы доказать терпение смерти.

По ту сторону дольмена паслась юность, его собственная, с сильными ногами и бурлящей радостью внутри, но такая глупая, что могла и задеть кого-то своей радостью. С той стороны дольмена был луг, которого никогда уже не будет, не может быть, потому что это прошлое, путь обратно. Он искал его по всему миру. Под гладкими камнями, в глазах ночных птиц и в тихой заводи прудов. Но там он видел только себя, и ему быстро наскучила эта компания — раз уж он не может найти это обратно. А оно сидело у него на загривке и смеялось. Неудивительно, что он нигде не мог его отыскать. Обратно — это путь. Он все время таскал его с собой.

Путь обратно всегда важнее. Так говорила листва. И ей нужно верить, этой пахнущей, дышащей шкуре мира, даже если она растет у дороги, спасаясь от увядания. Но когда воздух после холодного тумана уже не освежает, а значит, когда наступает время улетать ласточкам и дни становятся короткими — осень все же приходит на землю. Листва права. И даже когда ласточкам пора улетать, шепот ее слышен из-за изгороди: шепчут остролистные падубы, и ненасытные плющи в подлеске, и маленькие сосенки, и собственная душа — путь обратно всегда важнее. И ласточки возвращаются вместе с листвой. Он верил им всем. Он верил и воронам, которые очищали его спину от паразитов, не трогая, однако, загривок. Черные крылья на спине, скрипучий голос, блестящие глаза…

Теперь путь свернулся, как мокрица, превратившись в один-единственный шаг. Всего шаг до того места, где паслись они, похожие на облачка зимнего дыхания, теплые и живые. А он, с гневной душой и множеством ран под шерстью, видел под ними бездну. Теперь она здесь. Кто определяет судьбу? Джордж мог лучше всякой овчарки собирать и разделять. Джордж сумел бы возвратить всех туда, в обратно. Но Джордж заглянул слишком глубоко под дольмен. И он видел его. И видел, что шерсть на его брюхе обвисла. Но рога были витые, как извилистый путь.

А сейчас он стоит. И боится сделать всего один шаг, один-единственный шаг. Хватит выть на луну, как это делают втайне его вороны, когда думают, что он не замечает. Нет моста, по которому он пройдет это короткое расстояние в один шаг, нет брода, нет мели в воде. Захлебнуться на последнем шаге — этого он не ожидал. Его рога, как штопоры, вкручивались в тающую темноту ночи. И все же, все же… Есть брод, есть мост! Его можно создать с помощью слов, старых слов, с любовью хранимых в душе долгие, долгие годы, придуманных как волшебные заклинания. Как они нужны ему сейчас! Но дороги, по которым он шел, были такими путаными и узкими, что он стал забывать эти слова. Он должен вспомнить! Он должен спешить, потому что под дольменом уже сидит безмолвный пастух и голубые глазки его блестят.

День тихо переплывал море. Белый день его прогонит, как прогоняли его четыре прошедших дня. Наступил пятый. Пятый день был днем возвращения в обратно. Он колебался.

12. Урожай на лугу

Мисс Мапл проснулась раньше всех. Она вообще не могла понять, спала ли она. Что-то не давало ей покоя. Воспоминание о сне? У нее было ощущение, что в воздухе снова повис этот запах, запах чужака.

«Овцы Габриэля», — подумала Мисс Мапл. Но в тот же миг поняла, что этого не может быть. Узнать овец Габриэля было просто, запах у них однородный, скучный.

Потом в утреннем тумане она увидела силуэт Ричфилда. На Месте Джорджа. На какой-то миг ей показалось, что он мертв. Нет, не потому, что он стоял неподвижно — у старых баранов это обычное дело. А из-за птиц. На спине у Ричфилда сидели три вороны. А какой живой баран позволит воронам использовать себя в качестве насеста? Уж точно не Сэр Ричфилд. Одна из ворон расправила крылья и хрипло каркнула. Со стороны казалось, что у Ричфилда вдруг выросли короткие черные крылья. Мисс Мапл почувствовала, как шерсть у нее встала дыбом.

Внезапно она ощутила за спиной движение. Она развернулась, подпрыгнув на всех четырех ногах, как умеет только ягненок или очень испуганная овца. Из тумана к ней выходил… Сэр Ричфилд. И на Месте Джорджа тоже стоял Сэр Ричфилд. Мисс Мапл в ужасе попятилась.

Оба барана стояли теперь друг против друга. Как будто фигура Ричфилда отражалась в луже. Только без черных птиц. Мапл вспомнила сказку, в которой говорилось, что у мертвых нет отражения. Бараны, опустив рога, медленно, в одном темпе сближались. Мапл гадала, кто из них настоящий Ричфилд, а кто — его отражение. Рога столкнулись, издав звонкий звук. Оба барана подняли головы.

— Я решился, — сказал Ричфилд с воронами.

— Ты решился, — подтвердил Ричфилд без ворон.

Вид у него был растерянный.

— Овца не может покидать стадо, — проблеял он. — Джордж вернулся и пах смертью.

Он смущенно покрутил головой.

— Если б я только держал язык за зубами, такая глупость…

И Сэр Ричфилд торопливо поскакал к уступу. Второй Ричфилд остался на месте и смотрел на него почти с нежностью. Как по команде три вороны одновременно поднялись в воздух, и на лугу снова был только один Ричфилд. Косматый, пахнущий как целое стадо полуовец.

Мисс Мапл с волнением смотрела на Сэра Ричфилда, который с отрешенным видом взбирался на скалу. Она повернулась и поскакала за ним.

Обычно Клауд и Моппл утром первыми выходили на луг. Моппл — потому что голод у него просыпался раньше, чем у остальных, Клауд — потому что считала, что утренний воздух полезен для шерсти.

«Вы что думаете, я от природы такая пушистая?» — любила покрасоваться она. «Да-а-а», — отвечали ей ягнята и овцы, которым еще не надоело хвастовство Клауд.

Клауд польщенно закатывала глаза. «Может быть, и так, — говорила она, — но сохранить такую шерсть стоит немалых усилий!» И Клауд пускалась в рассуждения о благотворности утреннего воздуха. И хотя откровения Клауд и вызывали интерес, но ни одна овца не покидала теплые объятия стада раньше других.

В это утро Моппл Уэльский отсыпался после вчерашнего приступа, и Клауд в одиночестве паслась на росистом лугу. Впрочем, не совсем в одиночестве. Овцы Габриэля, у которых не было сарая, вынуждены были просыпаться рано, нанося жестокий удар по теории Клауд.

И вдруг Клауд увидела Сэра Ричфилда. Он стоял на Месте Джорджа и невозмутимо объедал траву. От гнева Клауд даже забыла об утреннем душевном покое. Она бросилась к Ричфилду.

— Да ты знаешь, где ты? Куда попал? — спросила она.

— Обратно, — сказал Ричфилд взволнованно.

Он снова опустил голову и принялся осторожно объедать лакомые цветки носорадки.

— Ты пасешься на Месте Джорджа! — возмутилась Клауд. — Как ты только смог!

— Очень просто, — ответил Ричфилд. — Через холм, через поле, через старую каменоломню, через труп, через весь мир — обратно. Не давать поймать себя мяснику. Это просто, потому что тот, кто питается падалью, боится мертвых. Головой прямо в ветер, с открытыми глазами, не вытряхивая из шерсти воспоминаний. Невозможно — и очень просто, если начать.

Клауд со страхом смотрела на Ричфилда. Ее возмущение куда-то улетучилось. Что-то в Ричфилде было не так. Он стал заговариваться. Она беспокойно заблеяла. Ричфилду, похоже, это не понравилось. Он подошел к ней ближе и прошептал:

— Не волнуйся, Пушистая. Это вовсе не Место Джорджа. Ни одна овца не смеет тронуть Место Джорджа, потому что Место Джорджа под дольменом, где не растет трава, где сидит пастух с голубыми глазами и ждет. Место Джорджа в безопасности, пока не появится теплый ключ. У кого есть ключ? — спросил он.

Голос у Ричфилда был ласковый. Но Клауд в панике понеслась к сараю.

Чуть погодя собралось все стадо. Они стояли на почтительном расстоянии от Сэра Ричфилда, который явно не собирался покидать Место Джорджа. Такое количество овец, похоже, раздражало его.

— Иногда в одиночестве есть преимущества, — сказал он.

— Что он имеет в виду? — спросила Хайде.

Овцы молчали.

— Звучит совсем не по-ричфилдовски, — наконец сказала Лейн.

— Он странно пахнет, — сказала Мод. — Болезнью. Может, и не болезнью, но не так, как Сэр Ричфилд. И вообще не как овца. Или по крайней мере не как одна овца. Он пахнет как молодой баран с одним рогом. И еще как опытная матка. Как молодая овечка, которая еще не видела ни одной зимы. И как очень старый баран, который уже не увидит ни одной зимы. Он от всех взял запахи.

Мод высказалась.

Вперед вышел Моппл:

— Это конец! Ричфилд вытекает!

Точно! Так и есть! Дыра в памяти ночью стала такой большой, что из нее выливаются все возможные и невозможные воспоминания.

Никто из овец не знал, что делать. Ричфилд был вожаком стада, но сейчас толку от него было мало. Мапл исчезла. Отелло тоже. Моппл сбежал на другую сторону луга от страха, что дырявая память может быть заразна. Зора, как-то странно взглянув на Ричфилда, умчалась на свой уступ. Наконец Рамзес взял руководство в свои руки. Он отвел стадо в сторону, чтобы Ричфилд не мог слышать, о чем они говорят.

Поначалу они вообще не высказывались. Никто не знал, как заткнуть дыру в памяти. Если честно, они даже представить себе не могли, что такое дырявая память.

— Мы должны увести его с Места Джорджа, пока он не объел его до конца, — сказал Рамзес.

— Как? — спросила Мод. — Он же вожак.

— Он уже больше не вожак, — ответил Рамзес. — Надо ему это объяснить.

Это все-таки было какое-никакое предложение. В растерянности овцы пришли бы в восторг от любого предложения. Не успел Рамзес опомниться от храбрости, как уже было решено, что объяснять Ричфилду, что он уже не вожак, будет именно он.

Овцы сгрудились, а Рамзес с опаской направился к Ричфилду. Он икнул. Никогда еще Ричфилд не казался ему таким величественным — до благоговения, — как сегодня. Он уже хотел пробормотать подобающее приветствие, но Ричфилд его опередил.

— Короткорогий, — сказал он Рамзесу.

И попал прямо в точку. Рога у Рамзеса и самом деле были как две колючки.

— Побереги силы. Оставь объяснения. Не замечаешь, какой сегодня светлый день? Светлее, чем все другие дни. Мои птицы знают это и рано поднялись. Ричфилд знает это и ищет свои воспоминания. Ясно, что я не вожак. Ясно, что ни одна овца не уведет меня с этого места, если я не захочу. Только вы, — он перевел взгляд на остальных овец, которые в растерянности таращились на Место Джорджа, — только вы могли бы быть поприветливее.

Не сказав ни слова, Рамзес направился к стаду.

— Он все слышал, — проблеяла Мод.

По-видимому, дырявая память обострила слух Ричфилда. Они решили, что в будущем будут осторожнее с критическими замечаниями. Для верности они еще дальше отошли от Места Джорджа, почти к самому дольмену.

Там они и нашли Отелло, который прятался в тени дольмена и с большим вниманием следил за Сэром Ричфилдом.

— Отелло, — с облегчением выдохнула Хайде, — ты должен согнать его с Места Джорджа!

Отелло насмешливо фыркнул.

— Я же не сумасшедший, — сказал он.

Больше от него ничего не удалось добиться.

Странный ответ Отелло поверг овец в еще большую растерянность. Отелло знает мир. Он жил в зоопарке. Он знает то, чего они не знают. Поэтому и стоит неподвижно в тени дольмена. Они стали думать, что же делать дальше.

— Ричфилд сказал, что он ищет воспоминания. — Оптимизм еще не покинул Лейн.

— Если это и в самом деле дыра в памяти, то ее нужно заткнуть воспоминаниями, — неожиданно заявила Корделия. — Дыру в земле ведь затыкают землей.

— Но не дыру от крыс! Ее ведь не заткнешь крысами, — возразила Клауд.

— Можно, — уперлась Корделия. — Очень толстой крысой.

Через пару минут у них уже был готов план. Они найдут для Сэра Ричфилда воспоминание, большое и толстое, которое наверняка заткнет дыру в памяти. Большое воспоминание, в котором участвует много овец. Они позвали Зору, потом стали уговаривать Моппла подойти к Ричфилду. Тучность Моппла могла пригодиться. Только Отелло упорно отказывался им помочь.

— Это должно быть нечто особенное, — возбужденно проблеяла Хайде. — Что-то, чего не делала еще ни одна отара.

Вскоре все овцы улеглись перед Местом Джорджа на спину, задрали ноги вверх и заблеяли во все горло. Ричфилд перестал жевать и внимательно посмотрел на них. Если бы они так не старались, то заметили бы, как он был поражен.

— Это что еще за ерунда? — буркнул знакомый голос Ричфилда. — Вы что, с ума все посходили?

Овцы обменялись торжествующими взглядами — насколько позволяла их поза. Голос у Сэра Ричфилда был прежним. Отара медленно, неуклюже поднялась с земли. Овцы были горды своей проделкой. Какой успех!

Они оглянулись, услышав крик.

От скалы к ним приближался… Ричфилд.

— А ну, к порядку! — проревел он. — К порядку! Вас что, ни на минуту нельзя оставить одних?

Ричфилд на Месте Джорджа вновь принялся за цветы носорадки.

Овцы в полной растерянности переводили глаза с одного Ричфилда на другого.

— Вот Сэр Ричфилд, — прошептала Хайде, глядя на Ричфилда, который призывал их к порядку. — Но и там тоже… Ричфилд.

— Нет, — раздался голос Мисс Мапл, любопытной тенью возникшей рядом с Ричфилдом. — Там Мельмот.

Появление Мельмота вызвало в стаде такой переполох, какой мог бы вызвать только настоящий волк. Мельмот был больше, чем просто пропавшим без вести бараном. Он был легендой, как Джек-отшельник, не стригший волос, или семирогий козел — привидение, которым пугали строптивых ягнят, когда другие меры не помогали. Он был примером того, что может случиться с ягненком, когда он отходит от стада, ходит к скале, ест неизвестный корм и не слушает мать.

«Вот и Мельмот так перегнулся, и больше мы его не видели», — говорили ягненку, когда он из любопытства подходил близко к обрыву.

«Вот и Мельмот наелся болючей травы, а потом умер».

Мельмот, страшилка в воспитательном процессе ягнят, умирал тысячи раз, а теперь вот стоял перед ними в самом добром здравии. Маточные овцы тут же задумались, как им теперь удастся держать своих отпрысков в узде. Но самые страшные истории про Мельмота приходилось выслушивать зимнему ягненку. Теперь он прятался в тени изгороди и во все глаза смотрел на Мельмота.

— Ричфилд раздвоился! — распевали на все лады ягнята, кроме одного, который, как обычно, молча нырнул в мягкую шерсть Клауд.

Все понимали, что Мельмот — это не простой баран. Кто-то уже назвал его «нестриженым», при этом толком не понимая, что это — оскорбление или признание его исключительности. Впрочем, после того как Ричфилд объяснил брату, почему нельзя пастись на Месте Джорджа, к Мельмоту стали относиться вполне дружелюбно.

— У него хорошая шерсть, — с уважением заявила Клауд. — Косматая, конечно, но густая.

— У него приятный голос, — добавила Корделия.

— Он забавно пахнет, — сказала Мод.

— Он оставит нам носорадки! — с надеждой воскликнул Моппл.

Разумеется, сразу же возник вопрос: кто же все-таки вожак стада?

— У нас не может быть двух вожаков, — сказала Лейн. — Даже если… — добавила она задумчиво, — они одинаковые.

Они были не против оставить вожаком Сэра Ричфилда. Но Ричфилд очень изменился. Он стал веселым, озорным, почти как молодой барашек. Казалось, что быть вожаком стада ему просто надоело. Он все время жался к Мельмоту. Никогда еще его не видели таким счастливым. Впрочем, пусть остается. Ведь он установил новое правило: ни одна овца не может покидать стадо, если не возвращается обратно.

Очень рано, раньше, чем обычно приходил к ним Джордж, на выгоне появился Габриэль. Без пастушьего посоха. Без собаки. Даже без шляпы. Но с трубкой во рту. И со стремянкой. Овцы гордились, что он застал их за делом. Пусть Габриэль видит, что среди них нет лентяев.

Но Габриэль не слишком обрадовался. Может, ему не нравился Мельмот? Хотя, кажется, он даже не заметил появления еще одного барана. Он быстро оглядел своих овец, пасущихся на огороженном участке луга, и со стремянкой направился к Вороньему дереву.

С двух сторон выгон был обнесен живой изгородью. Она не стала бы серьезным препятствием, если бы какая-нибудь овца решила удрать. Но она ограничивала обзор, заставляя сосредоточиться на сочной зелени луга, подавляя желание его покинуть. Джордж называл это «психологической преградой».

Между кустами росло три дерева: Тенистое дерево, под которым летом можно было наслаждаться прохладой, маленькая яблоня, которая — к негодованию овец — сбрасывала свои яблоки, когда они были еще размером с овечий глаз и кислые, как Уиллоу в худшие свои дни. И третье, Воронье дерево. Там жили птицы, кричавшие с рассвета до заката. Днем они молчали.

Как раз к Вороньему дереву шел Габриэль. Он приставил лестницу к стволу. Влез на нижнюю ветку. Птицы поняли, что намерения у него серьезные, и взлетели — голуби, вороны и черно-белые сороки.

Габриэль поднимался все выше. Овцы наблюдали за ним.

— Он любит сорок, — сделал вывод Моппл. Впервые он хоть что-то сказал о Габриэле. Была бы его воля, Габриэль и его странные овцы никогда бы не появились на этом лугу. Они уже дочиста объели траву за загородкой, к тому же среди них есть один баран, на которого все время беспокойными глазами поглядывает Зора. От Габриэля тоже пока мало пользы. Что он, собственно, для них сделал? Ни репы, ни клевера, ни сухарей, ни сена. Он не почистил поилку, хотя, по мнению Моппла, сделать это было нужно в первую очередь. Вчера Габриэль весь день без толку шатался по выгону. А сегодня полез на дерево! Птицы подняли крик, и по праву. Если Габриэль вот так понимает свои обязанности, то для них наступают беспокойные времена.

Мускулистая фигура Габриэля мелькала между веток. Он поднимался все выше и выше. Как кошка. И, как кошка, заглядывал в птичьи гнезда.

Овцам это вскоре наскучило. Если бы Мисс Мапл не настаивала, что надо внимательно следить за Габриэлем, они давно бы занялись чем-нибудь другим. Они пристально смотрели вверх, пока у них не закружились головы от такого напряжения. Даже Мельмот не отрывал от Габриэля своего странного взгляда.

Но все-таки самое главное увидел Сэр Ричфилд. В одном из гнезд Габриэль нашел то, что искал. Ключ. Зора, Мапл и Отелло тоже увидели его. Но только Ричфилд заметил, что это был не тот ключ, который Джош вынул вчера из коробки с овсяным печеньем.

— Маленький и круглый, — сказал Сэр Ричфилд. — Ключ из гнезда маленький и круглый. А вчерашний ключ был длинным и угловатым.

Овцы были поражены наблюдательностью Ричфилда. А тот от избытка чувств даже не обратил внимания на то, что сумел вспомнить события вчерашнего дня. Появление Мельмота явно шло ему на пользу.

Память у Габриэля оказалась хуже, чем у Сэра Ричфилда. А может, он не успел вчера толком рассмотреть ключ. Во всяком случае, он был рад находке. Но когда он вставил ключ в замок, его радость померкла. Габриэль сердито свистнул.

Овцы Габриэля, услышав этот свист, почему-то запаниковали. И только когда Габриэль пошел по тропинке в сторону деревни, они успокоились. Овцы Джорджа с удивлением смотрели на них, пока их внимание не привлек еще один звук.

Мельмот стоял у дольмена и хихикал.

Овцы скоро поняли, что Мельмот не простая овца. И оказывал он на них странное действие. Например, заставлял их разбредаться. Если он был среди них, они не могли пастись, как все нормальные овцы, стадом. Непроизвольно они отдалялись друг от друга, словно в стадо затесался волк. Разумеется, неторопливо, почти незаметно, пощипывая траву. Им становилось неуютно.

Второй момент касался птиц. Причем не маленьких певчих пташек, а хриплоголосых любителей падали — ворон и сорок. Мельмот позволял им разгуливать по своей спине, когда пасся. Разумеется, овцы не боялись ворон (разве что Моппл), но от них разило смертью. Когда они спросили об этой странности Мельмота, он иронично фыркнул.

— Они такое же стадо, как вы. Маленькое чернокрылое стадо. Они охраняют, они чистят шерсть. Не их вина, что они пасут смерть. Они не трогают воспоминаний. Они умнее, чем их голоса. Они понимают ветер.

Сумасшедший, — подумали овцы, но сказать это вслух никто не решился. Хотя речь Мельмота и была странной, но впечатление помешанного он все же не производил. Его необычная манера говорить, казалось, заключалась в том, что он обводит все слова невидимыми линиями. Речь была трудной для понимания, но отнюдь не безумной. Только Корделия настаивала на том, что Мельмот изъясняется гораздо точнее, чем другие овцы.

— Он говорит о вещах не то, что он о них думает. Он говорит о них то, чем они являются, — объясняла она скептикам. А овцы шушукались все чаще. Они быстро заметили, что Мельмот знает обо всем, что происходит на лугу.

— Ему рассказывают птицы, — проблеяла Хайде, и овцы стали наблюдать за Мельмотом еще внимательнее.

Мельмот пасся на лугу как одинокий волк. Даже в облике у него было что-то волчье. Нелепо, конечно, но им иногда казалось, что Мельмот — это волк в овечьей шкуре.

Вскоре поползли слухи, что Мельмот — привидение. Из сказок они знали, что души мертвых иногда возвращаются, чтобы отомстить за свою смерть. Король кобольд, оборотень, перешептывались в стаде.

Отелло злился. Он целый день искал Седого. Точнее сказать, целые годы. С той дождливой ночи в цирке, когда Мельмот, как ветер, пронесся по проходам, когда Отелло смотрел на него сквозь прутья решетки, а свирепый клоун улегся в грязь и потребовал огня, Отелло понял, что он должен найти Мельмота. А теперь Мельмот нашел его. Отелло был недоволен. Он не знал, что делать. Радостно броситься к нему, как Сэр Ричфилд? Благодаря Мельмоту у Отелло появилось терпение, он научил его понимать язык огня и воды, смотреть на след улитки в траве, прогонять гнев и страх, руководить мыслями. Мельмот научил его бороться. Его голос сопровождал Отелло и не раз спасал ему жизнь.

Но Мельмот же и бросил его, оставив один на один со свирепым клоуном. «Иногда в одиночестве есть преимущества», — гневно фыркнул Отелло. Из всего, чему научил его Мельмот, он не верил только в это.

Да, Отелло прятался от Мельмота, а Мельмот знал, что он здесь. По этому поводу у Отелло не было никаких иллюзий. Но по каким-то причинам Седой до сих пор не позвал его. Может быть, ему было наплевать на Отелло, как на одного из случайно встреченных в его одиноких скитаниях?

И теперь он прислушивался к перешептываниям овец и начинал беспокоиться. А вдруг это правда, что Джордж и Мельмот столкнулись не на жизнь, а на смерть, как болтают в стаде? Что тогда? Как он понял еще с цирковых времен, Мельмот способен на все.

Мисс Мапл ни на минуту не верила, что Мельмот — привидение. Но не причастен ли он к смерти Джорджа? Что знал Ричфилд? Мапл была уверена, что странное поведение Ричфилда в последние дни связано с приходом Мельмота.

И когда Мельмот задремал под Вороньим деревом, Мапл не выдержала и решительно подошла к Ричфилду.

— Кто бы мог подумать, что Мельмот выживет, — сказала она как бы между прочим.

Ричфилд обрадовался.

— Я всегда знал это. Я его чувствовал. В ту дождливую ночь. Близнецы чувствуют друг друга. В ту ночь я знал, что он вернулся. И с того момента я ждал.

— Но нам ты ничего не сказал, — упрекнула его Мисс Мапл.

Ричфилд молчал.

— Ты говорил, что чувствовал запах смерти на руках Джорджа, — продолжала Мапл.

— Да, — задумчиво протянул Ричфилд. — Но это была совсем другая смерть.

— Или почти смерть, — предположила Мапл. — Может быть, когда Мельмоту удалось сбежать, он был еле живой. И наверное, он ненавидел Джорджа…

Ричфилд молчал. Мисс Мапл отщипнула несколько одуванчиков.

— Ты ничего нам не рассказываешь. Ты запугал Моппла, потому что решил, что он узнал что-то о Мельмоте. Боялся, что он выдаст?

Ричфилд опустил голову.

— Это было глупо — запугивать Моппла Уэльского, — сказал он. — Но я думал…

Мисс Мапл не выдержала:

— Ты думал, что Мельмот как-то связан со смертью Джорджа. Конечно, тайком прокрадываться на выгон в ночь смерти Джорджа — это очень странно. Ты подумал, что причиной исчезновения Мельмота было что-то страшное. И Мельмот мог отомстить за это, не правда ли? И ты решил сохранить в тайне приход Мельмота.

Мапл гордо подняла голову. Правильный вывод. Полностью основанный на уликах. Точно как в детективах. По растерянной морде Ричфилда она поняла, что попала в точку.

— Я хотел ему помочь, — прошептал Ричфилд. — Близнец всегда стоит за близнеца.

— Близнец за близнеца, — фыркнул Мельмот, неожиданно появившись рядом с Мисс Мапл. Она испуганно переводила взгляд с одного на другого. Но как она ни крутила головой, перед глазами стоял один и тот же баран. Она покачнулась.

Мельмот жестко посмотрел на Ричфилда.

— Ненавидел Джорджа? — Он усмехнулся. — Сорочья болтовня. Слова на ветер. Ягнячий вздор. Пойдешь ты с кем-нибудь в ночь, если не хочешь никуда идти? Хотите историю?

Он говорил громко, чтобы его могли слышать все овцы на лугу.

— Историю пятой ночи?

Солнце забралось высоко на небо, а спасительного ветерка с моря не предвиделось. От жары, казалось, не страдали только мухи. Они неутомимо носились перед носом овец, забирались в уши. Это было хорошим предлогом для скептиков, не роняя достоинства, переместиться под прохладные ветви Тенистого дерева, где на мягком ковре из старых листьев расположился Мельмот. Даже зимний ягненок очутился вдруг рядом, но, поскольку овец от жары совсем разморило, прогонять его никто не стал.

И Мельмот начал свой рассказ. Он говорил так, что овцам вдруг стало холодно.

История Мельмота леденила души.

13. Мельмот-Скиталец

В бурелом напролом, по камням, по костям, нога здесь, нога там. Копыта Мельмота будили зимнюю землю. Удары сердца опережали его бег. Напролом. Завыли собаки мясника. Потом появился и сам Трупоед. Мельмот и Ричфилд так называли мясника, потому что от него пахло смертью. Мясник вышел на охоту, и Мельмот побежал, спасая свою жизнь. Нога здесь, нога там.

— Ты не решишься, — высокомерно сказал Ричфилд-старший. То, что он был старше Мельмота всего на несколько минут, не меняло дела. Мельмот разозлился. А ему надо было спросить: решится ли сам Ричфилд? Но и так было все ясно. Мельмот оторвался от травы. Он повернул голову и посмотрел туда, где начинались холмы.

— Я решусь, — сказал он твердо.

В бурелом напролом. Мельмот не мог вспомнить, где и когда он слышал эту фразу. Просто это были нужные слова. Они помогали ему не думать о Трупоеде. Он просто должен бежать вперед, через бурелом, напролом, бежать на легких ногах, с ровным дыханием. Но дыхание уже подводило Мельмота. Слишком холодный воздух. А в груди все меньше и меньше тепла. Напролом. Напролом. Напролом.

— Три дня и три ночи, — сказал ему Ричфилд. — Дольше не получится.

— Нет, — возразил Мельмот. — Не три.

Ричфилд презрительно усмехнулся:

— Дольше не получится. Ягненок может провести только одну ночь в поле. Ну, две. А взрослая овца — только три.

— Пять, — сказал Мельмот. — Пять дней и пять ночей.

Он наслаждался растерянностью брата.

— Пять дней и пять ночей, — пел он, — пять солнц и пять лун, пять дроздов и пять соловьев.

Он танцевал вокруг Ричфилда и игриво взбрыкивал ногами. Ричфилд еще пробовал сохранить высокомерное выражение, но сдался и тоже запел.

— Пять дроздов и пять соловьев, пять дроздов и пять соловьев… — Через минуту они уже бешено неслись по лугу. И ни один из них даже не подумал о том, что за Мельмотом могут снарядить погоню.

Напролом по камням, нога здесь, нога там. Да, по камням. Как много камней! Они замедляли бег. Мельмот споткнулся, оцарапав ноги. Ему все чаще приходилось огибать острые глыбы. Никогда он еще не видел столько камней. Тут он понял, что заблудился. Лаяли собаки мясника. Их стало больше. Целая свора. Их лай доносил ветер. Ах, вот в чем дело! Ветер за его спиной. Эхо. Их не стало больше, просто звук был такой. Он, должно быть, попал в какое-то узкое место. И ничего не видно. Внезапно собаки замолчали. Мельмот слышал только их частое дыхание и шорох мелких камней под их лапами. Они уже совсем близко. И задыхаются от ярости.

— Напролом, — пробормотал Мельмот.

— Один, как ком, — прошептали в ответ скалистые стены.

«Не простудись», — сказал ему Ричфилд на прощание. Голос у него был беспомощный. Мельмот гордо вскинул голову. Глаза его пылали. Что знал Ричфилд об опасностях одинокой жизни? Простуда уж точно не из их числа. Страшилки для молочных ягнят. Что делают овцы в стаде? Пасутся и спят. Что он будет делать без стада? Пастись и спать. Все остальное — фантазии. Нет никаких опасностей. Ни единой.

Скалистые стены. Луна на мгновение вынырнула из облаков, и Мельмот увидел, что они высокие и отвесные. По камням, по камням.

И вдруг — удар!

Стены сомкнулись перед ним. Тупик. Но он должен взобраться на скалистый склон. Должен. Слева от него был пятачок, не такой крутой, как в других местах, с осыпавшейся породой. Мельмот направился туда. Поначалу все шло хорошо. Но потом посыпался щебень, который он неосторожно скалывал копытами. Как будто дождь полил. Дальше бежать нельзя. Мельмот понял это. Понял это и Трупоед. Страшным криком он отозвал собак. Собаки уже не нужны. В тишине раздался шорох шагов. Мельмот был побежден. И страх его был побежден. В последние секунды своей жизни Мельмот решил, что так легко он не сдастся. Медленно, собрав все силы, он пошел навстречу Мяснику. Нога здесь, нога там.

Нога.

Из кучи щебня, который он обрушил во время своего бегства, торчала нога человека.

Разумеется, он простыл в самую же первую ночь, когда стоял, прижавшись к изгороди из боярышника, чтобы хоть как-то укрыться от ноябрьского ветра. В эту ночь он не спал. Только слушал звуки. И мечтал о дне, который будет по-настоящему прекрасен. Днем ему и в самом деле стало лучше, хотя из носа текло. Временами. Мельмот бродил по зимнему лугу и осторожно глодал высохшие стебли травы.

К полудню он очутился на холме — отсюда для овцы с хорошим зрением открывались бескрайние дали. У Мельмота было превосходное зрение, и он сразу увидел белые гребешки морских волн на горизонте. Он надеялся увидеть и пушистые белые точки. Но там не было ничего. Ничего. Ни в каком направлении. Мельмот был один на этом огромном пространстве. Непонятная эйфория охватила его. Одиночество до горизонта — это было прекрасно. Когда эйфория стала переходить в панику, Мельмот зигзагами понесся по пустому лугу.

Он осторожно переступил через человеческую ногу и почувствовал под ногами твердую почву. Потом прислушался. Собаки были где-то рядом, мясник пыхтел.

— Он в старом карьере, — сказал мясник. — Сейчас мы его схватим.

— М-м-м, — протянул очень знакомый голос.

Из темноты вынырнули два кружочка света, и Мельмот увидел мощную черную фигуру мясника. Мельмот почувствовал слабость, но была она от истощения. В глубине он был на удивление спокоен. Это была его ночь. Его пятая ночь. Последняя.

Мельмот видел, как мясник обходит его сбоку, взбирается по склону, приближаясь к нему. У подножия осыпи свет на минуту замер. Потом решительно перескочил через ногу и камни, ничего не сдвинув. Свет — хороший охотник. А потом свет подобрался прямо к Мельмоту. Мельмот зажмурился. Вдруг стало темно.

— О черт! — выругался мясник.

— Что такое, что с ним такое? — спрашивал голос из-за спины мясника. И Мельмот узнал Джорджа. — Говорил я тебе, не надо его травить, не ночью, когда он…

Джордж замолчал.

— О черт! — повторил он снова.

Мельмот решительно открыл глаза. Теперь он мог видеть, что произошло. Свет отстал он него. Он вернулся назад, к куче камней, и вцепился в человеческую ногу. Голая и бледная, она была устремлена прямо в ночное небо и пахла смертью.

Свет заметался. Мясник отступил на несколько шагов назад. Мельмот, который стоял в тени осыпи, казалось, интересовал теперь только собак.

— Джордж? — раздался голос мясника. Голос у него обмяк. — Думаешь, нам надо идти туда?

Худощавая фигура Джорджа словно застыла в темноте.

— Раз мы это увидели… Не очень-то приятное зрелище. Лучше бы мы нашли Мельмота и все. А теперь поздно. Теперь нужно идти.

— Да уж… — подтвердил мясник. Он отступил еще на один шаг.

— Вытащишь его? — спросил он.

Джордж повернулся вполоборота к мяснику, и Мельмот по запаху понял, что он больше не злится. Вообще не злился.

— Хэм, — сказал он, — ты мясник. Ты занимаешься этим каждый день. Я надеялся, что ты…

— Это другое дело. Совсем другое. Боже мой, Джордж, это же труп.

Джордж пожал плечами:

— А ты что, имеешь дело с фруктами?

Он пошел к подъему. Посыпались камни. Достал из кармана куртки рабочие рукавицы. Надел их. Схватился за ногу. Что-то сдвинулось под щебнем. Камни катились вниз, пока он вытаскивал большое тело на поверхность. Мельмот успел отскочить, чтобы камни не задели его. Камни здесь, ноги там.

