Тило Саррацин

Европе не нужен евро

© Deutsche Verlags-Anstalt, München, a division of Verlagsgruppe Random House GmbH, München, Germany, 2012

© Перевод. Д.Т. Войнова, 2015

© Издание на русском языке AST Publishers, 2015

Предисловие

Для рассмотрения отдельных общественных вопросов чрезвычайно полезным может оказаться американский принцип: «If it arn’t broke, don’t fix it» – Если оно не ломается, то не надо его и чинить. По такому принципу самым первым для немцев, что в начале девяностых годов нуждалось в реформе и изменении, могла бы быть валюта. Даже самый горячий сторонник евро в Германии никогда не пытался выдвигать в качестве аргумента тот факт, что марка ФРГ не оправдала себя.

Магическое мышление

Для тех европейцев, которых судьба обрекла на зарабатывание своих денег в драхмах, лирах или эскудо, оплачивать ими счета и делать в них накопления, размышления, конечно, выглядели иначе. Они были склонны к тому, чтобы путать блеск немецкой инженерной техники, уровень жизни и хорошее состояние инфраструктуры, сравнительно высокую стабильность цен и многое другое, из-за чего Германии завидовали, с тем обстоятельством, что в стране платили немецкой маркой.

Однако этому магическому мышлению поддавались не только простые люди, но также и политики, работники средств массовой информации и правительства по всей Европе: единая валюта, подкрепленная мощью и престижем поглощенной ею немецкой марки, должна была стать волшебным напитком, эликсиром жизни, который призван был создать наконец экономическое равенство и устранить постоянную, воспринимаемую как неприятную и как упрек разницу между зоной немецкой марки и остальной Европой.

Такое ощущение, будто напрашивается аналогия с комиксами об Астериксе: до введения общей валюты только немцы (или голландцы, австрийцы или датчане, но в меньшей степени) были в экономическом плане такими сильными, как Обеликс. Но затем, когда Миракуликс подмешает волшебный напиток – «общую валюту» – и все отопьют от него по глотку, тогда они должны стать такими же сильными, как Обеликс. Но немецкого Обеликса мучила совесть из-за его силы, и ему хотелось разделить ее с кем-то и тем самым избавиться от всякого чувства вины, которое мучило его с полным основанием после Второй мировой войны и мешало радоваться собственным успехам.

Если бы потребовалось еще одно подтверждение того, какие чудеса совершила настоящая валюта, то немецко-немецкий валютный союз 1990 года с последовавшей вскоре за ним объединением Германии мог бы послужить убедительным примером. То, что Западная Германия заплатила за «успех» этого валютного союза, принимая страну, население которой составляло лишь четверть от населения Западной Германии, перечислив около 1500 млрд € по сегодняшнему курсу, все меньше доходило до общего сознания.

Канцлер немецкого единства, Гельмут Коль, как-то раз весной 1990 года отказался от традиционной немецкой позиции, состоящей в том, что общая валюта возможна только в европейском федеративном государстве. Ради воссоединения Германии он не хотел портить настроение большому другу и партнеру – Франции, чтобы не возникало никаких сомнений в европейском предназначении Германии. Гельмут Коль пытался поначалу скрывать эту уступку, чтобы не играть на руку скептикам валютного союза. 6 ноября 1991 года он заявил в немецком бундестаге:

«Об этом можно говорить бесконечно. Политический союз является неотделимой составной частью экономического и валютного союза. Новейшая история, и не только история Германии, учит нас, что представление о том, что экономический и валютный союз можно сохранить на длительный срок без политического союза, является ошибочным»1.

Если Гельмут Коль действительно верил в это, то тогда Германии нужно было бы взять на себя ответственность и предложить европейским партнерам ясный выбор: единая валюта состоится только в том случае, если будет достигнута договоренность о политическом союзе и если этот договор будет подписан. Возможность этого будет зависеть от партнеров: в зависимости от их выбора – через год, через 10 лет или через 50 лет, либо вовсе никогда.

Политический спор

Вместо этого немецкая сторона вступила в спор, примирительный по своему содержанию и неясный в плане риска, за счет немецких интересов. Смелая надежда заключалась в том, что валютный союз не сможет длительное время существовать без политического союза, но если уж валютный союз состоится, то обстоятельства вынудят чуть ли не автоматически к созданию политического союза. И сегодня еще такую точку зрения можно услышать из некоторых высказываний министра финансов Шойбле.

Кое-кто полагает, что политика не обладает слишком большой властью. В общих чертах это верно. Однако политика обладает властью, неоднократно доказывая это, когда в конкретном случае она пренебрегала заключениями экспертов и здравым смыслом и принимала неправильные решения, драматических последствий которых сама не предвидела, но затем, когда они наступили, она слишком долго их преуменьшала и замалчивала серьезность.

Когда было принято политическое решение о валютном союзе без политического союза, то благодаря немецкому искусству ведения переговоров Маастрихтским договором все-таки удалось найти удачный путь, если бы все участники договора придерживались духа и буквы договора и соответствующим образом реформировали бы свои национальные экономики. Если бы все партнеры действовали именно так, то валютный союз так или иначе был бы не нужен, или общая валюта была бы совершенно органичной и стала бы без особых усилий конечной точкой политического союза.

В конце девяностых годов я сам считал выбранный путь рискованным, но затем подумал, что он все же может дать шансы, если все участники будут учитывать риски и использовать возможности. По поводу двух основных рисков я писал в 1996 году:

«В особенности бедные регионы не могут больше рассчитывать на то, что девальвация национальной валюты время от времени будет приводить к улучшению конкурентоспособности и тем самым элегантно компенсировать прошлые политические заблуждения относительно заработной платы. Но скорее получается как раз наоборот: для роста занятости шансы единой валюты используются лучше всего, если при прямых и косвенных трудовых издержках преобладает максимальная региональная и секторальная гибкость вплоть до производственного уровня»2.

«Свое дисциплинирующее влияние на финансовую политику денежная политика может проявлять лишь в том случае, если финансово слабые государства не смогут надеяться на «bailing out» (оказание помощи в трудных ситуациях) из общего бюджета или за счет механизмов распределения доходов государственного бюджета по горизонтали»3.

К сожалению, оба риска возникли вследствие, с одной стороны, все возрастающего существенного разрыва в конкурентоспособности европейцев и кризиса государственных финансов, с другой стороны. Скептики среди профессионалов были в то время в большинстве. Аргументы оказались убедительными и очевидными, и скептики были правы. Но почему же тогда их не стали слушать? Правда состоит в том, что люди не рассматривают аргументы. Это делают только эксперты в своем кругу. Люди мыслят образами тем чаще, чем меньше они понимают в деле. Это знают и успешные диктатуры, и удачливые эксперты по рекламе.

Образы, образы

Ведущие политики тоже мыслят образами, и у них правильная картинка может также превалировать над самым лучшим аргументом: у американского президента Рональда Рейгана в первые годы был глава административно-бюджетного управления по имени Дэвид Стокман, который вел героическую борьбу за правильную бюджетную и налоговую политику, в особенности против бюджетных требований министра обороны Каспара Вайнбергера. Но он потерпел поражение. В качестве ключевого события его поражения он описал совещание при президенте Рейгане об исходных цифрах бюджета на оборону. Вначале Стокман изложил свои требования, и если бы министру обороны удалось отстоять свои, то на президента они не произвели бы особого впечатления. Но Каспар Вайнбергер поставил одну-единственную пленку с чертежом: слева стоял один маленький оборванный, отощавший солдат американской армии, справа – рослый, сильный солдат морской пехоты в полном вооружении. Под левой картинкой было написано «Их армия», под правым рисунком – «Наша армия». Президент показал на правый рисунок и сказал: «Я хочу эту». Дискуссия закончилась, была принята самая большая программа вооружения послевоенного времени, финансировалась она за счет долгов. Дэвид Стокман недолго оставался на своей должности, в августе 1985 года он ушел в отставку. Но его книга о годах работы с Рональдом Рейганом и по сей день представляет интерес для всех специалистов в области финансовой политики^4.

В отличие от Рональда Рейгана Гельмут Коль не был человеком деталей, он был человеком образов. И к тому же слишком эмоциональным. На пленке, которую Гельмуту Колю в 1991 году показали для принятия решения напротив друг друга было, очевидно, написано: «Их Европа» и «Наша Европа».

«Их Европа» – это был список мелких возражений непопулярных технократов и приверженцев политики формирования экономического порядка, которые сдерживали бы великую европейскую идею и раздробили бы ее до неузнаваемости.

«Наша Европа» – это таблица законов с заголовком «Европейский валютный союз», которая указывала путь в Землю обетованную под названием «политический союз». И Гельмут Коль на этой картинке был Моисеем немецкого народа на пути к его европейскому предназначению.

Я не воспринимаю эту картинку как чрезмерно ироническую или циничную. Скорее я полагаю, что в переносном смысле именно так это и происходило. Как и многими пожилыми людьми, Гельмутом Колем двигало желание за отведенное ему время по возможности до конца урегулировать важные долгосрочные вопросы, на которые у его преемников не будет достаточно мудрости и сил, даже если какие-то технические мелкие пункты останутся еще не выясненными. Таким образом, Германия пришла к евро. Эксперты Ганс Титмайер, Хорст Келер, Юрген Штарк и многие другие помощники на высоких постах скрипели зубами, выражали сомнения, но в конце концов все же протянули руку помощи для того, чтобы способствовать созданию волшебной мечты – «Европейского валютного союза». Они даже изобрели инкубатор под названием «стабилизационный пакт».

Но волшебная мечта «Европейский валютный союз», едва возникнув, стала моментально развиваться, а в последние годы все более, по своим собственным законам и все упорнее не поддавалась попыткам создателей укротить ее.

Было бы несправедливо и неразумно упрекать сегодняшних ответственных политиков в предыстории общей валюты. Меркель, Саркози и все, кто сегодня несет за нее ответственность, не имеют никакого отношения к этой предыстории, но им приходится иметь дело с ее последствиями. Однако обыватель испытывает не больше доверия к вопросу общей валюты, чем это было в 1992 году. Перенасыщенность кризисными ситуациями, крики о катастрофах, призывы к солидарности и взаимные упреки привели многих людей в замешательство и к потере памяти, способствуя всеобщему неудовольствию. Юрген Краубе цитирует в этой связи высказывание древнегреческого историка Фукидида о том, что на войне слова утрачивают свое конкретное значение, потому что они применяются только в тактическом смысле, и считает, что это также относится и к экономическим кризисам^5. Доверие к евро упало, и особенно тревожно то, что младшее поколение доверяет ему еще меньше, чем старшее^6.

Ангела Меркель ничего не могла поделать с неразберихой, доставшейся ей. Но она приняла наследие Коля и летом 2011-го оказалась его достойной политической дочерью с формулой «Если рухнет евро, то рухнет и Европа». Таким образом она ясно показала свою позицию, что сейчас не время для национального эгоизма и мелочных фискальных расчетов. Великое общее дело оказалось в опасности, казалось, что под угрозой было также завещание Роберта Шумана и Конрада Аденауэра. Поэтому министр финансов Германии Шойбле уже после своего вступления в должность в ноябре 2009-го, казалось, больше заботился о европейском будущем, чем о государственных финансах Германии.

Гельмут Шмидт со всей силой своего авторитета, как бывший бундесканцлер и специалист в области мировой экономики, также подчеркивал эту линию, когда он 4 декабря 2011 года в своей речи на съезде СДПГ очень много говорил на тему немецкой вины за Холокост, о европейском завещании Роберта Шумана и Конрада Аденауэра, об общей валюте и о необходимости солидарной немецкой ответственности за долги стран-партнеров в европейском пространстве^7.Эта речь выразила суть дилеммы Германии: постоянное пребывание в состоянии вины послевоенного времени. Гельмут Шмидт показал моральную силу, проявленную Германией, которая и дальше будет выигрывать, принимая на себя эту вину. Но он показал также и опасность, заключающуюся в том, что сознание вины Германии может влиять на решения, которые лучше было бы принимать на основе экономической целесообразности и тщательного взвешивания интересов. Трагизм Гельмута Шмидта состоит в следующем: даже когда он не прав, его прекрасный четкий язык с живыми образными выражениями придает ему правоту и убедительность.

Лично я – в отличие от Гельмута Шмидта и многих других протагонистов евро – считаю, что лучше четко выделить различные уровни аргументации, и так я поступаю в этой книге:

– Экономическую пользу (или вред) общей валюты для благосостояния, роста и занятости в государствах валютного союза необходимо проанализировать и взвесить с точки зрения права каждого государства.

– За этим должна последовать особая роль, которую общая валюта может играть для дальнейшего развития европейского объединения вплоть до политического союза. И если для этой цели будет делаться и предлагаться то, что не является экономически оптимальным, это тоже следует обсуждать открыто. Не следует скрывать экономическую цену политических целей.

– Если европейские политики считают, что из-за вины Германии во Второй мировой войне и Холокоста она должна понести особые жертвы в смысле «европейской солидарности», это тоже следует открыто обсуждать и подтверждать документально.

В сложных вопросах по поводу валютного союза излишняя европейская эмоциональность не способствует ясности ума. Высказывание «Если рухнет евро, рухнет и Европа» носит и эмоциональный, и фундаментальный характер. Но это определение является крайне нечетким: что здесь означает «Европа» и каковы масштабы, которыми измеряется ее «крах»? А являются ли британцы, шведы, поляки, чехи не европейцами, или они просто живут в потерпевших крах государствах только потому, что не расплачиваются евро? Или цветущие ландшафты существуют в Южной Италии и на Пелопоннесе только потому, что там валютой является евро? Этому ропоту о провале и наступлении конца света я противопоставляю совершенно прагматический тезис: «Европе евро не нужен».

И может ли быть, чтобы полное восстановление Европы с 1945 года, огромный прирост благосостояния в истории человечества и самые продолжительные мирные периоды, которые когда-либо существовали в Европе, в течение 60 лет не имели ни одной предпосылки для введения общей валюты и не влекли за собой необходимость возмещать государственные долги других стран? И вдруг оказывается, что благосостояние и мир в Европе возможны лишь в том случае, если будет не только общая валюта, но также и общая государственная казна, при которой в конечном итоге каждая страна отвечает за уплату счетов всех остальных?

Напрашивается подозрение: здесь в политическом плане размахивают крупными купюрами, потому что в политическом обмене и при объективных аргументах недостает ценной мелкой монеты. Но нет также никакого смысла возвышаться над тем, кто из-за скудности аргументации прибегает к громким фразам.

Поездка без проводника

Угнетающее впечатление весны 2012 года: проект «Европейский валютный союз» развивался по собственным законам, которые едва ли могли понять руководители государств и их советники. Они не определяли курс, а в лучшем случае реагировали, и Ангела Меркель, голос которой звучит примерно так же любезно, как голос женщины в навигаторе моей машины, кажется, точно таким же образом выполняла эту функцию: когда я еду неправильно, то слышу в течение некоторого времени: «Если можно, пожалуйста, поверните», и затем, когда отклонение увеличивается, я слышу: «Пожалуйста, поверните налево». Когда машина покидает картографическую местность, то любезный голос снова говорит: «Цель находится в указанном направлении». Любезный голос у моего навигатора не оказывает никакого влияния на курс машины, он только сообщает о состоянии дел. Я опасаюсь, что при развитии валютного союза может происходить нечто подобное. В заслуживающей внимания беседе с Гюнтером Яухом Ангела Меркель высказалась довольно ясно, что при принятии решений по евро она действует по обстоятельствам, как показывает реальная ситуация^8. Стратегическое определение курса, во всяком случае, можно понять на самом высоком (и абстрактном) уровне значений. В действительности многие вопросы накладываются друг на друга, на которые уже по отдельности вряд ли можно ответить однозначно, или в зависимости от преференции, или оценки допускают совершенно разные ответы:

– Что собой в конечном итоге должен представлять этот государственный сосуд общей Европы: Европа соотечественников с Общим рынком и внутренними открытыми границами или Центральное европейское государство со строгим бюджетным контролем всех его членов?

– Какие преимущества имеет Объединенная Европа в мире со все более растущей численностью населения? Может быть, есть также и недостатки?

– Имеет ли Европейский валютный союз внутренние конструкционные и логические ошибки, и в чем они заключаются? Или речь идет о хорошей конструкции, которая только не надлежащим образом обслуживалась?

– Зашла ли глобализация и интеграция мировых товарных и финансовых рынков слишком далеко, так что мировые взаимосвязи принятия решений становятся настолько сложными, и от этого линия развития мировой экономики будет слишком неуправляемой?

– Либо недостает только правильного регулирования международных финансовых рынков, и как это могло бы выглядеть?

– Какие принципиальные ошибки привели к большому финансовому кризису 2007–2009 гг., какие уроки извлекли из этого и какие уроки можно из этого извлечь?

– Почему некоторые государства еврозоны считаются находящимися под угрозой банкротства, а такие государства, как Великобритания или Турция, которые в соответствии с их экономической мощью делают намного бо́льшие долги, напротив, не считаются?

– Откуда берется оптимизм, что на европейском уровне с помощью кнута и пряника можно обуздать финансовое поведение Греции или Италии при том, что подобные попытки приучения к дисциплине проваливаются внутри национальных государств, как показывает пример южноитальянских регионов или некоторых земель ФРГ?

– Берут ли государственные бюджеты вообще слишком много в долг, и может ли помочь установленный законом долговой тормоз?

– Сможет ли общее экономическое и финансовое правительство сделать Европейский валютный союз стабильнее, и что это, собственно, означает?

– Какое представление мы имеем о порядке в национальных государствах и Европе: следует ли им в первую очередь установить рамки социальной рыночной экономики, а открытая конкуренция урегулирует остальное, или мы скорее имеем в виду государство социального обеспечения?

– Чему учат нас примеры традиционных и стабильных федеративных государств, таких как США и Швейцария?

Этот перечень вопросов не является полным, он пересекается с другими. Так как речь идет частично об оценке ценностей и частично о трудно доказуемой оценке существующих обстоятельств взаимодействия, то очень непросто будет оценить разные ответы. Только как «правильно» или «неправильно». И ответы, которые даю я, также связаны с оценками и суждениями.

Когда я в 1996-м опубликовал уже упомянутую книгу о евро, я начинал работать над ней как скептик, а закончил как его защитник. Я находился под большим впечатлением от колоссальных фискальных усилий, которые начали итальянцы, французы и другие. И я делал ставку на то, что снятие ответственности за государственные долги других государств-участников призовет их к строгой дисциплине, потому что «проштрафившихся» будут наказывать более высокими процентными ставками.

Но эта либеральная мечта о евро в настоящий момент рассеялась. Однако я все-таки нашел время, чтобы проверить мои собственные суждения.

Будучи председателем исполнительного совета Бундесбанка, я выступал против помощи Греции, предоставления ей первого стабилизационного кредита и покупки облигаций Европейским центральным банком, так как это была как раз точная противоположность моей либеральной мечты о евро. Но я оставил свое мнение при себе. Однако позже я подумал, что не должен добавлять дополнительную постороннюю информацию к моей книге «Германия самоликвидируется» еще несколькими спонтанными тезисами о евро.

Я с симпатией следил за критическими высказываниями многих известных экономистов, таких как Отмар Иссинг, Ганс-Вернер Зинн и Штефан Гомбург, за конституционным иском Петера Гаувайлера и заинтересованной критикой Ганса-Олафа Хенкеля. Не все позиции этих критиков я мог бы выдать за свои, но суть многих сомнений я разделяю.

Порядок в хаосе

Порой нужно быть готовым к тому, чтобы сделать что-то такое, что может быть и неверным с учетом деловой перспективы, для того, чтобы добиться более высоких целей. Будущее Европы и ее отношение к общей валюте были полем сомнения, над которым я ломал голову последний год. И может быть, то, что в экономическом плане неверно, в политическом плане является правильным, так как речь идет о целях, которые в известной степени выходят за пределы экономических вопросов? Об этом также идет речь в данной книге.

В основе Римских договоров, по которым в 1958 году основали Европейское экономическое сообщество (ЕЭС), лежала концепция Общего рынка. Эта концепция означает, если она правильно продумана и последовательно проведена, что повсюду будет господствовать право свободного выбора места жительства (право свободного учреждения филиала) и соизмеримые шансы в конкуренции. Страны-участницы могут оказывать влияние на конкуренцию хорошим образованием и обучением, эффективной наукой, хорошей инфраструктурой, надежными государственными услугами с помощью недорогого, гибкого и не связанного с коррупцией публично-правового управления.

В положении об Общем рынке все действующие субъекты сохраняют свои первоначальные сферы ответственности, и в этих рамках они, разумеется, отвечают по своим долгам. К этим действующим субъектам относятся также государства – участницы Общего рынка.

В рамках этого порядка общая валюта принципиально ничего не меняет, и при независимом эмиссионном банке, служащем в первую очередь цели стабильного курса денег, она принципиально совместима с ним.

Конечно, в этих рамках все государства имеют право совершать ошибки и, например, делать бо́льшие долги, чем это может пойти на пользу соответствующему обществу. При таком вреде гражданам нужно будет выбирать другое правительство. При определенных обстоятельствах ущерб несут также кредиторы, если соответствующее государство при обслуживании своих долгов попадает в трудное положение. Как в отношениях с предприятиями и частными должниками, так и в отношениях с государствами-должниками кредиторы должны также проверять, кому и на каких условиях они доверяют свои деньги.

Но мой исходный тезис состоит в том, что невозможно централизованно принудить государственных должников к благоразумному поведению. Во-первых, довольно редко можно однозначно установить, что, собственно, является благоразумным. Различные мировоззрения и политические цели могут также привести за собой различия в политике задолженностей, которые невозможно просто расположить на шкале понятий «неверно» или «верно». Во-вторых, действенный контроль поведения в случае задолженностей либо обусловливает интенсивность вмешательства, которое лишает конкретное государство его суверенного характера, либо он неэффективен.

Но все по порядку. Я не хочу преждевременно призывать читателя к определенному мнению, к тому же и в конце книги я также не открою абсолютной истины. Знакомясь с различными главами, читатель получит факты, но также и аргументативный инструмент, для того чтобы составить свое собственное суждение:

– Я начинаю с ретроспективного взгляда на экономическую и валютную историю валютной реформы вплоть до кануна Европейского валютного союза. Все темы, которые мы сегодня обсуждаем, уже тогда были предметом споров. И почти все заблуждения, которые мы сегодня принимаем во внимание, также уже обсуждались в то время.

– Затем я описываю возникновение и концептуальные предпосылки Маастрихтского договора. Все, что с тех пор пошло не так, уже в начале девяностых годов можно было рассматривать как риск. При исполнении валютного союза с 1999 по 2010 год я объясняю, что именно не удалось и почему.

– На этой основе я описываю процесс развития и результаты трех лет политики спасения (оказания финансовой помощи) и объясняю после этого вопрос: можно ли вообще приписывать общей валюте принципиальные преимущества?

– Европейская валютная драма происходит в глобализованном мире. На ее формирование и дальнейшее развитие также оказывают влияние последствия мирового финансового кризиса 2008–2009 годов, и она неотделима от больших системных вопросов, которые в настоящее время все чаще обсуждаются.

– В центре кризиса валютного союза стоит кризис государственной задолженности во многих странах. Поэтому я более подробно останавливаюсь на роли государственных бюджетов и возможностях их оздоровления.

– Каждый, кто имеет определенное мнение относительно евро, сознательно или бессознательно имеет мнение и относительно Европы. В первую очередь официозная немецкая политика, которая пожертвовала маркой ФРГ, чтобы создать европейское федеративное государство. И формулировка Ангелы Меркель «Если рухнет евро, рухнет и Европа» ясно показывает, что для авторитетных политиков главным является вовсе не валюта, а более далеко идущая цель. Поэтому уместен вопрос: какого рода валюта и свод финансово-правовых постановлений, регулирующих систему финансирования, нужны Европе, которую мы хотим иметь? Или здесь силой складывается что-то такое, что не должно быть вместе?

– В заключение я выделяю элементы маршрута: с одной стороны, никакой пользы нет от того, чтобы жалеть о многих неправильных решениях, которые были приняты с 1991 года и до последних дней. С другой стороны, опасно и пагубно дальше продолжать то принципиально неправильное движение только потому, что оно когда-то было начато.

Слово успокоения для уже сейчас павшего духом читателя: конечно, все очень сложно, но не настолько, как многие любят изображать! Не сложность материи, а свойство многих политиков принимать желаемое за действительное завело нас в тупик и привело к крайнему риску. Многие «эксперты» при этом помогли политикам, то есть и оценкам экспертов можно доверять лишь условно.

Данная книга шаг за шагом создает для читателя основу для того, чтобы составить свое собственное суждение, не становясь при этом экспертом по валюте. Выводы, которые делаю лично я, не обязательно должен разделять каждый. Но их не так-то легко с полным основанием сбросить со счетов.

Я начинаю с ретроспективного взгляда на развитие Германии от валютной реформы вплоть до Европейской валютной системы (ЕВС), предшественницы валютного союза. Так как только крах мировой системы твердых курсов валют в конце шестидесятых годов и многие напрасные попытки установить фиксированные валютные курсы по меньшей мере в Европейском экономическом сообществе дали политическую мотивацию и важную исходную базу для Европейского валютного союза.

1. От немецкой валютной реформы до Европейской валютной системы – предыстория Европейского валютного союза

Бреттон-Вудская валютная система

Размышления о международном политическом строе, а также об экономической и валютной системе послевоенных лет начались в Соединенных Штатах и в Великобритании уже задолго до капитуляции Германии в мае 1945 г. Первым проявлением этих размышлений была Атлантическая хартия о принципах международного устройства мира, которую разрабатывали совместно Соединенные Штаты и Великобритания. Это была основа для последующего Устава Организации Объединенных Наций, который был подписан в июне 1945-го в Сан-Франциско 51 страной.

Параллельно с этим США и Великобритания работали над экономическим и валютным устройством для всего мира. Эта работа вылилась в июле 1944 в Бреттон-Вудское соглашение, которое было подписано 44 странами-победительницами.

Доллар и фунт должны были стать мировыми резервными валютами. Должны были существовать твердые валютные курсы и по возможности свободная международная торговля. Нужно было не допустить чрезмерной инфляции. Но система должна была быть настолько эластичной, чтобы международная ликвидность могла расти без всяких напряжений вместе с потребностями в средствах финансирования и международной торговлей. Таким образом надеялись предотвратить на будущее как необузданную инфляцию, случившуюся в Германии в начале двадцатых годов, так и дефициты ликвидности и гонку девальвации, как во время мирового экономического кризиса 1929 года. На эти дискуссии оказывал влияние британский экономист Джон Мейнард Кейнс, теории которого с конца тридцатых годов преобладали как в объяснениях мирового экономического кризиса, так и в политико-экономических ответах на них.

В системе твердых валютных курсов задачей эмиссионных банков признавалась необходимость скупать в любое время по гарантированным курсам иностранную или продавать свою собственную валюту. Для того чтобы всесторонне укреплять систему, был создан Международный валютный фонд. Он должен был гарантировать международное обеспечение ликвидности и восполнять временную нехватку валюты отдельных эмиссионных банков с помощью поддерживающих кредитов. Эту роль в качестве Lender of Last Resort (Последнего кредитора в критической ситуации) МВФ исполняет и по сегодняшний день. В течение десятилетий он разработал отточенную технологию в том, чтобы связывать выдачу валютных кредитов с определенными условиями в целях оздоровления ситуации для конкретных стран. Этой экспертизой он обязан своим подключением при выделении поддерживающих кредитов Греции. Это подключение, по сути, не соответствует системе, потому что Греция испытывает недостаток не валюты, а денег в собственной валюте, а именно евро.

В Бреттон-Вудской системе центральная резервная валюта, доллар, получала золотое обеспечение: Американский эмиссионный банк гарантировал в любое время обмен доллара на золото по цене 35 долларов за унцию. Таким образом, в принципе все валюты мира, которые имели твердые меновые отношения к доллару, участвовали в золотом обеспечении, так как они могли в любое время обменять свои долларовые валютные резервы на золото.

Понятия немецкого образца: дойчемарка и экономическое чудо

В этой системе в 1948 г. как раз и родилась дойчемарка (д-марка). По аналогии с условиями довоенного времени она получила твердое соотношение обмена к доллару – 4,20 д-марки.

Насколько сильно изменились времена после 1948 года, можно определить по двум цифрам:

– Цена за унцию золота теперь составляет не 35 долларов, а 1699 долларов (состояние на 7 марта 2012).

– Обменный курс доллара к д-марке (в пересчете через соотношение марка/евро) сегодня составляет 1,52 д-марки (состояние на 7 марта 2012).

По сравнению с золотом доллар уменьшился на 2 % своей исходной стоимости, по сравнению с маркой – на 36 % своей исходной стоимости. Такое отцы-основатели мировой Бреттон-Вудской валютной системы наверняка не могли и представить.

При этом оба основных элемента созданной в 1944 г. Бреттон-Вудской мировой экономической системы – твердые валютные курсы и (по возможности) свободная международная торговля – создают в послевоенные годы центральные общие условия для беспримерного подъема немецкой экономики, а вместе с ним и немецкой марки. Подъем немецкой экономики, а также все увеличивающийся тормозной скрип, а потом и крах Бреттон-Вудской валютной системы я непосредственно пережил в послевоенное время, будучи еще ребенком. Этот жизненный опыт выливается в следующие рассуждения:

Я родился в феврале 1945 года, и к моим первым воспоминаниям за пределами семейного круга относится валютная реформа 1948 г. Сначала рос в развалинах Рурской области, затем в условиях оптимизма прогресса периода восстановления. Изучать экономику я начал в 1967 г., в период первого послевоенного экономического спада. Экзамены я сдавал в 1971 г. на пике нового бума. Я пришел в федеральное министерство финансов в 1975 году, в самый разгар второго послевоенного экономического спада. Именно с этого времени я был последовательным статистиком, иногда мелким действующим лицом на сцене валютных и финансовых событий в Федеративной Республике Германии.

В этот период я часто менял свои взгляды и продолжаю делать это и сейчас. Я все больше осознавал, что не все так просто и однозначно с понятиями «неправильно» и «правильно», «верно» и «неверно» как в экономической науке, так и в противоречивой действительности реально существующего общества, как этого хотелось бы. Очень редко причинные связи бывают ясными и сильными, большей частью на них накладываются другие параллельно действующие влияния.

Поэтому злые языки утверждают, что экономика – это вовсе не настоящая наука. Они правы в том плане, что экономика – это не точная наука. В большинстве случаев при каждой экономической истине при другой постановке вопроса или при слегка изменившихся общих условиях истиной может стать и ее противоположность. Добавляется влияние преференций или оценочных суждений: цель достижения равенства может противоречить цели достижения благосостояния, стремление к социальной обеспеченности может препятствовать свободной конкуренции. Если в качестве цели экономики брать не максимизацию благосостояния, а максимизацию личной удовлетворенности, то может получиться совершенно другая экономическая политика.

Станет еще сложнее, если к этому привлечь проблему развития окружающей среды и борьбу за мир, если вместо того, чтобы сконцентрироваться на индивиде, сосредоточиться на национальном государстве, Европе или даже на мировом сообществе. Тогда сохранение мира может быть важнее, чем изолированная экономическая эффективность. Культурные факторы также могут определять экономические оценки: соблюдение религиозного праздника, соблюдение требований поста, предписаний ношения одежды или раздельного воспитания мальчиков и девочек могут оказывать влияние на способы производства и тем самым иметь преимущество перед экономическим результатом.

Различный характер культур, этнических групп и индивидов может способствовать и фактически способствует тому, что сопоставимые экономические и правовые основные условия ведут к совершенно различным результатам. И лучшим примером этому являются реальные трудности в Европейском валютном союзе.

Многим наблюдателям и обладателям права принятия политических решений это дает повод к экономическому и финансово-политическому агностицизму и оправдывает далекий от их принципов внешне прагматичный произвол принятия решений. И в этом они часто чувствуют поддержку ученых-экономистов. Можно даже найти в Америке нобелевских лауреатов, которые предложат прямо противоположные меры для разрешения большого финансового кризиса 2007–2009 годов и теперешнего кризиса в зоне евро.

Видимо, поэтому политики могут обойти нежелательный экспертный совет и пойти по тактически или краткосрочно благоприятному пути. Но в большинстве случаев это путь наименьшего сопротивления, который может стать причиной серьезных ошибочных решений. Именно таким образом были вызваны некоторые крупные кризисы.

Ведь на самом деле существуют экономические законы, основой которых является погоня за прибылью или личной выгодой индивида, а также любого способного на самостоятельные действия структурного подразделения людей:

– Если повышаются цены или ожидания повышения цен, тогда повышается и производство, если они падают, то и производство падает.

– Если какая-то деятельность обещает верную прибыль, то тогда найдется кто-то, кто будет ею заниматься, и тем скорее, чем выше прибыль.

– Если имеются надежные права собственности, то повышается готовность делать инвестиции.

– Если производство нерентабельно, то оно и не осуществляется.

– Если существует конкуренция, то все причастные к ней лица прилагают больше усилий. Изделия становятся лучше, технологии более инновационными, цены понижаются.

Коммунизм и государственный социализм потерпели поражение не в последнюю очередь из-за того, что они не в достаточной степени учитывали эти элементарные закономерности. Этими упомянутыми выше элементарными закономерностями можно объяснить даже логику самых сложных финансовых операций при управляемой компьютером торговле деривативами, в которой не разберется ни один смертный без вспомогательных технических средств.

Установленными законом основными условиями государство должно создавать предпосылки для того, чтобы погоня за прибылью оставалась социально приемлемой и не вела к непредвиденным последствиям. Это удается ему с переменным успехом, а иногда и вовсе не удается. С развитием технических возможностей государственный механизм необходимо соответствующим образом изменить. Там, где государство неправильно выполняет свою задачу как законодатель и защитник права, уровень благосостояния и степень экономического развития страны, как правило, ниже.

Общая погоня за прибылью, в свою очередь, вызывает стадный инстинкт инвесторов, приводящий к неверным решениям, результаты которых затем устраняются экономическим спадом, постоянно сопровождающимся увеличением числа банкротств и ростом безработицы. К самым крупным нереализованным утопиям многих экономистов, а также и политиков относится вера в то, что с помощью надлежащих мер регулирования денежной и финансовой политики можно всемерно устранить перегибы экономического цикла и таким образом обеспечить непрерывное экономическое развитие.

Последнее значительное проявление этой утопии в Америке в период Алана Гринспена существенно способствовало тяжести и опасности финансового кризиса 2007–2009 гг. Тем более досадно, что такие утописты все еще продолжают действовать. Но к этому я еще вернусь.

Отношение немцев к деньгам, валюте и государственным долгам сформировалось двукратным опытом большой инфляции с интервалом всего в 25 лет. Дважды их состояние, включая акции и ценности, полностью уничтожалось. Своей тотальностью и внезапностью двукратных потерь этот немецкий шок принципиально отличался от опыта инфляции британцев, французов или американцев. В этих странах стоимость денег падала в течение десятилетий, в большей степени как следствие войны. Такая постепенная инфляция давала возможность приспособиться, там никогда не было «валютной реформы» в немецком смысле. Поэтому общий страх перед обесцениванием денег не был таким сильным, как в Германии, эти народы терпели также и более высокие темпы инфляции. Это ощутимо и по сей день.

Но с другой стороны, в этих странах не было «события пробуждения» немецкой валютной реформы 1948 г. В разрушенной Западной Германии после введения новой валюты в июне 1948 г. на одного человека приходилось всего 40 д-марок, а уплачиваемая преимущественно в имперской германской марке заработная плата рабочих и служащих была переведена в д-марки по курсу 1:1, но одновременное освобождение цен и отмена талонов на получение нормированных товаров способствовали тому, что моментально, буквально за один день, наполнились магазины и витрины. Это произвело глубокое впечатление. Люди в большинстве своем были бедными, но деньги, которые у них были, обладали покупательной способностью.

Хотя тогда этого еще не знали, но производственный потенциал западногерманской экономики лучше перенес войну, чем это можно было предполагать, видя огромные разрушения зданий и транспортных коммуникаций. Но ведь военное производство достигло высшей точки своего развития только осенью 1944 г. К тому же из-за большого притока беженцев и изгнанных со своих территорий проживания военные потери Западной Германии в рабочей силе практически были компенсированы. Возник обладающий покупательной способностью спрос, начался продолжительный процесс роста, постепенно завершившийся только в шестидесятые годы. Уже в середине пятидесятых годов социальный продукт на душу населения молодой Федеративной Республики Германии оказался на уровне стран-победительниц Франции и Англии.

Валютная реформа с освобождением цен и повсеместной отменой регулирования хозяйством явилась поворотным моментом поразительного взрыва роста экономики. Скоро его стали называть экономическим чудом, оно наполнило западных немцев гордостью и явилось предметом заметного беспокойства у бывших западных держав-победительниц и новоиспеченных союзников.

В день валютной реформы я ехал со своей тетей и младшей сестрой на трамвае 8-го маршрута по Рурской области от Реклингхаузена в Бохум-Лангендреер. Тетя везла нас на новую квартиру. Мне было три года и четыре месяца, но я и сейчас помню, как неуверенно стоял я на еще незнакомой лестничной площадке и слово «валютная реформа» все время вертелось у меня в голове. Но, как ни старался, я не мог представить себе, что оно означало. Тем не менее во время всей поездки на трамвае это слово было у всех на устах, родители и тетя тоже постоянно говорили об этом.

В 1951 г. мы снова переехали в Реклингхаузен. Наша новая квартира находилась в только что восстановленном доме, в котором с самого первого этажа была возведена новая кирпичная кладка. За исключением еще двух, трех домов в окрестности вся улица лежала в развалинах. А когда мы в 1955 году выехали из этой квартиры и перебрались в новый коттедж, вся улица уже была застроена.

В чем же состояла причина этого чуда? Конечно, по мнению моих родителей и всех взрослых, которых я знал, дело заключалось в великолепной валютной реформе и фантастической экономической политике Людвига Эрхарда. Конечно, мы развязали ужасную войну, я это знал уже в возрасте восьми-десяти лет. Конечно, моя бабушка и мать потеряли родину и имущество, мужа, отца, сыновей и братьев. Там, где была их родина, сейчас жили русские и поляки. Я слышал это почти ежедневно. Конечно, мы были оккупированной страной. Это я видел по британским военным машинам, которые часто проезжали по нашей улице. Но у нас была немецкая марка и экономическое чудо, и этого у нас никто не мог отобрать. Так я рос. Нашим национальным достоинством был экономический успех. Он принес нам уважение со стороны других. А в остальном было не так уж много того, чем мы могли бы гордиться.

В 1964 г. я впервые посетил Англию и увидел с некоторым удивлением, граничившим с юношеским невежеством, запущенную ветхость городов и улиц почти мировой державы. (Привлекательность британского отношения к вещам я открыл лишь при позднейших посещениях.) В 1965 г. я путешествовал пешком и на попутных машинах по Греции и встретился с архаичными условиями жизни: осел был в сельской местности главным транспортным средством. В кафе в любое время дня было полно мужчин, очевидно, они сидели там целый день за кофе по-турецки или узо. Все это подавалось с большим стаканом воды и стоило три драхмы, в пересчете примерно 26 пфеннигов. Сутки проживания на частной квартире стоили 3 марки. На вокзале я увидел настоящий работающий аппарат Морзе. Когда мой поезд спустя три недели снова въехал на главный вокзал Мюнхена, я был ошеломлен его размерами и современностью.

Я начал интересоваться экономикой и долгими часами в секретариате бундесвера в Ольденбурге проглатывал целые экономические разделы в газете «Франкфуртер альгемайне» и в журналах «Шпигель» и «Цайт».

В это время послевоенный бум окончательно подходил к концу^1: в 1965 г. реальный рост экономики упал с 9 % (!) до 5,7 %, в 1966-м – до 2,8 %, а в 1967-м национальный продукт даже сократился на 0,2 %. Инфляция выросла до 3,5 %. Федеральный банк прореагировал и повысил постепенно до мая 1966 г. учетную ставку до 5 %. Спор о федеральном бюджете 1967 года, которому грозил дефицит примерно 5 % от расходов, или 4 миллиарда ДМ, привел к выходу Свободной демократической партии (СвДП) из коалиции и к окончанию срока пребывания Эрхарда в должности канцлера. 1 декабря 1966 г. министр экономики ФРГ Карл Шиллер смог с гордостью провозгласить, что немецкая экономика выросла на 8 %.

За дискуссией того периода я следил из моей казармы в Ольденбурге с большим вниманием: постоянный рост и повышающееся благосостояние не были чем-то само собой разумеющимся! Людвиг Эрхард своими призывами к умеренности проявил себя как беззубый тигр, но зато зубы были у Бундесбанка! И он добился снижения темпов инфляции ценой экономического спада и роста безработицы до 2,2 % (1967).

Бундесбанк показал, что его закрепленная законом о Федеральном банке 1968 г. автономия и первоочередная обязанность сохранения стабильности цен не была пустым заблуждением, хотя здесь мог быть потенциал для конфликта.

Казалось, что начинавшаяся с большой коалицией эйфория планирования решит эту проблему: новый министр экономики ФРГ Карл Шиллер – профессор из Гамбурга с отличной репутацией – прямо-таки официально ввел теории Джона Мейнарда Кейнса в правительственную политику. С принятым в 1967 г. Законом о стабильности и росте был создан тот инструментарий, который в будущем мог бы избавить Федеративную Республику от резких спадов экономической активности, во всяком случае на это была надежда и в этом было мое убеждение.

Будучи студентом экономического факультета первого семестра летом 1967 года, я вообще имел очень твердые убеждения и верил, что только разумом и силой воли можно сформировать вечный экономический рост и постоянно повышающееся благосостояние. Но это убеждение длилось недолго. В течение 1970–1971 годов выяснилось, что к социально-либеральному федеральному правительству с его задачей своевременно остановить чрезмерный бум, в политическом и прогностическом плане предъявлялись чрезмерно повышенные требования, так же, как это было в 1964–1965 годах при многократно высмеиваемом Людвиге Эрхарде. Этому никак не мог помочь набор инструментов существующего всего четыре года красивого Закона о стабильности и росте.

Первый социал-демократический министр финансов Алекс Меллер в мае 1971 года после 18 месяцев пребывания в должности ушел в отставку, потому что в политике расходов он не мог справиться с другими ведомствами. Карл Шиллер как «суперминистр» дополнительно возглавил министерство финансов ФРГ, но он рассорился из-за налоговой политики с СДПГ и в июле 1972 года тоже ушел в отставку. За ним последовал Гельмут Шмидт.

Конец Бреттон-Вудской валютной системы

Гельмут Шмидт, ставший спустя несколько лет «мировым экономистом», в 1975 г. вместе с французским президентом Жискаром д’Эстеном учредил ежегодный Всемирный экономический форум и начал как относительный дилетант в вопросах мировой экономики. Во время Большой коалиции 1966–1969 годов он был председателем фракции СДПГ в бундестаге.

В то время начала проявляться напряженность в мировой экономической системе. Валютная система послевоенного времени, так называемая Бреттон-Вудская, создала мировую валютную систему со стабильными курсами валютного обмена. Но уже в пятидесятые годы выявилось, что некоторые страны больше склонялись к профициту затратно-доходного баланса, другие же – к дефициту затратно-доходного баланса. Определенные различия проявлялись также и в тенденции к инфляции.

Растущие профициты в немецкой внешней торговле уже в 1961 г. привели к повышению стоимости немецкой марки на 5 %. Доллар больше не стоил 4,20, а только 4,00 д-марки. Это соотношение считалось большим исключением в твердой структуре валютных курсов Бреттон-Вудской системы. Однако напряженность в системе продолжала расти и постепенно привела с 1969 по 1971 год к ее краху. Слишком сильно сальдо затратно-доходных балансов развивались в различных направлениях, слишком разными были темпы инфляции. В странах, имеющих явный пассивный платежный баланс, таких как Великобритания, иногда заканчивались деньги, необходимые для интервенции на валютных рынках, и страны с явным профицитом, такие как Федеративная Республика Германия, испытывали все большие трудности, надо было согласовать беспрерывную эмиссию д-марки против валюты с отвечающей требованиям стабильности денежной политикой.

Незадолго до выборов в бундестаг в 1969 г. стоимость д-марки вновь выросла, дальнейшее повышение произошло вскоре после выборов, а с отменой Бреттон-Вудской системы произошло окончательное освобождение валютного курса. В 1971 г. доллар стоил только 2,30 д-марки. Гарантию обмена доллара на золото американский президент Никсон отменил в августе 1971 г.

Решительная политическая борьба за повышение стоимости д-марки существенно сказалась на выборах в бундестаг в 1969 г. Министр финансов от СДПГ Карл Шиллер и большинство экономистов были за повышение стоимости. Предприниматели были сплошь против. Они опасались недостатка конкуренции и в целом ценили преимущества планирования твердых валютных курсов. Они пользовались поддержкой федерального министра финансов от ХСС Штрауса (и, кстати, председателя фракции СДПГ Гельмута Шмидта).

Результаты выборов в бундестаг повсюду интерпретировались как поддержка «современной» экономической политики Карла Шиллера и повышения стоимости д-марки вплоть до введения плавающего валютного курса. Но этот триумф длился недолго. Мировая экономика вступила в фазу, отличающуюся высокой инфляцией и напряженностью.

Уже с начала шестидесятых годов война во Вьетнаме способствовала тому, что в США образовался дефицит затратно-доходного баланса, и долларовые активы во всем остальном мире выросли. Так как доллар был мировой резервной валютой, это стало равнозначно всеобщему увеличению валютных резервов и слишком экспансивной денежной политике. С середины шестидесятых годов повсеместно выросли не только неравенство затратно-доходных балансов, но и уровень инфляции: если в 1965 г. уровень инфляции в США составлял 1,8 %, то в 1970-м – 5,9 %, а своего пика он достиг в 1974 г. с 11,0 %2.

Экономический подъем, начавшийся в ФРГ в 1967 г. благодаря политике Карла Шиллера, с 1970 г. все больше уходил из-под контроля. Ученик волшебника Карл Шиллер не мог обуздать силы, которые сам же освободил. И хотя эффект повышения д-марки придерживал повышение цен, уровень инфляции в Германии вырос с 2,0 % в 1969-м до 5,1 % в 1971 году и достиг своей наивысшей точки в 7,0 % в 1974 году^3. Для ограничительной политики, которая означала бы больше фискальной экономии, в правящей с 1969 г. социально-либеральной коалиции не было большинства. При попытке добиться большей экономии Карл Шиллер потерпел грандиозное поражение. Все отчетливее становилось также противоречие между его либеральным курсом рыночной экономики и растущей идеологической тенденцией левого развития в СДПГ. Летом 1972 г. Карл Шиллер ушел в отставку и сразу же вышел из СДПГ.

Его преемник Гельмут Шмидт, консультируемый своим другом по игре в теннис Карлом Клазеном (председатель правления Дойче Банка и с 1970 по 1977-й президент Бундесбанка), долго боролся против повышения стоимости д-марки и за систему твердых валютных курсов. В 1972 году он существенно повлиял на политико-экономическую сторону борьбы при выборах в бундестаг, произнеся знаменитую фразу о том, что 5 % инфляции для него предпочтительнее, чем 5 % безработицы. В должности федерального министра финансов он быстро учился, хотя и по сей день отдает предпочтение твердому валютному курсу.

До 1982 года сначала в должности министра финансов, а затем федерального канцлера он оказывал существенное влияние на попытки создать Европейскую валютную систему со стабильными курсами валют. Конечным результатом его попыток является существующий с 2002 г. Европейский валютный союз.

Кейнсианская теория терпит поражение на практике

Еще будучи студентом, я с 1967 г. внимательно следил за экономической и финансово-политической дискуссией, а с 1970 г. все больше разочаровывался в том, что так и не случилось образования бюджетных профицитов при подъеме конъюнктуры, что является оборотной стороной кейнсианской антициклической политики. Напротив, государственный бюджет расширялся, как никогда прежде, даже если дефицит до 1973 г. оставался очевидным. Доходы и расходы явно расходились в разных направлениях. Но воздействие экспансивной бюджетной политики на рост экономики уже очевидно ослабело. А именно: этот рост снизился, в то время как цены росли быстрее, чем когда-либо.

Мое постепенно растущее недовольство нашло теоретическое обоснование, когда я в зимнем семестре 1969/70 года в Бонне посещал семинар «Теория инфляции» у профессора Тиммермана и летом 1970-го для подготовки к дипломному экзамену по избранному предмету «Деньги и кредит» прочел собрание сочинений «Денежная теория и денежная политика» Гарри Г. Джонсона^4. Следующие познания, которые я тогда приобрел и с тех пор, с одной стороны, развивал дальше, а с другой, снова и снова подвергал сомнению, и до сегодняшнего дня имеют большое значение для моего экономического анализа и мышления относительно политики формирования экономического порядка:

– На воздействие мер экономической, валютной и финансовой политики оказывают влияние ожидания субъектов экономической деятельности. Если они, например, ожидают падения цен (дефляции), то скорее всего отложат свои расходы. А если они ожидают повышения цен, то будут учитывать это при требованиях повышения заработной платы, формируя ценовую политику у предприятий. Если они ожидают увеличения уровня инфляции, то повышается давление на рост заработной платы и цен. Растущие ожидания инфляции могут сделать ее самореализуемым событием.

Таблица 1.1. Нормативные показатели общих государственных бюджетов в Германии с 1962 по 1982-й (в % ВВП)

Источник: Федеральное ведомство по статистике и собственные расчеты, данные бюджета в разграничении финансовой статистики

Таблица 1.2. Нормативные показатели общего экономического развития в Германии с 1962 по 1982-й

Источник: Федеральное ведомство по статистике и собственные расчеты

– Ожидания инфляции нестабильны, они изменяются с течением времени, в зависимости от опыта, который накапливают субъекты экономической деятельности: при ожидаемом низком уровне инфляции экспансивный импульс, который ведет к повышению инфляции, может привести, например, к повышению реального спроса и тем самым к снижению безработицы. Это краткосрочное чередование между инфляцией и безработицей изображается в так называемой кривой Филлипса^5. Но если субъекты экономической деятельности замечают, что при экспансивных импульсах инфляция повышается, то их поведение меняется. Это означает, что «дозу инфляции» необходимо непрерывно повышать, чтобы сохранять такое же действие на рост и рынок труда.

– Повторное использование этой терапии может привести к «стагнации», к экономической стагнации с растущей безработицей при все таких же высоких и повышающихся уровнях инфляции.

– Мультипликаторы и реальные воздействия фискальной политики, которая хочет целенаправленно влиять на общий экономический спрос, изменчивы и к тому же имеют трудно прогнозируемые временны́е задержки. Результаты наступают часто только тогда, когда они уже больше не нужны или даже вредны.

– К тому же политика имеет тенденцию избегать конфликтов. Поэтому поддерживание спроса с помощью дефицитов в период спада происходит чаще и в бо́льших объемах, чем зеркальное сдерживание в период подъема. Поэтому в политической реальности Кейнсианская антициклическая политика легко ведет к непрерывно повышающейся государственной задолженности при неопределенных эффектах роста и занятости.

– Кроме того, результаты дискреционной денежной политики не являются постоянными. Но верно и то, что без достаточного предложения денег не может возникнуть никакая инфляция. Есть вывод Милтона Фридмана, что инфляция – это всегда монетарный феномен.

– Поэтому правильной является также непрерывная денежная политика, целью которой станет низкий уровень стабилизации инфляционных ожиданий. Однако также рекомендуется держать предложение денег достаточно ограниченным. Обеспечение слишком дешевыми деньгами может привести за собой склонность к рискованному финансированию и к финансовым пузырям. Но денежная политика должна быть достаточно строгой, чтобы можно было в любое время санкционировать действия, не отвечающие стабилизации.

– Фискальная политика должна концентрироваться на постоянном выполнении задач при принятии небольшого количества новых задолженностей, а также на использовании антициклического противодействия только в немногих экстремальных исключительных случаях. Поэтому моим убеждением было и остается, что попытка тонко управлять с помощью фискальной политики и широко компенсировать конъюнктурные колебания может закончиться только увеличением государственной задолженности.

Немецкая действительность, как она разворачивалась перед моими глазами с 1970 по 1975 год, стала прекрасным подтверждением моих опасений. Внешнеэкономическое согласование, нашедшее свое выражение в неоднократном освобождении валютного курса по отношению к доллару с 1969 по 1973 год, и первый нефтяной кризис, начавшийся осенью 1973 года, внесли дополнительную турбулентность при стабильности цен и конъюнктуры.

Социал-либеральное правительство не справлялось, кажется, не только с консолидацией бюджетов. Несмотря на созданную Карлом Шиллером акцию «Согласованные действия» (институционализованный «круглый стол» с работодателями и профсоюзами), оно, очевидно, не владело ситуацией сторон в тарифном соглашении: зимой 1974 г. профсоюзу государственных услуг, транспорта и перевозок удалось добиться, несмотря на начинающийся экономический спад, заключения скандального тарифного соглашения для государственных услуг в 10 %, которое своим сигнальным эффектом дало толчок для уже 6 %-ного уровня инфляции и обнаружило дополнительные дыры в бюджете. В 1973 и 1974 годах Федеральный банк резкими повышениями процентных ставок попытался побороть инфляцию, что сдержало дальнейшую конъюнктуру.

В федеральных землях началась серия сенсационных поражений СДПГ на выборах. Авторитет федерального канцлера Брандта понизился. Из-за скандала с Гийомом в мае 1974 г. он ушел в отставку. Его преемником стал Гельмут Шмидт.

Осенью 1973-го я стал секретарем в плановом отделе постоянной комиссии СДПГ при фонде Фридриха-Эбберта. Эта комиссия под названием «Ориентировочные рамки ’85» должна была разработать долгосрочную программу для СДПГ. Для такого молодого человека, каким был я, стало очень увлекательно наблюдать в течение полутора лет за дискуссиями между членами комиссии, а также за тем, как конструктивные утопии боролись со все более мрачнеющей действительностью. Я впервые близко видел в действии политиков, многих высоких должностных лиц, а также молодых, подающих надежды партийцев в действии. Я видел, какое влияние оказывали идеология и интересы. Я видел, как достигались компромиссы.

И как бы высоко я ни ценил участников и ни восхищался ими, но этот длившийся полтора года процесс только укрепил мои консервативные экономические и финансово-политические убеждения. Этому креативному хаосу необходимо было придать совершенно узкие рамки в плане формирования политики фискального и экономического порядка! К моей радости, наконец удалось включить в текст программы совершенно разумные экономические и финансово-политические ключевые идеи. Эта задача облегчилась благодаря тому, что нефтяной кризис становился все драматичнее, а экономический спад все более резким. Тогда я понял: «Тот, кто пишет, тот останется». Первоначальные проекты текстов к экономической части программы, по меньшей мере в первом проекте, выходили из-под моей руки. Очень трудно, и почти невозможно, превратить последовательный текст в его противоположность простым переформулированием.

Непосредственно после завершения проекта программы в начале 1975 года я перешел в федеральное министерство финансов, где сначала работал в главном отделе по налоговой политике, потом в отделе «Финансовые вопросы промышленной экономики». В начале 1975 года вступила в силу большая реформа подоходного налога со значительным уменьшением нетто. Она стала необходимой в связи с налоговой структурой, но при повышении чистого дохода она одновременно принесла чрезвычайно желанный кейнсианский сдвиг. Уже летом 1975 г. экономика снова начала расти и вскоре прошла самую низкую точку кривой развития. Однако безработица с 1973 года выросла почти в четыре раза и достигла в 1975 г.6 более миллиона безработных. В то время это считалось невероятно высоким показателем.

Убытки от преодоленного спада для государственного бюджета были существенными. Пришлось поплатиться за то, что перед началом экономического спада вовремя не начали консолидацию. Новые задолженности государственного бюджета составляли в 1975 г. 64 млрд ДМ, или 6,2 % валового национального продукта. Хорошие годы послевоенного времени прошли. Только мы этого еще не знали. С той поры вплоть до сегодняшнего дня нас будет сопровождать постоянное увеличение коэффициента задолженности. В 1975 г. оно имело с сегодняшней позиции невероятно низкий уровень 24,8 % ВВП (сегодня 81 %).

С 1976 по 1978 год начался новый экономический подъем. Он прекратился из-за последствий нефтяного кризиса. Спад возник в 1979 году с революции в Иране и свержения шаха. Новое повышение уровня инфляции заставило Бундесбанк с 1979 по 1982 г. вновь проводить очень жесткую денежную политику.

В 1975/76 годах я работал в главном отделе федерального министерства финансов на самых разных финансовых участках, как мелкий референт-помощник без права принятия решений, но при этом я получил представление о масштабах топтания на месте, привычках и резервах в государственном аппарате и различных категориях государственных услуг^7.

Страны с профицитом как козлы отпущения: «теория локомотива»

В 1977 г. меня направили на 6 месяцев в Международный валютный фонд в Вашингтон^8. Большей частью там я проводил время в Европейском департаменте в отделе Северной Европы и интенсивно занимался довольно новыми в практике эмиссионных банков «промежуточными денежными задачами»9. Такие промежуточные задачи в области денежной политики (как, примерно, денежная масса в определенном разграничении) считались в то время еще новыми и спорными, но находили все большее применение в практике некоторых эмиссионных банков.

Концепция Милтона Фридмана о том, что эмиссионный банк должен концентрироваться на ограничении и краткосрочной стабилизации роста денежной массы, что это его лучший вклад в стабильность цен и устойчивый рост экономики, через полтора десятилетия дошла до эмиссионных банков и МВФ и активно обсуждалась там.

Неудачи валютной и экономической политики последних 10 лет были также очевидны: созданная на конференции в 1944 году в Бреттон-Вудсе международная валютная система с твердыми курсами валют рушилась, утраты покупательной способности крупных валют драматически выросли, как и государственные долги. Этим подогревались инфляционные ожидания, повышение заработной платы рабочих и служащих было недопустимо высоким.

Освобождением валютных курсов федеральный банк использовал полученную дополнительно степень свободы в денежной политике и существенно снизил инфляцию и инфляционные ожидания с помощью жесткой политики в области процентных ставок и сокращением денежной массы. В 1977 г. повышение потребительских цен в Германии составило 3,7 % по сравнению с 6,5 % в США, 9,4 % во Франции, 15,8 % в Англии и 18,5 % в Италии (статистика МВФ).

Но одновременно ФРГ и Япония имели высокие и растущие профициты затратно-доходных балансов, в то время как их экономический рост скорее был замедленным. США, Англия, Франция и Италия и многие другие индустриально развитые страны, наоборот, испытывали дефицит затратно-доходных балансов, которые имели тенденцию к еще большему увеличению в связи с политикой стимулирования спроса.

Тогда возникла так называемая «теория локомотива»: согласно мнению, преобладавшему в МВФ и прежде всего в странах, имеющих профициты доходно-расходных балансов, Германия и Япония имели слишком высокую склонность к экономии и проводили слишком осторожную макроэкономическую политику. Им следовало сильнее стимулировать их внутренний спрос, и тогда они подобно «локомотивам» взяли бы на буксир страны, испытывающие дефицит затратно-доходных балансов, и таким образом дали бы толчок развитию конъюнктуры. Такой пример мышления приводится и сегодня еще там, где возлагаются надежды на «координированную» экономическую и финансовую политику. В конечном счете, она лежит в основе французских представлений об «экономическом правительстве» для стран евро. Но об этом пойдет речь в другом месте.

Эти дебаты преобладали, во всяком случае, во время дискуссий в МВФ, когда я в апреле 1977-го приехал в Вашингтон. Британцы имели тогда большое численное представительство в МВФ и особенно в Европейском департаменте. Это находилось в некотором противоречии с жалким видом, который они в то время представляли на международных валютных и финансовых рынках. В последующие семидесятые годы британской экономической и финансовой политике, казалось, мало что удалось: курс фунта к д-марке с 11,20 д-марки за фунт до 1977 года обвалился до 4,05 д-марки. Так как валютная касса банка Англии была пуста, то когда-то такой гордой Великобритании, соучредительнице МВФ и родине величайших экономистов в мировой истории от Адама Смита до Джона Мейнарда Кейнса, в ноябре 1976 г. пришлось просить у МВФ поддерживающий кредит в четыре миллиона долларов. МВФ распорядился о проведении суровых мер по оздоровлению экономики. В «письме-обязательстве» британскому правительству пришлось согласиться на эти меры, для того чтобы получить срочно необходимый валютный кредит. Это воспринятое британцами как унижение письмо ускорило поражение правительства лейбористов, которое закончилось на выборах 1979 года победой Маргарет Тэтчер.

Так называемое условие – валютные кредиты в обмен на программу консолидации и приспособления структуры отраслей к реальным условиям – было, кстати, стандартным методом для предоставления кредитов МВФ. Он действует принципиально и сегодня и был образцом в случае с Грецией. Только в последнем случае речь идет не о средствах для валютной кассы, а о средствах для государственного бюджета.

Во всяком случае, весной 1977 г. я без особой подготовки, будучи к тому же малокомпетентным сотрудником из немецкого министерства финансов, оказался в состоянии снова и снова защищать немецкую макрополитику за кофейным столом в МВФ. Я ссылался на то, что Германия делает успехи именно потому, что она проводила иную политику, чем Англия и США, и что глобальные последствия экспансивной политики в Японии и Германии слишком переоцениваются. И тогда от этого было так же мало пользы, как и сегодня^10. Однако связанные с этим дискуссии со специалистами, которые по меньшей мере были опытнее и соответственно более компетентными, чем я, доставляли мне большое удовольствие.

Мой руководитель отдела в федеральном министерстве финансов Манфред Ланштайн весной 1977-го стал госсекретарем по валютным вопросам, потому что его предшественник Карл Отто Пель ушел в Бундесбанк. На осенней сессии 1977 года МВФ и Всемирного банка в Вашингтоне он замещал министра финансов Ганса Апеля. Я вспоминаю об одном «круглом столе» министров финансов крупных индустриальных держав, на котором я сидел в третьем ряду. Речь шла о формулировке заключительного коммюнике. В нем должно было сохраниться также обязательство Германии и Японии по экспансивной политике. Британский министр финансов Денис Хили, занимавший место председателя, предложил формулировку, которая по смыслу звучала примерно так: «Германия будет способствовать сокращению глобальных дисбалансов, стимулируя свой внутренний спрос». И тогда Манфред Ланштайн сказал: «Господин председатель, позвольте мне добавить несколько слов: «Германия будет – как и в прошлом – способствовать…» Это окончательно решило судьбу этого предложения в коммюнике: оно было вычеркнуто.

Моя записка о «Промежуточных денежно-кредитных показателях» была благосклонно принята моим шефом в Европейском департаменте. Однако в ней я критиковал стратегию американского эмиссионного банка как нерешительную и неясную. Документ был представлен в соответствующий департамент США и воспринят там с жесткой критикой. С моим начальником отдела мы отправились на неприятную дискуссию с мрачного вида испанцем, который управлял Американским отделом («American Desk») в МВФ и довольно грубо отклонил мою осторожную критику стратегии Федеральной резервной системы.

Критиковать США всегда было трудно. Но тем не менее перелом был уже близок. В августе 1979 г. Пол Уолкер сменил на должности президента американского эмиссионного банка Артура Бернса. В течение трех лет его невероятно жесткая денежно-кредитная политика явилась толчком для всплеска инфляции и инфляционных ожиданий в США. Вместе с идущей в том же направлении политикой Бундесбанка это дало начало повсеместному длительному спаду инфляции, так как другие эмиссионные банки были вынуждены следовать этому. За короткий срок такая политика послужила причиной высоких расходов в форме падения промышленного развития и повышения безработицы. Косвенными политическими последствиями этого явились как поражение на выборах американского президента Джимми Картера в пользу Рональда Рейгана в 1980-м, так и распад социально-либеральной коалиции в Германии в 1982 году.

Вскоре после моего возвращения в министерство финансов в Бонне 11 я перешел в начале 1978-го в Федеральное министерство по вопросам труда как спичрайтер и «фундаментальный мыслитель» Герберта Эренберга^12,который осенью 1976 г. стал министром по вопросам труда. Вследствие экономического кризиса в 1976/77 году в системе социального страхования образовались приличные дыры. Это тоже был новый опыт для Федеративной Республики. Сейчас стали необходимы реформы с эффектом экономии. Так закончилось время многолетнего министра по вопросам труда Вальтера Арендта, который с 1969 года готовил и осуществлял в законодательном порядке дополнительные меры по улучшению работы. Вальтер Арендт был профсоюзным деятелем. Карьера Герберта Эренберга также начиналась в профсоюзе индустриального строительства. Но одновременно он имел репутацию компетентного экономиста. Поэтому Гельмут Шмидт сделал его осенью 1976 г. новым министром по вопросам труда, хотя оба друг друга явно недолюбливали.

Герберт Эренберг искал спичрайтера, который бы понимал ход его мыслей и смог наглядно объяснить его курс. Этот курс был противоположен основному внутреннему направлению его большого министерства, которое в то время отвечало одновременно за вопросы труда, социальные проблемы и здравоохранение. Я задумался: стоит ли мне погружаться в провинциальные глубины немецкой социальной политики после того, как я в Вашингтоне вдыхал аромат международной валютной политики? Но с другой стороны, там в основном только говорили, хотя и на высоком интеллектуальном уровне. Здесь же, напротив, принимались конкретные решения для формирования немецкого будущего.

Я дал согласие^13, однако работа в новом министерстве стала для меня поначалу шоком. Казалось, что здесь никто не думал большими взаимосвязями. Казалось, что все измеряли успех политики прежде всего тем, чтобы на социальные цели тратилось по возможности больше денег. Мою деятельность отраслевые отделы министерства, которые до сих пор представляли проекты речей, воспринимали совершенно справедливо как выражение недоверия со стороны министра.

Когда я собирался писать тексты, они большей частью были непригодны для речей министра по вопросам консолидации. Когда я хотел привести цифры, они поступали очень поздно и были неполными. Я отказывался от проектов речей и добился того, чтобы мне предоставляли копии всех предложений министру от основных отделов. Что касалось цифр, то я работал с официальными данными или отчетами или запрашивал одну технически точно, конкретно описанную цифру. Короче: я сделался экономически независимым от подготовительной работы министерства.

Произносимые министром речи вдруг стали выражать не дух учреждения, а идеи Герберта Эренберга и Тило Саррацина. Ошарашенные заведующие отделами должны были на конгрессах принимать к сведению высказывания и оценки своего министра, которые они ему никогда не писали! Постепенно руководители отделов стали подходить ко мне с желанием побеседовать. Мне стало нравиться новое задание, такого большого влияния я еще никогда не имел.

В июле 1978 года вдруг пересеклись мои опыт и знания из различных областей: дискуссия о «теории локомотива», конечно, не прекратилась, когда юный федеральный чиновник Тило Саррацин снова покинул Вашингтон в октябре 1977-го, наоборот, она стала еще жарче.

В 1978 г. Германия была хозяйкой ежегодного Всемирного экономического форума, который впервые состоялся в 1975 г. Давление, из-за которого Германии и Японии необходимо было ускорить свой экономический рост с помощью экспансивной политики, значительно возросло, критика профицита затратно-доходного баланса обострилась.

ОЭСР (Организация экономического сотрудничества и развития) подсчитала, что немецкая экономика может расти на 2 % больше и профициты ее затратно-доходного баланса существенно снизятся, если на государственную поддержку стимулирования экономики будет потрачено от 10 до 15 млрд д-марок^14. Немцы не соглашались с тем, что экономика может расти будто бы по команде. Они требовали, особенно от США, политики ограничений, снижения инфляции и уменьшения дефицита затратно-доходного баланса. Как принимающая сторона германское правительство также находилось под влиянием успеха и поэтому заверило, что осуществит экспансивные меры в размере 1 % валового национального продукта (ВНП), приняв, таким образом, предложение ОЭСР^15. Это обязательство вылилось, очевидно, только из динамики конференции. Утром 17 или 18 июля, тогда светило солнце и было очень жарко, Герберт Эренберг влетел в мою комнату и сказал: «Мне только что звонил Манфред Шюлер (в то время шеф канцелярии). Речь идет о мерах по стимулированию роста в размере 1 % валового национального продукта, значит, должны срочно все обдумать. Может быть, ты представляешь, что мы можем хорошо продать в плане социальной политики?»

Немного подумав, я сказал: «Мы можем после декретного отпуска ввести отпуск по уходу за ребенком, так что женщинам не нужно будет полгода работать. Это будет вклад в совмещение занятости и семьи, это также повысит покупательную способность молодых семей. Поэтому это вклад и в оживление конъюнктуры».

Герберт Эренберг был в восторге. Я оформил эту мысль в короткую записку. Тот пошел в канцелярию, и отпуск по уходу за ребенком стал частью конъюнктурного пакета. Таким образом, сегодняшнее пособие для родителей и оплачиваемый отпуск по уходу за ребенком с 1979 года 16 является порождением политики локомотива в Германии.

Неожиданная связь «теории локомотива» и сугубо немецкой социальной политики, крестным отцом которой я был, уже тогда послужила поводом для моего чувства юмора. Но одновременно она выявила также риски и нелепость чрезмерно экспансивного «антициклического» регулирования: лишь несколько лет спустя оказалось, что введенная под международным давлением экспансивная политика 1978–1979 годов не увязывалась с требованиями консолидации второго нефтяного кризиса и в конце 1982-го также явилась одной из причин распада социально-либеральной коалиции.

Герберт Эренберг стал в 1976 г. министром по вопросам труда для совершенствования и консолидации социальной системы. Он с успехом и энтузиазмом делал это до 1979 года. В страховании по безработице улучшились критерии допустимости, в обязательном пенсионном страховании было принято регулярное согласование после разработки общей суммы заработной платы, в обязательном медицинском страховании была введена система оценки по очкам для оплаты амбулаторного медицинского лечения.

Однако это не принесло Герберту Эренбергу популярности у профсоюзов, объединений и в целом у социал-политической общественности, и от этого он очень страдал. С 1979 г. консолидация для него постепенно отошла на задний план, и он все больше и больше становился классическим социальным политиком. В 1979 году начался второй нефтяной кризис. Инфляция снова разогналась, Бундесбанк повысил процентные ставки, в 1980-м рост экономики сократился, и в недалеком будущем ожидался следующий экономический спад. Эренберг был до мозга костей сторонником Кейнсианской модели, он выступал против всех консолидирующих мер в федеральном бюджете и считал, что сейчас с помощью экспансивной бюджетной политики необходимо поддержать конъюнктуру. У него возникли противоречия с федеральным канцлером Гельмутом Шмидтом и с министром финансов Гансом Маттхефером. Я наблюдал, как разногласия между ними вскоре приобрели черты личной вражды.

Между Кейнсом и консолидацией: Последние годы социал-либеральной коалиции

Тем временем я пришел к убеждению, что кейнсианское глобальное управление в Германии принципиально потерпело поражение, рост экономики не поддерживался постоянно и Федеративная Республика в связи со структурным повышением государственного долга взвалила на себя ипотеку будущего. На документе, который я подготовил по этому вопросу и представил министру, Герберт Эренберг написал: «Кроме некоторых очень красивых формулировок я не нахожу ничего приемлемого»17. Мы разошлись во взглядах, в конечном счете он был выразителем духа своего министерства и интересов своей клиентуры.

Я стремился уйти и очень обрадовался, когда в последние дни 1980 г. раздался звонок от Хорста Шульмана из Федерального министерства финансов: он стал преемником Манфреда Ланштейна на посту госсекретаря по валютным вопросам, и он хотел вернуть меня снова в министерство финансов на должность заведующего отделом «Вопросы национальной валюты». Тем временем министр финансов Ганс Маттхефер узнал, какая бомба замедленного действия в области финансовой политики была заложена в социальных задачах федерального бюджета, и таким образом я к 1 апреля 1981 г. возглавил отдел «Вопросы финансов в области социальной политики».

Этот отдел всего с двумя сотрудниками существовал лишь несколько месяцев, он был создан специально потому, что министр был недоволен социально-политическими предложениями по консолидации из бюджетного отдела. За три года работы в министерстве по вопросам труда я приобрел довольно глубокие знания относительно структур социальных систем, поэтому идей, каким образом там можно было экономить, у меня было достаточно.

Но, к сожалению, мне с моими соображениями не были рады в бюджетном отделе. Там они чувствовали угрозу вторжения в сферу их компетенции, и во время моего представления при вступлении в должность руководитель бюджетного отдела Хубрих объяснил мне, что запретил своим сотрудникам выдавать мне какие бы то ни было цифры и данные. Я ответил: «Хорошо, посмотрим, кто возьмет верх».

Весной 1981-го в социал-либеральной коалиции начались существенные трения. СвДП ищет возможности выхода из коалиции. Проект бюджета 1982 года должен был стать испытанием на прочность. В министерстве финансов была создана строго конфиденциальная рабочая группа, призванная разработать предложения по экономии в социальной сфере, и к неудовольствию бюджетного отдела я также был приглашен в нее. Я обобщил сумму моих вынесенных из министерства труда знаний по вопросам консолидации в длинной записке, которая должна была стать концепцией. Перед началом заседания руководитель бюджетного отдела Хубрих сказал мне: «Ваши лирические излияния ни на что не годятся».

Министр прочел мою записку и сказал: «Я предлагаю действовать по документу господина Саррацина». Огромная стопка документов бюджетного отдела осталась неоткрытой. Я взял слово и попытался объяснить каждое из моих предложений по отдельности. С того дня у меня сложилось прекрасное сотрудничество с бюджетным отделом, я получал из него все данные, которые мне требовались. Было еще много заседаний, до того как «Операция 82» – таково было название проекта – приняла свою окончательную форму. То, что в основе ее была моя концепция, доставило мне большое удовлетворение, особенно после полных разочарований последних лет в министерстве по вопросам труда.

Весь проект осуществлялся в обстановке полной секретности. Ганс Маттхефер посвятил в него только федерального канцлера. Незадолго до летних каникул в одно воскресное утро состоялось внеочередное заседание фракции СДПГ. На нем Ганс Маттхефер представил ориентировочные данные программы. По его указаниям я разработал для этого доклад-презентацию на слайдах и имел единственную привилегию – вставлять слайды^18. Доклад имел эффект разорвавшейся бомбы. Гельмут Шмидт объяснил необходимость глубоких изменений. Председатель фракции Герберт Венер не дал разразиться нарастающему протесту.

Мой прежний шеф Герберт Эренберг после доклада подозвал меня к себе. Бледный от гнева, он тихо сказал: «Ну, наконец тебе удалось разрушить социальное государство». Я ответил: «Нет, я только сконцентрировал его на основные задачи и тем самым сделал его жизнеспособным». Он ответил мне на это крепким выражением, которое здесь нельзя цитировать, и в течение 10 лет мы друг с другом не разговаривали.

К 1 октября 1981 года я стал руководителем офиса министра у Ганса Маттхефера, очевидно, ему нравилась моя работа. Конъюнктура продолжала ухудшаться, показатели безработицы резко повышались. Все прогнозы по поступлению налогов показывали только низкие сборы. Вскоре мы начали новый круг консолидации для проекта государственного бюджета 1983-го. К 1 апреля 1982 года Ганс Маттхефер занял должность министра связи. Он не хотел больше быть министром финансов. Мне он сказал: «Дело бесперспективное. СвДП хочет выйти из коалиции, СвДП все время подставляет нам палочку, через которую мы должны прыгать, и требует новой экономии, потом она поднимает палку все выше, до тех пор, пока мы уже не можем перепрыгнуть». Вероятно, он был прав.

При новом министре финансов Манфреде Ланштайне я оставался руководителем офиса министра. Гельмут Шмидт сменил Герберта Эренберга на должности федерального министра по вопросам труда, и социал-либеральное правительство весной 1982-го сделало попытку новой консолидации, выдвинув проект госбюджета на 1983-й и ряд сопутствующих законов. В министерстве финансов мы проделали тогда большую работу, но в сентябре 1981-го с началом парламентских консультаций стало ясно, что общего числа голосов СДПГ и СвДП для совместного проекта государственного бюджета недостаточно. Федеральный министр экономики от СвДП граф Ламбсдорф опубликовал свое обращение. Федеральный канцлер Гельмут Шмидт уволил министра от СвДП.

1 октября 1982 г. конструктивным вотумом недоверия Гельмут Коль был избран федеральным канцлером.

В 1985 г. я писал, возвращаясь к финансовой политике ФРГ 1970–1982 годов:

«Социально-либеральная коалиция потерпела поражение в конечном итоге из-за финансовой политики, причем продолженный спор о госбюджете… был скорее следствием, чем причиной распада.

Перед этим рухнула и надежда, и концепция.

– Надежда на то, что, может быть, удастся через соответствующую государственную политику обеспечить на длительный срок полную занятость, повышение доходов работающих и постоянное расширение комплекса социальных услуг,

– И концепция государственной финансовой политики, которая сможет через соответствующее управление спросом обеспечить необходимый для этого постоянный экономический рост.

…И в будущем отдавать предпочтение бюджетной политике, независимой от конъюнктуры, а также стабильной, ориентированной на материальные расходы и на осторожную оценку долгосрочных возможностей роста»19..

Для меня, учитывая финансовые проблемы современности, это было неизменно актуально. Структурный сбой, в том числе и в немецкой финансовой политике, показывает постоянное повышение доли государственного долга в общественном продукте: вплоть до семидесятых годов последнего столетия эта доля составляла около 20 %, до середины восьмидесятых годов она выросла уже до 40 %, в конце девяностых годов до 60 %, а в 2012-м уже составляет 81 %.

Тот же дух, который 40 лет тому назад разрушил финансовую политику федерации в социал-либеральной коалиции, сегодня подстегивает конъюнктурную и финансовую политику многих стран. Он является важной причиной сегодняшнего кризиса государственных долгов.

Государственная задолженность, инфляция и курсы валют

Тем не менее конъюнктурная и финансовая политика Федеративной Республики в семидесятые годы все еще была политикой одноглазого среди слепых: в США и крупных государствах Европейского сообщества государственные долги и инфляция были намного выше, чем в Германии. Дополнительно многие народные хозяйства испытывали дефициты доходно-расходного баланса и сузили поле деятельности для экспансивных мер. Существовала угроза стагфляции. Наконец, в США начавшаяся при новом президенте эмиссионного банка Поле Фолкере очень рестриктивная (ограничительная) денежная политика разбила тамошние инфляционные ожидания. То же самое сделала и денежная политика Бундесбанка для Федеративной Республики Германии и для Европы.

Поздние шестидесятые и семидесятые годы принесли с собой крушение двух больших надежд:

1. Надежды достижения путем антициклического глобального управления непрерывного роста экономики без существенных падений при достаточно стабильных ценах.

2. Надежды защиты на базе Бреттон-Вудского соглашения на длительный срок всеобщего режима стабильных валютных курсов.

Крушение обеих надежд было связано между собой: ошибки в фискальной (налогово-бюджетной) и денежной политике вызвали инфляцию и чрезмерную государственную задолженность. Различные менталитеты, а также различие основных направлений финансовой и денежной политики привели к тому, что расходы и конкурентоспособность экономик развивались неравно. Различия в уровнях инфляции с годами суммировались, дефициты или профициты доходно-расходных балансов укреплялись.

Если валюта по этим причинам в течение длительного времени имела меньший спрос, чем предложение, то ее курс удержать было невозможно. Но свободно колеблющиеся курсы могли принести с собой завышения или занижения. К тому же они затрудняли внешнюю торговлю. Специально для ЕЭС добавлялось еще и то, что система регулирования отношений на аграрном рынке, тогдашняя основа Общего рынка, строилась на системе единых управляемых цен, что было почти несовместимо с колеблющимися валютными курсами.

Дальнейшее развитие интеграции в Европе многим казалось зависимым от решения валютной проблемы. К тем, которые так думали, относился также и Гельмут Шмидт. Уже в 1969-м он как председатель фракции СДПГ был против отмены регулирования валютного курса д-марки и, будучи министром финансов и федеральным канцлером, поддерживал все стремления вернуться вновь к твердым валютным курсам:

– После того как в сентябре 1969 года впервые было отменено регулирование обменного курса д-марки, страны ЕЭС в 1972 году в так называемой «валютной змее» впервые установили диапазон колебаний для своих валютных курсов. Против таких слабых валют, как лира, французский и бельгийский франк, а также фунт, все время возникали спекулятивные волны, которые затем на заседаниях в выходные дни в Брюсселе на короткое время приводились в соответствие.

– К 1979 году появилась Европейская валютная система (ЕВС), при которой валюты могли свободно колебаться в пределах установленных договорных диапазонов. В качестве взвешенного среднего значения была придумана искусственная валюта ЭКЮ, которая служила расчетной единицей европейской валютной системы.

Напряженность улеглась только в начале восьмидесятых годов, после того, как д-марка была признана де-факто ведущей валютой, и остальные эмиссионные банки строили свою денежную политику на основе стабильности валютного курса по отношению к ней. Тем самым д-марка, Бундесбанк и немецкая экономическая и финансовая политика стали доминирующими для ЕЭС, что оказалось с трудом переносимым, в особенности для Франции, и в конечном итоге послужило толчком для Европейского валютного союза.

Длившаяся почти двадцать лет – с 1979-го до введения евро – фаза, в течение которой д-марка была ведущей валютой и Бундесбанк выполнял ведущую функцию в европейской денежной политике, оказалась очень благотворной. Неравновесия оставались, но они очевидно уменьшались. Это видно, если сравнить валютные курсы важнейших валют с 1968 по 1998 год. Со снижением уровня инфляции колебания курсов уменьшились, и приведение в соответствие меновых отношений с покупательной способностью происходило с меньшими трениями.

Таблица 1.3. Развитие курса основных валют по отношению к д-марке

Источник: http://www.bundesbank.de/statistik/statistik_zeitreihen.

Таблица 1.4. Развитие ценовой конкурентоспособности немецкой экономики

Для пояснения: чем ниже индикатор, тем выше в ценовом отношении конкурентоспособность немецкой экономики. Индикатор вычисляется на базе дефляторов общего объема сбыта по схеме эквивалентности: перерабатывающая промышленность по изменяющимся значениям.

Источник: http://www.bundesbank.de/statistik/statistik_zeitreihen.

Явно более низкие в среднем уровни инфляции в Германии явились, однако, причиной того, что ценовая конкурентоспособность немецкой экономики, несмотря на сильное повышение ценности д-марки, развивалась не так уж неблагоприятно. Ценовая конкурентоспособность получается ведь из комбинации изменений курса валют и динамики цен.

В конечном счете постоянное опережение стабилизации д-марки и связанное с этим доминирование денежной политики Бундесбанка с 1979 г. больше способствовало фактической координации в европейской валютной, финансовой и экономической политике, чем встречи в верхах, заседания по вопросам кризиса и данные на их основе обещания. Но действительную власть осуществляла скрытая сила фактов.

Восьмидесятые годы принесли спокойные в экономическом плане времена. Уровни инфляции снизились, бюджеты стабилизировались. Однако средний реальный экономический рост в Федеративной Республике был значительно ниже, чем в шестидесятые и семидесятые годы.

2. Концепция Европейского валютного союза и ее непрочные места – инвентаризация

Предпосылки для хороших денег: Пример золотого стандарта

С валютными потрясениями конца шестидесятых годов и прекращением регулирования валютных курсов разработанная в Бреттон-Вудсе мировая валютная система изжила себя.

Эта валютная система строилась на модифицированном золотом стандарте: все валюты находились в твердом отношении обмена к доллару, а доллар в любое время можно было обменять снова на золото по цене 35 долларов за 1 унцию. Таким образом, косвенно все валюты можно было менять на золото.

Многократно, вплоть до последнего времени, покрытие валют драгоценными металлами рассматривалось как устаревшее. Самым уязвимым местом в этой критике было то, что запасы драгоценных металлов, которые имеются в распоряжении для валютных целей, будь то золото или серебро, растут крайне медленно, в зависимости от результатов разработки месторождений, и слишком медленно для обращения денег в растущей экономике.

Тем не менее этот аргумент был правильным уже с XVIII века, и рынок нашел для этого уже в конце Средних веков в Италии решение: долговые обязательства кредитоспособных банкирских контор, которые обещали владельцу долгового обязательства в любое время обменять его на золотую или серебряную валюту, считались такими же надежными, как сам драгоценный металл. Кроме того их легче было перевозить, и была меньшая угроза подвергнуться грабежу или воровству. Тем самым золото и серебро уже для тогдашних торговых целей дополнялась бумажными деньгами. Но в их основе лежало доверие к возможности в любое время поменять их на золото или серебро. Если это доверие было прочным, то для большинства владельцев золота не было никакого повода обменивать свои банкноты на драгоценные металлы. Поэтому было достаточно, если часть находящихся в обороте банкнот покрывалась золотом и серебром.

Так действовала мировая валютная система до Первой мировой войны. Крупнейшие валюты: фунт, доллар, рубль, марка, австрийско-венгерская крона держались на том, что центральные банки в любое время гарантировали возможность обмена банкнот на золото или серебро, неустойчивость валют могла возникать, однако, из колебаний соотношений цены на эти металлы.

Крайне важным для стабильности системы было, как мы уже упоминали, доверие: то, что покрываемая драгоценным металлом валюта в любое время может быть обменена, это для всех участников было непоколебимо. Но это доверие связывало также и политику эмиссионных банков. Они должны были обеспечивать в любое время возможность обмена на золото или серебро. Если в одной валюте цены поднимались слишком высоко, то больше владельцев золота обменивали свои банкноты. Если существовали продолжительные дефициты платежного баланса, то запасы драгоценных металлов Центрального банка утекали за границу. Банки регулировали это с помощью политики ограничений, однако не все они держали драгоценные металлы. В золотом стандарте было достаточно, если один эмиссионный банк имел казначейский вексель против банка Англии или немецкого Рейхсбанка.

Система была стабильной, потому что возможность обмена в любое время денег на драгоценный металл ограничивала степень свободы денежной политики и устанавливала очень узкие рамки для финансирования государственных дефицитов кредитами эмиссионных банков. Там, где при доверии в созданную золотым стандартом стабильность какой-то эмиссионный банк действовал слишком небрежно, неизбежным могло стать исключение его из золотого стандарта. «Перед Первой мировой войной это привело частично к отсрочке действия золотого стандарта в Европе, в случае с Грецией к государственному банкротству 1893 г. и к введению очень строгого, существовавшего до Первой мировой войны финансового контроля со стороны кредиторов»1.

С Первой мировой войной возможность обмена денег на золото или серебро у воюющих держав хотя и была приостановлена, но доверие к валюте поначалу сохранялось. Ведь после победы обмен снова должен был стать возможным.

Германию этот путь завел в большую инфляцию, валюты в Австрии 2 и России также пострадали. Великобритания в 1925 году вернулась к золотому стандарту. Но нереалистичный довоенный курс был связан с сильным превышением ценности фунта. В период мирового экономического кризиса конвертируемость фунта, доллара и многих других валют в золото находилась под угрозой. Курсы валют свободно колебались. Возникла так называемая конкуренция девальваций, для того чтобы можно было создать конкурентные преимущества собственной экономике в находящейся в состоянии упадка мировой экономической системе.

Весь этот опыт вылился в конструкцию Бреттон-Вудской валютной системы: хотели гибкости бумажной валюты, но одновременно и функции золотого стандарта в качестве якоря с его твердыми валютными функциями. В течение двадцати пяти лет все шло неплохо, но в конце концов система разбилась о два пункта:

– Многие страны не были готовы подчинять свою денежно-финансовую политику той дисциплине, которая была бы необходима, чтобы обеспечить отношение обмена к доллару. Это потребовало бы отказаться от автономной денежной и конъюнктурной политики, ограничило бы возможность взятия государственных кредитов и особенно мешало бы такому популярному во многих странах государственному финансированию кредитами эмиссионного банка.

– США не были готовы к тому, чтобы связать себя золотым стандартом. Ведь твердая цена на золото означает, что могут быть колебания уровня цен, но общая тенденция к инфляции отсутствует. При постоянном обменном соотношении между долларом и золотом это предполагало бы, что реальная цена золота будет непрерывно снижаться. Вместо этого США используют то обстоятельство, что, обладая долларом, они имеют международную резервную валюту для экспансивной политики. Кредитное финансирование дорогостоящей вьетнамской войны уже в шестидесятые годы привело к тому, что во всем мире выросли долларовые активы. В Европе возник рынок евродолларов.

Бреттон-Вудская система рухнула из-за того, что участники не играли по тем правилам, которых требовала система. Кто захочет, тот сможет увидеть параллели с современными проблемами Европейского валютного союза.