Мясник издал звук, похожий на те, что издают ягнята-сосунки: долгий, влажный, чмокающий.

— Проныра… — удивился мясник. — Проныра Маккарти.

Джордж, тащивший тело, посмотрел вниз. Рядом с ногой появилась еще одна, за ней плоский живот, две тощие руки и неожиданно — мертвое лицо, похожее на мордочку хорька. Руки и ноги торчали в разные стороны, образуя странные углы.

— Он уже окоченел, — сказал Джордж.

Мясник кивнул:

— Еще примерно восемь часов назад. Разделывать нужно не позднее.

Он задумчиво провел рукой в воздухе, словно собирался поймать свои слова, вернуть их назад.

Джордж пожал плечами:

— Вообще-то Маккарти всегда был твердоват.

Вид у обоих был подавленный.

Собаки с любопытством обнюхивали Маккарти. Мельмот мог просто пройти мимо них — им больше никто не интересовался. Но баран слишком устал. Он просто стоял и слушал.

Джордж перевернул Маккарти:

— Это неестественная смерть… Взгляни-ка, Хэм.

Хэм кивнул, но ближе подходить не стал.

— А если просто позвать полицию? — спросил он.

Джордж кивнул:

— Был бы кто другой, а не Маккарти, позвали бы. Сам подумай, Хэм. Что-то не сходится. И смерть явно насильственная…

Мельмот смог рассмотреть, что на верхней части туловища и руках трупа было множество небольших ран. Синяки, ссадины… Но было и несколько ровных порезов, как от ножа. Но смертельными скорее всего были раны на голове — на жирных волосах запеклась густая кровь.

— Мне ничего не видно! Хэм, ты не можешь светить получше? Вот сюда.

Джордж был раздражен.

— Ты загораживаешь свет, — ответил Хэм. — Я не могу светить сквозь тебя. Отойди в сторону.

— Я не могу отойти в сторону!

Это было правдой. Джордж стоял посередине узкого прохода, единственного места, где такой высокий двуногий мог стоять, не рискуя сорваться вниз.

— Тогда нужно стащить его сюда, — буркнул мясник. — Иначе никак.

Джордж попытался вытащить Маккарти из каменной осыпи, но окоченевшие конечности цеплялись за камни.

Джордж повернулся к Хэму:

— Хэм, прошу тебя, не стой там столбом!

Мясник вздохнул. Потом поднял перчатку Джорджа, старательно натянул на свою огромную ручищу и стал взбираться вверх по проходу. Посыпались камни. Он привычным движением, словно тушу, взял мертвое тело за руку и за ногу и одним рывком вытащил его прямо к ногам Джорджа. Мельмот подумал, что он выполнил эту работу просто мастерски. И содрогнулся. Что-то тяжелое покатилось с камней.

— Вот. — Мясник указал на затылок Маккарти.

— Удар по затылку. Наверное, этим.

Мясник кивнул на предмет, который скатился вслед за Маккарти. Мельмот осторожно принюхался. Простая лопата, вроде той, которой Джордж пользуется у себя в огороде.

— Чисто сработано. Зачем только вот это понадобилось, — мясник показал на верхнюю часть туловища Маккарти, — я не понимаю. Это их только насторожит.

— Смерть насильственная, — повторил Джордж и покачал головой. — Самое настоящее убийство. Не могу поверить.

Мясник испуганно смотрел на Джорджа.

— Нужно идти в полицию.

— Подожди. Подожди. Сначала нужно подумать. Мы вляпались в страшное дерьмо. Сам подумай, убили именно Маккарти. Представляешь, что можно сюда приплести. Кого они буду подозревать? У кого были причины убить Маккарти?

— У Джоша, разумеется, у Сэма, Патрика и Терри, — перечислил мясник. — У Майкла и Хэли.

Джордж кивнул.

— А еще у Эдди, Дэна, Брайана, О’Коннора, Сина и Норы.

— У Эдриана и Малыша Дэнниса, — продолжил мясник.

— У Лири.

— У Гарри и Габриэля.

— У тебя — в любом случае, — заметил Джордж.

— И у тебя, — обиженно сказал мясник. — Собственно, у всех. Включая Лили.

Мясник взмахнул рукой, словно выбрасывая что-то.

Джордж снова склонился над телом:

— Это мог сделать кто угодно.

Хэм кивнул:

— Одни с большим успехом, другие — с меньшим.

— Ты — с большим, — сказал Джордж. — Если мы сейчас пойдем в полицию, нам придется доказывать, что это не мы. Нам нужно…

Он сдвинул кепку со лба. Мельмот знал, что когда Джордж сдвигает кепку со лба, это значит, что он серьезно над чем-то задумался.

— …Нам нужно алиби. Вопрос только в том, на какое время. Можешь хотя бы примерно сказать, сколько времени он уже мертв?

— Хм… — сказал мясник. — У меня-то они хранятся в холодильнике. Но здесь тоже не слишком тепло. Если бы это была свинья, я бы сказал, по меньшей мере четыре дня. Но такое безобразие может случиться, если ты халтуришь и не сразу разделываешь тушу.

— А если он какое-то время лежал в тепле и его только недавно перенесли сюда?

— Ну, тогда три дня, не меньше. Видишь эти пятна? Два дня нужно на то, чтобы они появились, а они так заметны… Три дня, точно.

Кепка Джорджа сместилась к затылку.

— Три дня. Три дня назад было воскресенье. Я был у себя в вагончике, хотел хоть один день отдохнуть. А ты небось сидел один и пялился в ящик?

Хэм стыдливо кивнул.

— Плохо, очень плохо, — пробормотал Джордж. — Если мы заявим в полицию, они из нас душу вытрясут. Будут шарить в вагончике. Только этого еще не хватало. Загреметь в кутузку из-за Маккарти! Только не я! Я вот что скажу. Оставим его здесь. Пусть его кто-нибудь другой находит!

Джордж повернулся и решительно направился в ту сторону, откуда они пришли. Мясник свистом позвал собак и пошел за ним большими торопливыми шагами. Мельмот остался возле Маккарти и смотрел им вслед. Он удивлялся. Трупоед — и сбежал от мертвого! В это невозможно поверить. Мельмот смотрел, как его собственная смерть удалялась от него тяжелым шагом. Топ. Топ. По камням, ноги здесь, ноги там.

Мясник вдруг обернулся. Смертельный холод пробежал у Мельмота по рогам к голове. Большего испытания за сегодня он уже не выдержит. Он устал.

— Что такое? — спросил Джордж. Он тоже остановился.

— У меня странное чувство, — ответил мясник. — Как будто мы что-то проглядели.

Мельмот замер.

Джордж горько рассмеялся:

— По мне, так мы и еще кое-что спокойно могли проглядеть.

Но Трупоед уже двинулся в сторону Мельмота. Топ. Топ. По камням, ноги здесь, ноги там.

— Что-то не так, — бормотал мясник. — Что-то не сходится. Если бы я только знал что!

Мельмот закрыл глаза. Это была полная капитуляция перед Трупоедом. Сейчас он увидит, что не так. Увидит его, Мельмота. И тогда… Мало проку от того, что глаза закрыты. Топ. Топ. По камням. Мельмот чувствовал, как хищный запах мясника, жаркий и прогорклый, подбирается к нему.

— У меня в мясной лавке, у меня в лавке, — бормотал мясник. — Сегодня в лавке три филея для Кейт, потом Джош. Джош забрал свои десять кило говяжьего фарша. Джош — он брал для кухни, потом двадцать колбасок Сэму для дня рождения — нет, не то. Джош. Джош и десять кило фарша.

— Черт побери, ты рехнулся, Хэм?

Но Хэм отмахнулся:

— Были заказаны еще маринованные ребрышки. Не помню, кто их купил. Может быть, Дэн. Или Эдди. Еще был кто-то. Но насчет Джоша я абсолютно уверен. Джош сказал мне, что Маккарти был в «Бешеном кабане», что он вел себя мерзко, хвастал, что все свои проекты протащил по инстанциям, что теперь уже никто ничего сделать не сможет. Он сказал — вчера. Вчера.

Джордж присвистнул. Таким свистом он обычно приказывал Тесс навести порядок в отаре. Тесс была молодой собакой, поэтому иногда не слушалась. Но Тесс здесь не было, а собаки мясника свист проигнорировали.

— Не понимаю, — продолжал мясник. — Кто же вчера пил пиво в «Бешеном кабане»? Он?

Мясник осветил тело Маккарти, задев лучом Мельмота.

— Уж точно не он!

— Ты уверен, что он сказал «вчера»? — спросил Джордж.

Мясник кивнул:

— Вчера. Если ты мне не веришь, то у меня это записано на камеру.

— Но звук ведь не записывается?

— Записывается.

Джордж поднял брови, но мясник уверенно продолжал:

— Я еще удивился. То неделями всем наплевать на Маккарти, то три, нет, четыре человека сразу говорят о нем. Вот, подумал я, началось…

Джордж хлопнул себя ладонью по лбу. Мельмот знал, что этот его жест обычно сопровождает важные решения. Например, намазать крыс светящейся краской, чтобы в темноте проследить, через какие дыры они проникают в вагончик. Или догадка, что это Мисс Мапл слизала сироп с хлеба. И что Мельмота можно поймать, поймав Ричфилда. Потому что Мельмот и Ричфилд всегда держались вместе, как песок и песчаная трава. Когда Джордж хлопал себя по лбу, он всегда был прав.

— Это они, — сказал Джордж. — Все вместе.

Мясник не понял.

— Кто «они»?

— Я не знаю кто, — ответил Джордж. — Но их много. Очень много. Так много, что среди них все те, кто вчера был в «Бешеном кабане». Бог мой, Хэм, подумай сам. Они просто договорились, понимаешь? Свиньи. Они спрятали его здесь. А теперь разгуливают по деревне и рассказывают, что вчера он был в «Бешеном кабане». Если бы его нашли позже, когда нельзя было бы точно установить время смерти, то со вчерашнего дня у них у всех было бы, м-м-м, отличное алиби. Запись к врачу, визит к юристу, поездки в город. Понаблюдай за ними в ближайшие дни, ты сам увидишь.

— Но…

Толстые руки мясника повисли, беспомощно раскачиваясь.

— Ты думаешь, все? И О’Коннор? И Фред?

— Я не знаю точно, кто из них, Хэм, — раздраженно ответил Джордж. — Во всяком случае, все, кто был вчера в «Бешеном кабане». И, вероятно, еще те, кто там не был. Полагаю, что настоящие заводилы держались от него подальше.

— А если бы я вчера пошел туда? По телику ничего не было, я собирался.

— Тогда тебе сказали бы, что Маккарти только что ушел. Или еще не пришел. Или они видели его в супермаркете. Или на площадке для игр, где он рассказывал детям о своих отвратительных планах. Если в деле полно народу, это не важно.

— Я просто не могу поверить, — жалобно сказал мясник. — Все они покупают мою колбасу. Ребрышки. И они убийцы? Я не верю.

— Таковы люди. Привыкай, — посоветовал Джордж, но мясник его не услышал.

— Мой ростбиф! Как мне теперь продавать им ростбифы, если я знаю, что они его убили?

Дыхание Хэма беззвучно повисло в холодном воздухе.

Джордж замер.

— Хэм, стой тихо! — прошипел он сквозь зубы. Но Хэм не унимался.

— Ничего они от меня не получат, ничего! — продолжал он ругаться.

— Хэм!

Что-то в лице Джорджа заставило Хэма замолчать. Они услышали шаги. Шаги по камням. Шаги, торопливо удалявшиеся. И снова тишина.

— Черт! — воскликнули они одновременно.

Джордж вздохнул.

— Теперь они знают! До сих пор все еще было ничего. А вот теперь мы точно вляпались по уши.

Глаза мясника расширились. Трупоед испугался.

— Джордж, ты думаешь, что и нас?.. Джордж, нас они любят, Маккарти ведь не любили.

Джордж покачал головой:

— Они убили Маккарти из-за нескольких жалких монет. Ты можешь себе представить, что они сделают, когда речь пойдет об их шкуре?

— Вот свиньи! — Хэм сжал кулаки. — Нужно себя спасать, нужно защищаться. Так просто я им не дамся!

«Защищаться», — повторил про себя Мельмот.

— Но как? — продолжал мясник. — Мы топчемся здесь, как два идиота. А они уже знают. Что делать?

— Думать, — ответил Джордж. — Нужно найти их слабые места.

«Найти слабые места, — повторил про себя Мельмот, — думать».

— У них нет слабых мест, — вздохнул мясник. — Их так много. Ты же знаешь, Джордж, ворон ворону глаз не выклюет, а если они все заодно…

Он махнул рукой.

— Хэм, только без паники. Думай. Всегда есть слабые места.

«Всегда есть слабые места», — повторил Мельмот. Он никогда не подумал бы, что у Джорджа и мясника могут быть такие умные мысли.

Джордж снова сдвинул кепку.

— Ну, немного времени у нас есть. Сейчас они будут совещаться. В одиночку никто из них ни на что не решится.

— Но мы уже влипли, — сказал мясник. Голос у него дрожал. — Понимаешь, Джордж? Пути назад нет. Обратно ничего не вернешь!

Теперь дрожал уже не только голос, но и все его обширное тело.

Джордж положил ему руку на плечо, успокаивая. Выглядело это довольно смешно, потому что Хэм был гораздо крупнее Джорджа.

— Хэм, ты когда-нибудь пас овец?

Хэм затряс головой.

— Присматривать за стадом нетрудно, потому что ты о них кое-что знаешь. Ты знаешь, что они хотят быть вместе. Они на все пойдут, чтобы остаться вместе. Поэтому за ними и можно присматривать. За одной овцой присмотреть нельзя. Она непредсказуема. Знаешь, иногда в одиночестве есть преимущества.

Мельмот и мясник слушали Джорджа с удивлением.

— Раз уж так вышло, этим нужно воспользоваться, — продолжал Джордж. — Обезопасим себя. Найдем доказательства. Видеокассета с твоей камеры — уже не так плохо. Ты же покупаешь еще эти газеты…

Хэм с сомнением посмотрел на него:

— Газеты? Ну да, но…

— Отлично! — Джордж довольно кивнул. — И их видно на пленке? Тогда мы сможем доказать дату.

Мясник кивнул. Постепенно до него стало доходить, куда клонил Джордж.

А Джордж продолжал размышлять.

— Очень хорошо, — бормотал он. — Очень хорошо. Их много. И все вместе они ничем не рискуют. Надо постараться, чтобы полиция нашла Маккарти как можно скорее. Ты сделаешь с пленки копию. Потом мы спрячем кассеты. И если с нами что-нибудь случится, все всплывет!

— Если с нами что-нибудь случится, все выйдет наружу, — повторил мясник. — Точно! Они еще меня узнают! Завтра утром всё будет у моего адвоката. С завещанием. Вскрыть после моей смерти!

Джордж кивнул:

— Но и они должны узнать об этом как можно скорее, иначе все напрасно.

— Завтра утром! — решительно заявил мясник. — Об этом узнает первый же, кто придет в мою лавку.

Они пошли было прочь, но тут обернулся Джордж и осветил Мельмота.

— Мельмот, — ласково позвал он. — Пойдем!

Хэм сердито хрюкнул:

— Да как ты можешь думать сейчас о скотине?

— Это моя скотина. Мой ягненок, отбившийся от стада. Кто из нас двоих каждое воскресенье бежит в церковь, ты или я? Пойдем, Мельмот!

Джордж звал его ласковым голосом, голосом, который говорил: «У меня есть для тебя морковка». Мельмот знал, что никакой морковки у Джорджа нет. Но все-таки ему очень хотелось пойти. Назад, к стаду.

Но он не мог.

Нет пути назад. Обратно ничего не вернешь.

Мельмот был один. Он должен остаться один.

В одиночестве есть свои преимущества.

Он стал пятиться от Джорджа шаг за шагом, пока не уперся задом в скалу. Джордж шел к нему. Он положил руку на его молодые рога по-дружески, как он уже не раз делал. Мельмот сопротивлялся, и сопротивлялся так, что в конце концов Джордж сдался.

— Может быть, помочь? — спросил Хэм.

Джордж отрицательно покачал головой.

— Это бессмысленно, — сказал он. — Он не хочет.

Вдруг у Джорджа в руке появился нож. Он снова приблизился к Мельмоту. Взялся за шерсть прямо у горла и стал ощупывать. Мельмот стоял неподвижно. Джордж нашел, что искал. Тонкий шнурок, скрытый под шерстью Мельмота. Джордж перерезал его. На камень со звоном упал ключ, гладкий и блестящий. Джордж со вздохом нагнулся и подобрал его.

Мельмот вспомнил тот день, когда Джордж повесил ему этот ключ на шею. «Потому что ты самый дикий», — сказал тогда Джордж. Он повесил его не Ричфилду, хотя тот очень гордо носил рога, а Мельмоту. Это был великий день в жизни Мельмота.

Джордж ушел, не оглянувшись.

— Джордж, ты с ума сошел? — вскричал Хэм. — Мы целый день искали эту скотину, а теперь ты просто так ее бросаешь? Что с ней будет? Да она прибьется к первой же отаре, какую найдет. Овца без отары? Так не бывает! Она не сможет!

— Сможет, — услышал Мельмот голос Джорджа, и бледные пятна света исчезли в темноте.

14. Лейн спешит за помощью

Вечером на лугу стало совсем тихо. Дикие голуби бродили в траве в поисках насекомых, бледно-розовым было небо, и море вокруг утеса было спокойным и теплым, как молоко. Даже овцы Габриэля прекратили жевать. Они пытались пролезть сквозь проволочную сетку в том месте, где расшатался столб ограды.

Овцы Джорджа этого не заметили. Они все еще сидели под Тенистым деревом.

— Ты все-таки смог, — с удивлением сказала Корделия.

Остальные овцы потрясенно молчали. Их сердца колотились. Они переживали как наяву удивительные приключения Мельмота, видели сверкающий нож, ощущали запах Трупоеда, слышали лай собак мясника.

Мельмот тоже молчал. У него был такой вид, словно он все еще блуждал по каменоломне. Он выглядел удивительно молодо.

— Дальше! — раздался писклявый голос. Зимний ягненок.

Мельмот мгновенно повернул голову:

— Что дальше, юный травоед?

Зимний ягненок испуганно спрятался за стволом Тенистого дерева.

— Я хотел спросить: а чем кончилась эта история? — пискнул он оттуда.

— А дальше ничего не было, — ответил Мельмот. — История заканчивается именно тогда, когда ей приходит конец. Как вдох. Сразу. Но жизнь продолжается. По холмам и болотам, без дорог, вдоль соленых берегов и сверкающих рек, по туманным горам, где пасутся дикие козы Уиклоу[10], целые отары, как хлопья снега, до самого северного моря, где заканчивается суша, и дальше… Я только следовал за ней.

— Тогда расскажи нам о северном море! — попросил ягненок.

Но Мельмот не слушал его.

— Я тоже хотел, чтобы история продолжалась, — сказал он. Черный блестящий жук полз по травинке прямо у его носа. — И я вернулся обратно. Но для этого нужен пастух, а пастух мертв.

Зубы сомкнулись, и жук исчез вместе с травинкой. Седой баран задумчиво жевал. Моппл наморщил нос.

— Откуда ты знаешь, что Джордж умер? — внезапно спросила Мисс Мапл.

Мельмот удивленно посмотрел на нее:

— А как я мог этого не знать? Это знают мои птицы, знает ветер. Голубоглазый привел сюда этих, с бесцветными глазами. Вы разорили огород. Человеческое стадо топчет траву, где хочет. Кроме того, — добавил он, — кто видел его ночью с безмолвным сердцем, в крови, и эту лопату… тот, наверное, знает, что он умер.

— Ты был здесь ночью? — взволнованно проблеяла Клауд. — Ты видел, кто пронзил его лопатой?

Мельмот сердито фыркнул.

— Я не видел, — ответил он. — О, если б я только видел…

— А потом? — спросила Мапл. — Что было потом?

— Ночные птицы еще не начали петь. Я нашел его раньше, чем жуки-мертвоеды. Я нашел его, когда еще не все тепло жизни улетучилось в темноту.

— А потом? — напряженно переспросила Мапл. — Что ты сделал потом?

— Обошел три раза слева, три раза справа, три раза подпрыгнул, как это делали дикие козы Уиклоу, когда умолк мудрейший из их стада. И поставил копыто на его сердце. Трудно сказать, где у людей сердце. И есть ли оно у них вообще. Но я знал, где у него сердце. Я так хотел, чтобы он меня увидел. Хоть издали. Хоть на минуту. Чтобы он знал, что я смог! Но я опоздал на один заход солнца. Один-единственный. Уже улетели ласточки, и я слышал, как проходит время, сыплется, как песок на ветру. Я думал, что это мое время. И не знал, что кончилось его.

В глазах Мельмота была печаль.

Мапл представила его косматый силуэт в темноте, его пылающие глаза, черные крылья ворон за спиной. Вот она — загадка следа от копыта. Вот он — оборотень.

Овцы с беспокойством посмотрели на нее. Они не любили вспоминать об оборотне даже днем, когда солнце освещало луг и кричали чайки. Мод стала принюхиваться.

Но самые умные посмотрели на Мельмота. Нет никакого оборотня. Есть Мельмот. Но должны ли они бояться Мельмота, как боялись оборотня, или же не бояться ни оборотня, ни Мельмота? Они совсем запутались. Лейн и Моппл, спокойно лежавшие до сих пор на земле, нервно вскочили. Больше никто с места не двинулся. Ричфилд, как вожак, должен был в таких ситуациях сказать свое веское слово. Но он молчал и только пофыркивал.

Означало ли это, что в истории с Мельмотом и оборотнем нет ни слова правды? Что он просто не до конца понял, о чем шла речь?

Они беспомощно переглянулись.

Им сразу захотелось есть.

Пока Мельмот рассказывал о своих злоключениях, овцы не притронулись к траве. Они бежали вместе с ним, они переживали за него. Теперь на первом плане было чувство голода. Хорошо, что рассказы о Памеле не так печальны, как история Мельмота, иначе они стали бы самой тощей отарой на свете. Оборотень не оборотень, а трава так аппетитна. И все беспокойство исчезло как дым.

Рядом с Клауд что-то зашевелилось. Ягненок! Ноги у него дрожали, но вид был решительный. Он оглядел выгон. Мельмот стоял всего в нескольких метрах, словно поджидая.

Они оглядели друг друга.

— Овцы говорят, что ты оборотень, — помедлив, проблеял ягненок.

— Я Мельмот, — ответил Мельмот.

— Значит, нет никакого оборотня? — удивился ягненок.

Мельмот склонил седую лохматую голову к ягненку. Губы его кривились, вороны на спине насмешливо каркали.

— Но ведь ты его видел, видел своими собственными круглыми глазенками, маленький травоед?

— Я видел его, — серьезно подтвердил ягненок. — Он был не такой, как ты. Он был ужасный.

Мельмот весело фыркнул, но прежде чем ягненок успел понять, что сморозил глупость, снова стал серьезным.

— Послушай, маленький травоед, слушай внимательно, слушай своими красивыми ушками, глазками, рожками, которые еще не выросли, носом, головой и сердцем.

Ягненок даже приоткрыл рот, чтобы лучше слышать.

— Если ты видел оборотня, — сказал Мельмот, — значит, ты его видел. Я был в ту ночь возле Джорджа. Но кто говорит, что там был только я? Джордж был особенным. Он прошел много миров, во многих мирах был гостем. Сейчас бледнолицые пляшут на его костях в деревне. Появилась Красная. Черные молчуны рыщут вокруг вагончика, Трупоеды падают с обрыва. Кто скажет, какие еще хороводы будут водить вокруг его мертвого тела? Не ты! И не я!

— Корделия считает, что это просто фокус, — сказал ягненок. — Корделия считает, что нет никаких привидений. И сама в это не верит. Ей тоже страшно.

— Это не фокус, — ответил Мельмот. — Поверь Мельмоту, который тоже побывал в разных мирах. На свете есть привидения. И водяные чудища, и духи, живущие в изгородях. Ваши привидения еще самые безобидные из них. А вот плачущий ягненок… Если в тумане раздастся крик плачущего ягненка, ни одна маточная овца не выдержит. Их всех потянет к нему, понимаешь? И никто из них не вернется.

Ягненок задрожал.

— Никто?

— Никто. И остерегайся розовой козы. Если овца увидит розовую козу, вскоре в отаре погибнет баран. Розовую козу овце лучше совсем не видеть. И от запаха одиночества — соблазна для носа овце лучше бежать подальше, маленький травоед. Чудный запах! Так пахнут все самые замечательные вещи на свете: трава, молоко и покой, пойменный луг осенью, так пахнет победа после поединка, этот запах притягивает и влечет, нашептывая бархатным голосом. Но в стаде этот запах может слышать только одна овца. Одна-единственная. И тогда она идет за ним — по камням и буреломам, прочь от отары, не оглядываясь, через болото, до самого черного озера в глубине трясины, где злой маленький глаз смотрит на тебя из глубины этого озера…

— А потом? — осевшим голосом шепнул ягненок.

— Потом? — Мельмот закатил глаза. — Потом ничего. Дальше злого глаза еще никто не заходил, по крайней мере из тех, кто выбрался оттуда живым. Сбежать от запаха одиночества удалось лишь одной-единственной овце.

Ворон на спине Мельмота повернул голову, и его маленькие блестящие глаза равнодушно смотрели на ягненка.

— Тебе? — прошептал ягненок.

— Мне? — Мельмот подмигнул. — Важна сама история, а не тот, кто ее рассказывает. Слушай истории, собирай их на лугу, как одуванчики. Бывают воющие собаки-овчарки, лишенные запаха, овцы-вампиры, безголовые пастухи…

— И оборотни, — сказал ягненок, вспомнивший о страшных часах у дольмена.

— И оборотни, — подтвердил Мельмот. — Оборотни, упрямый маленький наблюдатель за привидениями, тоже бывают.

И, словно в подтверждение этих слов, ворон на его спине распахнул черные крылья навстречу закатному солнцу.

Мельмот развернулся и побежал мимо Мод, мимо Корделии и Мапл, мимо Зоры и Сэра Ричфилда. И исчез в кустах дрока. А овцам через минуту стало казаться, что странный седой баран им просто приснился.

Но Ричфилд только щурился.

— Он немного побродит и вернется, — сказал он. — Он всегда любил ночи. «Слишком жалко тратить на сон» — так он говорит. Он вернется. — И добавил на всякий случай: — Овцы не могут покидать стадо, если не собираются вернуться.

После исчезновения Мельмота овцам показалось, что луг словно опустел и стал неуютен, как глубокое море. Они собрались на холме, вслушиваясь в тишину. Мисс Мапл подводила итоги.

— Итак, мы выяснили, почему Джордж ушел из своего стада, — сказала она. — В ту ночь, о которой нам рассказал Мельмот, Джордж понял, что его стадо убило Маккарти. Только представьте себе: вы живете в стаде и однажды выясняется, что ваши сородичи вовсе не овцы, а волки. Волки в овечьей шкуре.

Овцы растерянно уставились на Мапл. Такую ужасную картину они не могли представить даже во сне. Только зимний ягненок захихикал.

— Я думаю, что для людей понятие «справедливость — это когда что-то выходит наружу», — продолжала Мисс Мапл.

— Откуда? — спросил Отелло, которого этот вопрос очень интересовал.

Мисс Мапл задумалась.

— Я не знаю откуда, — призналась она в конце концов. — Если бы мы знали откуда, мы попытались бы ее выпустить.

— Справедливость! — заблеял Моппл, которому понравилась мысль о том, что достаточно будет одного усилия чудесного ловкого носа Лейн, и справедливость выпустят на волю, и вся история с убийством будет наконец позади. Только потом он задумался: а зачем вообще понадобилось запирать справедливость? Она что, опасна? И не только для людей, но и для овец? Моппл закрыл рот и решил в дальнейшем помалкивать на таких сборищах и жевать жвачку.

— Вернемся к рассказу Мельмота, — после паузы сказала Мисс Мапл. — Джордж и мясник боялись трупа. Это понятно — смерти боится каждый.

В ответ раздалось робкое блеяние. Тема разговора была болезненной. Но Мисс Мапл безжалостно продолжала:

— А потом Джордж и мясник испугались еще больше, потому что убийцы их обнаружили и поняли, что они знают.

Овцы переглянулись. Кто и что знает? Мисс Мапл воспользовалась всеобщим замешательством, отщипнула золотистый одуванчик и тщательно его прожевала. Затем продолжила:

— Убийцы тоже испугались, испугались, что все выйдет наружу. Этот страх сделал их опасными, как собак. Собаки, которые боятся, опасны вдвойне. Трусливые собаки всегда кусают.

Вдруг она посмотрела на Моппла.

— Моппл, что ты должен был запомнить?

— Все, — гордо ответил Моппл.

Мапл вздохнула.

— А еще что?

Моппл подумал долю секунды.

— Короля кобольдов.

Мисс Мапл кивнула:

— Теперь мы знаем, почему дети боялись Джорджа, хотя он никому ничего плохого не сделал. Они научились этому страху у взрослых, как ягнята. Для взрослых Джордж был опасен, потому что знал их тайну.

Овцы молчали, потрясенные ее словами. Мисс Мапл и в самом деле самая умная овца во всем Гленнкилле.

— Но, может быть, все это вообще не имеет отношения к смерти Джорджа, — сказала Зора. — Все-таки много лет они его не трогали. Почему же сейчас?

Мисс Мапл решительно покачала головой:

— Очень даже имеет. Лопата здесь, лопата там — все это слишком бросается в глаза. Обычно лопаты совсем не опасны. Наша, например, много лет стояла в сарае для инструментов — и ничего. И вдруг два человека погибают от лопаты… Ведь именно так должно было все выглядеть в случае с Джорджем, хотя он и был сначала отравлен. Кто бы ни убил Джорджа, но он хотел напомнить о Маккарти.

— А что с мясником? — проблеял Моппл, который снова нарушил свой обет молчания и жевания жвачки. — Мясник ведь тоже знал о Маккарти.

— Мясник, — задумалась Мапл. — Мясник.

Казалось, она пережевывала это слово.

— Мясник себя обезопасил. Поэтому его и не трогают! Может быть, таким образом его предостерегли, потому что сказать ему самому они не решаются? С другой стороны, — уши у Мисс Мапл подрагивали, — с другой стороны, все могло быть как раз наоборот. Может быть, кто-то хочет, чтобы все наконец вышло наружу. Может быть, он и Джорджа убил, чтобы все вышло наружу. А после того как с Джорджем ничего не вышло, он нацелился на мясника. Люди в деревне боятся за мясника. Мы слышали, что они беспокоятся за него, хотя никто его и не любит.

— И все-таки это любовная история, — упрямо проблеяла Хайде.

— Нет, если дело касается мясника, — возразил Моппл.

Но Мисс Мапл, похоже, сама склонялась к мысли, что у мясника может быть любовная связь.

— Собственно, а почему и нет? — сказала она. — Мяснику, кажется, нравится Кейт. Может быть, мясник и придумал подобную гнусность, чтобы дело выглядело так, как будто это сделали они. Все вместе! И теперь никто не посмел его выдать, потому что он себя обезопасил.

У овец от этого расследования закружились головы. Но и Мисс Мапл тоже устала.

— Да, знаем мы маловато, — вздохнула она. — Нам нужно больше узнать о людях.

Овцы решили отдохнуть от всех треволнений.

После жаркого дня в сарае было душно и затхло. Жара всколыхнула все старые запахи. Пахло мышами, прелым сеном, старым маслом, ржавым металлом, кровью и обжигающей мазью, которой лечили раны Отелло. Пахло ласточкиными гнездами, которые лепились под крышей, и пыльцой с крыльев бабочек. А еще пахло потом Джорджа.

Запахи растворялись, поднимаясь вверх.

Мапл принюхивалась к ним сквозь сон. Несмотря на жару, она быстро заснула.

В ее сне было прохладно. Она стояла у ручья, и ручей бормотал ей что-то, журчал, звенел, пел. Ручей рассказывал ей, что все течет в море и никогда не возвращается. Но Мапл не верила ручью. На берегу паслась большая отара роскошных белых овец, и время от времени одна из них переправлялась через ручей. Каждый раз на другом берегу вместо белой овцы появлялась черная. Черная с головы до ног. Черные овцы тоскливо смотрели на берег с белыми овцами, а белые их даже не замечали. До тех пор, пока одна из черных овец не разбежалась и не прыгнула в ручей. Но белой она не стала. На середине пути она превратилась в большого серого волка. Белые овцы, завидя его, взмыли в небо. Во сне Мапл решила, что нужно хорошенько запомнить, как они это делали, чтобы потом рассказать Зоре. Но она уже знала, что ей не удержать эту тайну, помешает пробуждение.

Мапл очнулась, вернувшись в жаркую темноту сарая. Запах овечьей отары! Чужой отары, очень близко! Только спустя мгновение она вспомнила о Мельмоте. Вероятно, он вернулся раньше, чем предполагал, из своего ночного загула. Мапл успокоилась. Она стала думать о том, почему у Мельмота такой странный запах, не такой, как у других знакомых ей овец? Может быть, причина в его скитальческой жизни? Мельмот жил не так, как обычно живут овцы. Почему же запах у него должен быть такой, как у всех овец?

Он встречал на своем пути немало отар, и там ему, наверное, было хорошо. И наверное, немало потомства оставил он в этих отарах. Неудивительно, что Мельмот впитал в себя такие разные запахи.

А может быть, все было иначе. Может быть, Мельмот во время странствий познакомился с особенными овцами, которые ему понравились. И он унес их с собой, как воспоминание, через запах. Может быть, Мельмот собирал для себя отару овец-привидений, которых и привел за собой?

Эта мысль обескуражила ее. Если так, то она никогда не сможет привыкнуть к запаху Мельмота. Ни одна овца не сможет. Она еще раз принюхалась к чужой отаре, которая была снаружи.

И окончательно проснулась.

Это не Мельмот! Молодой алчный запах. Овцы Габриэля! Совсем близко.

Мапл забила тревогу.

Это было пронзительное блеяние, мгновенно вернувшее овец из тесных объятий сна в темноту сарая. Через несколько минут вся отара Джорджа стояла у дверей сарая и смотрела на то, что происходило на их лугу.

Сомкнутый ряд мускулистых шей двигался прямо на них. Овцам Габриэля каким-то образом удалось выбраться из своего загона, и теперь они паслись, двигаясь бок о бок к сараю. В темноте их тела казались матовыми, как будто от них исходил бледный свет. Теперь, когда они вырвались из загона, стало понятно, как их много. Это было устрашающее зрелище, похожее на то, которое они видели осенью, когда на поля выезжали скрежещущие, стрекочущие машины.

— Габриэль не умеет делать ограду, — сухо сказала Зора. — Он плохой пастух.

— Что нам теперь делать? — жалобным голосом спросила Хайде.

— Ничего, — ответила Корделия. — Мы останемся здесь, в сарае. В сарай они не сунутся.

— Но не можем же мы им позволить обожрать весь наш луг! — Моппл был вне себя от ярости. — Что мы будем есть завтра? Мы должны их выгнать!

— Ты видишь, как их много? Как мы сможем их прогнать? — спросила Зора. — Я даже не смогла с ними поговорить.

— Но как-то нужно это сделать, — упорствовал Моппл. — Они очистят все. Холм. Клевер на уступе. Травы у обрыва.

— У обрыва, положим, не все травы, — гордо поправила Зора.

— Место Джорджа! — вдруг вспомнил Моппл. — Они опустошат Место Джорджа!

Овцы испуганно переглянулись.

— Место Джорджа, — прошептала Клауд. — Все, к чему мы не притрагивались.

— Мышиная травка, — сказала Мод.

— Овечьи ушки! — воскликнула Лейн.

— Млечник и овес! — всхлипнула Корделия.

Выяснилось, что овцы прекрасно знают, что растет на Месте Джорджа.

Мысль о защите их сокровенной земли, их памяти Места Джорджа о Джордже была решающей. Овцы Габриэля переступили черту дозволенного. Это уже слишком!

— Нет! — гневно воскликнул Моппл. — Место Джорджа они не получат!

Под предводительством Моппла отара направилась к Месту Джорджа. Страха больше не было. Если Моппл Уэльский не боялся, значит, дело не такое уж опасное.

Но подойдя к чужой отаре, растерялись. Как можно защитить луг от пасущихся овец?

Выручил Отелло. Он сказал, что надо стать кругом, овца к овце, плечо к плечу, головами в сторону чужих овец. Отелло остался в центре круга. Он будет оттуда помогать всем остальным.

— Теперь нам нужно просто стоять на месте, — сказал Отелло. — Если они не пролезут, то и Место Джорджа останется целым. Все очень просто.

Это было поразительно просто.

Поначалу.

Как только бледный овечий фронт покатился к ним, овцы Джорджа заволновались. Некоторые из овец Габриэля уже задирали головы, принюхиваясь. Овцы Джорджа сомкнулись. Чужой баран что-то проблеял. И овцы Габриэля, крича «корм!», бросились в атаку.

Первые овцы из стада Габриэля уже достигли оборонительного кольца. Потом стали протискиваться между овцами Джорджа, как протискивались бы сквозь ограду. Моппл возмущенно заблеял. Отелло зафыркал.

Но отара Габриэля неудержимо, как вода, устремилась к вожделенному участку. Без Отелло овцы Джорджа долго не выстояли бы. Не выдержали бы не только натиска, но и напряжения. Они не предполагали, что защита Места Джорджа будет такой трудной.

Вдруг возмущенно заблеяла Корделия: какой-то коротконогой молодой овце удалось оттеснить ее в сторону и прорвать оборону. Отелло тут же подскочил с другой стороны, разбежался и выпихнул непрошеную гостью. Но радости у него не было.

— Так мы долго не продержимся, — буркнул он.

Как они ни старались, им все же пришлось отступать — шаг за шагом. Только Моппл сохранил свои прежние позиции и стоял, как скала во время прибоя. Он тревожно поглядывал по сторонам, видя, что овцы Габриэля все больше теснят его стадо. Зора держалась стоически, но задними ногами она уже упиралась в землю с заповедными травами. Овец Габриэля было слишком много. И над Местом Джорджа нависла угроза уничтожения.

Отелло неожиданно толкнул Лейн.

— Лейн, беги, — сказал он. — Ищи Мельмота. Приведи его сюда!

— Где искать?

Лейн была овцой, знавшей, что важно, а что нет.

— Я не знаю, — рассердился Отелло. — Где-нибудь! Сообрази!

Прозвучало это не слишком успокаивающе. Но Лейн обрадовалась, что ей не придется больше стоять тут живым забором. Бегать она может. Лейн была самой быстрой овцой в стаде. Не говоря ни слова, она вихрем пронеслась мимо овец Габриэля. Отелло занял ее место между Хайде и Мисс Мапл.

— А как Мельмот уведет их отсюда? — спросила Хайде. — Он ведь не их вожак. Они не пойдут за ним.

— Они не пойдут за ним, — согласился Отелло. — Они убегут от него.

Мапл недоверчиво хмыкнула. Даже у Хайде вид был скептический.

Овцы Габриэля догадались, что гораздо проще стать боком, а потом навалиться на оборонительное кольцо всем весом. Овцы Джорджа застонали.

И тут Зора взорвалась. Она с ненавистью укусила захватчицу в самое чувствительное для овцы место — в нос. Укушенная овца заблеяла от боли. Чужаки на мгновение подняли головы.

А потом снова началось толкание, наседание и противостояние. Тем не менее передышку овцы Джорджа все же получили. Но в блеянии укушенной овцы звучала такая боль, такой страх и обида, что никто из отары Джорджа не решился бы еще раз применить силу.

И овцы Габриэля прекратили наступление. Они остановились, вслушиваясь. Бока у них вздымались и опускались, дрожа от напряжения. Вокруг них, постепенно сужая круги, металась какая-то темная фигура.

Позднее ни одна из овец не смогла толком вспомнить, что все-таки произошло. Кто-то невидимый, чье присутствие скорее предполагалось, чем ощущалось, поистине мастерски управлялся с ними.

Прошло совсем немного времени — и дыхание их стало ровным, сердца уже не выпрыгивали из груди, и все овцы находились там, где им и положено быть: овцы Джорджа — в сарае, овцы Габриэля — за сетчатой оградой.

На скале, восхищенно блестя глазами, стояла Лейн, самая быстроногая овца в стаде, и мечтательно смотрела в ночь.

15. Зора кое-что узнает о человеке с косой

На следующее утро овцы вышли на луг рано, торопясь увидеть Место Джорджа при свете. Они остались довольны. Участок остался нетронутым, и даже примятая кое-где трава уже понемногу выпрямлялась. Овцы Габриэля вновь были там, где и положено, за оградой, и никто из них не осмеливался второй раз сунуться в дыру в ограде. Овцы Джорджа были в восторге. Они с нетерпением ждали прихода Габриэля. Он должен увидеть, что натворили его овцы. Тогда он наконец поймет, каких никчемных обжор он к ним привел.

Габриэль пришел далеко за полдень. Даже шмели уже поднялись в воздух, а на каменной стене у ворот нежились под солнцем ящерицы. Они исчезли, как темные молнии, когда Габриэль появился на лугу. Габриэль был не один. Рядом с ним шел мужчина с быстрыми беспокойными глазами. В руках у него была черная сумка. Они остановились у пастушьего вагончика.

— Его просто необходимо открыть, — говорил Габриэль. — Я мог бы оставлять там свои вещи. Да и ночевать иногда.

— Да, — многозначительно протянул мужчина, и глаза его блеснули. — Это уж точно было бы здорово. И интересно. Давай-ка посмотрим.

Мужчина вытащил из сумки какие-то инструменты.

Любопытная сорока села на крышу вагончика и склонила голову набок.

Мужчина стал возиться с дверью. Вскоре он вспотел. Даже овцы почувствовали, что начинает припекать. Такая жара бывает перед грозой.

Через какое-то время мужчина выпрямился и вытер пот со лба рукавом рубахи.

— Мне очень жаль, — огорченно сказал мужчина.

— Это что значит? — спросил Габриэль.

— С моими инструментами у меня не получится. Тебе понадобится специалист.

— Я думал, что этот специалист ты, Эдди.

— Я кое-что умею, конечно, научился, но так, в перерывах от основных занятий… — Эдди пожал плечами.

— А в чем проблема?

— Проблема в замке. Этот замок с секретом. Дубликат ключа сделать непросто.

— Вот как, — протянул Габриэль.

— Смотри, Габриэль. Мы оба знаем, почему ты хочешь попасть туда. Вещи твои ведь могут полежать и в другом месте. Почему ты просто не выломаешь дверь? Ну, накроется она медным тазом, и что? Дверь-то жалеть нечего. Просто идиотизм какой-то: такой сложный замок на такой двери…

— Значит, войти все же можно?

— Войти можно без проблем.

— Но это будет заметно?

— Это будет заметно.

— А если через окно?

— То же самое. Войти можно без проблем, но это будет заметно.

Габриэль кивнул:

— О том и речь. Все, забудь.

Мужчина недоуменно посмотрел на Габриэля. Овцы видели, как ему хочется попасть внутрь. Так же, как и Габриэлю. Они отметили про себя, насколько отличался Джордж от всех остальных людей. Он интересовался только овцами. Другие интересуются только пастушьим вагончиком.

Лицо Эдди просветлело.

— А-а-а, ты боишься. Этих, из наркомафии. Если они позаботились о том, чтобы полиция не устраивала здесь обыск, значит, для них это важно. Значит, что-то там есть…

— Я не боюсь, — возразил Габриэль.

Он солгал. Даже сквозь шерстяную одежду, пропитанную запахом табака, флюиды страха нашли выход.

— Я просто не хочу ненужной болтовни. В конце концов, подумать могут только на меня.

Он твердо посмотрел на мужчину.

— Немного болтовни в нужный момент, может, и не повредит, — сказал Эдди.

Габриэль посмотрел на Эдди почти так же, как баран-вожак смотрит на выходки молодого барана.

— Что ты скажешь об этом? — Габриэль полез в карман и достал блестящий металлический предмет.

Мужчина присвистнул.

На лице Габриэля появилось странное выражение. Напряженное. За все время, что овцы знали Габриэля, он выглядел так впервые.

Эдди заметил это.

— Такое просто так на улице не находят. Откуда это у тебя?

— С неба упало, — буркнул Габриэль.

Мужчина покачал головой:

— Так не пойдет, Габриэль. Ты знаешь, что творится в деревне? В «Бешеном кабане»? Все они сидят там и пьют. И ждут. Они болтают о чем угодно, даже смеются шуткам О’Мэйли. Только о том, что происходит здесь, они молчат. А они имеют право знать, что тут происходит.

— Тут ничего не происходит, — сказал Габриэль. Он внимательно посмотрел на Эдди. — Я здесь затем, чтобы тут ничего не происходило.

Овцы недоверчиво тряхнули ушами. Этой ночью здесь много чего происходило, а Габриэль так ничего и не предпринял.

Мужчина вздохнул.

— Ну ладно. Ключ от сейфа. От очень хорошего сейфа. Дорогого. Думаю, что даже очень дорогого. С шифром. Может быть, есть и еще ключи. Очень надежный сейф.

Габриэль кивнул, словно знал все это заранее.

— А какого размера он может быть?

Эдди пожал плечами.

— Трудно сказать. Как микроволновка? Как холодильник? Дело не в размере, насколько я знаю. У больших сейфов есть то преимущество, что их не так просто вынести. Маленькие нельзя взорвать, не повредив того, что у них внутри. Выбор зависит от того, что важнее.

Он с любопытством взглянул на Габриэля. Габриэль равнодушно смотрел на овец, словно все сказанное было ему до лампочки.

— Спасибо, — сказал он. — Ну, пока, приятель.

Но Эдди не позволил так просто от себя избавиться.

— Уже почти полдень. Знаешь что? Я съем мой ленч прямо здесь.

— Как хочешь, — отсутствующим голосом произнес Габриэль. Он наконец заметил дырку в ограде и стал искать под вагончиком проволочную сетку.

— Тебе повезло, что они не разбежались, — заметил Эдди.

— Хорошо воспитаны, — ответил Габриэль.

— Надо признать, с животными ты ладишь.

Овцы были возмущены. Хорошо воспитаны! Если бы не произошло чуда, Габриэлю пришлось бы искать своих замечательных овец по всех огородам Гленнкилла. Только благодаря Мельмоту они сейчас в загоне и не смеют носа высунуть наружу.

Пока Габриэль чинил ограду, его овцы голодными глазами косились на Место Джорджа.

— Они же голодные, — с набитым ртом сказал Эдди.

Габриэль кивнул чуть ли не с гордостью.

— Да, они хорошо едят и тучнеют исправно. Сейчас я их подкормлю.

Габриэль пошел к крошечному чулану для инструментов позади вагончика и стал там рыться. Появился он с косой.

Коса Джорджа! Овцам был знаком этот инструмент из дерева и металла. Для чего он предназначается, они не знали. «Тот, у кого есть овцы, может обойтись и без косы». Так говорил Джордж, полируя красно-белой тряпкой ручку косы. Просто так, для порядка.

Габриэль без косы не обошелся.

Он стал косить. У подножия холма, со стороны моря.

Овцы замерли. Они впервые видели, как косят траву. Это была страшная картина. В руке Габриэля странный предмет превратился в огромный железный коготь, который со зловещим свистом врезался в траву. Там, где прошла коса, трава безропотно ложилась на землю. Это было самое страшное. Габриэль не только лишил их этой травы, но и пренебрег ею сам. Острый запах, который исходил от мертвой травы, привел их в полное уныние.

Несмотря на летнее солнце, овцам стало холодно. Моппл тихо дрожал то ли от отчаяния, то ли от возмущения.

Кроме зловещего свиста косы, не было слышно ни звука. Даже овцы Габриэля прекратили блеять и голодными бесцветными глазами следили за Габриэлем.

— А почему ты не косишь здесь? — спросил мужчина. — Здесь трава выше.

Он показал на Место Джорджа.

Овцы затаили дыхание.

— Не стоит, — ответил Габриэль. — Если эти овцы не хотят здесь пастись, значит, в почве какой-то яд. Еще не хватало, чтобы они у меня все передохли, после всех-то трудов.

— Да, в животных ты разбираешься. Лучше, чем я в замках.

Габриэль бросил на него недружелюбный взгляд.

Наконец Габриэль отложил косу. Он прикусил длинный стебель травы и пошел к вагончику за тачкой. Эдди все еще сидел на ступеньках. Хлеб он давно съел. Габриэль не обращал на него никакого внимания. Он отвез траву овцам, перебросив ее через ограду. Они опять заблеяли: «Корм! Корм!» И блеяли до тех пор, пока последняя овца не уткнулась носом в мертвую траву.

Наступила тишина. Габриэль вернулся к вагончику, где все еще сидел Эдди. Они обменялись долгими взглядами.

— Так ты намерен просто сидеть и ждать оглашения завещания в воскресенье? — спросил Эдди.

Габриэль кивнул. Эдди резко встал, собрал инструменты и пошел в сторону деревни.

Овцам понадобилось время, чтобы прийти в себя после потрясения с косьбой. Никто из них больше не считал Габриэля хорошим пастухом.

— Он вообще не пастух, — заявила Хайде. — Мы должны вести себя так, словно его и вовсе нет. Он тоже на нас не смотрит.

Это был хороший план. Они решили пастись, демонстрируя Габриэлю свое презрение. Джордж возмутился бы, а Габриэль этого даже не заметил. Зато ими заинтересовался мощный баран из отары Габриэля, которого Зора уже давно приметила. Он отошел от скошенной травы и сосредоточенно следил за овцами Джорджа.

Зора заметила его первой. Вообще-то говоря, она решила больше никогда не заговаривать с овцами Габриэля и даже не думать о них. Их ночная атака не луг до сих пор стояла у нее перед глазами.

Но этот баран заинтересовал ее. Он был старше, чем остальные овцы и — как полагала Зора — умнее. К тому же за его бесцветными глазами Зора чуяла бездну. Как можно незаметнее она стала продвигаться в его сторону. Прошлась один раз рядом, потом второй. Он следил за ней, но больше никаких шагов не предпринимал. Зора решила подойти к ограде.

На этот раз ее ждал успех.

— Корм, — сказал баран. — Смерть.

У него был красивый голос, мягкий и мелодичный. Он не подходил его коротконогому, приземистому телу. Это был голос элегантной овцы.

— Да, — сочувственно сказала Зора. — Ваша трава мертвая. Он ее срезал. Косой.

Баран затряс головой.

— Мы — корм. Он — смерть. Бегите!

— Габриэль? — спросила она. — Смерть? Что за чушь. Он пастух. Правда, плохой.

Баран снова покачал головой.

— Мы — мясо, — сказал он.

Зора посмотрела на него с ужасом и задрожала. Пропасть была здесь, перед ней, но она ее еще не видела. Только чуяла.

— Мясо — это еда, корм, — продолжал баран.

Зора покачала головой:

— Еда — это трава.

Баран расстроенно боднул проволочную сетку. Над лугом разнесся металлический звон. Габриэль посмотрел в их сторону.

— Трава — это смерть, — с выражением произнес баран. — Трава приносит смерть.

Он чуть ли не с мольбой смотрел на Зору. Зора подумала, что этот баран, наверное, сумасшедший. Какой-то бред про мясо и смерть. Ей еще ни разу не приходилось слышать, чтобы овца говорила о мясе. Она уже хотела развернуться и распрощаться с овцами Габриэля навсегда, но вдруг она вспомнила два слова.

Мясная порода. Так говорил Габриэль.

И она осталась. В воздухе появилась какая-то тяжесть. Надвигалась гроза. Зора почувствовала, что стало трудно дышать. Баран взглянул в сторону своей отары, которая бессмысленно жевала скошенную траву.

— Они едят. Они станут жирными. Они умрут, — сказал баран. — И я…

Он опустил голову и замолчал. Зора уперлась ногами в землю, как это делают горные овцы, чтобы лучше припомнить обрывки слов, которые она недавно слышала. «Жиреть… Под нож… Исправно тучнеют… Откорм».

Чужой баран с ожиданием смотрел на нее. Он увидел расширенные зрачки Зоры, увидел, что она поняла, и с облегчением вздохнул.

— Бегите! — повторил он.

— Почему ты не предупредишь их? — спросила Зора, дрожа от гнева. — Почему вы не убегаете? Вчера, например, вместо того чтобы бросаться на Место Джорджа?

Она сразу пожалела о своих словах. У барана был такой грустный вид. Она никого еще не видела печальнее.

— Страх, — объяснил он. — Ограды и страх. Ограда из страха. Они молоды. Они не понимают. Они ничего не видят. Маточные овцы забывают. Каждый год. Они хотят забыть. Их ограды высокие. Их собаки быстрые.

Он пустыми глазами посмотрел на Габриэля.

Зора поняла его. Ее глаза увлажнились. Перед ней стояла самая мужественная овца из всех, что ей встречались. Овца, которая день за днем смотрела в пропасть. В одиночестве. В безнадежном одиночестве.

— Ты станешь небесным барашком, — торопливо шепнула она ему. — Ты увидишь, тебя возьмут. И я увижу тебя на небе.

Больше она не могла выдержать и понеслась по полю, шарахаясь из стороны в сторону. Куда ей бежать? На ее уступ? Обрыв над морем показался ей жалким по сравнению с той пропастью, куда она заглянула. Ей стало стыдно и перед бараном, и перед собой. И тут она вспомнила, зачем он заговорил с ней. Чтобы предупредить. Это поручение. Она должна предупредить свое стадо.

— Он сумасшедший, — проблеяла Хайде.

— Что он сказал? — спросила Клауд.

— Что они все умрут, — нетерпеливо повторила Зора. — Что Габриэль их убьет. Скоро.

— Он сумасшедший, — повторила Хайде. — Габриэль — пастух. О них он заботится лучше, чем о нас.

— А ведь ты говорила, что он плохой пастух, — напомнила Мод.

— Я не говорила, — с вызовом заявила Хайде и отошла с высоко поднятой головой.

— Почему Габриэль хочет их убить? — недоверчиво спросила Сара.

— Из-за их мяса.

Теперь Зора понимала, почему баран не сумел объяснить своему стаду, что его ожидает. Даже ее собственная отара не хочет верить, хотя они намного умнее овец Габриэля.

— Он дает им траву, чтобы они быстрее набирали вес. А потом… Все сходится. Они мясной породы, потому что быстро жиреют. Как Моппл. Он ведь тоже мясной породы. «Под нож не отдам», — говорил Джордж, помните? Пожалуйста, просто поверьте мне.

— И это рассказал чужой баран? — спросила Корделия.

— Не совсем, — призналась Зора. — Не такими словами. Но ему страшно.

Овцы помолчали. Им было жалко чужого барана. Но почему они должны верить ему?

Зора посмотрела на них и поняла, что не убедила.

— Пожалуйста, — повторила она. — Я просто знаю, что это правда!

— Да, — протянула Мисс Мапл. — Вот и объяснение, почему у них так мало шерсти. Помните, мы все удивлялись, зачем Габриэлю нужны такие голые овцы? Если для Габриэля шерсть не имеет значения… Да, это может быть объяснением.

Зора с благодарностью посмотрела на Мисс Мапл. Остальные решили поразмыслить — ведь если даже Мисс Мапл, самая умная овца в Гленнкилле и, вероятно, во всем мире, заинтересовалась, наверное, в этом что-то есть, как бы невероятно это ни звучало.

И тут Зоре нанесли удар в спину. И нанес тот, от кого она меньше всего ожидала — именно Моппл.

— Я не верю ни единому слову, — возмутился он. — Этот баран не в своем уме. Вчера они хотели опустошить Место Джорджа, а сегодня хотят напустить на нас страху другим способом. Я же знаю. Я мясной породы. Разве Джордж пытался отправить меня под нож?

— Джордж был другим, — возразила Зора. — Он хотел вывести шерстных овец, таких же пушистых, как норвежские.

Но Моппла было не остановить.

— Мясная порода — это что-то другое, — кричал он. — Мясная порода — это…

Моппл, склонив голову, пытался что-то вспомнить. Но ничего не вспомнил.

— Это что-то другое, — упрямо повторил он.

И убедил остальных. В верности теории Зоры. Если даже Моппл Уэльский с его великолепной памятью не может найти другого объяснения, значит, Зора говорит правду.

Началась паника.

Мод с криком «Волк! Волк!» понеслась по лугу. Лейн и Корделия спрятали головы в шерсть друг друга. Матки взволнованно подзывали своих ягнят.

— Теперь мы его стадо, — пожаловался Рамзес. — Это конец!

— Он убьет нас, — прошептала Клауд. — Он как мясник. Нам нужно бежать!

— Мы не можем бежать, — сказала Сара. — Это наш луг. Куда нам бежать?

Моппл сердито переводил глаза с одной овцы на другую.

— Вы и в самом деле так думаете? — волновался он. — Вы думаете, он нас убьет? И меня тоже?

— Тебя в первую очередь, — буркнула Зора, еще сердясь на Моппла.

Даже Мисс Мапл не знала, что делать. Она тревожно поглядывала в сторону вагончика, следя, не точит ли Габриэль нож.

— Надо сказать баранам, — прошептала она.

Овцы стали оглядываться. Ричфилд с Мельмотом, как два молочных ягненка, играли в «поймай овцу», а Отелло все еще прятался от Мельмота. Но, заметив их беспокойство, сразу подошел.

— Волк! — заблеяла Мод.

— Чужой баран, — выдохнула Корделия.

— Он убьет нас всех, — закричал Моппл. — Меня — в первую очередь.

Когда Отелло все понял, он тоже испугался. Отелло знал мир и зоопарк, но с мясными овцами знаком не был.

— Нужно сказать Мельмоту, — решил он. — Мельмот знает, что делать.

Все посмотрели на Мельмота. Братья перешли к игре «поединок». Мельмот, шутя, отдал Ричфилду победу и покатился в траву кувырком, как молодой ягненок.

— Ты уверен? — спросила Клауд.

Отелло бежал к холму. У него билось сердце и сосало под ложечкой. Момент истины! С другой стороны, он чувствовал облегчение. Уже несколько дней он искал повод оказаться с Мельмотом наедине. И смущался, представляя, как он снова, после долгой разлуки, посмотрит в глаза Мельмоту. Мельмот знал его лучше, чем собственную тень. Он видел в нем, Отелло, все ошибки и глупости своей юности и безжалостно порицал их. Отелло бесило собственное смятение. В конце концов, это не он ночью тайком сбежал от свирепого клоуна, пробормотав на прощание идиотскую фразу.

«Иногда в одиночестве есть преимущества», — гневно повторил Отелло. Нет никакого преимущества. Одиночество — это очень больно. Одна овца среди четырех собак, двух хорьков-альбиносов и одного белого гуся. Овцы не созданы для одиночества. Печаль разлилась по рогам Отелло. И в душе промелькнуло что-то вроде сочувствия к Мельмоту, который всю свою жизнь пробирался сквозь одиночество. Один-одинешенек в любом стаде. А теперь случилось то, чего Отелло не мог себе представить: Мельмот постарел.

Он бежал от своего возраста, он не поддавался ему, но старость, от которой борода Седого стала такой длинной, все-таки догнала его. Отелло представил себе, каким мог бы быть поединок между ними, и испугался. Это было то, о чем он даже помыслить не смел. Когда они встретились в первый раз, Мельмот, казалось, ничего не знал о каменной тяжести жизни. Его копыта едва касались земли, в каждом его движении была сдержанная сила.

А рядом с ним он, Отелло, с четырьмя смешными молодыми рожками и смятением в сердце. Бороться? Он, овца? С собаками?

— Я не могу бороться, — проблеял он упрямым голосом молодого барашка.

— Не можешь, — подтвердил Мельмот. — Но это не важно. Борьба — это не то, что ты можешь. Борьба — это то, что ты хочешь.

Это вопрос желания сметь, как и все в жизни. Восхищение Мельмотом, казалось, выступило на рогах Отелло, восхищение его волей и мудростью, которые он пронес сквозь свое долгое одиночество. И потом — а как могло быть иначе — снова смущение за свою недоверчивость.

Отелло резко остановился.

Прямо у его копыт в траве лежал Мельмот, все еще изображая жалкую жертву поединка. Янтарные колдовские глаза смотрели, словно из самой далекой дали.

— Вот он, даритель тени, — сказал Мельмот. — Лучше отбрасывать тень, чем стоять в тени. Но тенью в такой жаркий день, как сегодня, пренебрегать не стоит.

Мельмот повернулся к Ричфилду, который стоял в нескольких шагах от него, слегка озадаченный своей победой.

— Я придумал новую игру, — сказал Мельмот. — Игра называется «Кто боится черного барана»!

Мельмот грациозно отпрыгнул назад, встав сразу на все четыре ноги, и снова приблизился к Отелло.

— Кто боится черного барана? — спросил он Отелло. Глаза его были серьезны; невозможно было себе представить, что всего несколько секунд назад они светились лукавством.

— Свора собак, несколько овец, если они умны, и, разумеется, черный человек. Я — нет.

— А черный баран, чего боится он? — Мельмот смотрел на него в упор.

Так они снова встретились. Хорошо знакомое чувство смятения охватило Отелло. Он рассказал о Габриэле.

— Мы должны бежать, — сказал он. — Если ты нас поведешь, мы справимся.

— Вы все? Так много?

Глаза Мельмота, как вороны, облетели все стадо, которое на почтительном расстоянии напряженно следило за холмом.

— Иногда в одиночестве есть преимущества.

— Поодиночке они не пойдут, — сказал Отелло. — Ни одна из них.

— Значит, они останутся здесь, — отрубил Мельмот.

— Но…

— Так даже лучше, — продолжил Мельмот. — Бежать? От Голубоглазого? От косаря? Не стоит того.

Он еще раз посмотрел на овец.

— Им нужно научить Голубоглазого плясать под свою дудку. И бояться.

16. Моппл в роли привидения

Вскоре Отелло собрал все стадо у холма. Овцы впервые видели столько рвения у черного барана. И все же сами они были настроены скептически. Одно дело — постепенно привыкать к странному запаху Мельмота и удивляться его приключениям и мужеству. И совсем другое — чему-то учиться у него. В конце концов, Мельмот говорит почти как коза. А всякий молочный ягненок знает, что все козы с приветом.

Мельмот забрался на самую макушку холма, чтобы все его видели. Горячий ветер пробегал по его косматой спине и вздыбливал шерсть. И она дрожала седым пламенем. Рога блестели на солнце.

— Кто ваш самый страшный враг? — спросил Мельмот.

— Мясник! Габриэль! Охотник! Волк! — хором заблеяли овцы. В последнее время у них объявилось столько врагов, что решить, кто самый страшный, было трудно.

— Пропасть! — философски добавила Зора.

— Неправильно, — подытожил Мельмот. — Ваш самый страшный враг — это вы сами. Вы сами ленивы и медлительны, малодушны и пугливы, рассеянны и наивны!

Теперь стало окончательно ясно: Мельмот сумасшедший. Слушать его — пустая трата времени, особенно сейчас, когда Габриэль уже точит свой нож. И все же никто не посмел повернуться к Мельмоту спиной. Мельмот смотрел на них жестким взглядом.

— Неверие, — сказал Мельмот. — С него всегда все начинается. Вы не должны верить в то, чего не понимаете. Вы должны понимать, во что верите. Отелло — мой друг, четырехрогий, черный, отважный — поможет вам понять.

Отелло гордо взобрался на холм к Мельмоту. Он был горд, что Мельмот назвал его другом. Мельмот глазами подал ему знак. Отелло стал щипать траву. Овцы смотрели на него с завистью.

— Вы видите пасущуюся овцу, — после паузы сказал Мельмот. — Погруженную в свои мысли, рассеянно бредущую по лугу. А теперь, — Мельмот подал Отелло еще один знак, — овца напряжена, как кошка перед прыжком, она внимательно осматривает каждую травинку, смотрит во все стороны, даже на небо.

Отелло добросовестно исполнял указания Мельмота.

— В чем разница? — неожиданно спросил Мельмот.

Они задумались.

— В ушах, — сказала Зора. — Он стал чаще дергать ушами.

— Он ниже опускает рога, — проблеяла Лейн.

— Он реже машет хвостом, — сказала Хайде.

— Запах, — робко проблеяла Мод. Запах — беспроигрышный вариант ответа, никогда не ошибешься.

— Неверно! — воскликнул Мельмот. — Неверно, неверно и еще раз неверно.

— Ноздри? — предложила Сара. — Он раздувает ноздри.

— Неверно.

— Еда, — догадался Моппл. — Он ест больше клевера, а овса поменьше.

— Неверно!

— Нет никакой разницы, — сказала Мапл.

— Неве… Верно! — обрадовался Мельмот. — Вы научились! Внимательность к деталям зависит от вас самих. Если вы сейчас все бросите, то потеряете очень много. А внимательный Отелло выживет.

— Но Габриэль… — осторожно начала Сара, но Мельмот оборвал ее:

— Внимательность поможет вам понять подлинные мысли двуногих. Лицемеры и предатели, они ничего не смогут вам сделать, если вы будете внимательны.

Мельмот изучающе посмотрел на овец, выясняя, поняли ли они его. Но те благодаря стараниям Джорджа имели большой опыт по части изображения «понимающего вида», и Мельмот понял, что раскусить их непросто.

Практическая часть занятия началась куда менее увлекательно, чем они себе представляли. Первое задание состояло в том, что нужно было внимательно осмотреть большой круглый камень и разозлиться на него, потому что он был потенциально опасен.

— Но камни не опасны! — заявила Хайде.

— Не заблуждайся! — буркнул Мельмот. — Если он полетит тебе в голову, сможет тебя убить.

Мельмот хихикнул, как от удачной шутки. Хайде испуганно отпрянула.

— В том-то и дело, что мы считаем камень неопасным, — объяснил Мельмот. — Но даже ягненок будет внимательным, если речь пойдет о его шкуре.

Овцы с ненавистью уставились на камень, и если бы он был более мягкой породы, то непременно рассыпался бы под их буравящими взглядами. А между тем разразилась сильная гроза. Камень блестел в свете молний. Гремел гром, с овец стекала вода.

Первой потеряла терпение Хайде.

— Я не хочу больше быть внимательной, — проворчала она. — Я хочу научиться присматривать за овцами, защищать их, как ты. Я хочу научиться быть опасной.

— Пока ты не научишься защищать себя, ты никого защитить не сможешь, — ответил Мельмот. — И ты уже опасна. Для себя. Как только ты научишься быть безопасной для себя, ты сможешь стать опасной для других. Все просто, правда?

Не все овцы научились в этот день «искусству внимательности, великому, как небо, широкому, как ноздри», как говорил Мельмот, но все же кое-чему научились. Мод выяснила, что может спать с открытыми глазами среди бела дня. Моппл понял, что может полдня прожить без еды, Сара научилась стряхивать мух, подрагивая мышцами и не прибегая к помощи ушей, а Хайде, как оказалось, могла помолчать. Начало было положено, Мельмот был ими доволен.

Потом, когда воздух после грозы стал чистым и благоухающим, Мельмот предложил им конкретные задания. Например, они должны были ходить у обрыва и следить за каждым своим шагом. За всеми их действиями с уступа наблюдала Зора. Потом Мельмот велел им стащить со ступенек вагончика насквозь промокшую шляпу Габриэля, которую он забыл, убегая в сарай при первых же раскатах грома.

Овцы выполняли задания быстрее, чем понимали их суть. Они заметили, что перестали трусить, потому что на страх не оставалось времени.

Разумеется, были и накладки. Моппла нечаянно сбили с ног. Хайде поперхнулась, потому что от избытка внимательности трава попала «не в то горло».

Ближе к вечеру Мельмот стал учить их не совсем овечьему делу. Он сказал, что они не должны давать себя пасти.

— Но у нас не получится, — проблеяла Лейн. — Ноги сами идут.

— Ноги идут, потому что вы позволяете им идти, — заявил Мельмот. — Двуногие пасут вас только потому, что сами о себе вы позаботиться не можете. Забудьте о стаде. Забудьте о собаках. Паситесь сами.

Овцы тренировались до самых сумерек. Мельмот взял на себя роль овчарки и с диким блеянием скакал вокруг них, взвихряя землю. А им нужно было просто стоять на месте и не обращать на него внимания.

Вскоре все выбились из сил.

— Мы скоро закончим? — спросила Мод.

— Закончим что? — Мельмот нетерпеливо посмотрел на Мод.

— Учение, — проблеяла Сара.

— Нет! — отрезал Мельмот.

— А когда мы закончим? — застонал Моппл.

Все тело у него болело, спины он уже просто не чувствовал. Но странно — есть ему совсем не хотелось.

— Ты и впрямь круглый баран, — сказал ему Мельмот. — Все сомневался. Посмотри на Мельмота, который весь мир обошел. И поверь ему, что не было еще ни одного дня, когда бы он чему-нибудь не научился. Ни одного дня и ни одной ночи.