И в этом месте снова заметим о роли доверия в денежной политике: ценность денег состояла во все времена в том, что их просто было мало. Если их было достаточно мало, то предложение товаров и услуг в соотношении к деньгам было достаточным, и цена денег оставалась стабильной. Если их было слишком мало, то это могло отрицательно сказаться на экономическом цикле и вызвать проблемы сбыта, если цены падали недостаточно быстро.

Денежные монеты вдобавок к доверию в ценность денег вселяли веру в качество государственной печати: чеканка – со времен кайзера Августа часто с изображением государя – гарантировала, что в монете содержалось определенное количество золота или серебра. Чеканка создавала доверие и облегчала экономические связи.

Во все времена – в особенности, когда нужно было финансировать войны, – правители страны часто поддавались искушению снизить содержание драгоценного металла в их монетах и таким образом как бы «удлинить» наличие денег. Как только население это заметило, то добрые старые монеты были изъяты из обращения и переплавлены, и оплата производилась только «плохими» новыми монетами (закон Грешема).

Со времени изобретения бумажных денег государство в дополнение к ухудшению содержания металла охотно прибегало к печатному станку. Так возникали крупные инфляции. Чтобы этого не допустить, возникали стремления ограничить эмиссионные банковские кредиты для государства и обеспечить независимость Центрального банка.

Функционирование бумажных денег зависит от того, что цены не повышаются чрезмерно, и субъекты экономической деятельности имеют доверие, что так и останется. Впредь любые активы, которые эмиссионный банк предоставляет субъекту экономической деятельности на счету Центрального банка, являются в принципе возникновением денег. Создание слишком большого количества дополнительных денег не обязательно способствует инфляции. Возможно, сначала оно снижает проценты или стимулирует экономический цикл. Причинные связи поглощены и даже для участников не всегда полностью понятны. Это облегчает не только заблуждение, но и злоупотребление. Поэтому не случайно спор в Европейском валютном союзе разгорелся особенно по вопросу, имеет ли право Европейский центральный банк покупать государственные долги. Но об этом несколько позже.

Стимул для единой валюты

Созданное в 1958 г. согласно Римскому договору Европейское экономическое сообщество (ЕЭС) имело предоставленные Бреттон-Вудской валютной системой твердые валютные курсы как само собой разумеющиеся предпосылки его функционирования. Таким образом, собственная валютная история ЕЭС началась только после провала этой валютной системы^3: в системе твердого курса различные валюты не представляли никакой проблемы ни для таможенного союза, ни для Общего аграрного рынка. Определяющая для Общего аграрного рынка идея единых цен производителя, напротив, была совершенно не совместима со скользящими валютными курсами и через необходимые компенсации и дотации (так называемая компенсация убытков от ревальвации валюты для немецкого сельского хозяйства) вела к новым нарушениям контроля на внутриевропейских границах.

Италия и Франция особенно настаивали на европейском союзе с обменным курсом валют. Немцы сопротивлялись, потому что не хотели отказываться от только что полученной свободы на собственную, ориентированную на стабильность денежную политику. Докладом Вернера 1970 г. тогдашнее ЕЭС предприняло первую попытку систематически формулировать свою собственную валютную политику. Доклад заострял внимание на необходимой параллельности между политическими, политико-экономическими и валютно-экономическими успехами 4 и ясно подчеркнул внутреннюю связь между валютным и политическим союзами, а также необходимый сопутствующий отказ от суверенности в пользу сообщества:

«Эта передача полномочий является процессом решающего политического значения, предполагающего прогрессивное развитие политического сотрудничества. Экономический и валютный союз представляются, таким образом, чем-то вроде фермента для развития политического союза, без которого он не сможет существовать длительное время»5.

С позиции 2012 г. эта более чем сорокалетняя официозная точка зрения тогдашнего ЕЭС представляется пророческой. Однако в то время ЕЭС еще далеко не созрело до политического союза, как сегодня ЕС. В то время в первую очередь осуществлялась так называемая «валютная змея», система твердых, но колеблющихся валютных курсов с взаимным обязательством интервенции. Но и эта система не была стабильной, так как Англия, Франция и Италия не хотели исполнять вытекающую из различных уровней инфляции необходимость своевременного и постоянного регулирования валютного курса в сторону равновесия. В начале 1974 г. эти страны вышли из системы «валютной змеи», и осталась лишь «небольшая змея» с Федеративной Республикой Германией, странами Бенилюкса и Данией.

В 1978–1979 годах созданная по инициативе тогдашнего президента Франции Жискара д’Эстена и канцлера ФРГ Гельмута Шмидта Европейская валютная система (ЕВС) явилась попыткой нового начала^6. Обе стороны связывали с этим различные представления и надежды. Французы хотели косвенным образом сильнее связать Федеративную Республику Германию интервенционными обязательствами для более слабых валют тем, что все страны обязывались сохранять стабильным свой курс к валюте – корзине ЭКЮ, расчетной единице^7, путем интервенций на валютном рынке. Бундесбанк увидел в этом одностороннее обязательство стран с сильной валютой поддерживать систему, при необходимости также за счет политики стабилизации в этих странах, и ориентировал свою денежную политику в первую очередь и дальше на цели борьбы с инфляцией в Федеративной Республике^8. Повторная девальвация франка заставила наконец французское правительство вновь скорректировать французскую денежную политику: с 1983 г. д-марка стала де-факто резервной валютой ЕВС. Все остальные страны-участницы попытались так регулировать обеспечение деньгами, чтобы обменный курс к д-марке оставался стабильным.

Это оказывало благотворное консолидирующее давление. В то время началась длившаяся до начала валютного союза конвергенция уровней инфляции и – с отставанием по времени – процентных ставок в Европе. Выполнения критериев конвергенции до начала валютного союза 9 – основной предпосылки для участия в валютном союзе – удалось добиться в основном ориентированием денежной политики всех участников на резервную валюту – д-марку.

Таким образом, и валютная политика всех участвующих в ЕВС стран оказалась в роли подопечной по отношению к д-марке и к политике немецкого Бундесбанка – трудно переносимое на длительный период состояние, которое было особенно тяжким для французского самосознания.

Жак Делор, будучи министром финансов в 1983 году, добился изменения курса во французской валютной политике и в качестве президента Европейской комиссии с 1984 г. стал инициатором Европейского валютного союза. Экспертная группа под его председательством представила в апреле 1989 г. так называемый доклад Делора^10.Этот доклад по содержанию был продолжением доклада Вернера, но сильнее воздерживался от высказывания относительно необходимости политического союза. Однако он четко разработал необходимость более широкой экономической и валютно-политической кооперации, подчеркнул необходимую конвергенцию в процентных ставках, уровнях инфляции, валютных обменных курсах и государственных финансах и, что особенно важно, составил проект устава для независимого европейского эмиссионного банка по немецкому образцу.

Но собственно, неожиданным был не сам доклад. Существовало уже много путеводных докладов, которые исчезли в небытие. Неожиданным было решение глав государств и правительств на самом деле реализовать экономический и валютный союз и запустить начало первой ступени 1 июня 1989 года. В Федеративной Республике политическая волна однозначно исходила от федерального канцлера и министра иностранных дел. Ответственный за валютную политику, вступивший в должность в апреле 1989 г. федеральный министр финансов Тео Вайгель вначале был настроен скептически и нерешительно, а сдержанность Бундесбанка была еще более категоричной.

Я перешел в Федеральное министерство финансов в июле 1989-го в руководимый Хорстом Келером валютный отдел. Там я возглавил ответственный за Бундесбанк отдел «Вопросы национальной валюты» и принимал также участие во внутренних дискуссиях по формулировке позиций федерального министра финансов к этому докладу. Мы тогда в нашем министерстве многократно рассматривали все соображения по Европейскому валютному союзу как посягательство на культуру немецкой стабильности.

Непосредственно на середине начавшихся приготовлений грянуло разрушение осенью 1989 г. Берлинской стены, а затем создание немецкого валютного союза и объединение Германии.

Я разработал концепцию немецко-немецкого валютного союза и непосредственно отвечал за введение д-марки в ГДР. Эта самая важная и самая эмоциональная фаза моей трудовой деятельности полностью втянула меня в немецкие дела^11. Тогдашний министр финансов Тео Вайгель и Хорст Келер, который в декабре 1989-го стал госсекретарем по вопросам валюты, очень доверяли мне, и я пытался соответствовать этому. Летом 1990 года в ГДР было завершено введение д-марки. Хорст Келер хотел привлечь меня к работе над следующим проектом по Европейскому валютному союзу, но я в то время считал перевод рушившейся экономики ГДР в западногерманскую экономическую систему важнее и с октября 1990-го создал в федеральном министерстве финансов специальный юридический надзор за ведомством по управлению государственной собственностью.

Во всяком случае, в федеральном правительстве с осени 1990 г. приготовления для Европейского валютного союза шли с невиданной до этого динамикой и ускорением. Тесную связь между событиями невозможно было не заметить: разрушение европейского послевоенного строя усилили не только настойчивые требования Франции скорейших шагов в направлении Европейского валютного союза, но также и готовность федерального канцлера и министра иностранных дел ФРГ при необходимости перешагнуть через все внутренние сомнения в направлении Европейского валютного союза^12. От традиционного требования немцев вначале осуществить политический союз, а потом ввести единую валюту, как это случилось 120 лет тому назад при основании Германской империи, Гельмут Коль отказался. Некоторые утверждают, что это была цена, которую нужно было заплатить за объединение Германии^13. Я так не думаю. К моменту чрезвычайного саммита ЕС в Дублине в конце апреля 1990-го, на котором было принято решение о разделении этих вопросов, поезд в направлении немецкого валютного союза и прекращения существования ГДР уже давно был в пути.

Понятия и концепции строя

Федеральный канцлер Гельмут Коль был европейским визионером, но не экономистом. Его взгляды на мир происходили из поздних сороковых и ранних пятидесятых годов: только единство Европы, ядром которой являлись Германия и Франция, могло обеспечить прочный мир. Единая валюта для него была средством, чтобы существенно продвинуться на пути к окончательно неизбежному европейскому федеративному государству и одновременно затруднить или даже сделать невозможным поворот назад с этого пути. Его многолетний соратник Вольфганг Шойбле по этому пункту и сейчас придерживается того же направления, что ясно прослеживается в политике федерального министра финансов Шойбле.

Специалисты в федеральном правительстве, в первую очередь Ганс Титмайер, госсекретарь по вопросам валюты, а также Хорст Келер, чувствовали себя при таком взгляде на валютный союз не очень уверенно, как и большинство экономистов и представителей СМИ. Если бы не было падения стены и счастливо осуществленного объединения Германии, их сопротивление было бы более успешным. Но подготовка Маастрихтского договора 1991–1992 годов пришлась на фазу внутригерманского истощения и самоанализа. Гельмут Коль принял осенью 1991-го принципиальное политическое решение осуществить валютный союз даже в том случае, если вначале не будет политического союза. В этом его очень поддерживал министр иностранных дел Геншер, а также и оппозиция.

Наверняка значительную роль в этом решении играл также оптимизм созидания, возникший после образования немецкого валютного союза: валютный союз был экономическим рычагом для достижения политического единства – разве это невозможно в Европе? Но кроме важности валютного союза для создания политического союза у Гельмута Коля наверняка не было никакого представления о будущем порядке.

Тем не менее чиновничество с государственными секретарями во главе получило свободу в рамках задач валютного союза (без политического союза) выторговывать наиболее благоприятные условия. При этом они получали поддержку Бундесбанка. Это оказало сильное влияние на Маастрихтский договор (но, как оказывается сегодня, все же недостаточно сильное).

Либерализм конкуренции на Общем рынке

Чиновники в Боннском министерстве финансов и экономики, как и в Бундесбанке, отличались преимущественно либеральными взглядами на экономику в духе Альфреда Мюллера-Армака. Он как руководитель отдела при Людвиге Эрхарде участвовал в разработке Римских договоров, которые учредили ЕЭС, а затем стал госсекретарем по европейским делам^14.

Согласно этим представлениям, устранение препятствий для конкуренции на Общем рынке могло повысить уровень благосостояния. Разделение труда между национальным и европейским уровнем должно было последовать за субсидиарностью. По другую сторону установления конкурентных рамок (неизбежно специфической рыночной системы, к примеру, для сельского хозяйства) для европейского уровня не была предусмотрена какая-то особая роль. Единая валюта в принципе могла быть интегрирована в эту систему, если бы европейский эмиссионный банк в правовом и фактическом отношении был независим и не занимался денежным государственным финансированием. Любую роль гаранта общего эмиссионного банка или европейского уровня для бюджетов стран-членов необходимо было исключить, потому что это могло подорвать собственную ответственность стран – участниц Общего рынка. Эти ордо– (нео) либеральные взгляды в основном осуществились в Маастрихтском договоре.

Партнеры по договору Франция и Италия были готовы на компромиссы, чтобы добиться цели единой валюты. Для этого в Маастрихтском договоре они даже признали систему порядка, которая лишь условно соответствовала их собственным традициям и преобладающим у них убеждениям. В обеих странах существовала бюджетная и интервенционистская традиция со стороны государства. Оглядываясь назад, становится ясно, что лица, участвующие в переговорах, исходили, очевидно, из того, что уж если д-марка растворилась в европейской валюте, значит, таковы законы жизни. И в этом они оказались правы.

Маастрихтский договор

Немецкая позиция в переговорах по Маастрихтскому договору определялась тремя большими опасениями:

1. Европейский центральный банк не обязан нести такую же ответственность за стабилизацию цен, как Бундесбанк.

2. Непрочное бюджетное хозяйство отдельных стран-членов может угрожать стабильности общей валюты.

3. Немецкие государственные финансы могли бы служить гарантией государственных долгов и дефицита других стран-участниц.

Против этих опасений в договоре приняты меры предосторожности, которые действовали по меньшей мере формально.

Европейская система центральных банков

Статья 127, абз. I Договора о функционировании Европейского союза устанавливает: «Главной целью Европейской системы центральных банков (далее именуемой «ЕСЦБ») является поддержание стабильности цен. Насколько это возможно без ущерба для цели стабильности цен, ЕСЦБ предоставляет свою поддержку общей экономической политике в Союзе, чтобы способствовать достижению целей последнего».

Это положение, взятое из §§ 3 и 12 старого закона о Бундесбанке^15, является ключевым во всем договоре. Этим все страны-участницы приняли немецкую философию, заключающуюся в том, что денежная политика в первую очередь обязана обеспечить стабильность цен, остальные же политико-экономические цели должны выполняться во вторую очередь.

При обеспечении независимости Европейского валютного банка образцом служил Бундесбанк. В статье 130 Договора о функционировании Европейского союза говорится:

«При осуществлении полномочий и выполнении задач и обязанностей, возложенных на них Договорами и Уставом ЕСЦБ и ЕЦБ, ни Европейский центральный банк, ни национальные центральные банки, а равно никто из членов их руководящих органов, не могут запрашивать или принимать инструкции от институтов, органов или учреждений союза, от правительств государств-членов или от любого иного учреждения. Институты, органы или учреждения союза, а также правительства государств-членов обязуются соблюдать этот принцип и не стремиться оказывать влияние на членов руководящих органов Европейского центрального банка или национальных центральных банков при выполнении ими своих задач».

Устав ЕСЦБ и ЕЦБ^16, приложенный к ДФЕС (Договор о функционировании Европейского союза) согласно статье 129, абз. 2, содержит положения, регулирующие назначение, денежное содержание и срок пребывания в должности президента ЕЦБ и членов директората. Они настолько гарантируют их независимость, насколько это возможно в организационном плане – вплоть до исключения их повторного избрания. Также общие положения Устава относительно назначения и срока пребывания в должности президентов национальных центральных банков обеспечивают их независимость (статьи 11 и 14 Устава).

Для осуществления утвержденной ЕЦБ денежной политики и ЕЦБ, и национальные центральные банки могут совершать все целесообразные для этого сделки с ценными бумагами на открытом рынке и кредитные операции, а также использовать другие инструменты денежной политики (статьи 18–20 Устава). В частности, согласно статье 18 абзац 1 Устава они могут:

– «Проводить операции на финансовых рынках путем прямой покупки и продажи (с немедленной оплатой или на срок) или по соглашению о перекупке, путем предоставления и получения займов и легко реализуемых ценных бумаг, в валюте Сообщества и в иной валюте, равно как и в драгоценных металлах»;

– «Проводить кредитные операции с кредитными институтами и другими участниками рынка, с предоставлением кредита, имеющего адекватное обеспечение».

Статья 20 содержит также генеральную оговорку:

«Совет управляющих ЕСЦБ может принять решение большинством в 2/3 поданных голосов об использовании других инструментов денежной политики, которые он считает целесообразными в соответствии со статьей 2».

Государственные бюджеты в Европейском валютном союзе

Статья 123 Договора о функционировании Европейского союза запрещает абсолютно всем государственным бюджетам в ЕС брать кредиты у национальных центральных банков и у ЕЦБ. Даже принятый в Германии краткосрочный кредит Федерального банка федеральным землям в связи с переходом на евро был отменен. Этот запрет еще раз подтверждается в статье 21 Устава ЕСЦБ и ЕЦБ со ссылкой на текст договора:

«Запрещаются овердрафты или любой другой тип разрешенных кредитов с ЕЦБ или национальными центральными банками в пользу учреждений и органов Сообщества, центральных правительств, региональных, местных и других органов государственной власти, регулируемых публичным правом или государственных предприятий государств-членов, равно как и прямая покупка у них долговых обязательств, осуществляемая ЕЦБ или национальными центральными банками».

Я дословно процитировал вышеназванные положения, так как они определяют не только границы, но и диапазон мандата ЕЦБ. С момента спорного решения совета ЕЦБ от 9 мая 2010 года начать выделение государственных займов странам еврозоны идет непрекращающийся спор об интерпретации этого положения (см. главу 4).

Статья 125 Договора о функционировании Европейского союза (ДФЕС) полностью исключает ответственность сообщества и других стран-участниц за кредиты других государственных органов. Уже при первом принципиальном согласии на предоставление финансовой помощи Греции Европейским советом 25/26 марта 2010-го в Лиссабоне разразился спор о том, допустима ли такая помощь. Поэтому и эту статью я процитирую дословно:

«Европейский союз не несет ответственности за обязательства центральных правительств, региональных, местных и других органов государственной власти, регулируемых публичным правом или государственных предприятий государств-членов и не отвечает за подобные обязательства; это касается также, без ущерба для взаимных финансовых гарантий, совместного осуществления определенного проекта. Государство – член ЕС не несет ответственности за обязательства центральных правительств, региональных, местных и других органов государственной власти, регулируемых публичным правом или государственных предприятий другого государства-члена и не отвечает за подобные обязательства; это касается также без ущерба для взаимных финансовых гарантий совместного осуществления определенного проекта».

Однако Европейский совет согласно статье 122, абзац 2, может принять решение о предоставлении одному государству-члену финансовой помощи сообщества при особо больших трудностях, связанных со стихийными бедствиями или чрезвычайными событиями.

Статья 126, абзац 1 кратко устанавливает: «Государства-члены избегают чрезмерных дефицитов». Согласно статье 126, абзац 2 комиссия контролирует исполнение бюджета государств-членов в том плане, чтобы ни текущие новые долги, ни общий уровень задолженности государственных органов не принимали непомерные масштабы по отношению к внутреннему валовому продукту. В выписке из протокола 17 в качестве количественных границ установлено, что – планируемый и фактический государственный дефицит не должен превышать 3 % внутреннего валового продукта,

– уровень задолженности государственных органов – 60 % внутреннего валового продукта по отношению к рыночным ценам^18.

Согласно статье 126, абзац 2 бюджетно-финансовая дисциплина оценивается не только по абсолютному значению этих двух критериев: что касается критерия дефицита, то бюджетно-финансовая дисциплина, несмотря на абсолютное превышение срока платежа, скорее считается ненарушенной, если

– «либо соотношение значительно и непрерывно снижалось и достигло значения близкого к контрольному значению;

– либо контрольное значение превышается лишь в исключительном случае и временно, и соотношение остается близким к контрольному значению».

Что касается уровня задолженности, то бюджетно-финансовая дисциплина не считается нарушенной, несмотря на превышение контрольного значения, если «соотношение в достаточной степени уменьшается и достаточно быстро приближается к контрольному значению».

Таким образом, на практике – независимо от реальных показателей контрольных критериев – был обеспечен широкий диапазон для оценки. Если комиссия на основе вышеназванных критериев приходила к мнению, что чрезмерный дефицит имеет место, то она должны была представить соответствующий доклад Совету. Тот, в свою очередь, после заслушивания соответствующего государства-участника должен был принимать решение, действительно ли, с его точки зрения, имеет место чрезмерный дефицит.

Согласно статье 126, абзац 2 Европейский совет может принять решение о ряде санкций к соответствующему члену с превышением дефицита. Такими санкциями могут быть денежные взносы в сообщество без начисления процентов вплоть до денежных штрафов.

Такова договорная основа финансовой стабильности государственных бюджетов. В 1988 г. я скептически заметил по этому поводу: «Любому дипломатическому опыту противоречит тот факт, что Европейский совет намерен жестко обращаться с отдельными своими членами»19. Однако это подтвердилось на практике. Абзацы 3–9 статьи 126 описывают длинный и продолжительный бег с препятствиями до тех пор, пока, наконец, освободится путь, и Европейский совет сможет принять санкции, если он этого вообще захочет.

Критерии конвергенции

Самая крупная и успешная история Европейского валютного союза произошла в начале его создания. Это была начинавшаяся в начале восьмидесятых годов большая конвергенция стран-участниц относительно расходов, темпов инфляции, процентов ставок и государственных дефицитов. Эта в действительности достигнутая конвергенция сделала возможным в 1999 году свободный от каких-либо трений старт валютного союза.

Решающим для этого было то, что д-марка в начале восьмидесятых годов де-факто стала валютой спасения ЕС, на которую другие страны ориентировали свою денежную политику и косвенно также свою финансовую политику. После того как в 1992 году с подписанием Маастрихтского договора формально были установлены критерии конвергенции как «входной билет» для вступления в валютный союз, начались прямо-таки гонки наперегонки тех стран, которые стремились к вступлению для достижения этих критериев. Вплоть до случая с Грецией все происходило довольно честно.

В Европейском валютном союзе критерии конвергенции по-прежнему имеют большое значение как индикатор напряженности системы:

– Ни одна страна не должна вступать в валютный союз со слишком высоким для ее конкурентоспособности уровнем издержек. В начале валютного союза все дефициты доходно-расходного баланса должны быть примерно сбалансированы. Индикатором выполнения этих двух условий были свободные от напряжения соотношения валютных курсов к моменту вступления в валютный союз. Из этого был выведен критерий валютного курса.

– Темпы инфляции участвующих стран в исходном положении должны по возможности быть близкими друг к другу. В едином валютном пространстве может существовать только единое развитие общего уровня цен. Если связывают вместе страны с очень разными темпами инфляции, то Европейский центральный банк либо должен проводить слишком ограничительную денежную политику – а этим от стабильных в ценовом отношении стран-членов потребовались бы ненужные жертвы в форме высоких процентов, – или денежная политика ориентировалась бы скорее на требования стран с высоким темпом инфляции – тогда странам со стабильными ценами навязывался бы более высокий темп инфляции, чем в прежнем национальном валютном пространстве. Это значит: без достаточной инфляционной конвергенции свободный от напряжений старт валютного союза невозможен. Однако постоянная инфляционная конвергенция также является одним из условий для успешного создания валютного союза.

– Формы поведения всех участвующих в экономической жизни ориентируются не только на актуальные показатели, но еще больше на их ожидания. Если, например, предприятия принимают решения по своей ценовой политике, профсоюзы настаивают на повышении заработной платы, а частные предприниматели задумываются о покупке долгосрочных государственных займов, то в эти соображения включаются также и ожидания относительно будущей динамики инфляции. Такие ожидания формируются – и совершенно справедливо – значительно сильнее под влиянием многолетнего опыта прошлых лет, чем актуальным на данный момент развитием. Поэтому в девяностые годы инвесторы требовали за долгосрочные немецкие инвестиции меньший процент, чем за французские долгосрочные займы, хотя тогда во Франции темпы инфляции какое-то время были ниже, чем в Германии. Только тогда, когда определенная тенденция удерживается длительное время, рыночные ожидания участников постепенно сближаются. Поэтому сближение долгосрочных процентных ставок является важным фактором того, сблизятся ли инфляционные ожидания и вместе с ними сократятся подстегивающие инфляцию формы поведения в бывших когда-то странах с высокой долей инфляции.

– Чем больше финансовые проблемы какой-то страны, тем сильнее искушение закрыть финансовые дыры с помощью политики легких денег. Поэтому государства с различными финансовыми отношениями предъявляют также различные требования к денежной политике. Даже при сравнимом желании экономить страны в зависимости от объема их накопившихся в прошлые годы долгов имеют различные долгосрочные финансовые проблемы. Актуальные государственные задолженности в размере примерно 80 % ВВП стоят немецкому государству ежегодно около 75 миллиардов европроцентов. Эти проценты поглощают около 3 % социального продукта, или 14 % суммы налоговых поступлений. Италия с ее нынешним государственным долгом 120 % ВВП имеет расходы на выплату процентов в размере 4 % ВВП. Для Греции расходы на выплату процентов составляют 7 % ВВП. Совершенно ясно, что при таких условиях растет искушение уменьшить бремя государственного долга, например, слегка увеличив инфляцию. Поэтому уровень задолженности в общих расходах государственного бюджета в соотношении к внутреннему валовому продукту является важным критерием конвергенции.

– Доля задолженности страны отражает финансовую платежеспособность прошлых лет. Актуальную платежеспособность финансовой политики можно лучше всего измерить по текущему дефициту государства в соотношении к внутреннему валовому продукту. Это возникает на основе критерия конвергенции доля дефицита.

Примечательно то, что все кандидаты на вступление в Европейский валютный союз в течение девяностых годов сделали значительные успехи в конвергенции^20. Достигнутый до 1998 года успех в конвергенции был поразительным и мог послужить поводом для обоснованного оптимизма.

Однако не было гарантий и никаких институциональных мер, чтобы это положительно продолжалось также и после вступления в Европейский валютный союз. Скептические голоса, которые раздавались в то время в большом количестве^21, могут убедиться по прошествии последних 10 лет, что их скепсис нашел подтверждение. Однако история – в том числе экономическая и валютная – развивается только вперед. Возможность вернуться «назад в нулевую позицию» относится к исторически исключительным случаям.

Предпосылки успеха и хрупкие места

У валютных союзов суверенных государств в большинстве случаев была очень краткая и редко счастливая история. Они действовали тем лучше, чем ближе участвующие государства были друг к другу в организационном плане и по менталитету. Помогало также то, если валюты были связаны между собой гарантийным соотношением обмена на драгоценный металл. Биметаллические стандарты (покрытие золотом и серебром) имели, однако, недостатки, так как цены на драгоценные металлы колебались по отношению друг к другу.

Из двух европейских валютных союзов XIX века, латинского и скандинавского монетных союзов, последний из-за сходства участвующих в нем государств и потому что там имел место чисто золотой стандарт, действовал лучше. Но и здесь помехой оказалось то, что норвежский, шведский и датский национальные банки независимо друг от друга могли выпускать банкноты^22.

И хотя эти валютные союзы оправдывали себя, эта оправданность в меньшей степени вытекала из характера валютного союза, а в большей степени из последовательной привязки к драгоценному металлу. В этом плане самым успешным до сих пор «валютным союзом» было преобладание золотого стандарта в XIX и в начале XX века^23.

– Не было риска изменения валютного курса. Торговля и разделение труда в мировой экономике могли развиваться в отношении валютного вопроса так, как будто бы речь шла о едином экономическом пространстве.

– Не было контроля обращения капитала, капитал мог свободно перетекать туда, где он больше всего требовался и находил лучшие возможности для вложений.

– Страны-участницы просто вынуждены были проводить отвечающую требованиям стабильности бюджетную и валютную политику, так как избыточные внешнеторговые дефициты, повышающиеся цены на внутреннем рынке или отсутствие доверия к платежеспособности государственных финансов сразу же привели бы к оттоку золота и вместе с тем к сокращению денежной массы и в итоге к снижению экономической активности в зоне соответствующей валюты.

– Из-за отсутствия инфляционных рисков уровень процентных ставок был очень низким. В период с 1870 по 1914 г. ипотечные ссуды в Германской империи стоили, например, в среднем только 4 %. Уровень процентных ставок был, таким образом, на 3,5 процентного пункта ниже, чем средняя процентная ставка по ипотеке в Федеративной Республике с 1960 по 1995 год.

Однако золотой стандарт основывался на добровольном участии той или иной страны. Таким образом, «выход» из него был возможен в любое время. В Италии обязанность обмена на золото приостанавливалась много раз – первый раз в связи с итальянско-австрийской войной 1866 года, Франция также приостанавливала обязанность обмена на золото с 1870 по 1878 год в связи с войной с Германией.

Таким образом, у золотого стандарта был «кризисный вентиль», которого нет в концепции Европейского валютного союза. По логике концепции в этом не было необходимости еще и потому, что в случае евро речь шла о единой валюте, в которой законные платежные средства поступают только из одного источника, ЕЦБ. Национальные центральные банки с точки зрения валютной политики являются лишь исполнительными органами этой единой денежной политики.

Экспертам всегда было ясно, что еврозона не является оптимальным валютным пространством в смысле денежной теории^24.Это также означает, что чисто экономическое взвешивание между преимуществами независимой национальной денежной политики и подвижными валютными курсами, с одной стороны, и преимуществами единой валюты, с другой стороны, с чисто экономической точки зрения не обязательно говорит в пользу единой валюты. И в этой связи слабые места или потенциально хрупкие места конструкции становятся особенно важными.

Гибкие, ориентированные на конкуренцию рынки труда и товаров

Чем больше структурное неравенство между участниками валютного союза, тем в большей степени необходима более высокая внутренняя гибкость во всех затратах и ценах, в особенности в расходах по заработной плате, для того чтобы избежать негативных последствий для отдельных участников. Парадоксально то, что самая конкурентоспособная страна в еврозоне, а именно Германия, слишком близко к сердцу приняла это правило и с так называемой «Повесткой дня 2010», или Реформами Хартца, в первые годы существования Европейского валютного союза сделала существенно более гибким свой рынок труда.

Компенсировать отсутствие или недостаток гибкости могут перемещение труда и капитала в валютном пространстве^25,когда либо рабочая сила из менее благополучных регионов перемещается в более благополучные регионы или когда капитал для новой конкурентоспособной продукции перетекает из благополучных регионов в менее благополучные. Но такой приток капитала предполагает, что инвестиции в менее благополучные регионы принесут инвесторам более высокие доходы. Для этого производство там должно быть менее затратным, т. е. заработная плата соответственно должна быть ниже, а это, в свою очередь, требует большей гибкости в заработной плате, как реакции на менее благоприятное экономическое развитие.

Чем более единообразным в валютном пространстве будет уровень издержек и чем менее гибкой стоимость труда, тем быстрее будут происходить процессы структурного приспособления за счет менее благополучных регионов. Перемещение рабочей силы может дать компенсацию лишь в таком объеме, в каком в более благоприятных регионах будут иметься дополнительные рабочие места, или они могут быть созданы на выгодных условиях. Но наверняка это не самый желательный образец оптимального валютного пространства, когда через единую валюту усиливаются пространственные концентрационные процессы.

Из этого следует, что достаточная гибкость и дифференцирование стоимости рабочей силы наряду с ее мобильностью являются важными предпосылками для разграничения оптимального валютного пространства. Если это не будет учитываться, то за единую валюту менее конкурентоспособным странам-членам придется заплатить высокую цену в форме стагнации и растущей безработицы.

В особенности это касается валютного пространства, в котором в силу культурных и языковых причин существуют большие внеэкономические препятствия для мобильности, и поэтому готовность к перемещению за пределы страны ограничена. Поэтому в валютном пространстве с различными языками и культурами, как это имеет место в еврозоне, очень важное значение имеют гибкость стоимости рабочей силы и условия конкуренции для того, чтобы валютный союз мог действовать без напряженностей^26. Постоянно имеющаяся в валютном союзе мобильность капитала решает проблемы приспособления регионов также только в связи с достаточной дифференциацией заработной платы.

Финансовая политика по Маастрихтским критериям

Значительная роль, которую всегда играли так называемые Маастрихтские критерии в договоре о валютном союзе, как и во всей публичной дискуссии вокруг общей валюты, показывает, что как широкая общественность, так и большинство экспертов с самого начала видели в государственных финансах самый большой риск для единой валюты. И это подтвердилось начавшимся после этого развитием.

В 1998 году я писал по этому поводу:

«Содержащиеся в Маастрихтском договоре санкции против стран-участниц (статья 004, абз. II) с превышением дефицита… слабы не только в содержательном плане, но и представляют небольшую угрозу для конкретной страны. Кроме того, предусмотренная десятиступенчатая процедура требует много времени и может занять от трех до четырех лет. С учетом обычного хода политического развития и дипломатического предупредительного отношения к тому же очень маловероятно, что квалифицированное большинство Европейского совета при неблагоприятном положении с бюджетом когда-нибудь добьется действенных санкций против соответствующей страны»27.

Перед принятием решения о валютном союзе растущее давление со стороны Германии привело наконец к тому, что в 1995 году в дополнение к Маастрихтскому договору был согласован механизм санкций, который предусматривал автоматические санкции, в случае если предел дефицита был выше 3 %. Это был так называемый стабилизационный пакт. Исключения были возможны только в случае тяжелых рецессий.

Бывший президент Бундесбанка Гельмут Шлезингер, который в 1992-м также участвовал в переговорах по Маастрихтскому договору, в то время критически смотрел на такие санкции и даже не скрывал своего сдержанного отношения к количественному фиксированию Маастрихтских критериев. В 1996 году он писал:

«При всяком принятии во внимание финансово-политической платежеспособности нельзя не замечать, что оба фискальных критерия в своей количественной форме – предельных 3 % и 60 % ВВП – не имеют убедительного обоснования, что они в действительности не слишком равны между собой». Он сослался на пример Бельгии, которая, несмотря на долю задолженности в общих расходах государственного бюджета намного выше 60 %, относилась тогда к самым стабильным в плане цен странам ЕС, и критиковал то, что доля задолженности в общих расходах государственного бюджета в 60 % только сравнительно позже и без солидного обоснования была предложена для обсуждения по договору. Он сожалел, что изменение договора уже невозможно, и заявил тогда:

«Было бы уместным толкование текста в смысле экономической логики. Не должно создаваться впечатления, что политика Маастрихта построена так, что невозможно выдержать эти критерии»28.

Оба его преемника – Ганс Титмайер в качестве президента и Отмар Иссинг как главный экономист Бундесбанка – напротив, фанатично выступали за автоматические санкции^29. Шлезингер был прав: оба критерия было трудно обосновать, и было не очень разумно автоматически применять санкции в случае их невыполнения. Но Титмайер и Иссинг также были правы: без автоматических санкций в политике вовсе ничего бы не происходило.

В результате произошло то, чего не хотел ни один из троих: пакт стабильности по настоянию Германии был впервые смягчен уже в 2003 году и в последующие годы стал вообще беззубым. Он снова стал играть практическую роль только после начала финансового кризиса в Греции.

Но за это время возникли все риски, из-за которых и были заключены Маастрихтский договор, а позже и пакт стабильности.

Независимость ЕЦБ

Предоставленная дирекции ЕЦБ и Совету управляющих Европейским центральным банком независимость построена по модели Бундесбанка. Формально этот Устав еще лучше застрахован, чем в случае с Бундесбанком, потому что закон о Бундесбанке ФРГ в любое время мог быть изменен законным простым большинством голосов. Изменение Лиссабонского договора (в котором растворился Маастрихтский договор) требует, напротив, единогласного голосования государств-участников, так что без немецкого согласия вообще ничего невозможно изменить.

Поэтому вплоть до девяностых годов и недавнего прошлого казалось совершенно оправданным проявлять лишь незначительную озабоченность о фактической независимости ЕЦБ. В Германии постоянно можно было наблюдать, что члены Центрального совета управляющих Бундесбанком, не важно, каково было их региональное или политическое происхождение, с принятием должности считали себя обязанными выполнять только установленные законом цели и задачи. Казалось, что нормативная сила должности и учреждения полностью отменила прежние связи, убеждения и лояльность.

Правда, в девяностые годы, накануне учреждения Европейского валютного союза, казалось, что еще не было уверенности в том, удастся ли членам Совета управляющих ЕЦБ также без проблем отменить влияние унаследованных лояльностей, социализаций и менталитетов. Но не было заметно никаких причин, почему здесь должно было быть по-другому, чем в Бундесбанке. Но фактически оказалось, что Совет управляющих ЕЦБ работал по-другому, чем Совет управляющих Бундесбанком.

Исключение денежного государственного финансирования

Во все времена причиной инфляции и обесценения валюты было то, что государство пользовалось кредитами Центрального банка (обычно с помощью печатного станка, во времена металлических денег за счет порчи монет), чтобы получить дополнительные доходы.

Правда, не каждый кредит Центрального банка государству обязательно вызывал инфляцию. Если общие типовые условия соответствуют, то он может быть полезным средством денежной политики и даже в определенных границах государственного финансирования. Так как переходы между «вредным» и «невредным» очень расплывчаты и так как метод весьма удобен, то речь идет об очень опасном средстве государственного финансирования.

Двойной опыт Германии с большой инфляцией в ХХ столетии, финансировавшейся Центральным банком, привел к тому, что в законе о Бундесбанке государственное финансирование со стороны Центрального банка было полностью запрещено, за исключением краткосрочных кредитов. Казалось, что включение этого запрета в Маастрихтский договор лишило оснований всех высказывавшихся в девяностые годы опасений, что ЕЦБ может быть привлечен к государственному финансированию.

Я также в девяностые годы отклонял такие опасения как абсурдные. Однако я тогда оставил без внимания проблему, которую, вероятно, и другие не замечали во всей ее остроте: к сущности «Sovereign Debt» («суверенного долга») относится то обстоятельство, что обладатель суверенной государственной власти в случае настоятельной необходимости получает кредит от собственного Центрального банка в собственной валюте. Во всяком случае, это повсеместно распространенное понимание «суверенного долга» среди большинства политиков и специалистов. В этом смысле «долг – debt» государств еврозоны не является больше «суверенным», потому что национальное государство, которое прибегает к государственному долгу, в «серьезном случае» не имеет доступа к кредиту Центрального банка.

Здесь исключение денежного государственного финансирования связывается с принципом No-Bail-Out («Не спасать»).

Учитывание принципа No-Bail-Out

Как было показано в главах 1 и 2, исторически главная проблема валютного режима с твердым курсом обмена валют состояла в том, что страны-участницы были склонны к различному в структурном плане развитию по вопросам сальдо затратно-доходного баланса и государственных дефицитов. Это сопровождалось часто различными темпами инфляции. Когда впоследствии определенные курсы валют больше было невозможно удержать, система вступила в кризис. Во всяком случае, давление на валютные курсы своевременно указало на напряженности. Национальная политика при необходимости могла снова улучшить конкурентоспособность девальвацией и инфляцией, но также и снизить стоимость государственного долга, другими словами, исправить прошлые ошибки.

В экономическом пространстве с единой валютой, напротив, по определению нет обменных курсов валют, которые могли бы указывать на появление внутренних напряженностей. Дефициты затратно-доходного баланса могут финансироваться, как только импортер получит кредит. Государства также могут делать долги, пока они будут находить кредиторов на денежном рынке. Сам Центральный банк из-за запрета на денежное финансирование как кредитор отпадает. В наборе инструментов государств-членов отсутствует также возможность снизить реальную стоимость государственного долга через политику легких денег с соответственно более высокой инфляцией. Валютная политика относится к коллективной сфере и поэтому не допускает вмешательства со стороны национальных государств.

Государству-члену в Европейском валютном союзе не только невозможно больше влиять на общий уровень процентных ставок. Кроме того, специфические процентные ставки, которые оно должно платить за пользование кредитом, также не подлежат его непосредственному влиянию. Оно может влиять на свои издержки оплаты процентов по кредиту лишь таким образом, чтобы его потенциальные кредиторы по возможности благоприятно оценили его долгосрочную платежеспособность и ликвидность. Это, с одной стороны, вопрос правдоподобной и рассчитанной на долгий срок политики, а с другой стороны, вопрос доверия. И то и другое связано между собой.

Принцип No-Bail-Out кодифицирован:

1) в исключении денежного государственного финансирования со стороны Центрального банка;

2) в положении, что государства-участники и сообщество не несут ответственности за их взаимные долги.

Этот принцип имеет три адресата:

– Государственные должники. Они должны знать, что обслуживание и возврат долгов являются исключительно их делом.

– Реальные и потенциальные кредиторы. Они должны предоставлять кредиты, сознавая, что за соответствующим государственным должником нет другого поручителя или гаранта.

– Национальная и международная общественность. Она должна критически смотреть на финансовую деятельность государств и своевременно доводить до общественности ее неправильное развитие.

Ожидаемое дисциплинирующее и устрашающее влияние принципа No-Bail-Out на финансовую политику государств-членов зависело, однако, от того, что принцип (1) был достоверно разъяснен и исполнялся и что (2) государства-должники не только понимали заключенную в нем угрозу, но и достаточно рационально ориентировали на него свою финансовую политику. Сомнения в этом имелись, особенно в Германии. Поэтому в 1996 г. по настоянию Германии появился дополнительный стабилизационный пакет с автоматическими санкциями.

Судьба тогдашнего стабилизационного пакета и проходящие с 2010 г. жаркие дискуссии вокруг фондов спасения, евробондов и монетаризации государственного долга показывают, что высказывавшиеся в девяностые годы сомнения Германии были справедливыми.

Санкции и возможность рассмотрения в исковом порядке нарушений договоров

И сегодня можно сказать, что Маастрихтский договор был хорошо продуман. Положения по национальному банку и государственным финансам создают общую осмысленную конструкцию. Она гибкая, но стабильная и не содержит концептуальных пробелов. Но если отпадает один элемент, потому что отдельные члены, сообщество или Центральный банк не придерживаются договорных установок, то система больше не является стабильной.

Самым простым при этом является случай, когда одна или несколько стран не соблюдают установок по твердой финансовой политике, но в остальном они действуют в соответствии с договором: тогда потенциальные кредиторы, однажды наложив санкции на эту страну, добьются путем отказа или сильного удорожания кредита консолидации. К этому механизму санкций принципиально относится также то, что при необходимости нужно будет мириться с неплатежеспособностью или реструктурированием долга несолидного государственного должника.

Но если реакция на такое нарушение правил смягчит или отменит принцип No-Bail-Out, то выпадет также и решающая гарантия в структуре Маастрихтского договора, и вся система может выйти из строя. Огромные политические нажимы, которые могли здесь проявиться и с 2010 г. уже проявлялись, показывают, к сожалению, что Маастрихтский договор – это мера на период хорошего развития, пока не будет возможности добиться точного соблюдения его положений 30.

Сущность таких международно-правовых договоров такова, что их положения нельзя оспорить в исковом порядке, если партнеры по договору сами этого не делают. Многократные поражения немецких истцов в федеральном конституционном суде очень ясно свидетельствуют об этом.

3. Исполнение положений Европейского валютного союза: Что пошло не так и почему?

О содержании Маастрихтского договора после его подготовки комиссией, возглавляемой Жаком Делором, которая представила свой доклад весной 1989-го, более трех лет до его подписания велись интенсивные переговоры, затем последовали шесть лет интенсивной подготовки перед созданием валютного союза.

Затем прошло еще 11 лет, пока осенью 2009 г. не стало очевидно, что Греция еще до вступления в Европейский валютный союз и с тех пор непрерывно фальсифицировала свои бюджетные показатели. После этого до весны 2010 года прошло еще полгода, и наконец полная правда о государственных финансах Греции, по меньшей мере в общих чертах, была поставлена на обсуждение. Но уже с осени 2009 г. на европейском уровне, во главе с только что вступившим в должность министром финансов Германии Шойбле, все были единодушны в том, что Греции каким-то образом нужно помочь и что в любом случае о реструктурировании долга или о банкротстве не могло быть и речи. При первых публичных высказываниях Вольфганга Шойбле в этом направлении я в полном недоумении задавал себе вопрос, один ли и тот же доклад читали мы оба.

Недоразумения

В последующие месяцы мне стало ясно, что имелись принципиальные разногласия о содержании, значении и обязательности центральных положений Маастрихтского договора. Это не могло быть связано с его недопониманием. Текст договора был достаточно ясным, и у меня еще уши горели от многочисленных заверений компетентных немецких политиков девяностых годов, что Маастрихтский договор гарантирует стабильность валюты и обязательно исключает трансфертный союз.

Я злился на мою собственную наивность и доверчивость: в течение десятилетий как государственный служащий и политик я был частью системы, сам принимал участие в первых подготовках к валютному союзу. В 1996 году я мучился над составлением книги о евро и прочел огромную массу литературы. При этом от моего внимания, вероятно, ускользнуло то, что в виду имелось совершенно иное, чем было написано. Я был шокирован и сейчас еще пребываю в этом состоянии.

Но между тем понимаю, что при подготовке и исполнении валютного договора с начала девяностых годов и по сей день имелись и имеются принципиальные недоразумения, в которых многие причастные лица и наблюдатели, в том числе и я, так и не могут разобраться.

Независимость Центрального банка

Устав европейской системы центральных банков предоставляет своим членам весьма большую независимость: единовременное назначение администрации сроком на восемь лет, независимость при даче распоряжений, первоочередная обязанность Центрального банка поддержания ценовой стабильности.

Но фактически оказалось, что у членов Совета управляющих Центрального банка, а также у сотрудников ЕЦБ по-прежнему главную роль играют социализация происхождения и национальные лояльности. В период кризиса президент ЕЦБ Трише порой производил такое впечатление, будто он выступает как высокий представитель Французской Республики, а не как президент ЕЦБ. Начавшаяся скупка греческих, португальских и ирландских государственных займов и принятое в августе 2011-го решение распространить программу скупки на итальянские и испанские займы были совершенно не нужны для того, чтобы гарантировать механизм трансмиссии денежной политики. Это всегда было защитным утверждением, которое должно было маскировать нарушение договора. Скорее всего речь шла о попытке предотвратить моральный кризис в связи с политикой регулирования долговых обязательств некоторых государств прямым денежным финансированием государственных долгов. Это противоречило Маастрихтскому договору, если не по букве, то по духу.

Валютный союз в восьмидесятые и девяностые годы был большим политическим проектом Франции, чтобы объединиться с Германией и укротить ее. Но в период кризиса оказалось, что Трише в первую очередь был французским государственным служащим, желающим устранить угрозы для этого проекта. Поэтому он совершал неудачные действия в плане денежной политики, что на длительный срок могло нанести ущерб стабильности валюты.

Очевидно, независимость Центрального банка для многих членов Совета управляющих Европейского центрального банка была основой для того, чтобы отстаивать и поддерживать национальные интересы за пределами денежной политики так, как они это понимают^1. Большинство голосов в Совете управляющих Центрального банка складывается порой между небольшим стабилизационным блоком вокруг Германии, с одной стороны, и остальными странами, с другой стороны.

Политика назначений национальных государств или Европейского совета оттеснила тем временем заключавшийся в традиции Бундесбанка подход, ориентированный на денежную массу^2. Такие смещения угла зрения не являются, однако, вмешательством в независимость ЕЦБ. Но очевидно, что решающий орган, в который входят представители 17 государств, будет отражать приоритеты и основные установки этих 17 государств, даже если это будет означать отклонение от прежних приоритетов Бундесбанка^3.

Формальная независимость в духе закона не означает независимость от национальных интересов и заученных ролевых образцов. Разделявшийся также и мною в девяностые годы оптимизм, что созданное по образцу Бундесбанка институциональное пространство ЕЦБ повлечет за собой и менталитет немецкого Центрального банка, оказался ложным.

Риски «суверенного долга»

В немецкой традиции в области валютной политики со времен Второй мировой войны не подлежало никакому сомнению и даже считалось пагубным, что в задачи Бундесбанка не входит прямо или косвенно участие в финансировании государственного долга. В сфере существования других национальных банков это происходит намного чаще или даже, может быть, постоянно. Как Quantitative Easing – количественное смягчение – этот инструмент в настоящее время широко применяется даже в США, Японии и Великобритании.

Благодаря требованиям Германии на запрет денежного финансирования для еврозоны были созданы только те условия, которые действовали в Германии уже давно. С точки зрения рынков и многих экономистов, государства еврозоны с запретом денежного финансирования потеряли национальный эмиссионный банк как Lender of Last Resort – последнего кредитора в критической ситуации, который всегда мог выручить, если с рефинансированием получалось не так, как хотелось бы. Статус национального банка как последнего кредитора действовал на рынки успокаивающе: хотя валюты многих европейских стран во времена существования национальных валют находились под большей угрозой инфляции, чем д-марка, но национальный банк всегда мог предотвратить трудности с государственными платежами. Лишь в случае с займами в иностранной валюте мог существовать риск, если было недостаточно валютных средств национального банка.

С исторической точки зрения различия в доходности европейских государственных займов отражали в основном различные инфляционные ожидания и ожидания валютного курса. Находящимися под угрозой потери доходности не считались европейские займы, выпущенные в национальной валюте. Таким образом, было логично, что с начала существования Европейского валютного союза доходы государственных займов сильно сблизились. Уровень процентных ставок был идентичным, темпы инфляции схожими, риска валютного курса не существовало.

Однако отпадение национального банка как Lender of Last Resort принципиально изменило природу государственных займов в европейской зоне^4. Вместо рисков инфляции и валютного курса – как у каждого должника, который не может сам печатать свои деньги, – появился риск неисполнения платежа.

Таким образом, у банков, державших еврооблигации, был дополнительный кредитный риск, который в случае государственных займов стран с собственным национальным банком проявляется не в такой степени. Это может ухудшить их кредитоспособность и было причиной стремлений предписать банкам обязанность иметь более высокий собственный капитал^5.

В первые годы существования Европейского валютного союза этот вопрос, однако, не имел ни практического, ни теоретического значения, так как рынки, очевидно, исходили из предположения, что еврооблигациям не грозила потеря доходности, и по доходности их почти можно было приравнять к федеральным займам.

Очевидно, рынки не сразу поняли изменение природы рисков государственных еврооблигаций. Норберт Вальтер, бывший главный экономист Дойче Банк, удивлялся: «Надбавки за риск за декаду были бесконечно малыми. Если бы рынки ознакомились хотя бы с анализами банка по международным расчетам, то многого можно было бы избежать»6.

Принцип No-Bail-Out

В этом Вальтер, конечно, был прав. Но почему рынки не интересовались такими анализами? Очевидно, они длительное время исходили из того, что для государственных облигаций в еврозоне нет никаких особенных рисков невозвращения кредитов. Это значит, что они либо не поняли принцип No-Bail-Out, или они не приняли его всерьез, потому что они думали: не так страшен черт, как его малюют.

Точно так же, как и многие политики, большинство участников рынка долгое время не понимали, что под принципом No-Bail-Out, говоря словами Отмара Иссинга, «имеется в виду основной закон Европейского валютного союза»:

«Принцип No-Bail-Out, т. е. исключение ответственности за долги других государств, выходит далеко за пределы использования финансовых средств. Он является выражением того факта, что речь идет не о каком-то роде государства, а о связи или, как это всегда называется, об объединении остающихся по-прежнему суверенными государств, которые вначале уступили только свой финансово-политический суверенитет европейскому институту. Для чрезвычайных экзогенных шоков, таких как стихийные бедствия, помощь сообщества предусмотрена. За все «домашние» ошибки каждая страна отвечает самостоятельно. Если этот принцип размывается или даже подрывается, то по всем теоретическим соображениям и по практическому опыту можно ожидать ошибочных побуждений (Морал Гацард): отдельные государства могли бы поддаться искушению с расчетом на помощь со стороны‚ проводить финансовый и политико-экономический курс, который сделает вероятной финансовую поддержку»7.

Принцип No-Bail-Out означает: экономические дела ведутся каждым на свои деньги, и каждый косвенно отвечает за последствия его хозяйственной деятельности (бесхозяйственности). Многие политики европейских стран также, казалось, не совсем поняли этот принцип или не приняли его всерьез. Должники и кредиторы еврооблигаций, очевидно, длительное время исходили из того, что общая валюта каким-то образом означает защиту от убытков для суверенных долгов в еврозоне.

Евро как «подарок»

Таким образом, я подошел к третьему недоразумению, которое существовало особенно в странах с традиционно более высокой инфляцией, а именно к заблуждению, что значительно более низкие по сравнению с временами до введения евро процентные ставки являются как бы «подарком», непредвиденным притоком состояния, которое можно теперь потратить по-другому. Тот, кто в Испании, Италии или Греции смотрел не на долги, а на начисление процентов, мог из-за сильно снизившихся в связи с валютным союзом процентных ставок при таком же начислении процентов практически удвоить свои долги. За этим из поля зрения легко терялось, что более низкая инфляция означает также, что реальная стоимость долгов снижается медленнее. В условиях инфляции долги исполнялись путем «выжидания», если не делалось новых долгов. Но и они не должны были становиться проблематичными, когда доходы в связи с инфляцией достаточно сильно повышались.

Очевидно, многие упускали из виду, что при стабильных ценах будет труднее переложить увеличивающиеся расходы на покупателей. Высокую ценовую стабильность новой валюты использовали в качестве стимулятора для собственного спроса, но не видели возникающей при этом необходимости собственного управления затратами.

Но прежде всего не видели, что прозрачность и прочный каркас единой валюты при стабильных ценах повышали давление конкуренции и обостряли последствия неправильных предпринимательских и политико-экономических решений. При инфляции неправильную динамику цен и затрат можно гибко и незаметно смягчить быстрым истечением срока или скорректировать, но и это вместе с евро полностью отпало.

Эти недоразумения подготовили почву для описанного далее неправильного развития, но они облегчили также тяжкие нарушения договора, которые практически приостановили или по-новому интерпретировали основные положения Маастрихтского договора.

Нарушения договора

Очевидно, как большинство партнеров, так и рынки понимали договор совершенно иначе, чем это соответствовало его дословному тексту и законному содержанию. И это можно объяснить тоже только с психологической точки зрения: в экономическом плане введение евро было не чем иным, кроме как предоставлением д-марки всем членам еврозоны. Очевидно, многие страны-партнеры, так же как и рынки, полагали, что с этим связано обещание солидарности валютного пространства д-марки новым вступающим членам.

Не было понято также то, что выстраивающаяся вокруг принципа No-Bail-Out специфическая конструкция Маастрихтского договора точно должна будет этому воспрепятствовать. Эта конструкция была принята, чтобы пойти навстречу немцам и облегчить им согласие. Но по-настоящему серьезно она была воспринята только в Германии, возможно, также в Австрии и в Нидерландах.

Границы задолженности

Тем более иронично выглядит ситуация, что история нарушения договора началась именно в Германии. Красно-зеленое федеральное правительство не захотело в 2002 году перед выборами в бундестаг из-за превышения Маастрихтских критериев подвергнуть себя процедуре разбирательства в Брюсселе и сообщило оптимальные оценки, которые в 2003-м, году уже нельзя было удержать. «Не позднее чем в 2003, когда оба крупных государства-члена, Германия и Франция, организовали политическое большинство в Совете министров финансов, для того чтобы не допустить применения правил против… нарушения (федерального правительства), пакт в его амбициях можно было считать провалившимся», – отмечает Отмар Иссинг – многолетний главный экономист Бундесбанка и ЕЦБ – и далее спрашивает: «Можно ли было ожидать чего-то другого от жюри, в котором потенциальные нарушители судили реальных? Во всяком случае, в вопросе по стабилизационному пакту речь идет не о заявлении доброй воли, а о международно-правовом обязательном соглашении. Но если существует слишком мало доверия к ратифицированным всеми парламентами договорам, то как можно в будущем надеяться на улучшение?»8 Вопрос Иссинга оправдан. Его можно было бы поддержать словами Шарля де Голля: «Договоры как розы и молодые девушки – у них свое время».

No-Bail-Out

Могло бы быть еще хуже. Дитрих Мурсвик – процессуальный представитель Петера Гаувайлера – цитировал в федеральном конституционном суде французского министра финансов Кристин Лагард. На упрек, что фондом поддержки евро нарушается европейское законодательство, она коротко заметила: «Мы нарушаем все предписания законов, так как выступаем единогласно и действительно хотим спасти еврозону. Лиссабонский договор был однозначным. Никаких акций по спасению»9. (!)

Петер Штайнбрюк осенью 2009 года, будучи министром финансов, уже открыто заметил, что Греции, конечно, нужно помочь, если она попадет в финансовые затруднения. Его преемник Вольфганг Шойбле продолжил его замечание. Зимой 2009 года, когда федеральный канцлер Ангела Меркель еще открыто не определилась и кризис вокруг греческих государственных финансов постепенно нарастал, он вновь высказался, что Греции, конечно, нужно помочь, если она сама себе не может помочь. Этими словами он попал в ловушку Морал-Гацарда, которую описал Отмар Иссинг: «С точки зрения политэкономии, ограничение принципа No-Bail-Out означает нечто вроде приглашения жить не по средствам за счет других»10.

К сожалению, это так: положения договора, по которым партнеры единодушны в том, что их не следует соблюдать или можно интерпретировать на свой манер, работают вхолостую. Особенно это имеет место тогда, когда отсутствует орган, имеющий компетентность и достаточно исполнительных полномочий, чтобы добиться соблюдения предписаний. Теоретически по отношению к государствам-членам это могла бы быть Европейская комиссия. В случае с фондом спасения она, однако, сама стояла на стороне правонарушителей и даже обосновала это юридическим заключением своего отдела научных услуг.

Денежное государственное финансирование

Запрет денежного государственного финансирования со стороны Центрального банка, с немецкой точки зрения, всегда был основным элементом конструкции Маастрихтского договора. Возможность его осуществления зависела в то время от того, каково было отношение к принципу No-Bail-Out и какие последствия готовы были понести за его осуществление.

Уже в самом начале кризиса поднялись голоса, которые хотели отвести ЕЦБ бо́льшую роль при преодолении кризиса доверия в вопросе задолженности некоторых европейских стран. После того как вначале не получилось с евробондами и созданный в июне 2010 г. фонд спасения ЕФФС (Европейский фонд финансовой стабильности), несмотря на многократно расширяемый объем, оказался слишком маленьким для случая c Италией, осенью 2011 г. возросло давление – и положения договора пытались повернуть так, чтобы сделать ЕЦБ кредитором последней инстанции Lender of Last Resort, до тех пор пока не восстановится доверие в способность Италии самой решить свои проблемы.

Впервые эта дискуссия развернулась в мае 2010 при решении ЕЦБ выкупить облигации Греции, Португалии и Ирландии по рыночной стоимости. Это решение, против которого голосовали оба члена Совета управляющих немецкого Центрального банка Аксель Вебер и Юрген Штарк, было принято. Дискуссия началась снова, когда ЕЦБ в августе 2011-го решил расширить программу на выкуп облигаций Италии и Испании. Вскоре после этого главный экономист Германии в ЕЦБ Юрген Штарк заявил о своем выходе из дирекции ЕЦБ к концу 2011 года. Эту отставку в целом связали с его поражением в этом центральном для немецкой концепции валютного союза вопросе. Штарк не высказался против такой интерпретации, он скорее подтвердил ее три месяца спустя, выступив с капитальной критикой политики ЕЦБ и всего курса политики спасения^11.

Во время дискуссии вокруг финансирования увеличившегося ЕФФС в сентябре и октябре 2010-го вновь выявились принципиальные различия точек зрения. Поддерживаемые, особенно Францией, попытки выдать ЕФФС банковскую лицензию сделали возможным беспроблемное ее рефинансирование у ЕЦБ и тем самым косвенное денежное финансирование ссуд ЕФФС. В том же направлении указывала попытка объединить в общий пул в ЕЦБ специальные права заимствования, которые имеют Национальные эмиссионные банки, и внести в ЕФФС дополнительную общую сумму для покрытия долгов. Это был бы косвенный вход, чтобы привлечь золотые запасы Бундесбанка в качестве покрытия для кредитов ЕФФС^12. (!)

В обоих случаях федеральное правительство оставалось твердым, у него на основе вызванной этим дискуссии не было другого выбора, к тому же президент Бундесбанка Йенс Вайдман очень агрессивно обращался к общественности и жаловался на «захват денежной политики». Так, по его мнению, уменьшается давление на политику, чтобы принять необходимые меры по разрешению кризиса^13. Общественность была в возбуждении из-за увеличения фонда спасения, а 26 октября 2011 года немецкие институты экономических исследований при их ежегодной оценке состояния конъюнктуры уже заранее подсчитали, что максимальное обременение Германии из различных пакетов спасения уже сейчас может составлять более 300 млрд €14.

В связи с оценкой состояния конъюнктуры осенью 2011 – го оказалось к тому же, что при оценке политики ЕЦБ немецкие исследователи экономической конъюнктуры разделились ровно пополам. Большая часть экспертов критиковала, что ЕЦБ с входом в денежное финансирование путем выкупа государственных облигаций нарушил если не букву, то дух Маастрихтского договора и однозначно перешел границы своих полномочий. «Признавая ненадежные в плане доходов облигации в качестве гарантии, ЕЦБ назначает на них такую ценность, которой у них, по оценкам рынка, нет». Путем выкупа «происходит обобществление долгов, так как в случае списания долга члены Европейского валютного союза должны будут возмещать убытки своими долями в капитале». Меньшинство считало оправданным выкупы и распространение программы выкупов на Италию и Испанию, так как оно было необходимо, для того чтобы гарантировать стабильность финансовых рынков^15.

С обострением кризиса вокруг рефинансирования итальянского государственного долга в ноябре 2011-го дискуссия вспыхнула вновь. Англосаксонские экономисты и англосаксонская экономическая пресса требовали почти все без исключения и все более ультимативным языком, чтобы ЕЦБ неограниченно выкупал государственные облигации еврозоны для поддержания курса, и среди них были такие авторитеты, как:

Нуриэль Рубини – ставший известным своими верными предсказаниями по мировому финансовому кризису 2007–2009-го – сомневался в способности Италии решить собственными силами проблемы со своими долгами и видел единственное решение в том, чтобы ЕЦБ снизил процентную ставку до нуля и для поддержания курса неограниченно выкупал облигации^16.

Лауреат Нобелевской премии Пол Кругман, с одной стороны, возобновил свою принципиальную критику евро: «Да (для евро) нет общего однородного экономического пространства. Таким образом, отсутствовала предпосылка для общей валюты. Поэтому европроект был тяжелой ошибкой». С другой стороны, он, так же как и Рубини, считал, что сегодняшнюю еврозону можно спасти лишь в том случае, если ЕЦБ неограниченно будет скупать государственные долги, и высказался резко: «В экстремальных ситуациях нарушают правила. С точки зрения ЕЦБ, это означает: либо это, либо мы дадим евро разваливаться – тогда мы сможем забыть единую валюту»17.

Среди немецких экономистов реакции разделились. Но известные личности среди них трубили в том же направлении.

Берт Рюруп, бывший в течение многих лет главой Совета экономических экспертов Германии по вопросам общеэкономического развития, высказался за то, чтобы «предоставить ЕЦБ правомочие скупать в неограниченном объеме облигации стран еврозоны. Лишь с помощью такого последнего гаранта можно предотвратить превращение страха перед банкротством в Selffulfilling Prophecy – самосбывающееся пророчество». Он сказал совершенно ясно: «Использование этого правомочия означает монетаризацию государственных долгов, что в немецком понимании представляет собой тяжкое нарушение политики формирования экономического порядка». По отношению к актуальным рискам необходимо отбросить «немецкий изначальный страх перед инфляцией»18.

Петер Бофингер, член Совета экономических экспертов Германии по вопросам общеэкономического развития, даже сделал необычный шаг, став агитировать вместе с «закоренелым капиталистом» и успешным спекулянтом Джорджем Соросом за неограниченную скупку государственных еврооблигаций Европейским центральным банком 19.

В схожем смысле высказывались также различные главные экономисты крупных банков, представители интересов банковского сообщества. «В Италии решается вопрос о выживании Европейского валютного союза», – сказал самый именитый среди них, Томас Майер, главный экономист Дойче банка. ЕЦБ должен установить лимит в пять процентов для доходов итальянских государственных облигаций и быть готовым защитить эту процентную ставку – а именно, неограниченными средствами^20.

Большинство сторонников увидели риск в том, что из-за монетизации может сильно вырасти инфляция, но это считалось еще меньшим злом. Вопросы Moral Hazard – морального риска (если таким образом помогать несолидным государственным должникам) в ходе дебатов вокруг долгового кризиса Италии вначале полностью отошли на задний план.

Хольгер Шмидинг, главный экономист Беренгер-банка, в своем выступлении в дискуссии заострил проблематику, сказав: «Основной приправой, которой не хватает, для того чтобы вернуть доверие, является четкая позиция ЕЦБ, что он в крайнем случае защитит каждое государство еврозоны от иррациональной паники на рынке»21. Шмидинг хотел, правда, связать высказанное им требование неограниченного вмешательства ЕЦБ «с жесткими и открыто выставленными условиями» к финансовой политике пострадавших от недоверия рынка государств 22. Но, однако, этим ЕЦБ однозначно бы превысил свои правомочия. Даже при самом широком толковании в его задачи не входит давать конкретные предписания государствам еврозоны по финансовой политике. То, что такие предложения осенью 2011-го вообще выдвигались, показывает очень сильное ослабление ответственности и компетенций, которое получается тогда, когда выходят за рамки четких правил Маастрихтского договора.

Таблица 3.1. Реальный темп роста ВВП с начала Валютного союза (в %)

Источник: Евростат. За годы 2011-й и 2012-й предварительные оценки. Состояние на ноябрь 2011-го, для Греции – предварительные значения.

Вступивший в должность президент ЕЦБ Марио Драги отреагировал на растущее давление гибко, но все-таки вначале неуступчиво и с большой сухостью, когда заявил в Европейском парламенте: «ЕЦБ действует в соответствии с договором, нельзя требовать от него делать вещи, которых нет в договоре»23.

Открытым остался в жаркой дискуссии осени 2011-го вопрос о том, кто, собственно, решает, когда имеет место приводимая в качестве аргумента Шмидингом и другими «иррациональная паника на рынке». Нельзя упрекать инвесторов в «иррациональности», если они тогда занимали позиции вовсе не покупать греческие займы, а итальянские покупать только при начислении процентов в размере 7 %. И наконец, Эйр Берлин должна платить за свои облигации значительно более высокие проценты, чем Люфтганза.

Таблица 3.2. Индекс реального ВВП (1998, начало валютного союза = 100)

Источник: Евростат и собственные расчеты. За годы 2011-й и 2012-й предварительные оценки. Состояние на ноябрь 2011-го, для Греции предварительные оценки.

Фактически во вспыхнувшей осенью 2011 г. с большой силой и все еще продолжающейся дискуссии речь идет о большой Powerplay – силовой игре. К протагонистам денежного финансирования государственных долгов ЕЦБ относится большинство англосаксонских экономистов, большая часть англоязычной экономической прессы и большинство представителей банков. Они принципиально хотели сделать ЕЦБ кредитором последней инстанции по государственным долгам Lender of Last Resort в еврозоне, и им было совершенно безразлично, что это совершенно изменило бы правила валютного союза. Так как, конечно, риск невозвращения кредитов за находящиеся в ЕЦБ запасы облигаций в конечном итоге несут владельцы ЕЦБ, национальные государства. Выкупы облигаций Европейским центральным банком являются элементом общей ответственности, точно так же как и кредиты от ЕФФС или евробонды. Но в результате ответственность понесут не все, а только те, которые еще являются платежеспособными. Все большую часть государственных долгов в еврозоне в размере восьми триллионов евро с экономической точки зрения гарантирует Германия.

Экономические результаты

Дискуссии, которые до сих пор сопровождали подготовку и предшествующее осуществление валютного союза, страдали постоянно от того, что не было ясного различия между единой валютой как политическим проектом и заявленной экономической выгодой, которую она создает (или если выгода отрицательная, вредом, который она причиняет). Скорее всего ожидаемая или заявленная экономическая выгода подчеркивалась в первую очередь теми, которые хотели единой валюты по политическим соображениям. При этом следует различать два вопроса:

– Приносит ли единая европейская валюта вообще экономическую пользу, и если да, то кому и при каких условиях (см. к этому главу 5).

Таблица 3.3. ВВП на душу населения в паритетах покупательной способности с начала Валютного союза (ВВП в паритетах покупательной силы на душу населения ЕС = 100)

Источник: Евростат.

– Принесли ли прошедшие 12 лет единой валюты для стран-членов измеримую экономическую выгоду, или следствием их для отдельных европейских стран явились также и экономические потери? Каковы были причины такой динамики?

Для этого далее будет проведен анализ важных экономических индикаторов.

Рост и благосостояние

Общим и в сумме убедительным индикатором экономического роста является валовой национальный продукт. ВВП в еврозоне вырос с 2008-го по 2012-й на 21 %, немного медленнее, чем в целом в Европейском союзе, где ВВП вырос на 24 %, и значительно медленнее, чем в Швеции (+41 %) или в Великобритании (+30 %). Обе эти страны первоначально были кандидатами на вступление, но затем в 1998 году решили не вступать. Но и в США отмечался с +32 % значительно больший рост, чем в еврозоне.

Внутри еврозоны с начала Европейского валютного союза разрывы в динамике экономического развития увеличивались. Примерно до 2005 года наблюдался рост экономики во Франции и в странах на южной периферии (Италия, Испания, Португалия, Греция), очевидно, вследствие введения единой валюты. Это был период, когда различная динамика издержек ощущалась лишь постепенно и почти не оказывала негативного действия на конкурентоспособность. Но одновременно выгоду получили и те страны, которые из-за высоких темпов инфляции должны были платить более высокие процентные ставки, исходя из единых низких процентных ставок в еврозоне, которые были связаны непосредственно с низкими процентными ставками в прежней д-марк-зоне. Начался подстегиваемый низкими процентными ставками бум в области недвижимости. Государственные бюджеты из-за низких процентных ставок также получили новые возможности, но они, к сожалению, большей частью использовались не на ликвидацию задолженности, а на новые расходы.

С 2006 года, еще до начала финансового кризиса, возникла противоположная тенденция. Рост экономики во Франции и на юге еврозоны по сравнению с Германией и северными странами снова снизился. Повышающиеся расходы более негативно сказывались на экспорте этих стран. Кроме того, со времени финансового кризиса их государственные бюджеты столкнулись с большими трудностями, и усилия по консолидации, какими бы недостаточными они ни были, продолжали негативно влиять на экономический рост. Эта динамика продолжается, конец этой негативной тенденции не просматривался также еще и весной 2012-го. По темпам экономического роста северные страны, включая Германию, и южные страны, включая Францию, все больше удалялись друг от друга.

Цифры показывают: отражающегося на экономическом росте преимущества северных стран еврозоны от валютного союза не заметно, так как их экономики росли в сравнимый период времени не намного сильнее, чем экономики нечленов, Великобритании и Швеции. Но скорее создается впечатление, что единая валюта оказывала все более вредное влияние на рост экономики южных членов. С одной стороны, они оказались в ловушке расходов, которые мешают развитию их экспорта и создают менее благоприятные условия также и на внутренних рынках. С другой стороны, их трудности с бюджетами означают, что для эффективных фискальных импульсов нет денег.

Для уровня жизни в стране динамика ВВП и уровень ВВП имеют лишь условную убедительность. Для сравнения между различными странами особенно важное значение имеет динамика развития цен в сфере услуг и цены на аренду жилья. Цены на товары в различных структурах розничной торговли также могут сильно отличаться. К этому добавляется и рост уровня жизни населения.

Лучшим критерием для сравнения темпов и развития уровня жизни является ВВП на душу населения в пересчете на паритеты покупательной силы. При этом цифры ВВП сравниваются с внутренней покупательной способностью в соответствующей стране. Здесь уже различимые в ВВП тенденции проявляются еще более четко: по скорректированному на покупательную способность ВВП на душу населения опережение в развитии благосостояния в еврозоне по сравнению с другими странами ЕС слегка уменьшилось, с 13 % в 1999-м до 8 % в 2010 году.

В Германии отмечалось особое развитие: потеря преимуществ процентного курса д-марки из-за валютного союза, политика консолидации и реформы на рынке труда привели с 2000 года вначале к снижению ее относительного благосостояния, а с 2005-го снова к повышению. Но зато во Франции с начала валютного союза отмечался непрерывный спад опережения благосостояния по сравнению со средним уровнем по ЕС с 15 % до 8 %.

Драматичным было развитие в Италии. Там опережение по благосостоянию в сравнении со средним по ЕС составляло в 1999-м еще 18 %, но к 2010-му оно снизилось почти до нуля. Для такой негативной динамики наверняка решающее значение имели и другие причины, кроме единой валюты. Достоверным может считаться то, что единая валюта до сегодняшнего дня повлияла на уровень благосостояния во Франции и Италии никак не положительно, а скорее отрицательно.

«Получателями выгоды» валютного союза, по скорректированному на покупательную способность ВВП на душу населения, были до сих пор только Испания и Греция. Но обе страны платят за это высокую цену, так как вызванный низкими процентными ставками по евро бум держался недолго: после завершения консолидации их государственных бюджетов и экономик они находятся в худшей ситуации, чем в начале валютного союза.

– В Испании низкие процентные ставки и легкий кредит стимулировали огромный бум в области недвижимости, который значительно расходился с потребностями, но на многие годы обеспечил основной экономический рост. Неизбежное урегулирование рынка и кризис в связи с адаптацией еще далеко не закончились. Однако для того, чтобы восполнить вызванный кризисом в области недвижимости пробел в спросе Испания не имеет достаточно мощной экспортной экономики.

– Греция вошла в Европейский валютный союз обманным путем. Неожиданный подарок в виде твердой валюты с ее низкими процентными ставками сделал возможной управляемому в условиях покровительства и коррупции государству необузданную затратную экономику, которая в течение ряда лет раздувала мыльный пузырь цифр ВВП. Тем временем и без того традиционно слабая греческая экспортная экономика в результате повышения уровня затрат понесла тяжелые убытки. А также и на долгосрочную перспективу вступление Греции в еврозону было даже крайне вредно.

В качестве доказательства того, насколько «благодарна» должна быть Германия за евро, охотно приводится пример Швейцарии, экономика которой якобы ужасно страдает от того, что ее постоянно подозреваемый в завышении спекулянтами стоимости франк на валютных рынках предлагается по немыслимо высоким ценам. Эта маленькая страна, если бы она была федеральной землей Германии, то по численности населения среди 16 федеральных земель стояла бы на пятом месте. То есть если одна Германия слишком маленькая для мира страна, то Швейцария уж вовсе не идет ни в какое сравнение. В 1999 году, в начале валютного союза, ВВП Швейцарии с поправкой на покупательную способность на душу населения был на 46 % выше, чем в среднем в ЕС, в 2010-м опережение составляло 47 %. Еще сильнее выросло ее преимущество по сравнению с еврозоной, но также и по сравнению с Германией: в 1999 году ВВП с поправкой на покупательную способность на душу населения в Швейцарии был на 21 % выше, чем в Германии, до 2010-го разница увеличилась до 25 %.

Вывод: По индикатору благосостояния ВВП валютный союз принес многим членам тяжелые потери, для Германии же в нем нет никаких преимуществ. При этом негативные тенденции безостановочно продолжаются, в то время как преобладавшее на начальной фазе преимущество низких процентных ставок исчерпано^24.

Занятость

Показатели занятости являются важным социальным индикатором, так как при имеющемся уровне благосостояния общая ситуация в обществе тем более стабильна и удовлетворенность людей тем выше, чем большее число людей имеют возможность обеспечивать свое существование оплачиваемой работой. Уровень безработицы при этом является убедительным показателем. Важно при этом и то, в какой мере общественная и экономическая система вообще дает шанс использовать имеющийся потенциал трудоспособных людей. Всякий раз для 99 % людей вопрос, найдут ли они оплачиваемую работу, существенно важнее, чем вопрос, в какой валюте будет выплачиваться заработная плата.

Уровень занятости населения можно измерять различными способами. Регулярно устанавливаемым критерием является доля работающего населения в возрасте от 15 до 65 лет. Таблица 3.4 показывает, что уровень занятости трудоспособного населения в еврозоне с 1999 года хотя немного вырос, но не выше, чем в ЕС в целом. Однако существует большая пропасть между уровнем занятости в северных странах, включая Германию, и южными странами, включая Францию. В Германии имели работу 71 % людей трудоспособного возраста, по сравнению с 64 % во Франции и 57 % в Италии. И напротив, 79 % людей в возрасте от 15 до 65 лет имели самостоятельный заработок.

Таблица 3.4. Доля работающих в возрасте от 15 до 65 лет (Доля в общей численности населения в %)

Источник: Евростат.

Таблица 3.5. Стандартная доля безработицы (безработные в % лиц, имеющих самостоятельный доход)

Источник: Евростат. Консультативный совет общего экономического развития. Стандартизированные ЕС доли безработицы согласно директивам Международной организации труда (Программа МОТ). С 2008 года предварительные результаты, 2011-й – данные за последний месяц.

Валютный союз, очевидно, скорее увеличил разрыв в занятости между странами-членами. Это эмпирическое заключение теоретически также объяснимо: в то время как давление конкуренции со стороны более стабильных в плане цен северных стран росло, в южных странах реформы на рынках труда повсеместно не проводились. Очевидно, это сказалось не только на росте производства, но также и на занятости.

Еще лучше это проявляется в различной динамике зарегистрированной безработицы. Небольшой кризис адаптации северных стран как реакция на утраченные из-за валютного союза конкурентные преимущества особенно выгодных процентных ставок привел к тому, что там безработица до 2005 года слегка, а в Германии даже заметно возросла.

В южных странах, напротив, безработица вначале снизилась, потому что там непривычно низкая процентная ставка оживила экономику и стимулировала в особенности строительную отрасль. С середины последнего десятилетия северные страны удерживали безработицу на стабильном уровне, они даже могли ее снизить. В южных странах, напротив, безработица заметно возрастала. В случае Испании, Португалии и Греции она приняла драматические формы. Конец такого дивергентного развития рынка труда в северных и южных странах еще пока не виден. Мрачные перспективы роста южных стран делают скорый рост занятости маловероятным. С точки зрения рынка труда валютный союз для южных стран, включая Францию, был провалом.

Внешняя торговля, затратно-доходные балансы

Самые большие легенды складываются вокруг якобы стратегического значения, которое имеет торговля в еврозоне для немецкой экономики. С этой точки зрения существовавшая во времена д-марки тенденция повышения ценности валюты представляла действительную угрозу для немецкого экспорта, и эта угроза была эффективно преодолена единой валютой в еврозоне. Часто можно слышать такое мнение: поскольку охотно импортирующие страны южной части еврозоны из-за их спроса обеспечивают в Германии создание большого числа рабочих мест, то они будто бы имеют моральное право на то, чтобы Германия также добывала для них средства, которыми они будут оплачивать германский экспорт. С этого места начинается хитроумная игра с чувством вины немцев из-за усердия их фирм также по отношению к коллегам из Франции и Италии из-за несолидарного сдерживания роста заработной платы со стороны ее работодателей. А если еще заговаривают о необходимости того, что именно Германия должна инвестировать в безопасность Европы, то путь к немецкому кошельку уже наполовину проложен. По крайней мере, так думают многие экономисты.

На этом фоне полезно ознакомиться с некоторыми фактами. Бундесбанк уже в течение 40 лет рассчитывает индикатор ценовой конкурентоспособности немецкой экономики (см. таблицу 1.4). Из этого следует, что ценовая конкурентоспособность немецкой экономики с 1970 по 2000 г. незначительно колебалась, также и по сравнению с сегодняшними странами еврозоны. Из-за взаимодействия между курсом валют и изменением цен никогда не происходило длительного снижения ценовой конкурентоспособности. Колебания постоянного подъема немецкого экспорта никогда не приносили серьезного ущерба. Из этого становится ясно: аргумент валютного курса является следствием статического мышления относительно определенных продуктов и мест размещения производства и ориентирован на короткий срок.

Однако с начала валютного союза известные из прошлых времен колебания сменились стабильной тенденцией постоянного роста конкурентоспособности по сравнению с еврозоной. Тенденция была бы еще более заметной, если бы индикатор показывал различия между северными и южными странами. Между тем индикатор по сравнению со странами еврозоны намного благоприятнее, чем он был когда-то после краха Бреттон-Вудской системы. Это, собственно, могло бы говорить в пользу постоянно растущего значения еврозоны для немецкого экспорта. Но все обстоит как раз наоборот!

Таблица 3.6. Динамика развития немецкой торговли по регионам (с млн. евро)

Источник: Федеральное ведомство по статистике, собственные расчеты. В таблице 3.6 показана динамика развития немецкой внешней торговли с начала валютного союза, разбитая по группам еврозона, ЕС без еврозоны и остальные страны.

Это приводит к неожиданным выводам:

– Сильнее всего, на 154 %, вырос немецкий экспорт в странах остального мира, на втором месте, на 116 % вырос экспорт в ЕС за пределами еврозоны, а меньше всего, на 89 %, вырос экспорт в еврозону. В 1998-м еврозона принимала еще 45 % всего экспорта Германии, а в 2011 году его уже было только 39 %.

– Еще более драматичными были смещения на стороне импорта: в 1998 г. 45 % всего импорта в Германию поступало из еврозоны, а в 2011-м его было только 37 %. И напротив, доля импорта из стран остального мира выросла с 38 % до 44 %.

Источник: Консультативный совет по общеэкономическому развитию, собственные расчеты.

Эта тенденция продолжается^25. Еврозона, конечно, остается очень важной для немецкой внешней торговли, но она не является двигателем роста. Несмотря на единую валюту, сращивание Германии с еврозоной снижается. Парадоксально, но именно единая валюта, которая должна была бы способствовать интеграции, является важной причиной этого отторжения. Неудовлетворительное экономическое развитие южных стран еврозоны ограничивает их способность покупать немецкие товары. Серьезные последствия имеет также то, что Германия, как рынок сбыта, переориентируется, и это снижает их возможности роста. Очевидно, немецкая промышленность перемещает часть своих поступлений от авансовых платежей из южных стран, так как они становятся слишком дорогими, и повышает вместо этого долю авансовых платежей, например, из Китая. Экономическое развитие южных стран замедляется в меньшей степени из-за того, что они наводняются немецкой продукцией, чем из-за того, что они из-за высоких цен теряют рынок сбыта северных стран.

Этот анализ ясно показывает, что проблемы внешней торговли южных стран еврозоны заключаются в их структуре издержек и предложений 26, а не в недостаточном общеэкономическом спросе севера. Это лишает почвы другую популярную легенду. Импорт Германии из еврозоны с начала валютного союза вырос только на 75 %, а импорт из стран остального мира на 151 %. Также и по объему последний выше, чем первый. Следует предполагать, что интеграция южных стран с немецкой экономикой была бы выше, чем она есть фактически, если бы южные страны не потеряли возможность при необходимости регулировать свою конкурентоспособность через регулирование валютных курсов в сторону равновесия.

Сейчас они могут относительно быстро улучшить свою ситуацию с издержками по отношению к северным странам только за счет относительного снижения стоимости труда. При стабильных ценах это невозможно с расчетом на короткое время без существенного абсолютного снижения заработной платы. Это в 2011 г. удалось в небольшой открытой ирландской экономике. Путь очень болезненный. Пойдут ли по нему южные страны, остается только ждать. Для экономики южных стран валютный союз превратился в ловушку для конкуренции, а катастрофа как раз только и начинается.

Не только относительно государственной задолженности, но и в вопросах конкуренции издержек в экономических и политических дискуссиях все больше ощущается растущее давление того, чтобы денежная политика в еврозоне допускала больше инфляции или порождала ее.

Увеличивающийся раскол еврозоны проявляется при анализе сальдо доходно-расходных балансов с начала валютного союза.

В доходно-расходном балансе сальдо выводится из движения товаров и услуг и текущих переносов. Дефицит доходно-расходного баланса может возникнуть лишь в том случае, если для его финансирования одновременно импортируется капитал, или когда за границей уменьшают активы или берут кредиты. Точно так же превышение расходно-доходного баланса всегда сопровождается экспортом капитала, когда увеличивают активы и гасят кредиты.

Способность иметь дефициты доходно-расходного баланса в остальном мире ограничивается готовностью финансировать их с помощью кредитов или создания иных долговых обязательств. Общеизвестные дефициты доходно-расходного баланса США, например, могут финансироваться лишь потому, что в мире достаточно инвесторов, готовых держать дополнительные долларовые активы или ценные бумаги в долларах. США, проще говоря, пользуются привилегией финансировать свои дефициты доходно-расходного баланса, продолжая печатать бумажные доллары. Это будет продолжаться без проблем до тех пор, пока не будет недостатка в кредиторах, которые хотят держать у себя долларовые активы.

То есть постоянных дефицитов доходно-расходного баланса не будет, если есть необходимые кредиторы.

В таблице 3.7 показана динамика сальдо доходно-расходного баланса в еврозоне и по некоторым сравнимым странам с начала валютного союза:

– В начале валютного союза Германия имела обусловленный интеграцией Восточной Германии дефицит доходно-расходного баланса. Но в начале последнего десятилетия это перешло в растущий избыток.

– Нидерланды, Австрия и Финляндия в течение более 12 лет валютного союза имели существенные и растущие избытки.

– Франция и Италия начали с избытков, а затем скатились к непрерывно растущим дефицитам доходно-расходного баланса.

– С самого начала критическими были дефициты доходно-расходного баланса в Испании, и хуже всего было в Португалии и Греции. В случае Испании все новые и новые дефициты доходно-расходного баланса достигли более 60 %, а в случае Португалии и Греции более 100 % ВВП. В таком объеме этим странам предоставляли кредит, иначе бы дефициты доходно-расходного баланса не могли бы возникнуть.

В отличие от США, которые расплачиваются долларами, эти три страны были не в состоянии тратить песеты, эскудо и драхмы, рассчитываясь ими с кредиторами. Эти дефициты доходно-расходного баланса финансировались кредитами в евро или в иностранной валюте. Потеря собственной валюты не облегчает постоянного финансирования дефицита доходно-расходного баланса, а лишь затрудняет его. Правда, риск изменения валютного курса и инфляции национальной валюты с евро был устранен, но он все еще существует на уровне еврозоны в целом. На место этого риска приходит, если нет достаточного евро, риск неплатежеспособности кредиторам. Показательной является динамика развития доходно-расходных балансов в Великобритании и Швеции, которые сохранили свои валюты:

– Подобно США, Великобритания постоянно имеет дефициты доходно-расходного баланса. Но, очевидно, в мире имеется достаточно кредиторов, которые считают привлекательными активы в британских фунтах. Лондон – это признанный международный финансовый центр. Многие активы стран с излишком доходно-расходного баланса, производящих сырье, охотно размещаются в Лондоне, и частично в фунтах.

– Швеция постоянно имеет профициты доходно-расходного баланса, которые по отношению к ВВП даже больше, чем в Германии. Она с большим размахом создает долговые обязательства для стран остального мира. Очевидно, шведские инвесторы довольны тем, что их кредиторские претензии к странам остального мира непрерывно растут.

Швеция и Германия имеют валюты с колеблющимися курсами по отношению к евро и доллару. Таким образом, гибкие валютные курсы не вели автоматически к выравниванию доходно-расходных балансов. Но тем не менее они способствовали тому, чтобы профициты или дефициты доходно-расходных балансов не были выше, чем это соответствует готовности инвесторов финансировать и размещать излишки за границей.

По сравнению с британским фунтом евро с самого начала валютного союза имел курсовую прибыль 32 %, которая возникла в основном со времени мирового финансового кризиса. Сильная девальвация фунта была элементом, с которым Великобритания преодолела обусловленное кризисом резкое падение курсов в финансовом центре – Лондоне. В Швеции, имеющей сильный экспорт, промышленности была оказана поддержка путем легкой девальвации кроны.

Таблица 3.8. Динамика кризиса на примере выбранных валют

Источник: <http://www.bundesbank.de/statistik/statistik_zeitreihen.php?lang> и собственные расчеты.

Интересно, что польская и чешская валюты по сравнению с валютным курсом были сильнее, чем евро: по сравнению со злотым евро слегка девальвировался, по сравнению с чешской кроной он даже потерял почти треть своей стоимости. Это отражало промышленный процесс наверстывания, который проходили обе страны, и связанное с этим привлечение капитала. Проблемы издержек в месте размещения производства Венгрии отражались, напротив, в небольшой девальвации форинта.

Поразительно развитие швейцарского франка, который повысил номинальную стоимость с 1999 по 2009 год по сравнению с евро только на 5 %, что не выше, чем польский злотый с 1999 по 2010-й. С начала кризиса евро швейцарский франк, как спасительная валюта, только повышает курс. Именно судьба франка и швейцарской промышленности служит примером для Германии, сомневающейся в ценности евро. Однако нет доказательства того, что финансовый кризис 2007–2009-го не повысил бы еще больше курс д-марки, если бы Германия не была в валютном союзе, как это произошло с курсом франка.

В конечном счете валютные курсы всегда отражают также общественные привычки и различные экономические, финансовые и денежно-политические стратегии. Они являются выражением социального выбора в широчайшем смысле слова. Хорошо то, что ответственность за различные результаты лежит исключительно на самих заинтересованных странах:

– Турция как страна с восточной традицией выбрала путь развития с довольно высокими темпами инфляции и непрерывной девальвацией. По сравнению с евро турецкая лира с 2000 года упала до одной пятой своей исходной стоимости. Проблемы распределения, которые создает инфляция, не должны решаться в форме политических конфликтов. Продолжительный заметный рост экономики показывает, что этот путь для Турции не был таким уж неверным. Сравнимая во многих отношениях с Турцией Греция, напротив, потеряла в «корсете» евро остатки своей скромной конкурентоспособности и превратилась в просителя и иждивенца. Для греческого экономического развития собственная валюта с несколько более высоким инфляционным путем, вероятно, была бы более благоприятной, в том числе и для ее национального самосознания.

– Такие разные страны, как Швейцария, Швеция или Чехия, напротив, идут по ориентированному на стабилизацию пути по немецкому образцу и имеют стабильный экономический успех.

Проблема может возникнуть в том случае, если страны и общества с различными культурами запереть в одном и том же валютном пространстве. Это произошло с Европейским валютным союзом. Борьба культур за кулисами и открыто в СМИ идет также и о том, надо ли в валютном союзе жить по «германскому» или «романскому» стилю. Это невозможно решить научным путем и нельзя порекомендовать с политической точки зрения.

Кризис платежного баланса в еврозоне и его финансирование

Внешнеторговые дефициты могут продолжаться длительное время и не будут вызывать опасений до тех пор, пока для них будет находиться долговременное финансирование. Великобритания и США, например, имели в течение многих десятилетий чистые доходы от капиталовложений за границей, которые они могли использовать для финансирования дефицита во внешней торговле, поэтому их внешние задолженности не повышались. И наоборот, в Германии в течение многих десятилетий наблюдались чистые оттоки, так как иностранцы имели больше капиталовложений, особенно долей в немецких предприятиях, чем Германия в других странах. На начисление процентов на эти капиталовложения «расходовалась» часть профицита немецкого торгового баланса. К этому добавлялись текущие переносы из международных обязательств, например, экономическая помощь развивающимся странам, взносы в международные организации, пенсионные выплаты за границей, чистые платежи Европейскому союзу. Эти факторы вместе с сальдо между экономией и инвестированием дают так называемый ресурсный баланс экономики. В этом объеме капитал экспортируется или должен импортироваться.

Как показывает таблица 3.9, США в течение многих десятилетий имеют сильно отрицательный баланс ресурсов, это значит, что они накапливают долги за границей. Отражением этой растущей задолженности за границей является то, что во всем мире растут долларовые активы. Особенно сильный рост задолженности отмечен в Китае, в нем проявляется большой профицит торгового баланса Китая по сравнению с США. Это принципиально не представляет проблемы до тех пор, пока в мире охотно держат доллар, но долговременно этот процесс продолжаться не может.

Таблица 3.9. Источники и использование сбережений (в % ВВП)

Источник: МВФ World Economic Outlook, сентябрь 2011, с. 206.

В отличие от США в еврозоне традиционно положительный ресурсный баланс ежегодно от 1 до 2 % ВВП. Однако он скрывает растущее неравновесие внутри еврозоны. Две самые большие после Германии страны еврозоны, Франция и Италия, до валютного союза также традиционно имели положительный ресурсный баланс, но с середины последнего десятилетия он в обеих странах стал сплошь отрицательным, в то время как традиционно положительный ресурсный баланс Германии структурно сильно увеличился. Доходно-расходный баланс и ресурсный баланс еврозоны внешне демонстрируют стабильность, но не показывают драматически растущие внутри дисбалансы.

Традиционным предостерегающим сигналом при дефицитах доходно-расходного баланса или отрицательных ресурсных балансах экономики является динамика валютных резервов национального Центрального банка. Пока профициты импорта финансируются кредиторами или инвесторами из-за границы, не возникает никакой проблемы: связанный с этим ввоз капитала приносит в страну ту валюту, которой оплачивается импорт. Если импорт можно оплачивать в своей собственной валюте, покупая необходимую валюту в Центральном банке, также не возникает проблемы. Но если валютные резервы очень ограничены, то Центральный банк принимает встречные меры:

– Он ослабляет, например, через более строгую денежную политику спрос на внутреннем рынке и тем самым импортный спрос.

– Более высокая процентная ставка может также служить тому, чтобы стимулировать ввоз капитала.

– Снижение цены повышает цену на импорт, удешевляет экспорт и снижает, таким образом, разрыв в доходно-расходном балансе.

В результате возможны разнообразные и гибкие комбинации мер. Но таких возможностей в едином валютном пространстве нет: валютные курсы отменены, процентные ставки и предоставление кредитов регулируются ЕЦБ единообразно для всей еврозоны и тем самым одинаковы для стран с профицитом и дефицитом бюджетного баланса.

Но, по-видимому, при единой валюте существует не одна и та же проблема: никто в Германии в пятидесятые годы не задумывался о том, как нужно было производить перерасчет профицита доходно-расходного баланса Рурской области с дефицитом доходно-расходного баланса Баварского леса. Но проблема тем не менее существовала. Однако крестьяне и работники леса в Баварии могли тратить лишь столько денег, сколько они зарабатывали или сколько кредитов им выдавала местная сберегательная касса. Последних было немного, потому что тогда бедным людям не очень охотно давали кредиты. Поэтому региону государство предоставляло услуги в области образования, расходов на социальные нужды или дорожное строительство, которые финансировались из налоговых поступлений других регионов. Но принципиально действовало правило: та марка, которая поступала для Баварского леса, могла тратиться только там.

Такое же правило действует сегодня и в еврозоне: лишь тот евро, который поступает действительно в Апулию и Пелопоннес, также может тратиться только там. В первые годы валютного союза казалось, что нет вообще никаких проблем: рынки обещали всем странам – членам валютного союза платежеспособность, схожую с германской, государственные дефициты финансирования могли таким образом финансироваться без проблем. Частным должникам также было легко. Банки считались платежеспособными. Процентные ставки оставались низкими. На новые автомобили и новые дома находилось достаточно денег, пока в общей экономике страны один кредит подпитывал другой кредит. Любая импортная операция, происходившая фактически, также находила финансирование в евро, иначе бы она не состоялась.

Эта ситуация изменилась с началом финансового кризиса 2007–2008 годов: банки и другие инвесторы стали более разборчивы в денежных инвестициях и предоставлениях кредита. Начали медленно расти не только процентные ставки по государственным займам в традиционных странах с дефицитом бюджета в еврозоне, но стало все труднее импортировать капитал для региональных дефицитов доходно-расходных балансов.

Основная проблема очень наглядно может быть показана на следующем умозрительном эксперименте: представим себе, что весь денежный оборот на территории валютного союза состоит исключительно из одной валюты в драгоценном металле – золоте или серебре. Представим себе далее, что в начале валютного союза металлические деньги равномерно распределены по всему валютному пространству. А теперь происходит следующее: тот, кто продает товары, получает деньги, кто покупает товары, тот тратит деньги. Те регионы, в которых импорт и экспорт по стоимости примерно одинаковы, не имеют ни притока, ни оттока денег. Те регионы, в которых экспорт длительное время превышает импорт, имеют приток денег, а те, у которых происходит обратное, имеют отток денег. Структурные профициты доходно-расходных балансов в северных странах Европейского валютного союза приводят к тому, что там растут запасы золотых и серебряных монет. В южных же государствах с дефицитами доходно-расходных балансов денег, напротив, становится все меньше. Некоторое время северные государства еще дают взаймы свои золотые и серебряные монеты, для того чтобы юг мог покупать у них еще больше товаров, но когда-то они прекращают это делать. Югу не остается ничего другого, как сокращать свой импорт и снижать цены на экспортные товары. По обеим причинам жизненный уровень на юге понижается до тех пор, пока понижающийся импорт и повышающийся экспорт приведут к финансовой передышке, внешний признак который состоит в том, что большая часть запасов золота и серебра единого валютного пространства снова окажется на юге.

С бумажной валютой принципиально такой же механизм, которым сдерживаются чрезмерные дефициты и профициты доходно-расходных балансов. Однако Центральный банк может оттянуть реальный процесс интеграции тем, что региональные дефициты доходно-расходных балансов сначала будут финансироваться свеженапечатанными бумажными деньгами.

В Европейском валютном союзе в последние годы такое происходило все чаще. Ганс-Вернер Зинн первым обнаружил и описал специфический путь, по которому такое происходит в еврозоне^27.

Национальные банки в валютной зоне работают по системе TARGET-2. (Trans-European Atomated Real-time Grass Settlement Express Transfer System.) Это электронная платежная система, по которой коммерческие банки в европейском экономическом пространстве и центральные банки евросистемы производят взаимные расчеты. Эти платежи в любое время имеют сальдо, которое в течение длительного времени образовывалось условно и колебалось. С середины 2007 года, то есть с начала финансового кризиса, требования Бундесбанка из TARGET-2 по задолженности нетто евросистеме сильно увеличились: к концу 2006-го требования нетто Бундесбанка к евросистеме составляли еще 18 млрд €, к концу 2008-го было уже 129 млрд €, а к марту 2012-го сальдо кредиторских претензий выросло почти до 550 млрд €.

Бундесбанк объясняет это следующим образом: «В то время как в немецкие банки через платежные операции небанковского сектора и собственные сделки по тенденции продолжали поступать деньги из-за границы, то в условиях кризиса они были меньше готовы и были не в состоянии давать их взаймы на межбанковском рынке иностранным банкам»28. На основе этого притока, которому не противостояли соответствующие новые займы, им требовалось меньше денег от Бундесбанка. В начале 2007-го немецкие кредитные институты взяли взаймы у Бундесбанка 250 млрд €29. Деньги, которых иностранным банкам сейчас не хватало на межбанковском рынке, они добывали путем усиленного рефинансирования у своих национальных банков внутри евросистемы. Возникшие там из-за сдержанности немецких банков по отношению к коммерческим банкам стран с дефицитом бюджета дыры с финансированием компенсировались тем, что они рефинансировали свои долги в существенно большем объеме, чем раньше, в их национальных банках. Обеспечение деньгами в валютном пространстве евро все больше перекладывалось на национальные банки стран с бюджетным дефицитом.

Бундесбанк комментирует это так: «Стало легче благодаря достаточному предоставлению ликвидности евросистемы вследствие полной передачи всех требований в операциях по рефинансированию с октября 2008-го, целью которых было противодействовать всем нарушениям на денежном рынке»30.

Проще говоря, ЕЦБ заполонил с начала финансового кризиса 2007 г. рынки дешевыми кредитами эмиссионных банков. За это он, конечно, требует гарантии (например, греческие государственные облигации). Но немецкие коммерческие банки совсем не принимали предлагавшиеся деньги, они предпочитали возвращать назад ненадежные кредиты. Деньги нужны были греческим, ирландским, португальским и испанским банкам, и они их получали. Они финансировали ими дефициты доходно-расходных балансов стран, так называемых GIPS (Греция, Ирландия, Португалия, Испания). «88 % объединенного дефицита доходно-расходного баланса стран GIPS в течение последних трех лет (с 2008-го по 2010-й) финансировались не обычными притоками капитала с рынков, а через такие TARGET-кредиты, т. е., говоря упрощенно, через печатный станок»31.

Для денежной массы в еврозоне весь процесс формально, правда, оставался нейтральным. Требования Бундесбанка по TARGET-2-сальдо означали, что Бундесбанк предоставил через евросистему те кредиты, которые нужны были странам с дефицитом доходно-расходного баланса, чтобы оплатить их превышение импорта над экспортом (пассивный баланс внешней торговли). Эти кредиты финансировались не на рынке, а из немецкого государственного учреждения путем выпуска бумажных денег.

Бундесбанк, правда, не видит в этом – и совершенно справедливо – первоначально никакой опасности. Он аргументирует, что «закрытая в самой себе система служит только передаче ликвидности», и высказывает ожидание: «Сальдо будут снова сокращаться по мере того, как напряжения на денежных рынках спадут и положение в международных банковских системах выровняется». Однако неприятное ощущение все-таки просматривается, когда он дальше пишет: «Однако неуверенность, особенно в периферийных странах ЕЭС, все еще велика, так что быстрого возврата в настоящее время не ожидается»32. И ЕЦБ не оспаривает положения дел, но он преуменьшает проблему: «As always, a central bank faces counterparty risk when implementing monetary policy. The risk associated with the provision of central bank liqudidity as part of the implementation of monetary policy is mitigated by a risk managament framework»33. «Как всегда, Центральный банк сталкивается с риском встречной стороны при реализации денежно-кредитной политики. Риск, связанный с предоставлением ликвидности Центрального банка в рамках реализации денежно-кредитной политики, смягчается в рамках управления рисками»33. Это экономическая отговорка бюрократов, так мог бы высказаться также эмитент токсических ценных бумаг накануне большого финансового кризиса.

Диаграмма 3.1. TARGET-2 – расчетные сальдо в евросистеме в млрд евро

Источник: Виртшафтсвохе от 5 марта 2012-го, с. 22, Коммерцбанк.

Ганс-Вернер Зинн называет возможность брать кредиты TARGET «конструкционной ошибкой евро как общей валюты, которая безжалостно объявила о европейском долговом кризисе. Она приглашает к самообслуживанию некредитоспособных членов Европейского союза за счет более сильных европейских стран, ведет к чрезвычайно высоким внешним долгам, искажает аллокацию капитала и подрывает способность ЕЦБ управлять экономиками стран, в которые поступают дополнительно созданные деньги, с помощью своей основной ставки рефинансирования (ссудный процент)»34. Зинн ссылается на пример США. Там двенадцать районных центральных банков каждый год в апреле должны оплачивать отрицательные сальдо межрайонного расчетного счета, являющегося аналогом долгов TARGET, бумагами, имеющими золотое покрытие, или другими пользующимися спросом на рынке бумагами с начислением нормальных процентов. Результат: в американской системе сравнимые с долговыми обязательствами TARGET расчетные сальдо районной федеральной резервной системы составляют примерно 2 % ВВП, долговые обязательства TARGET в еврозоне составляют сегодня уже 9 % ВВП. То есть они в относительном плане более чем в четыре раза выше, чем в США35.

Если бы центральные эмиссионные банки Португалии или Греции были бы американскими округами федерального резервного банка, то они бы не смогли давать кредиты, которые в Евросистеме вызвали появление таких высоких сальдо. Необходимое в системе TARGET предоставление обеспечения долговых обязательств не является сравнимым ограничением.

Неубедительной на этом фоне представляется аргументация ответственного за платежные системы члена правления Бундесбанка Карла Людвига Тиле: «Высшие границы для сальдо TARGET поставили бы под сомнение исполнение платежей через TARGET-2 и ограничили бы возможности экономического пространства»36.

Но вернемся к примеру Баварского леса из пятидесятых годов. Совершенно абсурдным кажется нам представление, что Центральный земельный банк в Дюссельдорфе профинансировал бы кредитом Центральному земельному банку в Мюнхене избыточный импорт в Баварию. Но точно так действует в настоящее время европейская система TARGET-2.

Когда эти сальдо TARGET-2 снова будут ликвидированы, остается в настоящее время неизвестным. Для Бундесбанка из этого не создается риска до тех пор, пока можно исходить из продолжения существования евросистемы с ее настоящими странами-членами. Но если отдельные страны выйдут или банки там окажутся неплатежеспособными, тогда могут случиться неуплаты долговых обязательств, которые лягут в соответствии с долей в капитале 27 % на Бундесбанк и тем самым на Германию.

Если бы подобные сальдо между национальными эмиссионными банками были бы ограничены, тогда импортерам стран-должников пришлось бы находить кредиты скорее на рынке. Таким образом, сигналы кризиса дошли бы раньше, и ограничение возможности получать кредит на импорт, может быть, скорее бы начало процессы адаптации в странах с избыточным дефицитом доходно-расходного баланса. Бывший президент Бундесбанка и его многолетний главный экономист Гельмут Шлезингер критикует ставшее возможным через систему TARGET-2 дефицитное финансирование без каких-либо последствий и сожалеет: «Совершенно очевидно, что для стран с высокими дефицитами платежного баланса необходимость сокращения дисбаланса отпадает по мере того, как финансирование дефицита становится возможным через систему TARGET-2»37.

До тех пор пока импортеры в таких странах, как Португалия или Греция, через свои банки могут прибегнуть к увеличению долговых обязательств в системе TARGET -2, кажется, что национальные банки могут прибегнуть к валюте. Благодаря этой созданной евро денежной иллюзии нет сигнального действия уменьшающихся запасов валюты, которое в обычном случае повлекло бы за собой либо согласование валютных курсов, либо ограничительную политику эмиссионного банка, как происходило в прошлые годы.

«Страны с профицитом бюджета, такие как Германия, кажется, де-факто попали с евро в ловушку, так как Евросистема не принимает никаких мер, которые препятствовали бы странам с дефицитами бюджета обращаться к печатанию денег. Таким образом, последним отводится де-факто роль страны с резервной валютой. Как перед концом Бреттон-Вудской системы США, так и сегодня странам GIPS удается таким образом добиться притока капитала из других стран, который подвергает эти страны неконтролируемому риску ответственности»38.

Ганс-Вернер Зинн наглядно обрисовал проблематику TARGET следующей картинкой: «Короче говоря: если греки хотели импортировать «Мерседес», они просили федеральный банк напечатать деньги и послать их в Унтертюркхайм – в обмен на долговое обязательство, которое они передавали федеральному банку. Когда рынки больше были не готовы финансировать импортные пожелания стран GIPS, эта система оказалась золотым тельцом для поддержания жизненного уровня»39.

С экономической и правовой точки зрения ответственность через сальдо TARGET можно приравнять к ответственности путем евробондов: в обоих случаях первоначально ответственность соответствует немецкой доле в капитале в 27 % в Евросистеме. Но доля ответственности повышается в той мере, теоретически до 100 %, в какой отпадают содолжники, так как они становятся несостоятельными.

Этой возможности я не предвидел, когда в 1996 г. работал над уже упомянутой книгой о евро. Она тогда не бросилась мне в глаза ни в литературе, ни у сторонников, ни у противников этой идеи. Европейскому центральному банку следует заботиться об обеспечении деньгами, но в его компетенции никогда не должно входить предварительное финансирование дефицитов доходно-расходного баланса стран-членов чуть ли не из открытого счета, и к тому же еще неограниченно.

Разбухшие TARGET-сальдо являются механически сальдированной параллельной бухгалтерской записью к выросшим платежным дисбалансам в еврозоне. По сути, кризис евро – это также внутренний кризис платежного баланса. Он может быть преодолен только через бо́льшую конкурентоспособность стран с дефицитами доходно-расходных балансов. Этим обстоятельством укрепляется глубокий пессимизм, с которым многие обозреватели смотрят на еврозону, и скепсис, которым они сопровождают попытки решить кризис с помощью усиления налоговой дисциплины^40.

Тем временем (весной 2012-го) финансирование дефицитов доходно-расходных балансов южных стран растущими TARGET-сальдо достигает пределов. Такое финансирование дефицитов за счет государственных долгов дается все труднее: кризис государственных долгов южных стран является также признаком растущего нежелания кредиторов финансировать дефициты доходно-расходных балансов покупкой государственных облигаций. Как говорилось выше, пересыхание денежных и кредитных рынков является следствием дефицитов доходно-расходных балансов, которые никто больше не хотел финансировать. ЕЦБ пытается бороться с таким развитием, выдавая банкам кредиты под крайне низкий процент, и одновременно снижает требования к качеству требуемых за эти займы гарантий^41. Все большие опасения за «нарушение предоставления кредитов» в южных странах не являются проблемой денежной и кредитной политики в еврозоне, а неизбежными (и в принципе здоровыми) последствиями неудержимо высоких региональных дефицитов доходно-расходных балансов. Тем временем ЕЦБ разрешает национальным банкам в качестве гарантии за предоставленные кредиты признавать также кредитные претензии банков к предприятиям. В отдельных случаях это может быть целесообразным, но в кризисной ситуации может представлять дополнительную угрозу заинтересованным коммерческим банкам. Этим еще больше повышается потенциал системных рисков^42, и структурные проблемы стран периферии лишь затушевываются, но не решаются. «Это, – как сказал главный экономист Коммерцбанка Йорг Кремер, – могут сделать только сами периферийные страны – и только жесткими реформами»43.

Кредиторские претензии Бундесбанка к ЕЦБ из системы TARGET в настоящее время повышаются примерно на 300 млрд € в год^44. Только при снижении платежного сальдо между странами еврозоны и повышающейся готовностью банков в странах с профицитом бюджета давать деньги в кредит непосредственно банкам в странах с дефицитом бюджета можно исходить из снижения этого сальдо кредиторских претензий. Но если сальдо продолжит повышаться – а вероятность, скорее, говорит за это, – тогда издержки Германии при выходе отдельных стран из евро или при распаде еврозоны будут все выше. При выходе Греции ЕЦБ должен был бы списать Греции кредиторские претензии в размере 105 млрд € (состояние на январь 2012-го). В соответствии с немецкой долей в ЕЦБ 27 % у Бундесбанка возникли бы убытки в 28 млрд €. Федеральный бюджет в течение многих лет не получал бы прибыли Бундесбанка. Если бы еврозона распалась, то Бундесбанку пришлось бы покрывать списания примерно в размере 550 млрд € (состояние кредиторских претензий по TARGET-2 на март 2012-го) в своем балансе путем перерасчета с собственным капиталом и резервом заново произведенной оценки. Но они составляли в январе 2012-го только 134 млрд €. Для остатка в 420 млрд € в баланс нужно было бы вставить требования компенсации к федеральному бюджету^45.

В настоящее время (весна 2012-10) никто не исходит из распада еврозоны. Тем не менее в дальнейшем увеличении сальдо TARGET-2 заключается открытый риск, для которого отсутствует концепция. ЕЦБ в настоящее время заполняет пробел, предоставляя банкам деньги в неограниченном количестве, и снижает требования к качеству гарантий, которые должны быть предоставлены банками (см. и далее в главе 4). Президент Бундесбанка Йенс Вайдманн открыто высказал растущее недовольство, когда поздней зимой 2012-го комментировал сальдо TARGET-2 Бундесбанка и снижающиеся требования к гарантиям банков словами: «В целом широкое предоставление ликвидных средств в перспективе может привести к инфляции… Но нам не дают покоя прежде всего риски предоставления ликвидных средств: заключать ли нам сделки с банками, которые достаточно платежеспособны и предоставляют эти достаточные гарантии?»46 Постепенно Бундесбанк ужесточил свой тон и в марте 2012-го достаточно лаконично сформулировал проблематику кредитов TARGET: «В задачи независимой денежной политики не входит перераспределение рисков платежеспособности банковской системы или даже стран между налогоплательщиками валютного союза»47. Президент Бундесбанка Йенс Вайдманн посетовал: «В задачи денежной политики не входит искусственно поддерживать на плаву нездоровые банки или страховать платежеспособность государств»48. Растущая слабость Бундесбанка показывает, что этот правильный анализ не имеет практических последствий.

Предложенное Зинном ограничение сальдо TARGET Уве Биндзайль, как авторитетный голос ЕЦБ, отвергает не потому, что его невозможно реализовать, а «потому, что это дополнительно снова создало бы неуверенность на рынках и способствовало бы дальнейшему движению капитала». ЕЦБ надеется на то, что страны с дефицитами платежного баланса задумаются, а до этого он хотел бы компенсировать естественное влияние этих дефицитов с помощью печатного станка. Ничего другого не говорит следующее предложение: «Гибкое предоставление ликвидности Центрального банка и четкая приверженность валютному союзу могут способствовать преодолению развивающегося самого по себе кризиса доверия и ликвидности»49. Однако реальные экономические причины кризиса этим не будут устранены, и одновременно утратят силу естественные воздействия санкций, ориентированных на стабильность денежной политики. А они заключаются в одном совершенно простом принципе: тот, кто больше тратит, чем зарабатывает, когда-нибудь перестанет получать кредиты.

Инфляция и затраты на рабочую силу

Ушедший в отставку в октябре 2012-го президент ЕЦБ Жан-Клод Трише охотно упоминал, что со времени существования евро ежегодная средняя девальвация была ниже, чем во времена д-марки. И в этом он был прав. Однако он не говорил, что еврозона в ненапряженном во всем мире инфляционном окружении показала не лучшие результаты, чем другие промышленно развитые страны. А д-марка, напротив, в течение многих десятилетий по сравнению со склонным к инфляции окружением имела стабильность выше среднего уровня. С точки зрения защиты от инфляции с начала валютного союза ничего не свидетельствует против евро, но также ничего не приводит в его защиту. Цены в Швеции, Дании, в Швейцарии и Великобритании были стабильнее, чем в еврозоне, а в Соединенных Штатах повышение цен было лишь незначительно выше.

Испытание еще придет, когда ценовое давление на международном уровне снова возрастет. Тогда слишком большой рост денежной основы из-за слабой денежной политики может быстро привести к увеличению денежной массы. Угрозы для будущей стабильности евро возникают с учетом трех аспектов:

– ЕЦБ мог бы еще долго тянуть с ужесточением денежной политики или быть недостаточно строгим, так как он хочет пощадить слабеющую банковскую систему, которая в южных государствах очень чувствительна. Здесь непреодоленная проблема TARGET также могла бы сыграть свою роль.

– ЕЦБ мог бы остановиться из-за страха перед постоянным повышением уровня процентных ставок, для того чтобы дальше не повышать риски по рефинансированию государств. Сегодня же доля государственного долга в еврозоне намного выше, чем в начале валютного союза, кроме того государственные должники привыкли к крайне низким процентным ставкам.

– ЕЦБ мог бы уступить давлению к дальнейшему денежному финансированию государственных долгов. Этим он неизбежно взорвал бы соответствующий стабильности объем денежной основы. Возврат денежной массы к соответствующему стабильности объему был бы больше невозможен.

Достаточно заглянуть в ежедневные газеты прошлых годов, чтобы понять, каким сильным было давление на ЕЦБ по всем трем пунктам. При корректном толковании Маастрихтского договора и Устава ЕЦБ у Германии, к сожалению, нет союзников. Американский финансовый менеджер Кеннет Лич невозмутимо анализирует, что не может быть европейской денежной политики, которая бы гарантировала немцам стабильные цены и одновременно сделала бы возможным снижение накопившихся в Испании или Италии ценовых издержек^50. Он говорит намеками, что восстановление равновесия в еврозоне потребует большей инфляции в Германии. Возможно, такова преобладающая точка зрения англосаксонских экономистов, но наверняка не она была основой договора по валютному союзу.

Таблица 3.10. Повышение потребительских цен в номинальной стоимости рабочей силы с 2000 по 2010-й (в %)

Источник: Евростат, собственные расчеты.

Валютный союз по определению не знает согласования валютных курсов. Различная динамика цен в большинстве случаев сопровождается различной динамикой заработной платы, а последняя оказывает влияние на производственные затраты. Этот эффект измеряют по динамике стоимости рабочей силы, расходам по заработной плате на единицу продукта. Они дают хороший критерий для динамики стоимостной конкурентоспособности экономики. Не всякое повышение цен должно отражаться на стоимости рабочей силы: если производительность труда сильно повышается или возрастает загрузка производственных мощностей, то повышение цен может сопровождаться снижением или стабилизацией стоимости рабочей силы.

Драма в конкурентной борьбе различной динамики издержек в еврозоне еще отчетливее проявляется в затратах на рабочую силу, чем в потребительской цене. Возьмем сравнение между Германией и Италией: в Германии цены выросли с 2000-го по 2010-й на 17,5 %, в Италии – на 24,7 %, то есть на 7,4 процентного пункта больше. Эта разница ощутима, но не кажется драматичной. Однако затраты на рабочую силу выросли в Германии за эти десять лет только на 6 %, а в Италии на 31,4 %. Эта разница в 25,4 процентного пункта за десять лет драматична и показывает необходимость приведения в соответствие итальянской экономики, если она снова хочет стать конкурентоспособной страной. Подобное повышение затрат на рабочую силу отмечено также в Испании, Ирландии, Португалии и Греции.

Проблематика еще отчетливее становится, если рассмотреть затраты на рабочую силу в перерабатывающей промышленности, так как конкурентоспособность промышленности страны в решающей степени определяет ее конкурентоспособность на мировых рынках.

В Германии затраты на рабочую силу в промышленности с 2000 года практически оставались стабильными. В Финляндии они заметно снизились, в Австрии, Нидерландах и Франции значительно выросли. Повышение этих затрат в Греции – 64 %, в Италии – 37 % и в Испании – 27 % было драматичным. В странах ЕС, Великобритании и Швеции затраты на рабочую силу на базе евро заметно снизились, почти на 20 %, в США и Японии это снижение составило даже 35 %. Этому существенно способствовала девальвация валют этих стран с начала валютного союза. Требуемого естественного регулятора больше нет в распоряжении французов, итальянцев, греков и т. д.

Несмотря на стабильность немецких затрат на рабочую силу, их уровень в международном сравнении лежит на верхней строке. Финляндия, Швеция, Австрия и Нидерланды находятся от 10 до 14 пунктов ниже, США и Япония даже на 24 и 27 пунктов. И напротив, затраты на рабочую силу во Франции на 13 пунктов выше, чем в Германии, в Италии выше на 7 пунктов. Стоимость рабочей силы во французской промышленности находится на уровне Германии, но по сравнению с производительностью труда французской промышленности, составляющей 88 % от немецкой, она слишком высока.

Таблица 3.11. Затраты на рабочую силу и стоимость рабочей силы в перерабатывающей промышленности в 2010 г. на базе евро (2000 = 100; Германия = 100)

Источник: Кристоф Шредер. «Производительность и затраты на рабочую силу в промышленности в международном сравнении», журнал Института немецкой экономики – тенденции, 4/2011, таблица 1, рис. 1, таблица 5. Представленная там динамика затрат на рабочую силу была мною пересчитана на индекс 2000 = 100.

Вообще решающая роль производительности труда очевидна: в промышленности Нидерландов, в Австрии, Финляндии, Швеции и Японии она примерно на уровне Германии. Только в США этот показатель значительно выше. Производительность в промышленности Великобритании, Италии и Испании на одну треть ниже немецкого уровня. Греческая промышленность составляет 43 % от немецкой производительности.

В итоге можно сказать: в промышленности южных стран еврозоны по сравнению с северными странами существует значительная проблема с производительностью, а их относительная расходная часть с начала валютного союза заметно ухудшилась. Даже если актуальная стоимость труда в промышленности в Италии составляла 70 %, а в Греции даже только 37 % от немецкого уровня, то все-таки по сравнению с производительностью она достаточно высока. У британской промышленности, как известно, имеется существенная проблема с конкуренцией. Но Великобритания решила остаться в стороне от валютного союза. Таким образом стало возможным, чтобы затраты на рабочую силу в британской промышленности с 2000 г. по сравнению с Германией снизились на 20 %, в то время как в Италии относительно Германии они выросли на 35 %.

Цифры показывают: для конкурентных проблем южных стран нет линейного образца для объяснения и нет «quick fixes» – быстрых решений. Проблема издержек оказывает тяжелое воздействие потому, что она сталкивается с недостатками в номенклатуре продуктов: до тех пор пока покупатели в Германии, Франции и Италии будут платить за «Фольксваген-гольф» более высокую цену, чем за «Рено» примерно с таким же оснащением, слишком высокий уровень затрат во Франции может повредить сбыту «Рено», однако проблема не решается только низкими издержками.

Государственная задолженность

Контроль и ограничение государственной задолженности с начала подготовки к валютному союзу при всех соображениях играли центральную роль. В конце концов, инфляция и крах валют исторически всегда были связаны с вышедшими из-под контроля государственными финансами. К этому добавилась и особая восприимчивость немцев, валюта которых дважды потерпела крах из-за финансирования войн Национальным банком.

Отсюда жесткий запрет денежного государственного финансирования в Маастрихтском договоре. Оба Маастрихтских критерия – верхняя граница ВВП в 3 % для новых ежегодных долгов и 60 % ВВП для общего государственного долга – в научном плане хотя и не были убедительными, но на практике они имели смысл. Их можно было рассматривать, как правило, для пределов задолженности в соответствии со здравым смыслом.

Однако, как и все прагматические правила, они не дают полной картины. Решающим является также способ финансирования государственного дефицита: при положительном и компенсированном доходно-расходном балансе государственный дефицит финансируется из объема внутренних сбережений экономики. Это значительно менее рискованно, чем финансирование государственного долга за счет зарубежных займов.

Как Германия, так и Япония имеют традиционно большие профициты доходно-расходного баланса. Это означает: предприятия и частные домохозяйства в стране создают больше накопленного капитала сбережений, чем государство расходует своими государственными задолженностями. Таким образом, государственная задолженность все еще представляет проблему. Но она не является проблемой экономики во внешних отношениях. Речь идет скорее о внутренних отношениях в пределах экономики.

Таблица 3.12. Динамика общественного дефицита с начала валютного союза (общегосударственный дефицит в % ВВП)

Источник: Евростат.

Таблица 3.13. Динамика государственного долга с начала валютного союза (уровень долга государства в % ВВП)

Источник: Евростат.

Пояснить это можно на таком примере. Когда члены семьи предоставили друг другу кредит и из-за этого возникает спор, это выглядит неэтично, но для финансовой ситуации семьи внешне не представляет никакой угрозы. Но иначе представляется ситуация, если у семьи имеются банковские задолженности, которые она не может больше обслуживать и поэтому, возможно, должна продать дом.

Японское государство, например, имеет непомерно высокую задолженность в 200 % ВВП. Но это вообще не касается международных рынков капитала. Японский профицит доходно-расходного баланса указывает на то, что Япония, несмотря на высокий дефицит государственного баланса, еще экспортирует капитал. Кредиторами японского государства, если сальдировать долговые претензии и задолженности по отношению к загранице, являются только японские граждане. Они довольствуются крайне низкими процентными ставками. Государство, в свою очередь, заботится о том, чтобы вообще не было инфляции. В Японии это особенно важно, потому что большая часть пенсионного обеспечения в этой стране с чрезвычайно низкой рождаемостью осуществляется за счет покупки государственных займов. Государство снова щадит граждан чрезвычайно низкой ставкой налога в 17 % и низкими отчислениями предприятий на социальное страхование. При такой доле налоговых поступлений, как в Германии, у японского государства были бы большие излишки бюджета! Но японцы сделали другой выбор: они хотят иметь низкие отчисления и предпочитают вместо более высоких налогов лучше предоставлять займы. Япония с ее понижающейся рождаемостью и демографическим старением для решения своих проблем нашла логически непротиворечивый и приемлемый метод, который подходит стране как в политическом, так и в экономическом плане. Поэтому Маастрихтские правила в случае Японии не являются разумным инструментом анализа.

В качестве противоположного примера может служить Испания. Относительно Маастрихтских правил страна до начала финансового кризиса 2007 года была, казалось, примерным учеником: из года в год Испания получала профициты бюджета или имела минимальные дефициты. Государственный уровень ее задолженности снизился с 64,2 % общественного продукта в 1999-м до 36,2 % в 2007 году. Но одновременно бум в области недвижимости привел к более высокой задолженности частных домохозяйств, и эти деньги поступали из-за границы, как показывает стабильный и огромный дефицит доходно-расходного баланса Испании (см. таблицу 3.7), который временами составлял 9–10 % ВВП. Эта огромная задолженность перед заграницей выше 60 % общественного продукта является ахиллесовой пятой Испании, а не государственной задолженностью. Она в последние три года приняла угрожающие формы, когда финансируемый за счет долгов «пузырь» в сфере недвижимости лопнул, и казавшийся когда-то значительным экономический рост перешел в стагнацию, а затем стадию падения (см. таблицу 3.1).

В валютном союзе, с одной стороны, национальный банк не может выступать как Lender of Last resort – кредитор последней инстанции – для государств-членов, но, с другой стороны, финансировавшиеся с помощью денежной эмиссии государственные дефициты стали источником большинства крупных инфляций и девальвации валют. Поэтому эффективному контролю государственной задолженности – несмотря на ограниченную убедительность Маастрихтских критериев – придавалось и придается особое значение для деятельности валютного союза.

Тем болезненнее является сознание того, что валютный союз, несмотря на Маастрихтские правила, не укрепил, а скорее ослабил измеряемую этими правилами фискальную дисциплину его членов. Доля задолженностей в еврозоне выросла с 1999-го на 14 процентов, так же сильно, как и в среднем по ЕС. В 1999-м государственная задолженность в еврозоне составляла еще 71,6 % общественного продукта, а в 2010-м уже 85,3 %.

Многие успокаивающе указывают на то, что государственная задолженность в Великобритании выросла сильнее, а в США еще выше, чем в еврозоне. Однако эти показатели можно сравнивать лишь условно.

– В случае с Великобританией это оказалось местью за то, что правительство лейбористов сошло с проложенного в 2002 году предшествующим правительством консерваторов курса на консолидацию. К этому добавились последствия финансового кризиса, которые особенно сильно задели финансовый Лондон. Однако в Великобритании Банк Англии широкими покупками облигаций (quantitative easing – количественное смягчение) поддерживает государственное финансирование, дополнительная поддержка которого поступает от девальвации фунта. Великобритания – это классический случай, где национальной экономике приходится жить с прошлыми ошибками, но в независимой денежной политике, и в политике в области регулирования валютного курса она имеет эффективные средства, чтобы смягчить их последствия.

– В случае с США правительство Джорджа В. Буша в 2001 году унаследовало от эры Клинтона солидные государственные финансы. При президенте Клинтоне доля государственного долга сильно снизилась. Но уже перед финансовым кризисом комбинация снижения налогов и растущие военные расходы негативно повлияли на изменение тенденции развития. Из-за краха раздутого рынка недвижимости и большой программы спасения банковской сферы государственные финансы полностью оказались на мели. Несмотря на это, американские государственные облигации во всем мире пользовались большим спросом еще и потому, что государственные облигации стран еврозоны из-за неопределенности с евро многие инвесторы считали слишком рискованными. Кроме того, американский национальный банк в рамках своей программы quantitative easing – количественного смягчения произвел широкие закупки американских государственных облигаций.

В случаях США и Великобритании для покупателей облигаций, во всяком случае, существует риск инфляции, но само погашение не подлежит никакому сомнению благодаря национальному банку, который в любое время может напечатать деньги.

Самая худшая динамика развития в плане государственных долгов отмечается в Португалии и Греции. В обоих случаях, так же как и в Испании, оказывается, что недостаточно смотреть только на государственный дефицит и государственные долги, так как взрывная сила неблагоприятного развития в этих странах вытекает из продолжительного дефицита доходно-расходного баланса, который в обеих странах из года в год составлял от 10 % ВВП или более. Уже понятно, независимо от дальнейшего развития государственной задолженности, что этим странам грозит углубление кризиса из-за утекающих за границу выплат процентов. Продолжительное финансирование выплат потребовало бы значительного превышения экспорта над импортом. Но осуществить это данные страны не в состоянии. Это отличает их от Ирландии, страны с принципиально здоровой экономикой, которая в результате финансового кризиса пошла не по тому пути, но уже очевидно, что с помощью жестких мер Ирландия сможет в короткие сроки преодолеть этот кризис.

Двумя положительными примерами в еврозоне являются Голландия и Финляндия. Нидерланды из-за большого профицита доходно-расходного баланса и благоприятного исходного положения в 2007-м, а также в 2010 году имели государственный долг всего 62,9 %. Финляндия, также страна с профицитами доходно-расходного баланса, имела в 2010-м самый низкий уровень задолженности среди всех стран еврозоны, всего 48,3 %.

При всех отличиях в еврозоне государственная задолженность в качестве индикатора всегда однозначна: северные страны показывают намного лучшие результаты, чем южные, а динамика развития расходится драматично.

За пределами еврозоны США и Великобритания, как уже упоминалось, дают довольно отрицательные примеры в том, что касается управления государственной задолженностью. Примечательно то, что, с одной стороны, две маленькие европейские страны, не входящие в еврозону, являются «примерными учениками» относительно государственной задолженности, хотя речь идет о двух очень открытых рыночных экономиках с большими внешнеторговыми связями и развитой банковской системой. Обе страны имеют к тому же различную политико-экономическую направленность и концепции в области политики формирования экономического порядка.

– Швеция традиционно делает ставку на сильное государство с высоким налоговым бременем и четким перераспределением. Она требует (и получает) от своих граждан много обязательных отчислений, поэтому страна обычно добивается профицита бюджета. Так, ей удалось существенно сократить накопившуюся до девяностых годов высокую государственную задолженность. В 2010 году Швеция имела государственный долг в размере 39,7 % ВВП, который еще в 1999 г. составлял 64,3 %.

– Швейцария является страной с довольно низкой долей налоговых поступлений, которая делает ставку на инициативу и самостоятельное пенсионное обеспечение своих граждан. Несмотря на большие обременения крупных швейцарских банков из-за банковского кризиса, государственная задолженность Швейцарии в 2010 г. составляла только 40,2 % ВВП, хотя в 2000 году она составляла 52,4 %.

Обе страны, несмотря на различия между ними, имеют достаточно полномочий по принятию политических решений, для того чтобы привести к прочному общеэкономическому равновесию государственные доходы и расходы. И это удается им без Маастрихтских критериев, саммитов по урегулированию кризисов и вообще без всякого надзора со стороны, только благодаря родному национальному суверенитету!

Шведский министр финансов Андерс Борг объясняет успехи Швеции и тем, что Швеция в своей позиции вне еврозоны, в отличие от многих европейских стран, не может позволить себе «впасть в спячку». Она постоянно держится в форме холодным ветром конкуренции. Борг выражает это так:

«Being an outsider you must make sure your competitiveness and public finances are in order. We have had to impose on ourselves a selfdiscipline that euro countries did not feel their needed. If you know the winter will be could; you have to insure the house has been built well. Otherwise you will freeze»51. (Будучи аутсайдером, необходимо заботиться и о вашей конкурентоспособности, и о том, чтобы государственные финансы были в порядке. Мы должны проявлять самодисциплину, а страны евро этого не чувствуют. Если вы знаете, что зима будет холодной, вы должны удостовериться, что ваш дом построен хорошо».)

Подразумеваемое обещание солидарности, заключающееся в членстве в еврозоне, кажется, не облегчает, а скорее усложняет ответственное обращение с государственной задолженностью. Эмпирическая статистика с 1999 года показывает: евро не был помощью при ограничении государственной задолженности, скорее наоборот.

Процентные ставки

Со времени лидерства Бундесбанка в ЕЭС в восьмидесятые годы и с начала фазы конвергенции после заключения Маастрихтского договора в 1992-м темпы инфляции и вследствие этого процентные ставки сильно сблизились в тех странах, которые стремились к членству в Европейском валютном союзе. Еще в конце восьмидесятых годов в таких странах, как Италия или Греция, долгосрочные процентные ставки были вдвое выше, чем в Германии. К началу валютного союза различия уменьшились и с 1999 года, первого года валютного союза, развивались только в пределах нескольких базисных пунктов (100 базисных пунктов составляют 1 процент).

Правда, Греции и Италии вначале пришлось платить «дополнительную надбавку за ненадежность», но размер ее очень быстро снизился, и в 2003 году она составляла для Греции 20, а для Италии 18 базисных пунктов. Для Франции же надбавка в том же году составляла только 4, а для Испании – 5 базисных пунктов. В глазах инвесторов государственные облигации названных стран были такими же добротными, как и государственные облигации Германии.

Мировой финансовый кризис, начавшийся в 2007 году, в 2009-м постепенно перешел в специфический кризис государственных ценных бумаг еврозоны. С тех пор снова увеличились различия в доходности, как показывает сравнение долгосрочных процентных ставок в таблице 3.14. Указанные там значения основываются на среднегодовых показателях и отражают, таким образом, стабильную оценку инвесторов за пределами волны спекулятивных сделок и ажиотажей.

Разницу в доходности между государственными ценными бумагами могут отразить четыре элемента:

– Ликвидность облигации: при одинаковой платежеспособности рынок для облигации Федеративной Республики Германии намного больше, чем для облигации, например, Республики Кипр. То есть облигацию можно легче продать, поэтому ее курс намного выше, и таким образом процентная ставка немного ниже.

– Ожидаемая инфляция на валюту облигации, так как каждый доход от облигации рассчитывается с учетом инфляционного покрытия и ожидаемого реального начисления процентов. Поэтому при одинаковом риске ценные бумаги в валюте с незначительной инфляцией имеют более низкий процент, чем ценные бумаги в валюте с более высокой инфляцией.

– Связанный с ценной бумагой риск валютного курса: тот, кто покупает ценную бумагу в иностранной валюте, в какой-то форме предугадывает ожидаемые изменения валютных курсов, когда прикидывает доход в своей собственной валюте. Он, правда, может увязать покупку облигаций со сделкой с целью страхования от потерь. Но это стоит денег и уменьшает доходность.

– Существующий у должника риск платежеспособности: если должник имеет трудности с платежами, то выплаты процентов могут застопориться и погашение облигации может частично или полностью не состояться.

С введением евро для стран-членов в принципе не было больше различных валютных курсов и ожиданий инфляции. Было ясно, что процентные ставки будут сближаться настолько, насколько их разницы будут отражать оба эти элемента. Далее было ясно, что облигации Федеративной Республики в будущем будут более ликвидными, чем облигации меньших стран. Этим в любое время можно было объяснить разницу в начислении процентов на несколько базисных пунктов. Более крупные различия отражали, очевидно, риск платежеспособности, который видели рынки, то есть риск прекращения платежей со стороны отдельных стран еврозоны.

Но, очевидно, до 2007 года рынки не видели такого риска в странах еврозоны: по-другому нельзя объяснить, что в среднем до 2007-го начисление процентов на итальянские облигации было выше на 27 базисных пунктов, на греческие облигации только на 28 базисных пунктов, а на испанские только на 9 базисных пунктов выше, чем начисление процентов на немецкие облигации.

Либо рынки имели большое первичное доверие к платежеспособности государственных финансов всех стран еврозоны, или они не поняли основополагающий элемент Маастрихтского договора, а именно принцип No-Bail-Out.

Однако этому недопониманию способствовало международное соглашение о регулировании через банковский надзор, так называемое соглашение Базель-2^52, согласно которому денежные средства банков должны быть с расчетом риска подстрахованы собственным капиталом. Для размещения государственных ценных бумаг не требуется покрытия собственным капиталом. Инвестиции в них считаются с точки зрения банковского надзора нерискованными. Государственные ценные бумаги так популярны у банков также и потому, что они высвобождают их небольшой собственный капитал для использования в иных целях.

Когда национальный центральный банк является кредитором последней инстанции, ответственным за каждую государственную облигацию, не являющуюся облигацией в иностранной валюте, то нет риска платежеспособности, а есть только риск инфляции и изменения валютного курса.

Только в течение 2009 года до инвесторов на рынках долгосрочных кредитов стало доходить, что национальное государство в валютном союзе не имеет доступа к кредитам Центрального банка и поэтому в принципе может быть риск платежеспособности. Эта проблема сегодня является основной в еврокризисе. Я еще остановлюсь на этом подробнее.

Великобритания и Швеция должны были бы относиться к членам-основателям единой валюты. Но они обе в 1998-м, хотя и выполняли все критерии конвергенции, но по внутриполитическим причинам решили поначалу сохранить свои национальные валюты. Как уже упоминалось, в Великобритании отмечался небольшой рост, а в Швеции он был значительно выше, чем в еврозоне. Тенденция к инфляции в Великобритании соответствовала тенденции в еврозоне; в Швеции она была несколько ниже.

Таблица 3.14. Долгосрочные процентные ставки в сравнении

Источник: Евростат, собственные расчеты. Цифры до 2010-го являются среднегодовыми показателями, цифры за 2011-й – показатели за декабрь.

В то время как уровень процентных ставок на долгосрочные кредиты в Англии при сильных колебаниях был в среднем примерно на 50 базисных пунктов выше, чем немецкий уровень процентных ставок, в Швеции уровень процентных ставок снизился. С 2005-го там процентные ставки по долгосрочным кредитам были не выше, а частично даже ниже, чем в Германии, и это при сравнимой инфляции и значительно более высоком экономическом росте и к тому же при снижающейся государственной задолженности.

Денежная политика оказалась несостоятельной?

Политика ЕЦБ согласно Маастрихтскому договору и Уставу в первую очередь ориентирована на сохранение ценовой стабильности. По средней доле инфляции с начала валютного союза она эту задачу до сих пор успешно выполняла.

Нельзя делать ЕЦБ ответственным за то, что фискальный стабилизационный пакт большинством стран еврозоны либо не соблюдался совсем, либо соблюдался очень небрежно. Возникшая таким образом избыточная государственная задолженность не относится к компетенции ЕЦБ. Однако она затрудняла его политику и обременяла новыми рисками.

Но это не вся правда. Все больше выясняется, что угрожающее развитие в различных направлениях доходно-расходных балансов в валютном союзе слишком долго оставалось без внимания. Но признанные различные темпы инфляции в различных странах еврозоны (см. таблицу 3.10) не могут объяснить объемы сальдо доходно-расходных балансов, нельзя также сделать ответственными непосредственно государственные дефициты за динамику дефицитов доходно-расходных балансов. Проблематичным является «основополагающий тезис, что трудности еврозоны возникают прежде всего из-за нарушения пакта стабильности»53.

Выясняется, что, с одной стороны, очевидные нарушители дефицита, такие как Австрия и Германия, непрерывно показывали профициты доходно-расходного баланса, в то время как, с другой стороны, образцовый ученик в плане финансовой политики, такой как Испания, которая до 2007-го имела сплошь профициты бюджета и сильно снизила долю государственной задолженности, одновременно страдала от высоких и растущих дефицитов доходно-расходного баланса.

Причиной была различающаяся по странам динамика кредитов частным лицам и предприятиям. Наряду с государственной задолженностью они давали возможность финансирования растущих дефицитов доходно-расходного баланса. Финансируемый за счет кредитов импорт капитала в южных странах и в Ирландии перетекал преимущественно в финансирование большого бума в области недвижимости. Чтобы что-то предпринять против этого, ЕЦБ недоставало как инструментов, так и концепции в области денежной политики. Наверняка было бы полезно по возможности ограничить расчетные сальдо между отдельными национальными банками. Тогда бы не получались такие большие сальдо в системе TARGET. С другой стороны, эти сальдо выступали как запоздалый индикатор, они возникали только тогда, когда из-за растущего недоверия к рынкам частные партнеры по кредиту все больше отпадали.

Было бы лучше, если бы ЕЦБ более дифференцированно ограничивал национальные объемы кредитов по необходимостям экономик, для того чтобы не допускать раздувания местных кредитов. Но это противоречило бы концепции единства денежной политики в едином валютном пространстве.

Но здесь есть открытый фланг в концепции и практике денежной политики в еврозоне. После того как значение управления денежной массой в прошлые годы отошло на задний план, темпы инфляции стали доминирующей промежуточной целью в денежной политике, а влияние на изменение процентных ставок существенным параметром действия. Этого, очевидно, недостаточно. Критики требуют «нового монетаризма», который целенаправленно будет регулировать кредитную экспансию по целям использования и по регионам^54. Анализ причин мирового финансового кризиса (см. глава 6) разъясняет такую переориентацию. Но он также в целом бросает тень на политику слишком низких процентных ставок.

Несмотря на достаточное обеспечение деньгами Центрального банка и низкие процентные ставки, все больше жалоб поступает на слабое предоставление ссуд^55, в еврозоне высказывается опасение относительно «нарушения кредитования»56. Однако по северным странам этого не наблюдается. Проблема касается южных стран, которые в течение многих лет финансировали дефициты доходно-расходного баланса за счет импорта капитала. В этих странах, с неимоверно завышенными ценами для международной конкуренции, в настоящее время – в 2012 г., как следствие прошлого неблагоприятного развития, не хватает как рентабельных частнохозяйственных проектов, так и инвесторов, которые могли бы принести с собой достаточный собственный капитал.

Наверняка никто точно не может знать, как пошло бы экономическое развитие Германии и остальных стран еврозоны после 1999 года без евро. Мы можем только изучить пример тех европейских стран, которые в 1998-м еще не могли присоединиться к еврозоне, как Польша и Чехия, или сознательно решили не присоединяться, как Великобритания, Швеция или Швейцария. Эти страны за последние 13 лет по всем масштабам, по которым измеряется экономический успех и финансовая стабильность, показали не худшие результаты, чем государства еврозоны, а частично даже и лучшие:

– Страны еврозоны с дефицитом бюджета – в основном южные страны – боролись со стагнацией, недостаточной конкурентоспособностью, растущей задолженностью и недостаточным доверием к их государственным финансам. Денежная политика ЕЦБ, правда, облегчает им (с их все более беспринципными требованиями гарантий взятых долгов или ценных бумаг) финансирование постоянных дефицитов доходно-расходного баланса. Штефан Рукамп выступает с критикой: «Помощь может смягчить симптомы кризиса, но она не устраняет причины. Продолжающееся финансирование в исключительных обстоятельствах снимает давление для адаптации в кризисных странах и цементирует, таким образом, их недостаточную конкурентоспособность»57.

– Страны с профицитом бюджета, в основном северные страны, напротив – не радуются своим успехам, потому что растет давление оказания финансовой помощи южным странам. К тому же их накопившиеся излишки доходно-расходного баланса не размещены на мировых рынках солидно, с доходами с процентов, а большей частью вложены в сальдо TARGET-2 ЕЦБС, которыми предварительно были финансированы дефициты доходно-расходных балансов южных стран. Получатся ли из этого когда-нибудь имеющие ценность долговые обязательства и надежные инвестиции, известно одному только Богу.

Тот, кто не питает иллюзии относительно евро и смотрит на цифры глазами опытного бухгалтера, тот не сможет не заметить: единая валюта в первые 13 лет своего существования не стала экономическим выигрышем, а скорее предстала угрозой потерь.

Национальный эмиссионный банк и «суверенный долг»

Каждый автор радуется, если через 15 лет после выхода своей книги может сказать, что он в основном правильно проанализировал и предсказал динамику развития. Также и я могу подтвердить это с моей книгой о евро 1997 года, сделав, однако, два важных уже упоминавшихся исключения:

– В свое время я не подвергал сомнению, что стороны – страны-члены, комиссия ЕС, мнения экспертов – серьезно воспримут принцип No-Bail-Out и будут придерживаться его в практических действиях валютного союза. Каждый национальный государственный бюджет (такова была моя надежда и убеждение) должен будет сам решать свои проблемы и в валютном союзе, и поэтому не будет бегства к инфляции, так как найдется политическая воля поступать разумно. У любого государства банкротство в принципе должно быть легитимным инструментом экономической жизни.

– Еще в меньшей степени я ставил под сомнение, что ЕЦБ также серьезно будет воспринимать исключение денежного государственного финансирования, то есть введение запрета использовать печатный станок в целях государственного финансирования, как это делал в свое время Федеральный банк.

С точки зрения денежной политики в этом нет настоятельной необходимости. В конце концов, каждый национальный банк вводит в оборот деньги, покупая имущественные ценности или выдавая кредиты, и выплачивает за это наличные деньги или предоставляет банкам активы на их счетах в Центральном банке. Так он создает так называемую денежную базу, на которой строится дальнейший денежный оборот и кредит в народном хозяйстве. Имущественными ценностями, которые он покупает или выдает как ссуду, могут быть:

– первоклассный коммерческий вексель

– валюта

– золото

– различные ценные бумаги, в том числе государственные облигации.

Если Центральный банк возьмет в качестве залога государственные облигации, чтобы за этот залог выдать на определенный срок деньги коммерческому банку, то это не является денежно-кредитным государственным финансированием. Банк ведь должен снова вернуть кредит, выданный с самого начала на определенный срок. Иное дело, если Центральный банк покупает государственные облигации в свои собственные фонды, тогда он становится владельцем облигаций и кредитором государства. А при кредитовании ценными бумагами он является кредитором коммерческого банка и принимает ценные бумаги только как гарантию. Это различие важно в первую очередь сначала с точки зрения политики формирования экономического порядка, а не обязательно в плане денежной политики. До тех пор, пока эмиссионный банк управляет объемом денежной базы таким образом, чтобы она была совместима с денежной политикой и не вызывала угрозы инфляции, в принципе не имеет значения, вливается ли покупка имущественных ценностей Центральным банком (и если да, то какая) в определяющие ликвидность факторы банковской системы.

Однако в плане политики формирования экономического порядка возможность покупать государственные облигации или предоставлять государству иным образом кредит Центрального банка, опасна потому, что слишком легко достижима и поэтому представляет для государства большое искушение^58. Почти все большие инфляции начинались именно так.

Но не каждое финансирование государственного долга путем кредита Центрального банка обязательно должно закончиться инфляцией.

В Германии, однако, это случалось дважды: Первая и Вторая мировые войны финансировались в значительной степени кредитами национального банка, а военное поражение в обоих случаях сделало невозможным постепенно прекратить движение избытка денег с позиции власти победителя ввозом ресурсов из побежденных стран.

История экономического успеха Федеративной Республики, однако, показала, что государство может прекрасно процветать, если Центральный банк будет держаться в стороне от какого бы то ни было государственного финансирования. Денежное финансирование государственных долгов не требуется ни в экономическом, ни в фискальном плане, но из-за присущей ему возможности злоупотреблений оно опасно в плане политики формирования экономического порядка. Запрет денежного государственного финансирования был зафиксирован в Маастрихтском договоре аналогично положению Закона о федеральном банке. Это положение было центральной предпосылкой того, что Германия поставила свою подпись под Маастрихтским договором.

Несмотря на это, не любое денежное финансирование государственных долгов, даже в большом объеме, обязательно означает инфляцию. Чтобы это понять, полезно будет заглянуть в общие расчеты банковской статистики в Европейском валютном союзе^59. Центральный банк имеет различные инструменты, с помощью которых он может изымать деньги из банковской системы или направлять их куда-либо. Эффективное сальдо этих инструментов видно в фондах активов коммерческих банков в Центральном банке, включая минимальные резервы. Денежная база в экономике складывается из этих фондов активов, далее из вкладов, которые банки держат в Центральном банке овернайт, так называемых вкладов до следующего рабочего дня, и обращения наличных денег.

Одним из многочисленных инструментов, которыми Центральный банк может направлять или изымать деньги, является покупка и продажа ценных бумаг самостоятельно на свой собственный счет. В основном при соответствующих запасах в балансе Центрального банка речь идет о государственных облигациях, которые были приобретены в рамках действующей с мая 2010-го программы выкупа. В таблице 3.15 видно, что запасы ценных бумаг ЕЦБ на основе этой программы покупки сильно увеличились. Однако другими определяющими ликвидность операциями с кредитными институтами ЕЦБ одновременно изъял столько ликвидности, что активы, включая минимальные резервы, которые кредитные институты держат в Центральном банке, практически остались неизменными.

Эти активы образуют базу для дальнейшего изъятия денег в банковской системе и имеют определяющее (каузально и линейно не воспроизводимое) влияние на всю находящуюся в обороте в валютном пространстве денежную массу. Есть различные концепции разграничения для определения находящейся в обороте денежной массы, которые отличаются прежде всего степенью ликвидности денежных средств. В таблице 3.15 отражена также динамика денежной массы в принятом разграничении М3 с начала программы покупки для государственных облигаций. Видно, что денежная база и денежная масса могут развиваться совершенно по-разному. В то время как денежная база отражает политику предложения центральных банков, вытекающие из нее денежные массы определяются также спросом банков, предприятий и частных лиц^60.

Таблица 3.15. Индикаторы денежной политики (в млрд евро)

Источник: Немецкий федеральный банк: месячный отчет декабрь 2011, с. 13*, с. 14*

* Фонды ценных бумаг в собственности ЕЦБ

** Соответствует разнице между суммой направляющих ликвидность факторов и суммой изымающих ликвидность факторов

*** Рассчитана как сумма из депозитов, оборотов на банковских счетах и фондов кредитных институтов на жиросчетах

**** Оборот наличных денег, включая банковские вклады сроком до 2 лет

Рассмотрение развития денежных масс в связи с процентными ставками, инфляцией и экономическим ростом является важной составной частью анализа денежной политики. Инициированное научным возрождением монетаризма в шестидесятые годы Милтоном Фридманом и его учениками управление денежной массой в семидесятые и восьмидесятые годы приобретало все большее значение для политики центральных банков. Крайне важной для этого была тогдашняя необходимость преодоления распространяющейся по всему миру инфляции. Это успешно удалось с помощью последовательного сокращения денежной массы с временно очень высокими доходами в процентах, исчисляемых по действующему курсу. Инфляция отступила, и процентные ставки могли снова снижаться.

После того как инфляционные ожидания однажды были нарушены, с конца восьмидесятых годов все чаще оказывалось, что инфляция оставалась под контролем даже тогда, когда денежные фонды росли сильнее, чем общественный продукт. Это можно объяснить так: дальнейшее денежное покрытие является хоть и необходимым, но недостаточным условием для инфляции. Но сюда еще нужно добавить превышающий пределы мощности спрос на товары и услуги и конкурентную среду, которая дает возможность повышать цены и перекладывать издержки. Кроме того, играют роль психология и ожидания субъектов экономической деятельности.

Современная денежная политика ставит сегодня перед собой чаще всего инфляционную цель, которую не следует превышать, и лишь во вторую очередь учитывает темпы роста денежной массы, если вообще учитывает. Кроме того, она обращает внимание на то, чтобы стабилизировать инфляционные ожидания своей коммуникацией и своим общим образом действия. Если все субъекты экономической деятельности за основу своих индивидуальных решений возьмут определенные низкие инфляционные ожидания, то повышается вероятность, что эти ожидания исполнятся.

Программа двух столпов денежной политики ЕЦБ полагается как на анализ динамики цен, так и на монетарный анализ денежных фондов^61. Однако последнее в прошлые годы все больше отодвигалось на задний план.

В случае ЕЦБ инфляционной целью являются 2 %. Управляемая таким образом денежная политика обращает внимание на то, чтобы не было снижения уровня цен, то есть не было дефляции. Правда, опыт последних лет показывает, что дешевые и имеющиеся в достаточном количестве деньги хотя и не должны привести к повышению инфляции, но они могут вызвать образование так называемых «финансовых пузырей», так как дешевый кредит и легкая возможность задолженностей способствуют спекулятивным сделкам. Когда финансируемые за счет долгов финансовые пузыри лопнут, то это может вызвать большие экономические и финансовые кризисы. Так, мировой финансовый кризис, разразившийся в 2007-м, был в основном вызван вздутыми ценами на недвижимость в США. Но этого бы не возникло, если бы национальный банк США не проводил в течение многих десятилетий политику легких денег (см. также главу 6).

Этот короткий анализ денежной теории и денежной политики я привел здесь не для того, чтобы ввести читателя в заблуждение. Если он все же чувствует себя растерянным, то пусть ему утешением будет то, что эксперты порой тоже чувствуют себя не лучше.

Важным является вывод о том, что взаимодействие денег и кредита, с одной стороны, и динамики цен и реальной экономики, с другой стороны, не представляет собой простую гидравлическую или механическую систему, в которой причину и следствие легко соотнести между собой.

Итак, тот, кто думает, что если сначала в системе возникает покупка государственных облигаций национальным банком, то следом автоматически и обязательно появится инфляция, тот заблуждается. Не надо быть экспертом по валютным вопросам, чтобы видеть, что цифры в таблице 3.15 показывают, как нелегко установить связь между объемом государственных займов, находящихся в собственности ЕЦБ, и другими факторами влияния на денежную политику.

Риски денежного финансирования со стороны ЕЦБ

Итак, правы ли те, которые считают покупку государственных облигаций ЕЦБ не вызывающей опасений для политики стабилизации? Конечно, нет! Ситуация такая же, как и с курением: риски более опасны, так как они проявляются не непосредственно после выкуривания сигареты, и к тому же не скоро и индивидуально по-разному, и речь при этом идет вовсе не только о риске инфляции.

ЕЦБ, правда, может компенсировать влияние на денежную политику покупки государственных займов до значительно большого объема другими мерами денежной политики. Купленные фонды от 500 до 600 млрд наверняка можно было бы еще компенсировать с учетом нейтрального для управления инфляцией количества наличных денег. ЕЦБ в принципе также мог бы постепенно снова сбросить эти облигации, когда стабилизируются рынки государственных облигаций стран еврозоны.

Но это возможно лишь в том случае, если верна основная теория, которая лежала в основе первого решения совета ЕЦБ от 9 мая 2010-го о покупке: а именно, что рынок государственных облигаций тех стран, которые были вовлечены в программу покупок, лишь временно будет дестабилизирован, но структура его продолжает оставаться здоровой. Предполагается, что ЕЦБ имеет одних только греческих облигаций в объеме более чем на 100 млрд €. И если выражаться очень сдержанно, рынок наверняка будет дестабилизирован на длительное время.

И только в том случае, если упомянутая основная теория верна, возникает также возможность когда-нибудь прекратить дальнейшие покупки, чтобы курсы опустились до нижней отметки, а процентные ставки снова повысились. Но до тех пор, пока продолжающиеся покупки удерживают курс на желаемом уровне, ситуация внутренне нестабильна: ЕЦБ побуждается к дальнейшим покупкам. Если он их когда-нибудь вынужден будет прекратить и курсы вновь упадут, тогда возникнет потребность списания, которое ЕЦБ честно когда-либо должен будет отразить в своем балансе. Основной капитал и резервы в консолидированном балансе евросистемы составляют «лишь» 81,5 млрд €62. Этот основной капитал мог бы уже сегодня быть полностью растраченным, если бы программу покупки полностью приостановили и стали ждать установления курса.

Это снова означает, что финансовые риски покупки государственных облигаций ЕЦБ полностью отходят на счет их владельцев, то есть участвующих в евросистеме государств. Германия на основании своей доли в 27 % всегда при этом присутствует. Если в ходе еврокризиса другие страны не смогут заплатить последующий денежный взнос, доля Германии соответственно увеличится^63.

Часто проводится параллель между Quantitative easing – количественным смягчением – других центральных банков и политикой покупки ЕЦБ. Это сравнение уже ведет к заблуждению и с точки зрения мотивации, и относительно предпринимаемого действия:

– Если национальный центральный банк покупает государственные облигации в собственной валюте, то для него никогда нет риска платежеспособности, самое большее – это риск инфляции для экономики. И напротив, ЕЦБ покупкой, например, греческих облигаций внес риск платежеспособности в свой собственный баланс.

– Мотивом количественного смягчения действий национальных центральных банков является осуществление их денежной политики и поддержка государственной экономической политики. Мотивом ЕЦБ для покупок была защита отдельных государственных бюджетов от трудностей рефинансирования. Основная мотивация программы покупок относится к области фискальной, а не денежной политики. В этом целеполагании заключается связанное с программой покупки превышение полномочий и нарушение договора^64.

– Связанные с количественным смягчением действий национальных центральных банков шансы и риски затрагивают соответствующее национальное государство в целом. И, напротив, покупка национальных государственных облигаций ЕЦБ хотя и создает ответственность для всех, но поддержки служат (и идут на пользу) только определенным странам, находящимся в трудном положении. Выгоды и обязательства распределяются, таким образом, асимметрично.

С другой стороны, сравнение объемов покупок показывает, что другие национальные банки использовали количественное смягчение в намного большей мере, чем ЕЦБ^65.

С учетом влияния на денежную политику и возможных инфляционных рисков многое зависит от того, подойдет ли – и если да, то как – программа покупок к своему естественному концу. Если ЕЦБ для поддержки курса неограниченно будет продолжать программу покупок, то когда-нибудь он окажется не в состоянии компенсировать денежно-политические последствия фонда облигаций на 1000 млрд € другими мерами, поддерживающими ликвидность. Тогда действительно будет грозить еще большая инфляция.

Таблица 3.16. Государственные облигации в собственности центральных банков

Источник: Хандельсблат от 9 декабря 2011-го, % государственного долга, собственные расчеты.

Решением о покупке государственных облигаций ЕЦБ создал себе заботы и проблемы, которые не являются его собственными. Правда, по этому поводу существует, например, мнение, была ли большая покупка государственных облигаций на вторичном рынке формально нарушением запрета денежного финансирования – в конце концов, ЕЦБ одалживает государствам деньги не непосредственно. Но в любом случае ЕЦБ нарушил положения статьи 123 Договора о функционировании Европейского союза (ДФЕС) и статьи 21 Устава ЕЦБ.

В чисто экономическом плане уже невозможно различить последствия покупки на вторичном рынке и непосредственного государственного кредита, если интервенция ЕЦБ на рынках облигаций является предпосылкой того, что заинтересованные государства вообще могут продавать свои облигации.

Возросшее давление

Я уже описывал неслыханное давление, которое исходило и исходит в особенности от англосаксонских экономистов, СМИ, а также от работающих там главных экономистов или экономически активных крупных банков, для того чтобы на длительное время утвердить ЕЦБ в качестве кредитора последней инстанции для государственных долгов стран еврозоны^66.

Уже была достигнута более высокая точка, чем та, которую отстаивали выдвинутый профсоюзами член Немецкого консультативного совета экспертов Петер Бофингер и бывший крупный финансовый спекулянт Джордж Сорос в совместной статье в Financial Times по поводу так называемого «плана Сороса». Согласно этому плану гарантированный странами еврозоны антикризисный фонд ЕФФС юридически должен быть в состоянии неограниченно брать кредиты у ЕЦБ, чтобы покупать на них облигации проблемных стран. До тех пор пока эта конструкция будет юридически утверждена, ЕЦБ должен будет покрывать рыночные проценты за государственные облигации проблемных стран и, чтобы удерживать это покрытие, в случае необходимости неограниченно покупать облигации. Как основную проблему, которая противостоит этому решению, оба автора выдвигают психологический синдром немцев из-за их чрезмерного страха перед инфляцией^67.

Относительно мнения лондонского сити Беттина Шульц пишет: «В глазах кредиторов неприемлемо, чтобы суверенитет в денежной политике с национального уровня был перенесен на центральное учреждение, а страны-члены в плане фискально-бюджетной политики остаются суверенными»68. В таком стиле мышления требования к политическим решениям еврозоны совершенно неприкрыто соизмеряются с интересами покупателей и держателей государственных облигаций. Financial Times сформулировала к этому вопросу в комментарии с примечательным заголовком «Markets behold Judgment day» («Рынки узрели Судный день») за несколько дней до Европейского саммита 9 декабря 2011-го с англосаксонской краткостью такое замечание: «But paramount is that eurozone leaders do not frustrate investors hopes»69 («Но самое важное то, что лидеры еврозоны не обманули надежды инвесторов»). Журнал The Economist высказал опасение: «Teutonic rigidity will wreck the European project»70 («Тевтонская негибкость погубит европейский проект»).

При этом, очевидно, никого не интересует, что подразумеваемое требование Bail-Out поставило бы с ног на голову всю архитектуру Маастрихтского договора. Не интересует также и то, что США и Швейцария, обе страны с федеративным государственным устройством и со стабильной валютой, не знают, что такое ответственность федерации за долги штатов или кантонов. Кредитором последней инстанции является Центральный банк, во всяком случае, за долги на федеральном уровне (см. главу 7).

При этом поучительно посмотреть на интересы и мотивы: большинство сформировавшихся под англосаксонским влиянием экономистов считали (и считают) евро без политического союза с самого начала концептуальным мертворожденным созданием. К тому же они в большинстве случаев проявляют такое отношение к роли Центрального банка, которое фундаментально отличается от немецкого понимания, наложившего отпечаток на правовую конструкцию евро и ЕЦБ:

– Ценовая стабильность и контроль за инфляцией в этом понимании не находятся в центре политики Центрального банка, не говоря уже о том, что обеспечение стабильных цен должно быть первичной задачей Центрального банка. Он должен скорее поддерживать рост экономики и занятость, в крайнем случае тем, что будет допускать существенно бо́льшую инфляцию.

– В последние годы все больше преобладала точка зрения, что деньги не могут быть дешевыми и их не может быть достаточно много, пока инфляция хоть до некоторой степени будет оставаться под контролем. Алан Гринспен имел подобную точку зрения. Сегодняшний президент федерального резервного банка Бен Бернанке также следует этой линии (см. к этому главу 6 и далее).

– Покупка государственных облигаций, называемая Qualitative Easing – количественным смягчением, в свете этой точки зрения является совершенно легитимным средством денежной политики, также интенсивно проводимой в США, Великобритании и Японии^71.

Того же направления придерживаются позиции почти всех главных экономистов крупных банков. Их интерес заключается в том, чтобы создать непосредственно через евробонды или косвенно через обеспечивающую курс гарантию покупки ЕЦБ систему ответственности для всех государственных облигаций стран еврозоны. Тогда бы для всех инвесторов государственные еврооблигации были бы такими же надежными, как и американские федеральные облигации. За этим стоит однозначный интерес банков, при инвестициях в государственные облигации иметь не связанные с риском капиталовложения, что соответствует также логике документа «Базель-2».

Это давление со стороны большинства англосаксонских экономистов и практически всего мира крупных банков влияет на формирование воли внутри еврозоны: Франция и остальные южные государства, Европейская комиссия, большинство в совете ЕЦБ, многочисленные немецкие экономисты и вообще все те, которые хоть как-то придерживаются левых политических взглядов и всегда были против последовательной независимой денежной политики, могут принципиально утешиться мыслью, что ЕЦБ покупает государственные облигации. Предложения, что ЕФФС и создаваемый с середины 2012-го постоянный Европейский стабилизационный механизм (ЕSМ) должны получить банковский статус, идут в том же направлении. В этом случае эти организации, имеющие государственные гарантии, также смогут без ограничений брать взаймы деньги в ЕЦБ для покупки государственных облигаций или для других акций помощи и таким образом обойдут запрет на денежное финансирование.

Такой расклад мнений, независимо от того, кто прав или что говорят договоры, мешает добиться успеха тем, кто выступает против любого рода денежного финансирования в еврозоне. Накануне Европейского саммита 10 декабря 2011-го, который должен был внести ясность в вопрос бюджетного контроля, Гюнтер Нонненмахер в комментарии газете «Франкфуртер альгемайне цайтунг», известной своей критической позицией к евро и планам спасения, четко сформулировал, что «17 или 27 государств не могут обойтись без уступок», что «чистую теорию» можно осуществить только ценой внешнего давления^72.

Независимость ЕЦБ не может быть одобрена, хотя формально нет возможности помешать ему в расширении или временно неограниченном осуществлении денежного финансирования государственных облигаций. Тем не менее прогрессом можно было считать то, что в еврозоне политически договорились о том, что политики, выступающие за страны еврозоны, не должны комментировать шаги ЕЦБ^73.

Распад еврозоны?

Высказанные осенью 2011-го опасения многих сторонников денежного финансирования, что еврозона может распасться, если ЕЦБ не будет готов покупать без ограничений по установленному курсу государственные облигации кризисных стран, до весны 2012-го не подтвердились, но и до сих пор не были принципиально опровергнуты^74.

За этим кроется «теория заражения». Недоверие инвесторов к государственным облигациям стран еврозоны и нежелание покупать их продолжали бы распространяться почти как грипп, от страны к стране, если бы недвусмысленно не было разъяснено, что государственные облигации всех стран еврозоны имеют гарантию от невыплат. А это может произойти либо с помощью евробондов, либо (что лучше) если ЕЦБ будет считаться Lender of Last Resort – кредитором последней инстанции– для всех стран еврозоны. Так или иначе, терапия, которую предлагает эта теория, сводится к обобществлению долгового риска всей еврозоны. Однако эта «теория заражения» не имеет никакого экономического содержания, по сути своей являясь скорее политической теорией.

Для рынков с облигациями предприятий она, очевидно, не подходит. На этих рынках экономисты, по-видимому, считают, что потенциальные инвесторы составят себе представление о платежеспособности и перспективах предприятия и в зависимости от спроса на них позаботятся о соразмерном риску дифференцировании условий кредита. Инвесторы, которые оценивают риск облигаций Эйр Берлин по сравнению с риском облигаций Люфтганза и назначают конкретную цену, об этом свидетельствуют различные процентные ставки, якобы не в состоянии оценить государственные облигации разных стран еврозоны и назначить соразмерную цену. Не думаю, что кто-то всерьез может в это поверить.

Там, где существует рынок облигаций предприятий с различной степенью риска, там принципиально существует и рынок еврооблигаций также с разной степенью риска. Новым, однако, является то, что в случае с государственными облигациями, за которые национальный банк не является кредитором последней инстанции, в принципе существует риск платежеспособности. Тем не менее и для государственных объектов с риском платежеспособности существуют действующие кредитные рынки. Иначе бы американские федеральные штаты, американские муниципалитеты, швейцарские кантоны и муниципалитеты вообще были бы не в состоянии найти кредиты. Но они могут это сделать в любое время, хотя банкротства американских муниципалитетов случаются постоянно. Американские федеральные штаты также много раз оказывались неплатежеспособными^75. В солидной Швейцарии такое случается очень редко. Но там несколько лет тому назад муниципалитет Лойкербад попал в крупные заголовки газет, когда стал банкротом из-за неэффективных инвестиций в свой курортный бизнес, финансируемых за счет кредита.

Если какая-либо страна в еврозоне продолжительное время не в состоянии обслуживать свои долги – например, Греция, то честным и правильным путем для нее было бы банкротство с последующим реструктурированием долга (см. главу 4).

В постановке вопроса возникает совсем другое качество в том случае, если растущая часть потенциальных инвесторов исходит из того, что евро как валюта не выживет. Тогда может нарастать нерасположенность к тому, чтобы вообще покупать облигации, выпущенные в евро. Но тогда это также должно относиться и к выпущенным в евро облигациям предприятий.

Государства, впрочем, в любое время имеют возможность бороться с недоверием к их платежеспособности путем сокращения доходов и повышения расходов. Позиция государств как обладателей суверенной власти над расходами и доходами намного проще, чем ситуация частного предприятия.

И напротив, когда у предприятия упадет оборот или увеличивающиеся расходы нельзя переложить на другое предприятие, то банкротство объективно может быстро стать неизбежным. Объективная невозможность при неплатежеспособности государства существует лишь в том случае, если оно должно обслуживать долги в иностранной валюте. Само суверенное государство с безнадежным финансовым положением (как, например, Греция) могло бы при наличии внутренней политической решимости повысить налоги и сборы и снизить расходы, чтобы в кратчайшие сроки закрыть огромную брешь между доходами и расходами. Если оно не в состоянии сделать это, то такая невозможность обусловлена только недостаточной способностью принятия политических решений или административными недостатками. Это не объективная невозможность, как в случае с неплатежеспособностью предприятия.

Итак, если инвесторы вовсе не покупают еврооблигации или покупают под очень высокий процент, то это отражает недоверие к политической дееспособности государства, выпускающего облигации. Тем не менее это доверие принципиально можно укрепить или вновь завоевать, если политические деятели докажут свою способность действовать.

Эмиссионная и фискальная политика как важный механизм регуляции методом обратной связи

Рынки и те их представители, которые требуют неограниченных покупок облигаций ЕЦБ для спасения евро, видят только одну сторону медали, а именно риск, что отсутствие доверия к государственным финансам еврозоны может привести к обрушению рынков облигаций и тем самым сделать банкротство отдельных стран еврозоны сбывающимся пророчеством.

И напротив, они охотно оставляют без внимания другую сторону, а именно, что надежды на какие-то формы Bail-Out (выхода из экономических трудностей с чьей-либо помощью), будь то евробонды или другие методы совместной ответственности за долги, а также гарантию покупок ЕЦБ для поддержания курса, не обязательно поддержат национальные усилия по строгой политике консолидации, а скорее могут их парализовать.

И тут в игру вступает важная «обратная связь»: могут ли национальные деятели надеяться на Bail-Out либо со стороны сообщества стран еврозоны, либо со стороны национального банка как кредитора последней инстанции, и влияет ли это на их решимость и на их способность прийти, в конце концов, к неприятным решениям.

До тех пор пока Италия летом и осенью 2011-го могла полагаться на то, что расширение программы покупки ЕЦБ на итальянские и испанские облигации на рынках сможет предотвратить самое худшее, консолидация бюджета при премьер-министре Берлускони кое-как происходила. Только драматичное повышение процентных ставок на рынках – именно потому, что ЕЦБ купил не так много итальянских облигаций, как они надеялись, и потому, что новый председатель ЕЦБ Марио Драги довольно ясно выступил против соответствующих ожиданий – способствовало вынужденной смене правительства и потребовало, чтобы новое правительство технократов под руководством Марио Монти быстро представило убедительную программу консолидации бюджета.

Через несколько недель пребывания в должности председателя ЕЦБ Драги стал еще принципиальнее и заявил на пресс-конференции по поводу собрания совета ЕЦБ 8 декабря 2011-го: «Ответственность за государственные бюджеты несут правительства. Крайне важно, чтобы они обеспечивали стабильность финансов. ЕЦБ не будет выступать в качестве государственного денежного туза». На этой пресс-конференции он многократно подчеркивал, что это может превысить полномочия и нарушить «дух договора», если Центральный банк без ограничений будет покупать государственные долги. На вопрос, будет ли ЕЦБ в чрезвычайных случаях монетизировать долги стран еврозоны, Драги сказал: «Мой ответ – нет». Таким образом, ЕЦБ полностью продолжает лучшую традицию Бундесбанка^76. Драги целенаправленно приобщил критическую позицию Бундесбанка по вопросу покупки облигаций зимой 2011-го к формулировке его ясной точки зрения и обратил внимание на то, что нужно не уменьшать давление на южные страны, а продолжать их курс на консолидацию^77.

Этим Драги очень разочаровал «рынки», что можно понять по мрачному тону отчетов в Financial Times, которая в последние недели усиленно выступала за то, чтобы ЕЦБ наконец взял на себя роль кредитора последней инстанции, газета также предоставила широкую свободу высказываний всем тем, кто придерживался этой позиции. Высказывания Драги имели тем большее значение, поскольку они выпали на тот день, когда начался Большой саммит Совета Европы для утверждения увеличения финансовой ответственности в еврозоне.

Драги, очевидно, хорошо знал вышеописанный механизм регуляции методом обратной связи и целенаправленно использовал его, чтобы оказывать еще большее давление на финансовую политику стран еврозоны. Этим он следовал классической традиции Бундесбанка, который всегда использовал денежную политику для повышения дисциплины финансовой политики. Драги также не мог отменить «первородный грех» от 9 мая 2010-го, когда началась программа покупки греческих, португальских и итальянских облигаций. Но при этом он довольно близко подошел к позициям, которые задолго до этого неоднократно высказывал председатель Бундесбанка Вайдман. При этом, возможно, сыграл роль тот опыт, который Драги приобрел в девяностые годы в качестве госсекретаря в итальянском Государственном казначействе. Там он много занимался вопросом консолидации итальянского бюджета непосредственно перед началом валютного союза. Очевидно, он тогда прочувствовал значение внешнего давления для принятия политических решений и, возможно, намеревался также для этих целей стратегически использовать власть ЕЦБ.

Чрезвычайно большим облегчением предоставления кредитов коммерческим банкам ЕЦБ при Драги стали другие пути для того, чтобы косвенно облегчить также финансирование государственных долгов. Например, наблюдавшееся уже в США и Великобритании «fiscal dominance» – «фискальное господство» в денежной политике, которое проявляется там в количественном смягчении. Теперь оно начинает постепенно формировать денежную политику ЕЦБ, при этом растет число наблюдателей, которые видят в этом растущий риск инфляции^78.

4. Европейская политика спасения и валютная политика 2009–2012 годов

В главе 3 сделана попытка эмпирической инвентаризации состояния валютного союза, и одновременно я постарался систематизировать возникшие проблемы. Читателю, очевидно, стало ясно, что все как-то между собой связано, но от этого анализ не становится понятнее.

Одновременно я старался оградить читателя от затянутых и преждевременных выводов. Но сейчас будет правильно обобщить следующие промежуточные результаты:

– Евро был в первую очередь политическим проектом.

– Маастрихтский договор не выдержал проверки на практике, так как большинство партнеров не были готовы соблюдать его потому, что не было и нет возможности эффективно осуществлять соответствующее договору поведение.

– Экономических преимуществ, которые можно было бы подтвердить данными и фактами, единая валюта в первые тринадцать лет ее существования не принесла.

– Но евро создал специфические риски для стран как с профицитом, так и с дефицитом бюджета, которые в последние годы стали очевидными.

– Эти риски мешают странам с профицитом бюджета наслаждаться плодами своих успехов и бросают темные тени на финансовое и экономическое будущее стран с дефицитом бюджета.

– Европейский центральный банк, далекий от того, как когда-то Бундесбанк, чтобы работать в стороне от политики, находится в эпицентре урагана самых разных требований и ожиданий.

– Питаемая многими надежда, что валютный союз автоматически будет действовать в направлении политического союза, до сих пор не сбылась. Возможно, решения Европейского совета от 9 декабря 2011 и основывающиеся на них мероприятия станут первым шагом на этом пути^1.

Открытая дискуссия, сопровождавшая политику спасения с осени 2009-го, с начала греческого кризиса, действовала в высшей степени хаотично.

Четыре разные «идеологии» спасения как модели толкования соперничали между собой и всеми силами пытались добиться расположения общественного мнения. Каждая из этих историй, если полагаться на нее, действовала по своей собственной внутренней логике и логически увязывала между собой события, их причины и рецепты спасения:

– История 1: Сейчас принцип No-Bail-Out должен оправдать себя на практике, но он должен также во что бы то ни стало применяться. Тот, кто не может или не хочет восстанавливать платежеспособность своего государственного бюджета собственными силами, должен заявить о банкротстве и при необходимости покинуть валютный союз.

– История 2: Банкротство той или иной страны еврозоны стало бы вторым случаем после банка Lehman Brothers, только намного хуже. Возникли бы чрезвычайно опасные цепные реакции. Ни при каких обстоятельствах страна еврозоны не должна стать банкротом. Непременно потребуется помощь по спасению, хотя бы даже с обязательствами.

– История 3: Единственная эффективная помощь заключается в том, чтобы сделать ЕЦБ Lender of Last Resort – кредитором последней инстанции для всех стран еврозоны и чтобы ЕЦБ в крайнем случае без ограничений покупал облигации с риском падения курса. Дополнительно, при необходимости альтернативно, нужно перевести новые долги стран еврозоны в евробонды.

– История 4: В бедственном положении виноват не евро и даже не ошибки отдельных стран в фискально-бюджетной политике, виноват сорвавшийся с цепи финансовый капитализм, из-за него банки приобрели слишком много власти.

История политики спасения последних трех лет – это также история борьбы трех моделей толкования. Эта борьба происходила на научном, публицистическом и политическом уровне. В то время как ученые часто не могли помочь, так как они со знанием дела и компетентно могли обосновать и опровергнуть совершенно различные точки зрения, политики руководствовались интересами и соображениями, и часто это уже выходило за пределы понимания ими сути дела. Средства массовой информации, сообщавшие о науке и политике, не проясняли сути дела. В том числе и меня – опытного эксперта – не раз раздирали самые противоречивые чувства.

Покупатели государственных облигаций также слишком поздно распознали проблемы. То, что инвесторы не хотят оставлять свои деньги там, где им нужно беспокоиться о процентах и погашении, абсолютно ясно. Остается вопрос, может ли все большее распространение материальной ответственности на Германию каким-то образом бороться с этой озабоченностью инвесторов. Функции Германии в качестве поручителя и плательщика не противостоит никакое сравнимое влияние на структуры, ответственные за принятие решений, и соотношение сил у заемщиков. Даже при гарантируемых Германией евробондах без коренного преобразования еврозоны в централистское федеральное государство политика национальных государств все равно оставалась бы суверенной. Но и в европейском федеральном государстве принятие решений перешло бы к большинству должников, точно так же как сейчас против Германии в ЕЦБ используется большинство голосов.