Моппл застонал. Теперь им придется забыть о привычном ночном отдыхе. Он настраивал себя на то, что впереди у них такая же напряженная жизнь. Но Мельмот еще не закончил.

— Учиться можно везде. Даже во время сна. Можно и за едой. Прямо сейчас.

Все тут же согласились, что в вечерних сумерках учеба пойдет отлично. Потом они перебрались в сарай, чтобы продолжить учение во время сна. Хотя они очень устали, заснуть им никак не удавалось. Моросил дождь, трепетали в темноте листья живой изгороди. В сарае, напротив, было непривычно тихо. Овцы думали о чужом баране и чужой отаре, о камнях и пастушьей шляпе, о проволочной ограде и обо всем сразу. Они боялись погрузиться в сон. Даже крик сыча заставлял их нервничать. Вдруг у двери раздался какой-то шорох. Овцы сбились в углу, но это вернулся Мельмот, черной тенью восстав на пороге сарая.

— Вы не учитесь, — сказал он. — Вы не спите. Что случилось?

— Страх, — ответила Мод.

— Страх, — заблеяли остальные овцы.

— Страх не тут, не внутри. Страх там, снаружи, не так ли?

Он был прав. Страх был там, где были Габриэль, мясник и все мясоеды на свете.

— Вам нужно его прогнать, — сказал Мельмот. — Это упражнение. Вы увидите, на что вы способны.

Мельмот снова руководил.

Сара, Клауд и Мод должны были стоять под Вороньим деревом и подслушивать ночные мысли птиц. Рамзес, Лейн и Корделия займут пост у норы под сосной и будут слушать, о чем бормочет внизу холодное море. Зора будет смотреть в небо и представлять себе, что смотрит не вверх, а вниз, в пропасть, необъятную, как небо. Хайде останется в сарае в полном одиночестве и будет сторожить тишину.

Отелло, Мапл и Моппл должны были отправиться в деревню, найти там мясника и смотреть на него до тех пор, пока не перестанут его бояться.

Все еще моросило. Капли воды стекали по оконному стеклу. В каждой из капель отражался свет, идущий из глубины комнаты.

Мисс Мапл, Моппл и Отелло стояли у окна. В комнате за столом сидели Длинноносый и Мясник. Между ними стояла коричневая бутылка и два стакана с золотистой жидкостью.

Хэм, подпирая подбородок своими большими ручищами, пялился на Длинноносого.

Тот сидел, сунув нос в стакан с жидкостью.

— Это все кокетство, — сказал он, — бабская суетность. Они красят волосы и натягивают на себя узкие тряпки, а ты вынужден отводить глаза. Это несправедливо.

— Кейт не красит волосы, — сказал Хэм. — У нее все натуральное.

— Несправедливо, — повторил Длинноносый. — И мне очень плохо при этом. Душевные муки. Ты понимаешь, как мне плохо?

— Послушай, если я пью с тобой, можешь себе представить, как паршиво мне.

Длинноносый кивнул.

— Ты, может быть, думаешь, что нравишься мне? Многие годы ты превращаешь мою жизнь в ад, и все из-за…

Он печально покачал головой.

— Но я же должен кому-нибудь рассказывать, — возразил мясник, — чтобы не сойти с ума.

Голос у него был густой, как патока.

— Был бы жив Джордж, я пошел бы к нему. Джордж умел держать язык за зубами. Не слишком ему это помогло, бедняге. А тебе, мой милый, придется держать язык за зубами, хочешь ты этого или нет.

Длинноносый вымученно улыбнулся:

— Моя бренная плоть! Ты знаешь, каково это, изо дня в день толковать людям про небеса, точно зная, что их уже ждут в аду, ждут не дождутся? Да ладно, если бы ждали, как же! За мной они приходят, лично.

— А ты думаешь, я сам свалился со скалы? Да? Вот так просто свалился и все? Старину Хэма подвели ноги?

Хэм сердито смотрел на Длинноносого.

Тот, похоже, ожидал другой реакции. С минуту он смотрел мяснику прямо в глаза, потом закивал головой часто и энергично. Он был в этот момент очень похож на большого индюка.

— Они страшные. Прямиком из ада. Вопли и скрежет зубовный на веки вечные, и все из-за этой чертовой плоти…

Мапл и Моппл переглянулись. Длинноносый, похоже, понял, что это как-то связано с профессией мясника, ведь плоть — это мясо. Но мясник не поддержал его.

— Я думаю, это были простые овцы, — сказал он. — Я бы не забил ни одной лошади. Или осла. У осла есть крест на спине. Под шерстью. На осле Господь въехал в Иерусалим в Вербное воскресенье. Крест — это знак. Но овцы? Они ведь для этого созданы. Их для этого и выращивают. Тут нечего мучиться угрызениями совести, думал я. Чистая смерть, а потом на витрину. Все просто. Но потом, потом…

Толстые, как сосиски, пальцы мясника выстукивали на столе какой-то дикий ритм.

Длинноносый молчал. На носу у него повисла прозрачная капля. Пальцы мясника перестали стучать. Какое-то время было тихо, и овцы могли даже слышать стук дождя по подоконнику, легкий и нервный, стук мышиных лапок по деревянному полу. Потом Хэм схватил бутылку и яростно наполнил стакан золотистой жидкостью до краев. Хэм покачал головой.

— Джордж был совсем другой, — сказал он. — Он давал им имена. Разговаривал с ними. А больше ни с кем и не ладил. Однажды пришел ко мне и говорит: «Мельмот ушел. Три дня назад. Это конец. Давай возьмем твоих собак и пойдем искать». Я подумал сначала, что это он о ребенке…

Мясник со смехом покрутил головой.

— Сумасшедший, конечно. Но порядочный. Он, Джордж, был порядочнее всех, вместе взятых.

— Джордж?

Длинноносый потянулся к коричневой бутылке и уставился на мясника.

— Ты сам в это не веришь. Мы точно не знаем, чем он там в своем вагончике занимался, но одно я тебе сказать могу: он занимался не только овцами. Порядочный! Подумать только!

Длинноносый сделал большой глоток и закашлялся. Выпученные глаза влажно блестели из-под ресниц.

— Джордж! Вечно доставал меня. Никакого уважения. Никакого страха Божьего. Он натравил их на меня! Из мести. Но ведь остальные-то увязли в этом деле куда глубже, чем я! Я только держал рот на замке. Но нет, он нацелился именно на меня. И знаешь, когда я первого из них увидел? На похоронах! Люди быстро ушли. Их можно понять… А я решил… Ладно, теперь это не важно… Я на секунду глянул в один журнал, так, мельком, и тут слышу… Поднимаю глаза: прямо над могильной плитой стоит и щерится на меня… Ростом с человека, а голова, голова была…

Голос задрожал и пропал в стакане. Вынырнул из него уже шепот.

— Голова был баранья! Она смотрела мне прямо в глаза! Черный баран. С четырьмя рогами!

Хэм кивнул:

— А на меня напал белый баран. Столкнул меня с обрыва. Очень большой. Сильный, как кабан. И дикий. Это разве нормально? И вот еще. Он был ослепительно белый. Он светился в тумане. Да. Это был необычный баран, скажу я тебе. С тех пор он все время стоит у меня перед глазами, и я спрашиваю себя почему?

Мясник сделал большой глоток. Длинноносый высморкался в носовой платок.

— Я покончил с этим, — пробормотал он. — Я сжег журнал и помолился. А на следующий день ко мне пришла дама, которая будет заниматься туризмом. Наконец нам удалось найти такую. И мне нужно было ввести ее в курс дела. Я, конечно, смотрел на нее, может быть, слишком плотски. И в окне вдруг появляется демон. Снова в облике барана. Нет, не черный, а седой. С огромными рогами и черными крыльями. Ростом с человека. Разумеется, даму я тут же отослал к Бесс. Говорю тебе, при виде овец у меня с тех пор мурашки по спине бегают.

Мясник опрокинул остатки золотистой жидкости в рот и с сочувствием посмотрел на Длинноносого.

— У меня тоже. Знаешь, они сказали, что в больнице я был всего одну ночь, а для меня эта ночь — как неделя. Я все время думал о Кейт, я не смог ее забыть, хотя она и вышла замуж за Джорджа. Из-за нее я и купил эту камеру, чтобы вечером еще раз увидеть, как она покупала у меня индюшачьи грудки. И голос…

Мясник мечтательно уставился в пустоту.

— Не возжелай жены… Но ведь я до нее даже не дотронулся, можешь мне поверить. А что еще? Я даже ни при чем в этом деле с Маккарти, а ведь он мне мог напакостить больше всего. Единственная моя вина — это бойня. Но ведь кто-то должен этим заниматься.

Мясник со стуком поставил пустой стакан на стол.

— Теперь мне отмщение за все, — прошептал Длинноносый. — За каждую греховную мысль, за каждую. Но он меня преследует даже в церкви. Это меня совсем доконало. Представь, в храме Божьем! Я был в исповедальне… хотел поговорить с Габриэлем. Он пришел, мы разговаривали. А потом… Ужас, Хэм, настоящий кошмар. Вдруг исповедальня наполнилась адской вонью, голос превратился в отвратительное блеяние, я отдергиваю занавеску и вместо Габриэля вижу… черного барана, и челюсти его что-то перемалывают. Семирогий, как зверь Апокалипсиса!

Он всхлипнул.

Хэм скрестил пальцы рук.

— Если забивать их неправильно, то я виноват. Тогда все справедливо.

Он хлопнул по креслу на колесиках.

— Если же правильно, то тогда это вопиющая несправедливость. Но нигде не сказано, что овец нельзя забивать. В Библии нет ни слова об этом.

— Отмщение, — выдохнул Длинноносый и вздрогнул. — «Мне отмщение и аз воздам», — сказал Господь. Я должен был объяснить им это тогда… Вот в чем была моя задача. Слишком поздно. Теперь мщением занялись те, снизу.

Рука Длинноносого затряслась, указав на пол.

— Есть только два варианта, — сказал Хэм. — Либо я становлюсь вегетарианцем, как Бесс. Либо я докажу им, что со мной так обращаться нельзя. Белый баран! Безмозглая тварь, одни инстинкты… Но ведь и я тоже безмозглая тварь. Все, что мы видим, это ведь… только маски, понимаешь? А за ними кроется суть. Я не знаю какая, но знаю точно, что это был белый баран. Уж я до него доберусь. Он мне за все заплатит!

Хэм уперся руками в стол, пытаясь встать. Но приподнялся лишь слегка и со вздохом, как мешок, плюхнулся назад.

Рядом с Мапл вдруг что-то зашевелилось. Захрустел гравий. Моппл Уэльский отпрянул от окна и поглядел в сторону калитки.

Мапл с упреком посмотрела на него.

— Мельмот велел стоять до тех пор, пока не исчезнет страх. — Моппл изо всех сил старался выглядеть спокойным.

— Но это важно! Может быть, они опять заговорят о Джордже. И мы узнаем что-то еще об убийстве. Ты ведь самый памятливый!

В этот момент в доме мясника что-то грохнуло, сердце Моппла испуганно сжалось.

— Там что-то случилось, — ободряюще сказала Мапл, — пойдем, ты должен все запомнить.

В темноте рейки садовой ограды были похожи на острые зубы. От ветра садовая калитка зловеще скрипела. Мысль вернуться в стадо в одиночестве, да еще ночью, больше не привлекала Моппла, и он опять протиснулся между Отелло и Мапл, отважно уставившись в окно.

Со стола упала бутылка, из нее вытекала жидкость. Длинноносый держал стакан двумя руками. Хэм завороженно смотрел на темную, как кровь, лужу, растекавшуюся по столу.

— Дело не в твоей мерзкой душонке, — почти прошептал он. — Грех не грех, покайтесь, и Господь простит… Ты ведь ни капли не веришь в то, о чем талдычишь каждое воскресенье?! Твое идиотское целомудрие меня совершенно не интересует. А вот то, что тебе было наплевать на Алису, настоящее свинство! За это я тебе продыху не дам, пока жив.

Овцы видели, что гнев мясника заставил Длинноносого оторваться от стакана.

— Это она меня бросила, — сказал он грустно, сразу протрезвев. — А не наоборот. Чего я только для нее не делал. Все! Даже сейчас я в каждой женщине вижу только ее. Это мой рок. Эта… ведьма.

Руки мясника сжались в кулаки. Раздался угрожающий хруст. Моппл нервно задергал ушами.

— Ведьма? Все, что было нужно моей сестре, — это немного честности!

От холодной ярости мясника Длинноносый опять сник.

— Ты даже не знаешь, что я для тебя сделал, — жалобно протянул он. — Ты полагаешь, они не хотели с тобой разделаться? Кто убедил их этого не делать? Я! А потом один из этих подонков подбросил на место преступления твою цепочку. Ту, золотую, от Кейт.

Он ухмыльнулся:

— Слава Богу, он покаялся. Я сразу же побежал ее искать.

— Джош, — скучным голосом произнес Хэм.

Длинноносый удивленно поднял брови:

— Ты знаешь?

— Я знаю, что она была на мне, когда Том позвал меня в трактир. А потом, когда мы пришли к телу Джорджа, ее уже не было. Ясно, что кто-то хочет навесить это дело на меня. А кто? Джош, эта крыса! Терпеть меня не может, хотя я не понимаю за что.

Мясник задумчиво покачал головой.

— Не надо было колотить его после свадьбы Джорджа, — сказал Длинноносый.

Но мясник пропустил эту реплику мимо ушей.

— И? — Он взглянул на собутыльника. — Ты нашел мою цепочку?

— Нет, — признался тот. — Но хотел.

— Только потому, что, если со мной что случится, все вскроется, — презрительно бросил мясник.

— Ну так сделай это! — опять осмелел Длинноносый. — Повесь мои любовные письма на двери церкви, повесь все грязное белье! Если это кого-то вообще заинтересует после стольких-то лет.

— Поверь мне, — с усмешкой ответил Хэм, — заинтересует.

Длинноносый хлебнул из стакана.

— Да, тебе не позавидуешь! Что только не приходится выслушивать на исповеди!.. — пробормотал Хэм. — Что они тебе должны выкладывать! Лопатой! Кому это только в голову пришло…

Он покачал головой.

Длинноносый перегнулся через стол, едва не завалившись вперед, и уставился на Хэма. Мясник отпрянул, крутнув кресло.

— Никто из них ничего не говорил. Никто. Ни слова. Даже на исповеди. О Маккарти — да, про это я уже не могу слышать! Но о Джордже — ни слова. Они подумывали об этом, это точно. Но никто не решился.

Хэм пожал плечами, словно это его не слишком-то и удивило. А собеседник с каждым словом все больше возбуждался.

— От этого молчания, Хэм, мне страшно! Даже перед Господом… Я думаю, они бы покаялись. Но не похоже, чтобы это были они, понимаешь? Они всегда так рвались очистить свою совесть… Мне кажется, что тот, с лопатой, просто больной.

В глазах его мелькнуло подозрение.

— Послушай! А ты зачем туда пришел? В день похорон Джорджа?

У Хэма вытянулось лицо. Похоже, ему было неприятно вспоминать о том утре. Он стеклянным взглядом смотрел в окно, прямо в карие глаза Моппла.

— Я хотел найти свою цепочку, — буркнул он. — Я пришел к той же мысли, что и ты, правда, без всякой исповеди. Джош — идиот. Когда полицейские не зашли ко мне, я подумал: может быть, она еще валяется там?..

Глаза Хэма остановились на чем-то, и он замолк.

Длинноносый рассмеялся:

— Как раз в это же время и Джош пошел ее искать, раскаяние и все такое. И тоже не нашел. Что-то тут нечисто, и я думаю…

Он замолчал, увидев застывшее в ужасе лицо Хэма. Он решил выяснить, куда смотрит мясник, и замер. Побледнев, как покойник, он схватился за левую сторону груди.

— Это он! — закричал Хэм. — Сейчас я до него доберусь!

Ловким движением он развернул кресло и с грохотом покатился к двери. Длинноносый в полной прострации таращился на черный прямоугольник окна, где еще несколько секунд назад можно было увидеть три овечьих головы.

Моппл, Мапл и Отелло под моросящим дождем бежали к своему выгону. Они были довольны собой. Если они до конца и не изгнали свой страх, зато напустили его на Длинноносого и мясника.

Отелло гордо шел впереди. Значит, он произвел неизгладимое впечатление на Длинноносого своими рогами. Хотя бы ради этого стоило затевать это предприятие. Даже Моппл шел с высоко поднятой головой. Мельмот был прав! Бесстрашный овечий взгляд может напугать людей.

Моппл прибавил шагу и оказался плечом к плечу с Отелло. Он в застенчивости хотел было отстать на пару шагов, когда Отелло взглянул на него, повернув голову.

— Ты столкнул мясника с обрыва? — спросил он в упор.

Моппл гордо поднял голову. Как он поддел мясника! Хотя тот был сильный, как кабан! Да, овца действительно может достигнуть многого…

На мгновение нахлынули воспоминания. Но Моппл отогнал их.

— Нет, — вздохнул он. — Он гнался за мной в тумане. И свалился.

Моппл опустил голову.

Отелло насмешливо фыркнул, но физиономия у него была дружелюбная.

— Все равно это успех, — сказал он.

Они подождали Мисс Мапл, которая немного отстала. В задумчивости она отщипывала листочки с кустов у дороги.

17. Корделия знает полезные слова

Это было задолго до того, как Мисс Мапл увидела свою первую зиму. Джордж тогда каждое утро ел хлеб с маслом и кленовым сиропом. В погожие дни он всегда завтракал на воздухе, на виду у всех овец, под их завистливыми взглядами. Сначала он ставил складной столик перед ступенями вагончика. Потом заваривал кофе. Потом приносил тарелку с бутербродами. И снова уходил в вагончик подгонять кофеварку. В это время хлеб оставался без присмотра. И овцы с тоской смотрели на него. Но считать до пятидесяти умела лишь Мисс Мапл. Как только Джордж щелкал по кофеварке и она с треском приступала к работе, начинался отсчет. От одного до пятнадцати — Мапл пробиралась к вагончику. От пятнадцати до двадцати пяти — предусмотрительно заглядывала в дверь вагончика. От двадцати пяти до сорока пяти — осторожно слизывала сироп с хлеба, так осторожно, что на масле не оставалось и намека на след от овечьего языка. Нужно было оставить только тонкий слой коричневого сиропа, чтобы Джордж ничего не заметил. За оставшиеся пять секунд она успевала прибежать назад и спрятаться за пушистым телом матери, которой все это очень не нравилось. А потом выходил Джордж с дымящейся чашкой кофе и приступал к завтраку.

Однажды кофеварка сломалась, и Джордж со скрещенными на груди руками появился в дверях на счете тридцать пять. В тот день Джордж дал ей имя — еще до первой ее зимы. Остальные овцы немного завидовали, а мать была так горда, словно воровство сиропа было ее личной заслугой. Сама же Мапл до самого заката жеманно расхаживала по лугу, как самая юная овца, получившая собственное имя.

Овцам не надо было доказывать, что Мисс Мапл — самая умная овца во всем Гленнкилле, а может быть, и во всем мире. Поэтому, несмотря на усталость, они внимательно слушали ее рассказ о том, что произошло в деревне. Моппл и Отелло дополняли его подробностями.

— Длинноносый сказал что-то важное, — заявила Мапл. — Что никто ему ничего не рассказывал. Ему от этого тревожно. И я думаю, что он прав. Если бы они сделали это стадом, они бы чувствовали себя увереннее и рассказали бы ему. Как в случае с Маккарти. Длинноносый не выдал их тогда, зачем же ему делать это теперь? Он не любил Джорджа.

— Может быть, они забыли? — встряла Клауд.

Моппл Уэльский покачал головой:

— Люди не так-то легко забывают. Джордж, например, весной вспомнил, кто осенью объел кору у деревьев. Маккарти уже семь лет как мертв, почти целую овечью жизнь, а они все еще помнят.

В словах Моппла сквозило уважение к человеческой памяти.

— Дело тут не в памяти, — возразила Мисс Мапл. — Я думаю, что причина их молчания в другом. Я думаю, что не все причастны к этому, как в случае с Маккарти. Они не похожи на тех, кто жрет что-то всем стадом. Тогда бы они держались вместе, выжидали. А они разбегаются в разные стороны. И подозревают друг друга. Каждый хочет выяснить что-то об остальных. Поэтому к Габриэлю и приходил Джош, поэтому и Эдди был здесь. Поэтому и Габриэль следил за Джошем, Томом и Гарри, когда они ночью бродили по выгону.

Раздалось удивленное блеяние. В ее словах было что-то новое.

Мисс Мапл нетерпеливо фыркнула.

— Мне стоило бы догадаться гораздо раньше. Тогда ему не удалось бы так долго водить нас за нос. На крыше дольмена был Габриэль!

Но овец это ничуть не удивило. Они уже были готовы поверить, что он способен на любую подлость. Но как Мисс Мапл удалось его изобличить?

— Я должна была сразу догадаться, — повторила Мисс Мапл. — Ведь даже Мод не сразу смогла его учуять. Его запах перебивала мокрая шерсть и табак. Кроме того…

Мисс Мапл окинула стадо твердым взглядом.

— Кроме того, он знал, что эти трое были на выгоне. Он говорил об этом Джошу. Он даже знал, что они заставили нас нервничать. Откуда он мог это знать, если не был при этом?

— А зачем Габриэль охотится на людей? — спросила Клауд.

— Может быть, ему нужно было их мясо, — предположил Моппл.

— Овца не может покидать стадо, — проблеял Ричфилд.

Мисс Мапл кивнула:

— Я думаю, Ричфилд прав. Габриэль у них вроде барана-вожака. Ему не нравится, когда они бегают где хотят. Им следовало столпиться и вести себя тихо. А они не хотят. Поэтому, когда Габриэль увидел, что эти трое удрали, и пришел сюда.

— Он плохой вожак, — заявила Хайде.

— Плохой, — признала Мисс Мапл. — Он не может удержать стадо. Поэтому и сидит здесь, охраняет вагончик. Там, наверное, спрятано что-то ужасно важное. Что-то, что ни в коем случае не должно быть обнаружено.

— Справедливость! — выпалил Моппл.

Мапл склонила голову набок.

— Может быть. Это очень важно. А всем этим — Эдди, Джошу, Тому и Гарри? Что они ищут?

— Траву, — предположила Зора. — Том говорил, что они ищут траву.

Овцы подумали, что люди, как правило, редко ставят перед собой такие ясные цели.

Моппл засомневался.

— Трава здесь повсюду. Целый луг травы, по крайней мере там, где еще не побывали эти… — Он бросил сердитый взгляд в сторону овец Габриэля. — Зачем им искать траву в вагончике, если стоит только нагнуться…

Они согласились, что Моппл прав. Наличие хоть маломальского рассудка следует признать даже у людей. Тема разговора пробудила аппетит. Несколько голов склонилось, чтобы поискать в соломе лакомые стебли.

— Я не думаю, что всем им нужна трава, — сказала Мисс Мапл. Она выудила из соломы длинный колосок и с наслаждением жевала его. — Даже если они так говорят. Мне кажется, что для Габриэля куда важнее, чтобы вообще никто ничего не нашел. Даже траву.

Моппл с завистью посмотрел на колосок Мисс Мапл.

— Но почему?

— Габриэль — их вожак, — сказала Мисс Мапл. — Думаю, он был их вожаком и тогда, когда они убили Маккарти. Он знал, что Джордж и мясник себя обезопасили. Если бы с ними что-то случилось, все вышло бы наружу.

И вот с Джорджем случилось. Разумеется, теперь они ждут, что все выйдет наружу. И выйдет, я думаю, именно из вагончика.

Овцы сгрудились у дверей сарая и скептически посмотрели на пастуший вагончик, который в темноте ночи был похож на огромный черный валун. До сих пор он казался им совершенно безобидным.

— Не знаю, — протянула Корделия.

— Что бы это ни было, наружу оно не выйдет, — заметила Лейн. — Никто не может открыть дверь. Габриэль пытался, Эдди, Джош, Гарри и Том О’Мэйли. И человек на тихом автомобиле. Никому не удалось.

— Зачем они пытаются открыть дверь, если хотят, чтобы ничего не вышло наружу? — проблеяла Хайде. Это был очень хороший вопрос.

Мисс Мапл повела ушами.

— Если они сами не войдут в вагончик, то будут все время бояться, что кто-то другой это сделает и узнает их тайну. А если они войдут сами, то смогут найти улики и уничтожить их.

Какое-то время все стояли молча. Они устали и были готовы перейти к уютной дреме. Но их снова вспугнула Мисс Мапл.

— Представьте себе сейчас того единственного человека, который мог убить Джорджа, — неожиданно произнесла она. — Кто это мог быть?

Овцы наперебой заблеяли. Кандидатами оказались Габриэль и мясник.

— Вы заметили? — сказала Мисс Мапл. — Раньше никто из нас даже подумать не мог, что это Габриэль. Потому что он нам нравился. А теперь он подозреваемый. Потому что он нам больше не нравится. Возможно, мы делаем ошибку. Убийцей может оказаться и тот, кто нам нравится.

— Если он убийца, то он нам сразу разонравится, — решительно заявила Хайде.

— Вы уверены? — возразила Мисс Мапл.

— Ребекка? — испуганно воскликнула Клауд.

— А что мы знаем о ней, кроме того, что от нее хорошо пахнет? — рассуждала Мапл. — Она появилась здесь после смерти Джорджа. Делает вид, что приехала заниматься туризмом, но это не так. Она расспрашивает о Джордже.

— Она тоже хочет найти убийцу, — заметил Отелло.

— Или помешать тому, чтобы убийцу нашли. Она спрашивала, есть ли подозреваемые. Может быть, просто хотела выяснить, не напали ли еще на ее след.

Версия казалась не такой уж безосновательной. В романах о Памеле красавицы дочери часто оказывались повинны в смерти своих отцов. И все же примириться с этой версией не могла ни одна овца.

— Она угостила меня последним помидором, — сказал Отелло.

Овцы с вызовом посмотрели на Мисс Мапл. Как такой добрый человек может быть способен на убийство?

Но Мисс Мапл упрямо стояла на своем.

— Она пришлая. Она не боится, что что-то всплывет. Она даже не знает про это что-то. И вспомните, что сказала Бесс о лопате, трупе и псах дьявола?

— «Можете себе представить, какой ужас испытывал этот заблудший, стоя над трупом с лопатой», — процитировал Моппл.

— Вот именно. — Мисс Мапл взглядом поблагодарила Моппла Уэльского. — Но Ребекка не местная. Она понятия не имеет о псах дьявола. И уж она-то не испытывала бы никакого ужаса.

— Она мужественная, ну и что? — пробурчал Отелло. — Это ничего не доказывает.

— Это верно. — Мисс Мапл вздохнула. Овцы видели, как она устала. — Это ничего не доказывает.

Она нервно забегала в тесноте сарая. Овцы, которых она задевала или отпихивала в сторону, возмущенно заблеяли, но она ничего не слышала.

— Маленькие загадки разрешились, — бормотала Мисс Мапл. — Одна за другой, как раскрываются почки на ветке. Мы знаем теперь, зачем в тумане приходили на луг мясник и Джош — из-за вещи. Знаем, кто нагнулся и что положил. Это был Джош, и положил он цепочку. Знаем, кто был оборотнем и кто прятался в дольмене. Но что делать с большой загадкой? Что с убийством? Почему ничего не сходится?

Перебегая из одного угла в другой, она надвигалась прямо на Сару, которая в последний момент вильнула в сторону.

— Может быть, все и не должно сходиться? Может быть, ошибочно считать, что все всегда должно сходиться. В детективах — да, и от этого все запутывалось, и тогда Джордж выбрасывал книжку. Может быть, отгадка в том, что многие вещи не должны вписываться в картину. Мотивы, о которых мы думаем, что они как-то связаны между собой, на самом деле никак не связаны.

Мисс Мапл остановилась.

— Нам нужно сконцентрироваться на большой загадке, — заявила она. — Большая загадка… это… лопата!

Мисс Мапл замолчала. И молчала долго. Сначала казалось, что она что-то серьезно обдумывает. Но вскоре ее глубокое и ровное дыхание подсказало им, что самая умная овца в Гленнкилле уснула.

Утром они услышали шум моря. Желтый свет проникал сквозь щели в стене сарая, горя, как кошачьи глаза в темноте. Птицы беззаботно пели свои утренние песни. Вдруг в их слаженный хор диссонансом вмешалась еще одна.

Овцы осторожно выглянули из сарая и увидели, что на ступеньках вагончика сидит Габриэль. И свистит.

Сквозь утреннюю дымку овцы сердито смотрели на своего нового пастуха.

— Нужно, чтобы он ушел! — заявила Хайде.

С ней никто не спорил.

— Но что мы можем сделать? — спросила Лейн.

Они смотрели на Габриэля, окутанного табачным дымом. Было невозможно себе представить, что овца — или даже целое стадо — может сдвинуть его с места.

— Страх, — сказала Зора. — Мы должны внушить ему страх.

Они подумала, что внушает страх им: большие собаки, шумные машины, жгучая мазь, оборотни, запах хищника. Все это было не для Габриэля.

Они обменялись беспомощными взглядами.

— Внимательность, — напомнил Мельмот. — Если бы вы были внимательными, то давно уже знали бы, что внушает страх Габриэлю и чего он боится. Что делают люди, когда боятся?

У Мисс Мапл округлились глаза.

— Они строят заборы.

Все головы, как одна, повернулись к овцам Габриэля, которые бросали голодные взгляды из-за ограды.

— Да что с ними может случиться там, за оградой? Еду им подбрасывают каждый день, — горько проблеяла Хайде.

— Они могут заболеть, — сказал Мельмот.

— Не надо им болеть, — возразила Зора. — Им и так несладко.

— Если они заболеют, то мы заразимся! — испуганно воскликнул Моппл.

Мельмот заговорщицки подмигнул:

— А если мы заболеем?

В голове Корделии тут же закрутились разные медицинские термины, которые она слышала от Джорджа: профилактика, копытная гниль, менингит, Кройцфельд-Якоб[11]…

Вскоре у овец уже был готов план.

Они укрылись в сарае для репетиции. Спустя некоторое время они вышли.

Сейчас они устроят ему представление!

Но Габриэля на ступеньках вагончика уже не было.

Он снова косил траву.

Холодное пение косы разносилось над лугом, трава ложилась к ногам Габриэля. Овцы задрожали. Они решили подождать, пока Габриэль закончит свое жуткое дело.

И тут ветер донес до них запах, который они не могли уже забыть никогда. Они понеслись к холму и оттуда увидели, как мясник с трудом передвигался на коляске сначала по тропинке, потом катил через луг и наконец подъехал прямо к Габриэлю.

Коса звенела громко, а колеса скользили по траве почти бесшумно. Вполне вероятно, что Габриэль и в самом деле не заметил мясника. Во всяком случае, работы своей он не прервал.

Мясник вспотел. Он долго смотрел, как сочные стебли травы никнут перед Габриэлем.

— Всякая плоть — трава[12], — произнес он.

Коса замерла в воздухе. Габриэль обернулся к мяснику и улыбнулся победоносной улыбкой.

— Все наоборот, — сказал он. — Всякая трава станет плотью, то есть мясом, когда я скормлю ее скотине.

Овцы обменялись многозначительными взглядами. Словно почувствовав это, мясник резко повернулся к холму и прищурился.

Габриэль пристально посмотрел на мясника.

— Что привело тебя сюда, Хэм? — осторожно спросил он.

Хэм взмок от утомительной дороги, и его рыжеватые волосы бесцветными прядями липли ко лбу. Он нервно оглянулся.

— Ты придешь сегодня на оглашение завещания? — неожиданно спросил он. — В двенадцать дня. Я не знал, слышал ты об этом или нет.

Хэм подкатился поближе к пастуху.

Габриэль покачал головой:

— Хэм! Уже неделю в деревне говорят только об этом. Об этом слышали все. И все придут, все, кто может ходить.

Он посмотрел на мясника с высоты полного роста.

— Все, кто еще жив. Кроме отца Уилла, разумеется. Он в очередной раз продемонстрирует, что ничто мирское его не интересует. Уж этой возможности он не упустит. Прости, но ты это знаешь не хуже меня. Ты пришел не для того, чтобы спросить меня о завещании. Чего ты хочешь, Хэм?

Хэм смущенно потер толстыми пальцами-сосисками колесо кресла.

— Я хотел тебя предупредить, — тихо сказал он.

— Предупредить? — Глаза Габриэля сузились. — О чем ты хотел меня предупредить, Хэм?

— О них.

Хэм кивнул в сторону холма. Глаза его нервно обежали все стадо, пока не нашли Моппла. Моппл заблеял от ужаса. На мясника без опаски можно было смотреть, только когда он был за стеклом.

— Об овцах? — Габриэль опустил косу. — Ах, Хэм. Мы же вдвоем. Брось говорить намеками. Если ты угрожаешь мне, так выражайся яснее.

— Угрожаю? Зачем же мне угрожать тебе? Ты даже понятия ни о чем не имеешь. Ты один из немногих порядочных людей. Я хочу тебя предупредить.

— Об овцах? — еще раз переспросил Габриэль.

— Об овцах, — подтвердил Хэм. — Ты думаешь, я сошел с ума. Я сам часто об этом думаю. Что после падения у меня с головой не все в порядке. Но это не так! Потому что все случилось еще до того! Баран появился раньше! Понимаешь? Раньше! Он виноват!

Хэм толстым пальцем указал на овец:

— Ты-то думаешь, что это бессловесная скотина, с которой можно делать все, что хочешь. Я тоже так думал. Ха!

Мясник горько усмехнулся.

— И что? — озадаченно спросил Габриэль.

— Заблуждение, — ответил мясник. — Они точно знают, что здесь происходит. Спроси отца Уильяма. Они вчера преследовали нас! А заводила — вон тот, толстый. Это дьявол!

— Тот, что пытается спрятаться за седым бараном?

— Точно!

Хэм вытер капельки пота со лба носовым платком. Габриэль, который все еще смотрел в указанном направлении, вдруг что-то вспомнил. Глаза его снова сузились.

— Ты вчера говорил с отцом Уиллом? И он тебе рассказывал о знамениях и чудесах?

Хэм кивнул:

— Точно знамение. И я этого терпеть не намерен. Посмотри на них! Вчера они были втроем. Говорю тебе, это необычные овцы! Посмотри, как они шушукаются! Они обсуждают, как им с тобой расправиться.

Овцы замерли. Мясник видел их насквозь.

Габриэль снова посмотрел в их сторону.

— Я думаю, ты прав, — сказал он Хэму.

По отаре пронесся вздох. Теперь Габриэль все знает. И никогда не уйдет с их луга. Исчезнут они. Ведь всякая плоть — трава, и к тому же всякая трава — плоть, то есть мясо. Габриэль сам это сказал.