Весь предшествующий опыт показал, как политическая динамика может усилить постоянное давление на Германию, что даже юридически непоколебимая и экономически хорошо обоснованная позиция в конце концов может дрогнуть^2.

Затишье перед бурей

До начала мирового финансового кризиса, летом 2007-го, единая европейская валюта представлялась ничем не омраченным удачным достижением: цены были довольно стабильными, процентные ставки низкими, фактический доход от процентов по государственным облигациям также был надежным. Экономика развивалась, хотя и по-разному в каждой стране. Структурные проблемы южных стран стали заметными постепенно, к тому же они перекрывались вплоть до 2008-го очень положительным, хотя и разнящимся от страны к стране развитием экономики.

Первоначально сдержанное, а затем поздней осенью 2008-го вдруг бурное развитие мирового финансового кризиса привлекло внимание к совместным усилиям вначале центральных банков, а затем и государств, по спасению мира от нового мирового экономического кризиса. Именно в Германии существование евро многократно даже расхваливали и повторяли, что благодаря единой валюте, к счастью, удалось избежать ужаса девальвации д-марки.

Многие воспринимали тогда еврозону с ее Центральным банком как защиту от превратностей мировых финансовых рынков. Но на деле все оказалось не так просто. Суровость или относительная мягкость кризиса в разных странах – членах еврозоны зависели от степени и структуры внеэкономического сращивания и от того, насколько национальная банковская система напиталась ядовитыми ценными бумагами или сомнительными кредитами из США.

В целом полагали, что южные страны еврозоны были затронуты мировым финансовым кризисом ниже среднего уровня, так как их сращивание с мировой экономикой было значительно ниже, а значит, и последствия сильного падения экспорта также были меньшими, и их банки в основном держались в стороне от токсичных ценных бумаг из США. Финансируемый за счет кредитов бум на рынке недвижимости в собственной стране предоставлял достаточно возможностей для экспансии и прибыли.

Лишь в конце 2008-го выросли премии за риск на облигации отдельных стран еврозоны по сравнению с федеральными ценными бумагами. В начале 2009 года проценты по греческим государственным облигациям были на 300, а на итальянские государственные облигации на 80 базисных пунктов выше уровня процентных ставок по немецким государственным облигациям. И когда затем мировая экономика в первой половине 2009-го неожиданно заметно ожила после глубокого падения, премии за риск снова пошли вниз.

Диаграмма 4.1. Процентные ставки по государственным облигациям в сравнении

Источник: Евростат. С 2000-го по 2011-й среднегодовые показатели, за 2012-й среднемесячный показатель.

Почему именно Греция?

То, что Греция вообще вошла в Европейский валютный союз, было недоразумением в истории европейской интеграции. Еще в начале 1998-го Греция по обоим критериям конвергенции – процент по долгосрочному кредиту и сальдо финансирования – занимала последнее место в тогдашнем Европейском союзе, а по уровню задолженности она находилась на третьем месте от конца^3.

Членство Греции в Европейском валютном союзе представлялось тогда совершенно абсурдным, если критерии конвергенции имели вообще какой-то смысл. Валютный союз начал действовать в 1999-м без Греции. Два года спустя Греция неожиданно сообщила о сальдо финансирования всего в 1,6 % ВВП и могла, без больших дискуссий по этому вопросу, также вступить в еврозону.

Это показывает, что Европейский совет с самого начала воспринимал критерии конвергенции несерьезно. Уже принятие Италии с уровнем задолженности в 122 % общественного продукта в 1998 г. было явным нарушением правил. Принятие Греции в 2000 г. логически и неизбежно явилось следствием официальных цифр греческого правительства по сальдо финансирования за 1999 год.

После этих двух тяжелых нарушений правил в момент зарождения валютного союза «смягчение» стабилизационного пакта Германией и Францией в 2002-м было только последовательным поведением политиков, которые, очевидно, с самого начала не очень серьезно воспринимали свои собственные договоры там, где они грозили привести к неприятным последствиям. Вероятно, неслучайным было и то, что именно итальянский председатель Еврокомиссии Проди в 2002 г. назвал стабилизационный пакт «stupide» (глупым)4.

Отношение Европейской комиссии, Европейского совета и стран – членов ЕС к критериям конвергенции и фискальным установкам Маастрихтского договора в большинстве своем с самого начала было позицией «benign neglect» – «благотворного невмешательства», и немецкое правительство вело себя соответственно.

Греция же занималась только обманом смысла и содержания договора, что делали и другие, когда она беспечно, с левантийской хитростью, для того чтобы добиться вступления в валютный союз, просто искажала цифры. Это могло сойти с рук только потому, что существовало молчаливое согласие с Европейской комиссией и Европейским советом каким-то образом сделать возможным вступление Греции. Оппортунизм и сентиментальность по отношению к маленькой стране на окраине Европы, которая якобы 2500 лет тому назад являлась колыбелью европейской демократии, вступили в неудачную связь.

В 2004-м вновь избранное консервативное правительство Греции созналось, что ушедшее в отставку социалистическое правительство за четыре года до этого фальсифицировало данные, чтобы добиться вступления в ЕС. Реакция из Брюсселя была мягкой. Португальский председатель Еврокомиссии Баррозу, также родом из маленькой южной страны на окраине Европы, относился с большим пониманием к положению Греции. Он похвалил новое правительство за честность и «мужественные шаги» и выразил надежду, что они до 2006-го снова приведут данные в порядок^5. Конечно, этого не случилось, государственный дефицит оставался крайне высоким, и в 2006 году он составлял 5,7 % ВВП, в 2008-му подскочил до 9,8 %, а в 2009 г. даже до 15,8 % ВВП. Затем, после того, как консервативное правительство вновь сменило социалистическое правительство, в сентябре 2009 года были сделаны откровенные показания об имущественном положении страны, и это явилось началом кризиса в еврозоне.

Каждый, кто интересовался цифрами, уже заранее знал, что ситуацию в Греции удержать было невозможно. Итальянское правительство, также большой грешник в плане государственного бюджета, во всяком случае, оно традиционно задолжало своим очень экономным гражданам. Иначе обстояло дело с Грецией: там все государственные кредиты шли прямиком из-за границы.

В каждом году до 2008-го абсурдно высокий доходно-расходный бюджетный дефицит Греции был намного выше, чем государственный дефицит. Даже в первый год фазы консолидации, в 2010-м он составлял еще 12,4 % ВВП (см. таблицу 3.7): не только государство, но также и частная экономика жили сплошь за счет импорта капитала. Заграничные кредиты в течение 10 лет подпитывали экономический рост, обеспечивали повышение заработной платы, растущие государственные расходы и в целом явились причиной «европейского чуда». Одновременно большие структуры и без того скромной экспортной экономики разорились из-за слишком высоких издержек. Цены выросли с присоединением к евро на 40 %, затраты на единицу рабочей силы – на 32 % (см. таблицу 3.10).

Случай с Грецией как в увеличительном стекле демонстрирует все те проблемы, которые касаются и других южных стран еврозоны.

Греческий вопрос sine ira et studio (без гнева и пристрастия)

Осенью и зимой 2009–2010-го долгое время существовала большая неуверенность относительно финансовой ситуации в Греции. У управления статистики ЕС, Евростата были большие трудности с получением из Греции достоверных цифр. Туда отправлялись делегации, чтобы составить себе представление на месте. Волнение на рынке росло, повышалась разница процентных ставок по греческим облигациям в сравнении с облигациями ФРГ.

Я тогда работал в правлении Бундесбанка, отвечал за электронную обработку данных и управление рисками и старался получать только реальные данные. Это было непросто. Экономический и статистический отделы подчинялись президенту Бундесбанка Веберу, а тот ревностно охранял доступ к ним^6.

От созданного в ноябре 2009-го нового федерального правительства поступали противоречивые сигналы. Вступивший в должность новый федеральный министр финансов Шойбле из-за болезни часто выбывал из строя, но с больничной койки снова и снова высказывался по поводу греческого кризиса, но суть его высказываний всегда была такова, что о банкротстве или о какой бы то ни было неплатежеспособности Греции не может быть и речи и стране нужно как-то помочь. Этим он уже подогревал в политике и на рынках капитала надежды на «программу спасения» и тем самым преждевременно сузил полосу возможностей будущих решений. Федеральный канцлер Ангела Меркель, напротив, долгое время держалась в стороне.

В правлении Бундесбанка мы с необычной для этого органа страстью бесконечно обсуждали случай Греции, его последствия для евро и дальнейшие действия в течение зимы. Аксель Вебер при этом не раскрывал своего мнения.

А так как предварительные оценки из соответствующих отделов в правление не представлялись, то я в начале марта 2010-го завел для себя таблицу с расчетами с проекцией на государственный бюджет Греции. Исходным пунктом был соответствующий актуальный на данный момент – меняющийся – уровень знаний о предварительном фактическом положении в 2009-м согласно цифрам Евростата.

Этот метод в течение всей моей профессиональной деятельности многократно оправдывал себя: так, в 1984-м в федеральном министерстве финансов я теоретически решил проблему консолидации государственных железных дорог ФРГ. А в начале 1991-го я довольно точно предварительно оценил структуру долгов и потребность в дополнительных средствах ведомства по управлению государственной собственностью. В 1992-м я разработал структурную основу для бюджета земли Рейнланд-Пфальц. И точно с такой таблицей в 2002 году я начал успешную стратегию консолидации для бюджета федеральной земли Берлин.

Теперь с марта по апрель 2010-го я загружал эту проекцию меняющимися предположениями, оказалось, что даже при решительной и успешной консолидации потребовались бы – так же как и в Берлине – годы до того, как снизится только первичный дефицит государственного бюджета Греции, то есть дефицит без учета задолженности. А в этот период уровень задолженности и вместе с ним и начисление процентов будут продолжать расти. Стабилизация была бы возможна только при уровне задолженности от 140 до 190 % ВВП. Но при не таких оптимистичных предположениях не было бы даже этого. Вариант проекции, который в апреле 2010-го ближе всего соответствовал моей тогдашней оценке вероятного развития, показан в таблице 4.1. За 2011 год я тогда оценил уровень задолженности в 149 % ВВП, фактически же вышло 165 %7. Только для того, чтобы стабилизировать долю задолженности в валовом социальном продукте на этом уровне, потребовалось бы среднесрочное первичное превышение доходов над расходами в бюджете (то есть превышение перед процентами и погашением) ежегодно в 5 %. Если бы до 2020 года уровень задолженности захотели бы снова довести до 100 % ВВП, то есть на уровень к началу валютного союза, то это потребовало бы из года в год наличия первичного профицита государственного бюджета Греции в 11,5 % ВВП. Исторически этого еще никогда не удавалось сделать. Поэтому экспертный совет по общеэкономическому развитию считал, что у Греции однозначно существует проблема с платежеспособностью^8.

Таблица 4.1. Расчет по модели бюджета Греции с апреля 2010 (в млрд евро)

Источник: По фактическому значению 2009-го предварительные данные Евростата, состояние апрель 2010-го, по проекции собственные предположения и расчеты за апрель 2010-го.

Так как задолженность греческого государства из-за огромного дефицита доходно-расходного баланса происходит почти исключительно за границей^9, то совокупная консолидация государственного бюджета и экономики могла бы получиться, если бы у Греции был внешнеторговый профицит в размере ежегодной уплаты процентов государства, то есть 7 % ВВП. Ежегодный чистый трансферт за границу в таком размере был бы, во всяком случае, сравним с требованиями по репарациям, которые Версальский договор 1919 года наложил на Германскую империю, то есть совершенно нереальным!

Я задумывался над тем, что бы сделал в такой ситуации я, будучи министром финансов Греции. Ответ был совершенно ясным: я бы приостановил пока обслуживание процентов и погашение и продолжал бы работать совсем без кредитов. Из-за отсутствия возможности делать долги тогда бы почти автоматически можно было бы добиться по крайней мере сбалансирования первичного дефицита.

Ситуацию с бюджетом в Греции спасти традиционными средствами было невозможно. Тот, кто это обещал – а к моему удивлению, греческие политики именно это и обещали, – по моему мнению, либо не знал цифр, либо не понимал их, либо хотел, чтобы за эту неразбериху платили другие.

Ответственные политики в Греции, очевидно, отказались от ответственности за свою экономику и свой бюджет или, что более вероятно, никогда ее на себя и не брали. Благополучие в ЕС, а также кредитоспособность и низкие процентные ставки, которые принес с собой евро, привели к длившемуся в течение 10 лет огромному расточительству. Конечно, виноваты были не только политики. Виновато было все общество. В конце концов, каждый народ избирает тех политиков, менталитет которых он понимает и чувствует, что они скорее всего являются его представителями.

Я вспоминаю мою первую поездку в Грецию в феврале 1965-го. Греция была еще королевством, это было незадолго до военной диктатуры. Я ехал на автобусе, путешествовал пешком и автостопом, ночевал в основном на частных квартирах, вступал в контакт со многими людьми. На Пелопоннесе, во время поездки из Олимпии в Ларису, я разговорился с мужчиной примерно тридцати лет. Он был секретарем социалистической партии в маленьком городке. Мы говорили о политике. Я спросил его, на что он живет, платит ли ему партия зарплату. Он удивленно посмотрел на меня. Нет, он живет на то, что ему дают люди. Какие люди и почему они ему что-то дают? Ну, они дают ему что-то, потому что он помогает им с их проблемами. Мне это показалось интересным. Молодой человек был элегантно одет, иначе, чем остальные люди, которых я обычно видел в деревнях и маленьких городках. Стоит опасаться, что в последние 50 лет в этих структурах мало что изменилось.

Логика принципа No-Bail-Out

Политика спасения отводит Германии, как стране, на которую падают будущие основные расходы по спасению Греции, роль экономического опекуна. Не думаю, что складывавшийся в течение тысячелетий своеобразный менталитет граждан Греции изменится за короткое время только благодаря дисциплинирующему воздействию евро и Маастрихтских критериев.

Я считаю неправильным, что Германия, или «Меркозия» (от фамилий Меркель и Саркози), или комиссия ЕС дают предписания живущему на окраине Европы народу с восточным складом характера, как ему следует жить и организовывать свои внутренние дела. Свободная торговля – да, целенаправленная помощь на развитие со строгим контролем применения – да, но остальное? Пусть они спокойно используют евро, если эта валюта не связана с кредитами.

И тут я подхожу к принципу No-Bail-Out, как модели хорошего соседства: люди здороваются друг с другом через садовую изгородь, принимают посылки для передачи соседу, присматривают за его кошкой или собакой. Но за его взятую в евро ипотеку сосед должен отвечать сам. И когда неизбежна принудительная продажа недвижимости с торгов, то, бесспорно, ему придется это пережить. То обстоятельство, что моя ипотека взята в евро, не влечет за собой обязательства оказывать помощь за его просрочку платежа. Также, и особенно в глобализованном мире, должны существовать строгие правила для ответственности перед самим собой и для невмешательства в дела другого.

Но, к сожалению, политика уже с самого начала отказалась от центрального для Маастрихтского договора и всей логики валютного союза принципа No-Bail-Out в первом же случае его возможного применения. Правда, критики такого необдуманного поведения, как Отмар Иссинг 10 и Ганс-Вернер Зинн 11, запустили настоящий риторический и публицистический фейерверк, чтобы помешать отказу от этого принципа. Ответственный редактор газеты «Франкфуртер альгемайнецайтунг» Хольгер Штельцнер, противодействуя, исписал вороха бумаги, но политика и главные экономисты банков шли своим путем.

В правлении Бундесбанка временами велись очень оживленные дискуссии. Аксель Вебер так и оставался в стороне. Мой коллега в правлении и я были категорически против любой формы Bail-Out (оказания помощи при выходе из кризиса). Коллега хотел любой ценой предотвратить нарушения с платежами и считал для этой цели необходимыми любые меры по оказанию помощи. Остальные два члена правления избегали ясно высказывать свое мнение. В то время, пока эти дискуссии продолжались, при подготовке к докладу я листал в апреле 2010-го мою старую книжку о евро, третье издание 1998-го, и нашел там следующую цитату:

«Страны-члены тем скорее начнут проводить ответственную и отвечающую стабилизации финансовую политику,

– чем скорее им станет ясно, что они не могут повлиять на уровень процентных ставок и темпы инфляции,

– чем меньшим будет влияние ЕС на сторону доходов, в особенности на национальное налоговое законодательство и на состояние платежей на стороне расходов,

– чем однозначнее может быть исключена любого рода надежда на прямую и косвенную помощь ЕС при тяжелых финансовых ситуациях.

С другой стороны, они тем скорее будут поддаваться своей по-разному выраженной склонности к национальной дефицитной экономике,

– чем больше они смогут надеяться в итоге на гибкую денежную политику,

– чем больше на их доходы и расходы будут влиять предписания ЕС, и они, таким образом, будут избавлены от ответственности,

– чем больше они смогут надеяться на помощь непосредственно со стороны ЕС или межгосударственной системы финансового выравнивания.

Говоря другими словами: все представления о большей финансовой солидарности в ЕС… скрывают в себе риски для самостоятельной финансовой ответственности и тем самым для платежеспособности финансового хозяйства стран-членов»12.

Лучше я и сегодня не могу это выразить. Зимой и весной 2010-го реальность, к сожалению, развивалась точно в противоположном направлении. Усиливались требования из комиссии ЕС и из Франции о двусторонней помощи Греции. Председатель Еврокомиссии Баррозу, который великодушно простил Греции искажение документации в 2004-м, стоял теперь во главе тех, кто требовал помощи для Греции. Этому не способствовало и то, что федеральный министр финансов Шойбле уже с самого начала отказался от какого-либо противодействия.

Федеральный канцлер Ангела Меркель продержалась со своей тактикой сдерживания только до 25 марта 2010-го, до саммита в Лиссабоне. Она согласилась, что «двусторонние кредиты» Греции рассматриваются как «крайнее средство», и потребовала в Бундестаге на будущее: «Необходимо положить конец всяким махинациям»13. Такие слова сейчас мало что значили, плотина в сторону кредита спасения была прорвана. Почти ежедневно после принципиального грехопадения в марте 2010-го высказывается требование о необходимости строгих правил. Это также метод, чтобы успокоить и усыпить общественность. Штефан Гомбург иронично предсказывает, что так же будет продолжаться и в будущем: «Прежде всего общественность будет оставаться в абсурдной вере в то, что со всеми проблемами можно справиться с помощью «строгих правил», уже в течение 20 лет ad nauseam («до отвращения») произносимое как заклинание выражение»14.

Благими намерениями вымощена дорога в ад: прямой и тернистый путь вел с 25 марта 2010-го через 16 саммитов по спасению к все более высоким суммам помощи и гарантий со стороны Германии, которые наконец составили риск на сумму более 500 млрд €.

Логика фонда (зонтика) спасения

Конечно, сторонники фондов спасения вовсе не дураки. В их рядах встречаются доброжелатели, наивные, оппортунисты и заинтересованные.

Начнем с заинтересованных. Все владельцы государственных облигаций, на переднем фронте банки, которые согласно документу Базель-2 могут держать надежные, не подкрепленные собственным капиталом денежные инвестиции, в принципе выступают за правила Bail-Out или за структуры-гаранты, которые защищают владельцев облигаций от убытков и перебоев с платежами.

Дискуссия вокруг помощи Греции началась зимой 2010-го с предложения создать Европейский валютный фонд (ЕВФ), который по образцу МВФ должен выдавать кредиты тем странам еврозоны, у которых были проблемы с получением кредитов. Это предложение внес самый известный и самый сведущий экономист среди главных экономистов крупных банков, а именно Томас Майер из Дойче Банка, прямо к началу дискуссии о Греции^15. Из этой идеи вышла затем комбинация двусторонней помощи для стран еврозоны с пакетом поддержки МВФ. При этом никто не задавался вопросом, что участие МВФ с позиции его задач довольно бессмысленно, так как речь идет не о валютном кризисе, а о кризисе государственной задолженности отдельных стран еврозоны.

К заинтересованным принадлежат также те страны, которые на основе своего финансового положения когда-нибудь могут прийти к такому положению, воспользоваться помощью из фонда спасения. Таких преобладающее большинство, а именно все страны еврозоны, кроме Германии, Австрии, Нидерландов, Финляндии и Люксембурга. И наконец, к заинтересованным относится также Еврокомиссия, которая за каждой коллективно организованной помощью для отдельных стран чувствует усиление власти для европейского центра.

К доброжелателям относится большая часть политиков, средств массовой информации и ученые. Их пугают последствия неплатежеспособности Греции и других стран, даже если они видят риски подрыва основ принципа No-Bail-Out.

Ужасающе большим оказалось в дискуссии число наивных во всех лагерях и группах. Они никогда не занимались более глубокими логическими рассуждениями и центральным значением принципа No-Bail-Out и полагают, что в валютном союзе нужно каким-то образом нести ответственность друг за друга. А остальное будет видно.

И наконец, в большом количестве резвятся оппортунисты из средств массовой информации, политики и ученые. Они идут в ногу с явным большинством, а это отнюдь не сторонники принципа No-Bail-Out, которые очень быстро оказались в обозримом меньшинстве.

Принципиально правильный следующий вывод: «Финансовые подушки безопасности (спасительные зонтики)» могут спасти в том случае, если финансы страны находятся в кризисе доверия, который не основывается на чрезмерных долгах. И напротив, нерешенная проблема долгов из-за «подушек безопасности» скорее только ухудшится, так как «государства, чьи задолженности вышли из-под контроля, получат кредиты из фонда поддержки при условии, что они пойдут на возмещение существующих и будущих долговых обязательств. То есть фактически государства обязуются продолжать неконтролируемое увеличение долгов. Задуманные как стабилизационные меры экономические реформы действуют по меньшей мере краткосрочно рецессивно и тем самым продолжают ухудшать проблематику задолженностей. Проблема задолженностей как причина кризиса с помощью «подушек спасения» не устраняется, а лишь ухудшается со временем»16.

Четыре видных немецких экономиста, все скорее критики политики спасения, в июне 2010-го – несколько недель спустя после большого грехопадения – обобщили причины, которые могли бы говорить в пользу политики «подушки безопасности» (или все новых и постоянно растущих «подушках») следующим образом.

Следует «спросить, почему федеральное правительство при актуальном кризисе согласилось с «подушкой спасения», хотя она нарушает Маастрихтский договор. Наверняка здесь сыграло роль политическое давление обремененных большими долгами стран. Но решающей для согласия федерального правительства была, очевидно, озабоченность, что государственное банкротство в еврозоне может спровоцировать общий кризис на рынке капитала, который повлечет за собой крах банков и повторный финансовый и экономический кризис. Независимо от того, оправданной ли в конечном счете оказалась озабоченность или нет, сам риск рассматривался как очень большой. Недостаточная подготовка способствовала возникновению кризиса, так как инвесторы знали, что еврозона в случае чрезмерной задолженности отдельных стран-членов будет иметь риск формальной неплатежеспособности. Так как заключение договора о принципе No-Bail-Out казалось маловероятным, эти государства могли намного глубже влезть в долги, но процентные ставки при этом не отражали риски»17.

Отмар Иссинг писал по этому поводу в январе 2010-го, перед запущенной в марте 2010-го в Лиссабоне фатальной цепочкой решений: «Принцип No-Bail-Out не допускает никаких компромиссов. Если здесь делается исключение, то остановиться уже невозможно. …опасение, что неплатежеспособность Греции может вызвать цепную реакцию, стало уверенностью в совершенно ином смысле. Если сообщество предоставит помощь Греции, которая явно нарушила правила сообщества и попала в кризис из-за собственных долгов – как можно тогда отказать в ней в других случаях»18. Поэтому из обещанной 25 марта 2010-го помощи Греции, которая должна была бы стать единственным случаем, выросла целая цепочка спасения для половины еврозоны, а конец которой все еще не виден.

Наряду с непосредственными мерами по «спасению» отдельных государственных бюджетов требовалось установить механизм спасения, который на будущее должен быть настолько убедительным, что рынки не решатся на спекуляции против государственных бюджетов отдельных стран только из-за его масштабов. С этой целью в июне 2010-го страны еврозоны создали совместно гарантируемый кредитный механизм, Европейский фонд (ЕФФС), а в сентябре 2011-го увеличили его до 440 млрд €. Попытки «удлинить» капитал с помощью отмены страхования не имели успеха. ЕФСФ в середине 2012-го будет заменен на Европейский стабилизационный механизм (ЕSМ). В распоряжении ЕSМ должно быть 700 млрд € санкционированного капитала. Из них 80 млрд € должны внести страны-участницы в течение ближайших пяти лет. Германия должна уплатить из федерального бюджета 22 млрд €. Максимальный объем ссуды ЕSМ должен составлять 500 млрд €. Но уже с осени 2011-го МВФ и южные страны еврозоны значительно усилили давление на то, чтобы увеличить ЕSМ. Германия сначала отказалась, однако в марте 2012-го стало заметно, что Германия, в конце концов, согласится передать неиспользованные фонды ЕФФС в ЕSМ и сделать их таким образом постоянными, или допустить, чтобы ЕФФC продолжал работать параллельно.

Дирекция федерального банка пишет дипломатично: «ЕSМ может способствовать тому, чтобы ограничить угрозы для финансовой стабильности в еврозоне». Но она одновременно предостерегает: «Однако действующее принципиально только в ЕЭС исключение ответственности ограничивается, и любым механизмом помощи могут быть уменьшены стремление к солидным государственным бюджетам и эффективность предупреждающих установок. Поэтому важно, чтобы помощь, с одной стороны, фактически была привязана к строгим условиям. С другой стороны, кредиты на поддержку должны выдаваться только с ощутимыми процентными надбавками»19. Тем не менее практика показывает, что происходит как раз обратное. Было принято решение о втором пакете помощи для Греции, и это при том, что условия первого даже приблизительно не были выполнены, а до сих пор кредиты ЕФФС выдавались под дотационную процентную ставку. С точки зрения государственных бюджетов оценка ЕSМ будет дана в главе 7.

В то время как при ограниченном по времени на три года ЕФФС нарушение принципа No-Bail-Out все еще обосновывалось временным затруднительным положением, в ЕSМ этот фиговый листок тоже упал: политика No-Bail-Out легализуется тем, что изменяется договор. Должно появиться новое положение (статья 136, абзац 3 Договора о функционировании Европейского cоюза), который даст право государствам еврозоны создать механизм Bail-Out. В договоре он называется «стабилизационным механизмом». По Маастрихтскому договору принцип No-Bail-Out должен действовать в обязательном порядке как рыночный тормоз для долгов и не должен поддаваться никаким политическим манипуляциям. Сейчас государства характером своего согласия на помощь сами могут решать, в какой степени принцип еще действует. Они даже могут отменить дисциплинирующий механизм более высокой процентной ставки и установить процентную ставку для кредитов на в известной степени политическую поддержку. Это значительно усиливает давление, в особенности на Германию. Нас упрекают в моральном плане в строгих условиях, что вызывает ненависть в странах-получателях, как сейчас в Греции^20.

Очарование банкротства

Поздней зимой 2010-го можно было уже предвидеть, что меры помощи по спасению греческого бюджета сорвут в конечном итоге весь принцип No-Bail-Out и тем самым все то, на чем держится Маастрихтский договор. Вокруг этой проблематики вращались также наши дискуссии в правлении Бундесбанка. Однако внешне Бундесбанк вел себя сдержанно и не был слышен в голосах общественной дискуссии. Какие контакты по этому вопросу были у председателя с федеральным канцлером и с федеральным министром финансов и насколько интенсивными они были, для меня было неизвестно.

17 марта 2010-го я читал в Зальцбурге доклад по основным вопросам прогнозирования^21. В последующем интервью с «Новостями Зальцбурга» редактор непременно хотела знать мой прогноз по Греции. Наконец я дал понять, что банкротство Греции я считал бы меньшим злом по сравнению с нарушением принципа No-Bail-Out. Это не только настоящий сигнал всем несолидно ведущим экономику государствам, но при финансовой поддержке Греции это грозит также тем, что «возникнет большое давление на Европейский центральный банк сделать денежную политику настолько податливой, что долги можно будет предотвращать даже инфляцией». Тогда это опасение казалось притянутым за волосы, но сегодня ясно, что давление в этом направлении существует.

Опубликованное 19 марта интервью было процитировано в некоторых немецких СМИ^22 и подарило отделу информации Бундесбанка несколько часов оживленного обмена мнениями. Аксель Вебер позвонил мне и попросил отозвать мое высказывание. Но я не хотел этого делать, и отдел информации после этого заявил, что это высказывание является только моим личным мнением.

Это мое личное высказывание вскоре было признано мнением некомпетентного члена правления, кроме того, это было единственным высказыванием члена правления Бундесбанка, занимавшего честную позицию в преддверии принципиальных решений, которые были приняты 25 марта 2010-го в Лиссабоне и с 7 по 9 мая 2010-го в Брюсселе. Когда Аксель Вебер на совете ЕЦБ в ночь с 8 на 9 мая решил выступить против покупки государственных облигаций Греции, было уже поздно^23. Стрелки для поезда спасения были переведены уже многими неделями раньше, а именно нарушением принципа No-Bail-Out 25 марта в Лиссабоне, спустя неделю после моего интервью.

В Греции отказ от принципа No-Bail-Out вскоре привел к сдерживанию темпа реформ^24. Конечно, никто не может сказать, как дальше пошло бы развитие Греции при сохранении принципа No-Bail-Out. Это было бы не первое государственное банкротство Греции. С неизбежной после этого приостановкой обслуживания государственного долга отпали бы расходы на уплату процентов и погашение. Но закрытие первичного дефицита в государственном бюджете не было бы больше неразрешимой задачей. Кроме того, из-за отсутствия возможности брать новые кредиты этому не было бы никакой альтернативы. Грекам пришлось бы самим принимать решение о своем будущем. Не осталось бы даже образа злых немцев как проекционной поверхности для предотвращения конфликтов и отсрочки решения.

Прерывание выплат процентов и погашения государственного долга могло бы повлечь за собой неизбежное банкротство греческих банков. Но для Европейского валютного союза и ЕЦБ было бы намного дешевле спасти банки притоком капитала или гарантиями, чем помогать греческому государству.

Правда, и в случае с Грецией правильным был бы тот же самый общий вывод: «Цена, которую должник обязан был учитывать при любой форме неуплаты, это потеря его кредитоспособности на неизвестный период времени. А право самому решать, платить ли ему свои долги или нет, он, разумеется, не может использовать безнаказанно. Ценой за суверенитет страны-должника в случае угрозы сверхзадолженности является так называемая sudden stop (внезапная остановка) в платежном балансе»25. Но в этом случае прекращение экспорта на проценты за погашение долга существенно разгрузило бы платежный баланс. В результате банкротство Греции дало бы возможность нового начала под суверенную ответственность на базе собственных ресурсов. Как и в случае с фирмами-банкротами, для государств тоже существовала бы возможность поставкой товаров или предоплатой получить деньги на жизненно необходимый импорт, например, энергии, медикаментов или исходных продуктов для промышленности.

Выход из евро?

Банкротство греческого государства или прекращение Грецией выплат по процентам и погашению не обязательно должно было бы означать также выбытие из еврозоны и возвращение к собственной валюте. В валютном союзе банкротство государственного образования в принципе не следует квалифицировать иначе, чем банкротство крупного предприятия. Для рынков случай Греции означал бы следующее: тот, кто покупает облигации стран – членов валютного союза, идет на такой же риск, как если бы он покупал облигации какого-либо предприятия-банкрота. Решающим фактором является платежеспособность эмитента.

Для Греции вопрос валюты был бы предметом взвешивания обстоятельств: через девальвацию было бы, конечно, легче быстро сократить накопившиеся за 12 лет убытки для греческой экономики. Ганс-Вернер Зинн считает временный выход Греции из евро лучшим действием. Она могла бы провести девальвацию, стать снова конкурентоспособной и позднее вновь вступить в союз с уже изменившимся обменным курсом. Таким образом, нужно будет изменить всего одну-единственную цену, а именно, валютный курс. И напротив, без изменения валютного курса пришлось бы снижать все цены и заработные платы для того, чтобы греческая экономика снова стала конкурентоспособной. Правда, из-за девальвации выросли бы внешние государственные долги, но их Греции, так или иначе, все равно пришлось бы простить^26. О низком доверии к имманентной стабильности единой валюты свидетельствует часто приводимый аргумент, что при выходе какой-либо страны из зоны евро рынки полностью потеряют доверие к будущему европейской валюты. И поэтому, дескать, Греции нельзя выходить из зоны евро^27. Самое большее, что могут потерять «рынки», это веру в будущее слабых партнеров в зоне евро, и это было бы не так уж плохо, потому что в этом случае эти страны были бы вынуждены активно завоевывать доверие своей политикой. Тогда их ситуация не будет отличаться от ситуации тех предприятий, у которых курс акций и процентная ставка по облигациям также определяются доверием рынка.

Кеннет Рогофф предлагает, чтобы Греция «установила что-то вроде шаббата для евро», чтобы сделать экспортную и туристическую отрасли экономики снова конкурентоспособными. Но он также говорит: «Если Греция выйдет, то рынки потребуют убедительных ответов на свои вопросы. Во-первых: какие страны должны в любом случае оставаться в зоне евро? И во-вторых: какова цена, которую Европа готова за это заплатить? Проблема заключается в том, что у европейцев нет убедительных ответов на оба эти вопроса»28.

Без выхода из евро и связанной с этим девальвации новой валюты нужно будет добиваться снижения затрат через структурные реформы, в особенности через гибкие рынки труда. Наверняка это очень жесткий путь, но все равно не жестче, чем программа консолидации, которую Эстония собиралась взвалить на себя как следствие экономического кризиса и перед вступлением в зону евро.

Председатель ЕЦБ Марио Драги, будучи в девяностые годы государственным секретарем в итальянском министерстве финансов, санировал государственный бюджет и создал, таким образом, предпосылки для вступления в еврозону. Драги признается, что девальвация лиры в начале девяностых годов очень помогла итальянской экономике. Но он обращает внимание также на то, что действие девальвации без структурных реформ очень быстро сошло на нет. Кроме того, слишком большая девальвация ведет в большинстве случаев к большей инфляции, в результате которой процентные ставки по государственному долгу повышаются. В середине девяностых годов итальянскому государству пришлось уплатить Германии за свои облигации на 600 базисных пунктов больше^29.

Вопрос о банках

В наших дискуссиях в правлении Бундесбанка в первые месяцы 2010-го все больше запутывалось три круга вопросов, которые накладывались друг на друга. Это и сегодня регулярно происходит при таких дискуссиях:

1. Какой курс является правильным для государства с чрезмерной задолженностью – банкротство, реструктурирование долга, снижение расходов, повышение пошлин, структурные реформы и т. д.?

2. Следует ли усиление реформаторских сил, вызванное применением принципа No-Bail-Out, оценивать выше, чем вызванные банкротством социальные трудности, а также финансовые и моральные последствия?

3. Какие последствия имеет банкротство для банковской системы и в целом для доверия к финансовым рынкам, а также их функционирования?

На вопрос 1 всегда можно ответить только в определенный момент в контексте конкретного государственного бюджета в конкретной экономике: то, что было осенью 2009 г. правильно для Греции, ни в коем случае не должно считаться правильным для Испании летом 2012 г.

Вопрос 2 – это принципиальный вопрос политики формирования экономического порядка вне времени и пространства. Право государства делать долги должно быть неразрывно связано с его непременной обязанностью выплачивать их. Только если политики и граждане, которые их избирают, будут это точно знать и глубоко осознавать вопреки всяким разумным сомнениям, то можно предотвратить moral hazard (моральный риск), то есть тенденцию жить за счет других. Никакие интенсивные заданные нормы и контроль не могут компенсировать отказ от принципа No-Bail-Out или негативных последствий его ограничения.

Вопрос 3 необходимо решить или дать на него убедительный ответ до того, как фактически произойдет банкротство государственного бюджета или приостановление либо существенное ограничение выплат процентов и погашения государственного долга. Если банки имеют крупные портфели государственных облигаций, это означает:

– либо вытекающие из государственного банкротства убытки не должны быть настолько большими, чтобы они снизили собственный капитал отдельного банка ниже предписываемой законом нормы собственного капитала. Это привело бы к закрытию или банкротству соответствующего банка;

– либо возникающие у банка из-за государственного банкротства убытки собственного капитала должны быть компенсированы иным путем, например, поручительством государства или других органов с достаточной платежеспособностью, а также государственным участием в банке при необходимости, путем законного принуждения.

Последний путь применялся во многих государствах в период мирового финансового кризиса 2008–2009 годов (см. главу 6 и далее).

К сожалению, при установлении принципа No-Bail-Out в Маастрихтском договоре упустили, что это возможно лишь в том случае, если банковский кризис не является следствием государственного банкротства. Как уже упоминалось выше, в этом случае недостаточно учитывалось, что государственный долг в валютном союзе меняет свой характер:

Государство с собственным эмиссионным банком, который делает долги в собственной валюте, строго говоря, не может обанкротиться, скорее оно решит непреодоленную проблему долгов путем инфляции: правда, при этом вместе с национальной валютой теряют реальную стоимость и государственные облигации, но никогда не случается невыплат процентов и погашений, и поэтому у составляющего свой баланс в этой валюте банка также никогда нет потребности списания на государственные облигации. Для облигаций в иностранной валюте, которыми владеет банк, напротив, всегда существовал обычный риск валютного курса.

При том же качестве государственной политики риск государственных облигаций изменяется только из-за того, что в одном случае есть национальный банк в качестве Lender of Last Resort – кредитора последней инстанции, а в другом нет. Банкам это вообще не нравится, так же как и рейтинговым агентствам и большинству инвесторов на рынках. Распределение по степеням платежеспособности стран еврозоны даже настоятельно обосновывалось отсутствием Lender of Last Resort. Отсюда и давление на ЕЦБ в случае крайней необходимости неограниченно покупать государственные облигации для того, чтобы ограничить потери от колебания курса.

В своем высказывании президент французского центрального банка Кристиан Нойер в декабре 2011-го открыто жаловался, что рейтинговые агентства лучше оценивают платежеспособность Великобритании, чем Франции, хотя и текущий дефицит, и уровень задолженности во Франции благоприятнее, чем на островах^30. Вольфганг Мюнхау написал на это в язвительном комментарии, что истинное различие состоит как раз в том, что Великобритания из-за своего национального банка не сидит в ловушке, в то время как Франция из-за отсутствия собственной валюты в экономическом отношении является субсуверенной зоной^31.

Если бы банки и другие инвесторы в государственные облигации, но также и регуляторы в соответствующих национальных органах банковского контроля и в международных органах правильно понимали последствия принципа No-Bail-Out Маастрихтского договора, то никогда бы не случилось так, что в соответствии с соглашением «Базель-2» государственные облигации считаются не связанными с риском капиталовложениями, которые не нужно обеспечивать собственным капиталом. И уже давно бы установилось большее дифференцирование в процентных ставках по государственным облигациям в еврозоне.

С возникновением кризиса вокруг греческих государственных финансов пришлось в спешном порядке учиться. Требования к собственному капиталу, как регулятору, были в целом значительно обострены^32, и обсуждается вопрос, чтобы ввести квоты на минимальный размер основного капитала для банков, которые независимы от оценки риска соответствующего портфеля инвестиций^33.

Во всяком случае, совершенно ясно, что признаком кризисного развития не является то, что инвесторы во всем мире по-новому оценивают специфический риск государственных долгов еврозоны у банков, страховых компаний, фондов и у частных компаний по управлению имуществом. Это означает, что они на какое-то переходное время расстаются нетто с банковскими фондами, пока не получат желаемую новую структуру портфеля. Это в соответствии с тенденцией повышает процентную ставку для всех тех государств в еврозоне, которые не обладают действительно первоклассной платежеспособностью.

Однако подобные вопросы, как уже упоминалось, практически вовсе не обсуждались до тех пор, пока не разразился кризис вокруг греческих государственных финансов. Когда кризис уже наступил, применение принципа No-Bail-Out в психологическом и политическом плане уже было невозможно до тех пор, пока не было представлено решение для банковской проблемы.

Вероятно, самая большая ошибка, которая была сделана тогда, заключалась именно в этом пункте: греческий бюджет спасали для того, чтобы спасти греческие государственные облигации, и не думали о том, что весной 2010-го было бы намного дешевле сконцентрироваться на защите банков. Этим бы не повредили принципу No-Bail-Out.

В июне 2011-го требования немецких банков к греческим должникам составляли еще 28 млрд €. Даже осторожный Бундесбанк оценивает «непосредственные обременения» немецких кредитных институтов из невыплаты этих требований как «удобные для пользования»34. В случае банкротства Греции банкам не нужно было бы возмещать все убытки гарантиями или приливом капитала, а лишь той частью потерь, которая могла бы опустить собственный капитал банков ниже регулятивного минимума. В случае Германии львиная доля греческих государственных облигаций так и так лежала в двух банках, которые уже находились под государственной программой спасения, а именно в Коммерцбанке и Хипо Реал Эстейт.

Последовательное применения принципа No-Bail-Out в случае Греции наверняка бы повысило недоверие рынков к другим странам еврозоны, но одновременно значительно подстегнуло бы их желание помочь самим себе. И в этих случаях государственную подушку спасения нужно было бы ограничить тем, чтобы помочь банкам гарантиями и собственным капиталом для того, чтобы в любое время выполнялись необходимые регулятивные квоты собственного капитала в совокупном капитале.

В течение многих лет регулирование банков на национальном и международном уровне было рассчитано на то, чтобы проводить все более точную выверку рисков требований собственного капитала. Это создавало мнимую безопасность. Как мировой финансовый кризис 1997–1999 годов, так и кризис вокруг греческих государственных финансов, начинались с того, что «проверенные» модели рисков вдруг больше не действовали. Классы активов, которые оценивались как ААА, в период мирового финансового кризиса вдруг стали toxik assets (токсичными активами), а в случае Греции пришлось извлечь горький опыт из того, что и государственные облигации могут иметь риск неплатежей.

Источник: Экспертный совет по общеэкономическому развитию, заключение за 2010/11, Висбаден 2010, с.54. Страны БМР – это страны, которые представляют отчеты Банку международных расчетов.

Экономист в области конкуренции Мартин Хельвиг тем временем считает, что банки должны держать в целом 20 % или даже 30 % собственного капитала^35. Аргумент, что собственный капитал очень дорогой и что такие цели для собственного капитала чрезвычайно ограничивают выдачу кредитов, он считает чисто защитным утверждением банковского лобби^36. Хельвиг выступает также за то, чтобы полностью отказаться от оценки рисков банковской деятельности, каждое вложение денежных средств, каждый кредит должен быть защищен собственным капиталом. Он заявляет:

«Представление о том, что мы можем измерять риски, является иллюзией. Здесь мы имеем дело с соотношениями, которые невозможно измерить стационарной моделью распределения и которые с течением времени постоянно меняются. В количественных моделях общается сверхточность, которая в конце оказывается иллюзией. Использование моделей риска хотя и полезно, потому что вынуждает банки систематизировать риски и составлять себе консистентные представления об этом, но проблематично, если банки нацелены на него во внутреннем управлении, утверждении стратегии предприятия или в размере собственного капитала. Размер собственного капитала не должен зависеть только от того, какие риски ты признал»37.

Для этого вывода государственные облигации Греции являются самым лучшим примером. Какая польза банку от самой прекрасной модели риска, если во всем банке, очевидно, никто своевременно не поинтересовался реальными условиями в Греции или не задумался о логическом значении принципа No-Bail-Out. Тот, кто в банковском мире в таких вопросах проявил необходимую осторожность, разумеется, заработал за многие годы меньше, чем оптимисты. В хорошие времена карьерные шансы оптимистов в банковском мире были заметно лучше, и это, очевидно, всегда ведет к тому, что принцип осторожности в банках в продолжительные хорошие времена находится под угрозой^38. Тот, кто с небольшим собственным капиталом совершает якобы хорошие сделки, имеет также на длительное время хорошие доходы. То есть строгие предписания по собственному капиталу служат для того, чтобы защитить банки от самих себя. Но все-таки интересно, что оба крупных швейцарских банка, Credit Suisse и UBS, которые после недавней реформы рассматривают строгие швейцарские предписания по собственному капиталу как конкурентное преимущество^39, и англичане в своих требованиях к их банковской системе тоже хотят пойти значительно дальше, чем в настоящее время запланировано в ЕС^40.

Инфекция, брандмауэр и базуки

Тот вывод, что государственные облигации стран еврозоны из-за отсутствия национальной валюты несут в себе специфические риски, стал распространяться, как уже говорилось, только с начала греческого кризиса у инвесторов, в том числе и у банков. Это привело не только к переоценке облигаций Греции и других стран еврозоны с особенно критическим развитием государственной задолженности, но и в целом к большой осторожности по отношению к государственным ценным бумагам из еврозоны.

Следствием изменения долговременных оценок риска на перспективу является также изменение состава портфелей инвестиций. Одного этого результата было бы уже достаточно, чтобы понизить на некоторое время спрос на государственные ценные бумаги определенных стран еврозоны с соответствующими последствиями для возможностей сбыта и процентных ставок.

Но добавилось еще одно затрудняющее положение, связанное с тем, что по правилам Базельской комиссии инвестиции банков в государственные ценные бумаги не обязательно должны покрываться собственным капиталом. Это превратило государственные облигации в инвестиции, которые, очевидно, были особенно привлекательными для банков^41. Но 2009 год изменил эту оценку. Европейская служба по банковскому надзору потребовала в ходе стресс-теста в ноябре 2011-го, чтобы банки до середины 2012-го увеличили свой собственный капитал на 9 %, для того чтобы справиться с угрозой потерь по государственным ценным бумагам, например, в рамках реструктурирования долгов Греции^42.

Долю собственного капитала банк может повысить за счет приобретения новых средств или снижения объема инвестиций и кредитов. В последние два года банки прежде всего шли по последнему пути. По этой причине многие пытались уменьшить свое участие в государственных ценных бумагах в евро, а это тоже вызвало падение курсов по многим облигациям и повышение процентных ставок.

И наконец, продолжающиеся дискуссии вокруг курса финансовой политики отдельных стран еврозоны и явный провал все новых саммитов по спасению превратились в самостоятельный обременительный фактор и подпитывали сомнения в продолжении существования евро, которые особенно раздувались в англосаксонской прессе. За результатом аукционов облигаций стран еврозоны очень внимательно следили, и иногда они комментировались с паническими нотками. Банки стали проявлять все большую робость при одалживании друг другу денег на межбанковском рынке, они предпочитали вкладывать избыточные деньги под низкий процент, но надежно, в ЕЦБ. Эта тенденция все еще удерживается весной 2012-го. У европейских банков появилось все больше трудностей доставать доллары, потому что банки за пределами зоны евро стремились сократить свои позиции в евро.

Такое развитие все настоятельнее требовало улучшения доверия к развитию государственных финансов стран еврозоны. В ноябре 2011-го по этому поводу высказался научно-консультативный совет при федеральном министерстве финансов: «Нынешний кризис формировался до сих пор повсеместно как кризис государственных финансов различных государств еврозоны, который оказал значительное обратное воздействие на функционирование финансовых рынков. Кризис государственных финансов в основном можно объяснить структурными проблемами стран-членов. Массивные обратные связи между государственными финансами и финансовыми рынками внушают опасения, что без радикальных экономических и политических реформ еврозона в своей нынешней форме не сможет продолжительное время существовать»43.

Дирекция ЕЦБ встревожилась и в своем докладе о финансовой стабильности в декабре 2011-го выявила четыре ключевых риска для финансовой стабильности в еврозоне:

– инфицирование негативными обратными связями между проблемами государственных финансов, финансового сектора и экономическим ростом 44;

– узкие места в банковском секторе в еврозоне^45;

– падение конъюнктуры, растущие кредитные риски для банков и негативные последствия более ограничительной выдачи кредитов;

– различия между крупными глобальными экономиками и риском резкого замедления глобального роста 46.

Президент ЕЦБ Драги, выступая 19 декабря 2011-го перед комитетом по валютным и экономическим вопросам в Европейском парламенте, предостерегал от нового банковского кризиса^47, и ЕЦБ решился на необычный шаг: выдать банкам на три года в неограниченном количестве деньги по действующей актуальной процентной ставке рефинансирования эмиссионного банка. Таким образом, было выдано на трехлетний срок в декабре 2011-го 489 млрд € и в феврале 2012-го еще 530 млрд €. Этим банкам были облегчены как выдача кредитов частным лицам, так и покупка государственных ценных бумаг, по меньшей мере краткосрочных^48.

Правда, это были не «радикальные экономические и политические реформы», которых требовал научный совет при федеральном министерстве финансов, но все-таки крепкая поддержка испытывающим трудности рынкам капитала на пути к ним.

В результате процентная надбавка на облигации Испании и Италии значительно снизилась по отношению к немецким федеральным облигациям. Тем не менее давление, в особенности в англосаксонской зоне, продолжалось. Там снова и снова звучали требования применить «базуку» или укрепить «брандмауэр», повысив объем ЕSМ (Европейского стабилизационного механизма)49. То обстоятельство, что прежде всего Германия хотела ужесточить условия при втором пакете помощи Греции, считалось наступлением на солидарность в еврозоне^50. Наступившее ослабление напряженности на рынках воспринималось многими предприятиями, банками и страховыми компаниями весной 2012-го как искусственное и фундаментально хрупкое. Поэтому все больше банков и предприятий вооружаются оговорками в договоре против распада еврозоны и строят свою политику инвестиций и рефинансирования по возможности так, чтобы при возврате к национальным валютам не возникло никаких проблем при составлении балансов^51.

За всеми этими заботами очень легко забывается суть проблемы: по отношению к государственному должнику есть только проявление недоверия рынков, которое выражается в повышении процентных ставок и волны спекуляций, если те не справляются со своими финансами. Но это всегда является выражением политической несостоятельности. От этого не спасут ни брандмауэры, ни базуки. Поэтому банки и рынки постоянно оказывают давление на фонд солидарной ответственности, который охватывает всю еврозону.

Евробонды

При всех дискуссиях по спасению всплывало, как лохнесское чудовище в летнем озере, постоянное требование евробондов. Ответственность путем совместно выпущенных облигаций является ультимативной подушкой безопасности. Она предлагает гарантии, фондовые решения и брандмауэры любого рода и объединяет за выпущенными таким образом облигациями финансовые возможности всей еврозоны.

Естественно, евробонды выдвигают на передний план моральные риски (moral hazard). Ведь предыдущий опыт показывает, что страны со слишком высокой задолженностью в соответствии с тенденцией серьезно воспринимают только рынки. И только осенью 2011-го, когда процентная надбавка по отношению к немецким облигациям выросла до угрожающих размеров, в Италии заработали государственные меры по экономии^52. Поэтому с немецкой точки зрения евробонды можно было признать лишь в том случае, если все остальные страны будут готовы подчиниться в известной степени немецкой «финансовой диктатуре». Правда, формально все государства еврозоны несут солидарную ответственность за евробонды. Но фактически страны с менее солидной финансовой политикой с помощью евробондов будут освобождены от экономических последствий своих финансовых действий, в то время как более эффективные страны возьмут на себя дополнительные риски ответственности.

А так как совместная ответственность означает также совместные решения по финансово-политическим вопросам, то евробонды в конечном итоге подразумевают обобществление финансово-политических решений в еврозоне. Но так как согласно любому допустимому правилу принятия решений (численность населения, ВВП, одинаковая весомость голоса на страну-члена) менее эффективные в финансовом отношении страны в Европе имеют большинство, то евробонды не означают ничего иного, как ультимативное обобществление финансовой политики за счет сильных в финансовом отношении стран.

Евробонд – это самое последовательное из всех мыслимых отрицаний принципа No-Bail-Out. Поэтому постоянно повторяющееся требование введения евробондов в большинстве случаев не является выражением особого непонимания со стороны тех, кто их требует, а это плод познания того, что только таким образом можно способствовать достижению совершенно иных целей. Для этого может быть интересным взгляд на различные группы, требующие евробондов:

– В немецкой политике за евробонды в большинстве своем голосуют представители СДПГ, зеленых и партии левых. При этом они проявляют глубокое непонимание не только психологических предпосылок и объективных общих условий солидного государственного финансового хозяйства (см. главу 7), но также источников немецкого благосостояния. Кроме того, они действуют под влиянием типично немецкого рефлекса, по которому покаяние за Холокост и мировую войну окончательно совершится лишь тогда, когда мы предоставим все наши интересы, в том числе и наши деньги, в европейские руки.

– Большими друзьями евробондов являются части банковского мира и вообще большинство крупных институциональных инвесторов, работающих на международном уровне. Этим была бы создана новая ликвидная инвестиционная касса, которой не нужно было бы бояться сравнения с американскими государственными облигациями. И если когда-нибудь еврозона распадется, то за каждым выпущенным до этого евробондом будет стоять вся финансовая мощь Федеративной Республики Германии.

– За евробонды выступают все южные страны еврозоны, включая Францию. Это обобществление ответственности, бесспорно, делает еврозону более стабильной. Но оно также вынуждает к ведению хозяйственной деятельности из общего финансового котла и, очевидно, является сутью того, что французский президент Саркози понимает под единым правительством по вопросам экономики и финансов, которого он постоянно требует.

– Наконец, за евробонды выступает Европейская комиссия. Совместная финансовая политика, которой она добилась силой, принесет ей большое усиление ее власти.

– За евробонды или другие формы совместной ответственности за государственные обязательства выступают также все экономисты, считающие, что валютный союз без Lender of Last Resort (кредитора последней инстанции) по сути своей нестабилен. Это значительное меньшинство экономистов Германии и большинство экономистов Великобритании и США.

– Есть предложение экспертного совета по общему экономическому развитию создать для отдельной части накопившейся задолженности стран еврозоны общий долговой фонд^53, также направленный в сторону евробондов (см. главу 7).

В середине 2011-го Ангела Меркель пришла наконец к пониманию того, что евробонды занимают лишь последнее место в интеграции финансовой политики. С одной стороны, это верно, но, с другой стороны, здесь при этом уже можно различить контуры опасного «компромисса», который мог бы повторить основную ошибку Маастрихтского договора:

– В то время компромисс заключался в том, чтобы к финансовой стабильности бюджетов предполагалось добавить д-марку в обмен на принцип No-Bail-Out и положения Маастрихтского договора. Но в действительности из этого реализован был лишь отказ от д-марки.

– Далее компромисс мог бы состоять в том, чтобы разрешить евробонды в обмен на эффективные стабилизационные нормы ЕС для национальных бюджетов. Реально из этого будет осуществлена только первая часть. В главе 8 будет еще показано, что невозможно принудить национальные бюджеты к финансовой надежности лишь внешними нормами.

Lender of Last Resort

Особую проблематику, вытекающую из того, что ЕЦБ для национальных государств еврозоны не является Lender of Last Resort, я уже описывал неоднократно. Она является центральной для валютного союза без общей государственной крыши.

После своего вступления в должность президент ЕЦБ Марио Драги в ноябре и декабре 2011-го много раз очень ясно повторял, что денежно-кредитное государственное финансирование от ЕЦБ с Маастрихтским договором исключено и исключается на будущее. Тем не менее он защищал принятую 9 мая 2011 и расширенную в августе 2011-го программу покупки государственных облигаций для ЕЦБ, потому что это гарантировало функционирование механизма трансмиссии в области денежной политики.

Эта ограничительная позиция встретила в англосаксонском мире широкое недовольство. Миллиардер и управляющий хедж-фондом Джон Паулсон потребовал в Financial Times от 15 декабря 2011-го в одноименной статье «The eurozone needs a post-Lehman style forewall» («Еврозоне нужен брандмауэр в стиле пост-Lehman») и предложил ЕЦБ «независимую программу гарантий». Благодаря этому Испания, Италия и другие страны должны получить возможность рефинансировать у ЕЦБ свои долги, по которым наступил срок платежа, «под умеренные проценты». Таким образом, европейский банковский сектор можно будет уберечь от заражения кризисом государственных долгов в еврозоне^54.

Правда, ЕЦБ не является кредитором последней инстанции для государств, но в его задачи входит также, чтобы он стал им для банков. И эту задачу он выполнил двумя выделениями в совокупности свыше одного триллиона евро на три года, 21 декабря 2011-го и 29 февраля 2012-го. Законно также, когда банки используют эти деньги на покупку государственных облигаций. Это довольно надежный бизнес, если эти облигации выпущены не более чем на три года, и сейчас на них начисляются более высокие проценты, чем ставка рефинансирования ЕЦБ, в настоящее время 1 %. Президент Франции Саркози не смог не указать на возможность перенаправить кредиты ЕЦБ в сторону государственных бюджетов. Драги сам предпочел выразить надежду на то, чтобы улучшившиеся возможности рефинансирования банков использовались для выдачи кредитов предприятиям.

Во всяком случае, на этом примере хорошо видно, какими нечеткими являются переходы между уставной задачей ЕЦБ для стабилизационного рефинансирования банковского сектора, с одной стороны, и сомнительной помощью для рефинансирования государственного долга, с другой.

Но эта нечеткость также рискованна, потому что она смазывает ответственность. «С учетом оступающихся банков следует опасаться, что Центральный банк даст подтолкнуть себя еще и на другие шаги. Все должно иметь свои границы. В первую очередь свои бюджеты должны приводить в порядок государства, они также имеют права и обязанности заставить подтянуться свои неблагополучные банки. Центральный банк может помочь при преодолении трудностей, но он не может взять на себя бремя с опережающим послушанием»55. Томас Майер, главный экономист Дойче Банка, продвинулся немного дальше. В конце 2012 года он в известной степени официально высказал оценку, что ЕЦБ «часть долгов уменьшит за счет раздувания инфляции»56. Это возможно сделать разными путями, в том числе и без покупок государственных облигаций, просто продолжением легкой денежной политики.

Политика спасения и основной закон

В моей профессиональной жизни мне часто приходилось иметь дело с юристами, и от этого у меня надолго остались яркие впечатления. Одно из них я испытал осенью 1988 года. В то время я работал в федеральном министерстве финансов руководителем отдела «Финансовые вопросы транспорта, инвестиции в транспорт», отвечая, в том числе, за соблюдение Закона о финансировании муниципального транспорта. Этот закон регулировал участие Федерации в финансировании в муниципальный транспорт. Как и при других регулируемых основным законом общегосударственных задачах по конкретному исполнению законов, он давал повод для конституционных споров между Федерацией и землями, которых во второй половине восьмидесятых годов стало намного больше.

Я не понимал логики, по которой наши юристы по вопросам конституционного права, а также Федеральный конституционный суд позиционировали себя в таких вопросах, и об этом я стал спрашивать ответственных руководителей отдела по конституционным вопросам, советника министерства Шеффера во время нашей совместной прогулки вдоль Рейна^57. Я спросил его: «Скажите, господин Шеффер, по каким критериям вы составляете свое мнение, когда вам нужно написать конституционное заключение?» – «Во-первых, я рассуждаю, какое решение предположительно может вынести конституционный суд». – «А по каким меркам конституционный суд делает свое заключение?» – «Они смотрят на бундесрат (парламент)». – «Что это означает?» – «Очень просто, если голоса в парламенте разделяются при незначительном большинстве, то, вероятно, предлагаемое изменение противоречит конституции. Если же в бундесрате преобладающее большинство выступает за изменения в законе, тогда оно, по всей видимости, соответствует конституции». Я был ошеломлен, узнав, что в Конституционном суде решающим критерием был скорее ориентированный на расстановку политических сил здравый рассудок, чем глубокое понимание сути дела конституционных вопросов.

Тогда я понял, что никогда не буду противопоставлять Федеральный конституционный суд широкому политическому течению. Так же обстояло дело с различными решениями вокруг евро. Приняв принципиальное решение по Маастрихтскому договору от 12 октября 1993-го, Федеральный конституционный суд уже подчеркнул главенство политики по отношению к конституции:

«Между тем здесь поднимается не конституционно правовой, а политический вопрос. Осуществление валютного союза без одновременного или следующего непосредственно за ним политического союза является политическим решением, за которое должны нести политическую ответственность назначенные для этого органы. Если выяснится, что желаемый валютный союз невозможно осуществить без (еще не желательного) политического союза, то для этого потребуется новое политическое решение, которое должно приниматься так же, как и предыдущее»58.

Представляя жалобу стабилизационного механизма евро, Дитер Мурсвик в мае 2010-го, будучи процессуальным представителем депутата бундестага Петера Гаувайлера, аргументировал, с моей точки зрения, очень убедительно:

«Нарушение принципа No-Bail-Out с помощью стабилизационного механизма евро является не разовым, так сказать, точечным нарушением договора. Более того, постоянно нарушается правовая концепция, которую содержит договор для обеспечения стабильности денег, с помощью рассматриваемых в этой связи различных «пакетов спасения», которыми Европейский союз и страны еврозоны обходят запрет No-Bail-Out и заменяют его совершенно другой концепцией общей ответственности за трансфер… То, что происходит со стабилизационным механизмом в контексте с принятым ранее решением о помощи Греции, это де-факто изменение основной концепции договорных положений по обеспечению стабильности евро. В политическом плане можно спорить о том, целесообразен ли такой отход от прежней концепции. Однако в юридическом отношении такое фундаментальное изменение концепции возможно только путем официального изменения договора. Законы об одобрении Маастрихтского договора и последующие договоры не дают никакой основы для такого фундаментального изменения концепции»59.

От этого главного аргумента Федеральный конституционный суд уклонился, вынеся следующее решение:

«Поскольку податель жалобы… жалуется также на не предусмотренное договором изменение… концепции для обеспечения стабильности цен, то его конституционная жалоба недопустима… Податель жалобы недостаточно обоснованно изложил, в какой мере внутригосударственные требования к особой ответственности немецких законодательных органов в европейском интеграционном процессе… могли быть соблюдены… В особенности не требуется решения о том, когда меры немецкой государственной власти, не имеющие отношения к договору, в состоянии влиять на первенствующее право союза или дополнять его материально и конституционально, и могут быть обжалованы в процедуре жалобы Конституционному суду на закон об одобрении международных договоров»60.

Когда Федеральный конституционный суд назвал относящиеся к делу доводы подателя жалобы в целом недостаточно обоснованными, он уклонился от высказывания о том, имеет ли место при мерах по оказанию помощи фундаментальное изменение концепции договорных положений и как его следует оценивать с конституционной точки зрения. Иоахим Ян назвал решение «Carte blanche» («карт-бланшем») и очень метко сформулировал свою политическую сущность:

«У очень большой коалиция спасателей евро сейчас свободный путь: Федеральный конституционный суд недвусмысленно пояснил, что он может пресечь действия политики только при явном превышении внешних границ. А она, впрочем, имеет единоличное право оценивать вероятность бюджетных рисков и их посильность для экономики. То, что в трансфертном союзе не должно быть автоматизма, как одновременно заявил председатель суда Андреас Фоскуле, это не что иное, как признание только на словах. Так как такая динамика уже заложена в сегодняшней финансовой подушке спасения. А по-настоящему действовать это начнет после запланированного расширения и увековечения».

У решения есть далеко идущие логические связи. Обозначенная им свобода действий в финансовых вопросах ставит под сомнение надежность конституционного тормоза для задолженностей, до того как он вообще приобрел практическое значение:

«Кто хочет, тот пусть прочтет из решения по меньшей мере аргумент против введения евробондов. Но четких границ оно, к сожалению, не установило. Вероятно, не желая этого, судебное решение указывает сторонникам все новых спасательных пакетов даже лазейку: долговой тормоз, который бундестаг даже включил тем временем в Основной закон, действует, правда, для взятия кредитов, но – по крайней мере по тексту – не для принятия на себя гарантий. Судьям из Карлсруэ явно нечем было бы возразить, если бы дюжина политиков по вопросам бюджета во время будущей паники в связи с кризисом сразу бы гарантировала десятикратную сумму годового федерального бюджета в пользу государств-должников Греции, Италии, Испании и Португалии. Ведь формально бюджетное право – якобы главное право любого парламента – даже тогда было бы не нарушено»61.

Маленьким утешительным призом было только то, что суд укрепил права депутатов бундестага, подтвердив, что немецкий бундестаг не может передать свою ответственность за бюджет какими-то неопределенными полномочиями в области бюджетной политики другим действующим лицам. Любая крупная, связанная с расходами мера солидарной помощи Федерации должна быть каждая в отдельности одобрена бундестагом^62.

Этим решением повсеместно провалилась попытка создавать барьеры национального права против дальнейших изменений содержания и основных условий валютного союза. Что бы бундестаг ни принял большинством голосов, все будет также осуществимо. Однако решение заметно ограничило автономную свободу действий федерального правительства. И это тоже прогресс. К тому же конституционный суд уже один раз «подправил», когда он 28 февраля 2012-го решил, что решения о важных мерах по оказанию помощи по спасению не должны приниматься небольшой специальной комиссией^63.

С хорошим обоснованием можно аргументировать, что постоянный механизм стабилизации евро ЕSМ представляет собой такой широкий шаг в направлении к трансфертному союзу и союзу по материальной ответственности, что он уже больше собственно не покрывается Основным законом, несмотря на парламентскую оговорку. Так как Федеральный конституционный суд, очевидно, не намеревается проводить здесь определенную границу, то эксперты по административному праву Вольфганг Каль и Андреас Глазер предложили провести народный референдум, который будет назначен бундестагом. Этим они хотели освободить «Федеральный конституционный суд от бремени решения все или ничего, так как внутренний конфликт грозил разорвать суд изнутри… или принципом демократии, или принципом правового государства»64. Идея хороша, но она может быть реализована только с точки зрения политического благоразумия. Оружие административного права с принятием решения Федерального конституционного суда по европейскому стабилизационному механизму стало тупым.

Шестнадцать саммитов по кризису и много спасательных зонтиков

25 марта 2010-го главы государств и правительств стран еврозоны заявили о своей готовности при необходимости дополнительно предоставить Греции к средствам МВФ собственные двусторонние кредиты.

По отношению к принципу No-Bail-Out это был первоначальный случай грехопадения, он привел в провозглашенном бундестагом 7 мая 2010-го законе о финансовой стабилизации валютного союза 65 к правомочию на гарантии для федерального правительства на 22,4 млрд €.

И только 14 дней спустя, 22 мая 2010-го, бундестаг принял закон о стабилизационном механизме евро^66. Он дал право федеральному правительству «брать на себя гарантии всего до 123 млрд €, если эти чрезвычайные меры необходимы для сохранения платежеспособности пострадавших государств, для того чтобы обеспечить финансовую стабильность в валютном союзе».

Этот закон стал следствием саммита по кризису от 7 мая 2010-го, на котором было принято принципиальное решение о «зонтике спасения» евро, который в последующие недели был наполнен содержанием. Так, от одного саммита по кризису к другому продолжалось в течение следующих 18 месяцев. Таким образом «Европейский фонд финансовой стабилизации» (ЕФФС), гарантированный странами еврозоны фонд для уплаты долгов, многократно «укреплялся» и «делался более гибким».

Повышение максимального объема гарантий от Германии с 123 млрд € до 211 млрд € с принятым 13 октября 2011-го Законом об изменении стабилизационного механизма приобрело силу закона^67. Временный ЕФФС должен быть заменен на Европейский стабилизационный механизм (ЕSМ). Осенью 2011-го существовало представление, чтобы использовать средства из долгового фонда как «эффект рычага» и для относительно надежных кредитных траншей других кредиторов. Это в итоге не состоявшееся усилие не увеличило бы, правда, объем ответственности, но увеличило бы вероятность того, что ответственность наступит. Рамки ответственности ЕФФС – это только часть прямой и косвенной общей ответственности Германии, а она в сумме выше, чем в два раза.

Многочисленные саммиты по кризису выполняли не только постоянную работу по перестройке и увеличению «зонтика спасения» евро. Они, кроме того, прилагали усилия для установления лучших норм по стабилизации для национальных бюджетов и для бо́льшей экономической и финансово-политической координации. Казалось, что на этом саммите был достигнут «прорыв», но спустя несколько дней после этого выяснилось, что всплыли новые вопросы, а на старые вопросы были даны неверные ответы.

Корреспондент газеты «Франкфуртер альгемайне цайтунг» FAZ в Брюсселе, Вернер Мусслер, писал в декабре 2011-го по поводу своего опыта с 16 саммитами по кризису за два года: «Уже в течение двух лет мы ездим в режиме кризиса, а конца не видно… До следующего заседания всегда есть время подумать. Но какое отношение имеет обсуждавшееся ранее с остальными проблемами и как это сказывается на главном? Можем ли мы сказать, как будут обстоять дела с валютным союзом через два, три года? Будет ли он еще существовать?.. Особенность нахождения решений в ЕС заключается в том, что компромиссы на саммите оставляют много места для интерпретаций, чтобы после этого все оказались в выигрыше. Однако это только означает, что многие вопросы остаются нерешенными»68.

Так продолжалось и после декабря 2011-го, а изменений не видно и к весне 2012-го, ко времени выхода в свет этой книги.

Покупка облигаций ЕЦБ: Изгнание из рая

Первоначальное грехопадение, связанное с принципом No-Bail-Out, состоялось в Европейском совете 25 марта 2010-го в Лиссабоне. А первородное грехопадение относительно запрета денежного государственного финансирования произошло в ночь с 8 на 9 мая 2010-го на телефонной конференции ЕЦБ и советов центральных банков. Это произошло непредвиденно, но не без чьей-либо вины. Бундесбанк и его президент за недели до решения в Лиссабоне упустили возможность занять достаточно твердые позиции. Не действовали больше убеждения, которые нашел Аксель Вебер, после того как на телефонной конференции совета ЕЦБ в ночь на 9 мая было принято роковое решение против возражений его и Юргена Штарка: «Покупка государственных облигаций таит в себе значительные риски для стабилизационной политики, и я критически смотрю на эту часть решения»69.

В политике для официального высказывания был и благоприятный момент, когда еще можно было повлиять на динамику развития. Но в Бундесбанке его определенно упустили. То есть, если кризис был настольно серьезным, что требовал нарушения договора при государственных поддержках госбюджетов, тогда он действительно был достаточно опасным, чтобы оправдать обход запрета денежного финансирования со стороны ЕЦБ. Катастрофа в тогдашнем решении о покупке облигаций Греции, Португалии и Ирландии заключалась не во влиянии на денежную политику. Эта политика тогда еще поддавалась управлению, она остается управляемой и в 2012-м, когда закупленные запасы достигли объема 230 млрд € (состояние на февраль 2012-го).

Запрет денежного государственного финансирования можно сравнить с состоянием целомудрия, для сохранения которого необходимо соблюдение определенных границ. Но после того как физическая преграда была однажды преодолена, для дальнейших действий больше не существует убедительных объективных границ.

Чисто формально можно даже привести такие аргументы, как это сделали президент ЕЦБ Трише и большинство членов совета центральных банков: первичного финансирования государственных бюджетов не будет, покупка облигаций будет осуществляться исключительно на вторичном рынке. То, что это создавало только экономические предпосылки, для того чтобы открыть для заинтересованных стран первичный доступ, было написано на следующей странице. Программа покупок превратилась в постоянное мероприятие и год спустя была расширена на Испанию и Италию. С ростом запасов ненадежных облигаций в своем портфеле ЕЦБ утратил часть своей свободы мнения и принятия решений: сейчас уже было невозможно высказываться за банкротство или урезание долгов стран, заинтересованных в программе покупки облигаций. Это создало бы большие пробелы в собственном капитале ЕЦБ или истощило его, а также потребовало бы дополнительных денежных взносов акционеров.

Поэтому уже было невозможно объективно анализировать, например, проблемы Греции: в 2012-м государственная задолженность Греции без второго пакета помощи достигла бы 190 % ВВП. Выплата процентов по ней требовала 8 % ВВП, государственный дефицит все еще составляет 7 %, а дефицит доходно-расходного баланса также около 7 % ВВП^70. Эти совершенно абсурдные цифры взывают к банкротству или очень сильному урезанию долгов. И чтобы спасти репутацию ЕЦБ, во избежание формального дефолта нашли сюрреалистичное решение – сподвигнуть банки на «добровольный» отказ от части их требований. Это еще больше повысило недоверие рынков к государственным облигациям еврозоны, так как если не было формального невозврата кредита – ведь отказ от долгов был «добровольным», – то ничего не выплачивали и компании по страхованию кредитов, даже если договоры были заключены, так как это предполагало формальную констатацию неуплаты кредита. Достигнутая в октябре 2011-го договоренность о «добровольном» отказе от долгов частных кредиторов оказалась для рынков капитала снарядом, разорвавшимся в канале ствола, после чего в Европейском совете в декабре 2011-го было решено в будущем полностью отказаться от урезания долгов в подобных случаях. Это превращает сверхзадолженность в кризисных государствах в постоянную и доводит логику спасения до абсурда, к тому же из-за этого драматично повышается бремя согласований фискальных программ режима экономии^71.

Общая ответственность Германии: риски и вероятности

Статиcтика различных поручительств, гарантий и авансовых платежей немного напоминает состояние ледового спортивного дворца в Бад-Райхенхале^72: если крыша не обваливается, что наблюдалось в течение десятилетий, значит, нет и никаких убытков. Но если она обваливается, то ущерб огромен. Нет только специалиста по контролю состояния, который бы заранее мог надежно рассчитать вероятность и стоимость обвала для программ спасения евро.

Для сравнения можно привести еще один пример: сторонники атомных электростанций в течение десятилетий указывали на то, что риск «GAU» (максимально опасной возможной аварии) из-за плавления стержней следует оценивать как крайне незначительный. Тем не менее из-за этого маловероятного случая все равно возможна крупная, очень опасная авария. Этой аргументации в основном придерживались политики в области энергетики вплоть до событий на АЭС «Фукусима». А теперь выступают за прекращение использования атомной энергии.

Когда Ганс-Вернер Зинн в феврале 2011-го впервые составил из различных компонентов список общих рисков гарантий Германии^73, политики встретили его так же, как когда-то 40 лет назад было с критиками атомной энергии: здесь теоретические риски суммировались с минимальной вероятностью наступления. Но сами расчеты, которые регулярно актуализировал Институт экономических исследований, в конечном итоге нельзя было подвергать конструктивной критике. Весной 2012-го расчет приходящейся на долю Германии ответственности перспективно выглядел следующим образом:

– 190 млрд € – доля Германии в ЕSМ

(22 млрд € наличными, 168 млрд € в качестве гарантий)

– 15 млрд € – доля в МВФ на «зонтики спасения»

– 12 млрд € на поручительства из бюджета ЕС (ЕФФС)

– 253 млрд € на поручительства для ЕФФС

(включая 20 % потенциал увеличения)

– 2 млрд € на долю в МВФ в пакете спасении для Греции

– 94 млрд € для покупки ЕЦБ государственных облигаций при прекращении платежей стран, переживающих кризис

– 197 млрд € на обязательства для системы TARGET при прекращении платежей стран, переживающих кризис^71.

Вместе это составляет 763 млрд €. Эти убытки возникнут в таком размере в том случае, если евросистема из-за неплатежеспособности некоторых стран-членов развалится. Тогда общие убытки ЕЦБ будут распределены среди тех членов, которые в результате окажутся платежеспособными. Это малореальный случай. В настоящее время система выстроена так, что постоянно растущие сальдо «TARGET» южных стран продолжают финансироваться ЕЦБ. Это, правда, повышает непрерывно латентные риски ответственности, но настоящий риск возникнет тогда, когда попытаются прервать эту цепочку. В валютном союзе также ничего не дается даром. «Когда рушится система твердого курса, если дефицит (платежного баланса) истощил валютные резервы Центрального банка, то валютный союз может разрушиться в том случае, если сильные страны откажутся финансировать постоянно растущие дефициты финансово слабых стран»75.

Если сильные страны не откажутся платить, то они будут ослаблены постоянно растущим бременем оказания помощи, хотя это на длительный срок не поможет странам с дефицитом бюджета. Штефан Хомбург высказывает такое мнение: «Когда главы европейских государств и правительств нарушили договор и покончили с запретом поддержки, они открыли ящик Пандоры, который больше невозможно закрыть даже новыми строгими правилами. Поэтому задолженность будет на годы вперед постоянной проблемой Европы и бременем для европейских отношений»76.

Экономическое правительство и фискальный союз

К самым ярким понятиям, которые все время возникают в дебатах вокруг спасения евро, относятся «экономическое правительство» и «фискальный союз».

Франция, Италия и другие южные страны еврозоны под «экономическим правительством» понимают регулярные встречи стран еврозоны, на которых будут более конкретно согласовываться национальная и финансовая политика, преимущественно с целью склонить северные страны к постоянному расширению спроса, к большему повышению зарплат и к снижению профицитов доходно-расходного баланса. Под «фискальным союзом» южные страны в идеальном случае понимают создание пула общих финансовых ресурсов, по меньшей мере общей финансовой ответственности, преимущественно с помощью евробондов. Типичной является критика французского социалиста Арно Монтебурга, депутата Европейского парламента, и в случае победы Франсуа Олланда кандидата на должность министра, будто бы Германия «в одностороннем порядке снизила затраты для предприятий… Стоимость евро завышена, потому что это служит интересам Германии. План конкурентоспособности – это немецкий план. Мы требуем переориентации по всем этим пунктам»77. «Экономическое правительство» и «фискальный союз» с точки зрения южных стран имеют целью уменьшить конкурентное преимущество Германии и других северных стран и добиться ответственности севера за государственные расходы южных стран.

Федеральное правительство Германии, напротив, с самого начала кризиса евро понимало под этими двумя понятиями усилие установить обязательные нормы для солидного государственного финансового хозяйства и создать для этого режим контроля и действенные санкции. Налицо сомнительный компромисс: за возобновленное и уже в прошлом необоснованное обещание стабильности южных стран они получают право участия в совместном решении в экономической политике северных стран и доступ к финансовым ресурсам. И с немецкой стороны снова слышится аргумент: на жесткие требования с другой стороны необходимо что-то предпринимать.

Становится понятно, какое гигантское нарушение управления вызвал отказ от принципа No-Bail-Out. При соблюдении этого принципа все были равны. Политика государств в конечном счете убедила рынки, что динамика задолженностей была продолжительной, а внешнеэкономическая позиция стабильной. Германия не получила возможности давать предписания другим суверенным государствам для их политики. Но после того как был открыт ящик Пандоры под названием «зонтик спасения», ЕЦБ также оказался втянут в акции по спасению, а Германия вдруг оказалась в роли большого сильного брата, который дает предписания другим и от которого требуют больше любезности, сострадания и разумной уступчивости.

Стремление прийти к единому мнению привело осенью 2012-го к так называемому «Six-Pack», пакету из шести правовых предписаний и директив ЕС, касающихся

– осуществления эффективного контроля за бюджетной политикой,

– мер по корректированию чрезмерных макроэкономических дисбалансов,

– ускорения и разъяснения действий при чрезмерном дефиците,

– требований к рамкам бюджетной политики стран-членов, которые в целом должны укрепить надзор Европейской комиссии за экономической и финансовой политикой стран – членов еврозоны. Этот пакет, занимающий в ведомственном бюллетене Европейского союза 47 напечатанных убористым шрифтом страниц, вступил в силу 13 декабря 2011-го^78. Он предлагает как сторонникам экономического правительства и фискального союза, так и приверженцам более строгих стабилизационных норм множество точек соприкосновения для государственных бюджетов.

Прогрессом является запланированная в рамках «Six-Pack» система раннего обнаружения: в этой системе индикаторы по государственным бюджетам, по внешнеэкономической деятельности, по стоимости рабочей силы, по занятости и частным задолженностям должны рассматриваться в комплексе. Проблематичным является используемый термин «дисбаланс», во всяком случае, для сферы внешнеэкономической деятельности: профициты и дефициты доходно-расходных балансов, так же как и слишком высокая или слишком низкая конкурентоспособность одной национальной экономики, очевидно, рассматриваются как в равной степени вредные 79. Здесь снова проявляется то мышление, которое сорок лет тому назад привело к «теории локомотива».

Но огромная проблема растущих сальдо в системе TARGET при индикаторах раннего обнаружения вообще не затрагивается. При этом все еще увеличивающийся кризис платежного баланса является по своей значимости центральным индикатором того, что «что-то идет не так, как нужно»: он отражает именно ту часть дефицитов доходно-расходного балансов южных стран в еврозоне, которые участники рынка не готовы больше финансировать. До того как «Six-Pack» смог продемонстрировать свою пригодность и эффективность, случился скандал на саммите по евро 9 декабря 2011-го.

Межгосударственный договор

Президент Саркози и канцлер Германии Меркель внесли предложение узаконить

– тормозной механизм для долгов для национальных бюджетов стран еврозоны,

– контроль за ним со стороны Европейской комиссии,

– юридическую проверку осуществления соответствующей финансовой политики со стороны Европейской судебной палаты в Европейском договоре (AAEU).

Так как Великобритания не давала своего согласия без учета ее представления о регулировании европейского финансового рынка, то участники саммита наконец согласовали принятые межгосударственного договора стран-участниц наряду с договором ЕС, который также должен быть ратифицирован парламентами участвующих стран. В дни после саммита это отмечалось как большой прорыв. Но фактически предмет договоренности был первоначально очень незначительным, как показало соответствующее сообщение Европейской комиссии от 12 декабря 2011-го: «На европейском саммите 8 и 9 декабря 26 из 27 государств-членов высказались за жесткие, решительные меры в кризисе задолженностей и проложили путь для межгосударственного договора, который должен привести к большей интеграции, дисциплине и конвергенции. С договором должна появиться возможность соблюдать вновь изданные предписания по долгам и дефицитам». В качестве договорных обязательств были названы:

– поддержка рекомендаций комиссии в связи с процедурой при сильно превышенном дефиците с автоматическими последствиями при нарушениях,

– утверждение правила по обеспечению сбалансированного бюджета и признание судебной практики судебной палаты при реализации этого положения^80.

На саммите в конце 2011-го не продвинулись дальше доклада Делора, представленного в апреле 1998-го, с которого все началось, а там было сформулировано очень четко:

«Функционировать экономический и валютный союз сможет лишь в том случае, если поведение правительств и других действующих лиц в экономике во всех странах-членах будет непротиворечивым и разумным. Иначе нескоординированная и расходящаяся политика по национальным бюджетам подорвет монетарную стабильность и приведет к дисбалансам в реальном экономическом и финансовом секторе сообщества.

В сфере государственных бюджетов требуются обязательные регулирующие положения, которые… будут предусматривать эффективные верхние границы для бюджетных дефицитов отдельных стран-членов…

Установление среднесрочного общего курса в финансовой политике, включая объем и финансирование глобального бюджетного сальдо, то есть как национальных бюджетных позиций, так и бюджетных позиций сообщества^81.

Средства массовой информации также быстро заметили, что собственно ничего нового в договоренностях не было. Роланд Тиши писал по этому поводу: «И таким образом, Европа снова пришла туда, откуда начались ее блуждания: в Маастрихт. Все положения, которые сегодня отмечаются как успех, содержались уже в Учредительном пакте по евро 1992-го, и даже в юридически допустимой форме. Но национальные государства не дают так быстро посадить себя на цепь… Нет судебного пристава, который наложит печать – скажем – на остров Самос. Таким образом, все стабилизационные обещания остаются лишь политическими волеизъявлениями»82. Йозеф Йоффе очень метко добавил к этому: «Новым является только автоматика санкций, но не бойтесь. Ведь решение будет принимать Европейский суд. То есть политика расходов в руках судьи!»83 Financial Times выразила опасение, что «новые правила либо недейственны, либо, если они действуют, то из-за своей жесткости они действуют только во вред финансовой и конъюнктурной политике»84.

Закрепленный в Основном законе Германии долговой тормоз имеет существенные пробелы в положениях и отсутствие четкости в исполнении. Он еще не выдержал испытания на практике (см. главу 7). Неясной остается до первого процесса роль Конституционного суда Германии при его реализации. Подобное относится и к европейскому уровню. Европейский суд мог бы, пожалуй, вначале контролировать, как выполняются договорные обязательства по законному закреплению национального долгового тормоза странами еврозоны. Будет ли долговой тормоз целесообразным способом выполняться государственной финансовой политикой, напротив, очень трудно проверить. Во всяком случае, до сих пор традицией Европейского суда было наказывать только явные нарушения права ЕС. Обязательный долговой тормоз по немецкому образцу должен преодолеть два препятствия: сначала он должен «притормозить» национальные законодательные процессы, а потом практика применения должна соответствовать немецкому пониманию права^85.

На европейском саммите 31 января 2012-го – спустя два года после отказа от принципа No-Bail-Out как ведущего элемента Маастрихтского договора на саммите в Лиссабоне – для ограничения и контроля долгов был принят межгосударственный договор, за который проголосовали все страны ЕС, кроме Великобритании и Чехии. Этот договор после его подписания главами государств и правительств, которое произошло 1 марта 2012-го, должен быть еще ратифицирован в национальных парламентах. Ирландия даже решила провести референдум по одобрению договора^86.

– Все подписавшие договор государства должны закрепить долговой тормоз (золотое правило) на национальном уровне, «предпочтительно» в конституции. Согласно этому структурный, не связанный с конъюнктурой государственный дефицит не должен, как правило, превышать 0,5 % ВВП.

– Для каждого государства устанавливается специфическое для страны среднесрочное целевое значение. Тот, кто еще не достиг своей цели, должен представить график достижения целей. Временные отклонения возможны при экстренных обстоятельствах, но они должны запустить корректирующий механизм.

– Тот, у кого долги составляют более 60 % ВВП, должен ежегодно сокращать выходящую за пределы 60 % часть в среднем на одну двадцатую.

– При процессе по дефициту, который назначается по законодательству ЕС в том случае, если государство превышает 3 % – ную границу новой задолженности, рекомендации Европейской комиссии могут быть отклонены только квалифицированным большинством голосов.

– Помощь из действующего с середины 2012-го «зонтика спасения» евро ЕSМ может получить только тот, кто ратифицировал фискальный пакт и установил долговой тормоз.

– Фискальный пакт должен вступить в силу 1 января 2013-го после того, как его ратифицируют не менее 12 государств еврозоны^87.

Так как межгосударственный договор не является частью законодательства ЕС, то Европейская комиссия не может подавать жалобу в Европейский суд. Это должно сделать подписавшее фискальный пакт государство, если Европейская комиссия установит нарушение договора. Жалоба возможна лишь в том случае, если государство не вводит долговой тормоз, но не в том случае, если оно его не выполняет.

Бундесбанк прокомментировал: «Несмотря на потенциальное укрепление фискальных правил фискальным пактом вовсе не вводится «фискальный союз». За рамками договора о стабилизации и развитии не предусмотрены никакие права принятия решительных мер европейского уровня по отношению к национальной финансовой политике. Они не имеют места и тогда, если согласованные национальные нормы на практике исполняются неадекватно»88.

Спустя несколько дней после саммита недовольный председатель Бундесбанка Вайдеман критиковал: «Заданные нормы для национальных фискальных правил пока еще оставляют значительную свободу действий, и на европейском уровне не контролируется, в какой степени они в действительности соблюдаются». Краеугольный камень для настоящего фискального союза еще не заложен. До тех пор пока не будет «центрального права принятия решительных мер» при продолжении неправильного фискального поведения, нельзя рассчитывать на обобществление ответственности за долги^89.

В главе 7 более подробно рассматривается, в какой мере фискальный пакт может внести подходящий вклад в преодоление кризиса государственной задолженности еврозоны. В случае если фискальный пакт будет действовать, он сможет способствовать тому, чтобы государственные долги стран еврозоны были на длительное время посильными. Но сам по себе он не дает решения для дисбалансов в доходно-расходных балансах и структурах затрат, которые сложились между северными и южными странами еврозоны^90.

«Окончательный» пакет для Греции

При более трезвом рассмотрении ясно только одно: более чем через два года после начала акций по спасению в марте 2010-го постоянное улучшение ситуации среди трех «спасенных» тогда государств отмечается только в Ирландии. В этой стране внутренние усилия привели к заметному улучшению ситуации с конкуренцией. В Португалии вновь избранное правительство прилагает усилия, есть успехи в оздоровлении государственного бюджета, но в улучшении конкурентоспособности и снижении доходно-расходного дефицита его нет (см. главу 7).

Греция же, напротив, более чем за два года упустила все обязательства по консолидации. Структурных решений греческой проблемы не заметно даже в общих чертах (см. главу 7). Динамика торгового дефицита превзошла самые худшие ожидания, продолжается сокращение внутреннего валового продукта и отсутствуют реальные идеи, как можно достичь большего экономического роста и продуктивной экспортной экономики. И поэтому, несмотря на растущие сомнения, еврогруппа решилась на второй пакет, который был утвержден 9 марта 2012-го:

– Из средств ЕФФС (с еще не определенной долей МВФ) будет предоставлено дополнительно 130 млрд €. 100 млрд € из них – это государственная помощь. 30 млрд € – облигации ЕФФС для частных инвесторов, которые пострадали от урезания долгов.