Хэм, задрав голову, ошарашенно смотрел на возвышающегося Габриэля.

— Правда? Ты веришь мне?

Габриэль невозмутимо кивнул.

На холме, покорившись судьбе, овцы опустили головы в траву. Только Мод строптиво посматривала на Габриэля и мясника.

— И все же мы попытаемся, — проблеяла она.

— Это и в самом деле необычные овцы, — сказал Габриэль, — необычно нерентабельные. Хотя порода древняя. В весе не прибавляют, ягнят приносят мало. Зачем Джордж с ними возился, ума не приложу.

Хэм смущенно теребил пуговицу на жилете.

— Может быть, ты мне продашь одного? Вон того барана?..

— Смертельно опасного?

Моппл замер от ужаса. Но мясник вдруг опустил глаза.

— Ты мне не веришь, — сказал он разочарованно. У него пропало всякое желание продолжать разговор.

Мясник развернул коляску и покатился прочь. Габриэль смотрел, как он с трудом пробирается сквозь траву. Потом сложил руки рупором и закричал ему вслед:

— Эй, Хэм! Ты придешь послезавтра на конкурс?

Но Хэм не обернулся. Только прибавил скорость.

Как только Хэм свернул на тропинку, Габриэль расхохотался. Наконец-то с этим старым придурком покончено. Совсем свихнулся. Он покачал головой и снова поднял косу. Но тут что-то привлекло его внимание. Одна из овец Джорджа споткнулась и кувырком полетела в траву. Черноголовый. Габриэль усмехнулся. Ну и ну! Древняя порода! Верные ноги! Овца с трудом поднялась. Через несколько шагов снова упала. Рядом с ней споткнулась еще одна. Толстый баран, как в тумане, тыкался головой в стену сарая. Ухмылка Габриэля застыла на губах. Его холодные как лед голубые глаза вдруг словно подтаяли. Коса упала в траву.

— Черт! — пробормотал Габриэль. — Овечья трясучка!

Овцы продолжали валиться на траву, дрожа и неестественно высоко вскидывая ноги, даже когда Габриэль на них уже не смотрел. Все происходящее доставляло им неизъяснимое удовольствие. Габриэль тут же подозвал собак. Отодрал часть сетки с ограды, которую за несколько дней до того с таким трудом возводил. То, что овцам довелось увидеть потом, было верхом пастушьего мастерства. Несколько слов — и собаки Габриэля вывели стадо из загона, причем без паники. Минуту спустя на дороге осталось только облако пыли. О Габриэле и его овцах напоминала только сетчатая ограда.

— Мы больше его не увидим, — с облегчением сказала Хайде.

— Увидим, — возразила Мисс Мапл. — Мы увидим его. Сегодня днем, когда тени начнут укорачиваться. Под старой липой. Может быть, все выяснится.

18. Крик ягненка

— Завещание Джорджа Гленна, — произнес адвокат. — Составлено и подписано тридцатого апреля тысяча девятьсот девяносто девятого года в присутствии трех свидетелей, один из которых — присяжный адвокат, то есть я.

На адвокате был безупречно сидящий костюм. Он оглядел собравшихся. За стеклами очков блестели два любопытных глаза. Но заинтригованы были не только жители Гленнкилла. Адвокат тоже. Настроение у всех было как перед грозой: ожидание беды.

— Огласить в воскресенье, после моей смерти, или в следующее воскресенье, в двенадцать часов дня под старой деревенской липой в Гленнкилле.

Адвокат отвлекся от завещания. Липовый лист оторвался от ветки и опустился на плечо юриста. Адвокат снял листок и покрутил его перед глазами.

— Это, без сомнения, липа. Но та ли это деревенская липа?

— Да-да, — нетерпеливо подтвердил Джош. — Это та деревенская липа. Начинайте же.

— Нет, — ответил адвокат.

— Нет? — изумилась Лили. — Вы всех нас собрали здесь и не собираетесь ничего оглашать?

— Нет, — снова ответил адвокат.

— Значит, все-таки огласите? — уточнил Эдди.

Адвокат вздохнул. Кинул быстрый взгляд на часы на запястье. Изящные часы, как те, что надевал Джордж, работая в огороде.

— Сейчас ровно одиннадцать часов пятьдесят шесть минут. Поверьте мне.

Последняя фраза касалась тех, кто бросился проверять свои механизмы.

— До двенадцати часов я, к сожалению, бесправен.

Люди возмущенно забормотали.

Под руководством Отелло овцы отважились подойти поближе. Они пришли ко времени коротких теней, чтобы узнать, прояснит ли что-то завещание или нет. Будет назван убийца или откроются хотя бы какие-нибудь важные факты. На них никто не обращал внимания. Отелло строго-настрого приказал им подходить к людям беззвучно, как собаки. Но даже если они прискакали бы галопом и с громким блеянием, их все равно никто не заметил бы. Люди были поглощены своими делами.

Церковные часы пробили двенадцать.

— Пора, — прошелестело под липой. Но адвокат покачал головой:

— Эти часы спешат. Вам нужно подвести их при случае.

Снова раздался гневный ропот. Затем люди смолкли. Моппл опять увидел страх. Он волной пробежал по рядам, нырнул, как кошка, под ноги Джоша, дохнул холодом в спину Эдди, с ухмылкой обнюхал черное платье Кейт.

Снова началось приглушенное бормотание. Внезапно появилась Ребекка. Ее платье было как капля крови на черном муаре всеобщего траура. Все взгляды устремились к ней. Отелло отлично понимал, что происходит: Ребекка была как пышная нива, где мечтал попастись каждый мужчина.

Адвокат спрятал часы за белой манжетой. Он откашлялся, привлекая к себе внимание собравшихся.

Овцы ждали с нетерпением. Впервые за долгое время им снова будут читать вслух. И написанное самим Джорджем!

— «Моей жене Кейт я оставляю свою библиотеку, в том числе 73 бульварных романа, один детектив, сборник ирландских сказок и книгу о болезнях овец, а также все, что предписывает закон…»

Адвокат поднял глаза.

— Вы можете претендовать на дом, — объяснил он. — И еще вам полагается небольшая пенсия.

Кейт кивнула, сжав зубы.

— «Моей дочери Ребекке Флок…

По толпе пробежал шепот. Джордж? Дочь? Любовь на стороне? Супружеская измена?

— …я оставляю свои землевладения, состоящие из лугов в Гленнкилле, Голахе и Тулликинри».

Отелло посмотрел на Ребекку в ярко-красном платье. Она была как цветок мака среди черно-серых жителей деревни. Она сильно побледнела и облизнула губы. На нее никто не обращал внимания. Кейт всхлипнула. Хэм сочувственно посмотрел на нее.

— Наверное, все, — произнес кто-то.

— Нет, — возразил адвокат. — Еще не все.

Моппл видел, как под черными костюмами напряглись мускулы. Сейчас все вскроется? Но что? Моппл приготовился к бегству.

— «…Бесс Джеймсон получает мою Библию…»

Сердобольная Бесс в третьем ряду тихонько заплакала, прикрываясь рукой.

— «…Абрахаму Рэкхэму я оставляю мой «смит-и-вессон» с глушителем, полагая, что он ему еще пригодится…»

Хэм сидел в своем кресле. Глаза у него увлажнились. Он кивнул с затаенной угрозой.

— «Я знаю, о чем вы сейчас думаете, — продолжал адвокат. — Не все из вас, но многие…»

— Откуда вы можете это знать? — спросила Лили.

— Я цитирую, — ответил адвокат.

Присутствующие переглянулись. Адвокат снова вздохнул. Овцы отлично его поняли. Даже они знают, что такое «цитировать». Это примерно как читать вслух.

— «Я долго размышлял, — адвокат откашлялся, — и решил, что не буду этого делать. Живите дальше своей мелкой, гадкой жизнью…»

Адвокат поднял глаза.

— Вам, наверное, понятнее, чем мне, о чем тут идет речь.

— Это все? — спросил Джош с явным облегчением.

Адвокат покачал головой, снова откашлялся и перевернул страницу.

— «Все остальное мое состояние, которое в настоящий момент исчисляется… — адвокат назвал число, какого овцы никогда не слышали, — я оставляю…»

Адвокат остановился. Его умные глаза поблескивали за стеклами очков, из-под полуприкрытых век он наблюдал за жителями Гленнкилла. Люди молчали. Вдруг раздался истерический смех Кейт.

— «…я оставляю моим овцам, чтобы они, как им было обещано, смогли поехать в Европу…»

При всеобщем молчании Кейт продолжала захлебываться жутким смехом, который, как казалось овцам, холодным дождем стекал по их шерсти.

— Это что, шутка? — спросил Грешный Гарри.

— Нет, — ответил адвокат. — Все совершенно законно. Состояние получаю я. Разумеется, овцам понадобится еще и поверенный, который в качестве пастуха поедет с ними в Европу. Его права и обязанности точно прописаны в завещании.

— И кто же это? — нервно спросил Том О’Мэйли.

— Это не оговорено. Я должен действовать по своему усмотрению. Лучше всего было бы выбрать кандидатуру сейчас. Не хочет ли стать поверенным кто-то из вас?

Все молчали.

Адвокат кивнул:

— Разумеется, вам нужно знать, о чем идет речь. Я кое-что подготовил.

Адвокат раздал всем листы с напечатанным текстом.

Лили хихикнула:

— Читать овцам вслух каждый день не менее получаса? Кто же станет это делать?

— Поверенный или поверенная. Выполнение обязанностей будет контролироваться нейтральной стороной, то есть мной.

— Овец нельзя продавать, овец нельзя сдавать на мясо? При разведении обращать внимание на состояние шерсти? — спросил Эдди. — Экономически это не выгодно.

— И не нужно, — ответил адвокат. — Там внизу указана сумма вознаграждения. Если одна из овец умрет, оно будет уменьшено, но все равно останется привлекательным, я думаю.

— А если они все передохнут? — спросил Габриэль. — От эпидемии, например.

— В этом случае поверенный получает небольшую благодарственную премию, все остальные выплаты прекращаются.

Габриэль вышел вперед:

— Я готов.

— Очень хорошо, — сказал адвокат. — Еще кто-нибудь?

Жители Гленнкилла переглянулись. Они опять уткнулись в листки, потом посмотрели на Габриэля, потом на адвоката. Многие лихорадочно соображали. Странный блеск появился в их глазах, в воздухе повис запах пота. В нем были ожидания. И голод. Но овцы смотрели на Габриэля, который стоял рядом с адвокатом, заложив руки в карманы брюк, и промолчали. Как вожак стада, подумали овцы. Если вожак стада взял на себя какую-то задачу, ни одной овце не придет в голову ему перечить.

Но одна овца все же решилась.

— Что, больше никто? — спросил адвокат. В его ровном голосе прозвучало легкое разочарование.

— Я хотела бы, — произнес теплый голос. Голос для чтения вслух.

— Превосходно.

Адвокат чуть ли не с благодарностью посмотрел на Ребекку.

Она стояла рядом с Бесс, бледная и сияющая. Овцы приободрились. С Габриэлем они не хотели бы оказаться даже в Европе.

— А кто решает, кто из них будет поверенным? — спросила Лили. — Вы?

— Наследники, разумеется, — ответил адвокат.

— Овцы? — Хэм затаил дыхание.

— Овцы, — подтвердил адвокат.

— Тогда нам нужно подняться на выгон, — сказал Габриэль. Его голубые глаза глядели на Ребекку и смеялись.

— Я думаю, что нет, — произнес адвокат. — Мне кажется, что наследники уже здесь. Черный гебридский четырехрогий баран, черноголовая горная, меринос, остальные — клэдверские овцы, скрещенные с черноголовыми, последняя клэдверская отара в Ирландии. Древняя ирландская порода овец. Просто позор, что больше никто не занимается ее селекцией.

Люди обернулись. Сначала в их взглядах было только удивление, но потом они стали смотреть на отару Джорджа с нескрываемой враждебностью. Габриэль оглядел овец критически, наморщив лоб.

— Овцы? Эти овцы? — задыхался Хэм. Никто ему не ответил.

Два стада стояли друг против друга. Людское и овечье. Взгляды людей бегали по овцам, как паразиты по коже. Они неприязненно смотрели на Отелло, Ричфилда и Мельмота. Бараны немного отступили, но убегать не собирались.

— Прекрасно, — повторил адвокат. — Сейчас мы это выясним.

— Как же вы будете выяснять? — с насмешкой спросила Лили.

— Я и сам точно не знаю, — ответил адвокат. — Поскольку мои новые клиенты не могут говорить, попробуем выяснить иначе. Вы, — он указал на Ребекку, — встаньте, пожалуйста, здесь. А вы, — сказал он Габриэлю, — вот здесь. Прекрасно.

Он обернулся к овцам.

— Овцы Джорджа Гленна, — обратился к ним адвокат, получая явное удовольствие от происходящего. — Кто должен сопровождать вас в качестве пастуха во время путешествия в Европу? Господин… — Он вопросительно взглянул на Габриэля.

— Габриэль О’Рурк, — процедил Габриэль сквозь зубы.

— Или госпожа…

— Ребекка Флок, — произнесла Ребекка.

По толпе пробежал удивленный шепот. Даже адвокат поднял брови. Кейт снова истерически захохотала.

— Господин Габриэль О’Рурк или госпожа Ребекка Флок, — произнес адвокат.

Овцы безмолвно переводили глаза от адвоката к Ребекке. Они хотят, чтобы с ними была Ребекка, это ясно, но как сказать об этом адвокату?

— Ребекка! — заблеяла Мод.

— Ребекка! — хором повторили Лейн, Корделия и Моппл.

Но адвокат, судя по всему, их не понял. Овцы растерянно замолчали.

— Ничего не получится, — негромко сказал кто-то из толпы. — Выбирайте Габриэля, он хотя бы знает, как с ними обращаться.

В мгновение ока удивление сменилось враждебностью в адрес Ребекки.

— Да она не отличит овцу от пуховки в пудренице, — пробормотал кто-то.

— Потаскуха, — чирикнул женский голосок.

В толпе зашушукались.

Сквозь шушуканье пробилась простая нежная мелодия. Габриэль что-то напевал по-гаэльски. Раньше это заворожило бы овец, да и теперь мягкому голосу Габриэля трудно было сопротивляться.

Отелло сделал шаг вперед. Отара теснилась у него за спиной. Черный баран бросил на Габриэля короткий взгляд, потом невозмутимо развернулся и пошел к Ребекке. Габриэль ворковал по-гаэльски, как свихнувшийся от страсти голубь-самец, но все было бесполезно. Одна за другой овцы собирались возле Ребекки.

Мод снова заблеяла.

— Ребекка!

— Ребекка, — вторили ей остальные овцы.

— Прекрасно, — сказал адвокат. — Это я называю однозначным ответом.

Он захлопнул папку с бумагами и повернулся к овцам.

— Овцы Джорджа Гленна, — очень вежливо обратился он к ним, — приятного вам путешествия в Европу.

Молча, как во сне, овцы шли к своему лугу. Из слов адвоката и из завещания они поняли немного, но одно было ясно: их ждет Европа. Огромный луг с прекрасными яблонями.

— Мы едем в Европу, — ошеломленно сказала Зора.

— С пастушьим вагончиком. И Ребеккой, — закончила Корделия.

— Это… — Клауд глубоко вздохнула. «Прекрасно», хотела она сказать, или «странно». Но все слова вдруг вылетели у нее из головы. Она немного испугалась.

— Это… как если бы Джордж выставил перед нами целое корыто сахарной свеклы и хлеба, — глубокомысленно заявил Моппл. — И яблок, и груш, и концентратов.

— И таблеток кальция, — добавила Лейн.

Радость приходила медленно, но становилась все больше и больше.

Зоре хотелось на свой уступ, чтобы спокойно все обдумать. Хайде несколько раз подпрыгнула.

— Мы едем в Европу, — распевали на все лады ягнята, а те, кто пасся неподалеку от Ричфилда, могли слышать, что он им тихонько подпевает.

Но большинство овец радовались молча, хотя блеск в их глазах был заметен.

Отелло был просто счастлив. Теперь ему понадобится все мастерство, которому обучил его Джордж в вечерние часы за вагончиком: вести за собой стадо, не терять самообладания во время путешествия, решительно и осторожно проводить остальных мимо препятствий или через них. «Я надеюсь на тебя, — говорил ему Джордж, когда он выполнил все правильно. — С тобой Европа — детские игрушки». И вот теперь мечта сбылась. К сожалению, без Джорджа. Но и с Ребеккой — не так уж плохо.

— Справедливость! — заблеял Отелло. — Справедливость!

И замолк. Что-то было не так. Европа — это прекрасно, но все же, все же… Черный баран резко поднял голову.

— Ничего не выяснилось, — проворчал он.

Овцы очнулись от восторга и посмотрели на Отелло. Он был прав. В завещании говорилось о прекрасных вещах, но того, кто убил Джорджа, они так и не обнаружили.

— Ну и что, — радостно проблеяла Хайде. — Мы поедем в Европу, а убийца останется здесь. Он больше не опасен.

— И все-таки нужно выяснить, — отважно заявил Моппл.

Корделия кивнула:

— Он нам читал. Он оставил завещание, чтобы мы смогли поехать в Европу. Ведь он сам должен был ехать с нами.

— Мы не дадим себя в обиду, — сказала Зора. — Он был нашим пастухом. А его вот так просто взяли и убили. Мы должны все выяснить до того, как отправимся в Европу. Справедливость!

Овцы гордо подняли головы.

— Справедливость! — заблеяли они хором. — Справедливость!

Ближе к вечеру из деревни пришла Ребекка. Дочь Джорджа. Новая пастушка. Она пришла пешком, с небольшим чемоданом в руке. Лицо ее было бледнее выбеленных мелом стен вагончика. Она поставила чемодан в траву и поднялась по ступенькам к двери.

— Я буду жить здесь. До тех пор пока мы не поедем в Европу, — объяснила она овцам. — Только не в этой деревне.

Она долго трясла дверь, давила на оконные рамы, ковырялась булавкой в замке. Потом села на верхнюю ступеньку вагончика и опустила голову на руки. Джордж тоже иногда сидел так, неподвижно и одиноко. Овцам стало неуютно. Они понимали, что Ребекке грустно. Мельмот тихо, мелодично заблеял.

Ребекка подняла голову, словно услышав его. И принялась насвистывать песенку, такую трепетную, как бабочка в первый свой полет.

Незаметно перед ними на краю выгона появилась черная фигура. Овцы нервно шевельнули ушами. Но тут ветер переменился, и они поняли, что это пришла Бесс. Бесс в поисках добрых дел. Неслышно, как привидение, она приблизилась к Ребекке. Ребекка если ее и заметила, то виду не подала. Она сидела и свистела, не поворачивая головы.

— Мне очень жаль, — произнесла Бесс. — Эти язычники!

Ребекка продолжала свистеть.

— У вас ничего не получится, — сказала Бесс. — Эдди говорил, что этот замок с секретом. Его открыть невозможно.

Ребекка продолжала насвистывать, словно не замечая Бесс.

— Пойдемте ко мне, — сказала Бесс. — Переночуете у меня.

— Я не вернусь в эту деревню, — спокойным голосом ответила Ребекка.

Они помолчали.

— Кто такой Уэсли Маккарти? — спросила чуть погодя Ребекка.

— Кто? — Бесс встрепенулась.

— Уэсли Маккарти. Я прочитала газеты в архиве. Семь лет назад. Когда вы были в Африке. Уэсли Маккарти был найден убитым в каменоломне. Сообщили анонимно по телефону. Никаких подозреваемых, никаких арестов, ничего. Про это дело тут же забыли. Я думаю, это то, что вы искали.

— Уэсли Маккарти! — Бесс схватилась за блестящее украшение на шее. — Проныра Маккарти. Так они его называли.

Ребекка подняла брови.

— Много было всяких пересудов, когда он появился. Никто не знал, откуда он, что ему нужно в Гленнкилле. Но деньги у него водились. Он купил Уайт-парк и обустроил его. Какое-то время жил довольно тихо. Так мы думали. Но его не любили. После все, конечно, уверяли, что у них было какое-то предчувствие.

— А потом?

— Поначалу все шло неплохо, — продолжала Бесс. — В «Бешеном кабане», когда он рассказывал, как разбогател, ему смотрели в рот. Начинал он, по его словам, как мелкий фермер, а потом…

Она рассмеялась.

— Люди чуть ли не силой всучивали ему свои деньги. Чтобы он выгодно вложил их за границей. Первые даже что-то получили с этого. Ну вот. — Она пожала плечами. — Об остальном можете догадаться сами.

Ребекка кивнула.

— И вот тут-то все и началось, — продолжала Бесс. — Он стал скупать землю. Вот отсюда, от этого луга, и чуть ли не до деревни. Все принадлежало ему, все. Он хорошо платил, и у людей не было выбора. Денег у них не было. Никто не спрашивал его, что он собирается с этой землей делать. Вначале, во всяком случае. А потом было поздно.

— Поздно для чего?

— Он решил устроить там скотобойню. Самую большую в Ирландии. Когда я собиралась уезжать в Африку, все с жаром обсуждали, как этому помешать. Стали писать петиции в разные инстанции. Когда я вернулась, в деревне — тишина. Уайт-парк стоял пустой. А о том, что его убили, я сегодня слышу впервые…

— А чем была плоха скотобойня? — спросила Ребекка.

Бесс грустно усмехнулась:

— А вам приходилось бывать хоть на одной? Вонь адская! Скотовозки! Чудовищно. У них бы все пошло прахом, у всех. Туризм, во всяком случае. Все эти комнаты с завтраком, «Бешеный кабан», да и все хозяйства в округе, они бы не смогли больше выгодно сбывать мясо. Знаете, люди хоть и злились на Маккарти, но мясо все равно стали бы покупать там, где дешевле.

— Вот оно как, — протянула Ребекка. — А знаете, я не хочу ничего о них знать. Больше не хочу.

Она снизу посмотрела на Бесс, похожую на черное огородное пугало.

— Я приехала сюда, потому что хотела узнать о нем побольше. Прежде всего о том, почему его убили. Перед тем, как…

Она замолчала и провела указательным пальцем черту от кончика носа ко лбу. Этот жест был знаком овцам — так делал Джордж.

— Он написал мне письмо, — чуть погодя сказала она, — а я решила подождать с ответом. Пусть потомится, подумала я.

Ребекка вздохнула.

— Мы бы обязательно помирились.

— Я тоже так думаю, — сказала Бесс.

— Правда? — Ребекка просияла.

— Правда, — ответила Бесс.

— Теперь я немного знаю, как он жил здесь, на краю этой… этой деревни. Впервые за всю жизнь он удивил меня.

Они помолчали. Как по сигналу, обе повернули головы в сторону моря, которое отражало фантастический закат. Овцы из предосторожности посмотрели в том же направлении, но ничего особенного не обнаружили.

— Что вы теперь будете делать? — спросила Бесс спустя какое-то время.

Ребекка пожала плечами.

— Считать овец. А вы?

— Молиться, — ответила Бесс. — Молиться за вас. Прямо сейчас.

Овцы увидели, что она стояла с закрытыми глазами и что-то шептала. В вечерних сумерках ее тень была длинной и ровной. Белая кошка, задрав хвост, прогуливалась по каменной стене у ворот. Запела первая ночная птица. Овцы щипали ароматную вечернюю траву. Все за исключением Мельмота. Он все еще «музицировал». До тех пор, пока сорока не слетела с Вороньего дерева и не села к нему на спину.

Но долго она там не задержалась, а, вспорхнув, полетела на крышу вагончика. То, что она несла в клюве, огнем горело в вечернем закатном солнце. Внезапно блестящий предмет выпал из сорочьего клюва и со звоном упал на верхнюю ступеньку вагончика.

Ребекка схватила его и быстро вскочила. Дверь вагончика скрипнула, и Бесс открыла глаза.

Ребекка залилась задорным смехом:

— Вот это да, я и не предполагала, что это сработает! Принесите мне при случае парочку ваших трактатов.

Бесс прижала руку к груди. Костяшки пальцев побелели.

— Входите же, — пригласила ее Ребекка из глубины вагончика.

Но Бесс отшатнулась от двери и решительно покачала головой. Овцы тоже разволновались. Сейчас что-то должно выйти наружу? Что бы это могло быть? Но из вагончика никто не показывался.

— Мне пора возвращаться, — сказала Бесс. — Это лучше всего. Я дам вам один совет: не зажигайте сегодня вечером свет. Я скажу, что вы уехали.

Она резко повернулась, и ее тонкая, прямая фигурка направилась к деревне, как бывало уже много раз.

Ребекка, взяв чемодан, исчезла в вагончике. Овцы слышали, как повернулся ключ в замке. И зашушукались.

— Она спит? — спросила Корделия.

— Запах у нее был усталый, — сказала Мод.

— Ей нельзя спать, — сердито сказала Хайде. — В завещании записано, что она должна нам читать. Она плохая пастушка.

— Читать, читать, — заблеяли овцы.

И замолчали. К ним подошел Мельмот.

— Чушь! — сказал он. — Вы что, не понимаете? Ребекке нужен ключ.

— Но у нее уже есть ключ, — напомнила Хайде.

Мельмот покачал головой.

— Красному ягненку Джорджа нужны все ключи, — упорствовал Мельмот.

— Ты имеешь в виду ключ от ящика под дольменом? — спросила Клауд.

— От ящика под дольменом, — подтвердил Мельмот. — У кого ключ?

— У меня, — гордо ответила Зора.

— А, Бездонная!

В голосе Мельмота промелькнуло уважение.

— У кого еще?

Никто не ответил. Мельмот кивнул.

— Украденный, ловко спрятанный. Пока не пришла эта Красная… Нам нужно поспешить.

— Мне нужно его отдать? — Зора возмущенно посмотрела на Мельмота.

— Да, пастушке. Она — дочь Джорджа, — кивнул Мельмот.

— Я его и Джорджу просто так не отдавала, — буркнула Зора. — Он ждал меня всегда у обрыва.

— Джордж знал. Она ягненок. Она ничего не знает. Ее надо, как ягненка, ткнуть мордой в молоко, — пояснил Мельмот.

Но Зора была упряма.

Чуть позже Ребекка снова вышла из вагончика. Где-то кричал ягненок, и этот крик не давал ей покоя. Когда она поставила ногу на ступеньку, снова что-то блеснуло. Она нагнулась. Ключ на бечевке. Пожав плечами, она положила его в карман платья. Видно, сегодня был такой день, что она уже ничему не удивлялась.

Ягненок все еще кричал. Она пошла на звук в сторону дольмена.

Овцы с интересом ждали, как она обнаружит спрятанный ящик. Отелло предварительно разгреб землю копытом, чтобы ей было легче. Ребекка поняла быстро. Засмеялась. Вытащила ключ из кармана и открыла ящик. От нее хорошо пахло. Овцы почувствовали это, когда она опустилась на колени, чтобы достать из ящика небольшой пакет.

Она зубами разорвала бечевку. Зашуршал полиэтилен. Что-то сухое просыпалось ей в руки.

Она принюхалась. Овцы тоже. Запах был… чужой. Вкусный. Моппл сразу понял, что это съедобно.

— Трава! — громко сказала Ребекка. — Какой запах!

Овцы переглянулись. Значит, вот она, эта таинственная трава, которую так хотели заполучить люди. Когда Джордж перегонял их на пару недель на другой выгон, такой же маленький пакетик был у каждой из них. Он был спрятан под животом, в шерсти, и примотанный бечевкой. «Пора на дело, — каждый раз говорил им Джордж. — Операция «Полифем». Ах, если бы они знали, что в этих пакетиках была трава…

Теперь дело было за Ребеккой. Даст она им немного травы или нет? Ребекка подняла подол платья и сложила туда все, что нашла под дольменом: груду небольших пакетиков и один пакет побольше, четырехугольный. И папку с бумагами.

Ребекка осторожно несла свое платье-мешок к вагончику. Спрятав ношу, она снова уселась на ступеньки с пылающей точкой у губ.

Сладкий, дурманящий запах поплыл над выгоном. Овец стало клонить в сон. Зато Ребекка стала гораздо разговорчивее.

— Значит, я должна вам читать. И я вам такое прочитаю, чего вам еще никогда не читали. Я уже знаю что. Посмотрим, как вам это понравится.

Слегка покачиваясь, она снова пошла в вагончик и вернулась с книжкой. И раскрыла ее где-то посередине. Овцы знали, что так не делается. Книга открывается с самого начала, а потом постепенно перелистываются одна страница за другой, до обложки. Кое-кто возмущенно заблеял, но большинство овец слишком устали, чтобы протестовать против этого маленького отступления от правил. Трудно ожидать, что юная пастушка с первого раза сделает все, как надо.

Ребекка начала читать.

— «Кэтрин Эрншо, не находи покоя, доколе я жив! Ты сказала, что я тебя убил, так преследуй же меня! Убитые, я верю, преследуют убийц. Я знаю, призраки бродят по земле! Будь со мной всегда… Прими какой угодно образ… Сведи меня с ума, только не оставляй меня в этой бездне, где я не могу тебя найти! О Боже! Она моя жизнь! Я не могу жить без моей души!»[13]

Луна исчезла за темным облаком, и единственным источником света, освещающим страницы, осталась маленькая пылающая точка, которая перемещалась от движения губ Ребекки. Овцы как зачарованные стояли у вагончика. Ребекка казалась похожей на сиамского морского разбойника из книжки «Памела и желтый пират». Книжка захлопнулась.

— Слишком темно, — сказала Ребекка. — Слишком мрачно. Мрачную историю, овцы, я могу рассказать и без всякой книжки.

Она помолчала и выпустила изо рта белый сладковатый дым. И снова заговорила, как будто продолжала читать:

— Жила-была маленькая девочка, и был у нее не один папа, а два. Один — обычный, как у всех, а другой — тайный. С тайным папой она не должна была видеться, но все-таки они виделись и очень любили друг друга. Маме девочки, прекрасной королеве, это очень не нравилось. Но она ничего не могла поделать. Никто ничего не мог поделать. Но однажды девочка поссорилась со своим тайным папой из-за чепухи, полной чепухи, и девочка с тех пор делала все, чтобы его позлить, даже если ей самой от этого было больно. И больше они не встречались и не сказали друг другу ни одного слова. И вот однажды девочка получает письмо. В письме Говорилось, что папа планирует поездку в Европу. Но перед этим хочет ее увидеть. Девочка была очень рада, но решила помучить и его, заставить ждать. И он ждал до самой своей смерти.

История овцам понравилась. Никакого сравнения с тем, что Ребекка им читала. Но овцы так устали, что с трудом воспринимали услышанное. Все, кроме одного.

У Моппла Уэльского не было времени на усталость. С тех пор как Ребекка нашла под дольменом траву, его не оставляло желание ее попробовать. И вот теперь случай подвернулся. Ребекка сидела, смежив веки, и что-то напевала про себя. Возле нее лежал открытый пакетик. В мгновение ока Моппл оказался рядом, сунул нос в пакетик и вывалил на ступеньку содержимое. Когда Ребекка поняла, что произошло, Моппл уже слизывал со ступеньки последние крошки. Она расхохоталась.

— Ах ты, наркоша, — пожурила она.

Моппл стыдливо жевал. Он был разочарован. Запах у травы был куда лучше, чем вкус. Совсем не такой, как у травы на лугу, даже не такой, как у сена. Люди совсем не разбираются в травах. Моппл опустил голову и решил, что больше никогда не будет есть что попало.

Тлеющая точка перед лицом Ребекки погасла.

— Пора спать, — сказала она овцам. Сделав реверанс, Ребекка исчезла в вагончике. На этот раз ключ в замке не заскрипел.

Свежий ночной ветер унес дым, и овцы взбодрились.

— Она очень вежливая, — похвалила Клауд. Овцы закивали — все, за исключением Моппла, который заснул стоя.

Остальным овцам спать расхотелось. Из-за всего пережитого за сегодняшний день они почти не паслись. Поэтому решили остаться на лугу, заодно составив компанию Мопплу, который спал, как орешниковая соня, и добудиться его было невозможно.

Наступила ночь. Сияли звезды, где-то истошно кричал сыч и квакала одинокая лягушка. Где-то выясняли отношения.

Вдруг откуда-то послышалось ворчание мотора большого автомобиля. Лейн подняла голову. Машина остановилась на проселочной дороге. Фары не горели. Из машины вышел человек и неспешно через луг направился к вагончику. Поднялся по ступеням и постучал. Один раз, два раза, еще раз.

19. Пастораль для Мапл

В вагончике было тихо. Мужчина нажал на ручку двери. Скрипучая дверь открылась совершенно беззвучно. И так же беззвучно закрылась.

Вскоре за окнами вагончика заметался бледный неровный свет.

— Вы почуяли? — спросила Мод. — Запах металла? У него тоже пистолет. Как у Джорджа.

Она вздрогнула.

— Но у него же нет мишени! — сказал Рамзес.

Овцы облегченно вздохнули. Без мишени человек оружие применять не станет.

— Может быть, он хочет найти мишень Джорджа, — задумчиво предположила Лейн. — И забрать ее.

Отелло беспокойно поглядывал на вагончик.

— Нам нужно знать, что там происходит.

Овцы подошли поближе. Мапл и Отелло стали у открытого окна вагончика.

— Почему я должен вам отвечать? — произнес мужской голос так тихо, что в нем невозможно было различить хоть какую-либо интонацию. Очень скупой голос.

Ребекка ничего не ответила, но овцы слышали ее дыхание, быстрое и неровное. В вагончике что-то громыхнуло. На пол упал какой-то тяжелый предмет.

— Значит, вы нашли, — произнес мужчина. — Поздравляю. — Где же?

Ребекка негромко рассмеялась:

— Вы мне не поверите.

— Я поверю, — ответил мужчина. — Джордж у нас был одним из лучших. Спец по транзиту из Ирландии в Северную Ирландию. Изобретательный. Ни одного инцидента.

Снова раздался смех Ребекки. На этот раз он звучал чуть громче.

— Значит, это все… трава? — спросила она флегматично.

Отелло обеспокоенно поглядывал на окно.

— В основном трава. Иногда сигареты. Иногда еще что-нибудь. На что есть спрос.

— Вы говорите мне все это потому, что вам теперь не важно, знаю я об этом или нет?

— Думаю, что да, — сказал мужчина. — Ведь у вас папка. Знаете, что можно устроить, имея эту папку? Серьезный удар по нашей фирме.

— Но я же не стану этого делать, — сказала Ребекка.

— Я тоже так думаю.

Ребекка помолчала.

— Я вам верю, — продолжал мужчина после паузы. — Но этого, к сожалению, недостаточно. — Он колебался. — Мне в самом деле очень жаль.

— Вы не могли бы выключить свет? Он слепит меня.

— Да, конечно, — ответил мужчина.

Но тусклый свет из вагончика все же пробивался. Мисс Мапл осторожно принюхалась. Внутри явно было неспокойно.

— Вы не считаете, что это непрофессионально? — помолчав, спросила Ребекка. — У меня теперь хорошая работа, я пасу овец, мне хорошо платят. И все, что мне нужно сделать, — это проехаться по Европе. Я согласна. И против вас я ничего не имею. Чего мне сейчас точно не нужно, так это осложнений. Я ничего не скажу. Никогда. Никому.

— Риск — вот это непрофессионально, — ответил мужчина.

— А еще один покойник на этом лугу — тем более.

— Вовсе нет. Мы знакомы с инспектором, ведущим расследование. Бездарный. И готов к сотрудничеству. Как вам такая версия: незаконная дочь с сомнительным прошлым взламывает дверь вагончика, находит пистолет, принимается его рассматривать и по неосторожности стреляет в себя. Или от горя по любимому папочке. Так бывает. Или от чувства вины…

— В ночной рубашке? — спросила женщина.

— Что, простите?

— Ну, наряд у меня для взломщицы не совсем подходящий, если вы этого не заметили.

— Да-а.

— К тому же пистолет этот Джорджу не принадлежал. Если хотите, чтобы в вашу историю поверили, вам придется взять вот этот пистолет.

Овцы услышали, что мужчина громко испуганно ахнул.

— Осторожно! Сейчас же положите его! Это не дамский пистолетик, мисс.

— Да и я не дама, — прошипела Ребекка. — Вон отсюда!

Что-то с грохотом ударилось о стену. Ребекка вскрикнула. Мужчина выругался.

В вагончике снова стало тихо. Очень тихо.

— Проклятие, — с досадой проговорила Ребекка.

— Не переживайте, — сказал мужчина. — Попытаться стоило.

Чья-то нога ритмично выстукивала по деревянному полу.

— Вы что, смогли бы вот так просто меня застрелить? — спросил мужчина с некоторым уважением в голосе.

— А почему нет? После того, что вы сделали с Джорджем…

— Мы тут ни при чем. Поверьте. Он был и надежный, и обязательный. Большая потеря для фирмы.

Ребекка тяжело вздохнула.

— Вы знаете кто?

— Нет. Во всяком случае, не наши ребята. Так театрально — почти ритуальное убийство. Мы так не работаем. Такие акты устрашения нам ни к чему.

— Вот как?

— Вот так.

Наступило долгое молчание. Потом выстукивания по полу повторились, только темп ускорился.

— Что я могу для вас сделать? — спросил мужчина. — У вас есть последнее желание?

— Последнее желание?

— Ну да. Какое-нибудь желание. Стакан воды? Сигарету?

Ребекка судорожно рассмеялась:

— Где вы тут найдете стакан воды? Вам еще не приходилось это делать, ведь так?

— Да. Не приходилось. Но вы не волнуйтесь.

Ребекка вздохнула. Этот вздох пронзил Отелло до кончиков рогов. Рядом с ним возник Мельмот. Оба напряженно смотрели на приоткрытое окно.

— Проклятие, — сказала Ребекка. — Почему сейчас? Почему именно сейчас? Не могу поверить. Ну что мне сделать, чтобы убедить вас, что я для вас неопасная?!

— Вы наводите меня на одну мысль, — медленно произнес мужчина. — Звучит соблазнительно, но настолько непрофессионально я себя вести не стану.

— Что? Вы подумали, я об этом? — она фыркнула. — Еще чего! Что вы себе вообразили? Вы врываетесь сюда и… Вы думаете, что я сделаю все, что вы захотите, только потому, что у вас пистолет?

— Нет, — растерялся мужчина. — Но вы же сами… Да я вообще об этом не думал!

— Вот как. В самом деле?

— Вы что, думаете, мне это нужно!

Голос мужчины тоже стал сердитым.

Воцарилось долгое молчание.

Потом оба расхохотались и снова замолчали.

— Ладно, — смеясь, сказала Ребекка. — Тогда займемся другим. Садитесь же.

Мужчина хмыкнул.

— Я могла бы вам рассказывать сказки. Как Шахерезада в «Тысяче и одной ночи».

— Так долго я не смогу здесь задерживаться, — заявил мужчина. — Хотя…

В вагончике внезапно все стихло.

Овцы переглянулись. Наверное, там внутри сейчас происходило что-то очень интересное. Может быть, им подбодрить Ребекку?

Мод с Хайде как по команде заблеяли.

— Сказки! Сказки!

Они не успокаивались, пока Мисс Мапл не осадила их:

— Если даже она там рассказывает сказки, как вы их сможете услышать при таком гаме?

Но овцам не удалось послушать сказки. В вагончике вообще больше не разговаривали. Овец это не удивило. Они знали о таких ситуациях из романов о Памеле. Если таинственный незнакомец остается наедине с женщиной, то мужчина и женщина просто замолкают и на этом глава заканчивается. Узнать, что происходило дальше, не удавалось никогда. Для овец это осталось загадкой. Что-то ведь должно было происходить. Люди не исчезают просто так. Некоторые из них появлялись в следующих главах, веселые, здоровые, полные жизни.

Овцы занялись тем, чем занимались обычно во время чтения таких мест: терпеливо паслись, дожидаясь, когда действие продолжится. Только Мисс Мапл однажды подняла голову, чтобы понять, какова атмосфера в вагончике. Все было спокойно. Мапл опять сунула нос в траву.

Уже за полночь, когда наблюдение за вагончиком наскучило даже Мисс Мапл, дверь медленно отворилась. Вышел мужчина. Он стал в проеме и посмотрел на луну.

— Прекрасная ночь, — сказал он. На ступеньках вагончика появилась Ребекка. Подол платья, которое в темноте казалось черным, как у Бесс, она держала двумя руками. Лямка соскользнула, обнажив голубоватое в лунном свете плечо.

Ребекка мурлыкала что-то себе под нос. Потом они посмотрели друг на друга, и Ребекка виновато улыбнулась:

— Я выкурила один косячок…

Незнакомец пренебрежительно махнул рукой.

Ребекка хихикнула:

— И пакета нет. Его слопала овца. Вот эта, толстая.

— Мне кажется, это баран, — сказал мужчина. — Ах ты, растратчик! Но это мы переживем.

Мужчина брал из подола Ребекки пакетики и рассовывал их по карманам пальто. При этом считал.

— …двадцать один, двадцать два, двадцать три. За исключением того, что пошел на овечий корм, здесь все. И папка. А это что такое?

Мужчина держал в руке четырехугольный пакет.

— Я думаю, видеокассета, — ответила Ребекка. — А вы не знаете, что это?

— Впервые вижу, — сказал мужчина, запихивая пакет в карман.

Потом он осторожно взял Ребекку за руку, медленно, как что-то очень хрупкое, перевернул ее ладонью вверх и беззвучно поцеловал кончики пальцев. Потом повернулся и, не попрощавшись, пошел к своей машине.

Когда шум мотора затих, овцы расслабились. Незнакомец взволновал их, хотя они и не знали почему. Но теперь все было в полном порядке. Дочь Джорджа сидела в вагончике, Габриэль со своими овцами исчез, а их ждала Европа.

Но они рано обрадовались. Тишину ночи опять кто-то нарушил. На этот раз к вагончику шумно и неловко двигалась маленькая неуклюжая фигура.

Ребекка возникла в дверях с пистолетом в руках.

Лили тоненько вскрикнула.

— Что вам надо? — устало спросила Ребекка. — Что вы здесь делаете?

— Я только хотела… Я думала…

Лили как загипнотизированная смотрела на оружие.

— Я хотела посидеть здесь, повспоминать о Джордже.

Ребекка покачала головой:

— Я не верю. Я думаю, что вы хотели попасть внутрь.

Она указала пистолетом на дверь вагончика, потом опять направила его на Лили.

— И я хочу знать зачем. А потом я хочу наконец лечь спать.

Некоторое время Лили боролась со страхом. Наконец она сдалась.

— Я только хотела забрать расписку, — сказала она. — Чтобы у них ничего против меня не было. Только расписку!

Она замолчала, но как только Ребекка ободряюще взмахнула пистолетом, опять торопливо заговорила:

— Я иногда работаю в «Одиноком сердце», это гостиница. Так, время от времени. Когда…

Она снова замолчала.

Ребекка с раздражением посмотрела на нее.

— Так что там с «Одиноким сердцем»?

— Клиенты там, ну, они приходят не только…

Лили смущенно провела рукой по волосам.

— Они еще хотят курить травку. А я знала Джорджа, а у Джорджа было то, что нужно… Ну, я у него и покупала. Только хозяйка… Она очень недоверчивая. И жадная. Ей нужны были расписки. С моим именем. А в ту проклятую ночь я просто ее забыла. А потом он умер. Если эту расписку найдут, то у них будет против меня улика. Этого здесь все ждут.

Ребекка опустила пистолет, и Лили немного успокоилась.

— Вы были здесь? — спросила Ребекка. — В ту ночь, когда убили Джорджа?

Она присвистнула. Точно так, как Джордж, когда ему в голову приходило что-нибудь стоящее.

— Если это выплывет, а вы будете продолжать сюда таскаться, то на вас навесят кое-что похуже, чем расписка за купленную траву.

У Лили вытянулось лицо.

— Хэм тоже так говорит. Говорит, что на меня спихнут что-нибудь, если я не поостерегусь. Но мне ведь нужна расписка.

— Рэкхэм? Мясник.

Лили кивнула:

— Он, должно быть, видел меня, когда я возвращалась от Джорджа. Он еще сказал, чтобы я не боялась. Он знает, что я никакого отношения к этому не имею. У него есть доказательства. Но все равно он меня ненавидит. Из-за Кейт.

— Хэм был единственным, кто вас видел? И потом этот несчастный случай у скалы. У вас, должно быть, очень крепкие нервы, если вас беспокоит только расписка.

— Но она мне нужна, — упрямо сказала Лили.

— Вы получите ее, если расскажете подробно, что было в тот вечер здесь, у Джорджа, — пообещала Ребекка.

Лили возмущенно посмотрела на Ребекку:

— Ничего не было! Вообще ничего! Все болтают про меня, рассказывают всякие небылицы. Но Джордж был просто хорошим парнем. С ним можно было пообщаться как с человеком. Я купила траву, и мы немного поболтали. И все. Больше ничего!

Ребекка вздохнула.

— И о чем же вы болтали?

Лили задумалась.

— О погоде. О том, что последние недели стояла прекрасная погода. Походная, он сказал. Он был в отличном настроении, очень веселый. Таким я еще его не видела. Сказал, что траву мне придется покупать в другом месте. Дал мне номер телефона. А потом вдруг… чуть не заплакал. Мне так показалось.

Овцы видели по лицу Лили, что в голове у нее мелькнула новая мысль.

— О черт! Номер я тоже забыла взять!

— Вы получите и номер, — сказала Ребекка.

— Правда?

— Джордж говорил, какие планы у него были на тот вечер?

Лили наморщила лоб:

— Только глоток «Гиннесса» в «Бешеном кабане». Это меня удивило, потому что он не ходил туда. Никогда! Он сказал, что хочет взглянуть на тамошний народец. И кое с кем попрощаться.

— С кем?

— Этого я не знаю. Он не сказал. Старая история, сказал он и еще посмеялся.

— Хорошо.

Ребекка поднялась по ступенькам, ненадолго исчезла в вагончике и вернулась с клочком бумаги.

— «Триста евро получено за шерсть от Лили Томпсон». Да, предательская штука. Номер записан здесь же.

Лили запихнула бумагу в вырез платья и с благодарностью посмотрела на Ребекку.

— А теперь ступайте, — сказала Ребекка, — и если по дороге встретите кого-нибудь, скажите ему, чтобы поворачивал обратно. В следующего, кто нарушит мой сон, я буду стрелять без предупреждения.

Лили испуганно кивнула. Потом заковыляла на каблуках по выгону в сторону ворот. Она прошла уже половину пути, когда овцы снова услышали ее тонкий вскрик. Лили наступила в овечью кучу.

Овцы решили, что им лучше укрыться в сарае. Кто знает, что еще может нарушить сон Ребекки?

— А как же Моппл? — спросила Зора. — Не можем же мы бросить его на лугу?

Моппл все еще спал. Овцы, к своему удивлению, выяснили, что во сне он может идти. Отелло и Ричфилд подталкивали его рогами, а стадо шло впереди, завлекая его призывным блеянием «Корм!».

Перед сном они немного помечтали о Европе.

— Там, должно быть, очень красиво, — сказала Мод. — Повсюду яблони. А вся земля покрыта мышиной травкой.

— Чушь, — сказала Зора. — Европа расположена у обрыва. А всякий знает, что у обрыва мышиная трава не растет.

— А она большая, эта Европа? — спросила Корделия.

— Большая, — уверенно заявила Лейн. — Овце нужно бежать как ветер целый день и всю ночь, чтобы пересечь ее из конца в конец.

— И повсюду яблони? — удивилась Мэйзи.

— Повсюду яблони, — подтвердила Клауд. — И настоящие яблоки, красные, желтые и сладкие, а не такие, как здесь.

Их охватило радостное предвкушение счастья.

Настроение им испортил Отелло.

— Все не так просто, — пробурчал он. — Даже в Европе. И вообще везде. Европа красивая, иначе Джордж не захотел бы туда поехать. Но она и опасная, и чужая. Овцам нужно быть там настороже, так же как и в любом другом месте. Может быть, даже больше.

Ричфилд согласился с ним.

— Нет такого места в мире, где растут только яблони. Наверняка там есть и колючий дрок, и кислый щавель, и рвотный лист. И холодный ветер, и острые камни под копытами.

Ричфилд, как вожак, строгим взглядом окинул свое стадо. Овцы опустили головы. Наверное, самые опытные бараны в их стаде правы. Нет яблок без щавеля. Нет безопасного места.

Ричфилд, увидев, что овцы расстроены, решил добавить что-нибудь ободряющее.

— Мы все же должны радоваться поездке в Европу, — сказал он. — Но не как сказочному лугу, а как… как…

Ричфилд никак не мог найти подходяще слово.

— Как стрижке? — подсказала Корделия. — Режут и щиплют, и голова кружится. Но зато потом легко и прохладно.

Сэр Ричфилд с признательностью взглянул на Корделию:

— Точно, как стрижке.

Успокоенные Ричфилдом, овцы одна за другой стали засыпать. Моппл сделал то, чего раньше никогда за ним не замечали: он захрапел.

Постепенно храп стал размеренным, в нем появились металлические нотки. Мисс Мапл с трудом открыла глаза. Сквозь щели в сарае проникал серый свет. Было раннее утро. И можно было еще немного подремать. Храп неожиданно превратился в грохот и треск. Посыпались камни. Странно, но Мисс Мапл эти звуки показались очень знакомыми. Она слышала их каждое утро практически всю свою жизнь.

Когда она вышла из сарая, Джордж уже сидел на ступеньках вагончика. Мисс Мапл подошла ближе. Заметив ее, Джордж поднял голову и пробурчал:

— За дело, лентяйка!

Мисс Мапл послушно опустила голову в траву. Теперь, когда Джордж так неожиданно вернулся, ей захотелось сделать ему приятное. Но Джордж, по-видимому, остался ею недоволен.

— За дело, — повторил он. Это прозвучало внушительнее, чем раньше. Мисс Мапл поняла, что речь идет о чем-то другом. Она беспомощно пошевелила ушами.

Джордж понял, что одна она ничего не сможет, и свистнул. Это означало «порядок в стаде». Но вместо Тесс из-за угла вагончика вылетела лопата. Он променял отличную овчарку на лопату. Лопата летела к Мисс Мапл и в нескольких шагах от нее врезалась в траву. Два гвоздя, которыми она была прикреплена к черенку, вдруг стали глазами, живыми и внимательными… Мапл беспокойно заблеяла. Но лопата не оставляла ее в покое. Она осторожно подбиралась все ближе и ближе, устремив глаза-гвозди на Мисс Мапл.

У лопаты не было ноздрей, но она втянула в себя воздух, и ее черенок выгнулся, как перед прыжком. Мисс Мапл стало очень страшно. В отчаянии она бросилась к Джорджу, но он был холоден, как стылая земля.

— Почему ты умер, Джордж? — спросила она. Ее слова словно раскатились над лугом. Она произнесла их как человек! Мисс Мапл подумала, что это просто здорово — объясняться с человеком на его языке.

— Я не могу жить без моей души, — сказал Джордж.

Ответ не слишком обнадеживал, но другого она от Джорджа не дождалась. Во время разговора Джордж стал вдруг меняться, причем внешне эти перемены были почти незаметны. Но овца чуяла их. Когда с его губ улетело последнее слово, на ступеньках вагончика сидела уже пустая оболочка.

И в этот момент лопата прыгнула, описав виртуозную дугу, и ее металлическое рыло было нацелено прямо на Мисс Мапл…

И Мисс Мапл проснулась.

— Я знаю, — прошептала она Клауд, прильнувшей к ней во сне.

— Что? — сонно спросила Клауд.

— Все! — заявила Мисс Мапл. — Я знаю, кто убил Джорджа!

20. Что знает Мэйзи

Вскоре все овцы, кроме Моппла, снова были на ногах. Заспанные, но веселые. Мисс Мапл — самая умная овца в Гленнкилле. И теперь она знала все! Все об убийстве Джорджа! Им, конечно, очень хотелось услышать имя убийцы. Но Мисс Мапл, похоже, собиралась с мыслями.

— Я бы никогда не догадалась, если бы этого не было в книжке, — сказала она. — Очень хорошо, что Джордж завещал читать нам вслух.

Овцы не поняли из ее речи ни слова. Они заволновались, видя, как возбуждена Мапл.

— Она еще будет нам читать, — успокаивающе сказала Корделия. — Она должна. Так сказано в завещании.

— Она прочитала достаточно, — сказала Мисс Мапл. — Именно то, что нужно. Вы помните, что она прочла?

Овцы беспомощно оглянулись на Моппла Уэльского. Но он спал как сурок. И даже не шевельнул ушами, когда Зора больно ущипнула его за зад.

Мисс Мапл терпеливо ждала. Но все попытки разбудить Моппла закончились расстроенным блеянием.

— Подумайте, — сказала она.

Овцы повиновались.

— Про покой, — сказала Мод. — Она читала про покой.

— Там еще было про бездну, — добавила Зора.

— Что убитые преследуют своих убийц, — с дрожью вспомнила Корделия.

— Точно, — сказала Мисс Мапл. — Это как след в траве, понимаете? Зачем понадобилась лопата, спрашивали мы себя, если Джордж и так уже был мертв. Зачем?

Мисс Мапл дала стаду немного времени на раздумье, потом потеряла терпение и предложила разгадку.

— Убийца боялся, что его будут преследовать. Лопата должна была этому помешать. Как сможет Джордж преследовать убийцу, если он лежит на лугу, пригвожденный к земле? Так думал убийца. Но, — она сделала внушительную паузу, — он ошибся.

Становилось по-настоящему интересно. Овцы придвинулись друг к другу.

— Потому что убитый может преследовать своего убийцу в каком угодно образе. Об этом тоже было в книжке. Но убийца об этом не подумал. Джорджу вообще не нужен свой образ. Он может выбрать себе какой-нибудь другой. А мы знаем, кого Джордж любил.

— Нас, — гордо заявила Хайде. — Он любил нас больше, чем людей.

— Правильно. Это означает, что Джордж преследует своего убийцу в образе овцы. Теперь нам нужно вспомнить, кого из людей преследуют овцы.

Это было просто.

— Длинноносого! — воскликнули в один голос Лейн, Корделия и Клауд.

— Правильно, — сказала Мисс Мапл.

— Но, — с сомнением спросила Зора, — разве это был не Отелло?

Мапл кивнула:

— Один раз — да. На кладбище. Но он говорил еще что-то про седого барана. Представьте себе Джорджа в образе барана. Он легко мог принять облик седого барана.

— Мне бы хотелось его увидеть, — сказала Корделия.

Мисс Мапл покачала головой.

— Не думаю, что это возможно. Вероятно, его может видеть только убийца.

Овцы вздохнули. Они с удовольствием взяли бы Джорджа в свое стадо.

— Но почему? — проблеяла Хайде.

— Так уж устроено, — примирительно сказала Клауд.

— Да нет же! — Хайде упрямо потрясла головой. — Я имею в виду другое: почему Длинноносый убил Джорджа?

Все глаза обратились к Мисс Мапл.

— Об этом тоже было написано в книжке, — сказала она. — «Я не могу жить без моей души».

Она посмотрела на свое стадо сияющими глазами.

— Ну и что? — проблеяла Хайде.

— Это напомнило мне о том, что смерть и душа как-то связаны между собой, — объяснила Мисс Мапл, слишком сосредоточенная на своей мысли, чтобы сердиться на дерзкую Хайде. — Когда человек умирает, его душа должна покинуть тело. Потому что тело после смерти начинает вонять, а тонкое обоняние души этого вынести не может. Потому что душа уязвима. Мы слышали о псах дьявола.

Кому-то нужна душа Джорджа. Кто-то хочет забрать ее у Джорджа, прежде чем она попадет в пасть псам дьявола. Убийца хотел забрать душу Джорджа себе.

Мисс Мапл перевела дыхание. Овцам казалось, что они почти видят, как ее мысли скачут по сараю, потом по выгону до дольмена, потом к обрыву и снова назад, взад-вперед, с поразительной быстротой следуя какому-то загадочному маршруту.

— Мы сами видели, как боится Длинноносый своей собственной души. Логично, что он попытался найти ей замену…

Овцы задумчиво склонили головы набок. С этой стороны они еще ситуацию не рассматривали. Мисс Мапл торжествующе тряхнула ушами и продолжила:

— Но лопата сама по себе тоже что-то значит. О чем вы думаете, когда думаете о лопате?

— О лопате, конечно, — ответила Клауд недоуменно. Мисс Мапл иногда задавала очень странные вопросы.

Мисс Мапл вздохнула.

— А еще о чем?

— О мышиной траве! — тут же заявила Мод.

Все посмотрели на нее.

— Почему о мышиной траве? — спросила Зора.

— А почему нет? — сказала Мод. — Я часто думаю о мышиной траве.

— Но она тут совсем ни при чем, — заметила Хайде.

— Мапл не сказала, что она должна быть при чем, — обиделась Мод. — Я могу думать о мышиной траве сколько хочу.

— Но она ничего не значит, — сказала Хайде.

— Она значит очень много! — Мод сердито посмотрела на овец. — Теперь и я буду всю ночь думать о мышиной траве!

Мод закрыла глаза и сделала вид, что она и впрямь думает о мышиной траве. Овцы прекратили препираться и снова занялись лопатой. Итак, для чего нужна лопата?

— Огород! — проблеяла Зора.

Это было очевидно. Джордж перекапывал огород лопатой. Он выпалывал сорняки и чертил лопатой прямые линии. Древком лопаты он проводил узкие борозды и опускал туда семена. Между лопатой и огородом, безусловно, была связь.

Мисс Мапл удовлетворенно кивнула:

— Точно. Я была уверена, что лопата была выбрана не случайно. Божья нива, помните? Это намек. Огород, где сажают мертвых. Лопатой. Лопатой Длинноносый выкапывает ямы и добывает души. Ему нужна не одна душа. Он хочет иметь запас.

Овцы были поражены. Все вдруг сошлось, одно укладывалось в другое так же просто, как каштаны лежат в своей кожуре. Мисс Мапл и в самом деле самая умная овца в Гленнкилле.

— Но… — раздался робкий голос. Овцы повернули головы. Мэйзи! Именно Мэйзи! С любопытством и некоторой долей злорадства овцы приготовились к монологу Мэйзи.

— Но этого не может быть, — заволновалась Мэйзи. — Он говорил, что Джордж — потерянная душа. Если он думал, что Джордж уже потерял душу, то не было никакого смысла ее у него забирать.

Мэйзи смущенно тряхнула ушами.

Овцы сердито посмотрели на нее.

Но Мисс Мапл не обиделась. В конце концов, главное — установить истину, а не доказать свое умственное превосходство. То, что она умна, она и так знала. А до истины, по всей видимости, было еще далеко.

— Я уверена все же, что дело тут в душе, — сказала она. — Значит, должно быть какое-то другое объяснение.

— А у Бесс нет души, — вдруг проблеяла Мод, которой уже наскучило думать о мышиной траве.

Хотя овцам такое еще ни разу не приходило в голову, они тут же поняли, что она права. Тот, у кого такой мертвый запах, не может иметь обоняния.

Мисс Мапл замерла. Даже уши у нее не дрожали. Она стояла неподвижно, как стоят очень старые бараны, погруженные в свои мысли.

— Но Бесс хочет иметь душу, — произнесла она наконец. — Непременно. Потому что без души жить нельзя. Так написано в книге.

Отелло поднял голову. По его глазам овцы догадались, что он что-то понял.

— Год за годом она приходила к Джорджу, — продолжала Мисс Мапл. — Она приносила ему книги, потому что знала, что он любит читать. Она надеялась, что Джордж полюбит ее так сильно, что в конце концов отдаст ей свою душу.

— Но Джордж этого не сделал. Он сжигал ее книги, — сказал Рамзес.

— Точно, — сказала Мапл. — Потом Бесс стала говорить о добрых делах и о том, что душа Джорджа в опасности. Она хотела забрать ее с собой, в какое-то безопасное место, где бы душа могла творить добрые дела.

— К Длинноносому? — с любопытством спросила Хайде.

— Это, разумеется, был только предлог, — объяснила Мисс Мапл. — На самом же деле Бесс хотела оставить душу себе, и Джордж никогда бы больше ее не увидел.

— Но Джордж не соглашался, — подхватила Лейн. — Джордж просто работал в огороде. С лопатой.

— И это тоже было разумно, — сказала Мисс Мапл. — Так он стал сам делать добрые дела. Теперь у Бесс уже не было предлога забрать его душу.

Тут овцы стали вспоминать, как Бесс появлялась у вагончика и говорила о душе Джорджа. И как они доверчиво ее принимали. Только теперь им стало ясно, что она замышляла на самом деле.

— Как лиса, — сказала Корделия. — Лиса, которая находит раненого ягненка. И преследует его — кругами. Круги все сужаются, до тех пор пока ягненок не ослабнет настолько, что уже не может сопротивляться.

— Но Джордж не был слабым, — гордо заявил Отелло. — Он всегда сопротивлялся.

Мисс Мапл кивнула:

— А Бесс ждала. Когда-нибудь, думала она, когда-нибудь… А потом вспомните, что я вам сказала: все дело в лопате. Она указывает, что Джордж сопротивлялся. Это означает, что Бесс не могла добраться до его души.

Мисс Мапл сделала небольшую паузу.

— Но вот она узнала, что Джордж хочет уехать. В Европу. Вместе со своей душой. Все эти годы она ждала, как паук в паутине. Ей нужно было что-то предпринять, чтобы ее ожидание не оказалось напрасным. И мы знаем, что она предприняла.

Потрясенные овцы молчали. Все, кроме Зоры.

— А как быть с убитыми, которые преследуют своих убийц? — спросила Зора. — Овцы ведь не преследуют Бесс.

Мапл задумалась.

— Со стороны, может быть, так оно и выглядит, — согласилась она. — Но на самом деле это не так. Мы собственными глазами видели, как преследовали Бесс.

Овцы задумались, но так ничего и не смогли припомнить. А Моппл, обладатель самой блестящей памяти, только храпел.

— Помните, что говорилось в книге: «Мы не можем видеть призрака», — сказала Мисс Мапл. — Видит его только убийца. И мы были свидетелями, когда Бесс увидела призрака. На пикнике. Помните, как Бесс уставилась на то место, где был убит Джордж? Ей стало так страшно, что она не могла есть.

Овцы вспомнили. Отсутствие аппетита при виде таких лакомых вещей, разложенных на пестром пледе, — несомненный признак того, что Бесс было очень страшно.

— Второй раз — когда Ребекка открыла дверь вагончика. Мы все ждали, что что-то выйдет наружу. И Бесс видела…

Они вспомнили, как Бесс расширенными глазами смотрела на дверь вагончика, замерев от ужаса.

— Ты думаешь?.. — догадалась Клауд.

Мапл кивнула:

— Бесс видела призрак Джорджа. Однажды она даже чуть не проговорилась. Помните, она сказала, что сможет жить здесь снова не раньше, чем черная овца покинет стадо. Ведь не Отелло же она имела в виду? Нет, она говорила о призраке Джорджа!

Теперь никаких сомнений не было. Мисс Мапл выяснила все до конца. Овцы смолкли.

— А она заполучила ее? — спросила Корделия.

— Что?

— Душу Джорджа. Заполучила она ее или нет?

— Если и заполучила, то ей придется отдать ее, — строго заявил Сэр Ричфилд. — Душа — это противоположность вещи. Что-то, с чем можно открывать мир. Душа — это что-то очень ценное и важное, даже если она такая маленькая, как у людей.

Мисс Мапл покачала головой.

— У нее нет души. Сами посмотрите. У нее такой вид, словно она потеряла что-то навсегда.

Мапл была права. Овцы обрадовались, что душа Джорджа улизнула от Бесс. Но в этом ли заключается справедливость?

— Справедливость! — вдруг заблеял в тишине зимний ягненок. Его не стали прогонять.

— Справедливость! — согласился Отелло.

— Справедливость! — заблеяли все остальные.

— Но в чем? — спросила Лейн.

— Она виновата в том, что Джордж умер, — сказала Клауд. — Будет справедливо, если она тоже умрет.

Это звучало убедительно.

— Не так уж и трудно, — заявил Отелло. — Может быть, мы и не сможем убить ее так же, как убивала она — ядом и лопатой. Но мы можем, например, сбросить ее со скалы.

— Только не со скалы, — возразила Зора.

— Ну и другим способом будет нетрудно, — стоял на своем Отелло.

— Но она говорила, что не боится смерти, — проблеяла Хайде. — Помните? Она все время повторяла это. Но Бесс должна бояться!

Это было справедливо. Ведь они-то такого страха натерпелись в последние дни.

— Мы можем опять притвориться, что заболели, — предложила Корделия. — С Габриэлем это сработало.

Но овцы понимали, что на овечью болезнь Бесс просто не обратит внимание.

Мапл нервно забегала.

— Нужно, чтобы все вышло наружу. Этого боятся они все. Нам нужно постараться, чтобы все вышло наружу. Не из пастушьего вагончика, а из наших голов. Все люди должны это знать. Это и есть справедливость.

— Но они нас не понимают, — заметила Клауд.

— Верно, — признала Мисс Мапл. — Но я думаю, что мы найдем способ им все объяснить, стоит только обратить на себя внимание. Но, увы, они совсем не замечают нас. Их интересует только вагончик.

— За исключением мясника, — ввернула Сара. — Мясника-то как раз овцы очень интересуют.

Но общаться с мясником никому из них не хотелось.

Но мисс Мапл не отступала.

— Есть идея. И мы заставим людей обратить на нас внимание.

Мисс Мапл просияла. Но единственной овцой, способной радоваться ее гениальной идее, была она сама. Все остальные за время ее раздумий уснули.

Они проснулись рано, но решили не выходить из сарая и составить компанию Мопплу, который все еще не мог выйти из своего затянувшегося сна. Утреннее солнце проникало сквозь все щели и дырки и отливало золотом на их шерсти. Настроение у всех было приподнятое.

— Раз они хотят выбрать самую умную овцу, то им придется обратить внимание на овец.

Идея всем понравилась. Втайне их очень интересовал конкурс «Самая умная овца Гленнкилла». Ходили слухи, что там кормят клевером и яблоками и что овцами там все восхищаются. Джордж запрещал им участвовать в конкурсе. «Еще чего не хватало, — говорил он. — Это жюри, эти пьяницы будут судить моих умных овец».

Теперь Джордж был мертв и не мог ничего запретить. Пьяницы они там или нет, но если овцы примут участие, они смогут установить справедливость.

— Мы будем участвовать, — одобрил инициативу Сэр Ричфилд. Глаза его светились энтузиазмом.

— Но как это сделать? — спросила Клауд.

Они стали вспоминать, что им известно о конкурсе.

— Это ловушка для туристов. Если больше нечего предложить… — сказала Хайде.

— Он проходит в «Бешеном кабане», — вспомнила Зора.

Овцы видели этот паб, когда переходили на другие выгоны. Оттуда несло виски и пивом, а в окнах торчали деревенские и следили за Джорджем и его овцами, пока те не исчезали за поворотом.

— Мы просто пойдем туда! — отважно воскликнула Зора. — Другие овцы тоже ведь как-то туда попадают.

Другие! Там будет полно овец, очень умных овец, у которых есть чему поучиться. Может быть, потом они объединятся в большое стадо. Сара радостно шевелила ушами, Зора глубоко, с наслаждением вдыхала прохладный утренний воздух, а Клауд от восторга улеглась на солому.

— Но когда? — спросила Лейн. Они знали, что конкурс бывает раз в году. А год — это очень долго, от одной зимы до другой.

— Послезавтра! — сказал Моппл.

Овцы повернулись. Моппл Уэльский проснулся и смотрел на них ясными глазами.

— А ты откуда знаешь? — спросила Хайде. — Почему обязательно послезавтра?

— Так сказал Габриэль, — ответил Моппл. — Мяснику. Когда мясник предупреждал его насчет нас.

Значит, послезавтра! Две ночи поспать, и все. Очень мало времени на подготовку. И совсем нет времени на эмоции.

Но Мисс Мапл скептически посмотрела на Моппла:

— Но одна ночь прошла. Значит, конкурс будет не послезавтра, а уже завтра.

— Послезавтра, — упрямо повторил Моппл.

— Ты все проспал, — объяснила Мисс Мапл. — Послезавтра будет завтра.

— Но я его запомнил, — сказал Моппл. — А если я что-то запоминаю, то оно уже не меняется. Даже во сне. Никогда.

— И все-таки, — настаивала Мисс Мапл, — оно изменилось.

Моппл Уэльский оскорбленно отошел в угол и с шумом принялся за охапку сена. Остальные решили, что не станут расстраиваться и портить себе радостное настроение. Завтра так завтра!

— А еще нам нужен номер! — воскликнула Хайде.

Да. В конкурсе «Самая умная овца Гленнкилла» можно было участвовать только с каким-нибудь номером.

— Что такое номер? — спросил ягненок.

В сарае стало тихо. Где-то очень далеко мычала корова. Машина проехала по дороге, фырча не громче жука. В сене зашебуршился мышонок, его лапки застучали по шершавому сухому дереву, как капли дождя. Большой коричневый паук беззвучно пробирался сквозь лес овечьих ног.