– Частные инвесторы отказываются от 107 млрд € своих требований из 200 млрд €. Они получат на 30 млрд € облигации ЕФФС и на 63 млрд € новые греческие государственные облигации с процентной ставкой 3,65 %, срок действия которых 30 лет.

– Наряду с этим остается еще 150 млрд € долгов государственных инвесторов и организаций, а значит, сокращенные греческие долги составляют примерно 250 млрд €91.

Пакет такой дорогой помощи концентрируется на том, чтобы не допустить государственного банкротства. Но в финансовых трудностях греческих предприятий и общем тяжелом положении с кредитами ничего не изменится^92.

Но так как Греция и дальше будет иметь высокий текущий дефицит государственного бюджета от 8 до 10 % ВВП, то и дефицит доходно-расходного баланса останется высоким. А экономического роста не предвидится, и по всем прогнозам опять не будет достигнута цель снижения государственной задолженности Греции до 2020 года с уровнем 120 % ВВП, как это было предусмотрено в планах «тройки» и, собственно говоря, что должно было бы стать предпосылкой для пакета помощи. Поэтому уже намечается следующий пакет помощи весной 2012-го, и он уже был объявлен Вольфгангом Шойбле перед голосованием в бундестаге 23 февраля 2012-го. Он предусмотрительно написал депутатам: «Нет гарантий, что выбранный путь приведет к успеху… Возможно, это не последний раз, когда немецкому бундестагу придется заниматься вопросами финансовой помощи Греции»93. В 2015 г. уже 85 % всех греческих долгов будет находиться у государственных учреждений, то есть риски возьмут на себя европейские, преимущественно немецкие, налогоплательщики. Нуриэл Рубини полагает, что эти долги в конце концов придется списывать^94. Оценки со стороны «тройки» свидетельствуют о том, что уже в 2015 году может потребоваться дополнительный пакет помощи в 50 млрд €95. Тогда Греции удастся взвалить на плечи своих партнеров государственный долг, который выше, чем греческий ВВП. Для банкротства Греции спасателям недостает только мужества, а влияние банковского лобби было слишком большим^96.

Однако смены правительств в Греции, Италии, Испании и Португалии дают повод надеяться, что по меньшей мере консолидация государственного бюджета в еврозоне впредь будет осуществляться более серьезно. Но будут ли осуществимы меры по реформированию, которые придадут национальным экономикам южных стран больше гибкости и структурной конкурентоспособности, это остается под вопросом. Поэтому неизвестно, можно ли будет восстановить конкурентоспособность этих стран без девальвации или без реформ, равнозначных девальвации. Такой процесс в любом случае мог бы длиться годы. Ганс-Вернер Зинн предсказал в начале 2012-го: «Спасение будет продолжаться и в результате выльется в трансфертный союз»97.

«Большая Берта» ЕЦБ

Президент Франции Саркози высказался в СМИ, что саммит 9 декабря 2011-го свидетельствовал о рождении новой Европы, с одним лагерем, с большей солидарностью между странами. Но есть и другой лагерь, который следует только логике Общего рынка. Под «другим лагерем» имелась в виду Великобритания^98. Если переводить слово «солидарность» как евробонды, а «регулирование» как ограничение конкуренции, тогда разделение Саркози указывает на опасность, что традиционная немецкая позиция будет раздавлена до неузнаваемости операциями по спасению. Хольгер Штельцнер считает, что переосмысление договора ЕС по пути межгосударственных договоров может привести к тому, что «конкуренция между государствами как двигатель роста экономики и благосостояния в сообществе будет отменена»99.

Взгляд на совместную валюту может измениться: в экономическом мышлении, идущем от конкуренции и Общего рынка, единая валюта при определенных условиях могла бы стать только разумным дополнением. Однако она грозит превратиться в самоцель, достижение и гарантии которой, по-видимому, стоят любых жертв. При этом легко расплывается взаимосвязь между целями и средствами и теряется соотношение затрат и доходов.

Как уже упоминалось, Марио Драги при своем вступлении в должность в качестве президента ЕЦБ поначалу сбил с толку главных экономистов банков и англосаксонские СМИ, когда исключил денежную государственную задолженность как принципиально противоречащую договору и не соответствующую полномочиям ЕЦБ. Покупки облигаций теперь осуществлялись очень осторожно. Но тем больше ЕЦБ обрадовал рынки и удивил в декабре 2011-го и в феврале 2012-го двумя крупными долгосрочными сделками по рефинансированию, которые предоставляли банкам на три года ликвидность в неограниченном размере под процентную ставку в 1 %, и при этом еще были снижены требования к необходимости предоставления гарантий. Этими возможностями на сумму более чем в один миллиард евро воспользовались в первую очередь банки южных стран еврозоны.

Перефразируя игру слов с «базукой», Драги назвал это массивное наводнение рынков «Большой Бертой», намекая на самую крупную 420-мм пушку, созданную в Германии в 1914 году^100. Своим чувством юмора он намекнул на то, что такой род денежной политики может встретить в Германии особенно большие возражения. И не ошибся. Президент Бундесбанка Вайдеман написал ему предостерегающее письмо, в котором высказывался относительно либерализации в политике обеспечения гарантий, предостерегал от репутационных рисков и требовал возврата к стандартной денежной политике с единым действующим стандартом качества для безопасности во всей еврозоне. К тому же он высказал опасения против растущих сальдо TARGET. Вероятно, не случайно это письмо сразу же нашло дорогу в редакцию газеты FAZ. Неслучайным было и то, что Ангела Меркель в Европейском совете демонстративно похвалила Марио Драги и экспансивную политику ЕЦБ. Журнал Der Spiegel по этому поводу самодовольно замечает: «Это самое замечательное в деньгах Драги. Они закрывают проблемы, и не только проблемы банкиров, но и проблемы политиков»101.

Противоположность интересов была явно налицо. Среднесрочные инфляционные заботы для федерального правительства не представляют большой проблемы, но им приветствуются любые уменьшения нагрузки, которые может дать рискованная денежная политика для того, чтобы сгладить трудности стран с бюджетным дефицитом в еврозоне.

Тем временем ЕЦБ со своей денежной политикой по трем направлениям глубоко втянулся в тему спасения:

– С одной стороны, Quantitative easing (количественное смягчение) за счет покупки государственных облигаций проблемных стран. Любой режим банкротства с реструктурированием долга для одной из этих стран принес бы ЕЦБ миллионные убытки. Этим ЕЦБ заключил крайне опасное пари, что государственные бюджеты каждой из этих стран можно санировать и без банкротства.

– Механизм системы TARGET привел к тому, что дефициты платежного баланса южных стран de facto предварительно финансировались Центральным банком. В режиме национальных валют финансирование дефицитов платежного баланса всегда доходило до определенной границы, когда валютные запасы эмиссионного банка были исчерпаны, а зарубежные партнеры отказывались принимать в качестве платежа национальную валюту. Этой естественной границы больше нет, отсюда неограниченный марш во все более высокие TARGET-сальдо. Драги сам видит проблему и считает, что есть «основания наблюдать дисбалансы, так как в валютном союзе с хорошо функционирующим межбанковским рынком вовсе не дойдет дело до требований TARGET таких масштабов»102.

– Растущее недоверие к государственным облигациям многих стран еврозоны и проблематика TARGET привели к тому, что проблемы рефинансирования многих банков в еврозоне осложнились. Банки с избытками ликвидности предпочитают скорее размещать их под минимальный процент в ЕЦБ, чем давать взаймы на межбанковском рынке. Таким образом, многие банки отпадают в качестве покупателей государственных облигаций. Это подтолкнуло ЕЦБ в декабре 2011-го на беспримерный шаг: предоставить банкам на три года неограниченный кредит под минимальную ставку рефинансирования, который был исчерпан на 489 млрд €. Последующая акция 29 февраля 2012-го привела к дальнейшему использованию 530 млрд €103.Целью этих двух акций было облегчить банкам покупку государственных облигаций кризисных стран. В известной степени верили в погашение этих акций, ведь это были операции, не связанные с риском: 1 % денежной стоимости ЕЦБ и 4,83 % доход от процентов за итальянскую государственную облигацию с согласованным сроком действия. Ее затем можно предъявить ЕЦБ в качестве гарантии и получить снова деньги под 1 %. Таким образом, ЕЦБ при его шефе Драги покупал себе вначале только время^104.Главный экономист Коммерцбанка Йорг Кремер справедливо заметил в этой связи: «ЕЦБ все больше берет на себя роль государственного банкира и помогает всем с помощью печатного станка»105. Кроме того, эта акция облегчила странам с бюджетным дефицитом дальнейшее финансирование дефицитов их доходно-расходных балансов, однако этим же одновременно обострилась проблема растущих TARGET-2-сальдо^106. Однако такая политика ЕЦБ ведет к тому, что межбанковский рынок продолжает иссякать, а коммерческие банки становятся все более зависимыми от дешевых денег ЕЦБ. Зачем стараться получить соответствующий доступ к капиталу, если они могут проще и дешевле получить деньги в ЕЦБ? Возвращение в нормальные условия тем самым станет еще тяжелее для денежной политики^107.

Нерешенная проблема заключается в том, что даже самая смелая и инновационная денежная политика ЕЦБ в конечном итоге не сможет заменить отсутствие конвергенции стран – членов еврозоны^108. Симптомом массивного участия ЕЦБ является огромное расширение его балансового итога с 1,5 триллиона € в конце 2008-го до более чем 2 триллионов € в марте 2012-го^109. Бывший главный экономист ЕЦБ Юрген Штарк сказал по поводу этого роста: «Баланс евросистемы гигантский не только по своему масштабу, но и ужасающий по своему качеству. Беспокоит перемещение тяжести с краткосрочных на долгосрочные требования. Это усложнит возможность вернуть свободную денежную политику»110.

Немецким банкам деньги не нужны. Они купаются в ликвидности и почти не пользуются возможностями рефинансирования национального банка^111. Почти невозможно скрыть, что «Большая Берта» является не общей мерой в области денежной политики для всего валютного пространства, а лишь целенаправленной помощью от дефицита ликвидности и падающей кредитоспособности банков в южных странах еврозоны^112. Вероятно, так следует понимать высказывание генерального директора Федерального союза немецких банков Михаэля Кеммера: «Достаточное обеспечение ликвидностью подавляет симптомы, а не причины. Нужно действовать так, чтобы банки становились конкурентоспособными и не давали усыпить себя выходящей из берегов ликвидностью»113.

Темпы инфляции являются классическим запаздывающим индикатором денежной политики. Может пройти много времени, пока слишком экспансивная денежная политика найдет свое отражение в повышающихся ценах. В настоящее время (февраль 2012-го) инфляционные ожидания на ближайшее будущее в еврозоне являются стабильными и составляют примерно 2 %. Наблюдавшиеся в начале 2012-го средние темпы инфляции в еврозоне в 2,7 % подстегиваются прежде всего быстро растущими ценами на импортируемую энергию^114. Не ощущается также какого-либо особого давления при существующей стоимости труда. Удельные затраты на рабочую силу в еврозоне возросли в 2011-м на 1,3 % после того, как за год до этого они упали на 0,7 %115. Однако ЕЦБ в своих публикациях в том числе при анализе цен и затрат традиционно отказывается от каких-либо исследований различий в динамике развития в разных странах зоны евро. Поэтому исследователи были не в состоянии обнаружить за прошедшие годы растущие диспропорции между членами еврозоны и сделать целенаправленные предложения для их устранения.

Сумма всех экспансивных нетрадиционных мер не подорвала веру в способность и волю ЕЦБ проводить ориентированную на стабильность политику, но она и не способствовала его укреплению. Повышаются риски, что политика ЕЦБ когда-нибудь станет действовать инфляционистски. Прежде всего медленно разрушается вера в то, что ЕЦБ в случае сомнения в первую очередь будет ориентировать свою политику на сохранение стабильности стоимости денег. Очень внимательно фиксировалось, как ЕЦБ в начале марта 2012-го скорректировал свой среднегодовой инфляционный прогноз на 2,4 % вверх. И лишь в 2013-м темпы инфляции, по его мнению, упадут до 1,6 %. Драги, правда, отверг предположение, что ошибка с инфляционной целью заключается в экспансивной денежной политике, и вместо этого возложил ответственность на цены за электроэнергию и сырье^116. Но они, точно так же, как и курсы акций и цены на недвижимость, подстегиваются экспансивной денежной политикой во всем мире, в которой ЕЦБ между тем участвует в первых рядах. Намечается опасность, что слишком свободная денежная политика вновь, как и в первой половине прошлого десятилетия, финансирует фондовый пузырь^117.

Уже по поводу первой акции облагодетельствования деньгами в декабре 2011-го газета «Хандельсблатт» писала, что непосредственная задача ЕЦБ, сохранение цен, вряд ли имеет какое-то отношение к фактическим реальным акциям. «Та организация, которая начала когда-то свою работу в традиции стабилизационной политики Бундесбанка, менее чем через два года кризиса евро превратилась в универсальное оружие. Она является спасителем банков, финансистом государства, машиной для печатания денег и одновременно bad bank (плохим банком)»118.Умный президент ЕЦБ Марио Драги видит как риски проводимой им политики, так и вред для постепенно ухудшающейся репутации ЕЦБ, но пытается успокоить немцев многочисленными выступлениями, в которых хвалит немецкую стабилизационную культуру^119. Это действует не очень убедительно, поскольку слова и дела расходятся. Его предшественник Жан-Клод Трише, который начал расставание ЕЦБ с моделью Бундесбанка, выступил с заявлением, что национальные банки впредь долговременно должны будут обеспечивать стабильность финансового рынка средствами денежной политики, то есть достаточным количеством денег и низкими процентами^120. От традиций Бундесбанка это очень далеко.

Такое представление соответствует требованию англосаксонских экономистов, а также главных экономистов крупных банков, уменьшить путем инфляции часть накопившихся государственных долгов посредством продолжения политики низких процентов и достаточной денежной массы^121, но не соответствует той роли, которая отводится ЕЦБ как преемнику Бундесбанка Маастрихтским договором. Бывший главный экономист ЕЦБ Юрген Штарк писал по этому поводу в конце декабря 2011-го в своем прощальном письме сотрудникам, предупреждая об «иллюзии верить в то, что денежная политика может решить большие структурные и фискальные проблемы в еврозоне». Он предостерег также от опасности для сохранения стабильности цен^122. В кадровом составе совета директоров тоже заметны перемены: бывшее доминирование северных стран уступило место преобладанию южан. Единственный немец в правлении, бывший госсекретарь по финансовым вопросам Йорг Асмусен, является в настоящее время путешествующим «главным дипломатом» ЕЦБ, кроме того, он занимается строительством нового здания для администрации ЕЦБ. Президент немецкого национального банка Йенс Вайдман не может больше, как прежде, поиграть с главным немецким экономистом в совете Центрального банка в бильярд 123. Это выглядело бы так, будто бы он тоже утратил поддержку федерального правительства. Он стал одиночным бойцом за стабилизацию стоимости денег^124.

Ганс-Вернер Зинн формулирует это очень кратко: «ЕЦБ должен был строить свою работу по образцу Бундесбанка. Но этого, к сожалению, не случилось. Иначе бы Бундесбанк не оттеснялся на позиции меньшинства при каждом решении по покупке государственных облигаций и по качеству гарантий для кредитов на рефинансирование. Совет ЕЦБ на 70 % находится в руках Club Med (неофициальное название сообщества государств средиземноморского региона. – Прим. пер.) и Франции»125.

Очевидным стало в последние годы непременное желание стран евро держаться за единую валюту, которое больше сказывается на оценках на рынках, чем достигнутые до сих пор скудные результаты акций по спасению. Но на рынки также накладывало отпечаток и то, что деятельность валютного союза происходит при продолжающихся нарушениях законодательства, а это приносит с собой самостоятельные опасности: «Функционирование современной бумажной валюты основывается на доверии, это в первую очередь связано с сохранением лежащего в его основе правопорядка. Неуважение правил валютного порядка почти всегда является началом конца такого порядка»126.

Марио Драги и его «Большая Берта» фатально напоминают о долгом времени триумфа, а в итоге о катастрофической политике американского президента Центрального банка Алана Гринспена. Его продолжительная стратегия дешевых и достаточных денег привела прямиком к мировому финансовому кризису 2007–2009, хотя в течение десяти лет эту стратегию одобряли и хвалили 127 (см. главу 6).

5. «Преимущества» валютного союза. Задаваясь принципиальным вопросом

Появился бы евро, если бы мы в 1992 году знали то, что мы знаем сейчас?

По известному высказыванию Клаузевица, первой жертвой войны является правда, и в дискуссии о единой европейской валюте, похоже, дело обстоит так же: Маастрихтский договор исключил как принцип Bail-Out государственных бюджетов, денежное государственное финансирование со стороны ЕЦБ и прописал независимость ЕЦБ, а также обеспечение стабильности цен, как его первоочередную обязанность. Сегодня еврозона де-факто несет коллективную ответственность за государственные долги, ЕЦБ по самые уши влез в монетарное финансирование и тесно втянут в санирование государственных бюджетов. Цель обеспечения стабильности цен тихо отступает назад по сравнению с целью любой ценой сохранить евро.

Единая валюта политически умерла бы летом 1992 года, если бы кто-либо из тогдашних деятелей или комментаторов смог бы заглянуть в 2010–2011 годы. Министр финансов Шойбле, дававший интервью газете Süddeutsche Zeitung, на вопрос «не сделали ли тогда архитекторы евро ошибку», тем не менее ответил: «Нет, мы не сделали ошибки. Но то, что мы действительно не могли предвидеть, так это опасности экономического заражения, которая чрезвычайно выросла из-за все большей экономической и технологической глобализации. Если бы Греция с долей экономических показателей в ЕС в 2,4 % раньше попала бы в затруднительное положение, то многие этого вовсе бы не заметили. А сегодня из-за этого мгновенно возникает проблема для всей зоны евро»1.

Шойбле целенаправленно избегает говорить о правде и замалчивает центральный пункт. «Не экономическая и технологическая глобализация» представляет опасность заражения греческим кризисом. Если бы еще существовали драхмы, то экспортный кризис для изюма или маслин так же, как греческое государственное банкротство, мало бы кого заинтересовал. Риск заключается, скорее, в самой единой валюте и в коллективном пренебрежении установками Маастрихтского договора с самого начала валютного союза.

Вольфганг Шойбле известен чуть ли не как фанатичный приверженец объединенной Европы. Но ему и многим другим единая валюта уже в 1992-м, при одобрении Маастрихтского договора, служила преимущественно средством для достижения более высокой цели. В 1992-м ответственные за приятие решений политики смирились с экономическими рисками ради политической цели, а сегодня преемники тогдашних ответственных политиков представляют возникшее из-за этого вынужденное положение как безальтернативное. Но это верно лишь тогда, когда нет возможности вернуться к прежнему состоянию до валютного союза.

Для поведения нынешних политиков также есть вывод Гидеона Рахмана: «For reasons of pride, fear, ideology and personal survival, it is extremely hard for European leaders to accept that the euro is a large part of the problem. Instead the search for other explanations of the economic crisis: Countries have failed to stick to the rules. The have lied. Europe needs new political structures. The bazooka is not big enough. The markets are irrational. The people are revolting»2.

«Из соображений гордости, страха, идеологии и личного выживания чрезвычайно трудно для европейских лидеров согласиться с тем, что евро является большой частью проблемы. Вместо поиска других объяснений экономического кризиса, надо признать: страны не смогли соблюдать правила. Они лгали. Европа нуждается в новых политических структурах. Одной базуки недостаточно. Рынки иррациональны. Люди начинают бунтовать». Обидно признаваться, что высказанные первоначально политэкономические сомнения относительно единой валюты большей частью подтвердились и что евро как таковой способствовал возникновению и поддержке кризиса в Европе.

Рухнет ли Европа, если рухнет евро?

Поэтому велико искушение прекратить любые дискуссии на тему целесообразности единой валюты. Очень удачна формулировка Ангелы Меркель: «Если рухнет евро, то рухнет и Европа», поскольку никто в Германии, кроме нескольких представителей Немецкой национальной народной партии и правых популистов, не хочет нести ответственность за развал Европы. Но от этого подразумеваемая в этой фразе причинная связь не делается более правильной.

Ни Общий рынок, ни общая внешняя и военная политика, ни дальнейшее демократическое развитие европейских институтов, ни постепенное усиление элементов федеративного государства в Европейском союзе не предполагают в обязательном порядке наличие единой валюты или что это каким-то образом всем принесет облегчение. Получается как раз наоборот: при подготовке к введению единой валюты немецкий политический класс был уверен, что чуть ли не по законам природы вскоре появится политический союз, потому что иначе валютный союз не будет стабильным. Увы, этого не случилось. Евроскептики в итоге оказались правы, а политического союза пока все еще не предвидится.

Верным в высказывании Меркель является другое: соотношение между успехом или неуспехом евро, с одной стороны, и дальнейшей европейской интеграцией, с другой стороны, асимметрично: функционирующий евро автоматически ничуть не поднимает Европу до небес федерального государства. Но развал еврозоны мог бы иметь негативные последствия для дальнейшей интеграции Европы, он может запустить политическую динамику, которая поставит под сомнение уже достигнутые шаги по интеграции.

Поэтому необходимо сделать все, что укладывается в рамки разумного, для того чтобы защитить евро, но отнюдь не любой ценой. Цена, которая платится за евро, была бы слишком высокой, например, в том случае, если результатом стала бы общая фискальная ответственность в еврозоне. Она была бы также слишком высокой, если бы основные условия единой валюты на длительное время препятствовали бы экономическому развитию в южных странах или ограничивали бы добросовестную конкуренцию в странах евро.

Приблизится ли Германия к швейцарским условиям?

Мы, немцы, должны при этом остерегаться извращенного мессианского чувства по отношению к Европе, которое можно объяснить только немецкой историей: Германия в ХХ веке своим стремлением к военному превосходству в Европе очень сильно нарушила жизнь во всем мире. После двух мировых войн стало ясно, что процветающая совместная жизнь в Европе требовала сплочения народов и государств в европейскую интеграцию. Этим правильным путем Германия идет уже 60 лет вместе со своими партнерами. И этот путь совсем не обязательно приведет европейское общество к краху.

Немцы, хотя и склоняются к тому, чтобы воплотить свои традиционные качества величия и мощи на европейском уровне, но теперь связанные с идеей рейха надежды и ожидания проецируют на Европу. Европейский валютный союз является частью этой проекции. Этот несколько смелый тезис я проиллюстрирую двумя цитатами.

Три бывших и один действующий министр иностранных дел от СвДП написали в совместной статье, содержание которой большей частью заслуживает одобрения: «В Германии уменьшается численность населения. Влияние национальных государств в глобализованном мире уменьшается. Ни одна страна, в том числе и Германия, не имеет веса, чтобы одной влиять на важные центральные решения в политике и экономике»3.

Все это очень хорошо. Но нужен ли нам поэтому евро? У Австралии, Канады, Швеции и Швейцарии его нет, а это лига, в которой стареющая Германия с низкой рождаемостью в будущем будет играть демографически второстепенную роль. Сейчас сокращающаяся численность населения является причиной того, что Германия вынуждена будет раствориться в Европе.

Еще грубее действует Зигмар Габриэль. Вначале он противопоставляет «чистый внутренний рынок Европы с большой конкуренцией, то есть основной логикой Общего рынка с 1958 года «внутриевропейской солидарности», и полагает, что в этом случае «нам следует сразу отказаться от проекта евро и с ним от всех иллюзий по поводу других политических общностей в ЕС, как, например, от общей внешней политики и политики безопасности. Но тогда Европа как политический Global Player (глобальный игрок) погибнет. Мы «ошвейцаримся»: экономически относительно успешные, а в политическом плане не имеющие никакого значения»4. Признаю, я бы с удовольствием «ошвейцарился»: уже 160 лет эта страна живет в мире, и ВВП на душу населения в пересчете на паритет покупательной силы у нее выше немецкого уровня на 30 %. (Здесь у Зигмара Габриэля просвечивает высокомерие по отношению к меньшему соседнему государству, которое я, с точки зрения швейцарцев, счел бы нетерпимым.) Явно, что от немецкого нрава мир не улучшится, и даже обходным путем через Европу.

Неправомерное использование евро для целей, не связанных с валютой

Очевидно, для четырех министров иностранных дел и для Зигмара Габриэля важным в первую очередь является не экономическая польза или вред, который евро приносит Германии: для них евро прежде всего политическая монета в большой европейской powerplay (силовой игре). Но для такого серьезного дела, как валюта, евро – принципиально неверный и (как показали последние годы) очень опасный ход. Ошибка при рождении евро заключалась в том, что его политические отцы рассматривали эту валюту как политический проект – с французской стороны это было средство для лучшего контроля и сковывания немцев, с немецкой стороны – первая ступень к политическому союзу – и при этом отцы-основатели упускали, что единая валюта развернет действия, которые никто не планировал и которые оказались почти не поддающимися управлению.

Все политики вместе хотели евро, для того чтобы поддерживать роль Европы в мире. При этом забыли о том, что валюта как таковая всегда бывает такой же сильной, как стоящая за ней экономика. В то время как Общий рынок сделал Европу сильнее посредством расширения конкуренции и торговых отношений, единая валюта обострила неравенство между северными и южными странами и затруднила последним адаптацию. В конце концов, это привело ко все еще продолжающемуся длительному кризису.

Если планировалось использовать евро как «средство для объединения европейских народов», которое будет способствовать европейскому единению, то все получилось наоборот. Анализ в главе 3 показал: многие страны евро имели бы сегодня меньшую частичную безработицу, конкурентоспособную экономику и лучшие перспективы на будущее, если бы они не были частью Европейского валютного союза. Евро также не оправдал ожидания как проект по повышению европейской дружбы народов. С психологической точки зрения он скорее принес с собой недоверие и отчуждение: многие греки чувствуют себя так, будто бы немцы мелочно придираются к ним, во Франции множатся голоса, выражающие страх перед немецким доминированием. «Введение евро создало напряженность и конфликты, которых иначе бы не было», – считает американский экономист Мартин Фельдштайн^5. Но высказывается очень сухо: «But breaking up the Monetary Union would be difficult and costly. Unfortunately, that potential cost was not concidered when the European political leaders decided to adopt the single currency»6. «Но выйти из валютного союза будет трудно и дорого. К сожалению, вовсе не учитывалась потенциальная стоимость, когда европейские политические лидеры решили принять единую валюту»6.

Евро как катализатор европейской интеграции

Часто используется аргументация, что вызванная единой валютой необходимость более эффективной координации и согласованности действий более ускоряет интеграцию, чем это было бы без евро.

Аргумент в принципе правильный: катастрофическое положение официальной финансовой статистики в Греции и антиконкурентное регулирование на итальянском рынке труда вряд ли так волновали бы европейскую общественность при их самостоятельной валюте. Сейчас они представляют проблему потому, что могут негативно повлиять на функционирование единой валюты.

Однако открытым остается вопрос: «Катализатор чего?» И это важно, так как становится все более ясно, что речь идет о центральном определении направления развития.

Созданный в 1958 году и непрерывно развивающийся Общий рынок был рассчитан на либеральную конкуренцию. В большом экономическом пространстве товары, услуги, труд и капитал должны перемещаться по возможности свободно. Государственное регулирование не должно ограничивать конкуренцию, но по возможности активизировать ее. Роль управляемых цен и национальных ограничений конкуренции должна быть по возможности ограничена. Искажающих конкуренцию государственных дотаций быть не должно. Стражем этой нормативной базовой политической ориентации была и остается Европейская комиссия, достаточно часто вопреки ожесточенному сопротивлению многих стран-членов.

В эту модель входит также и то, что ЕС подпитывает свой по сравнению с экономической мощью очень скромный центральный бюджет из таможенных пошлин и отчислений членов, так как не имеет собственных налоговых источников и не имеет права брать кредиты. Бюджетное хозяйство стран-членов принципиально автономно, Маастрихтские критерии и их исполнение и по сей день остаются инородным телом. И в такой ситуации Европейская комиссия совместно с Европейским парламентом борется за расширение власти. Поэтому эти институты выступают за центральный контроль над бюджетной политикой, за большую совместную ответственность, и в конечном итоге также за евробонды^7.

В течение многих десятилетий система в принципе удерживала баланс, потому что комиссия сняла конкурентные ограничения и поддерживала Общий рынок, но при этом поборола оппозицию в связи с различием интересов стран-членов. Страны-члены, с другой стороны, были едины в том, чтобы бюджет ЕС оставался маленьким, а национальные бюджеты сильными.

Но сейчас провал Маастрихтской концепции по единой валюте ввел в игру новый элемент: горизонтальную помощь стран-членов друг другу или общему институту на европейском уровне, которая была введена со «спасательными парашютами», кроме того, обсуждаются дальнейшие меры. Все концентрируется в основном на таких вопросах материальной ответственности, как поручительство в рамках ЕФФС. Вводимый с 2012-го ЕSМ уже предполагает значительные взносы стран-членов. Там, где есть ответственность, будет и использование. Стали вдруг обсуждаться различные формы совместной ответственности, при том что не всем участникам кажется ясно, какие принципиальные, оправдавшие себя после создания ЕЭС принципы подвергаются сомнению.

Средства для структурной поддержки ЕС всегда были ограничены и к тому же очень далеки от системы общей ответственности. Сейчас же обсуждаются инструменты, идущие намного дальше, чем бюджетное регулирование в федеральных землях в Германии. Федеральные земли всегда были влюблены в идею выпускать займы, чтобы получать доход от преимуществ процентного курса. Федеральные министры финансов, последний раз Петер Штарк в 2008-м в рамках комиссии по Федерализму-2, всегда с усмешкой отклоняли это.

Нельзя исключить, что фактическая или предполагаемая вынужденная необходимость спасения евро пошатнет позиции, которые уже более полувека были определяющими для развития ЕС: центральной здесь является позиция, что непосредственным источником благосостояния Общего рынка является честная конкуренция и что каждая страна имеет право сама пожинать свои плоды, а не делить их с другими.

Катализатором для коренного изменения направленности политики формирования экономического порядка ЕС была бы в этом случае суета вокруг спасения от кризиса евро. Но в функции евро как катализатора я вижу не преимущества, а только большую опасность.

Внешняя торговля и внутренний рынок

Твердые курсы валют или отсутствие рисков обменных курсов валют способствуют внешней торговле и экономической интеграции. Это было постоянным контраргументом для единой валюты. Подпитывался этот контраргумент шоковым опытом с гонкой девальвации валют после обвала золотого стандарта в тридцатые годы прошлого столетия и затем вновь большими колебаниями валютных курсов после краха Бреттон-Вудской системы в начале семидесятых годов.

Если нужно оценить конкурентные условия на основе курсов обмена валют, то нужно посмотреть на реальные эффективные валютные курсы, а это значит, что необходимо привлечь динамику цен в ассортименте товаров различных стран. Федеральный банк разработал в начале семидесятых годов индикатор для ценовой конкурентоспособности. Развитие этого индикатора с 1972-го по 2010-й показано в таблице 1.4, а именно, отдельно от выбранных стран без Европейского валютного союза и стран валютного союза. Рассмотрение этих цифр вызывает глубокую задумчивость: с 2000-го по 2010-й ценовая конкурентоспособность Германии по сравнению со странами вне валютного союза снизилась на 17 %, а по сравнению со странами валютного союза она, наоборот, выросла на 9 %. Но одновременно выросла торговля со странами, не входящими в валютный союз, в то время как торговля с партнерами валютного союза непрерывно утрачивала значение (см. таблицу 3.6).

Это общая тенденция. Руководители крупных предприятий видят основные направления для экономического роста их предприятий все больше и больше вне Европы: чаще всего с 39 % назывался Китай, затем с 22 % США, с 15 % Бразилия, с 14 % Индия и с 12 % Германия. Франция в этой номинации с 5 % оказалась на седьмом месте, на уровне Японии и Австралии^8.

Единая валюта нанесла вред конкурентоспособности южных стран зоны евро по сравнению с Германией и по сравнению с остальным миром. Это сократило торговлю внутри зоны евро. Единая валюта, таким образом, воспрепятствовала экономической интеграции в валютном союзе, вместо того чтобы способствовать ей. Конечно, никто не знает, как проходило бы развитие без валютного союза. Возможно, сильное повышение значимости д-марки еще сильнее снизило бы ценовую конкурентоспособность Германии, чем фактически получившиеся 17 %? Повредило бы это немецкой экономике? Этого никто не знает. Во всяком случае, немецкая внешняя торговля с 1970 до 2000 г. справилась с заметными смещениями в конкурентоспособности^9.

Как бы то ни было: Германии не нужен евро, для того чтобы обеспечить и защитить свою конкурентоспособность на будущее, а конкурентоспособности стран с менее сильной экономикой на Западе и юге еврозоны единая валюта не пошла на пользу.

И европейскому внутреннему рынку евро также не нужен, для того чтобы он мог функционировать^10. Он по всем прогнозам без евро развивался бы даже лучше. У Нидерландов и Австрии традиционно уже в течение многих десятилетий существует тесная связь с экономикой Германии. Национальные банки этих двух стран всегда учитывали это и ставили во главу угла своей денежной политики стабильное соотношение обменного курса валюты и немецкой марки. Курсы шиллинга и гульдена за многие десятилетия не изменились, и денежная политика в обеих странах обеспечивала достаточную ценовую конкурентоспособность. У экономики Франции лучшими были годы с 1980-го по 1998-й, когда французская денежная политика в ЕВС де-факто опиралась на якорную (резервную) валюту д-марку.

Для историка экономики Вернера Абельсхаузера важно при этом: пароль «Рухнет евро – рухнет Европа» опасен, потому что является неверным. Вполне достаточно всеобъемлющей европейской валютной системы с твердыми курсами валют для того, чтобы добиться важнейших целей валютной политики без продолжительного политического стресса^11. Эта система должна была по возможности охватить всю Европу. Конечно, она была бы открыта для необходимых согласований отдельных государств. Конечно, такие соображения исторически бессмысленны после того, как евро уже был введен. Но это не делает их основное экономическое содержание менее правильным! То, что имеет экономический смысл, имеет лучшие шансы на выживание.

Защита евро происходит в настоящее время (к началу 2012-го) не из-за экономической выгоды, которую он творит, а из-за рисков и финансовых потерь, которые принес бы с собой распад валютного союза. Поэтому банки выступают за удержание евро, и поэтому Йозеф Акерман в последние месяцы своего пребывания в должности охотно выступал как крупный европейский государственный деятель. У его главного экономиста Томаса Майера вполне заметна раздвоенность, когда он в случае распада валютного союза, с одной стороны, высказывает опасения относительно дальнейшего объединения Европы, а с другой стороны, выразил суть едва разрешаемой основной проблемы так:

«Ответственные политики в области экономики, кажется, до сих пор не полностью поняли масштабы кризиса платежного баланса». Речь идет о «внутренней девальвации из-за намного большей гибкости на рынках товаров, услуг и труда», но которая в сравнении с изменением номинальных валютных курсов требует «много времени». «В течение этого времени необходимо профинансировать дефициты платежного баланса». В конце он последовательно требует «финансирования несостоятельных государственных должников со стороны Центрального банка, даже если из-за этого повысится… потенциал для инфляции»12.

Рост экономики и занятость

Вышеприведенные цитаты заканчивают праздничную статью Томаса Майера по случаю 10-летнего юбилея евро как наличных денег. После благосклонного кивка в сторону европейской идеи делаются выводы относительно ошибок при рождении евро и рисков сегодняшней ситуации. Слова «рост» и «занятость» в статье не встречаются. Но из всего контекста становится ясно, что, во всяком случае, для южных стран воздействие как на одно, так и на другое было скорее негативным.

Для Германии утверждается противоположное, но, к сожалению, не надежными данными. Правда, руководитель компании McKinsey в Германии Франк Маттерн, говорит: «Мы обязаны евро одной третью экономического роста»13. Но немецкий экономический рост и без того в среднем за годы евро был довольно скромным, а более детальный анализ к тому же показывает, что данные McKinsey основываются на неподтвержденных предположениях, как развивался бы обменный курс д-марки без евро и как она повлияла бы на внешнюю торговлю. Но это – с позволения сказать – гадание на кофейной гуще.

Президент федерального союза оптовой и внешней торговли Антон Бернер считает, что экономическое значение общей европейской валюты для Германии переоценивается: «Для нас важен свободный рынок, нам не обязательно нужна одинаковая валюта… Мы можем жить без евро»14. А в середине января 2012-го Вольфганг Райтцле, председатель правления Linde AG, высказался в том смысле, что выход из евро (которого он не желает) не повредит немецкой экономике, скорее наоборот: «Уже спустя пять лет Германия по сравнению с азиатскими конкурентами могла бы чувствовать себя еще сильнее»15. Растущее число лидеров немецкого бизнеса тоже, кажется, придерживаются этого мнения, но похоже, что еще не пришло время высказывать его открыто.

Что остается?

«Введение евро… снизило стоимость транзакций для некоторых промышленников и бизнесменов и их сроки, но также и для сферы туризма… А это имеет свою цену. Введение евро отобрало у еврозоны важную переменную – обменный курс – и важную политику – денежную политику. А это кое-чего стоит. Это ограничило степень свободы системы»16. Здесь профессор экономики Вацлав Клаус – бывший министр финансов и сегодняшний чешский президент – высказывает простую истину, которую не может оспорить даже самый большой энтузиаст евро.

А каким был прежний экономический и политический эквивалент? Простой ответ: постижимого эквивалента (еще) нет, как нет и ни дивиденда мира, ни дивиденда благосостояния. Постижимы пока только затраты и риски.

С исторической точки зрения единая валюта следовала за политическим единством почти автоматически. Особое преимущество она принесла, став частью общей экономической интеграции, но не по собственному праву. Европейский валютный союз исторически был не первым случаем, когда суверенные государства пытались ввести единую валюту. Но, вероятно, впервые единая валюта использовалась с целью привести в движение цепь событий, которая из-за своей неизбежности должна была закончиться политическим союзом. В эту рискованную игру играли прежде всего немцы. Французы, итальянцы, испанцы или греки, используя евро, хотели в первую очередь перевести к себе низкие проценты, стабильность и покупательную способность д-марки, но наверняка они не имели в виду европейское федеральное государство. Однако возможность трансфертного содружества и общей ответственности всегда встречала у них симпатии.

6. Мировой финансовый кризис, системный вопрос и чему из этого можно научиться?

Пусковым механизмом и предшественником – но не причиной – кризиса евро был мировой финансовый кризис, разразившийся летом 2007-го, который в 2008–2009-м привел к самому резкому спаду экономической активности в индустриально развитых странах со времен мирового экономического кризиса семьюдесятью годами раньше. Этот кризис многих шокировал темпами финансово-экономических процессов заражения во всех странах и континентах. Очевидно, риски в течение многих лет недооценивались оттеснялись или их вовсе не хотели замечать. Эксперты тоже старались не видеть приближения кризиса. Весной 2007-го для Международного валютного фонда небо все еще казалось безоблачным. В сентябре он оценивал потребность списания с баланса банков из-за кризиса на 200 миллиардов долларов^1. Затем он полтора года шел вслед за реальностью до тех пор, пока его оценки весной 2009-го не остановились на 4000 миллиардов долларов^2.

Последствия мирового финансового кризиса пока еще полностью не преодолены, но из него также не извлечены уроки. Предыстория и драма мирового финансового кризиса имеет много граней, и разные исторические повествования дают, как мне кажется, убедительные ответы. История, которую я сейчас расскажу в общих чертах, я считаю очень убедительной. Должно было соединиться несколько причин, для того чтобы возникла смесь такой взрывной силы, которая вспыхнула летом 2007-го.

История кризиса

Повторяющийся каждые сто лет спад инфляции из-за глобализации

Семидесятые годы прошлого столетия были десятилетием большой инфляции до тех пор, пока, наконец, ограничительная экономика, сформированная монетарной денежной политикой в Америке и Европе на рубеже восьмидесятых годов, не сломила инфляционные ожидания (см. главу 1) и открыла фазу относительно стабильного развития цен. Одновременно постепенно стал заметен индустриальный подъем Китая и других дальневосточных стран. Растущий ввоз промышленных товаров из стран с низкими ценами импортировал ценовую стабильность. Но растущее конкурентное давление на мировых рынках для продаваемых промышленных товаров ограничило также возможности для повышения расходов по заработной плате в промышленно развитых странах. Это конкурентное давление обеспечило достаточно стабильные цены: в семидесятые годы среднегодовые темпы инфляции в США составляли еще 7,2 %, в восьмидесятые годы уже 4,7 %, а в конце девяностых темпы инфляции составляли 2,5 %3, и на этом уровне они по тенденции остаются и сегодня. Однако одновременно растущее конкурентное давление из дешевых стран сместило в промышленно развитых странах соотношение сил между капиталом и трудом: реальные заработные платы находились в состоянии застоя или повышались очень медленно, частично они падали, в то время как прибыли предприятий заметно росли. Выражением этого смещения с начала восьмидесятых годов явился бум акций во всем мире.

США станут должником, Китай – мировым кредитором

Как ведущая промышленная держава мира, США до середины шестидесятых годов прошлого столетия традиционно имели положительный доходно-расходный баланс. Но эти излишки при постоянных колебаниях до начала восьмидесятых годов полностью исчезли. С тех пор США – снова с колебаниями – восстановили дефицит доходно-расходного баланса, который составлял с 2000-го в среднем 4,4 % в год (см. таблицу 3.7). Хотя инвестиции в американскую экономику, по сравнению с экономической мощью, были намного ниже европейского уровня, США экономили еще меньше, чем инвестировали, и закрывали возникшую из-за этого дыру в капитале все большими задолженностями за границей (см. таблицу 3.9).

Соответственно во всем мире росли долларовые активы. Так как доллар во многих национальных банках считается резервной валютой, а долларовые активы охотно держат во всем мире из-за их относительной надежности, до сегодняшнего дня никогда не существовало проблемы с финансированием дефицита доходно-расходного баланса. Сравнимые продолжительное время высокие доли дефицита во многих странах мира уже бы вызвали кризис платежного баланса, но не в случае с США.

С начала восьмидесятых годов дефицит американского доходно-расходного баланса дополнялся и подпитывался растущим бюджетным дефицитом^4. При президенте Клинтоне государственная задолженность Америки относительно ВВП сильно снизилась, а в конце пребывания Клинтона в должности были даже профициты бюджета. При президенте Буше большие снижения налогов и войны в Ираке и Афганистане уже задолго до мирового финансового кризиса явились причиной значительного структурного бюджетного дефицита, который еще больше усилился из-за последствий мирового финансового кризиса. Тем не менее американские государственные ценные бумаги пользуются во всем мире большим спросом для вложения капитала, за которые вкладчики соглашаются на низкие проценты, почти так же, как за немецкие ценные бумаги.

Так как капиталовложения, будь то американские государственные облигации, вклады в американских банках или другие долларовые ценные бумаги, в любое время ликвидны и в мире существует большая потребность в таких, достаточно надежных денежных вложениях, то вообще не было никаких проблем найти инвесторов для новых американских долгов. Повышающийся дефицит американского доходно-расходного баланса (и косвенно также государственный дефицит США) финансировался, видимо, сам по себе. Уже в девяностые годы все громче звучали голоса, что дефицит американского доходно-расходного баланса не может финансироваться постоянно. Один из этих голосов принадлежал Томасу Майеру, сегодня главному экономисту Дойче Банка. Но конца этому процессу пока не предвидится.

Кредиторы США находятся, естественно, прежде всего в тех странах, которые по сравнению с ними имеют профициты доходно-расходного баланса. И поэтому крупнейшим кредитором США сегодня является Китайская Народная Республика. Почти из 3,1 триллиона долларов валютных резервов около 1,2 триллиона она держит в виде американских государственных облигаций^5. Правда, это только 8 % американских государственных долгов из почти 15 триллионов долларов на сегодняшний день. В целом же почти 4,7 триллиона долларов, то есть 31 % американских государственных долгов, находятся в руках иностранцев^6. Сюда же нужно добавить все остальные денежные требования зарубежных кредиторов к должникам в США. Из суммирования дефицитов доходно-расходного баланса США с 1999 г. (см. таблицу 3.7) можно заключить, что чистая внешняя задолженность США составляет примерно 50 % ВВП, то есть примерно 7,5 триллиона евро.

О том, что такая динамика на долгосрочную перспективу является тревожной, не нужно строить никаких иллюзий. Ведь все основывается на доверии. Что стало бы с курсом доллара и с издержками оплаты процентов по американским государственным долгам, если бы только часть разбросанных по всему миру кредиторов США потеряла бы доверие и тоже только частично перераспределила бы свои вложения?

Легкая денежная политика, по-видимому, может быть безнаказанной

Последствия дефицитов американского доходно-расходного баланса можно в упрощенном виде представить следующим образом:

– Зарубежный экспортер меняет долларовые поступления от своего экспорта в США в своем центральном банке.

– Часть этих долларов используется не для того, чтобы оплатить закупки в США (они экспортируют меньше, чем импортируют), а переходит в качестве активов в какой-то американский банк.

– На базе прироста активов банк может увеличить выдачу кредитов.

– Выданные в кредит деньги служат для того, чтобы финансировать дальнейший импорт в США или экспорт из-за границы.

– Зарубежный экспортер меняет долларовые поступления и т. д… (смотри выше).

Все это до тех пор, пока заграница довольствуется оплатой в дальнейших долларовых активах вместо оплаты в реальной стоимости, представляет собой как бы неограниченный станок благосостояния: из года в год страна могла тратить больше без влияния на инфляцию, чем она зарабатывает, и при этом еще избегать инфляции. Зарубежные товары поступают в страну по таким низким ценам, что зарубежные производители не имеют шансов слишком повышать свои цены. Но если давление в связи с ростом заработной платы и увеличением издержек станет слишком сильным, то часть производства перемещается в Мексику, Китай или Индию. Расчет приходит не скоро из-за растущей зависимости, которая как раз и означает растущую внешнюю задолженность.

Самое замечательное состоит в следующем: долларовые вклады пользовались таким большим доверием потому, что зарубежные вкладчики довольствовались низким процентом. И это казалось оправданным стабильными ценами, которые были следствием давления, оказываемого зарубежными конкурентами. Это создавало идеальную базу для продолжавшейся в течение многих десятилетий экспансивной денежной политики, которая делала ставку на низкие проценты, доверие рынкам и дерегулирование. Она связана с именем Алана Гринспена, который с 1987-го по 2006-й был председателем Федеральной резервной системы США.

Вечный рост без кризиса

С его именем был связан возврат с неизвестной с пятидесятых годов ценовой стабильностью и длившимся в течение 20 лет постоянным ростом экономики без заметных падений. Казалось, что Гринспен нашел волшебную формулу для денежной политики и пользовался ставшим почти культовым почитанием. Он был великолепным экономистом и блестящим экспертом в области статистики и, очевидно, не предвидел, что его большей частью экспансивная денежная политика с ее низкими процентными ставками создавала предпосылки для жуткого мирового финансового кризиса. По отношению к рискам дефицита доходно-расходного баланса он был равнодушен, по отношению к регулированию – недоверчив. Он делал ставку на силу конкуренции и считал задачей денежной политики создавать по возможности большой рост экономики и занятости до тех пор, пока были гарантированы достаточно стабильные цены^7.

Путем стабилизации и влияния на ожидания и недопущения акционизма должны были быть обеспечены стабильные цены, на это была нацелена его политика. Он был слишком осторожным, чтобы, как другие верящие в рынок экономисты девяностых годов, провозглашать победу над конъюнктурным циклом и длительным ростом, но его действия служили этой политике.

Инфляция цен на ипотеки

Гринспен понял риск вздувания цен на ипотечном рынке и предостерегал с учетом рынка акций уже в девяностые годы от «irrational exuberance» (иррационального богатства). Однако он не верил, что можно отличить «настоящие» цены от «ненастоящих», и не считал задачей денежной политики влиять на рынки недвижимости до тех пор, пока не будет обеспечена общая стабильность цен.

Тем не менее перегрев вокруг так называемого «Доткомова кризиса»(dot.com-Crise) на рубеже нового столетия привел к ограничительной денежной политике. Однако после теракта 11 сентября 2001-го снова переключились на экспансию, и это придало новый губительный толчок крупнейшему пузырю на ипотечном рынке в США, ценовому буму в частном индивидуальном строительстве: с и без того очень высокого уровня цены на дома с 1999-го по 2007-й выросли только за 8 лет на 80 %8.

К тому же следует знать, что в США всегда была возможность покупать частные дома, имея небольшой собственный капитал. Стимул к этому повышался еще тем, что проценты за ипотечные долги в США по традиции всегда можно было вычесть из суммы дохода, облагаемого налогом. Стремительный подъем цен на недвижимость создал у большой части населения иллюзию богатства: люди все чаще закладывали имеющиеся дома, чтобы позволить себе больше потребления, и продавали дома с прибылью, чтобы покупать новые лучшие дома. Только за 6 лет, с 2001-го по 2007-й, задолженность частных домохозяйств в США выросла со 100 до 130 % имеющегося в распоряжении дохода^9.

Повсеместно распространялась иллюзия, будто путь к богатству состоит в том, чтобы имущественные ценности, повышавшиеся в цене – преимущественно недвижимость, – можно было финансировать долгами. Американский экономист Роберт Шиллер еще в 2000 году предостерегал от опасности имущественных пузырей 10 и правильно предсказал американский кризис на рынке жилья.

Subprime Loans (Ипотечные кредиты): формула богатства для всех

Повышавшиеся в США в течение десятилетий цены на недвижимость нанесли вред и без того слабо развитому чувству, что финансирование ипотеки за счет кредитов может таить в себе риски. Традиционно фондовый рынок США характеризовался тем, что два крупных федеральных американских ипотечных агентства – Fannie Mae и Freddy Mac – рефинансировали покупателей частных домов и часть рисков проводили по своим бухгалтерским книгам. Целью политики США традиционно является реализация возможности приобретения собственного дома также для слоев населения с не очень высоким доходом. Для этого в начале девяностых годов изобрели так называемые «Subprime Loans» – ипотечные кредиты, которые были задуманы как ссуды, заменяющие собственный капитал. Риск неуплаты казался ограниченным, так как стоимость домов постоянно росла.

Девяностые годы в США были также периодом финансовых инноваций.

– Путем секьюритизации банк мог превращать выданные им кредиты в имеющие хождение на бирже ценные бумаги, продавать их и передавать таким образом кредитные риски в другие руки. Банки зарабатывали на комиссионных.

– Увязывая в ценные бумаги различные риски, можно было, подобно тому, как действуют страховые компании, стабилизировать статистическую ожидаемую стоимость рисков, а также – как полагали – надежно рассчитать их.

– Это, в свою очередь, позволяло из связанных в одно целое кредитов кроить транши различной платежеспособности. Образовавшиеся из этих траншей ценные бумаги получали рейтинг. Таким образом появилась возможность, чтобы лучшие транши из кредитного портфеля, который состоял, например, только из Subprime Loans, также могли получить рейтинг А-А-А.

– Так как риски возможных убытков из структурированных ценных бумаг, видимо, можно было точно рассчитать, также было возможно застраховать риски возможных убытков. Покупатель займа заключал credit default swap – кредитный дефолтный своп (cds) – и выплачивал за это страховой компании единовременную сумму.

– Из составленных из самых плохих траншей ценных бумаг можно было смастерить новые ценные бумаги, которые имели чисто теоретическую статистическую ожидаемую стоимость.

Такой вот набор инструментов. Он очень быстро развился в плохо обозримые формы. Ведомство по надзору за деятельностью банков и ценными бумагами ни в интеллектуальном, ни в организационном плане не поспевало за ними. Комиссионные, которые полагались на каждой ступени вышеописанного процесса обработки, были существенными. Все делали ставку на то, что могли передавать свои риски с продажей ценных бумаг другому, а также на то, что риск невыплаты кредита был застрахован. Модели и методы становились все более отточенными. Вся цепочка кредитной системы, и в особенности крупные инвестиционные банки, зарабатывала на этом деньги.

Математические модели, которые рассчитывали риски, конечно, мало кто понимал. Еще меньше кто-либо занимался исходными вероятностями. Модели предполагали, что для каждого кредита, который стоял в начале цепочки, риск был соразмерно установлен, так как лишь в этом случае основывающиеся на них риски были информативными. Совершенно вне поля зрения оставалось получение базисных доходов, например, от регионального развития цен на жилье.

Использование злоупотреблений в моделях, конечно, не было предусмотрено, например, если какой-нибудь местный банк, для того чтобы заработать комиссионные, выдал ипотечные кредиты, не покрываемые потенциальной стоимостью дома, причем выдал заемщикам, которые были даже не в состоянии обслуживать кредит. Это злоупотребление происходило во все более растущих масштабах^11. Оно обострило проблему, когда цены на дома поначалу находились неизменными, а потом рынок начал разваливаться.

Крах: как испаряется капитал

Высокие цены на дома повысили предложения новых домов. В конце 2005-го инвестиции в жилищное строительство составляли 6,3 % американского общественного продукта, самый высокий уровень после достигнутого в период перед Корейской войной. Повышение предложений привело к тому, что цены с середины 2006-го упали, и одновременно для многих покупателей последних лет повысились ипотечные проценты^12. Рынок домов обрушился. Жилье приходило в упадок. У Subprime Loans неожиданно исчезла база, четверть должников задерживали платежи^13.

Этим был также изменен базисный курс во многих сложных синтетических ценных бумагах таким образом, который не могла предсказать ни одна математическая модель. Но как только вышли за пределы уровня первоначально лежащих в основе кредитных отношений, все превратилось в вопрос доверия к правильности математической модели и к серьезности участвующего в создании конкретной синтетической ценной бумаги финансового эксперта. Это доверие в течение года непрерывно разрушалось с разразившимся в августе 2007-го кризисом и окончательно рухнуло с банкротством банка Lehman Brothers в сентябре 2008 г.

Что же произошло? Сумма составляющих дала в итоге ядовитый коктейль:

– Благоприятствование фондовому пузырю вследствие длившейся в течение длительного времени слишком легкой денежной политики с низкими процентными ставками.

– Недостаточные кредитные стандарты относительно личной платежеспособности и достаточности собственного капитала.

– Отделение решения о выдаче от несения риска в кредитном соглашении.

– Передача рисков путем секьюритизации, а из-за этого незаинтересованность в качестве кредитного соглашения.

– Неоправданное доверие к стабильности математической модели риска

– Ложное стимулирование с помощью высоких комиссионных при структурировании и продаже синтетических ценных бумаг, в то время как риски передавались дальше.

– Недостаточность собственного капитала, слишком высокий леверидж[1] (действие рычага) на всех уровнях.

– Объективная непрозрачность продуктов.

– Отсутствие или недостаточность регулирования.

– Стадный инстинкт, профессиональная слепота у важных субъектов принятия решений.

– Краткосрочное мышление, забывчивость.

На вопрос, почему большинство из его коллег-экономистов не увидели приближение кризиса, Роберт Шиллер ответил: «Они верили совсем в другое. Большинство специалистов в области макроэкономики и финансового рынка были, к примеру, в твердом убеждении, что финансовые рынки эффективны и что мы должны признавать рыночные цены как коллективную мудрость людей, которая превышает индивидуальные знания каждого в отдельности. Было бы смешно ставить под сомнение рынок, думали они. Это было самой большой ошибкой в истории экономической мысли». Даже если рынки на длительную перспективу эффективны, то в краткосрочной перспективе совсем не обязательно они будут таковыми. В списке ключевых слов обычного учебника по макроэкономике слово «пузырь» даже не встречалось. Шиллер считает это странным, так как на финансовых рынках «постоянно случаются превышения»14.

Стоимость кризиса

Казалось, что с крахом банка Lehman Brothers в сентябре 2008-го мир погружается в бездну нового мирового экономического кризиса. Спасение из пропасти хотя и было успешным, но оказалось очень дорогим. Оно стоило доверия к экономической системе, роста экономики и рабочих мест, а в связи с затратами на спасение банков пробило новые большие дыры в государственных бюджетах.

В 2008–2009 годах в промышленно развитых странах реальный ВВП на душу населения снизился на 5 %. Сильно выросла безработица. В 2007 году в развитых странах она составляла в среднем 5,5 %, к 2010-му выросла до максимума 8,3 %, а в 2011-м все еще оставалась равной 7,9 %15.

Сумма всех финансовых издержек – потери доходов программы по экономической активности, безработица, спасение банков – выразилась вскоре в стремительном повышении государственной задолженности^16:

– В США дефицит государственного финансирования вырос с 2,7 % ВВП в 2007 году до 9,6 % в 2011 году. Уровень задолженности поднялся с 62,3 % в 2007 году до 100,0 % в 2011 году. В абсолютных цифрах это соответствовало приросту примерно в 5700 млрд долларов. Эта цифра примерно отражала прямую и косвенную стоимость кризиса для Соединенных Штатов.

– В зоне евро дефицит государственного финансирования вырос с 0,7 % ВВП в 2007 году до 4,1 % в 2011 году. Уровень задолженности поднялся с 66,4 % в 2007 году до 88,6 % в 2011 году. В абсолютном выражении это соответствовало приросту задолженности государств зоны евро примерно в 2100 млрд €. Однако нельзя отделять друг от друга последствия мирового финансового кризиса и начавшийся два года спустя кризис евро.

– Так же сильно, как и США, была задета Великобритания. Здесь дефицит государственного финансирования вырос с 2,7 % ВВП в 2007 году до 8,5 % в 2011 году. Уровень задолженности поднялся с 43,9 % до 80,8 % ВВП. Этот прирост за короткое время уничтожил все, что еще оставалось от солидной финансовой политики девяностых годов.

Психология коллективного заблуждения

Захватывающей с точки зрения социальной психологии является последовавшая коллективная неспособность предвидеть риск, момент и масштабы самого крупного финансового кризиса со времени мирового финансового кризиса первой трети XX века.

Насим Талеб выпустил в 2008 году книгу «Черный лебедь»17. Она повествует о силе невероятных событий. Их наступление вновь и вновь делает беспредметными кажущиеся надежными основы расчета статистических вероятностей, и именно в то время, когда от этого многое зависит. Таким событием для Насима Талеба был теракт 11 сентября. Из актуальных примеров в качестве «убийцы прогноза» можно было бы назвать последствия крупной аварии на ядерном реакторе в Фукусиме.

«Черный лебедь», написанный в преддверии большого финансового кризиса, дает великолепный аналитический инструмент для того, что произошло. В преддверии кризиса действовали не только жадные до денег азартные игроки. По-видимому, имелись также допустимые статистические модели о вероятности возникновения сбоя ипотечных кредитов, дифференцированные по регионам и предельным размерам ссуды под залог. Только благодаря этому стало возможным рефинансировать Subprime Loans первоклассными ценными бумагами и рассчитать для этих бумаг вероятности возникновения сбоя, которые служили основой для страхования кредитов. В системе не были предусмотрены возможные злоупотребления и мошенничество. Не предусмотрены были также масштабы и довольно однородный надрегиональный характер падения цен на недвижимость. Когда наступило незапланированное событие, то ядро в реакторе уже расплавилось и уничтожило балансовую стоимость также и там, где правили не только легкомыслие, жадность и мошенничество. Способность системы к прогнозированию в принципе была переоценена. Взаимосвязи, которые в течение десятилетий статистически были стабильными, вдруг перестали действовать^18.

Общей слепоте сознания способствовало доверие к надежности и «научности» математических методов, в особенности расчетов вероятности возникновения сбоев. Ахиллесовой пятой всех моделей финансового рынка является пренебрежение психологическими элементами. Предположение, что все участники рынка ведут себя в достаточно прозрачных рыночных сделках рационально, означало, что рыночные цены отражают самый эффективный из всех миров. Этим модели частично объясняли сами себя, но не действительность. Роберт Шиллер шутил по этому поводу: «Затрагивать тему пузыря рынка акций так же безумно, как и начинать читать курс основ астрономии с астрологии. Люди в экспертных группах постоянно заботятся о собственной значимости и своем влиянии. У них создавалось впечатление, что если они слишком далеко отойдут от консенсуса, то не займут важные должности. Это относится также и к экономистам». На вопрос, почему он смотрел по-другому, Роберт Шиллер ответил: «У меня всегда был циничный взгляд на мир… Я никогда по-настоящему никого не слушал»19.

Американский экономист Нуриэл Рубини был аутсайдером. Осенью 2006 года в докладе в МВФ он предсказал кризис недвижимости, глубокую рецессию во всем мире и системный финансовый кризис, который мог бы довести до катастрофического положения хедж-фонды и инвестиционные банки. Однако натолкнулся на скепсис специалистов. В последующие два года его прогнозы исполнились полностью, и соответственно выросла его слава^20.

Рубини, правда, был единственным, кто предсказал кризис как тотальный. Но об угрозах, созданных американской денежной политикой кредитных пузырей, о системных рисках и фондовых и кредитных пузырях, о невозможности остановить дефициты американского доходно-расходного баланса, о склонности американских потребителей жить не по средствам предупреждали и другие. Но они были разобщены, в меньшинстве, и их игнорировали. Рубини пишет: «Most people who inhabited those worlds ignored those warnings because they clung to a simple, quaint belief: that markets are self-regulating entities that are stable, solid and dependable. By this reasoning, the entire edifice of twenty-first-century capitalism – aided of course, by newfangled financial innovation – would regulate itself, keeping close to a steady, self-adjusting state of equilibrium»21. («Большинством людей, которые населяли эти миры, игнорировались эти предупреждения, потому что они держались за простое, странное убеждение, что рынки являются саморегулируемыми организмами, стабильными, прочными и надежными. На основании такого рассуждения вся доктрина капитализма двадцать первого века – конечно, полуавтоматизированного, по новомодной финансовой инновации – будет регулировать себя, держась ближе к стабильному, саморегулирующемуся состоянию равновесия»21.)

Среди инвесторов, банков и аналитиков преобладала также вера в то, что так будет продолжаться и дальше. Универсальность и сила этой веры создали, очевидно, и для интеллектуалов субъективную невозможность распознать имманентные риски. Лишь немногие участники рынка рано почувствовали риски, но они почти не верили сами себе, потому что никто не верил им. В период кризиса они несказанно обогатились, потому что не позволили групповому давлению омрачить их здравое суждение, и заработали миллиарды. Майк Льюис посвятил истории этих героев увлекательную книгу. Становится ясно: в некоторых ситуациях нужно иметь отклонение в поведении и отношениях, чтобы сохранить ясный взгляд на вещи^22.

Таблица 6.1. Прогнозы ВВП на 2009 (реальные изменения в %)

Источник: Бундесбанк – месячные отчеты, экспертный совет по общеэкономическому развитию, оценка состояния конъюнктуры исследовательскими институтами, МВФ перспективы развития мировой экономики, комиссия ЕС экономический прогноз.

Когда кризис уже давно стал реальностью, ощутилось заметное групповое давление, которому подверглись экономисты при оценке его тяжести. Для Германии это проявилось удивительным образом, если сравнивать, как развивались прогнозы для кризисного года во временно́м сравнении. Таблица 6.1 показывает это на примере прогноза роста немецкой экономики на 2009 год.

Все прогнозисты на национальном или международном уровне всегда были одного мнения относительно роста немецкой экономики на 2009 год в каждый указанный период времени: все вместе они оценивали весной 2008 г. рост в следующем году на 1 до 1,5 %, и год спустя от –5,5 до –6 %. Это подтверждает оценку Роберта Шиллера, что эксперты не очень охотно расходятся во мнениях. В случае сомнения они скорее предпочитают заблуждаться совместно с коллегами, чем идти на риск неправильного прогноза.

Уроки кризиса

Большой экономический кризис 1929 года был спровоцирован комбинацией пузырей вздутия цен на фондовом рынке, скандалами с кредитами и сверхзадолженностью (когда пузыри лопнули). Он обострился и затянулся потому, что неправильно реагировала денежная политика.

В качестве реакции на кризис в США в 1933 году ввели законом Гласса-Стигалла разделение банковской системы, по которому операции с вкладами и кредитами были строго отделены от операций с ценными бумагами. Эта система просуществовала в США в принципе до начала девяностых годов, затем в девяностые годы она стала постепенно слабеть и, наконец, была полностью отменена. Как показал мировой финансовый кризис 2007 года, широкая отмена мер по регулированию была ошибкой.

Ошибкой было также предполагать, что финансовая система имманентно достаточно стабильна. Этим недооценивались риски все более широкой отмены мер по регулированию, растущей во всем мире глобализации и все более изощренной финансовой математики, возможности которой с электронной обработкой данных постоянно росли.

Во всяком случае, политика в области антикризисных мер с осени 2008 года реагировала правильно тем, что

– денежная политика строилась очень экспансивно,

– банки были рекапитализированы за счет государственного капитала,

– государственные бюджеты, даже ценой повышающихся дефицитов, использовались для поддержания конъюнктуры.

Но тем не менее последствия кризиса не были полностью преодолены, и также не были интеллектуально во всех отношениях обобщены его уроки. Особенно плохой привкус оставляет вывод, что современные крупные банки (и также государственные бюджеты) могли быть «too big to fail» («слишком большими, чтобы обанкротиться»). В итоге система должна быть построена так, чтобы деятели, принимающие неправильные решения, также были бы наказаны рынком. Сам кризис, в особенности то обстоятельство, что расходы на спасение банков были отнесены на счет государственных бюджетов, и тем самым на общество, в очередной раз циклически усилил постоянно подстерегающую проблему легитимации для капиталистической рыночной экономики, как это всегда происходит после больших экономических кризисов. Исходящее из США движение Occupy является сигналом этого так же, как и системная дискуссия – вызванная статьей Франка Ширмахера в газете «Франкфуртер альгемайне цайтунг», ведущаяся с августа 2011 года^23. Было бы неправильно, если бы в результате кризиса излишнее доверие к рынку сменилось бы излишним доверием к государству. Отмар Иссинг справедливо считает: «Утверждается, что банк, значимый для системы, берет государство, а значит, в конечном итоге налогоплательщиков, чуть ли не в заложники. Таким образом, фундамент свободных рынков начинает раскачиваться. Рыночная экономика строится на принципе, что участники могут свободно развиваться в рамках законных регулирующих механизмов»24.

Регулирование банков и финансовых рынков

Всегда, когда «рынки не справляются» и наступает кризисное развитие, существует по сути проблема неправильного регулирования и либо ошибочное, либо неправильное осуществление существующих правил. «Рынок» как таковой вообще мыслим только как набор правил, в рамках которых участники предлагают или покупают товары и услуги. Это касается в равной степени торговцев овощами на еженедельном базаре и глобальной торговли электронными дериватами. Участники рынка, будь то покупатели или продавцы, пытаются покупкой или продажей товаров и услуг приумножить свою выгоду. Регулирование рынка законами, распоряжениями или обязательными соглашениями между участниками должно препятствовать спекуляциям, исключать угрозы и гарантировать интересы общественности. Поэтому на еженедельном базаре имеется контроль пищевых продуктов со стороны муниципалитета, на рынке лекарственных средств контроль со стороны центральных учреждений, выдающих лицензии, и ограничения торговли лекарствами, продающимися только по рецепту. Для банков существует контроль за банковской деятельностью и за ценными бумагами.

Если что-то идет не так, то определенно неправильно сработал не «рынок», а регулирование. Или же участники рынка не учитывали существующие предписания, но тогда не сработали органы надзора. Сутью любого отказа рыночного механизма всегда является сбой государственного механизма и, таким образом, сбой политики. Поэтому с точки зрения разумного подхода неверно противопоставлять «рынок» и «государство», так как государственное регулирование (или обязательные к исполнению и в случае необходимости осуществленные государством правила рыночных партнеров) всегда устанавливает рамки, внутри которых происходит рыночный обмен.

Рынки постоянно меняются в связи с техническим прогрессом, глобализацией и человеческим духом изобретательства. Поэтому рыночное регулирование представляет собой открытый процесс, который никогда не заканчивается и почти неизбежно идет вслед за фактическим развитием. К тому же в любое регулирование вливаются общественные преференции, которые с течением времени изменяются. Закрытие магазинов, отдых в выходные дни, защита подростков и охрана здоровья – это только примеры из повседневной жизни.

Конечно, формулирование регулирования и осуществление надзора происходят не в независимой от интересов сфере, а в конкретном процессе принятия решений государством и обществом. Заинтересованные лица принимают участие и часто имеют бо́льшее влияние, чем это идет на пользу делу. Но эта проблематика неподъемная, в условиях диктатуры она еще сложнее, чем в условиях демократии. Если регулирование окажется неправильным, а надзор неудовлетворительным, то возможно причиной этого является слишком большое влияние заинтересованных лиц. И тем не менее это остается государственным сбоем.

То, что на регулирование рынка слишком большое влияние оказывают заинтересованные лица, к сожалению, скорее правило, чем исключение. Это касается уступок таксистам в Афинах сегодня точно так же, как касалось прежде европейского аграрного рынка. И, конечно, во всем мире это относится к регулированию банков и рынков капитала. Однако на самых сложных рынках все еще существует проблема понимания, так что не все, что идет не так, можно объяснить плохим влиянием заинтересованных лиц.

Именно к сложным рынкам относится: каждый набор мер по регулированию является временным, противоречивым и несовершенным. Но верно также и то: меры по регулированию должны быть достаточно прозрачными, просматриваемыми и даже простыми, для того чтобы они выполняли свою функцию, состоящую в эффективной защите общества.

Далее важно: регулирование целесообразно начинать на уровне релевантных рынков, и поэтому на глобализованных рынках регулирование банков и финансовых рынков должно быть также глобальным, насколько это можно. Но это не должно происходить любой ценой: хорошее регулирование на национальном и региональном уровне всегда лучше, чем плохое регулирование в мировом масштабе.

С этими замечаниями и ограничениями, с моей точки зрения, из опыта мирового финансового кризиса необходимо сделать следующие выводы для банковского регулирования. Конечно, это не полный перечень, с моей точки зрения, он содержит особенно важные пункты:

Too big to fail? – Слишком большой, чтобы обанкротиться?

Общественное узаконение прибыли заключается в риске убытков, когда что-то идет не так. Разумеется, это должно касаться также и банков или – точнее – их владельцев. Самый проблематичный аспект прошлого кризиса заключался в том, что этот принцип казался отмененным (и частично он действительно был отменен).

Мы должны в принципе делать различие между существованием банка и капиталом его акционеров. Если банк может быть спасен только за счет государственной помощи, то на будущее должно быть ясно, что вначале должен использоваться капитал акционеров. Государство также в принципе должно предоставлять свою помощь не в форме ссуд и гарантий, заменяющих собственный капитал, а в качестве взноса в основной капитал. Там, где на основе изменившегося из-за этого соотношения сил возможен сквиз-аут – принудительный выкуп акций акционеров, он должен быть проведен. Если банк постоянно будет представлять положительное сальдо, то он может быть передан в частную собственность, а последующая выручка достанется государству.

Важным является сигнал и обстоятельства дела: ни один акционер банка никогда не может исходить из того, что средства налогоплательщиков могут использоваться для того, чтобы защитить его вложения от убытков! А перед использованием первого евро налогоплательщика его акция должна обесцениться. Если это станет общей и достоверно переданной нормой для будущих спасений банков, то такое действие будет сдерживать рискованные действия и предотвратит тенденцию к moral hazard – моральным рискам.

Отпадение регулирования рисков от требований собственного капитала

Мировой финансовый кризис показал, что с самого начала невозможна достаточно надежная и общепризнанная оценка угрозы невыплаты активов. Чрезвычайно токсичные синтетические ценные бумаги получили тогда на основе математических моделей риска очень хорошие оценки. Поэтому вообще все активы банка должны иметь достаточную долю собственного капитала. Вызываемое этим уменьшение возможностей стимулирования хотя и снижает доходы собственного капитала, но одновременно уменьшает риски, которым подвергается собственный капитал. Вложения в государственные облигации также должны достаточно обеспечиваться собственным капиталом. Во-первых, нет основания для предоставления преимущественных прав этому классу капиталовложений и, во-вторых, риск греческой государственной облигации следует оценивать иначе, чем риск немецкой облигации.

Уже давно была высказана мысль, что все попытки «объективно» измерить риски активов, разделить их на классы рисков и в зависимости от риска дифференцировать необходимую достаточность капитала в принципе обречены на неудачу, так как они не соответствуют природе эндогенного риска и потому что оценка рисков имеет тенденцию изменяться проциклически. Поэтому регулирование, которое дифференцируется по рискам, имеет тенденцию само действовать проциклически. Из-за этого сам способ регулирования может вызвать финансовый крах, который в ином случае вообще бы не возник^25.

Экономист по вопросам конкуренции Мартин Хельвиг сформулировал это в требовании очень простых и строгих предписаний к собственному капиталу следующим, отличающимся принципиальным скепсисом замечанием: «Я не могу себе представить, что банковский бизнес можно эффективно регулировать. Я не верю в способность органа надзора осуществлять контроль за операциями инвестиционного банка с ценными бумагами за собственный счет в реальном времени. Нам приходится считаться с тем, что менеджеры банков сами думают о рисках и ответственности. И они будут думать об этом еще больше, чем больше у них будет собственного капитала, который может быть поглощен убытками»26.

Минимальная доля собственного капитала

Минимальная доля регулируемого риском собственного капитала согласно «Базель 2» составляет примерно 4,5 %. Эта минимальная доля капитала, по представлениям европейского органа надзора за банковской деятельностью, должна вырасти до 9 %. В краткосрочной перспективе это означает существенное давление на банки с целью либо сокращать их балансы, либо привлекать новый собственный капитал 27. Однако многое говорит за то, чтобы и дальше повышать минимальную долю капитала до 20 или 30 %. Правда, тогда вряд ли будет возможно выполнять высокие требования к доходам от собственного капитала (знаменитые 25 % Йозефа Акермана), но требования к доходам при таких нормах собственного капитала тогда тоже снизятся, так как из-за отпадения регулирования рисков и ограничения возможностей стимулирования банковские акции потеряют большую часть своего потенциала риска. Дикие модели ведения бизнеса, которые привели к мировому финансовому кризису, были бы для регулируемых банков при доле капитала в 20 или 30 % просто нерентабельными. Более высокая доля собственного капитала ведет также к снижению риска банкротства банков и может по меньшей мере смягчить проблемы политики формирования экономического порядка «too big to fail»28.

Вопросы оценки и составления баланса

В глобальном мире важно, чтобы оценка и составление баланса работающих по всему миру банков происходили по единым масштабам. Тогда не может быть так, чтобы, к примеру, баланс Дойче Банка по стандартам финансовой отчетности US-GAP был короче, чем по стандартам IFRS (МСФО). Эти стандарты в принципе должны быть едиными.

Отделение общественных банков от инвестиционной деятельности банков

Когда в январе 2002-го я стал сенатором по финансовым вопросам Берлина, то одновременно с этим получил в наследство скандал фонда Берлинер Банкгезельшафт. Я тогда серьезно размышлял о том, чтобы предложить сенату Берлина банкротство банка, а общая деморализация с этой темой настолько возросла, что сенат мог бы серьезно рассмотреть эту проблему. Для большого числа мелких вкладчиков ответственность взяла бы на себя компания по страхованию вкладов, но что стало бы с должниками по кредитам из среднего класса? Что означало бы это для берлинской экономики, какой ущерб был бы нанесен в связи с утратой доверия? Какие мелкие предприятия не по своей вине разорились бы из-за прекращения кредитных отношений? Скольких рабочих мест это могло бы стоить?

Мне потребовалось немного времени, чтобы отказаться от таких соображений, но сделал я это с большим сожалением. Так как всем экономящим налоги абонентам фонда, за денежные вклады которых банк различными путями поручался, в целом на 20 миллиардов €, я бы с удовольствием устроил очную ставку с банкротством концерна Берлинер Банкгезельшафт. С тех пор я сторонник раздела банковской системы:

– На одной стороне общественные банки, которые собирают вклады клиентов и выдают кредиты. Они сильно регулируются, на них распространяются высокие требования к размеру собственного капитала, они не имеют права торговать ценными бумагами, на них распространяются также ограничения при размещении излишков пассивов, так что они имеют право вкладывать только в достаточно надежные проекты. И здесь существует страхование вкладов, регулируемое государством.

– С другой стороны, частные банки и инвестиционные фирмы, занимающиеся ценными бумагами. В принципе, они могут делать все, что захотят. Однако обычные сделки по вкладам и кредитам им запрещены, а регулируемого страхования вкладов тоже не предусмотрено. Здесь каждый может играть в казино, выигрывая или проигрывая столько, сколько ему хочется.

Однако должно быть понятно, что государство за последнюю группу в случае нового финансового кризиса и пальцем не пошевелит.

Требования минимальной доли собственного капитала при покупке недвижимости

Давайте представим себе, что в США в 1995 г. вышел бы закон, который при каждом получении кредита на недвижимость предписывал бы заключение официально назначенного оценщика (chartered surveyor) и который запрещал бы все кредиты, выходящие за пределы 70 % установленного размера залога по ссуде. Далее банк был бы обязан запрашивать и подтверждать документами при каждом кредите финансовую платежеспособность заемщика. Тогда никогда бы не было Subprime Loans. Миллионы американцев были бы ограждены от финансовой катастрофы. Мировой финансовый кризис не разразился бы или бы произошел в другой форме.

И пузыри на рынке недвижимости не могли бы появиться в Англии, Ирландии или Испании. В целом из этого следует соображение, что выдачу кредитов потребителям следует регулировать настолько, чтобы повсеместно можно было исключить задолженность частных лиц из-за избыточного взятия кредитов. В краткосрочном плане какие-то пожелания потребителей остались бы нереализованными, а в долгосрочном плане многие были бы богаче и имели меньше долгов.

В каждой экономике постоянно возникают финансовые сальдо, в зависимости от дохода, планов на будущее, жизненных циклов и т. д. Принципиально это касается государства, предприятий и частных домохозяйств. Функция банковской и кредитной системы, а также рынков капитала заключается в том, чтобы собирать эти сальдо и добиваться выравнивания. Для этой цели существуют проценты. Вы вознаграждаете человека за то, что он в настоящее время отказался от пользования своим капиталом, а для другого это цена за использование капитала, который ему не принадлежит.

Описанная таким образом функция финансового сектора является элементарной для процветания экономики и в принципе создает пользу для всех участников.

Финансовый сектор обеспечивает финансирование инвестиций за счет сэкономленного капитала общества и способствует, таким образом, развитию экономики и обеспечению занятости. Для выполнения этих функций не требуется каких-то особо отточенных инструментов. Вклад в создание стоимости развитого таким образом финансового сектора в ВВП составляет примерно 3,5 %.

Высокий вклад в создание стоимости финансового сектора, естественно, не запрещен, но трудно разобраться, в чем должна заключаться стабильная польза для развития экономики и обеспечения занятости. Наоборот, многоступенчато структурированные продукты поглощают на всех уровнях комиссионные и повышают таким образом вклад финансового сектора в создание стоимости, но при этом первоначальный вкладчик не обязательно получает больший процент или конечный пользователь получает более выгодный кредит. Регулирование должно служить тому, чтобы создавать прозрачность.

Денежная политика

Задачи денежной политики в сильно упрощенном виде можно классифицировать следующим образом:

1. Обеспечение денежного обращения: в любое время узаконенное платежное средство должно обеспечивать все потребности транзакции.

2. Обеспечение кредитной базы путем предоставления денег центрального банка: коммерческие банки должны быть в состоянии в любое время получить у национального банка против представления гарантий такое количество денег, которое необходимо, чтобы обеспечивать экономику деньгами центрального банка и иметь возможность предлагать ей достаточные кредиты.

3. При этом предложения кредитов должны оставаться настолько ограниченными, чтобы из-за этого не возникало угрозы стабильности валюты. Под этим сегодня понимают в целом низкие положительные темпы инфляции, от 1 до 2 %. При таких темпах инфляции, с одной стороны, не будут искажаться никакие решения (бегство в реальные ценности). С другой стороны, можно будет с достаточной гарантией избежать падения уровня цен (дефляции). Этот риск заключается в благоприятствовании выжидательного поведения при инвестировании и потреблении, так как выжидание автоматически делает дешевле запланированные действия.

4. Процентная ставка должна быть соразмерной. Она не должна подавлять рентабельную активность. Но, с другой стороны, она должна соответствующим образом отражать принципиальную ограниченность капитала: в общеэкономическом плане – по другую сторону денежной завесы – инвестирование финансируется за счет экономии, то есть за счет отказа от возможного иного потребления. Ограниченность капитала проявляется в принципиально положительной процентной ставке, и эффективность общеэкономического использования капитала принципиально обеспечивается тем, что капитал поступает для использования с более высокой процентной ставкой. Решающим при этом является доход, исчисленный по действующему курсу, то есть номинальная процентная ставка за вычетом доли инфляции.

5. Следует избегать чрезмерной кредитной экспансии в сочетании с низкой процентной ставкой. Она может привести к кредитным пузырям и пузырям цен на недвижимость. Когда эти пузыри лопаются, они вызывают глубокие, тяжкие и длительные спады экономической активности – вплоть до финансовых крахов банковских систем и государственных банкротств. Так возник мировой финансовый кризис 1929 года, в основе мирового финансового кризиса 2007–2009 гг. также лежали кредитные пузыри и пузыри цен на недвижимость.

Лежащее в основе мирового финансового кризиса неблагоприятное развитие могло наступить также потому, что за последние 30 лет очень сильно изменились макроэкономические общие условия для денежной политики. Проблема инфляции в связи с описанными причинами становилась все менее насущной. Одновременно казалось, что взаимосвязь между инфляцией, с одной стороны, и ростом денежной массы или ростом кредитов, с другой стороны, все больше ослабевала и, таким образом, казалось, лишала почвы монетаристские теории. Рост денежной массы, как промежуточная цель денежной политики, все больше и больше утрачивал значение, или от него полностью отказались^29.

Однако доминирующая промежуточная цель денежной политики «темпы инфляции», казалось, не предвещала никаких угроз. Тем самым, как внешне казалось, также не было причин для каких либо сомнений по поводу низких процентных ставок или из соображений денежной политики выступать против чрезмерной кредитной экспансии.

Наоборот, низкие процентные ставки и рост кредитов, казалось, делали возможным при низкой инфляции и благоприятной ситуации с занятостью продолжительный рост экономики без рисков и побочных влияний, это был период «great moderation» – великой умеренности. Эксперты в области макроэкономики и теоретики по вопросам роста экономики все больше теряли из поля зрения то обстоятельство, что финансовый сектор склоняется к нестабильности и что вытекающие из вздутия цен с чрезмерной задолженностью финансовые кризисы с исторической точки зрения были сутью и исходным пунктом почти каждого крупного экономического кризиса.

Тем временем снова вспомнили о том, что в прошлом экономические кризисы были тем сильнее и длились тем дольше, чем выше был уровень задолженности при предшествующем подъеме. В актуальном анализе исследуется примерно 200 рецессий в период с 1870 по 2008 год в 14 индустриально развитых странах, при котором приходят к выводу: «more credit-intensive boomst tend to be followed dy deeper recessions and slower recoveries»30 («за интенсивным кредитным бумом, как правило, следуют глубокие спады и медленные восстановления»). Особенно высокий уровень задолженности «excess leverage, makes matters worse in all cases, in normal as well as financial recessions»31. («Избыток рычагов ухудшает положение как в нормальных ситуациях, так и в периоды финансовых спадов».) Возникший от американского Subprime-Boom мировой финансовый кризис является тому убедительным примером: более чем достаточный кредит, низкие процентные ставки, а также минимальные требования доли собственного капитала или вообще отсутствие требований сделали очень легким финансирование покупки недвижимости преимущественно кредитом.

Простой пример: если покупка объекта недвижимости финансировалась на 90 % за счет привлеченных средств, что было возможно только при очень низкой процентной ставке, и если стоимость объекта недвижимости затем выросла только на 20 %, то собственный капитал уже увеличился в три раза. Из-за замечательных возможностей получения прибыли повышающиеся цены на недвижимость привели к дальнейшему повышению спроса. Это заставило цены повышаться и дальше, что вело к еще большему числу финансируемых за счет кредита покупкам, и таким образом бум подпитывал сам себя. Но когда-нибудь любой пузырь на рынке недвижимости лопается, цены снова нормализуются, и затем та же самая механика действует в обратную сторону: уже умеренное падение цен ведет к тому, что при инвестициях с низкой долей собственного капитала долги превышают стоимость недвижимости. Собственный капитал уничтожен. Растет давление продаж, цены продолжают падать и ведут к еще большему уничтожению имущественных ценностей.

Так было во время финансового кризиса 2007–2009-го, но сразу вряд ли кто-то обратил на это внимание, в том числе, к сожалению, и ответственные за американскую денежную политику, и экономисты в МВФ^32.

Поэтому центральный урок из мирового финансового кризиса для денежной политики состоит в том, что недостаточно следить только за темпами инфляции. Вздутие цен на недвижимость следует предвидеть и предотвращать заранее. Это удается лучше всего, если процентные ставки не слишком низкие, а требования к минимальной доле собственного капитала достаточно высокие. Ведь никто не знает, что такое «правильные» цены, и поэтому ценовые пузыри распознаются, как правило, слишком поздно. Низкие процентные ставки и слишком низкие требования к минимальной доле собственного капитала повышают соблазн спекулятивных, рискованных действий. Поэтому слишком низкие процентные ставки в течение длительного времени, помимо угрозы инфляции, представляют собой серьезный риск^33. Поэтому Бундесбанк высказывается принципиально против «удерживающихся уже в течение продолжительного времени условий при низкой процентной ставке. В среднесрочной перспективе он способствует поиску доходов, идя на большие риски, но через отсрочку платежей по кредиту и дополнительные переговоры по поводу кредитов с риском невозвращения соблазняет на задержку с очисткой банковских счетов и способствует созданию глобальных финансовых неравенств»34.

Жаль только, что Бундесбанк больше не определяет направление денежной политики ЕЦБ, и на международном уровне его голос также не слышен. Несмотря на опыт с кризисом и анализ причин кризиса, как раз с 2007 г. в Федеральном резервном банке, в Банке Англии и также в ЕЦБ доминирует политика более чем достаточного обеспечения деньгами и чрезвычайно низких процентных ставок. Наверняка это было оправдано для преодоления кризиса до 2009 года. Но тем временем создается впечатление, что денежная политика отказалась от всяких оков и традиционных сомнений: в зоне евро задача заключается в том, чтобы спасти государственные финансы и банки. В США и Великобритании национальные банки ставят перед собой задачи оживления экономики любой ценой^35. Однако подходящую для таких действий денежную теорию нужно еще придумать, и в научном плане в настоящее время, кажется, все еще только развивается^36.

Проводимая во всем мире в настоящее время политика крайне низких процентных ставок к тому же осушает межбанковский рынок. Ведь ясно же, что банки больше не одалживают друг другу деньги, а сразу же обращаются в Центральный банк, если они там в любое время могут получить деньги в любом количестве и под низкий процент и могут также надежно туда вложить. Судорожная попытка Центрального банка воспрепятствовать чуть ли не любой ценой нехватке кредитов парадоксальным образом может привести к «crowding-out» – вытеснению нормальных путей для возникновения кредита. Кроме того, политика нулевой процентной ставки благоприятно сказывается на экспорте капитала за границу, происходят так называемые «carry-trades». Из-за этого валюты стран, импортирующих капитал, в основном стран с переходной экономикой, попадают под давление повышения номинальной стоимости. В странах с политикой нулевой процентной ставки это может привести к повышению цен на импортные товары и тем самым к импортированной инфляции. Это говорит о том, что процентные ставки являются положительными и не ниже определенного уровня^37.

Я считаю курс в области денежной политики на постоянно низкие процентные ставки крайне опасным еще и потому, что он может послужить основой для будущих пузырей в области кредитов и недвижимости. Кроме того, такая денежная политика предоставляет новое прикрытие для будущего инфляционного развития. Это верно и в том случае, если, как в данный момент, сильно растущая денежная основа вначале не ведет к увеличению кредитов^38. В случае ценового давления или дефицита предложений легче повысить цены или переложить повышающиеся издержки на растущие цены, если обеспечение ликвидностью достаточное и процентные ставки низкие.