— Может быть, этот номер лежит в чуланчике для инструментов? — предположила Корделия. Джордж хранил в сарае для инструментов много полезных вещей.

— Даже если и так, — сказала Зора, — как мы узнаем, что это он?

— Мы можем взять с собой все незнакомые вещи, — предложила Хайде, которая во что бы то ни стало хотела попасть на конкурс.

Они направились к чулану, и Лейн носом ловко выбила задвижку.

Дверь скрипнула. Пахнуло застарелой пылью, маслом, металлом, пластиком и другими не очень приятными запахами. Овцы с надеждой осматривали чуланчик. Это крошечное пространство, такое маленькое, что здесь не поместилась бы и овца, было доверху забито вещами. Очень может быть, что среди них спрятался номер.

Коса. Пастуший посох. Машинка для стрижки овец. Бутылочка масла. Ящик с инструментами. Крысоловка и семена для огорода. Семена пахли неплохо. Коробка с гвоздями. Маленькие грабли. Противоблошиный ошейник Тесс. Маленькая банка с крысиным ядом. Красно-белая тряпка и замша для протирки окон. Вещи, хорошо знакомые овцам. Они точно знали, что делал с ними Джордж. И никаких номеров.

Лейн огорчилась до слез.

— Ничего!

И вдруг они услышали тихое хихиканье. Мельмот. Овцы повернулись к нему и испуганно замерли. Ощущение было такое, будто Мельмот превратился в совершенно другое животное. Он на задних ногах маршировал, как двуногий. Его движения были неловкими и немного смешными. А главное, совершенно бессмысленными. Овцы задрожали.

— Что это? — ахнула Корделия.

— Это, — сказал Отелло, тоже поднимаясь на задних ногах, — это номер.

* * *

Солнце уже стояло высоко в небе, когда Ребекка босиком вышла из вагончика и потянулась как кошка.

Овцы совещались. Ничто из того, что они умели, номером не являлось. Ни умение пастись и сидеть на уступе. Ни умение прыгать и все вокруг замечать.

— А умение слушать? — спросила Хайде.

Отелло покачал головой:

— Номер — это что-то совершенно необычное. Например, хождение на задних ногах. Или размахивание полотенцем, которое вы держите в зубах. Или катание мяча.

— А зачем овце катать мяч? — спросила Мод.

— Вот именно, — усмехнулся Отелло.

— Они думают, что если овцы умеют делать бессмысленные вещи, то они умные? — Клауд недоверчиво посмотрела на Отелло.

Отелло фыркнул.

— Нам не нужно это понимать. Нам нужно просто это знать.

Мельмот одобрительно кивнул.

— У нас нет мяча, — сказала Лейн, которая была очень практичной овцой.

— Я думаю, что у нас нет никакого номера, — невозмутимо заявила Зора. — К счастью.

Овцы расстроились. Но Мисс Мапл было не так-то просто обескуражить.

— Это не столь важно, — сказала она. — Нам просто нужно, чтобы нас заметили. Нам не нужна победа.

— А мне нужна, — заявила Хайде.

Мисс Мапл не обратила на ее слова никакого внимания.

— Если мы попадем туда, они нас заметят. И тогда мы сможем сделать так, чтобы они поняли.

— Что они должны понять? — спросила Мод.

— Что его убила Бесс. Сначала отравила ядом, но все равно осталась недовольна, потому что ей нужна была его душа. И воткнула лопату, чтобы призрак не преследовал ее, — попытался объяснить Рамзес.

— Они не поймут, — простонал Моппл.

— Надо попроще! — сказала Мисс Мапл.

— Бесс — убийца Джорджа. Сначала ядом, потом лопатой, — предложила Хайде.

— Еще проще! — сказала Мисс Мапл.

— Бесс — убийца — Джордж, — измученным голосом произнесла Зора.

— Точно! — воскликнула Мисс Мапл. — Если нам повезет, они нас поймут.

Овцы переглянулись. Три простых слова, но как трудно будет объяснить их людям…

Они надеялись на Мисс Мапл. Но умная овца исчезла. Они услышали странные звуки в углу сеновала, как будто кто-то царапал стену. Через минуту Мисс Мапл снова была с ними — с прилипшей грязью на носу и цепочкой мясника в зубах.

У Мисс Мапл родился план.

21. Фоско объясняет ситуацию

Инспектор Холмс был расстроен. Перед ним стоял стакан с «Гиннессом», и в любое другое время он с удовольствием бы расслабился, но только не сейчас. Сейчас он пил «Гиннесс» по долгу службы. И это портило ему весь кайф. А тут еще этот дурацкий конкурс, полно туристов и местных, все в приподнятом настроении. Настроение ему и не нравилось. Веселье — это, конечно, прекрасно, но люди здесь были буйные. Может быть, ему так казалось, потому что сам он никакого удовольствия не получал.

Ему не надо было работать в полиции. С таким именем. В Голуэе есть один Ватсон, так того тоже не оставляют в покое, а уж ему-то… Идиотские подколки — это самое меньшее, что приходится выносить. Все безнадежные случаи, все висяки спихивают именно ему. Не его вина, что у него самая низкая раскрываемость во всем графстве. И никакой надежды на успех. А тут еще это дело… Убийство Джорджа Гленна. С самого начала он знал: если это сделали родственники, то ему никогда не докопаться. У этой рыжеволосой пышки, разумеется, железное алиби. Потом эта канитель с завещанием. Он решил, что арестует наследников. Ничего лучшего, чем арест, он не придумал. Ведь арестованных потом всегда можно выпустить.

Но теперь! Не может же он арестовать отару овец! Честно говоря, все эти овцы и этот овечий конкурс ему порядком надоели.

А в пабе «Бешеный кабан» в центре праздничного зала была установлена деревянная платформа. К ней прикрепили сходни. За платформой стояли пастухи со своими чемпионами. От кого из них шел тяжелый, тошнотворный запах, сказать было трудно. Может быть, виноваты в этом были туристы. Большинство из них в жару приехали на велосипедах. Но зачем он-то приперся сюда? Чего ждет? Что убийца в подпитии сам признается? Что овцы подскажут ему, куда двигаться дальше? Собственно говоря, ему просто не хотелось возвращаться в контору, к горе нераскрытых дел, вот в чем секрет. А здесь можно еще немного понаблюдать.

Стало немного тише, хотя овцы продолжали радостно блеять. На платформе появился тощий человек. Если это хозяин, то, как говорят, не в коня корм. И не ему бы желать приятного аппетита собравшимся, а вон тому толстяку в инвалидной коляске. Кстати, а ведь это они обнаружили труп. Точно. Бакстер и Рэкхэм.

Скрытный тип этот Бакстер. Ему во время допроса понятно было. Но сейчас он за минуту наговорил столько: святой Патрик… Йитс и Свифт[14]… Традиции… Гленнкилл гордится своими овцами. Так, пора пропустить еще бокальчик…

Наконец тощий закончил свою речь. Конкурс начался. Теперь и в самом деле наступила тишина. Напряженная тишина. Даже овцы перестали блеять.

И в этой тишине вдруг раздался стук в дверь. Минуту назад этого бы никто не заметил, но теперь все глаза обратились к двери. Вообще-то стучаться в двери пивной довольно глупо. Может быть, это какой-то дурацкий местный ритуал? Но в зале никто не двинулся с места. Стук повторился. Колотили каким-то твердым предметом. Но кто-то поднялся, только когда постучали еще раз.

Длинноносый пастор подошел к двери и с улыбкой толкнул ее от себя. Улыбка мгновенно слетела с его губ. Глаза застыли от ужаса.

Когда дверь открылась, овцам захотелось тут же убежать. Они не думали, что на свете так много людей, им не хватило бы места даже под старой липой. А вонь! Запахи отдельных людей слились в огромный запах, дымный, кислый и затхлый, абсолютно чужой. Он обволакивал ноздри, как масло, лишая возможности что-нибудь чуять.

В пивной висел плотный, как туман, сигаретный дым. У овец из глаз брызнули слезы. Казалось, что их всех накрыло какой-то странной пеленой. Где-то приглушенно играла музыка, чьи-то ноги шаркали под скамьями. И больше ничего.

Люди молча уставились на них. Длинноносый, распахнувший дверь, с открытым ртом отступил на несколько шагов назад, упал на стул и прижал руки к груди. Отелло шагнул вперед, прямо в узкий проход между рядами столов. Остальные шли следом за ним. Не потому, что так было нужно, — больше всего им хотелось бежать сломя голову из этого адского места. Просто ничего другого им не пришло в голову. Поначалу все овцы хотели выступать на конкурсе «Самая умная овца Гленнкилла», и многие были в обиде, когда в конце концов все сошлись на четырех кандидатурах — Мисс Мапл, Моппл Уэльский, Зора и Отелло. Теперь страх вытеснил и гордость за себя, и предвкушение успеха. Но Отелло был их вожак. И теперь они должны следовать только за ним.

А он был настоящим вожаком и отважно вел их за собой. С высоко поднятой головой он ступал между столиками. Едва не наступая ему на копыта, шла Зора, затем Мисс Мапл, а замыкал шествие толстый взволнованный Моппл Уэльский с тряпкой, зажатой в зубах. Вонючая тряпка была их важнейшим реквизитом.

Когда они почти миновали центр зала, один из присутствующих что-то крикнул. И начался дикий шум. Люди ритмично хлопали в ладоши, ревели и стучали. Овцы прижались плотнее друг к другу, так как Моппл, оказавшись на уязвимой позиции замыкающего, запаниковал и врезался в Мисс Мапл.

— Что это? — испуганно простонала Зора.

— Аплодисменты, — невозмутимо ответил Отелло. — Это означает, что им нравится.

— Этот галдеж? — поразилась Зора, но Отелло снова двинулся вперед, а Зору и Мапл сзади подталкивал Моппл.

Хлопки и крики не прекращались. Они преследовали их все время, пока они шли по залу. К моменту, когда Отелло вывел их на подиум, шум стал просто невыносимым. Черный баран остановился и повернулся к людям. На квадратном помосте овцам стало посвободнее. Но их слепил свет. Моппл, Мапл и Зора снова спрятались за спиной Отелло. Отелло три раза наклонил голову к полу. Шум стал еще громче.

— Нужно, чтобы они прекратили орать, — пробормотал Моппл, не выпуская тряпки изо рта. — Сделай так, чтобы они замолчали.

Но Отелло не стал ничего делать. Он просто стоял и спокойно смотрел на людей. Остальные овцы с опаской поглядывали по сторонам. С задней стороны подиума они увидели еще одни сходни. Они вели вниз, в угол, где стояли другие овцы со своими пастухами. По сравнению с адом, который был перед ними, там было мирно и спокойно. Им захотелось туда. Но Отелло не собирался уходить. Он чего-то ждал. Постепенно шум стал утихать и наконец прекратился совсем.

Отелло встал на задние ноги.

Снова раздались восторженные крики — еще громче, чем раньше.

— Видите, — сказал Отелло, не поворачиваясь, — это очень просто. Если мы что-то делаем, они шумят. Если мы ничего не делаем, они молчат.

— Так давайте ничего не делать, — сказал Моппл Уэльский.

— Это совсем неопасно, — сказал Отелло, опускаясь на четыре ноги. — Это всего лишь зрители.

Отелло повернулся и повел свое маленькое стадо по вторым сходням в угол, к остальным овцам.

Этот закуток был отгорожен небольшим заборчиком с калиткой. Отелло открыл ее передним копытом, пропустил овец внутрь и носом закрыл за собой калитку. Они огляделись. Другие овцы были привязаны к забору. Пастухи сидели за столом в центре и, раскрыв рот, пялились на вновь прибывших.

— Ты была права, — шепнула Зора Мисс Мапл. — Вниманием овцы здесь не обделены.

В обществе других овец они почувствовали себя лучше. Отелло провел их в спокойное местечко между толстым седым бараном и коричневой маточной овцой. Они стали ждать, что будет дальше.

Аплодисменты постепенно перешли в возбужденное бормотание. По сравнению с прежним галдежом это была отрада для слуха. Мужчина в очках стал пробиваться сквозь толпу, с любопытством окружившую огороженный угол. Заметив очкарика, пастухи бросились к нему.

— Это против правил, — кричал один.

— Почему нам никто не сказал? Почему их нет в программе?

— Вон отсюда!

— Как же так? Вы сказали, что заявить можно только одного участника. Я привел бы еще Пегги, Молли и Сью, вот тогда бы вы посмотрели!

— Они не заявлены. — Мужчина смущенно улыбнулся. — Честно говоря, я не знаю, откуда они. И где их хозяин.

Пастухи молча переглянулись.

— Пастух не придет, — сказал один из них.

— Почему вы так уверены? — спросил очкастый.

— Он умер, — пояснил мужчина. — Это овцы Джорджа Гленна.

Очкастый растерянно охнул.

— Их нужно исключить! — закричал толстый краснорожий фермер. — Выгоните их!

Овцы испугались. Их выставят вон, когда потрачено столько сил, когда они так близко к цели?

— Это не так просто, — сказал Очкастый. — Слышите, что творится с людьми? С туристами? Они в восторге. Представляете, что будет, если мы их выгоним?

— Мне все равно, — буркнул один из пастухов. — Правила есть правила.

— Нет. — Мужчина покачал головой. — Зачем лишать людей удовольствия?

— Удовольствия? — в бешенстве закричал краснорожий.

— Мы разрешим им выступить вне конкурса, — примирительным тоном сказал Очкастый, — в самом конце, когда всем уже будет все равно.

Недовольные пастухи снова уселись за стол, бросая злобные взгляды на овец Джорджа.

Моппл, Мапл и Зора округлившимися глазами смотрели на то, что происходило вокруг. Детские руки протягивали им через ограду сласти, хлеб, пирожок и даже мороженое. Но прикоснуться к еде не пришло в голову даже Мопплу. Впервые в жизни у него не было аппетита. Может быть, все дело было в тряпке, которую он положил рядом с собой на солому. От нее отвратительно пахло.

Музыка стала громче. На этот раз звуки исходили не из маленького серого радиоприемника. Группа людей маршировала по подиуму и что-то делала со странными инструментами. Это была красивая музыка, она заставляла их сердца биться быстрее, как во время галопа. Зеваки у ограды достали маленькие аппараты и стреляли в овец вспышками света. Мапл заморгала. Она была самой умной овцой в Гленнкилле, но в этот момент решила, что об этом никто не должен узнать.

В поисках помощи Мапл Зора и Моппл обернулись к другим овцам. Коричневая овца справа от них нервно жевала соломинку. Мапл уже собралась задать ей несколько вопросов, но заметила толстого барана с бархатисто-серой шерстью, который с интересом ее изучал.

— Очень умными вас явно не назовешь, — сказал баран лукаво. — Явились сюда, как на летний луг. Участвовать в конкурсе! Нет, умными я бы вас не назвал.

— Другие тоже участвуют, — сказал Моппл Уэльский.

— Другие тоже не слишком умны, — сказал чужой баран.

Бараны с интересом рассматривали друг друга. Моппл еще не встречал ни одну овцу толще себя. Серый баран сразу внушил ему уважение.

— Но ты тоже принимаешь участие, — сказала Мисс Мапл, несколько уязвленная. В конце концов, участвовать в конкурсе «Самая умная овца Гленнкилла» было ее идеей. — Значит, ты тоже не очень умный.

— Нет, неверно, — сказал серый. — Я Фоско. Все остальные здесь в первый раз. Они понятия не имеют, что их ждет. Все, включая вон того, пестрого, который здесь побывал столько же раз, сколько и я. Но и он не знает. Он каждый год забывает. Только сумасшедший будет участвовать второй раз.

— Значит, ты сумасшедший? — спросила Мисс Мапл.

— Опять не то, — сказал Фоско. — Другие участвуют. Я побеждаю.

Мапл хотела еще что-то спросить, но тут музыка смолкла. Очкастый вышел на деревянный помост.

— Дамы и господа! Наконец мы близимся к цели. Через несколько минут начнется традиционный конкурс на звание самой умной овцы Гленнкилла. Овцы по очереди будут показывать вам свои номера. Победителя определяете вы. В конце программы вы отметите его в своем бюллетене. И разумеется, у нас есть призы. Для вас это неделя кулинарных деликатесов из баранины в «Бешеном кабане». Для овец… тоже.

Люди протестующе закричали.

— Простите меня за эту шутку, — продолжал Очкастый. — Разумеется, самая умная овца Гленнкилла не пойдет под нож. Победителя ждет пинта «Гиннесса» и венок из ирландского клевера. Потом он сможет в турне по пабам Баллишанона, Бандорана и Баллинты[15] показать зрителям все, на что способен.

Очкастый не показывал никакого номера. Но аплодисменты все же сорвал.

— Пастух получает небольшую премию в 200 евро. Бурные аплодисменты, пожалуйста! На этом я объявляю конкурс «Самая умная овца Гленнкилла» открытым!

Присутствующие послушно зашумели.

Отелло сердито посмотрел на Очкастого. Зора вздрогнула, а Моппл судорожно сглотнул. Замечание по поводу деликатесов из баранины оставило во рту неприятный привкус.

Фоско подмигнул им:

— Он говорит так каждый раз. Посмотрите на меня. Похож я на деликатес, по-вашему?

— Итак, мы начинаем, — объявил Очкастый. — Аплодисменты Джиму О’Коннору и Смарти.

Фоско захихикал:

— Как раз первый. Смотрите внимательно.

Овцы вытянули шеи. Красномордый фермер встал и на поводке повел пестрого барана на помост. Люди постепенно замолкали.

Фермер поклонился.

— Смарти — единственная в мире овца, играющая в футбол, — объявил он и положил на пол перед Смарти мяч с черно-белыми пятнами.

Фоско обернулся к овцам Джорджа:

— Его задача — пинать мяч копытом.

Смарти добросовестно обнюхал мяч со всех сторон. Потом прикоснулся передней ногой к голове. На лице его хозяина была уверенность в его полном триумфе. Смарти уставился на мяч, словно увидел его в первый раз. Он не спешил. Кое-кто из публики засвистел. Хозяин начал терять терпение. Он подошел к Смарти и сам пнул мяч ногой. Удар получился слишком сильным, и мяч покатился по сцене. Смарти пошел за ним следом и попытался вцепиться в него зубами. Но мяч откатился еще дальше. Случилось то, что должно было случиться: мяч прыгнул с помоста, а Смарти, не колеблясь ни секунды, скатился за ним прямо на середину стола, за которым сидели зрители. Покатились бокалы, люди за столом возмущенно закричали.

У овец глаза на лоб полезли от такой дурости.

— Посмотрите на него, — фыркнул Фоско, — из года в год повторяется одно и то же. Во всем стаде глупее нашего барана только фермер.

Смарти, единственная овца на свете, играющая в футбол, собрал лишь жидкие аплодисменты. Очкастый, вновь появившись на сцене, извиняюще улыбнулся.

— Симон Фостер и Эйнштейн. Защита титула, — объявил он.

— Это я, — сказал Фоско. — Они думают, что меня зовут Эйнштейн.

Его маленькие глазки светились заговорщицки, как будто выступление под фальшивым именем являлось каким-то хитрым ходом с его стороны.

Хозяин Фоско был большой, сильный и еще толще, чем Фоско. В одной руке у него была сумка, другую он держал в кармане. Оба спокойно вышли на помост. Для своих габаритов Фоско двигался на удивление легко.

Фермер достал из сумки бутылку «Гиннесса» и стакан. Затем наполнил стакан и поставил его на пол перед Фоско. Фоско взял стакан зубами и поднял его. Потом запрокинул голову и большими глотками выпил содержимое, сорвав длительные аплодисменты. Фоско точным движением ловко поставил стакан на пол. Фермер достал из сумки еще одну бутылку. Вторую руку он по-прежнему держал в кармане брюк. Вероятно, тоже хотел продемонстрировать свою ловкость. Затем последовала третья бутылка. Люди стали кричать. На четвертой бутылке все повскакивали с мест и стали хором скандировать «Эйнштейн! Эйнштейн!» Пятую бутылку выпил фермер. Только после этого он вынул руку из кармана и помахал публике уже обеими руками. Под гром аплодисментов овца и хозяин вернулись в угол. Пастухи смотрели на них с завистью. Фоско привязали рядом с овцами Джорджа, а фермер сел на прежнее место.

— И вот этим ты побеждаешь? — спросила Мисс Мапл. — Накачиваешься как…

— Неверно, — поправил ее Фоско. — Я пью «Гиннесс». Все они тоже его пьют. Они убеждены, что это самое умное из всех занятий. Поэтому я побеждаю. Каждый раз.

— Но это совсем не трудно, — сказала Зора.

Но Фоско был невозмутим.

— Это только подчеркивает мой ум. Зачем делать что-то сложное, если можно сделать простое?

— А почему ты хочешь всегда побеждать? — спросил Моппл, который уже убедился, что у Фоско есть чему поучиться.

— Из-за «Гиннесса», разумеется, — ответил Фоско. — Вы же слышали, что победителю вручается «Гиннесс». И в других пабах я выступаю с этим же номером. За это опять «Гиннесс». А перед конкурсом я целыми неделями тренируюсь.

Глаза у него сияли.

Следующими были Джереми Типп и Дикая Роза. Овцы Джорджа снова с любопытством вытянули шеи, но Фоско покачал головой.

— Это все ерунда, — сказал он. — Лучшее на этот раз было в начале. Обо всем, что показывают сейчас, можете забыть. А лучше вообще не смотреть.

Но овцы все же посмотрели. Дикая Роза бежала по кругу и меняла направление, когда пастух свистел. Другая овца неловко прыгала через низенький барьер. Потом какой-то баран кивал головой, когда пастух подавал ему знак. После еще одного знака он начинал блеять. Его хозяин все время с ним разговаривал. Этот номер понравился, выступающим аплодировали, хотя и значительно меньше, чем Фоско.

Самым печальным было выступление коричневой овцы. У нее не было даже имени. На сцене она от страха потеряла ориентацию и не смогла пробежать даже маленькую полосу с препятствиями, которые устроил для нее пастух. В растерянности она так и осталась стоять посреди сцены. Пастух замахнулся на нее палкой, коричневая в панике пронеслась по сцене и забилась в противоположный угол. Кое-кто из зрителей захлопал.

Фоско мрачно молчал.

Очкастый вновь вышел на подиум:

— А теперь, дамы и господа, наши неожиданные гости! Пегги, Полли, Самсон и Черный Сатана!

— Он придумал для нас фальшивые имена, — возмущенно заблеяла Зора.

Отелло тоже недовольно фыркнул.

— Я что, похож на осла?

— Это не важно, — сказала Мисс Мапл. — Сейчас все решится! Просто делайте то, о чем мы договорились, и думайте о том, чему научил нас Мельмот.

И овцы Джорджа Гленна вышли на подиум, в слепящий свет, чтобы установить наконец справедливость.

Люди выжидательно смотрели на них. Гул голосов постепенно перешел в приглушенный шепот, похожий на жужжание комара. Наконец стало так тихо, что овцы слышали собственное дыхание. Это успокаивало.

Тишину взорвал громкий крик. Упал стул. Затем громыхнула дверь. Люди изумленно повернули головы.

— Что там такое? — пронеслось по залу.

— Отец Уильям! — ответил кто-то. — Понятия не имею, что с ним такое. Бросился к двери, словно увидел черта!

А между тем с Отелло что-то происходило. Он нервничал. Из-за зрителей? Их взгляды были, как клещи в шерсти. Он чувствовал сейчас себя так же, как тогда, когда Люцифер Смитли впервые вытащил его на манеж. Отелло ждал Голоса. Голос должен успокоить его, или спровоцировать на что-то, или заставить задуматься. В любом случае он должен прогнать неприятное чувство.

Но Отелло ничего не услышал. Он прислушался к правому переднему рогу. К переднему левому. К боковому левому и, наконец, к боковому правому. Ничего. Вообще ничего. Молчание. Пораженный, Отелло остановился. Голос исчез! Впервые он остался один. Отелло вздрогнул. И в тот момент, когда Отелло уже решил отпрянуть назад, он ощутил мягкий толчок сзади. Это был замшевый нос Зоры, призывавший его идти дальше. Отелло собрался. В конце концов он справился с псами. Он вожак. И сегодня, в этот особенный день, он еще и отмщение.

«Иногда в одиночестве есть преимущества», — подумал Отелло и решительно поставил черное копыто на помост.

Зора с облегчением вздохнула. После минутного колебания Отелло снова пошел вперед. Наконец-то. Ожидание повергало ее в задумчивость, а сегодня она не хотела задумываться. Но слова Очкастого по поводу деликатесов из баранины уже засели в голове. Думала она и о чужом баране. Ведь все — плоть, а всякая плоть — трава. Они ели все это действо глазами, как траву. Поэтому и смеялись. Поэтому здесь мясник. И пропасть, которая давно уже разверзлась перед ней, а она даже не заметила. Чайки молчали. Впервые в жизни у Зоры закружилась голова.

Она в отчаянии оглянулась по сторонам. И тут в нескольких шагах от нее появилось облачко. Облачко-барашек. Оно вылетело из трубки молодого человека во втором ряду. Зора знала, что это ненастоящее облачко. Но оно натолкнуло на мысль, что пропасть нужна затем, чтобы ее преодолевать. Уверенным шагом она поднялась на сцену. Сегодня она должна быть пастухом.

Мисс Мапл шла за Отелло и Зорой с хорошим настроем, но натянутая как струна до самого последнего волоска. Это ведь был ее план. Сработает ли он? Поймут ли люди то, что они им покажут? Даже овцы испугались и убежали на холм: таким страшным показалось им действо, которое придумала Мисс Мапл и которое они должны были показать на конкурсе. Но поверят ли им? И что произойдет потом? Мисс Мапл очень интересовало, как выглядит справедливость. Она вышла на деревянный настил и бесстрашно посмотрела на зрителей.

Моппл Уэльский, часто дыша, семенил за остальными с тряпкой в зубах. Моппл чувствовал себя на удивление хорошо. Он знал, что ему нужно делать. Он все запоминал. И у Моппла была важная роль. Даже самые несообразительные овцы при его появлении сразу понимали, кого представлял Моппл. Кто убийца. С достоинством, высоко подняв рога и осторожно ступая, Моппл вышел на сцену… и замер.

Там, в первом ряду, всего в нескольких шагах от него, вцепившись руками в подлокотники кресла-каталки, сидел мясник.

22. Важная роль Моппла

Том О’Мэйли разглядывал бокал с пивом. Последние дни были удачными. Люди охотно с ним болтали. Потому что ему было что рассказать.

Да, прекрасный цвет. Если бы его спросили, что он больше всего любит в «Гиннессе», то он бы сказал — цвет. Черный, иногда даже с красноватым или коричневым оттенком. Том однажды видел лошадь такой масти. Масти «Гиннесса». А сверху еще эта кремово-белая пена, как сладкие сливки. Устоять невозможно. Хотя в последние дни он пил не так уж много. Вдруг всем от него что-то понадобилось. А что, он уже толком и не помнит. Помнит только что-то мягкое под ногами. И жуткий страх.

Странно, что именно теперь, когда все уже перестали его тормошить, к нему стала возвращаться память. Сколько времени понадобилось, чтобы понять, что лопата пронзила тело насквозь. Насквозь! Неудивительно, что теперь он сидит в «Бешеном кабане» и надирается в стельку.

«По крайней мере я не видел его глаз, — думал он, — если не видишь глаз, это еще ничего».

Моппл с ужасом уставился на мясника. Тот смотрел на него с угрозой. Моппл развернулся и, стуча копытами, пошел к сходням. Справедливость — это, конечно, хорошо, но мясник есть мясник.

Отелло молча преградил Мопплу путь.

— Мясник, — с трудом выдохнул Моппл. — Он нас убьет. Меня в первую очередь!

Отелло покачал головой.

— Он тоже зритель. Зрители ничего не делают. Никогда!

Моппл с беспокойством оглянулся на людей. Похоже, Отелло был прав. Мясник не трогался с места. Только судорожно сжимал ручки кресла. Сердце готово было выпрыгнуть из груди, но Моппл вернулся к краю сцены, где выхода ждали Мапл и Отелло. Зора уже заняла свое место в центре.

Сначала людям надо дать понять, о чем идет речь. Зора изобразила Джорджа. Она легла на бок и вытянула ноги.

Несколько человек зааплодировали.

Но никто, однако, не испугался.

Мисс Мапл еле заметно качнула головой. Нет, они не поняли. Зора встала и попробовала еще раз показать сцену смерти, с большей выразительностью.

Пока Зора медленно подгибала передние ноги и драматично блеяла, Моппл изучал лица людей. Значит, вот они какие, зрители. А что у них на столах? Очень даже интересно. Много пива в бокалах, человеческий корм в небольших мисках и странные плошки с пеплом. Моппл привычно понюхал человеческий корм. Пахло невкусно, но вот оттуда, с центра первого стола, сквозь дым пробивался сладкий, многообещающий запах. Моппл посмотрел на Зору, которая уже улеглась на бок и судорожно дрыгала ногами. До его выхода еще много времени.

Моппл Уэльский сделал осторожный шаг к сходням. «Это зрители», — говорил он про себя. Если даже Мясник сидит спокойно, то насколько безобидными должны быть все остальные! Пока внимание всех было приковано к Зоре, испускавшей в этот момент дух, Моппл положил тряпку на край сцены и проскользнул по сходням вниз, прямо к столу с хорошим запахом.

Зора снова вскочила на ноги. На этот-то раз до них должно дойти! Теперь наступил выход Смерти.

Зора важно прогуливалась по «лугу» широкими ровными шагами Джорджа. Подняла уши: идея! Джордж спустился со ступенек вагончика, чтобы встретить Бесс. Мапл на другом краю подиума стояла спокойно и ждала.

Они поздоровались. Мисс Мапл состроила дружелюбную физиономию. И ткнула Зору носом — Бесс старается к чему-то подтолкнуть Джорджа. Но Джордж не хочет. Он нетерпеливо трясет головой. Тут к Бесс приходит коварная мысль — Мапл добродушно заблеяла, предлагая Зоре освежиться. Зора доверчиво сунула нос в невидимый стакан и напилась всласть отравленной воды.

Зора украдкой покосилась на зрителей. Люди сидели с пустыми лицами, и только на лице у Хэма читалось волнение. Они разгадали план Бесс? В этом месте остальные овцы должны были заблеять: «Джордж, не делай этого!» Но было уже поздно. Джордж выпил отравленную воду. Зора умерла в третий раз.

* * *

Вот он. Маленький кусочек пирога на вилке. У Моппла бывали удачные опыты с пирогами, но вот вилка? Он засомневался.

Это была ошибка. Человек, сидящий за столом, его заметил.

— Эй, — вскричал он, — кыш, кыш!

И сделал неожиданное движение рукой, которое испугало бы Моппла в обычной ситуации.

«Ты зритель», — подумал Моппл и вытянул шею.

Человек с поразительным проворством убрал у Моппла из-под носа пирог и поднял его высоко над головой, где Мопплу было уже не достать.

В этот момент Зора в последний раз дрыгнула ногами и затихла.

В этот же момент Том О’Мэйли оторвался от своего пива и увидел что-то продолговатое и какой-то металлический предмет… Увидел овцу — мертвую? А это не та, черноголовая, что была у обрыва? А рядом — черный баран с четырьмя рогами… Овцы Джорджа! А потом его нога наступила на что-то мягкое…

— Джордж! — взвыл Том. Под столом зарычал Кухулин[16], старая овчарка Джоша, которому Том случайно наступил на хвост.

Имя убитого пастуха еще долго висело в воздухе. Все другие звуки затихли. Что-то изменилось в атмосфере зала. Казалось, что в «Бешеном кабане» повеяло холодом.

— Сядь, Том, — в тишине сказал Джош. Голос у него был строгий. — Ты напился. Сядь на место.

Но Том и не подумал. Он показал на сцену:

— Эти овцы! Это же… Они хотят нам что-то сказать про убийство!

— Это не смешно, — пробормотал другой голос.

— Сядь, — повторил Джош.

Том с бледным лицом и красным пылающим носом оглядел зал.

— Сядь, — приказал Джош в третий раз. — Ты просто напился.

Это было правдой. Том напился. Он плюхнулся на скамейку и ласково погладил Кухулина. Зал поплыл у него перед глазами. А ведь несколько секунд назад он все видел совершенно ясно. Овцы… это что-то должно означать. А, может быть, это означает только то, что он напился. Снова. Безнадежно.

На сцене тем временем появилась Смерть в образе черного барана. Собственно говоря, выход Отелло был не так уж и нужен. Никто, видевший, как умирала Зора, не усомнился бы в ее смерти. Но Моппл, Мапл и Зора настояли на том, чтобы в паб с ними пошел и Отелло. Отелло знал мир и зоопарк. Без него они бы идти не рискнули.

Отелло и Мапл караулили труп, чтобы заполучить маленькую человеческую душу Джорджа. В какой-то момент Бесс надоело ждать. Мисс Мапл откатила Зору к «лугу», в другой угол сцены. Чтобы Бесс смогла сдвинуть труп, Зоре приходилось помогать ей, отталкиваясь от сцены ногами.

Оказавшись на «лугу», Зора замерла, лежа на спине. Мапл ударила ее в грудь копытом (у Зоры после репетиций осталось даже несколько синяков). Смерть в облике черного барана с демонически сверкающими глазами продолжала кружить вокруг трупа.

* * *

Моппл Уэльский уже отказался от мечты заполучить кусок пирога и поспешил к подиуму. У Моппла была важная роль. Начиналась третья и самая трудная часть их представления — Бесс. Моппл снова ухватил зубами вонючую тряпку и встал рядом с Мапл. Как раз вовремя.

Они долго думали, как точнее показать убийцу, чтобы было похоже. Наконец Моппла Уэльского осенило: запах!

— У них все же есть носы, — сказал он. — Большие, посередине лица. Что-то они должны чуять. А Бесс должен учуять всякий!

И они принялись за работу. У тряпки, которую они нашли в чулане для инструментов, Мод обнаружила очень слабый кисловатый запах, похожий на запах Бесс. Чтобы усилить его, тряпку на ночь закопали в прелую землю, а с утра присыпали жеваным щавелем (Сэр Ричфилд, как старый вожак, пережевывание щавеля взял на себя), а потом в нее на некоторое время сунули недавно сдохшую землеройку. Эффект был поразительным. Разумеется, тряпка пахла не совсем, как Бесс, но людям, с их неразвитым обонянием, этого запаха должно было хватить.

Моппл выразительно помахал тряпкой, и по залу поплыли облака остро-кислого запаха убийцы. А еще у них была вещь. Цепочка с блестящей висюлькой, похожая на ту, что носила Бесс. Лучше всего было бы повесить эту цепочку на шею Мисс Мапл. Они пробовали, но цепочка тут же исчезла в густой шерсти Мапл. Поэтому Мисс Мапл взяла цепочку в зубы и вышла на край сцены. Моппл со своей вонючей тряпкой встал рядом с ней.

Внизу в публике произошло какое-то шевеление. Кто-то бормотал проклятия. Что-то упало, бокал покатился по полу.

Мясник загрохотал по доскам. Колеса кресла-каталки блестели в свете прожекторов.

Оказавшись на сцене, он заколебался на какое-то мгновение. Его глаза метались от Моппла к цепочке в зубах Мисс Мапл. Наконец он остановился на Моппле Уэльском. Моппл не стал терять ни секунды. Он развернулся и слетел со сцены по вторым сходням, крепко сжимая тряпку зубами. Мясник гнался за ним по пятам. Поражало, как быстро он мог передвигаться на кресле-каталке. Остальные овцы наблюдали с подиума, как Мясник гоняется за Мопплом по залу и широким проходам.

Была ли это растерянность или гениальное решение, но Моппл вдруг метнулся в узкий коридор между двумя рядами столов. Как и следовало ожидать, мясник ринулся за ним. И тут оказалось, что, хотя Моппл Уэльский и очень жирный баран, он все же заметно тоньше мясника с его креслом. В то время как Моппл беспрепятственно преодолел узкое пространство, мясник застрял. Овцы уже приготовились услышать его громкие проклятия, но он только посмотрел Мопплу вслед и молча сложил руки замком.

Моппл Уэльский с дрожащими коленками вернулся на подиум, где отдышался и рядом с остальными овцами почувствовал себя увереннее. Тряпку он во время погони потерял.

Моппл бросил на Отелло сердитый взгляд.

— Зрители, они спокойные, они ничего не делают, — передразнил он.

Отелло смутился.

Люди и овцы смотрели друг на друга. Никто не аплодировал. Моппл, к которому постепенно возвращалось мужество, был несколько разочарован. В глубине души он ждал аплодисментов. Даже больше того. Во время представления он стал подумывать о том, каков «Гиннесс» на вкус.

Овцы щурились от табачного дыма. В зале была зловещая тишина. Зора беспокойно поглядывала по сторонам. Дым заполнил зал, как коварный туман. И где-то в этом дыму приготовился к прыжку хищник.

Но он не прыгнул. Тишина понемногу растворялась в звуках. Сначала стали слышны голоса из задних рядов, где сидели туристы. Вопросы и тихий смех. Кто-то встал и отвез Хэма на его место. Вскоре весь зал загудел как пчелиный улей. Минута внимания к овцам прошла, а справедливость так и не показалась.

Очкастый, назвавший Отелло Сатаной, снова вышел на сцену. Овцы проскользнули за его спиной к задним сходням. Они хотели посмотреть, не произойдет ли что-нибудь важное.

— Аплодисменты для Пегги, Полли, Самсона и Черного Сатаны, которые доказали нам сегодня, что и овцы кое-что понимают в современном театре, — произнес мужчина.

Аплодисменты были, мягко говоря, не слишком убедительные, и у овец было такое чувство, что предназначались они скорее Очкастому, чем им.

— Глубокоуважаемые дамы и господа! На ваших глазах только что самые талантливые и умные овцы Гленнкилла боролись за вашу благосклонность. От вас зависит… — Он внезапно остановился.

Сзади, в другом конце зала, произошло какое-то движение. По главному проходу медленно шла Бесс. В руках она нежно, как маточная овца, держала тряпку, потерянную Мопплом. Бесс сложила ее, и овцы смогли узнать ее только по двум красным точкам на белом фоне, которые просвечивали сквозь грязь.

Бесс шла прямо к сцене, как по ниточке, очень уверенно, спокойно и прямо, и смотреть на нее было одно удовольствие.

Перед подиумом она остановилась.

Очкастый с удивлением посмотрел на нее.

— Простите меня, — сказала Бесс, — я хотела бы кое-что сказать.

— Именно сейчас? — зашептал тот, наклоняясь к ней.

— Да, — ответила Бесс.

— Дамы и господа! — сказал он снова в полный голос. — Мы прерываем ненадолго нашу программу, поскольку разговор пойдет о благотворительности.

Он сделал приглашающий жест, но Бесс не стала подниматься на подиум. Она просто присела на край сцены и пальцами пригладила юбку.

— Джордж… — сказала она. — Я хочу вам рассказать о Джордже.

С этой минуты в зале стало так тихо, что слышно было, как летит муха. Внимание присутствующих Бесс привлекла без труда. При этом она не показывала никаких номеров, а просто сидела на краю сцены и говорила. Иногда слегка болтала ногами, иногда осторожно гладила тряпку.

Тряпка, по-видимому, значила для нее очень много, несмотря на ту вонь, которая от нее исходила. И начала она разговор именно с тряпки.

— Это я ему подарила, — сказала она. — На вечную память. Вечную. Это было так легко. Я вышивала всю ночь. Я уже заранее знала, как это должно выглядеть. А утром мне показалось, что я могу все. Могу летать, могу все сказать, все сделать. Это было…

Бесс помолчала немного, может быть, для того, чтобы удержать свой голос, который становился все неуловимее, так что ему угрожала опасность раствориться совсем.

— …хорошо.

Люди зашептались.

— И вот, когда время пришло, я ничего не смогла ему сказать, просто молча сунула ему платок в руки. Он посмотрел на меня непонимающим взглядом, а я не могла ничего ни сказать, ни сделать. И когда я снова увидела этот платок, мне стало ясно, что это самая большая вина в моей жизни.

Свет прожекторов, который был направлен на Бесс, стал очень холодным.

— В предпоследнее воскресенье поздно вечером он постучался ко мне. Я еще не спала, открыла дверь. Смотрю — Джордж. Я начала ему что-то говорить про Благую весть, рассказывать о Евангелии, как всегда, когда мы с ним встречались. Я всегда с ним говорила о Евангелии.

Бесс печально покачала головой.

— Но в этот раз все было иначе. «Бесс, — сказал он ласково. — Послушай, это очень важно». У меня подогнулись колени, потому что он сказал это необычайно ласково. Я тут же замолчала и пригласила его войти. Все было почти так, как я себе рисовала. Но он, разумеется, думал совсем о другом.

«Я хочу попрощаться», — сказал он. «Конечно», — ответила я и храбро улыбнулась ему. Мне тогда казалось, что храбро, но теперь-то я знаю, что получилось жалко. «Конечно, тебя ждет Европа». «Нет, — ответил он, — не Европа». Я сразу поняла, что он имел в виду. Это было так здорово, что я так быстро его поняла. Я, разумеется, была как в тумане. И тут он сказал мне, зачем пришел… Точно не знаю, что было потом. Помню, я умоляла его не делать этого. Но он упрямо стоял на своем. Он всегда был упрям.

Тонкие пальцы Бесс что-то чертили на грязном платке.

«Ты же так радовался тому, что едешь в Европу», — сказала я. «Да, я радовался. Иногда это у меня получается. Мне страшно, Бесс. Я не могу. Слишком поздно».

Бесс задрожала. Ее руки, словно в поисках помощи, соединились. Левая гладила правую, словно успокаивая.

— Я не смогла дать ему мужество. Я даже помогла ему в том, что он задумал. Я знала, что иначе его не похоронят…

Голос Бесс словно заблудился в лесу и, дрожа, остановился на минуту.

— Я пошла бы с ним, но он не захотел. «Через час на лугу, — сказал он. — Все уже будет кончено». И я пришла. В грозу. Он был уже мертв. Если я не могу сделать это ради него, подумала я, то чего стоит моя…

Бесс улыбнулась, глаза у нее были влажными от слез. Овцы были поражены. Ведь улыбка в такой ситуации уходит как вода в песок.

— Ой, — простонала она. — Это был ад. И все дни потом… Все было неправильно, такой грех, и все же, все же…

— Почему? — спросил хриплый голос из первого ряда. Это был почти шепот, но в напряженной тишине он прозвучал ясно и четко.

Бесс впервые с тех пор, как начала говорить, подняла глаза.

— Почему… так? — еще тише просипел Хэм.

Бесс растерянно посмотрела на него:

— Я не знаю почему. Нужна была непременно лопата. «Это заставит их задуматься», — сказал он. Отговорить его было невозможно. Это было ужасно.

Хэм покачал головой.

— Я не о лопате. Я о Джордже.

— Разве так трудно понять? — сказала Бесс.

Она вдруг обиделась и разозлилась, как молодая овца, защищающая своего первенца.

— Когда я отдавала ему платок, у меня тоже такое было. Иногда мечты могут быть такими большими, что их невозможно вынести. И страх, что они не исполнятся. Он слишком долго ждал этой поездки в Европу. Может быть… может быть, у него не хватило сил проверить, справится ли он с этим.

— Но…

Бесс остановила его:

— Разве это так неожиданно? Неужели только я замечала, как он одинок? Конечно, при мне он всегда шутил, но я видела, как он шаг за шагом отстраняется от всего, погружается во мрак.

Овцы посмотрели на Отелло. Вид у вожака был смущенный.

Бесс вздохнула.

— Как давно все это началось! Семь лет назад, когда я вернулась из Африки, я поняла, что ему стало по-настоящему плохо. Я не знаю и не хочу знать, что тогда случилось. Но с тех пор ему не нужен был ни человек, ни Бог. Сначала я думала, что это как-то связано со мной, с моим отъездом, но это говорило только мое тщеславие.

Почему я не сказала ему! Он, правда, никогда и не слушал меня. Но самое главное, что мне всегда хотелось ему сказать, я так и не сказала…

Выходило, что Бесс и Джордж разговаривали о смерти Джорджа. Но откуда Джордж мог знать, что умрет? Почему он не убежал от смерти, если знал?

В том, что говорила Бесс, не было никакой логики. Это был новый для овец опыт. Они понимали слова — это были простые слова, например, «жизнь», «надежда», «одинокий», но что имела в виду Бесс, произнося эти слова, они понимали не вполне.

В какой-то момент овцы сдались. Очень трудно сосредоточиться на словах, если не понимаешь их смысла. Вскоре голос Бесс стал для них всего лишь тихой печальной мелодией.

Разочарованные, они потрусили в угол, к другим овцам.

— Так кто же все-таки убил Джорджа? — поинтересовался наконец Моппл.

Ему никто не ответил.

Овцы услышали фырканье. К ним подошел Фоско. Глаза у него неестественно блестели, и пахло от него странно.

— Джордж, — сказал Фоско.

На странное эхо никто из овец не отреагировал.

И тут Зора медленно и вкрадчиво переспросила:

— Джордж — убийца Джорджа?

— Вот именно, — ответил Фоско.

— Но Джордж умер, — сказала Зора. — Его убили.

— Правильно, — подтвердил Фоско.

— Джордж убил сам себя?

— Правильно, — еще раз мрачно подтвердил Фоско.

— Она врет, — заблеял Моппл, который так долго таскал в зубах вонючий платок, чтобы раскрыть убийство своего пастуха. — Она просто не хочет признаваться, что это ее рук дело.

Но овцы поняли по запаху, что Сердобольная Бесс не врет. Ни капли вранья.

— Это сумасшествие? — спросила Зора.

— Нет, — сказал Фоско. — Это самоубийство.

Само-убийство. Новое слово. Которое Джордж уже не сможет им объяснить.

— Люди так делают иногда, — сказал Фоско. — Они смотрят на мир и решают, что больше не хотят жить.

— Но, — проблеял Моппл, — хотеть и жить — это одно и то же.

— Нет, — сказал Фоско, — у людей иногда бывает по-другому.

— Не слишком-то это разумно, — сказал Моппл.

— Разве? — спросил Фоско. — А ты почем знаешь? Я здесь уже несколько лет. И я понял, что иногда не так-то просто решить, что умно, а что нет.

Ему никто не стал возражать. Овцы молчали, пытаясь переварить услышанное. Внизу, в зале, Бесс уже закончила свою исповедь, и люди испуганно загалдели, перебивая друг друга.

Зора подняла голову.

— А как же волк? — спросила она.

— Волк — внутри, — ответил Фоско.

— Он что, как пропасть? — спросила Зора. — Как это — пропасть внутри?

— Да, пропасть внутри нас, — подтвердил Фоско.

Зора задумалась. Упасть в пропасть — это понятно, это можно себе представить. Но упасть в глубину себя?

Она потрясла головой.

— Нет, это не для овец, — сказала она.

— Да, — подтвердил Фоско, — это не для овец.

Мисс Мапл задумалась. Склонив голову набок, она растерянно встряхивала ушами.

— Все выяснилось, — сказала она наконец. — Идем домой.

Овцы попрощались с Фоско, который понимал тайный смысл вещей и по праву из года в год получал звание самой умной овцы Гленнкилла, и направились к выходу. Первым шел Отелло, потом Зора, за ней Мапл и наконец Моппл Уэльский. Он уже хотел выскочить наружу, но чья-то мощная рука придержала дверь и тихо закрыла ее перед самым его носом.

Моппл остался в вонючем пабе. И замер.

Мясник с бледным трясущимся лицом, прищурившись, сидел прямо перед ним. От колес его кресла несло резиной. Моппл растерянно огляделся по сторонам. На этот раз бежать было некуда. Он был в ловушке.

— Это ты, — сказал мясник опасно тихим голосом, — ты?..

Моппл Уэльский дрожал, как лист на ветру. Всякая плоть — трава.

Хэм протянул руку вперед, словно хватаясь за воздух. Моппл отпрянул. Он подумал, что вот сейчас рука Хэма оторвется и набросится на него.

Но Хэм только кивнул ему чуть ли не с уважением.

— Теперь я понимаю, — сказал он. — Теперь я знаю, что заслужил это. Я должен был заметить, что ему плохо. У него не было других друзей, да и я, как оказалось, тоже им не был.

Моппл смотрел на мясника расширенными от страха глазами. Пятерня мясника сжалась в кулак перед его носом.

— Но я ничего не замечал, — продолжал мясник. — Я просто смотрел в другую сторону. Равнодушие! Вот что Джордж не переносил в людях.

Рука мясника задрожала. Мопплу стало дурно.

Внезапно дверь открылась.

Мясник молчал и смотрел на Моппла слезящимися глазами. Руки безжизненно лежали у него на коленях.

Прошло какое-то время, пока Моппл понял, чего ждет мясник.

Густой и нежный, как замша, ночной воздух струился в ноздри. Моппл Уэльский был свободен.

* * *

Инспектор Холмс с отчаянием наблюдал, как на подиуме само собой раскрывалось его дело. Значит, самоубийство. А лопатой его проткнула та седая женщина. Он бы никогда не догадался. Теперь, задним умом, он понимал, что это не так уж и невероятно. Одинокий старик с придурью, брак распался, дочь далеко. Обычное дело. Но понять это все же было трудно.

Вежливое покашливание отвлекло его от тяжелых мыслей.

Рядом с Холмсом стоял человек, одетый в темное. Невзрачный. Именно так. Один из тех, внешность которого очень трудно описать свидетелям уже через пять минут после преступления.

— Мою бордер-колли зовут Мэрф, — сказал мужчина.

— А-а, — протянул Холмс, — а я-то уж подумал. Чего вам еще надо? Я же оставил вас в покое, как договорились.

— Бесспорно. Мы в самом деле потрясены вашей способностью ничего не предпринимать.

— Что вы скажете об этом? — спросил Холмс, кивнув на сцену, где седовласый мужчина заканчивал выступление.

Невзрачный пожал плечами.

— Нас это не касается. Да и вас, кажется, не особо касается, не правда ли? Но может быть, вы захотите хоть раз раскрыть настоящее дело? Самостоятельно?

Мужчина положил на стол видеокассету, рядом с бокалом. Бокал снова был наполовину пуст.

— Берите же, — сказал мужчина. — И выясните все про этого Маккарти. Вашей карьере пойдет на пользу.

Когда Холмс запихнул кассету в слишком тесный для нее карман пиджака, рядом уже никого не было. Ну и что? На вопросы он все равно отвечать бы не стал. Холмс опустошенно уставился на стол, где реклама на картонной подставке под пиво обещала благодаря «Гиннессу» славу и величие. У него внутри появилось странное чувство, но это не было связано с делом Гленна.

Это было связано с его жизнью. С его работой в полицейском участке, куда ему совершенно не хочется возвращаться.

Бокал с «Гиннессом» он оставил на столе полупустым.

23. Хайде отстаивает свои права

Ребекка думала об отце. Почему он выбрал такой конец? Почему устроил такой переполох в деревне? Она тяжело вздохнула.

Овцы собрались у пастушьего вагончика, как в старые добрые времена. Но с книжками про Памелу было покончено. Вместо книг были шуршащие газеты с большими страницами из тонкой бумаги. Самым удивительным было то, что там рассказывалось про Джорджа, про Бесс и даже про их выступление на конкурсе. Хотя Ребекка знала больше, чем было написано в газетах. Потому что разговаривала с Бесс. А Бесс уже уехала из Гленнкилла, решив посвятить остаток своей жизни добрым делам на каком-то острове.

Больше всего овцам понравилась история «Овцы обнаруживают правду». Там даже поместили фото, на котором были изображены Мапл, Моппл, Отелло и Зора на сцене «Бешеного кабана». Маленькие, серые, без запаха, но вполне узнаваемые. Ребекка держала газету прямо перед ними, чтобы они могли хорошо разглядеть, а Моппл попробовал даже оторвать уголок. С тех пор картинки можно было разглядывать только с безопасного расстояния.

Была еще фотография Джорджа. Он стоял на лужайке с ягненком на руках и выглядел очень молодо. (Клауд утверждала, что ягненком на фотографии была она, но ей никто не верил.) И Бесс — в летнем платье, тоже очень молодая, с сияющими глазами. «Смертельный роман» — так называлась эта статья. А на фотографии к статье «Осквернен труп из-за любви» Бесс была уже старой, какой знали ее овцы, с крахмальным воротничком и каменным лицом.

Ребекка постоянно думала о Бесс.

— С того вечера она стала совсем другой, — сказала она. — Мне кажется, она самый романтичный человек из всех, кого я знала…

Тот вечер… Овцы поняли — это был вечер, когда они вчетвером принимали участие в конкурсе «Самая умная овца Гленнкилла». Они гордо подняли головы.

Но самоубийство Джорджа для овец так и осталось загадкой. Они не могли понять, зачем Джордж совершил такой странный и страшный поступок.

— Может быть, он и сам до конца не знал, что делает, — сказала Ребекка. — Иногда я утешаю себя тем, что представляю, как он до самого конца думал, что поедет в Европу. А это было другое путешествие…

Комок в горле мешал говорить, слезы застилали глаза. В последние дни глаза у Ребекки частенько были красными.

— Но я знаю, что все это не так просто. Он заранее составил завещание, чтобы вы в любом случае попали в Европу. Он был хороший пастух… Он отвез Тесс в собачий приют. Он написал мне… письмо.

Ребекка смахнула со щеки одинокую слезу. Она смотрела куда-то поверх головы Моппла, который стоял рядом в надежде все-таки урвать кусочек газеты. В глазах Ребекки появилось отсутствующее выражение. Газета опустилась вниз. Иногда казалось, что их новая пастушка вдруг забывает, что от нее требуется. В этом случае они должны были напомнить ей о ее обязанностях.

Хайде и Мод громко, пронзительно заблеяли. К ним присоединился Рамзес.

Ребекка взглянула на них и вздохнула. Зашуршала газетой, расправляя ее, и стала читать рассказ «Одинокий пастух и большой мир».

Когда истории про Гленнкилл в газетах иссякли, Ребекка снова достала книгу, которая так понравилась овцам во время первого их совместного чтения. Теперь при свете дня овцы увидели, какой красивый пейзаж был на обложке этой книги: много зелени, ручей, горы, деревья, скалы.

Речь шла, конечно, о людях. Овцы без особого волнения следили за приключениями маленького человеческого стада, живущего на вересковой пустоши. Знакомство с газетами несколько умерило уважение овец к печатному слову.

«Если овцам и людям так легко попасть в книги, то и из книг тоже может что-то появиться», — сделала неоспоримый вывод Лейн. Рамзес и Хайде стали с подозрением поглядывать на новую книгу, когда Ребекка после чтения оставила ее на ступеньках вагончика. Ни у кого не было желания обнаружить на лугу Хитклифа[17], человека «волчьего нрава».

Но книга вела себя мирно.

Ближе к концу появилась даже романтика: два призрака смогли наконец разгуливать вместе, как хотели. Овцы думали о Джордже и надеялись, что и его душа гуляет сейчас по какому-нибудь зеленому лугу, может быть, даже с маленькой отарой, которую он где-нибудь нашел.

Однажды снова прикатил на своем инвалидном кресле Хэм. Овцы тут же сбежали к холму. Оттуда они внимательно следили за тем, что происходит у вагончика. Ребекка и мясник поздоровались.

— Надеюсь, она нас не продаст, — сказал Моппл.

— Она не имеет права, — проблеяла Хайде. — Об этом написано в завещании.

И все же овцы с недоверием смотрели на них. Они все еще не были уверены в своей судьбе.

Выглядело все как-то непонятно. Ребекка и мясник о чем-то договаривались. Овцы не спускали с мясника глаз. Но странно — он показался им сегодня каким-то мятым и неопасным. С моря дул соленый ветер, и они даже не чувствовали его запах.

Хайде решилась подойти к мяснику поближе. Это было неслыханно смелое решение. Пока она спускалась с холма, овцы озадаченно смотрели ей вслед.

— …есть связь, — сказал мясник. — Все в мире взаимосвязано, и переселение душ тоже… Знаете, я сейчас много читаю, чтобы понять эти взаимосвязи.

Он повернул голову и в упор посмотрел на Хайде. Задумчиво, с любопытством и очень почтительно. Он даже, кажется, кивнул ей, словно приветствуя. Хайде от неожиданного приема растерянно смотрела на мясника.

Ребекка пожала плечами.

— Почему бы и нет? Они были вместе так долго. Легко могу представить, что в овцах есть что-то от Джорджа…

Хайде бросила на мясника наглый взгляд и поскакала назад, к отаре. Овцы с уважением ждали ее возвращения. Мясник и Ребекка пожали друг другу руки, и мясник, ко всеобщей радости, покатил в сторону асфальтовой дороги. Жизнь продолжалась.

Овцы, как обычно, просыпались с рассветом и паслись до полудня. Потом собирались у вагончика для чтения. Потом снова паслись до тех пор, пока не наступало время идти в сарай. Размеренная овечья жизнь.

Они часто вспоминали о Джордже и были благодарны ему за его завещание.

— Он хороший пастух, — сказала Клауд.

Все овцы почитали Место Джорджа. Никому из них и в голову не приходило покуситься на тамошние травы. И тем не менее Место Джорджа непонятным образом становилось все меньше и меньше.

— Это происходит потому, что всему на свете приходит конец, — объяснила Зора.

Однажды утром, когда овцы еще спали, один из них вынырнул из надежных объятий отары и двинулся к скале. Моппл Уэльский долго стоял перед уступом Зоры и думал. Потом сделал шаг вперед. Еще один. Зора ведь может. Третий шаг. Мельмот тоже может. Четыре. Пять. Он ведь отважно смотрел мяснику в глаза. Шесть, и вот Моппл уже стоял на скале Зоры. Он осторожно опустил голову, пробуя травы, растущие у края пропасти.

24. Зора видит облако

Иногда овцы собирались на лугу небольшими группами и обменивались впечатлениями.

— Это был фокус, — говорила Корделия.

— Ни одна овца не может покидать стадо, — повторял Сэр Ричфилд, — если не собирается вернуться.

— Иногда в одиночестве есть преимущество, — ехидничал Мельмот.

— Это была любовная история, — доказывала Хайде и торжествующе шевелила ушами.

* * *

Ребекка с шумом захлопнула книжку. Для овец это было что-то новое. Романы о Памеле в мягкой обложке никогда бы не смогли произвести такой роскошный хлопок. Газетная бумага тоже. Уиллоу, дремавшая где-то сзади, широко раскрыла глаза и молча повернулась к вагончику спиной. Остальные выжидательно посмотрели на Ребекку.

— Все кончилось, — объяснила Ребекка. — Завтра мы начнем что-нибудь новое.

Овцы были разочарованы. Теперь, когда все ужасы были уже позади, они ждали захватывающих событий. Что чувствуют Хитклиф и Кэтрин, разгуливая по вересковой долине? И как пахнет торфяник после проливного дождя? Должно же быть продолжение!

Но Ребекка сидела на верхней ступеньке вагончика и читать дальше вовсе не собиралась. Ее рука ласково гладила голову Тесс, а Тесс еле заметно виляла хвостом. Было видно, что так хорошо к ней давно уже никто не относился.

Однажды утром Ребекка привезла Тесс в машине. Глаза у собаки стали чужими и печальными. Она не носилась, как прежде, по лугу. Не прыгала у вагончика и не искала Джорджа. Тесс исчезла в тени Ребекки и ходила за ее красным платьем повсюду, как ягненок, тянущийся за матерью.

— Пора спать, — сказала Ребекка.

Овцы переглянулись. Солнце было еще высоко, тени не длиннее двух шагов, да и на лугу еще можно попастись. В сарай? В такое время? Ни за что! К тому же Ребекка сегодня читала им меньше, чем обычно. Они сердито посмотрели на свою пастушку.

— Е-щ-е-е! — заблеяла Мод.

— Е-щ-е-е! — заблеяли три ягненка.

Но Ребекка была непреклонна. Овцам стало ясно, что она настоящая дочь Джорджа.

— На сегодня все, — повторила она.

Мод почувствовала твердость в голосе Ребекки и замолчала, но ягнята продолжали блеять. Ребекка подняла брови.

— В следующий раз буду читать «Молчание ягнят», — пообещала она, поднимаясь со ступенек.

«Молчание ягнят». Звучит заманчиво. Молодые маточные овцы предвкушали большое удовольствие.

— Идите спать, — сказала Ребекка. — Завтра утром отправляемся в Европу. Рано утром. Я не хочу видеть заспанные физиономии.

С этими словами она исчезла в вагончике. Следом вбежала Тесс.

— Завтра! — заблеяла Хайде.

— Европа! — ахнула Мэйзи.

— Очень хорошо, что мы едем в Европу, — задумчиво протянула Корделия, — жаль только, что нам придется уехать отсюда.

Все согласились.

— Если бы можно было одновременно поехать в Европу и остаться здесь… — сказал Моппл. — Это было бы прекрасно. Тогда можно было бы пастись в двух разных местах.

Вдруг Мельмот резко поднял голову, словно услышал чей-то зов. Глаза у него стали влажными и блестящими. Он начал возбужденно пританцовывать.

— Пойдемте со мной к скале, — сказал он. — Я хочу вам кое-что рассказать о прощании.

Овцы с готовностью откликнулись. Им всегда нравились рассказы Мельмота. Им казалось, что чужой ветер, наполненный таинственными запахами, ласкает и завораживает их. Они пошли за Седым к скале.

Вдруг взвились вороны на Вороньем дереве и подняли душераздирающий крик, как будто увидели падаль. Непроизвольно овцы стали осматриваться в поисках мертвого тела, вызвавшего такой переполох. Но ничего не нашли.

Когда они снова повернулись друг к другу, Мельмот исчез. Просто исчез. Они искали его под дольменом, в сенном сарае и за пастушьим вагончиком. Искали и под Тенистым деревом у живой изгороди, хотя Мельмот не успел бы доскакать до ограды за такое короткое время. Но где-то же он прятался. Ведь он хотел рассказать им историю о прощании. Но Мельмот пропал.

И вдруг Зора, пораженная догадкой, заблеяла. Она выгнула шею и стала смотреть на небо. Там торопливо плыло одинокое темно-серое грозовое облачко, подталкиваемое энергичным ветром.

— Он стал небесным барашком! — закричал Моппл.

— Небесным барашком! — заволновались остальные. Значит, одному из их стада это удалось!

— А небесные барашки возвращаются? — спросил маленький ягненок.

Отелло оторвал глаза от берега и повернулся к Мопплу, Мапл, Зоре и Клауд, которые все еще с грустью смотрели на косматое серое облако. Отелло задумался, стоит ли их разочаровывать. Разумеется, Мельмот не превратился в небесного барашка. Произошло совсем другое: он просто спустился вниз по крутому тоннелю в скале, начинавшемуся под сосной, и ушел. Иногда в одиночестве есть преимущества.

Отелло решил ничего не говорить. Они бы все равно ничего не поняли. Так же, как иногда и он. Чем больше он знал о Мельмоте, тем меньше он его понимал. Колдовство. Но он всегда чувствовал, что Мельмот понимает все. Себя самого, его, всех овец, даже пастухов. Или он просто сумасшедший.

Отелло потряс головой, прогоняя печаль. Но это не помогло.

Ему помог ветер.

Потому что ветер принес — кто скажет, откуда? — листок и осторожно положил его к ногам Отелло. Золотой листок. Золотой осенний листок. Время отлета ласточек. И время поединков… Он снова повернулся к лугу, где овцы как завороженные смотрели на серое облако. И Отелло вдруг увидел, учуял всеми осенними чувствами трех поразительно хорошо пахнущих, ослепительно белых красавиц. И он — молодой, сильный, но еще очень неопытный соперник.

Отелло обрадовался. Его копыта нетерпеливо рыли землю, а кровь текла в жилах быстрее и яростнее.

Но ветер переменился и унес прочь запахи Зоры, Клауд, Мапл и Моппла. Отелло успокоился. Он снова посмотрел на морской берег и на небо, которое словно соединилось с морем, и Мельмот незаметно превратился в маленькую серую точку, окруженную темной водой. Но Отелло уже не видел этой серой точки. Он видел сильного соперника, удалявшегося от стада — его стада.

Отелло был доволен.

Предупреждение

Овцы Гленнкилла — особенные овцы. Они герои книги. Обычные овцы не переносят ни алкоголя, ни наркотиков. Я очень прошу моих читателей не приучать овец к дурману. Если вам захочется сделать овце приятное, угостите ее хлебом или настоящей свежей травой!

Благодарность за поданную идею и отрадный для меня отзыв о моей работе я выражаю М.Э. Френш, моей семье (в особенности Хильде и Вернеру), С. О’Донован, Флориану О., Хлое X., Лауре фон О., Ренату Г., Ортвину Д., Штефани В., Соне Т., Штефани С., К. Ла Сториа и А. Боненкамп.

Особую благодарность я выражаю Луизе К., Тане К. и Мартину С. за умение сподвигнуть автора на написание книги и ценную критику.

Благодарю также Орле О’Тул («Leenane Sheep&Wool Centre» в Коннемара, Ирландия) за богатейшие сведения об овцах.

Я сердечно благодарю и моего агента Астрид Поппенхузен, и моего редактора Клаудию Негеле за их энтузиазм и веру в то, что книга моя будет интересна читателям.

Огромная благодарность моему спутнику жизни и соратнику за яркие идеи, литературный и криминалистический талант и за большое терпение.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Гебриды — область в Шотландии.

2

Имя Мельмот отсылает к роману ирландского писателя Ч.Р. Метьюрина (1782–1824) «Мельмот-Скиталец».

3

Тропинка причудливо извивалась, повинуясь воле протоптавших ее овец (англ.). Стефан Крейн, «Сказки приключений».

4

Дольмен (dolmen, от бретонского tol — стол и men — камень) — древнее погребальное сооружение, один из видов мегалитических построек. Дольмены сложены из каменных глыб и плит, поставленных вертикально и накрытых одной или несколькими плитами сверху.

5

Горей — город в Ирландии.

6

Гаэльский, гэльский язык (от гэлы (гаэлы) — язык шотландцев, населяющих северную, горную часть Шотландии и Гебридские острова. Гаэльский язык — потомок языка ирландцев, начавших переселяться в Шотландию с V в. н. э.

7

Кобольды — волшебные существа, домовые; способны на всевозможные каверзы; согласно преданиям, они обитают в пещерах и заброшенных шахтах.

8

Глендалох — долина в графстве Уиклоу, где находятся развалины обширного в прошлом монастыря, основанного святым Кевином Глендалохским (498–618), отшельником, чудотворцем, ревнителем чистоты и давшим обет молчания. Считалось, что Кевин Глендалохский исполнил пророчество святого Патрика о распространении Благой вести на Запад.

9

Святой Кевин, по преданию, столкнул с обрыва женщину, домогавшуюся его в Глендалохе. По всей видимости, она была язычницей.

10

Горы Уиклоу расположены в одноименном графстве.

11

Болезнь Кройцфельда-Якоба — губчатая энцефалопатия. Эту болезнь еще называют «коровьим бешенством».

12

Хэм цитирует Библию. Исайя, 40:6.

13

Ребекка читает «Грозовой перевал» Эмилии Бронте. Пер. Н. Вольпина.

14

Святой Патрик (кон. IV — нач. V в.), легендарный основатель и первый епископ ирландской христианской церкви, покровитель Ирландии; Йитс Уильям Батлер (1865–1939), ирландский поэт и драматург, нобелевский лауреат (1923); Свифт Джонатан (1667–1745), английский писатель и политический деятель, как и Йитс, родился в Дублине. С 1713-го по 1725 г. был настоятелем собора Святого Патрика в Дублине, самой большой церкви Ирландии, где и похоронен.

15

Города в Ирландии.

16

Кухулин. В ирландской мифологии — главный герой множества саг. Одним из его детских героических деяний было убийство чудовища — пса кузнеца Куланна. После того как он вызвался быть сторожем вместо пса, его прежнее имя Сетант изменили на Кухулин, то есть «Пес Куланна».

17

Хитклиф — герой книги «Грозовой перевал».

Content

Леони Суонн
Гленнкилл

1. Отважный Отелло наблюдает

2. Хайде подозревает

3. Мисс Мапл увидела лужу

4. Моппл проходит сквозь туман

5. Моппл и мясник

6. Мод чувствует опасность

7. Сэр Ричфилд ведет себя странно

8. Зора идет в разведку

9. Мисс Мапл ведет расследование

10. Герань для Моппла

11. Отелло пугает Длинноносого

12. Урожай на лугу

13. Мельмот-Скиталец

14. Лейн спешит за помощью

15. Зора кое-что узнает о человеке с косой

16. Моппл в роли привидения

17. Корделия знает полезные слова

18. Крик ягненка

19. Пастораль для Мапл

20. Что знает Мэйзи

21. Фоско объясняет ситуацию

22. Важная роль Моппла

23. Хайде отстаивает свои права

24. Зора видит облако

Предупреждение

Примечания