Это неблагоприятное развитие грозит наложиться на основной вывод из мирового финансового кризиса: именно эксцессивная выдача кредитов под выгодный процент привела к пузырям со спекулятивными сделками и в итоге к кризису^39. Экономист Рихард Вернер к тому же обращает внимание на то, что для роста экономики и стабильности не все равно, на что используются кредиты. Центральным банкам следовало бы также анализировать структуру кредитов и при необходимости вмешиваться с целью регулирования, они не должны концентрироваться только на глобальном обеспечении деньгами и игнорировать при этом денежные потоки и цели использования^40.

Финансовая политика

Действующая в течение многих лет низкая процентная ставка на основе экспансивной денежной политики, с одной стороны, уменьшила нагрузку на государственные бюджеты, но, с другой стороны, увеличила склонность к долгам, потому что они ведь были «такими дешевыми». Сегодня существованию многих государственных бюджетов представляется угрожающей процентная ставка, которая 20 лет тому назад казалась еще нормальной. Поэтому начало современного кризиса государственных долгов кроется также и в слабой денежной политике. В этой связи чрезвычайно рискованно, что все больше национальных банков пытаются преодолеть последствия кризиса покупкой государственных облигаций, то есть обслуживанием печатного станка, для того чтобы таким образом продолжать удерживать на низком уровне издержки государственной задолженности и стимулировать экономику низкими процентными ставками и более высокими темпами инфляции^41. Геральд Браунбергер говорит в этой связи об «интеллектуальном банкротстве, которое потерпела господствовавшая в течение десятилетий и находившаяся под американским руководством макроэкономическая теория»42.

Мировой финансовый кризис частично обнаружил, частично обострил структурные проблемы государственных бюджетов во многих развитых странах:

– Там, где за кризис пришлось расплачиваться ростом экономики и занятостью, он, конечно, выразился также в снижении доходов государства от налогов и сборов и в увеличении расходов на пособия по безработице и программы по экономической активности.

– Во многих странах ко всему вышеприведенному добавились также расходы на программы спасения банков.

Поэтому неудивительно, что квоты по дефициту и стандартам государственной задолженности во многих странах резко поднялись вверх (см. таблицы 3.12 и 3.13). Как уже было изложено более подробно в главе 3, существует большая разница между тем, финансируется ли государственная задолженность полностью или преимущественно из внутренних накоплений народного хозяйства, или ее необходимо финансировать большей частью за счет импорта капитала. В таких странах дефицит бюджета и дефицит доходно-расходного баланса идут рука об руку, и они как раз и являются проблемными случаями. Трудности этих стран затрагивают структурную сущность мирового финансового кризиса, так как он взял свое начало в области денежной политики от экспансивного действия финансирования упорного американского дефицита доходно-расходного баланса.

Губернатор Банка Англии Мервин Кинг перекидывает мост между этой структурной сущностью мирового финансового кризиса, денежной политикой и финансовой политикой. «From the very beginning of the global crisis there has been a reluctance by governments to face up to the underlying solvency problems generated by apparently unending trade deficits with no mechanisms – whether flexible exchange rates or other means – for correcting these disequilibria»43. («С самого начала мирового кризиса имело место нежелание правительств быть готовыми к скрытым проблемам с платежеспособностью, генерируемым, по-видимому, бесконечными торговыми дефицитами при отсутствии механизмов – либо гибкими обменными курсами или другими средствами – для коррекции этих диспропорций»43.) Для стран зоны евро с дефицитами доходно-расходных балансов эта проблема обостряется еще и тем, что они не могут обратиться за кредитами в национальные банки.

Американские экономисты Кармен Рейнхарт и Кеннет Рогофф опубликовали в 2009 г. книгу, посвященную кризису, в которой они показали, что чрезмерное накопление долгов любого рода, государств, банков, предприятий или потребителей принесло с собой бо́льшие системные риски, чем можно было себе представить в период бума^44. Если государственные бюджеты жили не по средствам, то это было частью общей проблемы, которая регулярно обострялась тем больше, чем больше государственный долг финансировался из внешних источников. Рейнхарт и Рогофф показывают в своем глубоком экспериментальном исследовании за период более 800 лет в 68 странах, что крупные государственные финансовые кризисы всегда сопровождаются предшествовавшими им кредитными и ипотечными пузырями, причем сектор недвижимости всегда играет особую роль. Они установили значение международного согласованного регулирования и улучшения статистической системы раннего предупреждения, которая одновременно учитывает данные по кредитам и ценам в самых различных сферах^45.

Рейнхарт и Рогофф ясно показывают, что любая форма кризиса уже когда-то происходила и когда-нибудь она повторится снова. В качестве средства, которое лучше всего может помочь от финансового кризиса, они рекомендуют бдительность дома и в сфере своих полномочий. Американское государство и американский национальный банк могли и должны были бы распознать неблагоприятное развитие у себя дома, если бы они этого действительно хотели. Это, конечно, касается также и Греции.

Долг и долги: системный вопрос

Франк Ширмахер в августе 2011-го в эмоциональном порыве все смешал в одну кучу:

– мировой финансовый кризис с 2007 по 2009 год,

– кризис евро с 2009 по…

– кризис гражданского сознания,

– раздел имущества,

– критику системы со стороны левых,

– «неолиберализм» (не важно, что он означает),

– «деклассирование умственного труда, ползучее разрушение немецкого университета»,

– «демографические изменения» и многое другое^46.

Для всех тех, кто с середины шестидесятых годов следил за всеми дебатами по системе и частично выступал на них, как и для меня, в списке его обвинительных пунктов нет ничего нового и неизвестного. Я интерпретирую эту статью и как призыв к помощи, и как документ растерянности. Вызванную ею серию последующих статей различных авторов 47 я взял как косвенное доказательство того, что мировой финансовый кризис, кризис евро и кризис долгов вновь ставит вопрос о легитимации нашего общественного и экономического строя.

Это важно еще и потому, что в последние 20 лет неравенство распределения доходов и имущества в промышленно развитых странах в целом возросло, особенно в США и Великобритании. Многим это казалось еще допустимым до тех пор, пока система показывала рост экономики и занятости, но когда цепочка оборвалась и вместо этого возникли затраты на спасение банков, то именно в этих двух странах стали появляться сомнения, вызвавшие кризис легитимации капитализма, которые поражают даже консервативные круги 48 и заметны в опросах, проводившихся в Германии^49. Это было исходной точкой движения Occupy Wall Street («Захвати Уолл-стрит»).

Вопрос о легитимации неизбежно является постоянной темой в обществе с тех пор, как был свергнут абсолютизм и отпала легитимация, божьей милостью, рождения правителя. С тех пор считается: легитимно только то, что большинство граждан или формирующий общественное мнение класс воспринимают как легитимное. Для актуализации легитимного состояния постоянно необходима общественная дискуссия. Но о возможном исходе таких дискуссий не стоит строить иллюзии: эра коммунизма или государственного социализма закончилась. В мире преобладает модель рыночной экономики с частной собственностью на средства производства, и нет никого в перспективе, кто бы придумал принципиально что-то лучшее.

При классификации настоящего кризиса сначала имеет смысл взглянуть на пропорции: большое впечатление, которое кризис производит на наблюдателя, заключается как раз в перспективном искажении его при ближайшем рассмотрении во времени и пространстве: если мы посмотрим на рост экономики в мире за прошедшие десять лет, то, что касается развития производства, доходов и занятости, в этом смысле, кризис оставил в 2008–2009 годах лишь небольшую вмятину.

Кроме того, экономические и финансовые кризисы, будь они большими или маленькими, являются неотъемлемой составной частью экономического развития – хотя бы потому, что человек и общество склонны к постоянному повторению одних и тех же ошибок. Поэтому мы снова и снова ведем одни и те же дискуссии.

С такой предпосылкой я попытаюсь далее внести какой-то порядок в рассмотрение долгового кризиса в связи с легитимацией^50. Для этого вначале несколько общих замечаний:

– Действующее рыночное урегулирование решает проблему аллокации, но не проблему распределения, ведь в нее не встроен сенсор справедливости. Кстати, это причина того, почему я как молодой экономист стал в 39 лет членом СДПГ. Как показывает сравнение Швеции и Соединенных Штатов, в принципе возможно направить капиталистическую рыночную экономику к перераспределению и социальному обеспечению, и этим не будет нарушено функционирование рыночной системы.

– Большинство рынков нуждаются в регулировании. Поднятые при этом вопросы не банальны, и их редко можно решить однозначно. Это касается также и финансовых рынков.

– Любая работающая экономика не может отказаться от кредитов, точно так же как в другом месте неизбежно избыточное финансирование. Поэтому проект и реализация правил регулирования являются основными задачами политики. Ошибки в этой области не являются сбоем рыночного или системного механизма, они являются в результате сбоя политики.

– Основным стимулом на всех рынках и для любой экономической деятельности является человеческое корыстолюбие 51. Все системы, которые не уделяли этому внимания, потерпели экономическое поражение и в большинстве своем превратились в жуткую диктатуру.

Никто не снимает с нас ответственность, но никто и не отнимает у нас шанс предпринять попытку сделать общество и мир, в котором мы живем, как можно более справедливыми. Мы будем тем более успешными, чем лучше будем учитывать закономерности рыночной экономики.

Правовые отношения между кредитором и должником в смысле сети взаимных прав и обязательств имеют такую же долгую историю, как и человеческое общество. Об этом свидетельствуют Десять заповедей. Женщина-раввин Элиза Клапек считает: «Не иметь долгов, то есть быть свободным от долгов – это… христианское представление… В целом долги и чувство долга в еврейской религии не являются чем-то плохим. Чувство долга удерживает нас всех вместе. Господь владеет этим миром, он создал мир, за это мы ему что-то должны. Но мы должны также что-то и нашим близким. Чувство долга – это условие того, что мы сможем создать сообщество»52. Долги, в смысле услужливости, обязательства отдавать и обязанность содержать, существовали еще до введения денежной экономики. Кредитные отношения, в смысле финансовых кредитов, появились, конечно, только на базе денег. При этом во все времена были кредиторы, которые незаконно или в преступных целях использовали властные отношения точно так же, как всегда существовали должники, которые не могли или не хотели выполнять свои обязательства.

И во все времена существовало прекращение существующих отношений между кредитором и должником без их исполнения. Причиной этого могли быть проигранные войны, революции или просто изменившаяся ситуация, которая не позволяла продолжать прежние отношения. Выполнение любого долгового отношения все равно заканчивается там, где платежеспособность должника наталкивается на объективные границы. Поэтому регулируемое или нерегулируемое банкротство, то есть банкротство должника, – это часть долгового режима. Банки, выдающие кредиты, всегда включают в свои расчеты риск неплатежа, часть процентного вознаграждения служит по расчетам для покрытия этого риска.

Если кто-либо хочет объяснить и проанализировать действительность, а не только оплакивать и проклинать ее, то даже по такой эмоциональной теме, как «Долг и долги», необходима определенная доля дифференцирования. Начнем с государственных долгов:

– Имеется много солидных промышленно развитых государств, которые финансируют свои кредиты за счет сбережений граждан, они не имеют вообще или имеют небольшие внешние долги, показывая сальдо кредитования и доли государственных долгов ниже допустимых долей по Маастрихтскому договору. Такие страны просто хорошо управляются, и ими руководят с большой долей ответственности. К ним относятся Швейцария и Швеция. Эти маленькие и успешные страны показывают, что для промышленно развитых стран принципиально не существует проблемы долгов, а есть скорее всего проблема ответственной политики и плохого менеджмента. Обеспеченное существование и стабильный успех таких государств опровергают всяческое нытье с критикой системы. Даже очень высокая государственная задолженность в Японии не представляет проблемы для мировой экономики, так как она финансируется исключительно за счет сбережений японских граждан.

– Кроме того, есть промышленно развитые страны, которые принципиально имеют здоровую экономику, но – и это показывают дефициты доходно-расходного баланса и государственная задолженность – по тенденции живут не по средствам. Это выражение суммы принятых в этих странах политических решений. В эту категорию попадают США и Великобритания. Они финансируют большую часть своих государственных долгов за счет банковских кредитов, для снижения дефицита доходно-расходного баланса отсутствует концепция. Но это известно инвесторам, тем не менее облигации этих стран пользуются спросом. Из-за того, что существует национальный эмиссионный банк, который при необходимости может напечатать деньги, хотя и существует риск инфляции, но таким странам не угрожают неплатежи по облигациям.

– В северных странах зоны евро всегда положительные сальдо доходно-расходного баланса. Их государственная задолженность очень незначительна. Но они все вместе имеют меньше долгов, чем сумма капитала, сэкономленного их гражданами. Проблему представляет их включение в зону евро с возникновением угрозы растущего недоверия к евро как валюты, что может негативно повлиять на желание инвесторов покупать облигации этих стран. Но это не является их насущной проблемой.

– Несколько иначе это выглядит в южных странах зоны евро, включая Францию. Их государственная задолженность и дефициты намного выше, чем в северных странах зоны евро. У них у всех есть также дефициты доходно-расходного баланса, то есть они финансируют часть государственного дефицита за счет внешних займов. Сопровождающие их проблемы я уже изложил в главе 3 и остановлюсь на этом подробнее в главе 8. Однако общие системные проблемы политика долгов этих стран не ставит. Актуальность и трудность их проблем вытекают, как уже было описано, из того, что они вступили в валютный союз, не осознав в достаточной степени в своей политике правила валютного союза.

– Но снова и снова появляются страны, где государственная финансовая политика и политика регулирования долговых обязательств характеризуются безответственной бесхозяйственностью, расточительством и некомпетентностью. В зоне евро таким государством является Греция. Где существует некомпетентная бесхозяйственность, которая доходит до такого положения дел, как в Зимбабве. Но это также не системная проблема, а просто вопрос коррумпированных элит и некомпетентного управления.

Еще существует вскрывшаяся в ходе мирового финансового кризиса банковская проблема и кризис многочисленных финансовых институтов. Как уже говорилось в этой главе, за это ответственны государственные ошибки регулирования. Речь идет о несостоятельности государства, потому что рынки либо не регулировались совсем, либо регулировались неправильно, но не о системном сбое рынка. Возникшие в этой связи сверхзадолженности и убытки впитаны системой. В некоторых странах они способствовали значительному повышению государственной задолженности. В этой главе были показаны также примеры того, как с помощью изменения регулирования в будущем можно лучше подготовиться к таким угрозам.

Наконец, в ряде стран имеется проблема со сверхзадолженностью частных домохозяйств. Регулярно это те страны, в которых политики допустили необузданное кредитное финансирование недвижимости, поэтому сейчас обремененные большими долгами частные собственники обладают сильно подорожавшей, но из-за падающих цен непродаваемой недвижимостью. А поскольку условия в затронутых этими явлениями странах, таких как США^53, Великобритания, Испания или Греция, совершенно разные, то для решения связанных с этим проблем невозможно дать общего ответа.

На будущее можно было бы уменьшить вероятность таких событий, повысив требования к собственному капиталу при выдаче кредитов на недвижимость и ограничив возможности вычитания из облагаемой налогом суммы дохода процентов по кредиту, или совсем отменить ее. Наверняка и эта проблема не является системной. В Германии, Австрии или Швейцарии, например, ничего похожего не происходило.

Но фактически частные домохозяйства во всем мире становятся все богаче, так как они часто являются прямыми или косвенными кредиторами государственных долгов. Но так как домохозяйства с более высоким доходом экономят больше, чем средние, то распределение имущества неизбежно будет еще более неравномерным, чем распределение доходов^54.

Все упреки в адрес банков и долгов, все книги, статьи и памфлеты, которые пишутся философами, социологами и экономистами, вряд ли, с моей точки зрения, привели к правильным выводам. Наиболее ошибочным является желание обвинить в этой проблеме демократию. К сожалению, демократия не застрахована от неверных, глупых или ориентированных на односторонние интересы решений.

Но если политическая система сработала неправильно и привела экономику страны или государственный бюджет в безвыходное положение, то выходом всегда может стать банкротство государства. Но здесь надо учитывать государственные традиции: Пруссия в XVIII и XIX вв., несмотря на часто проигранные войны, всегда вовремя выплачивала свои долги. Советский Союз также придавал большое значение тому, чтобы регулярно обслуживать долги, унаследованные им от царской империи. Греция же за 180 лет существования своего государства уже пережила 5 государственных банкротств и как суверенная страна находится в состоянии государственного банкротства уже 50 лет^55.

Именно в случае с Грецией выяснилось, насколько прост рецепт против безответственной долговой экономики на уровне осознания и одновременно трудно реализуемый в обществе с традиционной экономикой кумовства. Рецепт звучит так: «Создайте сильные институты. Позаботьтесь о том, чтобы государственной бюрократией занимались образованные, неподкупные специалисты. Выбирайте на политические должности компетентных, ориентированных на конкретные дела личностей. Там, где менталитет народа не соответствует таким установкам, нужно менять менталитет, даже если для этого потребуется длительное время». Иначе ничего не изменится. Но это может произойти только изнутри самого общества. Так как общества и народы едва ли можно изменить извне, и этого по возможности не следует делать, поскольку желательно сохранить мир и не создавать угрозы для дружбы между народами, то следует заранее проверять, кому и на каких условиях выдаются кредиты.

Однако пример Греции показывает также, что реальная демократия состоит не в том, чтобы должник демократически голосовал за желание или нежелание возвращать свои долги. Тут ему придется соглашаться на условия кредиторов. В качестве альтернативы остается государственное банкротство, в результате которого ему будет перекрыт на долгое время доступ к новым кредитам. И это объективный результат. Настоящая демократия состояла бы в том, чтобы греки избрали правительство, которое с полной ответственностью будет руководить страной и не станет брать на себя обязательства, которые оно не сможет выполнить.

7. Роль государственных бюджетов

Предварительное замечание

Связь между валютой и государственными финансами устанавливается через государственные долги. Государственные долговые обязательства всегда составляют важную часть финансового имущества в национальной экономике. Проценты за эти бумаги – это, с одной стороны, расходы в государственном бюджете, а с другой стороны, существенный источник доходов для владельцев финансового имущества. Определяемый в том числе и национальным банком уровень процентных ставок влияет не только на темпы инфляции и доступность денег и кредита в экономике, но также и на расходы по государственным долгам для государственных бюджетов и на доходы с финансового имущества. Эти взаимосвязи очень сложные, к тому же их рассматривают с противоположных точек зрения. С исторической точки зрения это является основанием для независимости национального банка.

Для начала новой дискуссии по поводу государственных бюджетов назову четыре основных положения разумной макроэкономической политики:

– Требуемая национальным банком процентная ставка в принципе всегда должна быть положительной и согласовываться со среднесрочными возможностями роста экономики.

– Институционные меры против чрезмерной степени задолженности (леверидж) во всех областях общественной жизни должны быть строгими.

– Государственные бюджеты со своими задолженностями всегда должны оставаться ниже накопленных доходов предприятий и частных домохозяйств.

– Государственная финансовая политика должна рассматривать государственный дефицит в первую очередь с точки зрения бюджетного хозяйства и только во вторую очередь с точки зрения конъюнктуры.

Я говорил не просто о том, что необходимо, а об обязанности, потому что в реальной экономике, финансах и конъюнктуре нет правил без исключения.

Со времени проникновения Кейнсианских идей страны с обычно положительными доходно-расходными балансами, умеренной динамикой повышения заработной платы, относительно стабильными ценами и низкой государственной задолженностью всегда считались ответственными за проблемы стран с высокими дефицитами доходно-расходных балансов. В семидесятые годы существовала соответствующая критика Японии и Германии под девизом «теории локомотива» (см. главу 1).

Такое же рассуждение обнаружилось в 2010 г. в предложении тогдашнего министра финансов Франции Кристин Лагард. Она заявила, что Германия должна создавать бо́льшие предпосылки для дальнейшего роста заработных плат и бо́льшего внутреннего спроса, тогда уменьшатся и дефициты бюджета и доходно-расходных балансов южных стран зоны евро.

Дискуссии об улучшении координации экономической политики в Европейском валютном союзе, которые были увязаны с выражением «экономическое правительство», всегда характеризовались таким мышлением. Когда осенью 2011-го речь шла о так называемом распоряжении «Six-Pack», «шести пакетах» стабильности, которые должны были принести Европейской комиссии больше полномочий при координировании, то стоило больших политических усилий, для того чтобы профициты доходно-расходных балансов не попали под санкции так же, как и дефициты бюджета.

Подобный подход понимает экономический процесс в основном как проблему правильного управления и стимулирования спроса. Но это односторонний взгляд, и он не затрагивает сущности экономического развития. Конкурентоспособность предприятий страны намного больше определяет сальдо ее доходно-расходного баланса, чем внутренний спрос^1. В экономике с особенно эффективной промышленностью и с соответственно большим количеством предприятий с сильным экспортом снижаются стимул и необходимость повышать доходы за счет стимулирующих инфляцию действий по распределению. Производительность труда и конкурентоспособность предприятий и без того поднимают уровень жизни. Эта точка зрения снижает требования к государственным выплатам в государственные бюджеты. При трудолюбивом, ориентированном на достижения населении в целом наблюдается лучшее качество государственного персонала. Это дает возможность для хороших государственных выплат и без постоянного политического давления на более высокие расходы.

Несомненно, растущая конкурентоспособность и возрастающие преимущества в издержках производства северных стран представляют проблему для южных стран зоны евро. Но суть проблемы заключается не в излишнем сдерживании заработной платы и экономности жителей северных стран, а в более высокой производительности труда, готовности к внедрению инноваций и в более эффективном использовании рабочей силы в северных странах.

Такие различия нельзя сгладить бо́льшим «координированием в области экономической политики» и любого рода политическими компромиссами. Они являются скорее элементарным выражением строящейся на конкуренции рыночной экономики. Тот, кто хочет противопоставить этому «экономическое правительство» и «фискальный союз», тот поддается очень удобной лжи.

Так как никого нельзя насильно заставить стать «хуже», поэтому решение состоит только в том, чтобы страдающие от дефицитов доходно-расходных и бюджетных балансов страны стали «лучше». До валютного союза это могла осуществить случающаяся иногда девальвация, но с единой валютой этот выход перекрыт.

Возможность страны стать «лучше» включает в себя намного больше, чем необходимое ограничение государственной задолженности. Она требует достаточно гибких рынков рабочей силы, конкурентоспособных заработных плат, соответствующих масштабов инноваций и технического прогресса, эффективной структуры предприятий с низкой степенью регулирования, но и с хорошими правилами, которые выполняются. Премьер-министр Италии Монти понял это и поручил экспертам своего правительства разработать программу, выходящую за рамки бюджетной консолидации^2.

Как я покажу еще ниже, бо́льшую часть нежелательных дефицитов в государственных бюджетах прямо или косвенно можно объяснить качественными недостатками выполнения государственных заданий. Устранение таких недостатков уже само по себе вносит экспансивный элемент растущей динамики в экономическое развитие. Только при очень простом цикловом мышлении консолидирование государственного бюджета и рост экономики могут вступить между собой в длительное противоречие. Но там, где рост поступает из неправильных источников, а именно из расточительного использования и неправильного распределения государственных денег, то даже временная потеря роста никогда не может считаться слишком высокой ценой за удачную консолидацию.

Без повышения конкурентоспособности и экспорта стабильная консолидация бюджета в подверженных кризису государствах будет невозможной. Но это не должно привести к той удобной точке зрения, что о бюджете можно не заботиться до тех пор, пока не будет решена проблема конкурентоспособности или не придут инвестиции для поддержания экономической мощи. Если придерживаться такой политики, то экономика подобных реальных условий постепенно пойдет ко дну.

Политика формирования государственных финансов

Пруссия вплоть до ее исчезновения в 1946 году никогда не заявляла о государственном банкротстве и поэтому пользовалась уважением как заемщик^3.

Греция же, напротив, со времени независимости от Османской империи в 1828 году пять раз объявлялась государственным банкротом и неоднократно в течение десятилетий была несостоятельной на рынке кредитов.

Можно сказать, что финансовая платежеспособность в европейских странах традиционно зависела от климата и количества солнечных дней в стране. Эта историческая зависимость в принципе распространяется и на валютный союз. Когда финансовая платежеспособность отдельных членов становится роком для всех, то крупнейшей нации туманного севера, а именно Германии, прямо-таки навязывается роль прусского надсмотрщика. На вопрос, должна ли Италия стать такой, как Пруссия, чтобы сохраниться в валютном союзе, берлинский историк Херфрид Мюнклер ответил: «Если слово «Пруссия» взять в кавычки, то я бы сказал: «Конечно! А как же еще? Без бюджетной дисциплины и ничего не получится. То, на что в сегодняшней европейской политике можно наклеить этикетку «прусский», не что иное, как спасение европейского проекта». В Европе есть настоятельная необходимость прибегать к прусским добродетелям. В противном случае она потерпит поражение»4.Замечу, однако, что это касается не Европы в целом, а конкретно проекта Европейского валютного союза.

Антропологическая константа финансовой системы

Как и у любого индивида, так и у народов, обществ, политических партий, и даже у различных племен внутри одного народа или различных регионов одного государства имеются различные социальные традиции обращения с деньгами, как со своими, так и с доверенными им.

Но имеется также и эмпирически наблюдаемая и многократно доказанная основная константа, обосновываемая мотивами экономического поведения: обращение со своими деньгами всегда бережнее и экономичнее, чем с чужими деньгами. Небольшой, легко проводимый тест это доказывает. Швейцарский экономист Гай Кирш, преподающий в университете Фрибурга (Швейцария), сообщил в начале восьмидесятых годов о следующем эксперименте: он регулярно встречался за ужином по окончании семестра со студентами своего семинара. Однажды он предложил выбор: или каждый сам платит за свою еду и напитки, или общая сумма будет разделена по числу участников. И регулярно в течение многих лет оказывалось, что во втором случае сумма счета была существенно выше, чем в первом.

Этот феномен я называю основной антропологической константой финансовой системы. Она коренится во врожденном человеческом корыстолюбии и всегда присутствует в различных проявлениях во все времена и у всех народов.

Кстати, этот феномен является источником современной демократии, согласно ставшему в американском движении независимости принципу: «No taxation without represantation» – «Нет налогов без представительства». В самом начале парламентского контроля стояло желание граждан, обязанных платить налоги, участвовать в принятии решений по определению объема и способа взимания налогов и наблюдать за жаждущим славы и денег правителем, контролировать взимание и использование денег. Именно поэтому избирательное право первоначально ограничивалось гражданами, платящими налоги. И лишь намного позже в истории парламентской демократии условия изменились: сегодня в парламентах сидят защитники дополнительных расходов, а задача ограничения расходов перешла к исполнительной власти, а в основном только к министру финансов.

Американский инвестор Уоррен Баффетт – уже в течение многих десятилетий очень успешный здравомыслящий предприниматель – сказал по поводу выходящей за пределы контроля государственной задолженности: «Я мог бы за пять минут покончить с задолженностями. Для этого только нужен закон о том, что, как только дефицит превысит три процента ВВП, все члены парламента утрачивают право на участие в повторных выборах»5. Для того чтобы правильно предсказать действия государств, правительств или политических органов, нужно обращать внимание не на их высказывания и обещания, а на стимулы, которые управляют их действиями. Только так, считает Кеннет Рогофф, можно сделать правильный анализ политических действий в период финансового и долгового кризиса^6.

Желанием удерживать в разумных пределах корыстное злоупотребление и бездумные траты заемных денег мы обязаны существованию счетных палат и аудиторских компаний, а также той особой роли, которая отводится денежному аудиту в каждом немецком объединении. Что касается государственных финансов, то ряд правил оправдал себя на практике. Для того, чтобы поддерживать собственные усилия соответствующей корпорации, а также предотвратить злоупотребление и расточительство, необходимо:

– Экономический успех соответствующего государства, региона или города должен четко отражаться в доходах данной корпорации.

– Каждый государственный уровень должен иметь возможность покрывать отведенные ему задачи в значительной степени из поступающих доходов, на которые он может влиять. По возможности он должен оказывать определенное влияние как на вид и размер расходов, так и на вид и размер доходов.

– Каждое государственное подразделение, как и любое частное хозяйственное предприятие, должно нести риск своей экономической неудачи. И в условиях демократии это в равной степени должны осознавать как избиратели, так и избранные. В чрезвычайном случае ответственность за риск может также состоять в том, что придется отвечать за последствия невыплаты кредита вплоть до банкротства^7.

Американский экономист Роберт Мандел, удостоенный Нобелевской премии по экономике за анализ оптимальных валютных зон, выступает категорически против совместного принятия долгов и совместной ответственности стран зоны евро. Он обращает внимание на то, что в США «Федерация просто не принимает на себя никакой ответственности за отдельные штаты». В 1792-м они это еще делали, после войны за независимость перестали, потому что «война явилась причиной большинства долгов». Но сегодня этот аргумент, естественно, больше не срабатывает^8. В сороковые годы XIX века была предпринята повторная попытка сделать американское федеральное государство ответственным за долги отдельных штатов. За этими попытками стояли крупные британские банки, опасавшиеся убытков. Но это не удалось, и некоторые американские штаты, которые потерпели неудачу с крупными инфраструктурными проектами, оказались неплатежеспособными. Берлинский экономист Карл-Людвиг Хольтфрерих представил по этому вопросу очень содержательный анализ^9. Было однозначно установлено, что уже более 160 лет огромное федеральное государство США не несет никакой ответственности по финансовым обязательствам своих штатов. Этот пример показывает, что долговой кризис в едином валютном пространстве в историческом плане не является чем-то исключительным и его не нужно решать путем Bail-Out.

Доверие к государству и роль солидарности

Есть солидарные и менее солидарные общества. В солидарных обществах меньше борьбы за распределение, меньше инфляции, и, как правило, они более продуктивны. В них существует большее общественное доверие к объективности, эффективности работы и надежности государственных институтов. Граждане в среднем более законопослушны 10 и честнее при уплате налогов. Так как они испытывают больше доверия к государственным институтам и эффективности их работы, то и сопротивление платежам меньше. Эта степень доверия основывается чаще всего на опыте, глубоко укоренившемся в течение столетий, можно сказать, в генах общества. Приведу два примера.

Габсбургская империя была известна своим надежным и неподкупным чиновничеством. Соответственно высоким было доверие к государственным институтам. Габсбургская империя рухнула 93 года тому назад. Но и сегодня исследования в Польше, Украине, Румынии или в государствах бывшей Югославии показывают, что на принадлежавших когда-то к Габсбургской империи территориях доверие к государственным институтам намного выше^11.

Италия, до объединения государства Гарибальди в 1860 году, в течение более 800 лет практически была разделена на три части, а именно на:

– свободные города с самостоятельным управлением и север, находящийся под властью немецких, а позже австрийских императоров

– папскую область в центре Италии

– и королевство двух Сицилий со столицей Неаполь.

И сегодня еще, спустя 150 лет после установления государственного единства, практика управления, применение законов и преобладающая ментальность общества следуют этому старому разделению^12. Степень коррумпированности и бюрократизм с севера на юг возрастают, а трудолюбие, напротив, снижается. В то время как экономический уровень на Паданской равнине (в долине реки По) сравним с уровнем Баварии, то Апулия или Сицилия скорее напоминают Грецию. С проблемой Меццоджорно (Южная Италия) все итальянские правительства до сегодняшнего дня терпели неудачи, несмотря на гигантские финансовые вливания. Зато автономный итальянский Южный Тироль стал после Второй мировой войны особым островком благополучия со свободным от коррупции управлением.

По моей оценке, европейским институтам и европейскому правовому регулированию в Италии и за несколько десятилетий не удастся сделать то, чего итальянцы сами не смогли создать за 150 лет, а именно вывести на более или менее стандартный, удовлетворяющий масштабам Центральной Европы уровень государственные правовые нормы, эффективность управления и верность закону. Необходимо будет найти для Европы и для Европейского валютного союза правила и порядок действий, которые реально будут учитывать существование таких различий в государствах.

Все начинается с различий в понятиях. Если в связи с государственным долговым кризисом в еврозоне идет речь о «солидарности», то представители затронутых долговым кризисом южных стран подразумевают под этим более выгодные процентные ставки, больше государственных гарантий, больше субсидий из северных стран и тому подобное. Те же, в свою очередь, которые в северных странах высказываются за «бо́льшую солидарность», охотно проецируют собственные угрызения совести, которые в основном связываются с бедностью в странах третьего мира или бедностью получателей социальных пособий в собственной стране, на финансовые трудности солнечных государств в южной части валютного союза.

Однако при этом смешиваются различные понятия солидарности. В странах с высоким доверием к государству «солидарность» понимается, как правило, в смысле «давать», а не в смысле «брать». В странах с низким доверием к государству все как раз наоборот. Друг другу противостоят два понятия солидарности:

– Неправильное понимание солидарности: «Отдавай мне, потому что у тебя больше»13.

– Правильное понимание солидарности: «Мы финансируем вместе там, где это повысит общее благосостояние. Мы перераспределяем, потому что сильный поддерживает и защищает слабого».

К разумному осуществлению солидарности относится также принцип: мы учитываем также неотъемлемое своекорыстное стремление человека и обращаем внимание на то, чтобы стремления к трудолюбию, старанию и экономическое поведение по возможности не сдерживались, а поддерживались. К правильному типу солидарности относится также принцип – не помогать там, где потенциальный адресат на основе своих объективных возможностей сам может себе помочь. Каждый правильный тип солидарности базируется на принципе субсидиарности и находит в нем также свои границы. Применительно к теме государственные финансы этот принцип означает: до тех пор, пока у государства объективно имеется возможность путем повышения доходов и снижения расходов и проведения сопутствующих реформ вывести свои государственные финансы на солидный курс, до тех пор нет объективной необходимости в оказании материальной помощи. И наоборот: если неблагоприятное положение с государственными финансами связано с политическими препятствиями, потому что правительства не способны или не желают экономить, до тех пор любая помощь в принципе контрпродуктивна, так как она сдерживает реформаторские силы в стране. И это тот критерий, который я далее буду использовать.

Государство, которое благодаря своим традициям приобрело доверие граждан и инвесторов, может, кстати, позволить себе более высокие долги и должно платить по ним меньшие процентные ставки. В 1788 г. Франция оказалась неплатежеспособной, хотя коэффициент задолженности, по сегодняшним масштабам, составлял «только» 64 % общественного продукта. Но кредиторы хотят иметь 12 %-ную ставку. В то же самое время Англия имела коэффициент задолженности 182 % общественного продукта, а платила «только» 8 %14. Высокий в то время британский коэффициент задолженности являлся выражением социального выбора: британские граждане в парламенте предпочли одобрить новые долги, а не новые налоги. Страна не очень плохо с этим жила. Зажиточные граждане могли вкладывать свои деньги и одновременно получали надежные проценты за свое имущество.

Государственный дефицит и доля государственных расходов

Приведенный выше пример показывает, что «посильность» государственных долгов невозможно определить просто из сравнения каких-то коэффициентов. Маастрихтские и им подобные критерии имеют только эвристическую функцию. Посильность определенного уровня долгов относительно общественного продукта зависит от уровня процентных ставок. Она зависит от того, насколько быстро растет экономика. Экономики с высокими процентами прироста также быстро «вырастают» и из высоких долгов. Медленно растущие или стагнирующие экономики, напротив, намного дольше страдают от такого же долгового бремени.

Возможность выплаты долгов зависит также и от того, какие другие обременения придется нести государству в будущем. Здесь говорят об «имплицитном» государственном долге. В современных западных обществах, но прежде всего в Германии, имеющей низкую рождаемость, самый большой имплицитный государственный долг заключается в обязательствах в связи с увеличением продолжительности жизни и старением общества. Если подсчитать, какие отчисления Германия должна делать в фонды страхования по старости и медицинского страхования своих чиновников, а также в фонды пенсионного страхования для всех, для того чтобы позаботиться заранее о будущих, уже сегодня предвидимых требованиях, то получается государственный долг, во много раз превосходящий уже известный государственный долг^15. Не останется без последствий то, что один немецкий гражданин в трудоспособном возрасте через 20 лет должен будет заботиться о вдвое большем числе пенсионеров, чем сегодня.

Но одновременно государства имеют очень разные доли налоговых поступлений и доли расходов с соответствующими последствиями для текущих дефицитов и уровней задолженностей. Эти различия показывают, что фактические дефициты и задолженности большей частью являются не результатом объективных и неизменных обстоятельств, а статистическим следствием свободных политических решений путем голосования, которые можно было принять так или иначе. Это следует из более подробного анализа данных, собранных в таблице 7.1. При чисто финансовых вычислениях считается, что доли налоговых поступлений и доли государственных расходов могут иметь какие угодно размеры, но они должны так сочетаться, чтобы не возникали чрезмерные задолженности. Нельзя комбинировать социальное государство Швецию с американской налоговой системой^16. Но если кто-то хочет иметь низкую задолженность при неизменных государственных выплатах, тому в итоге придется выступать за более высокие налоги^17.

Но рассмотрим сначала два крайних случая, Японию и Швецию:

– Швеция по государственной задолженности является в Европейском союзе самым примерным ребенком. Уже в течение многих лет страна имеет бюджетные излишки или очень низкие дефициты, и в течение многих лет коэффициент ее государственного долга снижается: в 1999 г. он составлял 64,3 %, в 2010-м уже только 39,7 % – невероятное успешное развитие!

– Положение Японии внешне кажется катастрофическим. Коэффициент государственной задолженности в 198 % отодвигает далеко в сторону Грецию, к тому же в последние годы он стремительно вырос. Текущий государственный дефицит составлял в 2010-м 6,8 %.

Однако Швеция получает бюджетные излишки с долей государства 52,6 %. Если бы японцы могли смириться с налоговым бременем Швеции, тогда бы из года в год им нужно было бы получать большие бюджетные излишки и коэффициент задолженности резко бы снижался. Но японцы сделали другой социальный выбор. Так как их огромный бюджетный дефицит полностью покрывается за счет внутренних сбережений и при этом они даже достигают профицита доходно-расходного баланса, то распределение между налогами и долгами – только их собственное дело. Получается, что ни Швеция не является особо образцовой страной, ни Япония не является катастрофичной в плане долгов. Просто обе страны делают это по-разному, и облигации обеих стран охотно покупаются на рынках.

Проблематичными являются те страны, которые, несмотря на высокую долю налоговых поступлений или высокую долю участия государства, имеют существенные текущие дефициты и высокий коэффициент задолженности: доля налоговых поступлений во Франции лишь немного ниже, чем в Швеции, но доля расходов существенно выше. Одновременно текущие дефициты и уровень задолженности достаточно высокие. Сравнение Франции и Швеции совершенно ясно показывает: в Швеции действует процесс принятия решения политическим путем, во Франции этого нет. Для объемного государственного сектора доходы должны быть еще выше, чем они есть, или расходы должны быть ниже. При такой же государственной доле, как в Германии, Франция при высоком налоговом бремени имела бы очень солидные бюджетные излишки. Означает ли эта неспособность Франции структурировать свои внутренние политические решения всего лишь повод для большей немецкой «солидарности», к примеру, в рамках «трансфертного союза»? Нет! Почему Меркель должна платить за то, что Саркози не смог или не хотел политически урегулировать свои проблемы?

В подобном смысле можно рассмотреть все долговые проблемы каждого южного государства зоны евро: достаточно умеренного приведения в соответствие доли налоговых поступлений и доли государственных расходов в соответствующем конкретным приоритетам порядке для того, чтобы полностью ликвидировать структурные дефициты и тем самым также снизить на длительный срок долю государственного долга. Каждая в отдельности из необходимых для этого мер находится в пределах суверенной компетенции национальных государственных органов и законодательных органов. В этом плане ни для одной страны нет объективных ограничений действий, а есть только такие, которые заключаются в собственной политической неспособности. Таким образом, ни в одном случае нет объективной необходимости в оказании помощи, которая потребовала бы для их оздоровления финансовых влияний, гарантий или подобного. Лишь чрезвычайная сверхзадолженность Греции не может быть преодолена без банкротства или урезания долгов.

В заключение рассмотрим два крайних случая, Эстонию и Грецию:

– Греция в 2010-м имела ВВП на душу населения 20 200 € (2/3 немецкого уровня), общеэкономическую долю накоплений 3,9 % и дефицит доходно-расходного баланса 12,3 % ВВП. Доля государственного долга составляла 145 % ВВП.

– Эстония, самый молодой член зоны евро, имела в 2010-м ВВП на душу населения 10 700 €. По сравнению с греками эстонцы бедны, как церковные мыши. Тем не менее общеэкономическая доля накоплений в Эстонии составляла 23,9 %, то есть в шесть раз (!) выше, чем в Греции. При этом эстонцы имели профицит доходно-расходного баланса 3,8 % ВВП. Доля государственного долга составляла только 6,7 %, в Греции она в 22 раза выше 18.

Таблица 7.1. Данные по государственному бюджету за 2010 год в международном сравнении (в % ВВП)

Источник: Федеральное министерство финансов: ежемесячный отчет, декабрь 2011. Таблицы 13, 14, 16 и 17.

Кризис затронул эстонцев намного суровее, чем греков: реальное частное потребление с 2007 по 2010 г. снизилось на 22 %, в Греции же понижение за это же время составило только 1,1 % (!). Однако за радикальное приведение в соответствие эстонцы были вознаграждены: в 2011-м экономика выросла на 8 %, в то время как греческая экономика сократилась на 6 %. В 2012-м и в 2013-м эстонская экономика росла, в то время как в Греции продолжается снижение.

Эстонцы для преодоления кризиса проявили большую твердость и добились успеха. Я не помню ни одного сообщения в новостях ZDF и ARD, которое бы положительно отозвалось об этой жесткости. Но я помню о потоке сообщений на тему Греции, в которых многие горевали и высказывались со слезами на глазах. И ни один из участников саммита по кризису не говорил о достижениях эстонцев, возможных гарантиях или помощи этой стране.

Эстония со своей способностью преодолевать трудности и помогать самой себе без каких-либо требований к сообществу в валютном союзе является примерным северным государством. Греция же, наоборот, суммой своих дефицитов управления доводит идею южного государства до крайности. Для дальнейшего анализа нельзя упускать из виду эту картину^19. Но кусочек Греции присутствует везде там, где государственные доходы и расходы постоянно не сходятся между собой. Густав Зайбт совершенно справедливо замечает: «Возможно, случай Греции – это единственный по своим гротескным масштабам. Но он указывает на основную проблему всех западноевропейских послевоенных демократий. Они намеренно строились на консенсусе, то есть на исторически установленных социальных государствах»20. Это совпадает с анализом Курта Биденкопфа, заметившего, что кризис евро – это в действительности кризис ограничения, который объясняется деформацией нашей культуры, а не демократией как таковой^21.

Государственный дефицит и национальный банк

Каждый, кто в своей жизни более глубоко занимался денежной теорией и денежной политикой, знает, что не существует простой и линейной, в любое время действующей взаимосвязи между денежной политикой, монетарным государственным финансированием и инфляцией. Общепризнано уже в течение многих десятилетий, что ограничительная денежная политика хотя и не была причиной разразившегося в 1929 году мирового экономического кризиса, но она обострила и затянула его. В этом отношении согласованная в период с 2007 г. на международном уровне экспансивная денежная политика являлась существенным средством для борьбы с кризисом. И это сработало, как показал начавшийся в конце 2009 г. экономический рост. Риски, которые заключаются в продолжающейся экспансивной, направленной на низкие процентные ставки денежной политике, были описаны в главе 6.

Особую проблему для денежной политики в валютном союзе представляет также уже рассматривавшаяся проблема, заключавшаяся в том, что страны-члены не имеют собственных эмиссионных банков и подведомственного их суверенитету Lender of Last Resort (кредитора последней инстанции) (глава 3 и далее). То есть у них нет возможности в случае необходимости напечатать деньги, которых им не хватает, чтобы расплатиться по своим долгам. Поэтому государственные облигации стран валютного союза находятся под риском неплатежеспособности, что действительно имеет место, когда какая-то страна выпускает облигации в иностранной валюте. Банкротство государств случалось всегда лишь в том случае, когда страны не могли выплатить свои государственные долги, оформленные в иностранной валюте или в драгоценных металлах. Бумажные деньги в своей собственной валюте они всегда могли напечатать.

Существующий в какой-либо стране валютного союза риск неплатежеспособности повышает требования к солидности и достоверности государственной финансовой политики. Инвесторы, если они действуют рационально, рассматривают государственные облигации стран евро таким же критическим взглядом, как и облигации предприятий, у которых, несмотря на актуальную платежеспособность, также существует риск неплатежеспособности.

Чтобы избежать этих рисков, различные группы инвесторов, особенно банки, при поддержке англосаксонской экономической прессы с начала кризиса евро оказывали широкое давление, чтобы добиться коллективной гарантии за государственные облигации еврозоны, будь то гарантированные национальными государствами «спасательные зонтики», евробонды или косвенное изменение мандата ЕЦБ, так что они в случае необходимости могли купить государственные облигации и выступить в этом случае «кредитором последней инстанции» (см. главу 3 и главу 4).

Но по меньшей мере в Германии и в других северных государствах ЕЦБ утратил доверие тем, что с 9 мая 2010-го с большим размахом он покупал государственные облигации кризисных стран и тем самым нарушал по меньшей мере дух (а по-моему, также и букву) Маастрихтского договора, который исключает монетарное финансирование. Отставка президента Бундесбанка Акселя Вебера в феврале 2011-го и главного экономиста ЕЦБ Юргена Штарка в декабре 2011-го официально подтвердила недовольство немцев изменившейся направленностью политики ЕЦБ, но одновременно и свела к минимуму немецкое влияние в ЕЦБ.

Вновь вернувшийся в декабре 2011-го на свою должность президент ЕЦБ Марио Драги формально придерживался того, чтобы государственное финансирование не входило в задачи ЕЦБ. В особенности он отказался от того, чтобы ЕЦБ своей политикой покупки государственных облигаций как кредитор последней инстанции непосредственно оказывал влияние на начисление процентов на государственные облигации кризисных стран. Однако своим решением от декабря 2011-го ЕЦБ предоставил банкам в таком большом объеме денежные средства под выгодный процент на срок до трех лет всего под 1 %, что они, даже если бы инвестировали в государственные облигации только часть этих денег, могли в обозримом будущем покрыть предстоящие дефициты финансирования по государственным облигациям и при этом еще неплохо заработать. Уже при первых аукционах по облигациям Италии, Испании и Франции в начале 2012-го это оказало свое положительное воздействие.

Политика ЕЦБ попала в странное положение. Формально он не занимается государственным финансированием, а реально все же занимается^22.К этомудобавляется еще огромное кредитование дефицитов платежных балансов южных государств за счет все более нагромождающихся сальдо TARGET в ЕСЦБ (Европейская система центральных банков) (см. главу 3).

Возможно, неплохо, если южные страны используют купленное таким образом время, чтобы санировать на длительный срок свои государственные бюджеты. А что, если санации не произойдет или произойдет в недостаточной степени? Будет ли тогда ЕЦБ действовать так же и дальше? А кто тогда будет отвечать за появившиеся в результате убытки? А если снижающееся на основе такой политики доверие вызовет инфляцию? Курс ЕЦБ был очень рискованным.

Директор японского банка Маасаки Ширакава сказал о современной политике ЕЦБ, что тот может «купить время», но если политика будет неправильно им пользоваться, «ружье может выстрелить в обратную сторону»23.

Расходно-доходный баланс, экономия и государственный бюджет

Очень часто стараются не замечать, что каждый евро долга в руках должника по определению означает соответствующее богатство в руках кредитора. Таким образом, вопрос, как следует оценивать государственный долг определенного размера и структуры, нельзя отделять от вопроса, кто же является кредитором и где его постоянная резиденция:

– Страны с избытком расходно-доходного баланса экспортируют регулярно больше капитала за границу, чем оттуда ввозят. Они экономят больше, чем тратят. Это означает, что возможные государственные дефициты в таких странах могут полностью финансироваться на основе сальдо из внутренних сбережений. Собственные граждане одолжили государству свои деньги, которые ему были нужны. Но еще остается достаточно, для того чтобы наращивать и зарубежные активы.

– Совершенно иная ситуация в странах с бо́льшими и постоянными дефицитами расходно-доходного баланса: здесь экономика получает из-за границы больше капитала, чем туда экспортирует. Эти страны тратят больше, чем они экономят. Государственные долги полностью или частично финансируются зарубежными кредиторами. Проценты и погашения также уходят за границу.

Северные страны зоны евро – это сплошь страны с избытком расходно-доходного баланса, а южные страны существуют с дефицитами баланса. Избытки или дефициты расходно-доходного баланса – это общеэкономические математические параметры, которые получаются из многих миллионов отдельных решений. Они определяются конкурентоспособностью, склонностью населения к накоплению и общим спросом и сами по себе – ни плохие, ни хорошие. По определению всегда будут иметься внешнеэкономические сальдо. Но трудно будет тогда, когда возникнет постоянный дефицит расходно-доходного баланса вместе с постоянным государственным дефицитом. Это указывает на то, что государственный бюджет имеет заграничные долги и попадает таким образом во все большую зависимость от международных рынков капитала. Если в таком случае государственный дефицит финансирования уменьшается, то тогда автоматически снижается и дефицит расходно-доходного баланса.

Существует теория, что страны с избыточным балансом благодаря возможности экспорта капитала также «виновны» в дефицитах стран с дефицитным балансом, так как эти самые избытки сделали возможным финансирование долгов стран с дефицитным балансом. Это бессмысленно с точки зрения причинности. Но эта теория очень популярна. Она приписывает северным государствам их долю ответственности за кризис евро. «Решение» должно якобы приниматься так, чтобы ЕЦБ не создавал большую инфляцию в еврозоне, причем темпы инфляции в северных странах должны быть относительно выше, чем в южных странах. Но тогда это сделает возможным болезненное снижение недостатков затрат южных стран. Я считаю эту теорию авантюрной. Но среди экономистов в южных странах и в Великобритании она очень популярна, и даже главный экономист HSBC банка Штефан Кинг придерживается ее^24.

Но не только бюджеты могут иметь слишком много долгов по отношению к платежной мощности. Это может относиться и к частным хозяйствам, и к предприятиям. Поэтому для оценки ситуации с долгами государственного бюджета важно учитывать также и то, имеет ли страна излишки или дефициты расходно-доходного баланса и какова ситуация с задолженностью частных хозяйств и предприятий. Так, например, Испания вплоть до кризиса евро имела довольно благоприятную ситуацию с задолженностью государственного бюджета, но она в течение многих лет имела большой дефицит расходно-доходного баланса. Импортируемый в большом количестве капитал использовался для финансирования безудержного строительного бума и пузырей недвижимости. Следствием этого явилась большая сверхзадолженность многих частных испанских хозяйств. Это и сейчас обременяет экономические перспективы Испании намного сильнее, чем государственная задолженность.

Поэтому проблему государственных долгов следует всегда рассматривать в контексте общей проблематики долгов конкретной страны^25. Преодоление долгового кризиса всегда означает также, что частные домохозяйства тоже сокращают чрезмерную задолженность, что сокращаются и дефициты расходно-доходного баланса или снижаются до уровня, который на длительное время является посильным. После долгового кризиса требуется еще некоторое время, пока долговые балансы и балансы активов и пассивов в некоторой степени нормализуются. Это может быть очень болезненным, и регулярно придется расплачиваться ростом экономики. Для этого процесса вошел в употребление термин «deleveraging», в переводе с английского это «снижение степени задолженности» («сокращение доли заемных средств»).

При преодолении долгового кризиса существует некая закономерная последовательность: сокращение ВВП, снижение доли задолженности ВВП в частном секторе, стабилизация и снова повышающаяся выдача кредитов в банковском секторе, стагнация ВВП, снижение доли задолженности ВВП в государственном секторе, новый рост ВВП. Опыт с финансовым кризисом в Финляндии и Швеции в начале девяностых годов показал, что на весь процесс может потребоваться от шести до восьми лет. Финансовая консолидация также требует времени, пока снова станет возможен продолжительный рост. Она окажется тем более удачной, чем устойчивей будет снижение долгов и чем в большей степени весь процесс будет сопровождаться структурными реформами^26.Достоверность и продолжительность процесса консолидации для успеха важнее, чем объем сбережений на ранних фазах^27. McKinsey исследовала ход развития в период после финансового кризиса 2007–2008 гг., сравнила с предыдущим ходом и пришла к выводу, что в США сокращение долгов в частных домохозяйствах существенно продвинулось, в то время как в Англии оно только началось, а в Испании ему нужно пройти еще длительный путь^28.

Сумма предоставленных кредитов из одной страны и выдача кредитов в другую страну описывает ее финансовое положение по сравнению с заграницей и происходящим в связи с этим повышением или сокращением внешней задолженности. Развитие с 1992 года для основных стран валютного союза показано в таблице 7.2.

Таблица 7.2 Чистое кредитование и заимствование (net lending and borrowing) по сравнению с остальными странами мира (в% ВВП)

Источник: Европейская комиссия; Европейские экономические прогнозы осень 2011-го, ноябрь 2011-го.

По Греции указан средний показатель доли дефицита расходно-доходного баланса за 1992–2007 гг., так как не было других данных.

В вопросе, возможно ли на основе сальдо задолжать загранице, или выдать зарубежные кредиты, между северными и южными странами выявляются ярко выраженные и стабильные различия:

– Немецкая экономика уже в 1992–2007 годах, несмотря на бремя объединения, являлась нетто-кредитором зарубежных стран и расширила эту позицию выдачей кредитов в среднем от 5 до 6 % ВВП с 2008-го. Остальные северные страны (включая Ирландию, за исключением 2008-го и 2009-го) все так же непрерывно являются нетто-кредиторами по отношению к зарубежным странам.

– Южные страны, включая Францию, являются тем временем нетто-получателями кредитов по отношению к зарубежным странам. Так было не всегда: Франция и Италия в 1993–2007 годах еще имели избытки финансирования. Испания, Португалия и Греция, напротив, были уже с 1992-го нетто-заемщиками по отношению к зарубежным странам. В случае Португалии и Греции это произошло в объеме, который уже до начала финансового кризиса с 5,8 % до 7 % ВВП ежегодно был непосильным.

– Интерес представляют также две приведенные в таблице страны не зоны евро: Великобритания, как это соответствует ее традиции, непрерывно повышала свою нетто-задолженность по отношению к зарубежным странам. Очевидно, она может себе это позволить, поскольку Лондон является финансовым центром, а инвестиции в фунтах по всему миру пользуются спросом. Сильная девальвация фунта с начала финансового кризиса 2007-го помешала тому, чтобы получение кредитов за границей продолжало и дальше расти. Если бы Великобритания была членом валютного союза, то по всем предпосылкам при отсутствии возможности девальвации она бы существенно сильнее скатилась бы во внешние задолженности. Швеция же является непрерывно нетто-кредитором высокого уровня, который относительно ВВП намного выше немецкого.

Показатели по этим двум странам не еврозоны указывают на то, что принципиальная склонность к позиции должника или кредитора по отношению к иностранным государствам не зависит от вопроса, относится ли страна к валютному союзу или нет. Этим она частично независима от валютных курсов или от валютного режима вообще.

Для стабильности валютного союза остается в качестве сомнительного итога следующее: южные страны зоны евро вместе с их национальными экономиками, а не только с государственными бюджетами попали в постоянно растущую зависимость от кредитов из зарубежных стран. История показывает, что это развитие может быть очень опасным и тогда, когда желание и способность зарубежного государства увеличивать кредитные запасы по отношению к одной стране вдруг пойдут на убыль или – что еще хуже – даже появится стремление вернуть обратно суммы кредитных статей^29. С неожиданным отступлением зарубежных заемщиков в 1930 году начался кризис Германской империи.

Сокращение государственной задолженности в южных странах является поэтому хотя и необходимым, но недостаточным условием для финансовой стабилизации этих национальных экономик. Все займы из иностранных государств должны быть сведены к долгосрочно посильному уровню. Но это будет невозможно без существенного сокращения дефицитов расходно-доходного баланса. А это происходит автоматически через снижение государственного дефицита, но только частично. Сокращение может произойти либо путем улучшения конкурентоспособности собственной экономики – но это требует времени и не происходит без болезненных реформ в области формирования экономического порядка, и/или оно происходит путем ограничения общего экономического спроса, при котором нельзя исключить риска рецессии. Сокращение произойдет тем легче, чем больше и быстрее произойдет улучшение конкурентоспособности экспортного сектора.

Логика продолжительности и техника оздоровления бюджета

В каждой стране имеется, хотя и в разном объеме, неэффективность при взимании таможенных платежей и пошлин. Существует бегство от налогов, пробелы в налогообложении, бессмысленные сборы. Повсюду существуют целые поля мыслимых взиманий сборов, на которые по историческим причинам наложено табу, но они были бы очень прибыльными, не принося при этом большого общественного вреда. Право имеет очень различное качество, точно так же, как обучение и мотивация государственных налоговых инспекторов. Способ и качество взимания налогов и сборов нельзя также отделять от эффективности судебных органов, от режимов санкций по отношению к неплательщикам налогов, от общей верности государству и общественных традиций страны. Объективно именно во власти политического аппарата, принимающего решения, необходимо совершенно по-разному осуществлять системы сборов государственных налогов с совершенно различным уровнем налогов и сборов. Но в итоге доля государственных налоговых сборов в ВВП 24 % как в США, 29 % как в Швейцарии, 31 % как в Греции, 37 % как в Германии, 43 % как во Франции и Италии или 46 % как в Швеции является выражением различных преференций и различного соотношения сил, но прежде всего это результат конкретных политических решений в стране.

Так же обстоят дела со сборами государственного сектора. Каждая отдельная позиция является результатом политических решений и принципиально может быть изменена даже со значительными политическими усилиями и на долгие перспективы. На стороне затрат государственного сектора находятся в принципе все важные факторы воздействия в суверенных решениях избранных или иным образом пришедших к власти политических органов. Если в стране плохой или коррумпированный (возможно, клептократический) политический аппарат является ответственным за принятие решений, то воля и сила изменить это состояние должны возникать изнутри, из самой страны.

Но все изменения, направленные на более высокие или более низкие доли налоговых поступлений, требуют политической воли, они требуют времени, пока станут действовать. Более высокие накопления при этом вряд ли возможны без творческой фантазии и содержательных соображений. Ход политического развития часто очень длительный. Иногда требуются годы, пока решение об экономии ощутимо сократит расходы. Требуемые для этого временная и содержательная передышка, а также мотивация и потенциал отваги, необходимый для таких решений, у политиков часто отсутствуют. Краткосрочное мышление, в котором упрекают политиков, проявляется прежде всего там, где нужно принимать неприятные решения, затрагивающие заинтересованные группировки или слои избирателей. Часто эти решения наталкиваются на враждебность средств массовой информации.

Об основной логике концептуальной финансовой политики

У лидеров политических процессов чрезвычайно ограничен духовный интерес, интеллектуальные способности, политическая воля мыслить аналитически на долгосрочную перспективу и применять выводы к собственным политическим действиям. За 39 лет работы в политике и в управлении я часто почти впадал в отчаяние.

Основная логика любой политической концепции очень проста:

– Необходимо соответственно внутренней логике анализировать детали планируемого мероприятия, при этом думать на достаточно длительную перспективу, имея в виду обратные и долгосрочные побочные действия любого мероприятия.

– Необходимо реалистично прогнозировать сумму всех имеющихся в распоряжении средств. В случае государственного бюджета это означает, что предположения относительно роста экономики должны быть осторожными и что поступления налогов и сборов следует оценивать достаточно обоснованно. При этом обязательны определенные скидки на гарантии.

– Из реалистичной оценки поступлений и расходов прогностически возникает дыра расходов, которая с течением времени драматически возрастает. Эта дыра за вычетом считающейся посильной новой задолженности очерчивает количественную потребность действий.

– От этой дыры расходов вначале вычитают запланированные погашения долгов и предварительно рассчитанные процентные расходы. На них невозможно влиять непосредственно.

– Оставшееся после этого сальдо является так называемым первичным сальдо. Оно показывает финансовые дыры, которые были бы и тогда, если бы не было долгов и обязательств по уплате процентов. Первичное сальдо – это непосредственная стратегическая конечная величина любой политики консолидации. Если нет долгов и на будущее хотят их исключить, то первичное сальдо не должно быть отрицательным. Если хотят оплатить проценты и помимо этого еще и снизить долги, то нужно, чтобы первичное сальдо было избыточным. Здесь действует правило: чем больше задолженности у бюджета определенной территории, тем выше должен быть избыток первичного сальдо, который необходим для консолидации бюджета.

– Если это достигнуто, то нужно разработать комбинацию мер, которая будет достаточной, чтобы превратить прогнозируемое первичное сальдо в желаемое первичное сальдо.

– При этом нужно отметить, что непосредственные конкретные возможности сокращения долгов чаще всего находятся в смехотворном соотношении к объему проблемы. Ни установка блокирования, ни замораживание расходов на телефонные разговоры или на горючее не внесут какого-либо существенного вклада в решение проблемы. Однако они создадут предпосылки (и это очень важно) для необходимого настроения тревоги в государственных аппаратах.

– Сбережения принесут тем больше, чем основательнее они будет спланированы. Здесь важно очень точно разобраться с внутренней логикой области политики, затронутой сбережениями. Прочными являются лишь те меры экономии, которые затем выливаются в новое устойчивое состояние. При этом нельзя теряться в деталях, вопросы нужно рассматривать на стратегическом уровне, и на этом уровне также нужно быть равноправным, а может быть даже, и более подготовленным собеседником для отраслевых политиков и экспертов.

– Экономия приносит тем больше, чем на более длительный срок она предусмотрена: установленное на один год прекращение зачисления на работу даст мало, но если в течение десяти лет будет хотя бы 30 % выбывающих, то это уже экономия.

– Для политики консолидирования нужны партнеры в соответствующих министерствах и ведомствах, которые достаточно компетентно определяют положение вещей, могут предоставить информацию и быть достаточно лояльными при исполнении.

Если вышеприведенный список будет с успехом осуществлен, то и в любом более сложном случае консолидирования потребуются годы, пока будет закрыта существенная структурная дыра между государственными доходами и расходами. В остальном каждая конкретная попытка консолидирования происходит в одном из двух возможных условий:

– Если с доходами все идет хорошо и экономика растет, тогда вряд ли возникнет воля для неприятных решений. Предпочитают подождать, пока не станет лучше само собой. Так было в Европейском валютном союзе до 2008 года.

– Либо доходы будут поступать плохо, и экономика будет находиться в стагнации, либо она уже перейдет в рецессию. Тогда неминуемо возникнет аргумент, что консолидация при сверхплановых поступлениях и мерами экономии сейчас как раз очень вредна и приведет прямо к новому мировому экономическому кризису. Такое можно было слышать в период долгового кризиса в зоне евро с 2010 года.

Среди тех, кто считает, что экономия вредна именно сейчас, наверняка можно встретить американского лауреата Нобелевской премии Пола Кругмана, крупного инвестора Джорджа Сороса, профессора Петера Бофингера из немецкого совета экономических экспертов и различных главных экономистов англосаксонских банков, и тогда неминуемо всплывет имя рейхсканцлера Гейнриха Брюнинга, который якобы довел экономику Веймарской республики чуть ли не до смерти^30. За 39 лет работы в области политики и управления при каждом моем участии в акции по консолидированию я встречался с многими возражениями, будто бы это разрушит конъюнктуру или помешает ее оживлению и за это придется существенно поплатиться ростом экономики и занятостью. К сожалению, большинство экономистов, работающих в области науки, в банках и СМИ, не имеют достаточного представления о практике и методике санирования бюджета, а также о той политической динамике, которую при этом следует учитывать.

О практике консолидации

Описанное выше я конкретно поясню на примере мероприятий по консолидации из моей профессиональной деятельности:

Консолидация федерального бюджета 1981–1982

В главе 1 я описал обстоятельства последних лет социально-либеральной коалиции и мою тогдашнюю роль. В 1981 и 1982 годах удалось заметно притормозить, прежде всего благодаря структурным накоплениям в социальной сфере, среднесрочный рост расходов федерального бюджета. В 1981 году расходы, прежде всего из-за роста безработицы, выросли еще на 0,8 %, в то время как доходы увеличились только на 3,7 %. Поэтому в том году на фоне спорной дискуссии о курсе на экономию дефицит федерального бюджета вырос с 27,6 до 37,9 млрд д-марки, это самый крупный дефицит за все времена!

В следующем 1982-м темп роста расходов, правда, снизился до 5 %, но доходы поднялись только к концу года. За спорами о бюджете между СДПГ и СвДП правительство федерального канцлера Гельмута Шмидта в октябре 1982-го было отправлено в отставку, и федеральным канцлером стал Гельмут Коль. Как раз вовремя, так как в 1983-м полностью проявила себя экономия, начатая в 1981-м, расходы выросли только на 0,9 %, а дефицит начал постепенно снижаться, пока в 1989-м – когда пала Берлинская стена – не упал до минимума 20 млрд д-марок. Министр финансов ФРГ Герхард Штольтенберг признал в середине восьмидесятых годов, что он извлек существенную выгоду от структурных сбережений свергнутого правительства. Кстати, конъюнктура не повредила решительному маневру на экономию 1981–1982-го: в 1983 году начался стабильный и продолжительный процесс роста.

Консолидация федеральной железной дороги с 1980 по 1989 год

После смены правительства в октябре 1982-го я занял должность руководителя отдела «Финансовые вопросы транспорта, инвестиции в транспорт» в федеральном министерстве финансов. В круг моих задач входили, в частности, финансовый надзор за федеральной железной дорогой и утверждение ее ежегодного плана экономического развития (вместе с министерством транспорта). Федеральная железная дорога, так же как и Федеральная почта, были в то время отдельным имуществом ФРГ с собственным хозяйственным управлением. Для этих предприятий бюджетные права ФРГ осуществлялись моим отделом. Дел было очень много: дотации железной дороге увеличились с 1,55 млрд д-марок в 1964-м до 13,11 млрд д-марок в 1979-м году, а их дальнейшее развитие представляло один из самых больших рисков для федерального бюджета ФРГ. Правда, дотация в 1980 году была перекрыта, но федеральная железная дорога стала после этого прибегать к все возрастающим собственным заимствованиям. Мы положили этому конец в 1983 году тем, что:

– ограничили ежегодную возможность задолженности федеральной железной дороги да 2,5 млрд д-марок,

– добились представления на все крупные инвестиции достоверного подтверждения производственно-экономической рентабельности,

– ограничили допустимое ежегодное принятие на работу до 1500 сотрудников брутто (при выбытии от 10 000 до 13 000 в год). Численность сотрудников сократилась, таким образом, за семь лет до 1989-го на 70 000, или 25 %.

Это подействовало. Но федеральная дотация в течение всего времени оставалась постоянной, задолженность росла, но умеренно^31.

Но так продержалось недолго. Вскоре после того как я оставил это место работы, в июле 1989-го пала Берлинская стена.

С объединением Германская государственная железная дорога перешла к ФРГ. Хайнц Дюрр стал председателем правления обеих железных дорог, и начался период беспрепятственной траты денег. Сегодня «система железнодорожного транспорта» обходится федеральному бюджету в 18 млрд € ежегодно. По сравнению с этим в восьмидесятые годы железнодорожный транспорт для ФРГ обходился дешевле. И это важный, хотя и болезненный вывод: никакая достигнутая консолидация не имеет встроенной гарантии своей продолжительности, если отсутствует соответствующий менталитет и люди, которые будут защищать и совершенствовать ее.

Консолидация бюджета Земли Рейнланд-Пфальц с 1991 по 1997 год

В 1991 году СДПГ во главе с Рудольфом Шарпингом выиграла выборы в парламент земли Рейнланд-Пфальц, и в мае 1991-го я стал государственным секретарем Министерства финансов Майнца. Бюджет федеральной земли в то время был в среднем состоянии, но задолженность среди федеральных земель находилась на верхней строчке. За шесть лет моего пребывания в должности я пытался проталкивать широкие реформы для того, чтобы привести расходы в соответствие с возможностями доходов и придать как можно больше стимулов для экономического развития. К этим реформам относились:

– широкое бюджетирование отдельных планов с обязательными верхними границами расходов, но также и со стимулами для экономического поведения,

– учреждение пенсионного фонда для всех вновь создаваемых должностей государственной службы с покрывающими издержки взносами, которые нужно было уплачивать из отдельных планов,

– объединение строительного управления и управления по хозяйственному использованию зданий в государственное предприятие земли.

Эти и многие другие реформы стали инвестициями в финансовое будущее земли, которые должны были приносить долговременные плоды. Ставилась задача открывать заключающиеся в управленческой деятельности экономические резервы и для этого постепенно сводить к нулю новые задолженности. Когда я ушел со своей должности в марте 1997-го, казалось, что все шло по правильному пути. Но к сожалению, стабильная склонность политического руководства земли Рейнланд-Пфальц к некоторому благодеянию и компромиссу за прошедшие после этого 15 лет истощила все эти резервы. Выросли квоты на кредитное финансирование, государственная задолженность увеличилась вдвое. Земля Рейнланд-Пфальц после моего ухода по степени задолженности в рейтинге федеральных земель скатилась вниз.

Консолидация бюджета земли Берлин с 2002 по 2009 год

В январе 2002-го я стал сенатором по вопросам финансов Берлина. Бюджет земли Берлин после воссоединения вследствие неумной политики в области расходов попал в ужасное положение. Оно еще больше ухудшилось в 2001-м из-за приближающегося банкротства банка Берлинер Банкгезельшафт, которое было предотвращено только благодаря притоку капитала от земли в размере 3,5 млрд д-марок. В 2002 году, в первый год моего пребывания в должности, бюджет имел расходы в 21,1 млрд €, а доходы в 16,2 млрд €. Дыра в 24 % в берлинском бюджете 2002-го была большей, чем дыра в государственном бюджете Греции в 2010-м, а она составляла «всего» 21 %32.

Это вышло бы далеко за рамки этого раздела. Описывая меры по оздоровлению берлинского бюджета, скажу только, что вначале удалось снизить, а затем и заморозить расходы земли. А это произошло благодаря:

– оздоровлению обширной частной собственности, находящейся в управлении государственных органов,

– сильному сокращению персонала,

– сокращению рабочего времени без компенсации потерь в заработной плате,

– отмене рождественских премий для госслужащих,

– выходу из особенно дорогой Берлинской программы по поддержке жилищного строительства,

– реформе управления недвижимостью,

– множеству других содержательных мер по реформе.

При моем уходе расходы были на 18 % ниже уровня 2001-го, последнего года перед моим вступлением в должность. А поскольку доходы после периода больших пятилетних экономических затруднений в 2006 году заметно стабилизировались, я смог завершить два моих последних года в должности – 2007-й и 2008-й – даже с профицитом бюджета. Кстати, это был первый профицит бюджета Берлина во всей истории этой земли с 1948 года. Через несколько лет можно будет увидеть, что мои преемники сделали из этой ситуации.

Мой опыт я могу кратко обобщить следующим образом:

– Успешное оздоровление бюджета требует времени, для этого необходим боевой дух и выдержка, а на нее тратится очень много душевной энергии.

– Без безоговорочной личной отдачи и заинтересованности в каждой стратегической детали успеха не будет.

– Проблема: большинство администраторов, включая и средних министров финансов, не борцы и лишь в редких случаях творцы. Они хотят блистать на своих должностях, хотят, чтобы их воспринимали как важных и успешных. Но они боятся риска, так как это может повлечь за собой потерю должности.

– Санирование будет тем лучше, чем скорее глава того или иного правительства станет союзником министра финансов.

– Успехи санирования зависят – к сожалению – от действующих лиц. Они сразу же попадают под угрозу, как только эти лица меняются. Для того чтобы сделать успехи стабильными, необходима глубоко укоренившаяся «культура стабильности».

Но самое важное: санирование и консолидирование могут найти поддержку большинства, если они, с точки зрения тех, кто обеспечивает большинство, действительно безальтернативны. Любое обещание поддержки со стороны (пусть оно будет не прямым и связанным с условиями) ослабляет желание заниматься санированием и укрепляет тех, кто мешает изменениям и хочет сохранить наличную недвижимость.

Моя теория свидетельствует, что проблемы задолженности южных стран кроются еще и в том, что внутренняя склонность этих обществ к солидному ведению хозяйства и склонность к подчинению общим принципам сформированы в меньшей степени, чем в северных странах. Описанная мною в начале главы антропологическая константа финансовой системы, а именно ориентирование на собственные выгоды, действует там особенно заметно.

Смертельная процентная ставка

Большое искушение государственной задолженности заключается в том, что она в принципе изначально повышает возможности расходов, и при этом не возникает необходимости ввязываться в политические споры о дополнительных налогах и экономии. В практических действиях государства также можно оставлять без внимания погашения, если исходить из того, что государственный долг как «вечный долг» всегда можно снова реструктурировать, что как раз является общей практикой.

Но это не будет проблематичным до тех пор, пока платежеспособность какой-нибудь государственной структуры не окажется под вопросом. Огромный шок долгового кризиса евро заключался также в том, что рынки вдруг усомнились в платежеспособности стран, затронутых кризисом.

Если исключить вопросы платежеспособности, то тогда посильность государственной задолженности будет касаться вопроса, посильным ли окажется в будущем бремя обслуживания процентов. Здесь есть простое, но железное правило: государственные долги при постоянной процентной ставке в среднем в процентном отношении не должны расти больше, чем доходы, тогда относительная процентная нагрузка также не будет повышаться. Однако если процентная ставка будет повышаться относительно роста доходов, то будущая возможность задолженностей снизится. Если же процентная ставка будет понижаться относительно роста доходов, то будущая возможность задолженностей возрастет.

Последние тридцать лет характеризовались в плане посильности долгов государственных бюджетов противоположными тенденциями, которые в сумме сформировали сегодняшнюю дилемму с долгами:

– В промышленно развитых государствах снизился средний реальный рост экономики и вместе с ним – при имеющейся доле государственного сектора – также реальный рост государственных доходов. Это принципиально снизило возможности государственной задолженности, чтобы можно было удерживать постоянной норму обременения государственного бюджета расходами на выплату процентов.

– Одновременно снизились также средние темпы инфляции, так что номинальный рост экономики снизился еще больше, чем реальный. Это само по себе продолжало снижать возможности для задолженности, чтобы иметь постоянную норму расходов на выплату процентов.

– Но одновременно стареющие общества и снижающийся рост экономики повысили политическое давление на задолженности.

– И тогда было очень выгодно, чтобы одновременно происходило значительное секулярное падение уровня процентных ставок. Оно складывалось так, что с избытком компенсировало падение темпов роста и давало возможность повышения доли долгов при почти не повышающихся или даже падающих нормах расходов на выплату процентов.

– Для южных стран еврозоны этот эффект проявился еще сильнее, потому что вместе с евро они получили низкие проценты прежней д-марки. Они могли растянуть надолго свои задолженности, так что при этом норма расходов на выплату процентов не увеличивалась.

Это шло хорошо до тех пор, пока рынки капитала все государственные долги в еврозоне считали примерно одинаково доходными. Но когда в ряде стран зоны евро с 2009 года процентные надбавки (спреды) по отношению к федеральным займам постоянно повышались, то эти государства, по посильности их долгов, оказались в новом мире. Правда, требования уплаты процентов рынками (за исключением Греции, Португалии, Ирландии) были еще не такими высокими, как до валютного союза. Но долговые обязательства выросли, и отсутствие инфляции способствовало еще тому, что в будущем при медленном росте доходов также трудно будет снова выйти из долгов.

Нетрудно будет подсчитать, что, например, такая страна, как Италия с уровнем задолженности в 120 % общественного продукта, при процентной ставке, например, 7 %, постоянно будет иметь трудности, если государственные доходы в год будут расти только на 3 или 4 %. При этом для каждой страны процентная ставка, с которой она постоянно могла бы вести хозяйственную деятельность, тем ниже, чем выше уже образовавшаяся задолженность. Конечно, эти переходы скользящие. Но при имеющемся росте экономики для каждого допустимого государственного долга уровень процентных ставок, при котором дальнейшее развитие выходит из-под контроля в том смысле, что рост государственной задолженности становится неуправляемым и страна больше не может оплачивать свои долги, – тогда это была бы «смертельная ставка»33. Правило долгов использует подходящие в этой взаимосвязи математические закономерности и служит цели выводить допустимую задолженность страны количественно. Вычисленное таким образом с помощью потолка задолженности правило долга может затем найти применение в административной и политической реальности.

Поможет ли долговой тормоз?

Важнейший предел задолженности связан с достаточной компетентностью, в сочетании с решимостью и сознанием ответственности у тех, которые определяют курс финансовой политики. Правовые конструкции для ограничения задолженности могут это поддержать, но не заменить: страны с постоянно стабильными финансами, такие как Швеция или Швейцария, не нуждаются в установлении никаких потолков для задолженностей. Но и там это не повредит. У государств – закоренелых должников, чьи элиты не отличаются соблюдением законов, всегда найдутся средства и пути для того, чтобы этот законодательный долговой тормоз работал на холостом ходу.

Очень важно уяснить логику, которая стоит за разумной политикой ограничения задолженностей. Эта логика вращается вокруг необходимого в определенной исторической ситуации первичного профицита в бюджете. Если, например, поставлена цель в течение определенного срока свести государственную задолженность до 60 % ВВП – то есть нормы Маастрихтского договора, то можно рассчитать, какой первичный профицит в государственном секторе необходим, для того чтобы достигнуть этой цели. Необходимый первичный профицит при этом тем больше, чем выше уже накопившийся уровень долга. Примерные расчеты для некоторых стран приводятся в таблице 7.3.

Таблица 7.3 Долгосрочные фискальные необходимости приведения в соответствие в отдельных развитых странах по G-20 (в % ВВП)

Источник: Дойче Бундесбанк, отчет о финансовой стабильности 2011-го. При расчете этой модели предполагается, что в 2030-м уровень задолженности достигнет 60 % ВВП (в случае Японии – 80 %).

Германия, например, в 2010-м имела первичное сальдо с поправкой на конъюнктуру –0,5 ВВП. Но в среднесрочной перспективе ей требуется первичный профицит в 2 % ВВП для того, чтобы к 2030 г. уровень долга снизился снова до 60 %. Для этого необходимо (ежегодное!) улучшение бюджета за счет более высоких государственных сборов или сокращение расходов в объеме более 60 млрд €. Во Франции первичное сальдо необходимо улучшить на 6,3 % ВВП, в Италии на 3,1 %, а в США даже на 10,8 % ВВП. В сравнении с очевидными для этих стран способностями принятия решений эти плановые значения представляются утопическими, но являются лишь логическим следствием нормы, что в 2030 году снова уровень задолженности должен будет составлять 60 % ВВП.

Для понимания взаимосвязи между долями дефицита и задолженности важен вывод о том, какое влияние имеет рост экономического развития: чем выше средний темп роста, тем выше также допустимая доля дефицита, которая совместима с определенным уровнем долга. Известная Маастрихтская норма – 3 % текущий дефицит, 60 % – доля задолженности от ВВП – была рассчитана на основе предположения, что средний номинальный темп экономического роста будет составлять 5 %. Это соответствует реальному росту примерно 3 %.

Действительные возможности роста в Германии составляют на длительную перспективу 1,5 %, а это означает, что доля задолженности в ВВП повысится даже в том случае, если доля дефицита будет составлять 3 %. Применительно к долгосрочному темпу роста можно рассчитать, какая доля дефицита совместима с определенным уровнем задолженности^34. При конкретных условиях роста в Германии ограничение уровня задолженности 60 % требует верхней границы для государственного дефицита 1 % ВВП^35.

Закрепленный в 2009 году в Основном законе Германии долговой тормоз действует еще немного дальше. С 2016 года он ограничивает для нормального конъюнктурного положения наивысшую допустимую задолженность государства до 0,35 % ВВП, запрещает любую задолженность федеральных земель с 2020 года, однако не содержит регулирующих положений для задолженности органов местного самоуправления^36.Практического подтверждения их эффективности остается только ждать. Но государство впервые создало для себя уменьшение нагрузки, поэтому на исходный 2009 год оно рассчитало особо высокий структурный дефицит, хотя речь идет в основном о конъюнктурном дефиците^37. И до сих пор государство пользуется попутным ветром благоприятной конъюнктуры и связанными с ней сверхплановыми поступлениями. Структурные накопления так и не предвидятся. Скорее государство играет в обычную игру, когда оно в хорошие в конъюнктурном плане времена снижает надбавки на социальное страхование^38. Но одновременно за счет увеличения пенсий для мало зарабатывающих накапливает новые структурные нагрузки на будущее^39.

Многие федеральные земли уже начинают придумывать исключения из правил и определения исходных позиций, которые отодвинут необходимость консолидации по времени немного назад^40. К тому же в немецком бюджетном законодательстве для государства нет возможности добиться от федеральных земель соблюдения долгового тормоза. Те, в свою очередь, могут взвалить бремя на местные власти и задолженности, на которые долговой тормоз не распространяется. Созданный в ходе изменений конституции по налоговому тормозу новый стабилизационный совет, который сменил прежний совет по финансовому планированию, также не может принять никаких принудительных мер к федеральным землям, если они не выполняют его предложения^41.

Несмотря на всю эту нечистоплотность и возможности исполнения, немецкий налоговый тормоз имеет по меньшей мере психологическое значение. Практическое подтверждение пока еще нужно подождать. В общегосударственном распределении расходов и доходов федеральное государство в историческом плане имеет самую низкую долю обеспечения. Но в его руках находятся основные решения по системе налогов и сборов, и федеральные законы в основном определяют уровень и структуру расходов федеральных земель. Если сейчас федерация фактически с успехом попытается ограничить свой дефицит до 0,35 % ВВП, то это автоматически также улучшит финансовое положение федеральных земель и муниципалитетов^42.

Для федерального государства Швейцарии можно показать, что достаточно солидные бюджетные хозяйства кантонов в меньшей степени объясняются частично введенным в последние годы долговым тормозом, чем строго осуществляемым уже с давних пор принципом No-Bail-Out. Это поддержало мотивацию для введения тормоза долгов и одновременно удержало уровень федерации от искушения вмешиваться в финансово-экономические дела кантонов^43. В Европе же, напротив, нарушение принципа No-Bail-Out необходимо «вылечить» введением долговых тормозов.

Взгляд на отдельные страны зоны евро

Как уже было показано в главе 3, с начала валютного союза различия между странами-участницами не уменьшились, а увеличились, причем северные страны, включая Германию, и южные страны, включая Францию, развивались в разных направлениях. Всегда было ошибкой полагать, что единое экономическое пространство и единая валюта чуть ли не автоматически приведут к реальной конвергенции. Реальная конвергенция среди старых членов Европейского сообщества по доходу на душу населения, уже в начале восьмидесятых годов подошла к состоянию застоя, и валютный союз в этом ничего не мог изменить. В валютной зоне США региональные расхождения доходов еще больше, чем в зоне евро, и также длительное время стабильны. Однако при этом региональные различия по безработице меньше, а по уровню заработной платы выше, чем в зоне евро^44.

Различия в экономической производительности и инновационности народных хозяйств 45 не обязательно должны отражаться в финансовой платежеспособности государственного бюджетного хозяйства и в степени государственной задолженности. Есть богатые государства с рискованной степенью задолженности (США, Великобритания) и бедные государства с низкой задолженностью и значительными достижениями в консолидации (Эстония и с недавнего времени Румыния).

В зоне евро обращает на себя внимание относительно равномерный ход различий в области производительности труда, инновационности, интенсивности экспорта, динамики цен на рынке труда, с одной стороны, и различной способности принятия политических решений в плане солидных государственных финансов, с другой стороны. Наверняка очень просто сводить эти систематические различия между северными и южными странами валютного союза к фундаментальным факторам и принимать их как неизменные социоэкономические константы. Но тем не менее эти различия существуют, и нет никакого смысла отрицать их.

Они проявляются в различном качестве результатов образования^46, работы правительства и государственного управления^47, в различном доверии общества к государству и его институтам и, наконец, в различных путях решать – или не решать – социальные конфликты.

На вопрос о секрете успеха восточноазиатских экономик вообще и экономики Сингапура в частности, министр финансов Сингапура Тарман Шанмугаратнам описал то, что его восхищает в Германии и Швейцарии: «Кальвинистские и лютеранские традиции, напряженная работа, экономия и почтительная конкуренция – вот те ценности, которые мы считаем чрезвычайно важными»48. Но он мог бы сказать то же самое и относительно всех северных стран зоны евро.

Последствия мирового финансового кризиса тряхнули небольшие прибалтийские государства, которые лишь 20 лет тому назад освободились от Советского Союза и коммунизма, несравненно сильнее, чем Грецию и любую другую европейскую страну. В одном только 2009-м экономические достижения Латвии снизились на 18 %. Но политика очень быстро сделала необходимые выводы, и с 2011-го снова отмечается рост экономики. Сандра Калниете – бывшая раньше министром иностранных дел и еврокомиссаром, а сейчас депутат в Европейском парламенте – высказалась по поводу этого связанного с терпением желания действовать: «Мы ведь народ нордический, мы менее эмоциональны, но более разумны»49.

Остальные посткоммунистические страны – члены Евросоюза – проявляют меньше понимания относительно трудностей в принятии политических решений южных стран еврозоны.

Довольно бедная Болгария, непосредственный сосед Греции, в 2011-м имела государственный дефицит 2,5 % и государственный долг 17,5 % ВВП^50.На пресс-конференции с Ангелой Меркель премьер-министр Болгарии Бойко Борисов сказал в 2012 году: «Я хотел бы дать моим коллегам совет, чтобы они меньше занимались Германией, а больше своими бюджетными дефицитами и внешними долгами. Тогда им не нужно было бы просить помощи у Берлина»51.

Чехия в 2011-м имела государственный дефицит 4,1 % и уровень долга 39,9 % ВВП^52. Президент Чехии Петр Некас также высказался в 2012-м по поводу Греции: «Я не хотел бы быть недипломатичным. Но если посмотреть на греческий ВВП на душу населения и на покупательную способность, то нужно отметить, что Греция только на один маленький шаг стоит впереди нас. Но между нашими пенсиями и зарплатами и греческими существует драматическое различие. Минимальная заработная плата в Греции составляет примерно 750 евро, а у нас 320 евро». На вопрос, как должно идти дальше развитие Греции, он ответил:

«Существует лишь три возможных пути. Первый – это очень глубокие структурные реформы, которые Греция должна провести добровольно, сравнимые с трансформацией посткоммунистических государств в девяностые годы. Вторым путем могло бы быть что-то вроде финансового попечительства, то есть чтобы еврозона получила права контроля над греческим бюджетом. И третьим путем мог бы быть выход Греции из зоны евро. Первый путь, конечно, самый лучший. Но Греция должна решить это сама»53.

Три названных Петром Некасом пути попадают в точку, и их можно было в разной степени применить ко всем южным странам зоны евро, включая Францию:

– Первый путь – очень глубокие структурные реформы, которые необходимо провести «добровольно», – самый трудный. Эти реформы до сих пор не были проведены или были проведены недостаточно из-за их социальной жесткости и посягательства на имущество. Негативные последствия наступают сразу же, а положительные проявятся лишь через длительное время.

– Второй путь – усиленный финансовый контроль и ограничение национального суверенитета – как раз и пытаются осуществить с помощью фискального пакта и долгового тормоза.

– Третьего пути – выхода из валютного союза – все участники любой ценой хотят избежать.

– Четвертый путь – больше финансовых трансфертов в проблемные страны и усиленная коллективная ответственность за их долги – не был упомянут Петром Некасом. Вероятно, он что-то при этом имел в виду, так как и Чехии придется платить, если она когда-нибудь вступит в еврозону.

Франция

Непрерывную потерю конкурентоспособности французской экономики с начала валютного союза я уже описывал в главе 3. Этот процесс продолжается: в начале февраля 2012-го стало известно, что французский внешнеторговый дефицит в 2011-м достиг рекордного уровня в 70 млрд €. Виной тому были выросшие цены на электроэнергию, но это была часть длительной тенденции, и французский министр внешней торговли Пьер Лелуш обратил внимание на то, что Германия в том же году имела внешнеторговый профицит в 160 млрд €. С 2002-го доля Франции в международной торговле снизилась с 8,2 % до 6,2 %, в то время как доля Германии выросла с 14,3 % до 16,2 %54.

За эту потерю конкурентоспособности отвечают структурные причины. Стоимость труда в перерабатывающей промышленности во Франции находится на уровне Германии, однако производительность труда ниже на 11 % (см. таблицу 3.11). Но это не единственное объяснение, вероятно, дополнительную роль играет также и привлекательность экспортных предложений.

Французское правительство поняло, что ему необходимо повысить конкурентоспособность Франции путем структурных реформ. Но для этого требуется время. Пьер Лелуш говорит о 12 годах, пока реформы начнут действовать. К моменту выхода этой книги было еще не ясно, проявит ли Франция волю для таких реформ.

Наряду с этим существует вопрос о необходимости закрытия структурной дыры во французском государственном бюджете. Доля государственных расходов с 56,6 % на 4 процентных пункта выше, чем в Швеции, и на 8,7 выше, чем в Германии (см. таблицу 7.1).

Обусловленный конъюнктурой первичный дефицит во французском государственном секторе составлял в 2010-м 3,1 %. Для того чтобы к 2030 (!) году снизить долю государственного долга с нынешних 85 % снова до 60 % ВВП, Франции потребовалось бы первичное сальдо в 6,3 % ВВП (см. таблицу 7.3). А это требует ежегодного повышения налоговых поступлений и/или экономии в 120 млрд €. Если, например, одновременно захотят снизить долю налоговых поступлений до уровня Швеции, что наверняка было бы уместно, то потребовалась бы ежегодная экономия 10 % ВВП или 18 % всех государственных расходов для того, чтобы к 2030 году прийти с государственной задолженностью в 60 %. Наверняка это возможно и во Франции, но не без коренных изменений и мировоззрения во французском обществе. Победа Франсуа Олланда на президентских выборах 2012-го поддерживает предположение, что Франция станет искать решения своих структурных проблем первоначально в еще более высоких налоговых сборах и большем перераспределении^55. А это вряд ли принесет желаемый успех.

Германии подобает выступать здесь крайне тактично и прежде всего не раздавать непрошеных советов. Было бы самонадеянно сопровождать программу консолидации глубокими вмешательствами с советами во французское общество или желанием формировать ее. Возможно, этого и не потребуется. Когда я вспоминаю роман Стендаля «Красное и черное», стою в музее перед картиной Моне, думаю о фильме Тати «Каникулы господина Юло», то мне не хочется думать о том, что нация, которая создала такие произведения, не может проявить дисциплину, необходимую для того, чтобы жить с сильной валютой. Произведения такого творческого характера не могут возникнуть без дисциплины.

Французам не следует переоценивать меры консолидации больше, чем это сделали, например, шведы (в начале девяностых годов), и эстонцы, и латыши (2009–2010 гг.). Ответ на вопрос, смогут ли они еще остаться теми французами, которых мы знаем, может прийти только из Франции.

Германия должна проявить жесткость только в одном пункте: французы сами должны решать свои проблемы. Немецкая помощь может быть только моральной. Прямой или непрямой путь к трансфертному союзу, для того чтобы уменьшить страдания Франции, был бы опасной ошибкой, который не поможет Франции на длительную перспективу, а Германии навредит. И если воркование Меркози (Меркель+Саркози) сгладит такую проблему, это будет тяжелой ошибкой^56.

Италия

Италия с ВВП около 1,6 млрд € – третья по величине экономика еврозоны, имеет государственную задолженность брутто 1,9 млрд €, почти столько же, сколько в Германии с ее на 60 % большей экономикой. Не важно, как здесь относятся к идее «брандмауэра», «спасательных парашютов» или «базуки» – если Италия на финансовых рынках на длительный период приобретет дурную репутацию. Тогда вся политика спасения закончится, так как 24 % всех государственных долгов в еврозоне находятся в Италии^57.

Италия имеет ту особенность, что объединяет в себе и север, и юг, но при этом за 150 лет со времени объединения государства она не была в состоянии преодолеть и экономические, и обусловленные менталитетом диспропорции между обеими частями страны. Вольфганг Штрик анализирует: «Просто поразительно, что Южная Италия делит с Северной валюту, доступ к рынкам и процентную ставку, а помимо этого она получила еще большую структурную помощь, намного больше, чем могли ожидать такие страны, как Греция. Все это не дало никаких результатов из-за архаичной, докапиталистической социальной структуры, которая по политическим соображениям не затрагивается^58. Это должно погасить надежды тех, кто считает, что с помощью финансируемых ЕС «планов экономического роста» или богатых северных стран можно просто решить появляющиеся сейчас в Европейском валютном союзе структурные проблемы южных стран. Но так как северные итальянцы очень решительно отклоняют субсидии для своего собственного юга, то югу, конечно, более желательна помощь извне. Таким образом, финансовую ответственность за Южную Италию можно уступить непосредственно ЕС, а поручительство севера – валютному союзу.

Мне не хотелось бы останавливаться на особенностях формирования воли в Италии, распространенной коррупции, недостатках закостеневшего, слишком забюрократизированного и раздутого аппарата управления, постоянной отсталости Южной Италии, а также на роли мафии. Это общеизвестно, и мало перспектив на возможное ближайшее изменение^59.

Но примечательной является способность этой системы и этого общества в самую последнюю минуту вписаться в поворот и назначить на решающие позиции очень талантливых людей. Однако это происходило уже дважды: Марио Драги, сегодня президент ЕЦБ, в девяностые годы был государственным секретарем в казначействе и отвечал за оздоровление итальянского бюджета. Без достигнутого в то время успеха в консолидации Италия в 1999-м не смогла бы стать одной из стран – основателей валютного союза, а Марио Монти 60 с ноября 2011-го во главе кабинета технократов вносит такое оживление в консолидацию бюджета и структурных реформ в Италии, которого так недоставало за прошедшие 13 лет^61.

Однако потребность в структурных реформах в Италии не намного больше, чем во Франции^62. Производительность труда в промышленности составляет только 66 % от уровня Германии, а удельные издержки труда в перерабатывающей промышленности с 2000-го выросли на 37 %, в то время как в Германии они оставались практически постоянными (см. таблицу 3.11). И тогда понятен гнев итальянских граждан по поводу того, что средний депутат с возмещением представительских расходов и т. д. в месяц приносит домой 20 000 €, в то время как общий средний доход составляет 2000 €63.

Длящийся десятилетиями опыт Италии показывает, что планируемая на перспективу рассудительность и рациональная аргументация не являются основной движущей пружиной этого общества и всей политической системы, и лишь немногие субъекты с правом принятия решения руководствуются каким-то внутренним абстрактным чувством ответственности. Изменить главное может только давление предвидимой ситуации. Оказывая такое давление, Марио Монти и его кабинет технократов с ноября 2011-го проводят свою политику. Когда речь шла о щедром рефинансировании банков, чтобы можно было купить государственные облигации, Йорг Кремер, главный экономист Кредитбанка, предостерегал: «ЕЦБ не должен слишком помогать стране. Так как только с холодным потом страха на лбу парламентарии слушаются своего премьер-министра»64.

Таблица 7.4. Уязвимость отдельных стран еврозоны (данные в % национального ВВП)

Источник: Дойче Бундесбанк, отчет о финансовой стабильности 2011-го там же, Еврокомиссия.

Германия также должна вести себя чрезвычайно сдержанно по отношению к Италии. В местных итальянских средствах массовой информации Германия часто выставляется как козел отпущения. В Италии еще глубже, чем во Франции, укоренилось недоразумение, будто смысл валютного союза заключается в том, чтобы Германия платила и ручалась за своих партнеров. И в этом люди находят поддержку даже со стороны таких видных деятелей, как бывший председатель Еврокомиссии и позже премьер-министр Италии Романо Проди 65. А Марио Монти должен жертвовать собой из-за этого настроения, выставляя к Германии требования относительно евробондов и большего «спасательного парашюта»66.

Благодаря отдаленному последействию решительных мер Марио Драги в девяностые годы итальянский государственный бюджет оказался чуть в лучшем положении, чем французский: текущее сальдо финансирования и структурный дефицит были ниже, чем во Франции (см. таблицу 7.1 и 7.3), первичное сальдо в отличие от Франции положительное. Доля государства с 50,4 % на 6,2 % ниже, чем во Франции. И чтобы снизить государственную задолженность до 2030-го до 60 % ВВП, Италия должна предпринять снижение расходов или повышение доходов в 3,1 % ВВП, что является только половиной французской потребности консолидации (см. таблицу 7.3).

Еще более решающее значение, чем бюджет для будущего Италии в валютном союзе, будет иметь то, насколько сильно и как быстро она сможет улучшить конкурентоспособность своей экономики с помощью структурных реформ. Италия традиционно была страной с профицитом расходно-доходного баланса. Из-за этого высокая государственная задолженность в Италии во внешнеэкономическом плане никогда не была проблематичной, так как она косвенно (хотя половина государственных облигаций находилась у иностранцев) финансировалась почти исключительно за счет внутренних сбережений. Только со времени членства в валютном союзе профициты расходно-доходного баланса превратились в дефициты расходно-доходного баланса, и с тех пор растущую часть государственной задолженности нужно финансировать за счет импорта капитала в нетто.

Испания

Изначальная проблема Испании в валютном союзе заключается, как уже излагалось (см. главу 3), не в государственном бюджете, а в устойчивых высоких дефицитах расходно-доходного баланса, которые финансировались высокими внешними долгами частных владельцев и предприятий^67. Но импортируемый капитал в основном шел не на модернизацию и укрепление слабо развитой испанской перерабатывающей промышленности, а на безудержный бум недвижимости. Ставший неизбежным кризис в области недвижимости уничтожил большую часть созданных при этом ценностей. В испанской строительной индустрии были созданы огромные мощности, которые нужно было опять ликвидировать.

И это стало драйвером для большого повышения безработицы в Испании, которая с 20 % достигла рекордного европейского значения (см. таблицу 3.5). Из-за испанского трудового законодательства, которое защищает прежде всего существующие рабочие места и пожилых работников, она коснулась в первую очередь молодежи и подростков, среди которых уровень безработицы составляет 50 %. Но весной 2012-го создавалась видимость, что новое правительство премьер-министра Рахойя предпримет правильные шаги с реформами по установлению гибкой системы рынка труда^68.

Связанный с бумом недвижимости рост цен и затрат сильно ослабил конкурентоспособность испанской промышленности. Удельные затраты на рабочую силу в перерабатывающей промышленности выросли с 2000-го по 2010-й на 26,8 %, в Германии же только на 2 % (см. таблицу 3.11). Крах бума недвижимости тем не менее привел к тому, что дефицит доходно-расходного баланса с высшей точки в 10 % ВВП в 2007-м заметно снижается. Но запланированный на 2012-й уровень в 3 % с учетом объема внешних задолженностей все еще слишком высок^69. Экспорт тем не менее развивается положительно^70.

Проблемы испанского государственного бюджета лишь косвенно возникли из резкого экономического падения, которое принес с собой бум в области недвижимости. Но они тем не менее такие же насущные, как показывает резкое повышение уровня долгов в 36 % ВВП в 2007-м почти до 75 % в 2012-м^71.Успехи на пути консолидации бюджета могут и дальше снижать дефицит доходно-расходного баланса, однако лишь ценой ограничения частного и государственного потребления. В международном сравнении ни доля налогов и сборов в 31,7 %, ни государственная доля в 45,6 % (см. таблицу 7.1) не являются особенно высокими. Консолидация должна пройти легче, чем во Франции или Италии.

По меньшей мере в 2012 году испанская экономика будет и дальше сокращаться. Разовьется ли из этого новый стабильный рост, зависит в перспективе от экспортного сектора и связанного с ним улучшения конкурентоспособности промышленности. Здесь центральную роль играют реформы на рынке труда.

Португалия

После Греции Португалия является самым сложным случаем среди кризисных стран. С начала валютного союза у нее непрерывно были дефициты расходно-доходного баланса примерно 10 % ВВП, и как следствие, очень высокая внешняя задолженность (см. таблицу 3.7.). В Португалии частный сектор имеет такие же высокие долги, как и в Испании^72. Удельные затраты на рабочую силу в перерабатывающей промышленности выросли с 2000-го на 19,8 % (в Германии – 2 %). Они находятся на уровне Германии и, таким образом, значительно выше, чем в Швеции, США или Японии (см. таблицу 3.11). Это может себе позволить Германия, но не Португалия.

Наряду с Италией Португалия с начала валютного союза была самой слабой страной в еврозоне по росту экономики (см. таблицу 3.2). Но в отличие от Италии, имея собственно благоприятную исходную фискальную позицию, она испытала с начала валютного союза сильный подъем государственной задолженности с 49 % в 2000 г. до 113 % в 2012-м.

Тем не менее в Португалии правительство было избрано населением с полным осознанием предстоящих мер экономии. Португальская программа экономии честолюбива и должна привести в 2012 году к новым мерам, которые в сумме составляют 5 % ВВП и в особенности затрагивают зарплаты и пенсии государственных служащих^73. Однако, если до 2020 года, как было запланировано, государственная задолженность снова снизится до 100 % ВВП, то португальская экономика в среднесрочной перспективе должна расти на 2 % в год 74. Правда, в отличие от Греции у нее есть конкурентоспособный на международном уровне хотя и очень маленький промышленный сектор^75. В стране со слабо развитой промышленностью, которая к тому же стала достаточно дорогой и для туризма, трудно представить, откуда должен взяться рост.

В 2011-м дефицит расходно-доходного баланса составлял еще более 8 % ВВП, и МВФ в конце 2011-го критически заметил, что пока еще не было существенного улучшения конкурентоспособности^76. Но если оставить без внимания высокую внешнюю задолженность, то для Португалии, вероятно, было бы лучше, если бы она смогла девальвировать национальную валюту на 30–40 % и таким образом могла бы привлечь больше туристов и создать новые промышленные предприятия. Но именно последнее в настоящий момент не представляет интереса для центральноевропейских и восточноазиатских фирм, которые задумываются о новых местах размещения производства. Однако реформы, которые сделали бы возможным соответствующее снижение заработной платы без изменений валютного курса, по всей вероятности будут находиться вне пределов досягаемости для любого демократически избранного правительства в Португалии. Для этой страны нахождение в валютном союзе – и дилемма, и ловушка.

Греция

10 сентября 2012-го министры финансов зоны евро снова обсуждали в Брюсселе новый пакет спасения Греции. В кулуарной беседе, которая, очевидно, не была предназначена для посторонних ушей, министр финансов Португалии Каспар заговорил с министром финансов Германии Шойбле о «согласовании» программы помощи для Португалии. Тот ответил, что Германия «готова», но вначале должно быть принято решение о втором пакете помощи Греции, а потом уже следует убедить бундестаг и немецкую общественность в необходимости помощи Португалии^77. В то время как вся последующая помощь для других стран, кроме Греции, исключалась, в конфиденциальных разговорах уже делались условные обещания помощи.

В этом видна стратегическая роль, которую играет полемика вокруг «спасения» Греции. Германия предоставляет помощь этой почти безнадежной среди еврозоны стране, но в случае краха ей будет невозможно отказать ни одному из других государств еврозоны. С точки зрения других южных стран, также страдающих от государственного дефицита и дефицита расходно-доходного баланса, Греция играет роль «передового укрепления» в барочном крепостном сооружении. Пока немцы и остальные северные страны будут защищать «передовое укрепление» Грецию и платить за это, до тех пор все южные страны могут находиться под надежным зонтиком севера, готового выполнять платежные обязательства, ведь какими бы плохими ни были условия у них, в Греции они намного хуже. Так, сообщение от 18 февраля 2012-го хорошо вписалось в картинку, последние детали которой согласовали канцлер Германии Ангела Меркель, итальянский премьер-министр Марио Монти и премьер-министр Греции Пападемос на телефонной конференции по поводу нового пакета помощи Греции на 130 млрд €78. Марио Монти, очевидно, лично следил за тем, чтобы такое важное для его страны передовое укрепление надежно защищалось.

Все мероприятия, которые необходимо осуществить в такой небольшой южной стране, как Греция, уже были проведены в маленьких бедных прибалтийских странах. Эстония, самая молодая из стран зоны евро, уже упоминалась. Так же, как и Эстония, Латвия преодолела последствия мирового экономического кризиса 2008–2010 жесткой программой экономии и реструктуризации: ее ВВП снизился на 20 %, частное потребление даже на 27 %. Успех последовал сразу: дефицит расходно-доходного баланса Латвии сократился с 13,1 % ВВП в 2008 г. до 0,3 % в 2011-м. Государственная задолженность составляет 45 %, а с 2011-го экономика неуклонно растет. Хотя Латвия еще не входит в еврозону, 80 % кредитов в Латвии выдаются в евро.

Ильмарс Римсевикс, глава национального банка Латвии, прокомментировал этот успех консолидации Латвии: «Мы очень гордимся тем, что смогли показать миру: Латвия не нуждается в финансовой помощи… Не нужно знаменитого вертолета, который будет сбрасывать деньги над Латвией. Не нужно стимулировать страну печатанием денег, гораздо лучше стимулировать конкурентоспособность и отказаться от ненужных расходов». Относительно условий в Греции он высказался так: «Люди, которые не хотят действовать, всегда найдут причину: влияние профсоюзов, слишком маленькая страна, тяжелое прошлое – оправдание найдется всегда… К сожалению, надежды мало. Если отодвигать реформы, будет еще хуже. Вопрос в том, думают ли политики о следующих выборах или о следующем поколении»79. С 1981 года Греция со своими 10 миллионами жителей получила из различных источников поддержки ЕС нетто (после вычета собственных сумм) по твердым ценам субсидии в размере 133,5 млрд €. Среди стран ЕС еще больше денег, чем Греция, получала только большая в четыре раза Испания^80. То, что деньги из внешних источников для Греции являются не решением, а только проблемой, подтвердил греческий министр экономики Михалис Кристохойдес в феврале 2012-го в привлекшем всеобщее внимание интервью. Оглядываясь на период с 1981 года, эпохи вступления Греции в ЕС, он сказал:

«В то время как мы одной рукой брали деньги из ЕС, другой рукой мы не вкладывали их в новые конкурентоспособные технологии. Все шло на потребление. Результатом явилось то, что те, которые что-то производили, закрыли свои предприятия и создали импортирующие фирмы, потому что так они могли больше заработать. В этом непосредственная катастрофа страны… В течение двух десятилетий мы разрушили нашу производственную базу, нашу промышленность и вместе с этим наши экспортные возможности. В первое десятилетие нового столетия после вступления в еврозону добавилось еще и то, что мы могли брать деньги в долг под низкий процент, и мы делали это без всякой меры. Так мы стали страной импорта. Основное направление было неверным, потому что политическое руководство страны не понимало, куда оно должно было ее вести»81.

Проблема в Греции заключается в том, что среди политических лидеров мало таких, кто обладает внутренним пониманием условий и вытекающей из них необходимости жесткой консолидации. И эти немногие не могут добиться поддержки своих коллег и не могут также получить стабильное демократическое большинство. Антонис Самарис, к примеру, лидер самой крупной, согласно опросам, партии «Новая демократия» и возможный премьер-министр, считает предложенную Тройкой программу консолидации неверной и требует широкой инвестиционной программы, которая, естественно, должна финансироваться извне^82. Такие требования у многих наивных и благожелательных сторонних наблюдателей падают на плодородную почву. Таким примером является предложение Керстина Гаммелина в комментарии в «Зюддойче цайтунг», что страны еврозоны должны «отсрочить долги Греции на несколько лет и одновременно составить для страны «план Маршалла», в котором будут отражены все самые неотложные проблемы. Греция получила бы работающее управление, структурированную систему налогов и кадастровое управление. Для этого потребуется два года, а может быть, чуть больше»83. Но ведь это слишком наивно: все три проблемы как раз касаются сути катастрофы. Но, к сожалению, они так же стары, как и греческое государство, и за 180 лет после отделения Греции от Османской империи изменились не очень существенно. Очевидно, они глубоко укоренились в менталитете и традициях греческого общества. Эти проблемы вообще не имеют никакого отношения к деньгам и, следовательно, деньгами их не излечить, тем более за короткий срок.

Насколько неудачны постоянно упоминающиеся сравнения с планом Маршалла, показывают следующие цифры: все платежи, которые разрушенная войной Германия получила от плана Маршалла, составляли в течение четырех лет 1 % ВВП, то есть в целом 4 % ВВП. А выплаты ЕС нетто Греции после ее вступления составили 60 % ВВП! Французский писатель Эдмон Абу в 1858 году писал о Греции и о первом «спасательном парашюте», который она получила:

«Греция – это единственный известный пример страны, которая со дня ее рождения живет в тотальном банкротстве… Государства – гаранты Греции должны были бы наконец гарантировать платежеспособность страны, для того чтобы страна могла вести переговоры о займе за границей. Средства, которые поступили от этого займа, правительство само растранжирило без какой-либо пользы для страны; а после того как деньги были потрачены, то страны-гаранты из чистой благосклонности должны были обслуживать проценты. Греция вообще не могла их оплачивать… Все греки хорошо знают друг друга, а любят друг друга мало. Они едва ли знают то абстрактное существо, которое называют государством, а его они вообще не любят… Они почитают за честь не платить долги. Властитель Греции – их враг, а самый замечательный долг мужчины – держать свои денежки в кучке… Правительству, которое не уверено ни в своей власти, ни в своей кредитоспособности, ни в своих сторонниках или в экономической мощи страны, я бы посоветовал: «Выпустите заем». Но займы дают только правительствам, которые считают стабильными. Одалживают только тому правительству, которое считают достаточно честным, чтобы выполнять свои обязательства»84.

Томас Шеффен, государственный секретарь, отвечающий в министерстве финансов Шойбле за валютные вопросы, подтвердил спустя 154 года критическую оценку Эдмона Абу, когда сказал: «Я полагаю, что сегодня мы можем сказать, что с 2010 года у нас с Грецией ужасающе мало успехов… Некоторые в Греции не хотят, а некоторые больше не могут. Руководство правительства достойно улучшения, и иногда оно не достойно уровня европейской страны»85. Предшественник Шеффена – Йорг Асмуссен за несколько месяцев ранее в беседе с Майклом Льюисом высказался подобным же образом^86. Среди терпеливых немецких налоговых инспекторов, кажется, уже господствует полное коллективное разочарование в Греции, которое после двух лет напрасных стараний охватило и их шефа, добродушно настроенного по отношению к Европе и к евро, министра финансов Шойбле. В интервью радиостанции «Зюдвестфунк» он выразил сожаление, что грекам приходится так страдать, «потому что политический класс в Греции за годы и десятилетия не справлялся со своими задачами»87. По собственному опыту я знаю: если официальные лица высказываются так открыто, то неофициальный опыт и оценки еще намного страшнее 88.

Из отчаяния по поводу того, что в политике и администрации Греции мало что функционирует, вырастает попытка в связи со вторым пакетом спасения в 130 млрд € поставить перед греками условие помочь им создать работающие государственные структуры^89. С одной стороны, это очень важно, но, с другой стороны, как часть пакета спасения это признак невероятной наивности или большого отчаяния спасателей. Если бы все греки честно платили налоги, тогда не было бы государственного дефицита. 75 % всех квалифицированных частных предпринимателей, таких как врачи, нотариусы и инженеры, декларируют доходы ниже облагаемого налогом прожиточного минимума^90. Ничто не доказывает яснее, что проблемы страны заключаются в ее политике и в ее обществе, и только там могут быть решены. А это требует коллективного изменения поведения почти всех греков.

Проблема состоит не только в том, что нет достаточно греков, которые умеют читать, писать, считать и пользоваться компьютером, или что слишком мало способных бухгалтеров или образованных юристов. Они есть, но они преимущественно работают в частных предприятиях или за границей, и большинство из них думают в первую очередь о своей собственной выгоде. Проблемой является эгоизм и коррупция практически всего политического класса и злоупотребление во всех органах государственного управления, как мест для самообслуживания и собственного обогащения. Как можно изменить это извне, если даже сами элиты в Греции не хотят меняться?91 Коррупция и обман государства настолько прочно укоренились в матрице греческого общества, что участие в этой системе для большинства греков является условием выживания: так как чиновникам приходится давать врачу в качестве взятки толстый конверт с деньгами, если они хотят, чтобы лечили их ребенка, то они считают себя вправе и в интересах своей семьи просто обязанными, будучи должностными лицами, сами брать или требовать взятки. Все это замкнутый круг, из которого можно вырваться лишь в том случае, если коренным образом изменить способ функционирования греческого общества. Но этот проект предъявляет чрезмерные требования к тем, кто приближается к этому обществу со стороны как кредитор или рассчитывая на политическую должность. Михаэль Леви пишет летом 2011-го об отношении греков друг к другу и о состоянии их общества:

«Никакой успех не рассматривается без подозрений. Все уверены, что везде надо обманывать при уплате налогов: подкупе политиков, получении взятки или сокрытии стоимости недвижимости. И это полное отсутствие веры друг в друга является порочным кругом. Эпидемия лжи, обмана и воровства делает какую-либо общественную жизнь невозможной; крах общественной жизни только поощряет еще бо́льшую ложь, мошенничество и воровство. Не имея веры друг в друга, они прибегают к самим себе и своим семьям… В эту систему инвесторы влили сотни миллиардов долларов. А кредитный бум толкнул страну на самый край, к общему финансовому и моральному краху»92.

Если сравнить анализ Эдмона Абу 1858 года с анализом Михаэля Леви 2011-го, то можно видеть: очень мало или почти ничего не изменилось в греческих взглядах и манере поведения, которые как тогда, так и сейчас вели к расточительности и налоговому коллапсу – разве только, что на месте тогдашних государств-протекторов сегодня появились ЕФФС и Тройка во главе с Германией, как мощнейшим гарантом и финансистом.

Ничто не делает тебя настолько непопулярным, как то, что ты упрекаешь задержавшего выплату должника в его ошибках и делаешь ему наставления, как он должен вести себя в будущем. Нет ничего удивительного в том, что сегодня в Греции имеются враждебные Германии высказывания, которые не наблюдались уже более 50 лет^93. Греческий писатель Петрос Маркариос сам пребывает в недоумении, когда жалуется: «Немцы не понимают юг. Они любят такие страны, как Италия, Испания и Греция и с удовольствием проводят свой отпуск в этих странах, но они не понимают менталитет юга»94. Требование соблюдения договорной дисциплины и точного исполнения принятых обязательств не имеет никакого отношения к недостаточному пониманию юга, такие масштабы поведения скорее объясняют, почему европейский север успешнее, чем юг.

Такое недопонимание будет еще усиливаться, если по настоянию немцев греческому обществу будет поставлена задача коренным образом изменить свои ценности и принципы работы, а также привести их в соответствие с центральноевропейскими стандартами. Здесь становится ясным: вынужденный финансовый союз между неравными на основе единой валюты и необходимая для этого дисциплина более слабых не способствуют дружбе народов, а ведут к обратному действию.

Инфантилизация Греции подробными нормативными предписаниями извне, как это происходит уже в течение двух лет, является абсолютно неверным путем. Грецию невозможно вынудить внешним давлением измениться внутренне, если она сама этого не хочет^95. Правильнее было бы прекратить посылать и дальше деньги в Грецию и предоставить грекам решение самим найти свой путь^96.

Я почти на сто процентов уверен, что давлением извне не удастся за несколько лет ввести в Греции центральноевропейскую неподкупность и эффективность. Но если предположить, что это все-таки удастся и греки смогут эффективным управлением оздоровить финансы, то для греческой экономики пока не будет никакого выигрыша, если не вырастет также и конкурентоспособность. Но для этого необходимо резко снизить стоимость рабочей силы.

С 2000 по 2010 год удельные затраты на рабочую силу в перерабатывающей промышленности Греции выросли на 64 %, в Германии же только на 2 % (см. таблицу 3.11). В греческой перерабатывающей промышленности уровень затрат на рабочую силу по сравнению с конкурентами до абсурда слишком высок. Если принять уровень затрат на рабочую силу в перерабатывающей промышленности в 2010-м в Германии за сто, то для Греции и типичных государств, с которыми она конкурирует по местам расположения производства, получается следующий уровень97:

Все знают мобильные телефоны Samsung и автомобили Kia, и совершенно ясно, что Корея играет в лиге, которая находится по другую сторону Греции. Чехия является высокоразвитым промышленным районом, тем не менее затраты на рабочую силу там на треть ниже, чем в Греции. Собственно, затраты на рабочую силу в Греции должны быть такими же, как в Эстонии, Латвии или Польше, для того чтобы она могла предлагать успешно промышленную продукцию.

Дотации ЕС, евро и дешевые кредиты привели в Греции к стандартам расходов и доходов, которые совершенно расходятся с реальным экономическим потенциалом страны. Даже при дееспособном правительстве и стабильных политических условиях едва ли возможно представить, как можно в разумные сроки справиться с такими несоответствиями затрат только за счет сокращения заработной платы и повышения производительности труда, без девальвации валюты^98. Современные медленные темпы при снижении удельных затрат на рабочую силу в Греции с 2 до 3 % в год 99 должны продолжаться 15 лет, чтобы снова уменьшить возросшие с начала валютного союза недостатки.

Страна с самым плохим управлением в еврозоне имеет самую сложную задачу по оздоровлению, и без возможности девальвации своей валюты она с этим не справится^100.Политический соблазн для ответственных лиц в еврозоне заключается в том, чтобы отодвинуть этот провал путем финансирования все новых дефицитов затратно-доходного баланса все новыми мерами по спасению. Греция в этом случае станет для еврозоны тем, чем Южная Италия является для Италии уже 150 лет: вечная дотационная область без перспективы и без внутренней силы для собственного восстановления.

Ирландия

И напротив, совершенно иная ситуация в Ирландии: страна на основе смелых реформ в восьмидесятые и девяностые годы из европейского приюта для бедных превратилась в привлекательный регион для размещения предприятий промышленности и сферы услуг. С начала валютного союза она имела в еврозоне самый сильный рост экономики и добивалась почти все время бюджетного профицита (см. таблицы 3.2 и 3.12). Государственная задолженность постоянно снижалась и составляла накануне мирового финансового кризиса в 2006-м только 24,7 % ВВП, это был самый низкий показатель во всем валютном союзе (см. таблицу 3.13).

Дефициты расходно-доходного баланса Ирландии по сравнению с другими кризисными государствами были умеренными. Они отражали утекающие за границу проценты за большое количество ввезенного капитала. Он первоначально использовался для восстановления промышленности, но потом все больше и больше служил для превышения предложений над спросом и привел к большим ценовым пузырям^101.

Когда бум недвижимости в 2007-м рухнул и кредиты из-за границы иссякли, то трем банкам Ирландии грозило банкротство. Ирландское правительство предотвратило его, взяв на себя государственные гарантии не только за вклады, но и за облигации, которые банки приобрели. Последнее, правда, было не очень мудрым. Принятие платежных обязательств по банковским облигациям государством привело к взрывообразному повышению государственной задолженности, которое должно остановиться только в 2013 г. на 120 % ВВП^102. Если в какой-либо стране злость граждан на банки была оправданной, то это была Ирландия. Но ведь в конечном итоге широкие слои населения также играли в азартные игры при буме недвижимости.

Сдержанный ирландским государством банковский и долговой кризис привел к увеличению государственной задолженности примерно на 100 % ВВП. Это гигантское – и скандальное – обременение на будущее. Но оно не сказалось негативно на имманентной мощи ирландской экономики. Имманентная мощь проявляется в том, что профицит торгового баланса Ирландии в 2010 г. составлял 19 % ВВП (Греция в том же году имела дефицит торгового баланса 8,9 %). Дефицит расходно-доходного баланса Ирландии составлял, однако, в том же году 12,3 %, а государственный дефицит достигал 10,6 %103.Сейчас оба дефицита сильно сокращаются: государственный бюджет Ирландии экономит, одновременно растет экспорт, а импорт снижается. Резкий государственный курс на консолидацию быстро сделал выводы из долгового кризиса.

Последствия для населения Ирландии очень жесткие: реальное личное потребление снизилось с 2007-го по 2011-й на 12 % (в Греции снижение составило 7 %), но выросла также и конкурентоспособность: общеэкономические удельные затраты на рабочую силу снизились с 2008-го на 12 %, в Греции удельные затраты на рабочую силу в 2011-м были на 2,4 % выше, чем в 2008 году^104. То есть Ирландия с начала кризиса, несмотря на высокий профицит торгового баланса, была заметно более конкурентоспособна, а Греция, напротив, несмотря на высокий дефицит торгового баланса, нет. Успех разной политики: Ирландия с 2011-го снова имеет положительный экономический рост, в Греции же роста долго не предвидится.

Это короткое сравнение истории кризиса и консолидации Ирландии и Греции показывает большое значение социально-психологических и ментальных факторов. Ирландцы знают, что они сами создали проблемы. Они хотят сами решить их и не ищут вину других^1^05. Политолог Вильгельм Хеннис много десятилетий тому назад писал, что мощь общества зависит от трех факторов: от силы институтов, от качества политического персонала и от добродетели граждан^106. В греческом обществе, очевидно, отсутствуют все три фактора, в то время как Ирландия при преодолении кризиса, несмотря на грубые ошибки, которые ей пришлось исправлять, проявила себя так, как и подобает сильному обществу.

Европейская финансовая политика

Страх перед эффектом спустившейся петли

В начале июля 2011-го неопределенность на финансовых рынках снова возросла, в частности, повысились процентные ставки по государственным облигациям Италии и Испании. В ответ на это главы государств и правительств валютного союза зоны евро и органы ЕС 21 июля 2011 г. поставили снова вопрос о дополнительном пакете помощи Греции, продлили срок кредитов ЕФФС, понизили их условия и заметно расширили набор инструментов по кредитам ЕФФС и ЕSМ.

Бундесбанк включил после этого в свой следующий месячный отчет «серый ящик», текст которого я считаю историческим документом того времени^107:

– Вначале он (Бундесбанк) напомнил об основах Маастрихтского договора:

«При создании валютного союза было согласовано в качестве основного принципа, что финансовая политика остается в национальной ответственности… Чтобы создать предпосылки для солидной бюджетной политики, в Маастрихтском договоре было прописано, что ни сообщество, ни страны-члены не должны выступать за долги других членов или нести за них ответственность».

– Затем он подверг критике то, что «решениями от 21 июля первоначально согласованные рамки валютного союза все больше находятся под угрозой потери консистенции», и высказал сожаление: «Единой европейской финансовой политики или политического союза с демократически узаконенными полномочиями центрального уровня давать директивы относительно национальной бюджетной политики в настоящее время на политическом уровне не намечается».

– Бундесбанк выдвинул требование:

«Если не произойдет принципиальной смены режима с широким отказом от национального фискального суверенитета, то решающим будет то, чтобы не полностью отменить все еще предписываемое договором исключение ответственности и связанное с ним повышение дисциплины национальных фискальных политик через рынки капитала, а наоборот, снова укрепить».

Это предложение понятно, но звучит не очень обнадеживающе. Когда-то мощный Бундесбанк выглядит сейчас как античный гладиатор, который в конце своей последней борьбы барахтается, пойманный в сеть, наброшенную на него коварным противником. Тем не менее сформулированный в вышестоящем заявлении вывод правильный:

1. В валютном союзе суверенных государств риск банкротства принципиально должен оставаться у национального государственного бюджета.

2. Если на облигации стран еврозоны в зависимости от надежности будут выплачиваться разные проценты, то это не является «отрицательным влиянием на конъюнктуру рынка», с которым нужно бороться средствами с более выгодными процентами ЕФФС или ЕSМ, а будет считаться неотъемлемой директивой, такой же, как при облигациях предприятий с различной степенью надежности.

Но второй пакет по Греции указывает совершенно другое направление:

– Здесь обанкротившееся государство нужно было вновь спасать от банкротства. С первым и вторым пакетом спасения и частичным прощением долгов оно получило общую помощь, которая на 50 % превышает размер ВВП. По масштабам это выглядит так, как будто бы для Германии был специально скроен пакет помощи в четыре млрд евро!

– Обязательства оставляют осуществление мер в конечном счете на ответственность Греции, и усиленный контроль ничего не сможет изменить. Не Греция является заложником еврозоны, а еврозона является заложником Греции.

Для этого решения основным было желание любыми обстоятельствами не допустить выхода Греции из зоны евро. Утверждения, что это необходимо сделать, чтобы избежать опасности заражения или не допустить гражданских беспорядков в Греции, можно легко понять как отговорки. Можно было бы уже с 2010 г. разработать и принять порядок банкротства стран еврозоны^108. Ввиду большого греческого торгового дефицита и слишком высоких производственных затрат в стране уместным и даже неизбежным при государственном банкротстве был бы возврат к национальной валюте. Ни одна из связанных с этим переходных проблем, например, что поставщики из-за границы поставляли бы вначале за предоплату, не была бы нерешаемой.

Первый пакет по спасению в мае 2010-го, который включал в себя также и помощь Греции, обосновывался еще необходимым отпором спекуляции – то есть защитой от темных сил на международных финансовых рынках. Тогда речь шла о волчьей своре спекулянтов, которая действует по всему миру. Поэтому сейчас Греции нужно только государственное спасение, потому что одалживать этой стране деньги противоречит всякой коммерческой разумности.

Какой же мотив стоит за этой политикой, которая полностью противоречит духу и букве Маастрихтского договора и не имеет никакого экономического смысла ни для Греции, ни для остальной еврозоны? Единственный рациональный мотив, который я могу увидеть, – это страх перед эффектом спущенной петли, который мог бы представлять угрозу для всего европроекта. Оставляю открытым вопрос, оправдан ли этот страх или нет, но, во всяком случае, кажется, именно он в значительной степени определяет поведение всех участников.

Ультимативную угрозу Ангелы Меркель «Если рухнет евро, то рухнет и Европа» я интерпретирую как безопасную английскую булавку швабской домохозяйки, с помощью которой она решительно пытается через колено удержать дальнейшее распространение спустившей петли в шерстяном чулке.

Налоговые тормоза и режим санкций

Уже вскоре после подписания Маастрихтского договора в Германии пробудились сомнения, будет ли предусмотренный в договоре обстоятельный и не слишком угрожающий механизм санкций достаточным, чтобы заставить все страны-члены вести солидные бюджеты. Я в то время также выразил скептическое мнение^109. В 1996-м возрастающая общественная критика привела к дополнительным исправлениям с автоматическими санкциями в том случае, если будет превышен предел дефицита в 3 %. И еще до того, как это правило смогло применяться, в 2002–2003 годах оно было единодушно смягчено под руководством Франции и Германии. В европейской дискуссии правило о долгах проходит под заголовком «Пакт стабильности и роста экономики». Но и приятная упаковка ничего не изменила в том, что пакт стабильности и роста экономики не выдерживает того, чего от него можно было ожидать. В этом единодушны также и комиссия, и ЕЦБ и федеральное правительство^110.

Со времени подписания Маастрихтского договора дискуссия вокруг осуществления обязательных пределов долгов похожа на шествие с танцами в Эхтернахе (религиозная процессия под Люксембургом). Последнее решение было принято на Европейском саммите 31 января 2012-го межгосударственным договором (см. главу 4). Остается только ждать, приведет ли предусмотренное законное введение долгового тормоза по немецкому образцу в национальное законодательство всех стран действительно к постоянному сокращению новых задолженностей. Опыт более чем 20 лет со времени подписания Маастрихтского договора дает повод для скепсиса.

Фиксирование на государственной задолженности также затрагивает суть проблемы в валютном союзе лишь частично:

– Государственная задолженность стран с профицитами расходно-доходного баланса – как, например, Германия, Нидерланды или Финляндия – с учетом функционирования валютного союза совершенно не представляет проблем. И наоборот, если новая задолженность в этих странах снизится, то они при прочих равных условиях скорее будут иметь еще большие профициты расходно-доходного баланса, что сделает положение для стран зоны евро с дефицитами баланса еще легче.

– Кризисные страны, такие как Испания или Ирландия, имели в соответствии с налоговым правилом в течение многих лет образцовые бюджеты. Если бы межгосударственный договор вступил в силу уже с началом валютного союза, то комиссия ЕС по контролю за бюджетами до 2008 года смогла бы установить, что обе страны ведут себя примерно. Но санкции были наложены не на эти две страны, а на Германию.

Тем не менее если межгосударственный договор ведет к тому, что склонность к государственной задолженности снижается во всех странах зоны евро, то он выполняет полезную функцию. Но те страны, которые не могут или не хотят действовать по правилам, каким-то путем всегда будут укрывать свои нормативные задания и после многих лет спокойствия должны будут предстать перед Европейским судом. Франсуа Олланд хотя и поддерживал в период предвыборной борьбы за президентский пост во Франции постоянный фонд спасения ЕSМ, но решительно отвергал «направленный на жесткую экономию фискальный пакет»111.Только в феврале 2013-го комиссия вообще в первый раз ввела санкции из-за постоянного превышения Маастрихтских пределов в 3 % для государственного дефицита. Это коснулось Венгрии, которая каждый год после своего вступления в 2004 году превышала эти границы. В качестве санкции было предусмотрено на 2013-й сокращение средств поддержки из Фонда стабилизации в объеме 0,5 % ВВП^112.

Было бы хорошо, если бы обязательные бюджетные нормы соблюдались, но они никогда не смогли бы заменить роль строгого принципа No-Bail-Out. Для будущего политического союза Европы всегда охотно приводят пример США. Там в финансовой конституции идут совершенно другими путями: федеральное государство не несет никакой ответственности за бюджеты штатов и муниципалитетов. А они все-таки отвечают за 40 % всех общегосударственных расходов^113.Они постоянно испытывают риск банкротства^114. В то время как в Европе главы правительств из-за маленькой Греции спешат с одного заседания по кризису на другое, можно предположить, что американский президент Обама из-за продолжительного финансового кризиса в Калифорнии 115 не спал спокойно уже не одну ночь. Но финансовое положение в Калифорнии просто не входит в сферу ответственности американского федерального правительства, оно также никого не беспокоит и в сенате или в палате представителей конгресса.

Распространяющееся смешивание финансовых рисков и финансовой ответственности происходит в результате такого развития, которое не укрепляет валютный союз, а лишь дестабилизирует его на длительный срок. В 1996 году я написал:

«Страны – члены валютного союза тем быстрее поддадутся по-разному сформированной у них склонности к дефицитной национальной экономике:

– чем больше они смогут надеяться в итоге на смягчение денежной политики,

– чем больше на их доходы и расходы будут оказывать влияние предписания ЕС, и они таким образом будут лишены собственной ответственности,

– чем больше они смогут надеяться на помощь непосредственно от ЕС или межгосударственной системы финансового регулирования в ЕС».

16 лет спустя эта оценка остается по-прежнему актуальной^116.

Однако положительным я считаю то, что национальные государства все больше должны подчиняться требованию давать пояснения и оправдания относительно своей бюджетной политики, представляя Еврокомиссии для экспертной оценки свои бюджетные ориентировочные показатели, и что они должны находиться под усиленным контролем, если они нарушают правила по долгам программы стабилизации и роста экономики^117.

ЕФФС И ЕSМ

На слух это воспринимается жестко, но не является преувеличением, что в ходе дискуссии об инструментах гарантии, которые должны были блокировать дальнейшие возможности задолженностей южных стран, о них распространилось некое извращенное мнение. Совершенно очевидным должно было бы быть понимание того, что южные страны не имели бы трудностей покрывать свою потребность в кредитах под умеренную процентную ставку, если бы их бюджетная политика была бы надежной и правдоподобной. Я уже говорил о том, что у них есть все инструменты для того, чтобы соответствующим образом строить свою бюджетную политику. Если бы они действовали таким образом, то не нужны бы были ни ЕФФС, ни ЕSМ, так как облигации этих стран были бы для инвесторов достаточно привлекательными и без «базуки» на заднем плане.

В ходе дискуссии об удвоении ЕSМ с 500 миллиардов € до одного триллиона в январе 2012-го Хольгер Штельцнер справедливо поставил вопрос: «Почему, собственно, антикризисный фонд евро должен увеличиваться, если, как утверждают греки, ирландцы, португальцы, испанцы и итальянцы так жестко экономят и проводят реформы?»118

Ответ ясен: его не только не нужно увеличивать, он и так лишний. Но немецкая политика не может или не желает передавать в этом отношении достаточно ясные послания, которые можно было бы сформулировать достаточно вежливо.

Когда итальянский премьер-министр Монти 119 и Кристин Лагард, директор-распорядитель МВФ, в конце января 2012-го с поддержкой президента Франции Саркози в, очевидно, согласованной акции усилили открытое давление на Германию, чтобы та дала согласие на удвоение объема ЕSМ, и Кристин Лагард в публичном выступлении в Берлине потребовала от Германии «добродетелей решительной солидарности», Ангела Меркель ответила на это требование следующим образом:

«Германия всегда все делала для того, чтобы защитить евро. Но едва мы сообщили одну новость, как нужно уже готовить следующую, и я считаю это неправильным»120.

Это была не совсем четкая аргументация без содержательного определения. Соответствующей была и реакция общества. Каждый вкладывал в ее высказывание то, что хотел бы услышать. Заголовок в газете FAZ («Франкфуртер альгемайне цайтунг») гласил: «Меркель пока против дополнительной помощи испытывающим денежные затруднения странам зоны евро»121, а Financial Times сразу вышла под заголовком «Germany open to boosting crisis fund»122. («Германия открыта для повышения антикризисного фонда».)

Таким образом, повышение ЕSМ как бы заранее уже было предопределено. Стало ясно, что Германия лишь придерживала свое окончательное согласие, чтобы укрепить свои позиции на переговорах о международном договоре и добиться осуществления обязательных бюджетных норм. Спустя два месяца Ангела Меркель окончательно уступила и заявила 26 марта 2012-го о готовности Федерального правительства, чтобы ЕФФС и ЕSМ какое-то время действовали параллельно^123,так что максимальный риск ответственности Германии из ЕФФС составил 253 млрд € и 190 млрд € из ЕSМ дополнительно. Первоначальная немецкая позиция превратилась, таким образом, в свою противоположность. Наверняка будет так, что следующей ступенью уступки перед истечением срока ЕФФС в 2013-м явится то, что его гарантии станут постоянными.

Но всего этого будет недостаточно, если однажды действительно встанет вопрос о том, чтобы «спасать» Италию или Испанию. Поэтому Вольфганг Мюнхау в «Financial Times» называет расширенный антикризисный фонд спасения совершенно справедливо «Toy Gun»124 («игрушечным пистолетом»), а Генеральный секретарь ОЭСР Хосе Анхель Гурриа повторил свое требование о «брандмауэре» в объеме одного миллиарда евро^125.Что бы ни делала Германия, в глазах ее критиков этого всегда будет мало. Они смогут успокоиться, только если Германия полностью будет нести ответственность за все государственные долги в зоне евро.

Здесь вновь со времени переговоров по Маастрихтскому договору ясно виден зарекомендовавший себя образец: Германия дает материальные обязательства в обмен на обещание финансовой платежеспособности. Проблема заключается лишь в том, что материальные обязательства суммируются и все выполняются, в то время как обещания встречных обязательств быстро морально изнашиваются, и никто не успевает ими воспользоваться. Всякое возобновление одних и тех же обещаний оплачивается новой материальной помощью Германии. Международный договор, как уже говорилось, является не чем иным, как многократной попыткой показать действенность обещания стабильности Маастрихтского договора.

ЕSМ является политическим инструментом, чтобы либо ввести совместную ответственность за долги стран евро через черный ход, либо создать вход в трансфертный союз:

– Как уже говорилось, каждая страна – член еврозоны благодаря своим суверенным возможностям принятия решений о доходах и расходах в принципе сама в состоянии управлять по своему усмотрению дефицитами и излишками своего финансирования. Если она ответственно относится к этой задаче, то никогда не попадет в такое положение, чтобы потерять свои рынки капитала, а те проценты, которые ей нужно будет уплачивать, всегда останутся в пределах ее возможностей.

– Так как формирование доходов и расходов является суверенным решением страны, то по определению никогда не должна возникать ситуация неликвидности. Первый зонтик спасения был открыт 7 мая 2010-го в спешной панике под давлением президента ЕЦБ Трише. Греция уже тогда была практически банкротом. И первый пакет спасения лишь сдержал естественный ход вещей. Португалии и Ирландии при обоснованных действиях государства также пришлось бы в крайнем случае согласиться с сильно повышенной процентной ставкой по новым кредитам. А что было бы в этом плохого?

– С точки зрения политики формирования экономического порядка постоянный антикризисный механизм является посильным, если он служит для того, чтобы выявлять возможную неплатежеспособность государственных бюджетов: «Постоянный антикризисный механизм без регулирования неплатежеспособности выродился бы в постоянный кредитный механизм, а степень финансовой стабильности рынка не увеличилась бы, а уменьшилась. Это в конечном итоге могло бы привести к тому, что все большее число стран-членов выскажутся за увеличение антикризисного механизма и за введение дальнейших трансфертных механизмов»126.

В начале 2011-го это предостережение научного совета при Федеральном министерстве экономики казалось преувеличенным. Весной 2012-го оно уже таким не кажется. Эрих Веде цитирует как комментарий к философии «спасательных зонтиков» британского философа, экономиста и социолога Герберта Спенсера, который в конце XIX в. в эссе «Деньги и банковское дело» писал: «The ultimate result of shielding men from the effects of folly, is to fill the world with fools»127. («Конечным результатом ограждения людей от последствий глупости стало бы заполнение мира дураками».)

Евробонды и другие элементы коллективной ответственности

В главе 4 я уже останавливался на мысли о том, чтобы совместно выпущенными европейскими облигациями сделать коллективной ответственность за национальные государственные долги. При этом важно видеть по другую сторону деловых аргументов интересы заинтересованных и пострадавших. Это в первую очередь банки и учреждения-вкладчики. Йозеф Акерман, как президент международного банковского союза, и многие другие банкиры, а также главные экономисты крупных банков поддерживают тесные контакты на национальном и международном уровне с политическими деятелями и СМИ. Это принципиально законно и входит в их задачи. Но в соответствии с тенденцией это ведет к тому, что их точка зрения на вещи доминирует как в СМИ, так и в головах политиков, так как отсутствуют контраргументы. К тому же политики очень редко могли противопоставить свою собственную компетентность потоку непрерывного воздействия.

Банки и все управляющие крупными финансовыми институтами в ужасе от неоплаченных кредитов, но в особенности от банкротства государств, если те не находятся где-то глубоко в третьем мире, в сердце Черной Африки. Поэтому они пытаются постоянно и непрерывно убеждать политиков и журналистов в том, что банкротства государств нужно всеми силами избегать. Больше всего им нравятся так называемые глубокие рынки с большими запасами не находящихся под угрозой неплатежеспособности, ликвидных государственных облигаций. Они ничего не имеют против, если инфляция будет чуть больше до тех пор, пока она связана с достаточно свободной денежной политикой.

Банки и учреждения-вкладчики с самого начала считали евро хорошей валютой потому, что им казалось, что государственные облигации в евро обещали второй глубокий рынок наряду с рынком для американских государственных облигаций. Но затем они обнаружили, что отсутствие совместной ответственности за государственные облигации в евро и отсутствие Lender of Last Resort в евро делает их скорее сравнимыми с облигациями крупных предприятий, чем с американскими или британскими государственными облигациями. И здесь банковский аппарат непременно хочет внести дополнительные исправления. Поэтому этот аппарат и находящиеся под его влиянием журналисты в унисон снова и снова требуют: никакого банкротства и никакой реструктуризации долгов стран еврозоны; больше интеграции в фискальной области и больше коллективной ответственности в еврозоне; лучше всего евробонды для всех.

Поставленные этим неверные стимулы не интересуют ни банки, ни «их» журналистов. В одном отчете из Давоса в Financial Times из этого получился следующий каталог требований к еврозоне:

– «Austerity and structural reforms in peripheral countries;

– fiscal integration with risk sharing, including Eurobonds;

– interim liquidity support for countries struggling to borrow,

Preferably with strong support from the European Central Bank;

– a deep restructuring of Greek sovereign debt;

– and a eurozone-wide recapitalisation of European banks»128.

– «Строгость и структурные реформы в периферийных странах;

– Фискальная интеграция с распределением рисков, в том числе еврооблигаций;

– Промежуточная поддержка ликвидности для стран, стремящихся занять кредит, предпочтительно при активной поддержке со стороны Европейского центрального банка;

– Глубокая реструктуризация греческого суверенного долга;

– И во всей еврозоне рекапитализация европейских банков».

Этот составленный в интересах использования финансового капитала (здесь мне кажется уместным использование «левой» терминологии) каталог требований встречает, к сожалению, и это кажется парадоксальным только на первый взгляд, большое одобрение у всех идеалистов Европы, у центральных органов ЕС и у всех тех левых и либералов, которые считают, что самая приятная задача для Германии – это раствориться в Европе, а совместная ответственность за долги как раз самый подходящий момент для начала. Последней фразой я лишь слегка пародировал позицию Джема Оздемира или Зигмара Габриэля.

Европейская комиссия называет евробонды в своей Зеленой книге за ноябрь 2011-го 129 несколько эвфемистически «стабилизационными бондами». Она достаточно ясно анализирует, что совместная ответственность за государственные облигации приглашала бы к моральному риску, если она не будет сопровождаться в высокой степени обязательными нормами в финансовой политике. Однако это, очевидно, для Европейской комиссии не будет во вред. Для нее привлекательность евробондов, скорее, заключается в том, что их введением она добьется степени централизации и обязательности в финансовой политике, которой до сих пор не удавалось добиться. При евробондах с общей ответственностью она также считает необходимой более сильную макроэкономическую координацию.

И те преимущества, которые могут принести с собой евробонды – процентные, лучшее предупреждение шоков, облегченная трансмиссия денежной политики, усиление роли евро во всем мире – комиссия представляет в принципе правильно. Однако она преувеличивает значимость этих преимуществ. Становится довольно ясно: комиссия рассматривает евробонды чем-то вроде Троянского коня, с помощью которого можно добиться обходными путями целей фискальной и экономической интеграции, которые в данный момент кажутся недоступными.

Наряду с опасностью морального риска дискуссия по поводу преимуществ и недостатков евробондов вращается вокруг эффекта процентных ставок. Чисто логически ясно, что в рискованном союзе страны, имевшие до сих пор худший рейтинг, получат более выгодные ставки, а страны, имевшие до сих пор лучший рейтинг, получат менее выгодные процентные ставки. Если, например, на немецкие государственные долги будут начислены проценты с взвешенной процентной ставкой всех государственных долгов в еврозоне, то бремя расходов на выплату процентов для Германии (база 2010-го) увеличится с 44,8 млрд € до 66,6 млрд €, то есть на 21,6 млрд €130. Это был бы скрытый трансферт Германии другим странам еврозоны. Сторонники евробондов аргументируют, что из-за сниженных рисков экономия на процентах стран с худшей платежеспособностью была бы выше, чем дополнительные расходы на проценты стран с лучшей платежеспособностью. Об этом можно спорить. К тому же следовало бы задуматься о вероятных путях задолженности в мире с евробондами. Если они будут способствовать тому, что общая склонность к задолженностям (моральный риск) будет повышаться, то для Германии будут составлены еще более негативные счета, так как в этом случае снизится доля стран с более низкой задолженностью и хорошей платежеспособностью в общем портфеле долгов. Это может повлиять на повышение процентов, к тому же увеличится моральное и политическое давление с требованием больших фискальных трансфертов в еврозоне. То есть при евробондах нельзя отделять вопросы эффектов процентных ставок от проблем морального риска. Все ведет себя в соответствии с совместной и центральной финансовой и бюджетной политикой.

Экспертный совет по оценке общеэкономического развития хоть и не высказался за евробонды, но предложил другой вариант коллективной ответственности. В своем годовом отчете 2011/2012 он предлагает «пакет погашения долгов»: та часть национальных государственных долгов, которая превышает 60 % ВВП, должна переводиться в общий фонд погашения с коллективной ответственностью. Для каждой страны устанавливается путь консолидации, в рамках которого эти страны под свою ответственность должны погашать свою долю долга в фонде погашения в течение 20–25 лет. Установленный законом долговой тормоз параллельно с этим должен гарантировать, что не будет создаваться никакая новая задолженность^131. Этим предложением экспертный совет надеется избежать неуверенности на рынках капитала в приемлемости уровня долгов отдельных стран еврозоны.

Хорошо продуманное предложение экспертного совета в одном решающем пункте повисло в воздухе: до тех пор пока национальная бюджетная политика будет находиться в суверенном решении национальных государств, останется открытым вопрос, будут ли соблюдаться принятые с пактом о погашении долгов обязательства погашения в следующие 20–25 лет. Здесь также нельзя оставить без внимания прежнюю историю валютного союза. Это была история нарушений договоров, и все время повторялись примеры, когда Германия давала согласие вопреки невыполненным обещаниям. Если коллективная ответственность за часть долгов будет уже установленной, то ее уже нельзя будет устранить до снижения долгов созданного когда-то фонда погашения. Однако обещания национальных государств о правильном поведении в области финансовой политики могут однажды, как показывает опыт, стать беспредметными.

Фискальный союз – трансфертный союз

Если сравнивать ситуацию в области финансовой политики в еврозоне или во всем ЕС с ситуацией в таких федеральных государствах, как США, ФРГ или Швейцария, то бросается в глаза центральное различие:

– Хотя бюджет Европейского союза за 2012 г. имел сам по себе впечатляющий объем 129,1 млрд € (средства для платежей), но это всего лишь 0,98 % ВВП ЕС-2^132.

– В сравнении с этим в Германии доля федерального бюджета и социального страхования в общегосударственных расходах составляет около 29 % ВВП. Расходы в размере примерно 17 % ВВП приходятся на федеральные земли и муниципалитеты^133.

– В США в 2012 г. на федеральный бюджет с социальным страхованием приходилось расходов в размере 23 % ВВП, на штаты и общины – 17 %. Государственные расходы в целом составляли около 40 % ВВП^134.

– В Швейцарии общие расходы государства составляют около 34 % ВВП, расходы в размере 19 % ВВП приходятся на кантоны и коммуны, около 15 % на федерацию и социальное страхование^135.

В отличие от расходов долги на государственном уровне распределяются так:

– 85 % американских государственных долгов приходятся на государство, только около 15 % на штаты и коммуны^136. В пересчете на процент ВВП задолженность государства и коммун составляет также 15 %.

– В Швейцарии общегосударственная задолженность составляет только 38,4 % ВВП (2010). Она непрерывно снижалась и перед мировым финансовым кризисом в 2007-м составляла только 47 % ВВП. Кантоны и коммуны в общей государственной задолженности имели долю 48 %. В пересчете на долю ВВП задолженность кантонов и коммун составляет 18,3 %137.

– В отличие от этого в Германии задолженность федеральных земель и коммун составляет 29,2 % ВВП и значительно способствует уровню общей задолженности Германии 81,2 % ВВП (2010)138.

Относительно к ВВП в Германии долги федеральных земель и коммун вдвое выше, чем в США, и на 60 % выше, чем в Швейцарии. Это объясняется различным влиянием на налогообложение различных сводов финансово-правовых постановлений: в то время как немецкие территориальные корпорации живут в подразумеваемом финансовом союзе, который де-факто исключает банкротство, и одновременно с межбюджетным регулированием установили высокоразвитое перераспределение доходов, то в США и в Швейцарии подобные механизмы перераспределения между территориальными корпорациями неизвестны. Кроме того, они живут по строгому принципу No-Bail-Out.

Если не принимать во внимание различные государственные квоты, то общим для этих трех федеральных государств и центральным отличием от ЕС остается то, что от 45 до 60 % расходов общего государства приходится на федеральный бюджет и социальное страхование. Во всех трех федеральных государствах уровень земель и кантонов обладают автономией в плане бюджетной политики. Для федерального уровня нет возможностей вмешиваться, например, нормами и ограничениями разрешений в бюджетные дела земель и коммун. Конечно, существует соответствующее общефедеральное законодательство, но это не вопрос бюджета. И конечно, существует возможность управлять нижестоящими уровнями посредством целевых дотаций на золотых поводьях, как это делает Европейская комиссия своей структурной помощью.

В США, в Швейцарии и в Германии министры финансов федерации заботятся о центральном бюджете, о налоговом законодательстве и т. д. Они не являются начальниками министров федеральных земель или кантонов, и им бы не поздоровилось, если бы они так себя вели.

В Швейцарии и в США в принципе также возможно банкротство штата или коммуны. Во всяком случае, в США такое случалось уже неоднократно, а в Швейцарии часто происходит на уровне коммун. В Швейцарии несколько лет тому назад коммуна Лойкербад объявила о своем банкротстве^139. Этого было достаточно, чтобы надолго припугнуть дисциплинированных швейцарцев.

В Германии, правда, банкротство федеральной земли немыслимо, к тому же государственное бюджетное регулирование заботится о бо́льшем перераспределении и равномерном обеспечении финансами всех земель. Но тем не менее каждая федеральная земля настаивает на своей бюджетной автономии и живет в ней. С учетом финансовых условий в земле Саарланд и Бремен (ранее Берлин) занимающий должность федеральный министр финансов может только потирать руки. Большего он, кстати, никогда не делал.

Коммуны в Германии ведут относительно самостоятельную жизнь. Правда, их бюджеты разносторонне связаны с бюджетами федеральных земель. Но как таковые законы утверждения бюджета органами муниципального надзора не должны допустить, чтобы вообще составлялись и принимались дефицитные бюджеты. Но это удается все меньше. В особенности в Северной Рейн-Вестфалии и Рейнланд-Пфальце положение с бюджетом многих коммун становится все более катастрофическим. Органам муниципального надзора, очевидно, все чаще недостает знаний, воли и инструментов, чтобы эффективно справляться с этим.

А теперь обратимся к финансовой и бюджетной политике в ЕС и особенно в еврозоне: здесь мы имеем дело уже с почти гротескным поворотом обстоятельств. Хотя бюджет ЕС относительно очень маленький, но тем больше соблазн повлиять на бюджеты государств-членов. Польский комиссар Януш Левандовски является ответственным за бюджет ЕС, хотя его деятельность почти незаметна для общественности. Намного важнее является, очевидно, комментирование и оценка бюджетов государств-членов его финским коллегой, комиссаром по вопросам экономики и валюты Олли Реном, вплоть до попытки оказания массивного влияния.

Министр финансов федерального государства в обычных федеральных землях этим почти не занимается. В обычных федеральных землях каждый заботится о своих собственных делах. В Европейском союзе, который не является федеральным государством, но некоторые хотят развивать его и дальше в этом направлении, действует принцип, что Европейская комиссия максимально хочет вмешиваться в государственные бюджеты государств-членов, которые совсем не входят в сферу ее ответственности^140.

Комиссар Олли Рен, как уже упоминалось, отвечает за вопросы экономики и валюты. И только из-за значения финансовой деятельности национальных бюджетов для валютного союза вытекает его обязательство выдавать финансовые нормы для национальных бюджетов в рамках пакта по стабилизации и росту. Растущее усердие, которое здесь разворачивается, никогда бы и не потребовалось, если бы строго учитывался принцип No-Bail-Out. Тогда бы греческий государственный бюджет в мае 2010-го обанкротился, и это привело бы через несколько недель и месяцев к необходимым финансово-политическим решениям во всех других странах еврозоны, которых коснулось недоверие рынка.

Как мы уже говорили и подробно обосновывали, ни в одной стране еврозоны нет объективных препятствий, чтобы снижать государственные расходы и повышать доходы. Препятствия возникают только из внутренних политических сопротивлений. Но они тем больше, чем легче кажутся другие выходы из положения. Как показывает пример немецких федеральных земель и коммун по сравнению с местными территориальными корпорациями в Швейцарии и в США, солидарное финансовое объединение и исключение риска банкротства как раз вызывают обратное действие, а именно: более высокие дефициты и больше долгов.

Если бы в Греции в мае 2010-го хотя бы малая часть сэкономленных от банкротства средств на спасение была направлена для переходной помощи и рекапитализации банков, эта страна уже существенно продвинулась бы вперед по пути к лучшему будущему. Конечно, греческое государство на многие годы не могло бы действовать на рынке капитала, но это дало бы наконец шанс привести в равновесие государственные налоги и сборы и государственные расходы.

Из сказанного становится ясно, что в едином валютном пространстве не является ни необходимым, ни подходящим

– ни перераспределение финансовых средств с целью более высокого равного распределения государственных доходов аналогично бюджетному регулированию в Германии,

– ни трансферты, которые выдаются по определенным поводам, например, чтобы предотвратить образовавшуюся когда-то превышенную задолженность, чтобы поддерживать и обеспечивать солидное поведение государств-членов в области финансовой политики.

По сравнению с федеративными государствами бюджет ЕС имеет лишь незначительный фискальный вес. Соответственно меньшими оказываются также и влияния перераспределений в результате этих трансфертов. В США фискальные трансферты между федеральным уровнем и штатами составляют примерно 3 % ВВП. В прежней федеративной республике бюджетное регулирование со стороны государства охватывало примерно 2,4 % ВВП^141. Для охваченных кризисом южных стран денежные средства ЕС в прошлом имели тем не менее большое значение, и сегодня они вносят значительный вклад в создание инфраструктуры в новых странах ЕС. Охваченные впоследствии кризисом государства еврозоны получили в 2008-м из бюджета ЕС следующие платежи нетто^142:

Во всяком случае, Греция и Португалия получили перед кризисом из бюджета ЕС средства в таком объеме, который по сравнению с их экономическим положением имел для них очень большое значение. Они также сильнее всех пострадали от долгового кризиса и кризиса расходно-доходного баланса.

Имеющиеся экспериментальные исследования не указывают на то, что фискальные компенсационные выплаты облегчают или ускоряют структурные согласования. Имеющаяся в распоряжении статистика скорее исходит из того, что процессы адаптации замедляются. Следовательно, «фискальные трансферты несут в себе неверные стимулы, которые могут укрепить существующие различия в производительности труда, вместо того чтобы их выровнять. Эти результаты призывают к осторожности с представлением о том, что трансфертный союз может существенно способствовать устранению структурных проблем в еврозоне»143.

Что дальше?

Такую акцию помощи, как для Греции, повторить уже невозможно: с большими странами она не сработает, потому что просто отсутствуют средства, каким бы большим ни был ЕSМ. Но она также не сработает скорее из-за отсутствия возместимой массы, если валютный союз расширится за счет новых стран – членов ЕС.

По этой причине косвенный принцип Bail-Out с помощью более свободной денежной политики представляет собой все большее искушение. Неясным весной 2012-го пока еще остается вопрос, не катимся ли мы уже давно по наклонной плоскости, которая в итоге накажет Германию более высокой инфляцией, а при продолжающейся политике низких процентных ставок ЕЦБ девальвацией финансового имущества. Главные экономисты крупных банков заявляют уже в течение нескольких месяцев почти в унисон, что консолидации без дефляции в странах с дефицитом бюджета валютного союза можно добиться лишь в том случае, если страны с профицитом признают для себя более высокие темпы инфляции. При неизменной политике можно ожидать растущего давления в направлении еще большей Bail-Out, выборочно

– финансовым трансфертом бюджетам как помощь с доходами,

– как помощь освобождением от задолженности, расширением солидарной ответственности с помощью евробондов,

– продолжительным финансированием дефицитов доходно-расходных балансов и дефицитов бюджета за счет более свободной денежной политики.

Если немецкая политика и дальше будет следовать своему поведению последних трех лет, то она каждый раз будет вначале слегка кокетничать, а потом вновь уступать – всякий раз чуть меньше, чем требуют партнеры, но все же столько, чтобы можно было жить дальше. Так, внутри страны из-за показываемой по телевидению жесткости на различных саммитах создается имидж, что политика выступает за интересы Германии, но тем не менее развитие продолжается в неверном направлении.

Те, кто выступает против этого, воспринимаются как забавные донкихоты. Когда президент Бундесбанка Йенс Вайдман в интервью газете «Хандельсблат» повторил как нечто само собою разумеющееся высказывание о правильном разделении функций между денежной и финансовой политикой: «Ключ к решению находится в фискальной и экономической политике, то есть у правительств, и национальные эмиссионные банки должны остерегаться стирания этих границ», то в фельетоне в газете FAZ один доцент Лондонской школы экономики упрекнул его в «политико-экономическом волюнтаризме» и высмеял за то, что он держится за «фикцию»144.В то время, когда фельетоны еще не интересовались денежной и финансовой политикой, именно такое разделение функций 40 лет тому назад было рецептом успеха немецкой денежной и финансовой политики. И без валютного союза так могло бы быть и сейчас.

Германия почему-то обязана за высокую для себя цену и с растущими рисками защищать единую валюту, которая даже тогда, когда (и если) будет действовать, долго не увеличит ни благосостояние, ни занятость (см. главу 5). Конечно, невозможно и не следует выходить из союза. Об этом говорит высказывание Гераклита: «Нельзя дважды войти в одну реку». Но мы должны снова возвращаться к исходным принципам Маастрихтского договора, и наши действия должны зависеть от того, как мы их соблюдаем:

– нет принципу Bail-Out и нет расширению соответствующих инструментов, выходящих за рамки данных соглашений,

– никакого трансфертного союза,

– нет политике ЕЦБ, которая бы поддерживала и делала возможными дефициты бюджета и доходно-расходного баланса с помощью чрезмерно либеральной денежной политики.

Ангела Меркель на это возражает: «Если рухнет евро, то рухнет и Европа». Эта фраза не очень четко выражает смысл происходящего. Если некоторые страны не справятся с евро, то это не значит, что евро потерпел поражение, просто для этих стран будет намного лучше жить без евро. Бывший британский канцлер казначейства Норман Ламонт не верит, «что еврозона переживет длительное время. Многие из ее членов неконкурентоспособны, удельные затраты на рабочую силу порой на 50 % выше показателей Германии. Идея восстановить конкурентоспособность через дефляцию предполагает продолжительную политику жесткой экономии, которую граждане не примут… Если евро все же лопнет, то это не означает конец Европы, Европа намного больше, чем евро»145.

Не стоит разделять ни пессимизма Нормана Ламонта, ни его предубеждения относительно единой валюты, чтобы согласиться с его центральным высказыванием:

«Будущее Европы привязано не к тому, какие страны платят единой валютой и как долго они это делают. Для будущего Европы существенными являются совершенно другие вопросы. Угрожающая формула «Если рухнет евро, то рухнет и Европа» несправедлива ни к историческому опыту этого континента, ни к выбору его будущего, и поэтому она поверхностна. Вероятно, Ангела Меркель хотела сказать: «Если валютный союз потерпит поражение, то тогда провалится и попытка ввести политический союз через черный ход и отменить национальные государства». Но такая прозрачность с политической точки зрения была бы не очень умной.

Однако фраза «Если рухнет евро, то рухнет и Европа», несмотря на недостатки ее верности и интеллектуальной глубины, выполняет важную политическую функцию: только она оправдывает политику, которая либо просто отодвигает в сторону, либо внутренне лишает содержания все согласованные Маастрихтским договором принципы – включая ориентированную на стабильность денежную политику. Поэтому в главе 8 я обращаюсь к вопросам: что такое Европа? По каким признакам мы измеряем ее успехи и провалы? И куда мы хотим двигаться?

8. Валютный союз и будущее Европы

В ходе всего предыдущего изложения стало ясно, что я не смог и по сей день выявить заметных измеримых преимуществ единой валюты для Германии, которые бы отразились в увеличении роста ее экономики, благосостояния и занятости. Этот заключение далось мне нелегко, но проанализированные в последних 7 главах данные и факты очевидны для каждого, в суждении которого желаемое не принимается за действительное. Германия взвалила на себя многочисленные новые необозримые риски и обременения, которые отразятся на будущем. Для многих южных стран-членов тоже имеются очень весомые недостатки.

Выгоду от евро имеют тем не менее показатели опросов по доверию бундесканцлеру Меркель. Такого плотного и продолжительного ряда антикризисных встреч, на которых Меркель каждый раз играла доминирующую роль, с множеством цветных фотографий и официальных заявлений, даже Гельмут Шмидт не мог предъявить в лучшие годы своей «оперы о мировой экономике»1.Так же высоко следует оценить достижения министров, государственных секретарей и чиновников, которые спешат с одного антикризисного саммита на другой, проводят многочисленные подготовительные заседания и много бессонных ночей^2. Я говорю это с уважением, так как я сам когда-то был частью этих структур. Гаральд Вельцер комментирует по этому поводу: «Компании разваливаются, как это имеет место сейчас, без сенсаций, почти без шума, медленно, мучительно. В ходе этих растянутых по времени событий сомнамбулический политический класс применяет те инструменты, которые были эффективными в других условиях, а сейчас таковыми не являются»3.

Потерпел поражение не евро, а рухнула надежда, что он принесет больший рост и занятость, а также поможет экономически более слабым странам. При неправильной национальной политике он скорее вредит и развитию, и занятости.

Что такое Европа?

Портрет императора Августа на римских монетах одновременно был символом сплоченности Римской империи с ее почти пятьюдесятью различными этническими сообществами^4.Правда, в конечном итоге и это не смогло воспрепятствовать распаду империи. Однако фантазийные изображения на денежных купюрах евро не раскрывают подобную римлянам символическую силу. В крайнем случае символическим является то обстоятельство, что мы отказались от изображения личностей. Очевидно, не нашлось подходящих личностей для символов, европейская аура которых затмевала бы в достаточной степени национальное происхождение. Европа в символическом аспекте меньше, чем Римская империя. Ее название восходит к античности: греческий летописец Геродот обозначал этим в V веке до нашей эры те территории известного в то время мира, которые не были ни Азией, ни Африкой (Ливией). Для Древнего мира граница Европы проходила на север и восток до неизвестных земель. С этим именем не связывалась общая культурная или политическая идентичность.

Географически, демографически и политически современная Европа намного больше, чем еврозона: в Европейском валютном союзе объединены сегодня 17 государств с 327 миллионами жителей. Еще 10 стран ЕС со 175 млн жителей (пока) еще не входят в валютный союз. Из почти 740 млн европейцев 240 миллионов не живут в ЕС.

Крупное культурное и политическое единство в Древнем мире образовывала не Европа, а Римская империя, которая в имперские времена охватывала всю средиземноморскую территорию, Балканы и Западную Европу и к тому же еще Англию и области южнее Дуная.

Великое переселение народов в V веке нашей эры разрушило это политическое единство. Появление ислама, а также завоевания арабов, а позже турок уничтожили с VII в. культурное единство средиземноморского пространства. Северная Африка, Ближний Восток и Малая Азия были утеряны для христианства и европейской культуры.

Прежде всего в раннем Средневековье после завершения Великого переселения народов Европа стала завершенной культурной территорией в том смысле, что ее развитие «оказалось самодостаточным, чтобы не нужно было учитывать состояние соседних территорий»5. Очень редко европейским народам приходилось объединяться для борьбы с внешними врагами. Эти несколько событий европейской истории устанавливали ее идентичность:

– Битва на Каталаунских полях в 451 году. Войско вестготов и Римской империи победило тогда короля гуннов Аттилу и остановило дальнейшее продвижение гуннов в Европу.

– Битва при Туре и Пуатье в 732 году. Мажордом франков Карл Мартелл остановил дальнейшее продвижение арабов-мусульман в Европу.

– Битва при Лехфельде в 955 году. Немецкий кайзер Отто Великий победно закончил опустошительные нападения венгерских рыцарей на Центральную Европу.

– Битва при Лигнитце в 1241 г. Немецко-польское рыцарское войско было разбито монголами. Это стало кульминацией опустошительных вторжений монголов на территорию Восточной Европы.

– Осада Вены турками и монголами в 1683 г., которая закончилась битвой при Каленберге («Лысая гора») и их поражением от немецко-польского войска. С отступлением турок началось постепенное обратное завоевание Балкан и гибель Османской империи.

С усилением государства франков вследствие Великого переселения народов центр Европы сместился на север. Очевидным выражением этого развития явилось в 800 году коронование Римского императора короля франков Карла Великого римским императором папой Львом Третьим. После раздела империи франков титул перешел к восточно-франкской империи, которая существовала до 1806 года как «Священная Римская империя германской нации». Она была разбита Наполеоном, который потребовал нового раздела территории империи вместе с уступкой областей на левом берегу Рейна и основанием Рейнского союза, и формально завершилась низложением императорской короны кайзером Францем II. Коронация Наполеона наследным императором французов была сознательным напоминанием о коронации Карла Великого 1000 лет тому назад. Попытка Наполеона добиться политического господства в Европе не удалась – так же, как и попытки Гитлера и Сталина спустя полтора столетия.

Попытка создания европейской мировой империи после распада Римской империи оказалась невозможной. Вместо этого Европа пошла по пути государственного и культурного многообразия. При этом различия между народами и государствами постоянно выравнивались и перекрывались интенсивным культурным обменом и силой притяжения вначале христианства, а затем идейно-историческими движениями от эпохи Возрождения до Реформации и Просвещения, до научно-технической революции, к рыночной экономике и демократии, но, к сожалению, также к фашизму и коммунизму.

Соединенные Штаты Америки, Канада, Австралия и Новая Зеландия, большей частью также и Южная Америка являются демографическими ответвлениями Европы. На окраине современного мира большое влияние оказали пришедшие из Европы и США индустриализация и научно-техническая революция, а также колониализм и империализм. От техники до моды и архитектуры сегодня все, что внешне имеет признаки современного развития, ведет свое происхождение из Европы и Северной Америки.

Пришедшая из Европы научно-техническая революция сделала возможным демографический взрыв во всем мире. Но она также привела и к снижению рождаемости в развитых странах. Во многих европейских государствах со снижением рождаемости, несмотря на приток мигрантов, начался процесс сокращения и старения населения, который не может компенсироваться притоком иммигрантов^6. Чисто демографически этим снижается вес Европы в мире: еще в 1900 г. почти 35 % населения земли жило в Европе, в настоящее время менее 11 %, а в 2010 году будет всего 7 % (см. таблицу 8.1). «Победителем» в плане демографии является Африка: в 1900-м там жило 8 % всего населения, в настоящее время 15 %, а в 2100-м будет 35 %.

В начале XX века преобладание Европы в мире было намного больше, чем это проявлялось в численности населения: вся Африка и многие части Азии являлись колониями европейских государств. Индустриализации за пределами Европы и Северной Америки практически не было или она находилась на ранней стадии развития.

Накануне Первой мировой войны пять из шести имевшихся тогда мировых держав теснились на Европейском континенте: Великобритания, Франция, три кайзеровских Германии, Австро-Венгрия и Россия. Заложенная в этом напряженность подошла к взрыву в 1914 году. В 1945 году она закончилась разделом Европы и новыми противоречиями между двумя мировыми державами: США и Советским Союзом. Этот биполярный мир закончился в 1989-м падением Берлинской стены. За этим последовали распад Восточного блока и крах Советского Союза.

Принятием восточноевропейских государств Европейский союз приблизился к границам России. Одновременно с подъемом Китая, Индии и быстрой индустриализацией Восточной Азии намечается новый мировой порядок. В нем даже США вряд ли смогут сохранить привычную за XX век роль, а будущее влияние Европы будет относительно снижаться – независимо от того, какое в ней будет в будущем государственно-правовое устройство.

Таблица 8.1. Развитие мирового населения по континентам и отдельным странам (в млн)

Источник: United Nations Population Division (Отдел ООН по вопросам народонаселения).

То, что связывает европейцев, как показано выше, можно вывести из общей истории. Но нет никакого существенного субстрата европейской идентичности, который за пределами религии, демократии, рыночной экономики и совместной истории мог бы послужить связующим материалом для исторически неотложного государственного единения Европы. Ульрих Грайнер сформулировал это так: «Евро нужно либо спасать, либо отказаться от него: ничего не изменится в том, что Европа никогда не была единой, и она ею никогда не станет. Это континент Микеланджело и Берлускони, Канта и Робеспьера, Моцарта и Маркиза де Сада… Европейской идеи, которая должна служить тому, чтобы маскировать царящий экономизм, не существует, и мне она не нужна»7.

Европа и ее народы

Немного об истории

Европа никогда не была государственным единством, культурным единством она была только условно. Едиными узами она была долгое время связана преобладающим в Древнем мире влиянием греко-римской культуры. Цивилизаторские достижения и основные культурные технологии переходили в Европе с юга на север, а позже с запада на восток. Однако связанное с этим уравнивание культурных технологий только условно привело к уравниванию жизненных стилей и темпераментов народов. Эта культурная граница чувствуется и сейчас в различиях между северными и южными странами еврозоны.

Другой объединяющей связью было христианство. С Великим переселением народов и распадом западно-римской империи постепенно началось отчуждение между римским и греческим культурным кругом, которое в итоге привело к расколу между римско-католической и греческой православной церковью. Восточно-римская империя еще долго жила в единстве государства и церкви. Растянувшийся на столетия распад восточно-римской империи завершился наконец в 1453 году завоеванием Константинополя турками. Основной центр греческой православной церкви переместился на север. В 1547 году Иван Грозный, коронованный царем всея Руси, пожелал стать владыкой Третьего Рима. Граница между римско-католической и православной церковью знаменует вторую, еще сегодня ощутимую культурную границу в Европе.

В результате Реформации в XVI веке произошло дальнейшее разделение в римско-католической части Европы. Новая религиозная граница разрезала – прежде всего в Германии – нации и народы и быстро образовала новую культурную границу: в протестантских частях Европы с начала XVI века произошли более значительные успехи в просвещении; темпы внедрения новшеств и усердие в ремеслах были большими, быстрее распространялись философия и искусства. Это сопровождалось опережением во времени при образовании демократических форм правления.

В то время как демографические центры в Европе со времени Великого переселения народов постепенно смещались на север и восток в направлении германских и славянских народов, удивительно долгое время оставались незатронутыми государственные образования в Европе границами народностей и языков. В качестве языка церкви, науки и управления вплоть до Нового времени оставался латинский язык. В остальном Европа характеризовалась наличием множества романских, германских и славянских диалектов. Только с XV века – с появлением книгопечатания и распространения более широкого народного просвещения – они постепенно уступали место сегодняшним национальным языкам.

Конечно, случались и битвы народов: уже в V веке постоянно проживающие на территории сегодняшней Дании и Шлезвиг-Гольштейна англы и саксы вторглись в покинутую римлянами Британию, поработили местное население или вытеснили его в Уэльс и Шотландию. В VIII веке начались разбойничьи и завоевательные набеги плавающих по морю скандинавских викингов, которые частично вели к колонизации, например, норманнами Северной Франции. Норманны завоевали в 1066-м Англию, но сохранили свои французские владения, что привело к Столетней войне между Францией и Англией.

В восточной Центральной Европе длившаяся с 900 года восточная колонизация сдвинула границу заселения между немцами и славянскими племенами постепенно дальше на восток. Лингвистическая карта Европы перед Второй мировой войной представляет собой пестрый лоскутный ковер.

Границы стран и государств с раннего Средневековья вплоть до ХIХ века двигались довольно беспечно, в зависимости от результатов династических развитий или военных разборок. Это изменилось в позднем ХVIII веке и еще больше в ХIХ веке. Повсюду пробуждалось национальное сознание народов. Вновь возникали народные культуры и народные языки.

Среди образованных племен сокращалось использование французского языка, сменившего в ХVII веке латинский в качестве lingua franca (лингва франка – язык, используемый как средство межэтнического общения), который в наши дни стал в основном встречаться только в меню.

Росло стремление народов жить в национальных государствах. Это началось в 1821 году восстанием греков против турецкого господства. Сербы, румыны и болгары также стремились к отделению от Османской империи и к созданию собственных национальных государств, которых они добились в течение ХIХ века. В 1866 году произошло государственное объединение Италии, а в 1871 году – создание Германской империи.

Насколько огромным было стремление народов к национальной независимости (и оно не было ограничено только Балканами), показывает пример Норвегии. В течение 500 лет, с 1397-го, страна жила либо в союзе с Данией, либо со Швецией. В 1905 году она решилась на самостоятельность, и союз со Швецией был расторгнут. Конец Первой мировой войны принес роспуск двух многонациональных государств – Австро-Венгрии и Османской империи. Крушение коммунизма 70 лет спустя привело к тому же результату для двух последних европейских многонациональных государств – Югославии и Советского Союза.

Особенно ярким примером является чешский народ. С 895 года Богемия и Моравия относились к восточнофранкской империи, позже к Священной Римской империи немецкой нации. С 1526 года габсбургские императоры также были королями Богемии и Моравии. То есть почти 1000 лет страна жила в почти непрерывном единстве вначале с Германской, а затем с Австрийской империей. Тем не менее чехи с середины ХIХ века стремились к государственной независимости, которую они наконец получили в 1918 году. Чехословакия, как искусственное порождение договоров, подписанных в пригородах Парижа, также не оправдала себя, как и Югославия. Чехи и словаки, хоть и очень близко родственные между собой народы, не захотели жить в одном государстве. Чехи не хотели платить за словаков, а словаки не хотели терпеть опеку чехов. В 1993 году произошло разделение государства по обоюдному согласию. Тогда даже была разделена валюта.

И очевидно, что этот процесс еще не закончился.

– В Бельгии говорящие на французском языке валлонцы и говорящие на нидерландском фламандцы уже с трудом уживаются между собой. Бельгия является государством только в территориальном смысле.

– Испания борется со стремлением к автономии и независимости басков и каталонцев.

– После того как Ирландия в 1921-м вышла из Соединенного Королевства, стали расти стремления к независимости и в Шотландии. Вплоть до 1707 года Шотландия была самостоятельным королевством, но которой по Акту об унии управлял король Англии. В 1707 году – против воли большинства шотландцев – произошло полное объединение с Англией.

Взаимоотношения народов

Завершившуюся с распадом Восточного блока организацию Европы в национальные государства можно приветствовать, а можно и пожалеть о содеянном. Из краткого исторического описания истории народов Европы становится ясным, что разделение Европы на национальные государства является не задержавшимся действием ХIХ века, а созданной в 2000 годах структурой и действительностью сегодняшней Европы. Время многонациональных государств в Европе прошло. Они воспринимались малыми народами как их тюрьма, поэтому эти государства и распадались.

Для Дирка Шюмера постепенный распад Бельгии ставит вопрос о «бельгиизации Европы». Он спрашивает: «Разве государство, франкоговорящая часть которого позволяет содержать себя говорящему на нидерландском языке населению, но при этом демонстративно игнорирует его культуру и историю, не проиграло свое существование?.. Как Европа может понимать себя как система многоязычия и культурной открытости, если возле ее столицы идеологически прославляется воинствующая франкофония?» И приходит к заключению: «Нации не являются чем-то вечным, напротив, языки и традиции оказываются невероятно живучими»8.

Многие идеологи мирового сообщества и друзья объединенной Европы хотели бы отбросить национальные государства как исторически устаревшие. В единой европейской валюте их интересует прежде всего вклад, который они для этой цели надеются получить для себя. Правда, космополитический патриотизм достоин уважения как борьба за права человека, как этическая позиция^9. Но моральную идентичность, которую он хочет учредить, нельзя противопоставлять идентичности народов, которую он не может также заменить. Юрген Хабермас, например, приносит в жертву историческое глубинное понятие европейского национального государства своему личному утопическому проекту, когда пишет, обращаясь с критикой Германа Люббе^10: «Из закрепившейся в ХIХ веке перспективы напрашивается известный ответ «no demos»: не существует европейского народа, но политический союз, задуманный на этой идее, построен на песке. Этой интерпретации я хотел бы противопоставить лучшее: затяжная политическая фрагментация в мире и в Европе противоречит системному сращиванию мультикультурного мирового сообщества и блокирует успехи в конституционной цивилизации государственных и общественных властных отношений»11.

Хабермас упускает один решающий пункт: народы являются народами не по объективным причинам, которые могут оцениваться и корректироваться извне, а потому, что они воспринимают себя таковыми по причинам языка, культуры, этноса и общей истории. И они воспринимают себя таковыми и тогда, когда представители интеллигенции клеймят это восприятие как отсталое и традиционно чуждое цивилизации.

Центральную роль для идентичности и сплоченности народов играет язык. Единый язык необходим для международной коммуникации среди элит. Вплоть до ХVII века, а в науке еще дольше, лингва франка Европы был латинский. Для дипломатов и высшего общества Европы после Тридцатилетней войны языком общения стал французский. Но с конца ХVIII века многое изменилось. В науке господствующим языком на протяжении всего ХIХ века был немецкий язык. К 1920 году 50 % всех научных публикаций в мире выходило на немецком языке.

После Второй мировой войны лингва франка не только в мире, но и в континентальной Европе стал английский. Он является рабочим языком в большинстве крупных концернов, во всех международных организациях, в Европейской комиссии и Европейском центральном банке. Как косвенное следствие этого повсюду в Европе, в том числе во Франции и Англии, знание языка своего ближайшего соседа все больше отступает на задний план. В связи с этим снижаются также возможности и интерес участвовать в культуре соседей. Народы все больше концентрируются вокруг двух полюсов:

– Жизнь в специфической культуре собственного языкового пространства: это охватывает политику, литературу, философию, театр и большинство средств массовой информации, собственно все, что естественно в повседневном окружении.

– Участие через английский язык в международной, сформированной под англосаксонским влиянием цивилизации. Это охватывает все бо́льшие сферы труда и науки.

Совместное существование народов Европы определяется:

– все более растущим преобладанием английского при всех практических требованиях, которые ставит жизнь для всех международных видов деятельности,

– постоянно растущим незнанием о жизненном мире и национальной культуре соседей, которые говорят на другом языке.

Все это поддерживается образовательной политикой, в которой классическое общее образование, то есть знание

– живых и мертвых языков помимо английского,

– религии, философии,

– классической литературы,

– старой истории (до ХХ века)

все больше сокращается.

Вместе с этим у молодого поколения все больше теряются знания, образующие фермент общности в культуре.

Французский историк Пьер Нора говорит по этому поводу: «Гуманистическая культура – латынь, греческий, история, философия, языки – заканчивается. Когда-то она объединяла европейские элиты, но она на грани исчезновения… Есть много локальных и национальных достижений, но нет европейской общности, так как отсутствует настоящая, разделяемая большинством европейцев общая система ценностей»12.Конечно, на ее место приходит новое, например, международные спортивные события или певческие конкурсы, международные объединения пользователей смартфонов или членов Фейсбука и т. д. Но это не одно и то же, и это не поддерживает специфическую европейскую идентичность.

Особенно хорошо динамику такого развития можно изучать на примере немецко-французских отношений. Отсутствие культурной и личной заинтересованности в большом соседе Германии во Франции проявлялось всегда. Связанное с этим незнание в последние десятилетия не только не сократилось, оно увеличилось. А так как из уроков преподавания истории и из средств массовой информации запоминались в основном ужасы нацистского времени и жестокость немецкой военной машины, то и клише представления Германии у французов не изменились, а скорее, закрепились^13.

Народы очень отличаются друг от друга, и они имеют право отличаться^14. Почему французы должны работать столько же, сколько и немцы? Почему они не могут иметь другие социальные обычаи и другие правила решения конфликтов? Почему это плохо, если при этом должна быть инфляция? Во всяком случае, французы для этого должны перестать интерпретировать обменный курс валют и результаты рейтингов американских агентств как победу или поражение в международной экономической олимпиаде. И им не следует превращать свою национальную одержимость в связи с рейтингом в решающий критерий в вопросах валютной и экономической политики. Это было основным недоразумением в начале введения евро: французы хотели его, чтобы наконец положить конец силе немецкой валюты, воспринимаемой как неприятная и унизительная. Немцы хотели его, потому что полагали, что таким образом можно будет привести Францию в так желаемый политический союз с Германией.

Кризис платежного баланса и долговой кризис в зоне евро привели к тому, что антигерманские клише и предубеждения все сильнее стали выходить на передний план не только во Франции, но и в Италии, но особенно проявились в Греции^15. То обстоятельство, что Германия привязывает гарантии и помощь для преодоления долгового кризиса к определенным условиям, очевидно, пробуждает чувство зависимости и бессилия, которое преобразуется непосредственно во все большую антипатию к Германии и к немцам. Косвенным следствием единой валюты является не задуманное укрепление дружественных уз между народами Европы, а как раз наоборот. Николас Буссе называет «возможно, самым огорчительным побочным явлением кризиса евро возрождение предубеждения. Европейские народы безудержно навешивают друг на друга искаженные ярлыки, которых уже давно не было слышно в приличном сообществе»16.

Особая трудность возникает для немецко-французских отношений. С начала пятидесятых годов европейская интеграция включила в себя самую сильную экономическую державу Германию и косвенно пошла на пользу политическому влиянию Франции. Как бывшая держава-победительница, с ядерным оружием и постоянным членством в Совете безопасности, Франция на международном уровне могла бы играть ту роль, которую повязанная многими запретами, не совсем суверенная Западная Германия не могла исполнять.

По представлению французской политики, прирост мощи, который произошел в Германии в 1990 году вместе с воссоединением, должен был компенсироваться отказом Германии от д-марки и переходом на единую валюту. Однако эти расчеты в принципе производились неправильно. Вместо этого растущие трудности, которые есть также и у Франции с единой валютой, еще больше обострили экономический и финансовый перевес Германии.

Михаэла Вигель анализирует: «Франция не хочет считаться обычной средней державой, которая в международном сравнении отстает. Особенно это касается сравнения с Германией, экономическое превосходство которой Франция охотно признавала, пока играла роль опекуна. Но теперь она не хочет быть равноправной в немецко-французском дуэте и противится выступать лидером экономически отстающей южной лиги»17. Это побудило Николя Саркози с начала 2012-го подчеркнуто и почти вызывающе представить немецкую экономическую модель как образец – вплоть до совместных предвыборных выступлений с Ангелой Меркель. Однако опросы не показали особого успеха этой стратегии, и различия в личных темпераментах, а также стоящие за ними культуры этим скорее были подчеркнуты, чем сглажены^18.

Германо-французские отношения в Центральной Европе со времени Тридцатилетней войны всякий раз сдерживали все конфликты. Долговременное примирение и организационно закрепленное сотрудничество этих двух государств в течение 60 лет по праву является стержнем европейского проекта. Правда, было серьезной ошибкой вводить в ЕС единую валюту без политического союза. Но и сейчас тоже было бы ошибкой без внешне неотложных причин снова разделить валютный союз как раз по границе между Германией и Францией.

Я, правда, разделяю большую часть из высказанной Гансом-Олафом Хенкелем критики конструкции и реальной практики европейской валюты^19. Однако не могу поддержать его предложение разделить валютную зону на южную еврозону во главе с Францией и северную во главе с Германией. С чисто деловой точки зрения можно найти этому веские причины, но не следует приводить в действие связанное с этим унижение Франции. Правильной стратегией Германии по отношению к Франции будет скорейшее возвращение к согласованным правилам и структурам валютного союза, а также соблюдение принципа No-Bail-Out. Франция либо успешно приспособится к этому, либо она сама решит пойти другим путем в плане валютной политики.

Чем это кончится, с моей точки зрения, неясно. Уолтер Рассел Мид прогнозировал для Франции «стратегию подрывной кооперации… а именно внешне для удовлетворения Германии беспокоиться о том, чтобы новые правила выглядели достаточно солидно, но одновременно оставить достаточно широкое политическое поле для того, чтобы строить европейскую экономику по желаниям французов… Ни французы не хотят жить по немецкому образцу, ни немцы не хотят следовать за желаниями французов в валютном союзе»20.

И это правда, как правда и то, что немецко-французские различия одновременно отражают общее различие между северными и южными государствами валютного союза. Менталитет юга, который производит такое приятное впечатление, когда ты летом проводишь там отпуск, не всегда уживается с линейной эффективностью мышления севера. Рискованным остается в валютном союзе предположение, которое, однако, является предпосылкой его функционирования, что юг в будущем будет функционировать так же, как север^21.

Но на длительную перспективу решающей является все же не экономика, а демография! Тони Корн с американской точки зрения предостерегает: «Вместо того, чтобы пытаться из греков сделать немцев, сегодняшним немцам лучше бы производить на свет больше немецких детей. Недавно Саркози призвал французов быть «более немцами»22 на работе. Сейчас как раз самое время, чтобы Ангела Меркель со своей стороны призвала немцев стать «более французами» в том, что касается воспроизведения потомства.

Бегство Германии в Европу

При принятии второго пакета помощи для Греции Ангела Меркель заявила в немецком бундестаге, что на риски ей порой приходиться идти, а вот идти на авантюры не позволяет служебная присяга^23.Авантюрой она, очевидно, считала отклонить пакет помощи и внимательно посмотреть на неплатежеспособность Греции. Но я считаю, что авантюрой было начинать валютный союз без политического союза, нарушать все правила Маастрихтского договора и в мае 2010-го ввязаться в «спасение» Греции, не имея общего представления и возможности предвидеть результат. Очевидно, Ангела Меркель также находится в плену того немецкого послевоенного стиля мышления, согласно которому только окончательное растворение Германии в Европе может спасти Германию от себя самой и мир от Германии. Этот стиль мышления завел нас в авантюру с неизвестным концом и сейчас блокирует немецкий политический класс в поисках выходов^24. Стоит опасаться, что Германия в этом положении будет следовать своим интересам (и интересам остальных северных стран) не с должной энергией.

Ганс Вильгерот анализирует: «Немецкая доля в преступлениях войны была настолько большой, что в Германии почти неизлечимо пострадало нормальное для каждой нации самосознание. В настоящее время правительство Германии и многие европейские политики внушают немцам, что они должны двигаться в Европу, исполненные постоянного раскаяния, чтобы растворить свою собственную национальность в европейской нации»25.

Эта тенденция принимает особо странные формы в средствах массовой информации. Англичанин Питер Уотсон в 2010 г. написал глубоко духовную и культурную историю Германии последних 300 лет. Под названием «Германский гений» она вышла также и на немецком языке^26. Но она почти не нашла отклика в немецких СМИ. Уже одно название было, очевидно, слишком положительным для общепринятого вкуса немецких журналистов^27. Георг Павел Здоровенный высказался недавно по поводу немецкой иммиграционной политики, будто послевоенная Германия «была морально настолько дискредитирована, что не могла вести себя так, как классические страны иммиграции с их квотами и нотами»28 – так, как будто бы война, Холокост и изгнание возложили на немцев моральную обязанность пассивно терпеть всех, кто бы ни захотел поселиться в их ставшей совсем маленькой стране^29.

Особенно ярко обозначившееся в Германии в последние шесть десятилетий восхищение Европой невозможно объяснить без морального бремени нацистского периода. Однако этот импульс спустя 67 лет после окончания Второй мировой войны, не является надежным компасом для вопросов единой валюты и сосуществования в Европе. Но наши партнеры замечают эту слабость: «Преступления прошлого холодно и расчетливо превращаются в инструмент в целях морального шантажа»30. Кандидат на пост президента от социалистов Франсуа Олланд критиковал в ходе предвыборной борьбы во Франции преклонение Николя Саркози перед Ангелой Меркель. В этой связи он назвал в качестве своего образца для подражания казненных борцов Сопротивления его родного города Туль, которые спасли честь Франции. «Это их борьба сегодня освещает мой путь»31.

Что такое крушение Европы?

Кризис евро начался с ряда нарушений договоров и сопровождается их продолжением. «Нужно обладать четким пониманием, – заявил судья Конституционного суда Удо ди Фабио, – если выступаешь против упреков в нарушении договора о том, что соблюдение договора практически было невозможным, не разрушая того, чего хотят добиться валютным союзом: единого валютного пространства»32. Но затем в защиту нарушения договора следует угроза: «Если рухнет евро, рухнет и Европа».

Что такое «провал»? Можно провалиться на экзамене, можно провалиться в создании своего бизнеса, может распасться брак, оказаться неудачной попытка горноспасательной службы спасти терпящих бедствие. Неудачи могут быть трагическими, но жизнь продолжается. Антонимом к слову «провал» является «успех». Европа является успешной,

– если царит мир,

– если в странах Европы демократия остается стабильной или продолжает укрепляться,

– если люди собственными силами могут улучшать условия своей жизни, найти работу и жить плодами своего труда.

Других масштабов успеха для Европы я не вижу. Ведь время для военных завоеваний, приобретения новых колоний или иных методов внешнего роста могущества, к счастью, уже прошло. Нужна ли нам для какой-нибудь из этих целей во всей Европе или в каких-то ее частях единая валюта? Конечно, нет, некоторым она может показаться полезной, но это не является обязательным требованием. Означает ли для какой-либо страны в еврозоне – добровольный или принудительный – возврат к национальной валюте угрозу трем вышеназванным критериям успеха? Наверняка нет. Даже возврат Греции к драхме не стал бы угрозой миру и демократии. Может быть, даже улучшились шансы большинства греков самим строить свою жизнь. Но об этом пусть спорят экономисты. Угрожающая речь о «распаде Европы» работает, как это часто происходит в политике, использующей небрежный язык с нечеткой терминологией.

Мир в Европе в прошлом традиционно находился под угрозой из-за экспансионистских устремлений крупных европейских держав. Но это время уже прошло. Совершенно независимая от валюты система безопасности НАТО охватывает тем временем всю Европу, кроме стран СНГ и частей бывшей Югославии. Единственным источником угрозы миру в Европе после падения «железного занавеса» являются гражданские войны и этнические разногласия. Большей частью они случаются на территориях с единой валютой. Так было во время гражданской войны в Югославии и российской гражданской войны в Чечне. Военные столкновения вокруг Грузии и остальные волнения на Кавказе не имели и не имеют никакого отношения к валюте. Набор условий между евро и демократией или связь угрозы между ними также не просматриваются даже при самом большом умственном напряжении. Государства могут ввести евро, а могут снова отменить его. Они могут установить свою валютную территорию самостоятельно или вместе с другими. Совершенно различные валютные режимы совместимы с демократией. Демократической может быть даже ликвидация какой-либо валютной территории, как это произошло при разделе Чехословакии.

И наконец, благосостояние, рост и занятость действительно связаны со стабильной валютой, но не с размером валютной территории, и не важно, идет ли речь о национальной валюте или о евро. Это было ясно показано в эмпирическом анализе в главе 3 и при всех других логических размышлениях.

Однако тем, кто говорит о «крахе Европы», трудно доказать что-либо логикой или эмпирическими рассуждениями. Ведь под Европой они понимают не конкретное, исторически выросшее содружество народов на данном континенте с совершенно различными выборами развития. Они скорее понимают под Европой исторический процесс, который начался с Роберта Шумана и Конрада Аденауэра, который с их точки зрения должен привести к определенной цели, а именно к Соединенным Штатам Европы. Для них хорошо все, что приближает Европу к этой цели. Поэтому евро – это хорошо, и он будет становиться все лучше, чем больше стран будут его вводить. Поэтому плохо все то, что угрожает евро. Любой выход из еврозоны, например Греции, к которой предъявляются слишком завышенные требования, с этой точки зрения является плохим. Единая валюта рассматривается не с точки зрения присущей ей логики, а исключительно как транспортное средство для дальнейшего продвижения в направлении «Соединенных Штатов Европы».

Этот вид европейской эсхатологии, самым видным представителем которого был Гельмут Коль, полностью приобрел иммунитет от какой бы то ни было логической или эмпирической проверки. Она превратилась в чистую идеологию. К сожалению, немецкие партии в той или иной степени являются приверженцами этой идеологии – так можно на время приостановить и развитие демократии 33. Общее обоснование этой идеологии звучит так: «Никогда не должно быть войны!»34 Все идеологии имеют одно общее: они успешно застраховали себя венком своих дефиниций и установок от всех возражений из реальной действительности. Они играют роль религии или ее заменителя. Это делает их сторонников невосприимчивыми к любым аргументам. Дирк Шюмер говорит следующее по поводу этого идеологического закостенения европейской идеи: «Ничто в истории не является им, как хорошая идея вчерашнего дня, которая сегодня больше не работает. Поэтому проповедь Коля о Европе оказывается такой беспомощной»35.

Те, которые связывают дискуссию вокруг евро или выхода Греции с «крахом Европы», приводят почти такие же аргументы, как Эрих Хонеккер, который незадолго до падения Берлинской стены сказал: «Только вперед, и никогда назад». Тот, кто так думает, проявляет глубокое неверие в естественную стабильность европейской интеграции и в разумность европейцев вообще. Георг Павел Здоровенный сформулировал эту позицию, так аргументируя выход Греции из евро: «Если Греция выпадет, то она попадает на 12 лет назад, в 2000 год, а на сколько лет назад попадут другие государства – члены еврозоны? Они трижды докажут, что, во-первых, не способны объективно оценить заявку на вступление (что делает сомнительным любое дальнейшее расширение еврозоны), во-вторых, не способны вытащить из кризиса даже самого слабого партнера и, в-третьих, не способны осуществить их личные представления… Если бы когда-нибудь фундамент прочности ЕС зашатался, то эта часть мира свалилась бы обратно не в 2011 или 2001 год, а в 1991-й, 1981-й или еще ниже»36.Идеологи европейского федерального государства с такой аргументацией злоупотребляют евро для символической политики. При этом он является только «валютой, и ни больше ни меньше, он используется большим или меньшим числом государств, но он не является Европой»37. Сэмюэл Бриттен очень сдержанно оценивает этот всеобщий восторг Европы: «But one mindless slogan uttered too often is that the solution to problems is more «Europe» rather than less». – «Но один бессмысленный лозунг повторяемый слишком часто, означает, что решение проблем значит больше «Европы», а не меньше»38.

Европа в мире

Homo sapiens заселяет этот мир уже более 200 тысяч лет.

Но за последние 200 лет

– бурный рост народонаселения в мире,

– глобальные проблемы окружающей среды,

– сокращение времени на поездки,

– современные средства коммуникации,

– торговля

– и перемещение людей

больше изменили внешний вид Земли, чем за 200 тысяч лет до этого.

Мы живем в мировом сообществе и можем решать все больше проблем только на этом уровне. «Мирового государства» никогда не возникнет, но появится все больше организаций и структур, объединяющих государства и группы государств для определенных целей на совместные действия. Это будет происходить либо регионально, либо для экономических или других целей. Я перечислю лишь некоторые организации, которые имеют значение для Германии:

– ООН

– Международный суд (ООН)

– Интерпол

– Всемирный банк

– МВФ

– Банк международных расчетов (БМР)

– Международная организация труда (МОТ)

– Всемирная торговая организация (ВТО)

– Всемирный почтовый союз (ВПС)

– Международная ассоциация воздушного транспорта (IATA)

– Организация стран – экспортеров нефти (ОПЕК)

– НАТО

– Совет Европы

– ЕС.

Этот список неполный. Численность и задачи международных организаций для самых различных целей постоянно меняются. Они поддерживаются и дополняются постоянно растущей сетью международных соглашений и регулирований. Таким организациям делегируются многие государственные задачи. Международные соглашения связывают национальное право. Многие предписания и регулирования поступают прямо или косвенно из международной сферы. ЕС является частью международной сети, он сводит в одно целое определенные задачи для своих членов и представляет их в отношениях с внешними инстанциями, например, в торговых договорах.

Мировое сообщество живет и развивается, Европа и ее государства являются частью этого сообщества. При этом никогда не удастся окончательно определить все компетенции и разграничения. Там, где государства Европы видят свои преимущества в совместном выступлении, они должны объединять свои силы. Европейский союз существует в том числе и для этого. Правильное объединение укрепляет влияние Европы и служит интересам стран-членов. Уже существует единая политика в области внешней торговли. Совместная оборонная политика обеспечивается НАТО. Европа или ЕС должны также по возможности совместно выступать в международных вопросах по энергетике и окружающей среде. Международное регулирование финансовых рынков является еще одной сферой для необходимых совместных действий. Часто звучащего требования «учитывания интересов и потребностей граждан» вряд ли можно ожидать от ООН, ВТО или от ОЭСР^39. Но для выполнения совместных задач нам не нужно европейское супергосударство. Глобализация не исключает сохранения малых стран, они прекрасно дополняют друг друга^40. Государства – члены ЕС могут оставаться суверенными субъектами международного права, не нанося никакого ущерба принципу действия ЕС. Экономический успех государства в мире зависит не от размеров страны, а от гибкости, эффективности и инновационности его экономики. Поэтому такие маленькие гибкие государства, как Швейцария и Швеция, находятся на первом месте в мире по благосостоянию.

Примеры государственного строя для Европы

Как уже было изложено в главах 2 и 3, первоначальным примером государственного строя ЕЭС был строящийся по принципу субсидиарности Общий рынок. Упразднение всех внутренних торговых барьеров, гармонизация правовых норм, регулирующих ведение конкурентной борьбы, единые таможенные пошлины во внешней торговле и право свободного учреждения филиалов в совместном экономическом пространстве должны были углубить экономические отношения и укрепить благосостояние для всех. Это стало решающим успехом, который постепенно распространялся во все большее число стран с расширением членства.

Достигнутые этим выгоды в благосостоянии для старых членов валютного союза были завершены уже в семидесятые годы. После этого дальнейшего регионального сближения больше не происходило, и ЕС уже не опережал по росту экономики. Теоретически это можно было объяснить: после создания Общего рынка некоторые отклонения происходили в основном из различий хозяйственной структуры, производительности труда и исчерпывания потенциала занятости.

Филипп Багус анализирует: «История европейской интеграции воспринимается как постоянная борьба между двумя направлениями: либеральным и социалистическим видением Европы. В зависимости от соотношения сил развитие склоняется больше то в одну, то в другую сторону. Либеральная сторона для мирной и процветающей Европы считает необходимым только одно: свободу. Товары, услуги, капитал и люди должны иметь возможность беспрепятственно пересекать границы. Права частной собственности должны быть защищены». Эта точка зрения имеет свои корни в англо-шотландском Просвещении, которое при правильных общих условиях делает ставку на спонтанный порядок. Альтернатива, названная Багусом «социалистической», приближается к центральному управлению, которое строит крепость Европу. Эта альтернатива соответствует той рационалистической французской духовной традиции, которую Фридрих Август фон Хайек назвал «сциентистской», Вильгельм Репке сказал об этом в пятидесятые годы: «Если мы захотим попытаться организовать Европу централистски, подчинить ее бюрократии плановой экономики и одновременно сковать в более или менее сплоченный блок, то это не меньше, чем предательство Европы»41.

Экономика Дэвида Юма и Адама Смита привела прямо к Фридриху Августу фон Хайеку и к ордолиберальной Фрайбургской школе 42. Это также был пример государственного строя немецких участников переговоров под руководством Альфреда Мюллера-Армака, когда в 1957 г. речь шла о создании Общего рынка. Логика этого государственного строя стоит поперек меркантилистским и государственным интервенционистским традициям, которые особенно характерны для Франции. Она также противостоит марксистской и социалистической традиции. Однако она хорошо совместима с рыночной экономикой скандинавского склада.

В этой традиции научно-консультативный совет при Федеральном министерстве экономики выдвигает следующие аргументы:

«Не нужно… никакого закрепленного в европейском праве принуждения к сокращению дефицитов или профицитов в доходно-расходных балансах отдельных государств-членов… Найти корень проблемы нетрудно. Если организационные рамки оставят достаточно пространства рыночным силам на рынках сбыта и рынках труда, то экономическая мощь и особенно экспорт этих государств-членов восстановят баланс. Необходимые реформы рынков сбыта, рынков труда и рынков капитала могут сопровождаться европейскими директивами и распоряжениями. Невозможно определить, какие конкретные шаги необходимы для отдельных стран, постоянным регулирующим механизмом. Поэтому требуемые структурные реформы должны оставаться на уровне отдельных стран – членов ЕЭС в соответствии с принципом субсидиарности и национальной ответственностью. Однако важно создать для этого через обязательные правила в области фискальной политики и через действие сигналов процентных ставок стимулы для того, чтобы начать необходимые реформы»43.

Масштабы финансового передела в экономическом сообществе пока еще не ограничены. В распоряжении ЕС находятся только доходы от различных собственных средств в целом около 1 % ВВП ЕС. Наверняка это еще не трансфертный союз. Тем не менее взнос Германии нетто в пересчете в абсолютные цифры очень значительный, он соответствует 45 % трансферта получателям нетто^44. В настоящее время еще пока не установлено, будут ли считаться большие поручительства, обременения и обязательства, которые Германия взяла на себя с начала кризиса долгов и платежного баланса еврозоны (см. главу 4) как вступление в трансфертный союз. Во всяком случае, после второго пакета помощи Греции вероятность этого возросла.

Абстрактно совершенно очевидный принцип субсидиарности – ЕС отвечает за обеспечение конкуренции на действующих рынках, все остальное регулируют государства-члены – на практике не помешал постоянному расширению деятельности Европейской комиссии^45. Многое при этом является также вопросом интерпретации. Правильным все-таки остается принцип субсидиарности, несмотря на то что на практике постоянно приходится вливать в него новую жизнь и защищать от бессмысленных нападок из Брюсселя^46. Валютный союз принес ЕС вместе с пактом стабильности также ответственность за контроль по соблюдению Маастрихтских критериев. Но это по-настоящему не работало. Станет ли лучше с межгосударственным договором, пока еще не ясно, нужно подождать. Германия всегда защищала изначальную либеральную модель конкуренции ЕЭС с принципом субсидиарности, как несущей опорой. Другие, прежде всего французы, хотели участвовать в принятии решений по макроэкономической политике и по содержанию финансовой политики государств-членов. Это было выражено в малопонятных ключевых словах «экономическое правительство» и «фискальный союз». В конечном счете речь идет здесь о том, чтобы склонить Германию и остальные северные государства к политике, которая выведет их конкурентоспособность на сносный для Франции и других южных стран уровень, например, путем большего повышения расходов по заработной плате. При этом им были желательны также элементы межгосударственного перераспределения, например через фискальные трансферты или европейское межбюджетное регулирование.

Это встраивается в непрерывные попытки Европейской комиссии и некоторых государств-членов дополнить обеспечение основных свобод Общего рынка интервенционистскими «политиками» в самых различных областях. Это началось с европейского объединения угля и стали, продолжилось в сфере аграрной политики и сегодня продолжается дальше в области научных исследований и политики защиты окружающей среды. «Пожалуй, типичным примером является европейская политика сплоченности, которая задумывалась как что-то вроде внутриевропейской политики перераспределения. Все эти «политики» характеризуются попыткой управлять экономической интеграцией сверху в сторону коллективных целей политическими средствами. Валютный союз был в некоторой степени завершением этого рода интеграционной политики»47.

Валютный союз по описанным причинам вопреки первоначальным намерениям Франции и Италии привел к тому, что относительная экономическая мощь северных стран (особенно Германии) стала расти вместо того, чтобы быть сильнее связанной и нейтрализованной^48. Это увеличивает стремление южных стран в сторону экономического правительства и трансфертного союза. В Германии эти более или менее скрыто проявляемые стремления южных стран встречаются с готовностью – Левой партией, Зелеными, СДПГ и, возможно, даже частью Союза – постепенно идти вместе в трансфертный союз. Вместо благосостояния это принесет скорее более высокие затраты и потери роста экономики в северных странах. И напротив, маловероятно, что большее число трансфертов повысит рост и благосостояние в южных странах. В прошлом в них не было необходимости. В настоящее время, с моей точки зрения, остается все еще непонятным, куда пойдет это развитие. Ясно, что это не будет иметь ничего общего с первоначальным представлением об устройстве ЕС.

Греческий социолог Михаэль Келпанидес предостерегает: «Слишком упрощают, когда дают отрицательную оценку протестным «правопопулистским» партиям в Финляндии, Нидерландах и других странах. Очевидно, это часть стратегии сознательного искажения действительности. Фактически сегодня граждане северных западноевропейских обществ являются проигравшими. Они создают благосостояние, которое занимающиеся распределением брюссельские элиты перераспределяют щедро и не без заинтересованности в сохранении своей власти»49. В Германии также ощутимо нарастает скепсис по отношению к ЕС, растет число тех, кто с предубеждением смотрит на все углубляющуюся интеграцию, которую осуществляют ради нее самой и которая больше не приносит никаких преимуществ^50. Поэтому я с большим пониманием стал относиться к тем, которые хотят проводить в Европе референдум против дальнейших шагов интеграции^51. Всенародное голосование по межгосударственному договору и содержащимся в нем лимитам для долгов может повысить эффективность мер и их легитимность^52. Но оно содержат также риск провала.

В целом на европейском уровне лояльность существует скорее между правящими, чем у правящих по отношению к своему народу. Этим объясняется, почему политика в Брюсселе может так далеко удалиться от мнения народов^53. Николас Буссе выражает опасение: «Предположительно такой мультикультурный союз, как ЕС, никогда не будет иметь такой же легитимности, как национальное государство, пока оно еще существует. Но если политика больше ничего не делает для того, чтобы действия Брюсселя стали доступнее, тогда она, возможно, сохранит евро, но потеряет народы^54.

Европейское федеративное государство?

Последний президент Дойче Бундесбанка перед введением евро Ганс Титмайер очень сдержанно высказался в 2005 году: «При принятии Маастрихтского договора прежде всего в немецкой политике была большая надежда, что валютный союз уже в скором времени окажется катализатором для дальнейшего развития политической интеграции и создания более дееспособных политических структур в валютном союзе. Но пока такое действие в качестве катализатора мало ощущается»55. Бывший американский президент эмиссионного банка Пол Волкер очень ясно высказался в 2011 г.: «What is now perfectly clear is that work is incomplete. The European Central Bank has not been matched by an equally strong central political authority. There is no European governement with sizable fiscal resources and authority to enforce needed budgetary discipline within its member states»56.

«То, что сейчас совершенно ясно, это то, что работа не завершена. Европейский центральный банк не обладает столь же сильной центральной политической властью. Там нет европейского правительства со значительными бюджетными ресурсами и полномочиями для соблюдения необходимой бюджетной дисциплины в рамках своих государств-членов». Однако даже такое центральное действующее лицо, как Ганс Титмайер, также не смог в последней главе своей книги «Вызовы евро», посвященной политической интеграции Европы, конкретно описать, каким образом Европа должна развиваться политически. Он требовал отмены смешанных компетенций и критиковал: «Ограниченная слишком многими обязательствами ситуация Гулливера не может служить соответствующей рамкой для открывающего перспективы на будущее политического устройства на европейском уровне»57. Книга Титмайера вышла до мирового финансового кризиса и кризиса евро. Но мы продолжаем идти дальше в том же неверном направлении, которое критиковал Титмайер.

После саммита ЕС 9 декабря 2012-го, на котором было принято решение о межгосударственном договоре, Гюнтер Нонненмахер высказал надежду, что у «него хорошие шансы войти линией водораздела в историю европейской интеграции. Так как в Брюсселе разошлись два потока, которые в пятидесятые годы, когда сообщество охватывало шесть государств, шли по одному руслу: желание Европы после двух опустошительных войн XX века стремиться к миру, благосостоянию и стабильности и видение все более тесного союза народов, которое Вальтер Хальштейн, первый президент комиссии ЕЭС, назвал «незавершенным федеральным государством»58.

Ангела Меркель с осени 2011-го начала говорить о необходимости «политического союза», а затем уже в неявной форме об исходном недостатке Маастрихтского договора. Но содержание такого политического союза остается у нее до сих пор неопределенным, так как речь должна идти о большем, чем фискальные нормы нового межгосударственного договора. Спор с Францией также был бы запрограммирован, если бы Германия попыталась развивать комиссию ЕС в европейское правительство^59. Историк Генрих Август Винклер, правда, полагает, что трудности единой валюты увеличат шансы политического союза, и уже видит «Европу на перепутье кризиса», но и он совершенно спокойно выступает по содержанию и конструкционным деталям такого союза^60. В остальном французы, как считает французский социалист Юбер Ведрин, понимают под федерализмом нечто совершенно иное, чем немцы, а именно, «что долги должны быть общими и Германия должна платить больше»61.

Вопрос, какой должна быть Европа, – это «почти вечная составная часть европейского мышления и европейской неуверенности»62. В то время как евро первоначально был задуман для того, чтобы добиться создания политического союза, которого, как считали, невозможно добиться прямым путем, то теперь политический союз нужен для того, чтобы спасать евро»63. При этом самому большому шансу Европы для политического союза уже полстолетия, и другого больше не будет: Европа шести государств, которая объединилась в 1957 году Римскими договорами по ЕЭС, охватывала по своим внешним границам почти всю Францию времен Карла Великого. Не хватало только Австрии и Швейцарии, но зато была Южная Италия. Совместная история, обозримое число участников и доминирование Франции и Западной Германии в этом союзе создавали относительно лучшие предпосылки для такого совместного федерального государства, которое только можно было себе представить в Европе. Но дальнейшее развитие в этом направлении сорвалось из-за сопротивления Франции. Шарль де Голь противопоставил тогда образцу европейского федерального государства собственное видение «Европы наций». Таким образом, Франция осталась верна своей линии, которая уже наметилась, когда Французское национальное собрание в 1954 г. отказалось ратифицировать Договор о европейском оборонительном сообществе (ЕОС). Сторонники политического союза еще и сегодня с сожалением вспоминают об этом союзе, так же как считает и Роланд Тихий, что Германия «всегда была слишком маленькой, а в будущем станет слишком старой, для того чтобы представлять собой действительно определяющую и одновременно почивающую на своей силе страну»64.

С первым расширением ЕЭС (Великобритания, Ирландия, Дания) в 1973 году шанс к углублению направления к политическому союзу окончательно исчез, так как в этот союз вошли страны, которые никогда прежде не объединяла общая государственность. С каждым новым расширением ЕЭС, потом ЕС (Европейское сообщество), все дальше отдалялись возможности основного политического союза. Ничего не изменяла вновь повторяющаяся пламенная речь о «двухскоростной Европе».

Ганс Вильгеродт предостерегает: «Европейцы сегодня склоняются к тому, чтобы забыть негативные стороны Европы и ее истории. Тогда Европу можно будет рекомендовать как желанную цель новой государственности. Но умнее было бы более тщательно поразмыслить о содержании, угрозах и смысле новой государственности и при этом не выбрасывать за борт проверенные национальные и региональные традиции»65. ЕС в его сегодняшней форме можно назвать конфедерацией или союзом государств: государства-члены передали ряд первоначальных компетенций на более высокий уровень. Но эта передача компетенций может быть в принципе в любое время возвращена обратно при выходе из ЕС (статья 50 Договора ЕС). Государства-члены остаются суверенными субъектами международного права^66. В федеральном же государстве, напротив, международно-правовой суверенитет передавался бы федерации. Конститутивные элементы европейского федерального государства хотя и невозможно окончательно описать, но следующие компетенции наверняка должны сюда входить:

– законодательная компетенция для единого уголовного и гражданского права, включая основные разделы налогового права, семейного и наследственного права, трудового права и нормы права, регулирующие вопросы социального страхования,

– право на взимание федеральных налогов,

– право на получение кредитов,

– исключительная компетенция по международным отношениям,

– исключительная компетенция по вооруженным силам,

– собственная федеральная полиция.

Законодательная власть должна состоять из двух палат:

– Европейский парламент, который образуется не по национальным квотам, а соответственно фактической части населения,

– вторая палата, которая будет развиваться из сегодняшнего Европейского совета и могла бы функционировать аналогично немецкому бундесрату,

– обе палаты имели бы право на законодательные инициативы. Вопрос, какие федеральные законы были бы обязательны для одобрения второй палатой, а какие не обязательны, регулировался бы в каждом отдельном случае,

– Европейский парламент имел бы компетенцию выборов президента или премьер-министра, который является главой Европейского правительства.

Президент или премьер-министр подбирает членов Европейского правительства (они могут называться министрами или комиссарами). Открытым остается вопрос, должны ли они дополнительно утверждаться парламентом.

Федеральное государство в обозначенной структуре уже часто проявляло свою принципиальную работоспособность. В эти структуры органично вписалась бы и единая валюта. Политический союз создал бы так много связей, что никто не стал бы сомневаться в будущем единой валюты. На вопрос о легитимации, который должно ставить любое государство, если оно продолжительное время должно быть стабильным, этим, конечно, не дается ответ. Я не думаю, что в исторически обозримом времени была бы возможна такая степень централизации и связанная с этим задача национального устройства среди членов ЕС. К тому же пока не заметно, что этим могут вскрываться новые ресурсы для благосостояния и экономического роста. Политический союз не уменьшил бы различия по благосостоянию (это показывает сравнение Европы с США), не вызвал бы большего роста экономики, а также не смог бы предотвратить местные банкротства и бедность.

Бывший судья Конституционного суда Удо ди Фабио высказал свое мнение: «Я считаю ошибочной попытку следовать модели федерального государства. Якобы решающее все проблемы европейское федеральное государство могло бы быть подвержено намного большим испытаниям на разрыв, чем современный союз, со многими весами и противовесами, которые дают возможность баланса»67.

Европа скорее оказалась бы в опасности, отказавшись от своего исторически самого большого преимущества: а именно, многообразия государств, народов и обществ, которое делает возможными различные решения и таким образом поддерживает индивидуальность и инновацию. Уже сегодня проблемой Франции является относительный застой в государственных структурах, в которых все регионы – от Средиземного моря до побережья канала – регулируются единообразно. И напротив, немецкая мощь и вместе с ней источник для значительно более широкой инновационной силы заключается также в многообразии децентрализованного государственного устройства. Бремен и Бавария, например, регулируют свои региональные вопросы совершенно по-разному. Даже такой восторженный европеец, как британский историк Тимоти Гартон-Эш, предостерегает: «Я… не думаю, что нам все время нужен большой проект для светлого будущего Европы. Ключ к обновлению Европы и сегодня еще заключается в национальных демократиях – там Европа или родится заново, или нет»68.

Самым успешным федеральным государством в мире является, между прочим, маленькая Швейцария: 7,8 миллиона жителей живут в 26 кантонах, которые более самостоятельны, чем немецкие федеральные земли. Уже более 200 лет у них существует мир, национальная валюта и самый высокий уровень жизни в мире. Но причина здесь не в размерах, она важна для экономического и политического успеха государства»69.

Для существования сегодняшних федеральных государств в Европе, какими являются Германия, Австрия, Бельгия, Испания, европейское федеральное государство станет решающей проблемой: практически все основные компетенции национального федерального уровня при европейском федеральном государстве перейдут в Брюссель, а национальные федеральные государства останутся пустой оболочкой – разве только сегодняшние региональные компетенции стран будут подняты на национальный уровень. Европейское федеральное государство лишит национальный федерализм основы. Это было бы нежелательно, и необходимая перестройка национальных государств не найдет поддержки большинства.

Это короткое рассмотрение показывает: европейское федеральное государство в настоящее время является утопией, и оно будет оставаться таковой еще длительное время. Давайте не будем говорить при этом только о немцах или о французах, а подумаем и о британцах, датчанах, шведах, поляках и чехах. Невозможно представить, что один из этих народов в обозримом будущем откажется от своего суверенитета в пользу вышеописанного европейского федерального государства.

Даже такой сторонник расширяющейся государственной интеграции, как Вольфганг Шойбле, знает, что Германия даже с Францией не может договориться о точных очертаниях европейского федерального государства. Это также блокирует дальнейшее преобразование Европейской комиссии в правительство Европы. К тому же с европейским правительством лишится власти Европейский совет, а этого в настоящий момент не захочет даже Германия. Шойбле говорит: «Если не будет европейского федерального государства, не будет и европейского правительства в том смысле, каким сегодня является федеральное правительство». Тем не менее, и это кажется противоречивым, он хотел бы прямых выборов президента, чтобы таким образом продвинуть интеграцию на психологическом уровне^70. А это уже прелюдия к театру военных действий.

Раздаются жалобы на недостаточную демократическую легитимацию современных структур ЕС^71. По этому поводу можно иметь различные мнения. Европейский совет, поскольку он состоит из представителей избранных правительств, легитимен не менее, чем немецкий бундесрат. Там тоже есть представители федеральных земель, которые своим голосованием утверждают законодательные акты. Настоящим вкладом в развитие демократии была бы защита Европейским советом принципа субсидиарности и более резкое выступление против тенденции Европейской комиссии проявлять инициативы во все больших областях и изобретать все новые регулирующие нормы.

В связи с этими препятствиями с самого начала была упущена надежда на то, что единая валюта приблизит ЕС к политическому союзу. Уже в течение нескольких месяцев постоянно высказывается надежда, что большая обязательность бюджетных норм как следствие межгосударственного договора приблизит Европу еще на шаг по пути к политическому союзу^72. Это очень проблематично: как уже было изложено в главе 7, сильное федеральное государство отличается именно тем, что в нем государства-члены и муниципалитеты пользуются широкой автономией в рамках их компетенций. Закрепленные в межгосударственном договоре процедуры и бюджетные нормы для контроля за национальными бюджетами в политическом союзе были бы не нужны. Они служат для того, чтобы компенсировать слабые места и незначительный фискальный вес европейского центрального бюджета, и в этом смысле являются костылем. Как уже было сказано выше, больше нечего возразить против национальных налоговых тормозов и регулярного контроля за бюджетами со стороны Еврокомиссии. В будущем потенциальная угроза для фискального поведения национальных государств также будет возникать не из каких-либо штрафов, которые комиссия могла бы наложить в результате длительной процедуры, а из опасности повышения издержек оплаты процентов по кредитам для несолидных государственных бюджетов. Многократно нарушавшийся принцип No-Bail-Out также заменить нечем.

Весной 2012-го уже больше не встает вопрос, продвинула ли единая валюта Европу по каким-либо измеримым критериям вперед. На этот вопрос за первые 13 лет единой валюты ответ отрицательный и на будущее неопределенный. Скорее на длительный период будет стоять вопрос, насколько это хорошо для отношений между партнерами и понимания между народами, если разрыв между северными и южными странами и слабостью последних становится все очевиднее из-за единой валюты. Является ли евро цепью, которая насильно удерживает то, что не подходит друг к другу? Или это канат, связывающий по стечению обстоятельств сообщество, которое во главе с Ангелой Меркель, как опытным проводником, приведет в конечном итоге также и греков к вершине добродетели стабильности, экономии и вечного роста?

Уже в главе 3 стало ясно, что Европейский валютный союз не дал ощутимых успехов для благосостояния и экономического развития. Глава 5 показала, что единая европейская валюта при свободном от субъективных желаний экономическом анализе даже тогда, когда она работает, не приносит экономикам стран-участниц дополнительно к Общему рынку в принципе никаких существенных преимуществ.

Поэтому в результате за единую валюту говорит только одна политическая причина, а это надежда, что она продвинет Европу дальше в направлении европейского федерального государства. Поэтому логично, что те, кто отвергает европейское федеральное государство, также с неприятием относятся к евро. Этим объясняется и царящее повсеместно в Великобритании враждебное отношение к евро. Активное недоверие к евро выражает также и чешский президент Вацлав Клаус.

Евро принес существенное лишение властных полномочий национальных институтов государств еврозоны, потому что для стран ошибки исправляются не типичным для этих стран способом, или их последствия не могут быть ослаблены, и вместе с этим создается делегитимация демократически избранных правительств в кризисных странах. Дирк Шюмер придумал для этого формулу «Европа самоликвидируется»73. Но затем он предпочел ругать банки, упустив подразумеваемую суть своей аргументации: верните этим странам их собственную валюту и их собственный центральный банк, тогда демократически выбранные правительства смогут снова управлять своей экономикой так, как им захочется. И ни одному греку, и ни одному итальянцу не придет в голову мысль приписывать ответственность за последствия своего собственного управления экономикой строгим немцам, что стало обычным с обострением долгового кризиса.

Возможно, евро и выживет (или не выживет), но уже понятно, что:

– На мир он не имеет никакого влияния.

– На дружбу народов, во всяком случае, влияет отрицательно именно тогда, когда один народ захочет давать указания другому народу.

– На рост экономики и занятость он имеет разве только отрицательное влияние, если ослабляет конкурентоспособность отдельных стран зоны евро или если использованные для его стабилизации трансферты снижают благосостояние сильных.

– На значимость Европы в мире он не имеет существенного влияния, во всяком случае, оно менее важно, чем совместная политика в области обороны, внешних отношений и охраны окружающей среды.

Возможно, что при взгляде назад кризис евро окажется всего лишь «бурей в стакане воды»: «When the fun is over, chances are that Europe will breathe a sigh of relief and continue rather farther down the path of genteel decline»74 («Когда веселье закончится, есть вероятность, что Европа вздохнет с облегчением и продолжит идти дальше вниз по пути к благородному упадку».

Перспектива

Когда я в 1996 году опубликовал свою первую книгу о евро, я был еще осторожно оптимистичным по отношению к будущей единой валюте. Правда, я не видел в ней больших дополнительных шансов роста и был скорее сдержан в том, что касается дальнейшего вклада в интеграцию. Но я считал, что при трех условиях с единой валютой все может пойти хорошо:

1. ЕЦБ будет следовать модели федерального банка и строго воздерживаться от любого монетарного финансирования государственного долга.

2. Не будет никакой общей Bail-Out для долгов государств-членов.

3. Единая валюта не приведет к повышению цен и издержек выше среднего уровня в слабых в конкурентном отношении странах.

Все три условия были блестяще упущены. К сожалению, считается, что мы не можем больше вернуться к исходному пункту. Мы должны продолжать дальше с того места, где сегодня находимся. В ходе работы над этой книгой я придавал большое значение нейтральному изложению фактов и взаимосвязей. Я описывал риски и объяснял вероятность их наступления. Я избегал прогнозов, так как мы имеем дело с политическими процессами, которые в принципе всегда непредсказуемы. Возьмем, например, особенно безнадежный случай Греции. Конечно, и Грецию можно было бы восстановить, и она могла бы оставаться в зоне евро, если бы:

– можно было в кратчайшие сроки покончить с коррупцией в политике и управлении,

– реальные доходы снизились бы на 30 % без забастовок и беспорядков,

– налоговые органы за два года достигли бы уровня образования и эффективности среднего немецкого финансово-налогового учреждения,

– большинство греков стали бы вдруг честно платить налоги.

Нельзя сказать, что это невозможно, но с учетом последних 180 лет греческой истории это было бы просто крайне невероятно.

В заключение я еще раз выделю следующие пункты:

– Чисто технически денежная политика в едином валютном пространстве функционировала хорошо: ЕЦБ владел ситуацией с денежной массой. Трансмиссионные механизмы денежной политики эффективны. Средняя ценовая стабильность в еврозоне до сих пор обеспечивалась удовлетворительно.

– Но ожидаемого углубления экономических отношений единая валюта не принесла с собой. Относительный вес товарообмена среди стран зоны евро скорее снизился. Утверждение, будто бы особенно немецкая внешняя торговля получает выгоду от евро, оказалось вымыслом.

– С точки зрения реальной экономики в зоне евро создалось еще большее неравновесие между северными и южными странами. Конкурентоспособность последних явно пострадала из-за единой валюты, к тому же затраты и оплата труда выросли выше среднего уровня. Следствием явились растущие дефициты доходно-расходного и платежного баланса и снижение экономического роста в южных странах. Положение осложнилось еще из-за неудовлетворительного управления государственными дефицитами и последствий возрастающего государственного долга.

– Южные страны пытались с различной интенсивностью с помощью реформ на рынке труда и в социальной сфере, а также ограничительной финансовой политики справиться с двойными дефицитами доходно-расходного баланса в государственном бюджете и увеличить конкурентоспособность. Эта политика при единой валюте безальтернативна. Но она приносит с собой больше социальных затрат, чем прежние регулирования валютных курсов. Их успех сомнителен. Если ценовая стабильность в северных странах и дальше будет обеспечена, то тогда сокращение убытков в связи с затратами в южных странах может быть связано с дефляцией и принести с собой на длительный период стагнацию и растущую безработицу. Поэтому все громче становятся требования к Германии допустить больше инфляции и уменьшить свою собственную конкурентоспособность^75.

– Продолжающиеся финансовые проблемы южных стран также усиливают требования того, что Германия и другие северные страны должны нести ответственность за все увеличивающиеся долги южных стран. Но цена за это для всех участвующих стран была бы слишком высокой: Южная Европа будет постоянно сохранять тенденцию к стагнации, а Германия на длительное время будет меньше расти^76.

– Если в общем валютном пространстве некоторые регионы будут длительное время добиваться профицитов доходно-расходного баланса, а другие будут постоянно иметь дефициты доходно-расходного баланса, то при имеющейся денежной массе это приведет к перемещению денежных средств в области с излишком, в то время как в дефицитных областях будет господствовать все больший недостаток денег, который начнет сказываться на частных лицах и предприятиях как недостаток спроса, безработица и кредитный кризис. Этот процесс является здоровым и естественным, но для дефицитных регионов, испытывающих отток денег, очень трудным. Обычно вызванное этим кризисное развитие ведет к ограничению потребления и к снижению реальных цен и заработных плат в дефицитных регионах, так что устанавливается новое равновесие.

– Эта естественная и здоровая реакция отодвигается или препятствуется со стороны ЕЦБ в едином валютном пространстве. Вначале растущие дефициты доходно-расходных балансов между национальными банками предварительно финансировались. Южноевропейские национальные банки в системе TARGET-2 накопили тем временем долгов только перед Бундесбанком в размере 550 млрд €. Полученными таким образом деньгами они оплачивали дефициты доходно-расходных балансов своих стран. Кроме того, ЕЦБ с декабря 2011-го предоставлял банкам на три года финансовые средства в размере более 1 миллиарда € под процентную ставку в 1 % и снижал требования к предоставлению необходимых гарантий и ценных бумаг банков. Этим, собственно, могут и дальше финансироваться неподъемные дефициты платежных балансов южных стран. Облегчается также рефинансирование государственных долгов, из-за чего могут быть смягчены (или отодвинуты на длительное время) жесткие структурные приспособления к реальным условиям в южных странах. Однако это влечет за собой растущие риски инфляции.

– Этими чрезвычайно экспансивными направлениями и снижающимися требованиями к банковским гарантиям денежная политика ЕЦБ расширила свой мандат далеко за пределы гарантии ценовой стабильности. Постепенное увеличение инфляции стало благодаря этому намного вероятнее. ЕЦБ, кажется, намерен отойти от традиционной стабилизационной культуры немецкого Бундесбанка. Его экспансивная политика не только смягчила трудности с ликвидностью в южных странах, но также привела к настоящему наводнению из денег в Германии и в других северных странах.

– Запрограммированная этим заранее повышающаяся инфляция при остающихся низкими процентных ставках, правда, облегчает сокращение государственных долгов, и поэтому многие экономисты приветствуют ее. Однако она также обесценивает созданный во многих экономиках денежный капитал. Для Германии с учетом ее демографического старения это имеет особенное значение, так как эти запасы капитала для миллионов вкладчиков и владельцев полисов страхования жизни являются частью их пенсионного обеспечения.

– Здесь не следует создавать себе никаких иллюзий: 30 месяцев после возникновения греческого кризиса логика и внутренние движущие силы политики ЕЦБ оставили далеко позади старую модель Бундесбанка. Если состоящий более чем на 70 процентов из представителей Club Med в ближайшие месяцы или годы решит, что бо́льшая инфляция – это неизбежно, для того чтобы если и не решить структурные проблемы в южных странах зоны евро, то хотя бы смягчить ее воздействия, то тогда и будет проводиться такая денежная политика, которая приведет к большей инфляции. И Германия, и остальные северные страны, будучи в беспомощном меньшинстве, ничего не смогут изменить^77. Возможно, тайно они даже будут благодарны, потому что инфляция при низких процентных ставках облегчит и им бремя государственных долгов и потому что они надеются, что легкая денежная политика уменьшит необходимость прямой финансовой поддержки южных стран из их касс.

Мандат ЕЦБ и то, как им оперируют, требует на этом фоне более глубокого обсуждения. Этой дискуссии не избежать даже со ссылкой на независимость эмиссионного банка. Обязательной предпосылкой функционирования общего валютного пространства является то, чтобы региональные сальдо платежных балансов в принципе финансировались банками или другими частными кредиторами, но не через денежную политику – и даже не косвенным образом, когда кредит эмиссионного банка облегчается банкам сниженными требованиями к гарантиям, которые они должны предоставлять. Задача политики эмиссионного банка заключается в обеспечении достаточного по сумме и соответствующего стабильности предложения денег центрального банка, а не в прямом или косвенном финансировании региональных дефицитов доходно-расходных и бюджетных балансов. Из этого следует:

– Размер допустимых «TARGET-2-сальдо» между национальными эмиссионными банками должен быть ограничен, так, как это делается между региональными отделениями Федеральной резервной системы США.

– Качество гарантий, которые принимает ЕЦБ, должно быть высоким и идентичным на всем валютном пространстве.

– Обеспечение стабильной стоимости денег снова должно стать единственным руководящим правилом действий ЕЦБ.

Если ЕЦБ пойдет и дальше по пути, по которому он движется с осени 2011-го, то когда-нибудь встанет вопрос, хорошо ли защищена немецкая заинтересованность в стабильной валюте с ЕЦБ. Немецкая политика должна набраться мужества, открыто поставить этот вопрос и внимательно посмотреть на последствия. Но возможно, это является также слишком высоким требованием политического класса, который в наивном легкомыслии, пренебрегая многочисленными предостережениями,

– вначале создал валютный союз без политического союза

– и потом при первом встречном ветре пренебрег всеми важными оговорками Маастрихтского договора относительно обеспечения гарантий.

Любая форма «солидарного» межбюджетного регулирования в зоне евро является принципиально ошибочным путем, который уменьшает благосостояние стран-доноров, в то время как он одновременно не устраняет и не смягчает более глубокие причины проблем с дефицитами в странах – получателях кредита, а даже обостряет их и одновременно подпитывает ненависть к северным странам, и особенно к Германии. Поэтому маршрут, который я считаю правильным, имеет два центральных элемента:

– установленный межгосударственным договором более сильный контроль за бюджетами со стороны Еврокомиссии и введение национальных долговых тормозов. Но не следует возлагать на это слишком большие надежды. Бюджетная и финансовая политика является ядром государственного суверенитета, и ею никогда невозможно эффективно управлять извне. Это только вызовет крайнее недовольство и принесет вред пониманию между народами, если начнутся указания французам, итальянцам или грекам, как им строить свои бюджеты или как им следует улаживать свои внутренние дела, выходящие за пределы установления Общего рынка. К внутренним отношениям других государств нужно относиться тактично, как это и положено посторонним лицам.

– Германия, само собой разумеется, должна выполнить уже данные обещания финансовой помощи. Но за рамками этих обещаний (которые по сравнению с ее собственными целями все были напрасными) она не должна больше давать никаких гарантий и не оказывать никакой помощи бюджетам других стран. Все страны зоны евро располагают собственным политическим и правовым инструментарием, для того чтобы оздоровить свои собственные бюджеты и устранить дефициты, связанные с политикой формирования экономического порядка. Тогда их государственные бюджеты будут также получать кредиты, и постепенно начнут сокращаться сальдо доходно-расходных балансов.

Для того чтобы Европейский валютный союз мог функционировать, необходимо, чтобы все национальные экономики и общества всех государств-участниц вели себя более или менее так, как это соответствует немецким стандартам. Однако эти тяжелые требования многие из затронутых стран воспринимают, и не совсем несправедливо, как немецкое высокомерие. Так как Германия за последнее время, в случае с Грецией, два раза не отказала в Bail-Out (поддержке для выхода из кризиса) и чуть было не заявила об этом уже в третий раз, то со стороны возникает впечатление, что на Германию можно давить.

Эта политика делает Германию заложницей всех тех, которым в будущем в зоне евро по каким бы то ни было причинам может потребоваться помощь. Поэтому должно действовать правило: или мы наполняем принцип No-Bail-Out новой жизнью, или мы должны встать на новый путь, который не исключает также выхода из валютного союза.

Греция, Португалия, Италия, Испания и какая-либо еще южная страна должны радоваться тому, что они могут рассчитываться в евро. Но при этом речь должна идти о евро, которые они сами заработали, а не получили как подарок или ссуду от северных стран каким бы то ни было косвенным путем. Страны зоны евро, будь они маленькими или большими, бедными или богатыми, должны иметь возможность чувствовать себя равными. Государственные потоки трансфертов, не ограниченные средствами фондов структур ЕС, подрывают этот принцип: они создают пропасть между донорами и получателями, подпитывая антипатию и предубеждения между народами.

Если какая-либо страна не может или не хочет жить в условиях дисциплины единой валюты, то ей должна в любое время быть предоставлена свобода вернуться к своей национальной валюте^78. Между прочим, это также единственный долгосрочный шанс для Европы: сообщество национальных государств, которое концентрирует свои силы там, где это целесообразно, и оставляет индивидуальную гибкость там, где отдельная страна этого пожелает. Различные формы европейского сотрудничества и единая валюта являются инструментами политики. Но им не следует приписывать собственную ценность, которая не указывает на их целесообразность. Это была бы уже не политика, а идеология.

Примечания

Предисловие

1. Цитируется по Отмару Иссингу: Валютный союз на пути к финансовому союзу, FAZ от 6 января 2011, с. 10.

2. Thilo Sarrazin: Der Euro. Chance oder Abenteuer? 3.Auflage Bonn 1998, S. 306ff.

3. Там же, S. 309.

4. David Stockman: The Triumph of Politics: Why the Reagan Revolution Failed, New York 1986.

5. См. Jürgen Kraube: Demo, Büro, Techno, Euro, FAZ от 8 ноября 2011, с. 31

6. Опрос Института социальных исследований TNS Infatrest пришел осенью 2011-го к выводу, что среди немцев растут опасения инфляции. Треть опрошенных заявила, что мало доверяет или совсем не доверяет правительству. 30 % указали, что доверяют. 36, 5 % не осмелились высказать мнение. Из пожилых (старше 60 лет) доверие у 36 %, у молодых (18 до 39 лет), напротив, только у 26 %. См. «Многие немцы боятся инфляции», FAZ от 9 декабря 2011.

7. См. «Хандельсблат» от 5 декабря 2011, с. 6.

8. Трансляция 25 сентября 2011.

1. От немецкой валютной реформы до Европейской валютной системы – предыстория Европейского валютного союза

1. См. Peter Borowski: Das Ende der Ära Adenauer (http://www.bpb.de/ publikationen).

2. Cм. Федеральное статистическое управление: Статистический ежегодник 1975, Штутгарт 1975, с. 666 и далее.

3. Cм. Федеральное статистическое управление: Статистический ежегодник, с. 448.

4. См. H. G. Johnson: Beiträge zur Geldtheorie und Geldpolitik, Berlin 1969.

5. Названо по имени британского экономиста Олбана У. Х. Филлипса (Alban W. H. Phillips), который впервые описал взаимосвязь,1958 г.

6. К данным см. www.sachverstaendigenrat-wirtschaft.de. Это относится также к названным далее данным, если нет указаний на другие источники.

7. Мои начальники ценят, очевидно, у меня некие аналитические способности. Это содействовало тому, что в первые годы работы в Федеральном министерстве финансов у меня была довольно интересная профессиональная жизнь для только что принятого на работу помощника референта. Кроме того, тогдашнему министру финансов Апелю особенно нравились написанные мною проекты выступлений, поэтому после нескольких месяцев работы половину моего времени я занимался написанием текстов для основных выступлений.

8. Согласно Федеральному закону о гражданской службе, я как молодой «зачисляемый на должность правительственный советник» считался «чиновником узкого направления» и поэтому должен был проработать в этой должности девять месяцев в нижестоящем учреждении. Таким считался также МВФ. Было еще три месяца языковых курсов в Федеральном ведомстве иностранных языков в Хюрте. Я хотел работать в МВФ, чтобы расширить свои компетенции в вопросах денег и валюты с целью дальнейшей международной карьеры.

9. Мой шеф в Североевропейском отделе, Экард Бремер, интересовался этой темой и придерживался мнения, что конкретное и к тому же очень сложное рабочее задание повысит пользу от моего пребывания не только для меня, но также и для МВФ. По меньшей мере в одном пункте он оказался прав, так как при работе над документом у меня появилось много контактов и я накапливал опыт, который в иной ситуации за это время не мог бы приобрести.

10. МВФ еще и сегодня надеется разработать скоординированную экономическую политику для всего мира. «Теория локомотива», разработанная в МВФ, хотя и опровергается действительностью, но все еще имеет надежды на воплощение. В 2011-м МВФ опубликовал расчеты, по которым немецкая фискальная политика распространяет свое действие лишь на немногие другие страны. Однако в 2011-м возникла проблема с новым конкурентом – Китаем. МВФ выяснил, что повышение номинальной стоимости юаня Ренминби на 20 % снизит дефицит затратно-доходного баланса США через 5 (!) лет ни много ни мало на 0,25 %. См. Страны заражают друг друга через финансовые рынки, FAZ, 6 сентября 2011, с. 14. См. далее Патрик Вельтер: Экономическая политика для мира, «Франкфуртер альгемайне Зонтагсцайтунг», 23 октября 2011, с. 36.

11. Вернувшись в боннское министерство финансов я нашел там осенью 1977-го нового заведующего отделом, Манфред Ланштайн стал госсекретарем: его преемник Хорст Шуман, бывший Генеральный секретарь консультативного совета, долгое время работал во Всемирном банке, а также руководителем отдела экономической политики в Федеральной канцелярии. Он познакомил меня с заключением МВФ, которое назвал «блестящим». Мои возражения против «теории локомотива» и громкое недовольство испанца на American Desk мне в конечном итоге не повредили.

12. Во время моей поездки в Вашингтон я многому научился и задумался над предложениями для моей дальнейшей карьеры. И тут мне позвонил Герберт Эренберг, с которым я познакомился в 1973-м, когда стал секретарем в постоянной комиссии СДПГ. Как депутат бундестага от партии СДПГ он был заместителем председателя комиссии и одновременно возглавлял рабочую группу «Экономическая структура и экономическая политика», которая должна была написать проект для особо спорного раздела по экономической и финансовой политике долгосрочной программы. Мы замечательно работали вместе. Нас обоих объединяло глубокое неприятие левых, стремящихся усовершенствовать мир, преобразовать систему, и сторонников плановой экономики. Мы оба верили в компетенцию интеллектуального государственного авторитета. И полемизируя, оба радовались нахождению точных формулировок. Я с наслаждением окунулся в работу над программой с таким шефом. Когда проект программы был готов и я в начале 1975-го ушел в Федеральное министерство финансов, наши пути разошлись.

13. Пользуясь случаем, что Герберт Эренберг был доволен моей работой, я упросил его дать обещание, что в течение двух лет я буду работать заведующим отделом, и это обещание было выполнено. Когда я в 1975-м начал работать в федеральном министерстве финансов, в нем было 1750 сотрудников и 9 отделов, которые были разделены на 25 подотделов и 145 секторов. Сектор был ячейкой для конкретной работы. Многим сотрудникам приходилось ждать десятки лет до получения должности заведующих секторами. Многие ими так и не становились. Эту служебную ступеньку в министерской карьере я смог преодолеть в 34 года. При полной отдаче делу я считал это тоже важным. Менялись министры, менялись правительства, но чиновничество оставалось, а 35 лет до выхода на пенсию были слишком долгим сроком.

14. См. К дискуссии накануне Всемирного экономического форума: Три грешника, «Шпигель» № 24, 1978.

15. Когда читаешь протокол пресс-конференции после форума, то риторика глав государств и правительств на 95 % соответствует тому, что говорится сегодня по сходным поводам. С помощью ножниц и клея при замене некоторых цифр из него можно было бы сделать протокол пресс-конференции Меркель и Саркози относительно плана общего экономического правительства. См. Пресс-служба Федерального правительства. Бюллетень от 19 июля 1978, с. 762 и далее.

16. В конце положение выглядело так: «Работающие матери после восьминедельного декретного отпуска могут претендовать на 4-месячный отпуск по уходу за ребенком и пособие по материнству в размере заработной платы за вычетом налогов (до 750 немецких марок в месяц). На этот период за ними сохраняется медицинское и пенсионное страхование, а также страхование по безработице без уплаты взносов». Институт немецкой экономики: Хронология семейной политики, http://www.iwkoeln.de/Publikationen/ IWDossiers/tabid/126/articleid/3018l/Default.aspx.

17. См. Thilo Sarrazin: Das Lächeln der Sphinx – oder: Staatsverschuldung und die Krise der Globalisierung, in: Aus Politik und Zeitgeschichte. Beilga zur Wochenzeitung. Parlament 38/81, S. 1.

18. Норберт Ганзель, впоследствии обер-бургомистр Киля, был тогда депутатом бундестага. Он наблюдал за тем, как я устанавливал кодоскоп, и спросил, наконец: «Вы полковник?» – «Нет, регирунгсдиректор, а что?» – «У Ганса Апеля [тогдашнего федерального министра обороны] всегда пленки вставляет полковник».

19. Thilo Sarrazin: Finanzpolitik des Bundes 1970–1982, in: Helmut Schmidt, Walter Hesselbach (Hrsg.): Kämpfer ohne Pathos. Festschrift für Hans Matthöfer zum 60.Geburtstag, Bonn 1985, S. 195, 201.

2. Концепция Европейского валютного союза и ее непрочные места – инвентаризация

1. Научно-консультативный совет при федеральном министерстве экономики: «Реальный экономический курс для стабильного евро», Берлин, ноябрь 2011, с. 9 и далее.

2. При распаде Австро-Венгерской империи скоро выяснилось, что австро-венгерская крона как единая валюта лишь на несколько месяцев пережила государство, так как во всех государствах-преемниках осуществлялась разная финансовая, экономическая и валютная политика, а из-за войны отсутствовало золотое обеспечение. Тем не менее Чехословакии удалось благодаря политике решительного размежевания сохранить крону на своей государственной территории и даже удержать ее стабильной. См. Ральф Больман: «Конец валюты», «Франкфуртер альгемайне цайтунг» от 6 ноября 2011, с. 41.

3. См. к дальнейшим высказываниям Thilo Sarrazin: «Der Euro. Chance oder Abenteuer?», там же, с. 97 и далее.

4. См. Ганс Титмайер: «Вклад валютной политики в европейскую интеграцию», доклад на 2-м симпозиуме Немецкой академии наук «Европа – идеи, история, реальность» 13 июня 1996, Майнц, Дойче Бундесбанк: Отрывки из публикаций в прессе № 38, 1996, с. 4 и далее.

5. Отчет Совету и комиссии о поэтапной реализации экономического и валютного союза в сообществе (доклад Вернера).

6. Гельмут Шмидт как тогда, так и сейчас является убежденным сторонником твердых валютных курсов. См. Интервью с ним: «Евро ничего не грозит», Виртшафтсвохе от 13 сентября 2010, с. 52.

7. Условная расчетная единица ЭКЮ соответствовала взвешенному валютному курсу – средняя стоимость всех валют стран, входящих в валютную систему.

8. См. Изложение у Ганса Титмайера, там же, с. 6.

9. О критериях конвергенции см. подробнее Thilo Sarrazin: «Der Euro. Chance oder Abenteuer?», там же, с. 123 и далее.

10. См. Комиссия по проверке экономического и валютного союза: Отчет по экономическому и валютному союзу в Европейском сообществе, апрель 1989, а также основывающееся на нем исследование компании Ernst & Young et al: «Стратегии для ЭКЮ. Валюта для внутреннего рынка». Ландсберг, 1991.

11. Тогдашние события я подробно описал в более длинной статье «Возникновение и претворение в жизнь концепции немецкого экономического и валютного союза»: Тео Вайгель, Манфред Шелл: «Дни, которые изменили Германию и мир. От падения стены до Кавказа. Немецкий валютный союз», Мюнхен 1994, с. l60 и далее; см. Тило Саррацин: «Подготовка» немецко-немецкого валютного союза 1989/90 или: «Мой вклад в немецкое единство», DIW (Немецкий институт экономических исследований) – Ежеквартальный журнал экономических исследований, № 1, 2011.

12. См. Joachim Bitterlich: Anfang frostig, später europäisch. Ein Dokument: Wie die deutsche Einheit die Geburt des Euro beschleunigte. Die Zeit от 7 мая 1998.

13. См., напр., Heinrich August Winkler, Europa an der Krisenkreuzung, FAZ от 13 августа 2010, с. 34.

14. Ганс Вилльгеродт считает, подводя итоги со своей либеральной точки зрения: «В то время регулировались не только вопросы экономики. Экономисты в то время еще кое-что понимали о взаимозависимости порядка. Самую важную, а именно свободную часть осмысленной интеграции мы имеем уже много лет. К этому из области экономической политики добавляются только неудачи». Письмо читателя, FAZ от 5 октября 2011, с. 7.

15. Там в § 3 говорится: «Немецкий Бундесбанк с помощью относящихся к валютной политике полномочий, полагающихся ему по закону, регулирует денежное обращение и кредитование экономики с целью обеспечения валюты и создает предпосылки для осуществления платежей внутри страны и за рубежом». Далее в § 12 говорится: «Немецкий Бундесбанк обязан, в рамках своей задачи, поддерживать общую экономическую политику Федерального правительства. При осуществлении своих полномочий, полагающихся ему по закону, он не зависит от указаний Федерального правительства».

16. Устав много раз изменялся, цитируется по выпущенной ЕЦБ «неофициальной консолидированной редакции».

17. См. Протокол процедур при чрезмерном дефиците, Ведомственный бюллетень Европейского союза, с. 310–337 от 16.12.2004.

18. Согласно статье 2a протокола расчет проводится по критериям Европейской системы общих экономических расчетов, то есть не по критериям национальной финансовой статистики.

19. Thilo Sarrazin: «Der Euro. Chance oder Abenteuer?», там же, с. 106.

20. О тогдашних успехах конвергенции см. там же, с. 127.

21. Президент Центрального банка земли Северный Рейн-Вестфалия Раймут Йохимсен открыто сформулировал в 1994-м то, что тогда думало большинство членов совета немецкого Центрального банка: «Во всяком случае, исторически нет известного примера, когда валютный союз длительное время существовал бы без политического союза», см. Раймут Йохимсен: «Перспективы Европейского экономического и валютного союза», Кёльн 1994, с. 58.

22. См. Терезия Тойрл: «Валютные союзы без политической интеграции, латинский и скандинавский валютный союз», доклад на 9-м научном симпозиуме Института исторических исследований Ассоциации банков во Франкфурте 3 ноября 1995, в: Дойче Бундесбанк, Отрывки из публикаций в прессе, № 76/1995, с. 5.

23. Thilo Sarrazin: «Der Euro. Chance oder Abenteuer?» там же, с. 49.

24. См. основные работы R. А. Mundell: «A Theory of Optimum Currency Areas», American Economic Review, № 51, 1961; R.I. McKinnon: «Optimum Currency Areas», American Economic Review, № 51, 1961; P. B. Kenen: «The Theory of Optimum Currency Areas: An Eclectic View», R. A. Mundell, A. K. Svoboda (Hrsg.): Monetary Problems of the International Economy, Chicago 1969.

25. См. Изложение у Клауса Розе «Теория внешней экономики», Мюнхен 1995, с. 312.

26. См. Об аспектах рынка труда очень наглядно у Раймута Йохимсена: «Перспективы Европейского экономического и валютного союза», там же, с. 73 и далее.

27. Thilo Sarrazin: «Der Euro. Chance oder Abenteuer?», там же, с. 288 и далее.

28. Helmut Schlesinger: «От Европейской валютной системы к Европейскому валютному союзу», Тео Вайгель (отв. ред.): «Наше будущее называется Европа. Путь к экономическому и валютному союзу», Дюссельдорф, 1996.

29. См. Томас Ханке: «Удар в спину. Глава эмиссионного банка Титмайер хочет оказывать большее давление на немецких партнеров», Die Zeit от 11 октября 1996.

30. Первое чувство точного соблюдения договора со стороны участников появилось уже при спорах вокруг первого президента ЕЦБ Вима Дуйзенберга. Франция хотела посадить на этот пост Жан-Клода Трише и не успокоилась, пока Вим Дуйзенберг при своем избрании Европейским советом, которое, согласно предписанию, происходило на восемь лет, не заявил президенту, «что с учетом моего возраста я не хочу оставаться в должности на весь срок… И в будущем право решения об уходе в отставку будет оставаться только за мной. И это должно быть ясно понято», FAZ от 6 мая 1998. Похожие споры повторились осенью 2011-го, когда итальянский член Совета управляющих Лини Смаги, срок пребывания в должности которого еще не закончился, должен был уступить место французскому кандидату. Франция не хотела мириться с тем, что после выбытия Трише в Совете управляющих ЕЦБ больше не было ни одного француза.

3. Исполнение положений Европейского валютного союза: что пошло не так и почему?

1. См. Philip Plickert «EZB als Zuinsbasar», FAZ от 21 ноября 2011, с. 11. Новые исследования доказывают влияние, которое национальные интересы оказывают на решения о процентных ставках. Пликерт цитирует Бернда Хайо, Гийома Меона: «За закрытыми дверями: Выявление роли ЕЦБ в принятии решений (MAGKS Discussion Paper 35–2011). Исследование «доказывает эконометрически, что основные процентные ставки ЕЦБ, очевидно, не очень строго приспосабливаются к средней ставке в евро. Скорее кривая процентных ставок похожа на сценарий, в котором ориентированные на национальные денежные интересы политики в совете ЕЦБ договариваются как на базаре». Второе цитируемое Пликертом исследование показывает, что в ЕЦБ существует непропорционально большое представительство отдельных государств и настоящие национальные системы. Высокопоставленные управляющие ЕЦБ назначают на смежные позиции менеджеров предпочтительно кандидатов из своих стран. Харальд Бадингер, Фолкер Нич: Национальное представительство в многонациональных организациях: Дело Европейского центрального банка, CesIfo рабочие документы № 3573, сентябрь 2011. Оба исследования показывают на примере кривых процентных ставок по правилу Тейлора, «что национальные предпочтения в ЕЦБ оказывают существенное влияние на денежную политику».

2. Роланд Ваубель анализирует влияние кадровых перестановок на организацию и основные содержательные задачи в созданных когда-то представителем от Германии Отмаром Иссингом научно-исследовательских отделах и видит, что в ЕЦБ заправляет левое большинство и преобладают кейнсианские взгляды. Он опасается, что вызванное этим изменение стратегии ЕЦБ в среднесрочной перспективе приведет к более высоким темпам инфляции. См. Roland Vaubel: «Ende einer Ära», Handelsblatt от 13 декабря 2011, с. 56.

3. Почти трогательно звучит мужественное возражение Йорга Асмуссена, чуть ли не единственного в настоящее время члена в Совете управляющих ЕЦБ, ответственного за международные вопросы и строительство центрального офиса ЕЦБ: «Так в ЕЦБ мы не работаем. В Совете управляющих никто не является посланником своей родной страны. Ваш вопрос звучит примерно так, как если бы во времена немецкой марки спросили, как велико влияние Баварии в Совете немецкого Центрального банка. Задачей Бундесбанка было обеспечивать стабильность цен на всей территории ФРГ. Мы делаем это для зоны евро как одного целого – и моя задача состоит в том, чтобы содействовать этому». «Деньги прибывают!» Интервью с Йорком Асмуссеном, Ди Цайт от 22 марта 2012, с 25.

4. «Historically, the great appeal of government bonds to investors is that they are a risk-free liquid asset. Tow tiers, too complex. The European deal changes the nature of government bonds» – «Исторически сложилось так, что большая привлекательность государственных облигаций для инвесторов состоит в том, что они являются безрисковым ликвидным активом. Эвакуатор уровней, слишком сложно. Европейская сделка меняет характер государственных облигаций», The Economist от 5 ноября 2011, с. 84.

5. См. «Зависимость государств и банков еще никогда не была такой высокой», FAZ от 27 сентября 2011, с. 21.

6. Norbert Walter: «Rauswurf hilft nicht», Handelsblatt от 10 ноября 2011.

7. Ottmar Issing: «Gefahr für die Stabilität», FAZ от 11 ноября 2010, с. 14.

8. Там же.

9. Цитируется по устному выступлению Дитриха Мурсвика в Федеральном конституционном суде.

10. Ottmar Issing: «Gefahr für die Stabilität», там же.

11. См. «Политика не хочет вникать в суть», Интервью с Юргеном Штарком, «Хандельсблат» от 23 марта 2012, с. 8ff.

12. См. Хольгер Штельтцнер: «Захват нашего золота», Франкфуртер Альгемайне Зонтагсцайтунг от 6 ноября 2011, с. 17. Было заметно, что газета была хорошо подготовлена Бундесбанком.

13. См. Weidmann geißelt «Vereinnahmung» der Geldpolitik. Handelsblatt от 14 ноября 2011. В этих вопросах Вайдман действует публично более наступательно, чем его предшественник в должности Аксель Вебер. У него также более сильная позиция, поскольку Федеральное правительство наверняка не может позволить отставки еще одного президента Бундесбанка.

14. См. Проектная группа по оценке состояния конъюнктуры: Оценка состояния конъюнктуры, осень 2011-го. Европейский долговой кризис обременяет немецкую конъюнктуру, Институт экономических исследований – срочное обслуживание 2010–2011, с. 50. Германия ручается (Состояние октябрь 2011) «для ЕФФС с 211 млрд евро, для европейского стабилизационного механизма финансового рынка (ЕФСМ) комиссии ЕС с 12 млрд евро (рассчитано через долю Германии в доходах ЕС 20 %), для кредитов МВФ, которые сопровождают ЕФФС и ЕФСМ, с 15 млрд евро, а также для первого пакета помощи Греции с 22 млрд евро (это выводится из доли Германии в еврозоне без Греции, помноженное на общий объем в 80 млрд евро), итак всего 260 млрд евро. Сюда добавляются государственные облигации в собственности ЕЦБ в размере около 160 млрд евро, за которые Германия ручается по меньшей мере согласно коду капитала в 27 % с 43 млрд евро. Вся сумма гарантии, за которую Германия в случае сомнения должна ручаться, составляет поэтому не менее 303 млрд евро». В «серьезном случае» сумма ответственности может быть еще выше, потому что тогда выгодоприобретатели фонда спасения отпадают как поручители.

15. Там же, с. 48.

16. Рубини писал 11 ноября 2011-го: «Only if the ECB became an unlimited lender of last resort und cut policy rates to zero – combined with a fall in the euro to parity with the dollar; fiscal stimulus in Germany and the eurozone core, and austerity in the periphery – could we perhaps prevent disaster. – Только если ЕЦБ станет неограниченным кредитором последней инстанции и сократит процентные ставки до нуля – в сочетании с падением евро к паритету с долларом; финансовый стимул в Германии и ядро еврозоны, и ограничение на периферии – мы могли бы, возможно, предотвратить катастрофу. — Nouriel Roubini: «Why Italy’s days in the eurozone may be numbered?», Financial Times от 11 ноября 2011, с. 9.

17. Интервью с Полом Кругманом, Handelsblatt от 11 ноября 2011, с. 9 и далее.

18. Bert Rürup: «Die Folterwerkzeuge zeigen», Handelsblatt от 9 ноября 2011, с. 56.

19. См. Peter Bofinger, George Soros: «The only way to stop the run on euro-zone debt», Financial Times от 22 ноября 2011, с. 11.

20. Эмиссионный банк как спаситель из беды? Handelsblatt от 11 ноября 2011, с. l.

21. Там же, с. 8.

22. Holger Schmieding: «Die EZB muss viel aktiver werden», FAZ от 21 ноября 2011, с. 11.

23. Шойбле за национальный фонд погашения стран евро, FAZ от 2 декабря 2011, с. 11.

24. За структурной динамикой экономического роста по другую сторону конъюнктуры стоят такие движущие элементы, как производительность труда и темпы инноваций. Последними, в свою очередь, движет интенсивность научных исследований. Тем более сомнительно, что южные европейские страны в расчете на ВВП в среднем инвестируют меньше половины того, что северные европейские государства вкладывают в научные исследования и разработки. См. доклад научно-консультативного совета при федеральном министерстве экономики. «Реальный экономический курс для стабильного евро», Берлин ноябрь 2011, с. 4.

25. См. Немецкий экспорт товаров вырос почти на 15 %, FAZ от 16 сентября 2011, с. 14.

26. С начала валютного союза в 1999-м ценовая конкурентоспособность немецкого экспорта на мировых рынках улучшилась, для Франции эффект был нейтральным, для Испании и Италии ценовая конкурентоспособность снизилась. Но различия успехов в экспорте этим можно объяснить лишь частично. Для Германии особенно подходит структура средних предприятий экспортного сектора с высокой специализацией. Экспорт ведущих на мировом рынке средних предприятий из Германии (Hidden Champions) увеличился еще существеннее, чем экспорт предприятий der Dax30. Во Франции такая сравнимая структура предприятий отсутствует. Поэтому различия в эффективности экспорта – это больше, чем просто вопрос престижа. См. Дойче Бундесбанк: «К развитию экспорта в четырех крупных странах Европейского экономического и валютного союза с начала валютного союза», Ежемесячный отчет июль 2011, с. 29.

27. См. Hans-Werner Sinn: Neue Abgründe, Wirtschaftswoche от 21 февраля 2011, с. 35; он же: Die riskante Kreditersatzpolitik der EZB, FAZ от 4 мая 2011, с. 10.

28. Дойче Бундесбанк: «Die Entwicklung des Target-2-Saldos der Bundesbank», Ежемесячный отчет март 2011, с. 34.

29. См. там же, Ежемесячный отчет январь 2012, с. 14.

30. Deutsche Bundesbank: «Die Entwicklung des Target-2-Saldos der Bundesbank», там же, с. 35.

31. Hans-Werner Sinn: «Die europäische Zahlungsbilanzkrise. Eine Einführung», Ifb-Schnelldienst 16/2011, s. 5.

32. Deutsche Bundesbank: «Die Entwicklung des Target-2-Saldos der Bundesbank», там же, с. 35.

33. Balances of National Central Banks in the Euro Area, ЕЦБ – Ежемесячный отчет октябрь 2011, с. 40.

34. Hans-Werner Sinn: «Die europäische Zahlungsbilanzkrise», там же, с. 7.

35. См. Hans-Werner Sinn: «Fed versus EZB: Wie man Target-Schulden tilgt», FAZ от 27 февраля 2012, с. 14.

36. Интервью с Карлом Людвигом Тиле, FAZ от 6 февраля 2012, с. 13.

37. Helmut Schlesinger: Die Zahlungsbilanz sagt es uns, Ifo-Schnelldienst 16/2011, с. 11.

38. Wilhelm Kohler: «Zahlungsbilanzkrisen im Eurosysrem: Griechenland in der Rolle eines Reservewährungslandes», Ifo-Schnelldienst 16/2011, с. 19.

39. Hans-Werner Sinn: «EZB muss sich wandeln», Wirtschaftswoche от 18 апреля 2011, с. 44.

40. Martin Wolf: «Merkozy failed to save the euro zone». Financial Times от 7декабря 2011, с. 11.

Вольф пишет: «In the absence of external adjustment, the fiscal cuts imposed on fragile members will just cause prolonged and deep recessions. Once the role of external adjustment is recognized, the core issue becomes not fiscal austerity but needed shifts in competitiveness. If one rules out exits, this requires a buoyant eurozone economy, higher inflation and vigorous credit expansion in surplus countries. All this is now inconceivable. That is why markets are right to be so cautious». (При отсутствии внешнего регулирования, налоговые сокращения, введенные, будут просто вызывать длительный и глубокий спад. После того, как роль внешней регулировки будет признана, основной проблемой становится не жесткая экономия бюджетных средств, но необходимые изменения в конкурентоспособности. Если правила исключают выход, то требуется гибкая экономика еврозоны, рост инфляции и энергичная кредитная экспансия в странах с профицитом. Все это теперь немыслимо. Вот почему рынки правы, действуя так осторожно».)

41. Уже в декабре 2011-го ЕЦБ предоставил банкам 489 млрд € на три года под процентную ставку 1 %. Все банки могли взять под 1 % в кредит столько денег, сколько хотели. В качестве гарантий признавались даже государственные облигации кризисных стран, таких как Португалия и Греция.

29 февраля 2012-го акция повторилась. На этот раз банки в зоне евро взяли уже 530 млрд €. Благодаря этой акции рефинансирование государственных долгов стало заметно легче. Средства ЕЦБ в южных странах заменили банковские вклады предприятий и частных лиц, которые продолжали сокращаться, так как в период кризиса платежного баланса сократилась возможность делать сбережения. В южных странах выдача банковских кредитов частным лицам также оставляла желать лучшего. И это понятно: особенно в южных странах недостаточно заемщиков с достаточной платежеспособностью, которые предоставляют надежную гарантию того, что кредиты будут выплачены. См. Banken erwarten abermals hohe EZB-Norhilfe, FAZ от 6 февраля 2012, с. 17.

42. См. EZB schafft Sicherheiten zweiter Klasse, FAZ от 3 февраля 2012, с.13

43. Цитируется по: Malte Fischer, Anne Kurz: Der große Bail-out, Wirtschaftwoche от 6 февраля 2012, с. 18.

44. Требования Target-2-Forderungen Бундесбанка содержатся в балансе в статье «Прочие активы». Эта позиция увеличилась с января 2011 по январь 2012-го на 196 млрд €. См. Дойче Бундесбанк: Месячный отчет февраль 2012, с. 17.

45. Катастрофические последствия, включая угрозу инфляции, красочно изображаются у Мальте Фишера: «Stunde der Wahrheit», Wirtschaftswoche от 5 марта 2012, с. 18.

46. Отказ от требования нам не разрешается. Интервью с Йенсом Вайдманом, Handelsblatt от 15 февраля 2012, с. 7.

47. Дойче Бундесбанк: Годовой отчет за 2011, с. 54.

48. Jens Weidmann: «Was steckt hinter den Target-2-Salden?», FAZ от 13 марта 2012, с. 11.

49. Uwe Bindseil: «Deutschland und die Targer-2-Salden», FAZ от 21 февраля 2012, с. 12. Биндзайль является заместителем генерального директора по операциям на финансовом рынке ЕЦБ.

50. Держим пари на евро. Интервью с Кеннетом Личем, Süddeutsche Zeitung от 28 января 2011, с. 31.

51. Sweden and the Euro. Out and happy, The Economist от 3 декабря 2011, с. 30.

52. См. www.bundesbank.de/bankenaufsicht/bankenaufsicht_basel.php.

53. Jean-Pisani Ferry: «Falsche Diagnose, falsche Therapie», Handelsblatt от 12 декабря 2011, с. 56. Руководителю Института экономических исследований Брейгелю в Брюсселе тоже ничего не приходит в голову по решению проблемы. Он сетует: «Все время получается один и тот же заколдованный круг: государства и банки взаимно ослабляют друг друга, потому что балансы банков загружены облигациями их собственного государствa, которое снова само несет бремя спасения кредитных институтов. В Соединенных Штатах банки держат мало государственных облигаций, а если и держат, то речь идет о бондах центрального государства. В его обязанность, а не в обязанность федерального штата Нью-Йорк входит также возможный обвал банков Уолл-стрит». В качестве ответа Ферри предлагает евробонды для того, чтобы банки таким образом могли «дифференцировать свои риски». Он обходит связанные с этим проблемы морального риска.

54. «Неомонетаристы ориентируются частично на самого известного представителя монетаризма, Милтона Фридмана – но разрабатывают его теории заметно дальше: не классическую денежную массу, а ее противоположность, кредитование, они считают основой теории. Кредитные циклы являются для них важной причиной для конъюнктурного подъема и спада банков, которые выдают непомерные займы и угрожают стабильности финансовой системы и реальной экономики. То, что все финансовые кризисы прошлых десятилетий объясняются лопнувшими кредитными пузырями, показал экономист Свободного университета Шуларик вместе с двумя коллегами из США. Данными за 140 лет в 14 крупных индустриально развитых странах они, кроме того, доказывают, что при нормальном конъюнктурном подъеме и спаде кредит также играет стимулирующую роль: за подъемом, когда объем кредитов переживает бум, регулярно следует глубокий и продолжительный спад». Norbert Häring: Der neue Monetarismus, Handelsblatt от 12 декабря 2011, с. l8.

55. Центральный банк может выделять только деньги Центрального банка. Будут ли расти, исходя из этого, денежный оборот и объемы выданных кредитов, зависит от кредитной политики банков и спроса заемщиков. См. Christian Siedenbiedel: «Wie kommt das Geld in die Welt?», Frankfurter Allgemeine Sonntagszeitung от 5 февраля 2012, с. 41.

56. См. Furcht vor Störung der Kreditversorgung wächst, FAZ от 28 января 2012, с. 9.

57. Stefan Ruhkamp: Zweifelhafte Pfänder, FAZ от 8 февраля 2012, с. 9.

58. В результате большой инфляции после Первой мировой войны и валютной реформы 1923-го, а также введения рынка ценных бумаг с фиксированным процентом законодательно была зафиксирована и независимость Рейхсбанка. Это привело в 1938-м к конфликту с политикой гонки вооружений немецкого Рейха, так как Рейхсбанк с определенного пункта отказывался принимать к оплате так называемый Mefo-вексель, который служил для финансирования военного производства. Управление Рейхсбанка во главе с его президентом Ялмаром Шахтом написало письмо протеста рейхсканцлеру Адольфу Гитлеру и наконец ушло в отставку. Закон о Рейхсбанке был изменен, Рейхсбанк должен был выполнять указания, а министр экономики Рейха Функ стал также президентом Рейхсбанка. Письмо президиума Рейхсбанка вошло в легенду, так как оно очень выразительно и кратко сформулировало взаимосвязь между кредитом Национального банка и инфляцией.

59. См. также ежемесячные публикации в Статистическом разделе ежемесячного отчета Дойче Бундесбанка, банковские статистические отчеты о Европейском валютном союзе и позиции ликвидности банковской системы.

60. См. «Центральные банки увеличивают свою денежную базу», FAZ от 12 ноября 2011, с. 23.

61. Отмар Иссинг был преемником Гельмута Шлезингера в качестве члена Исполнительного совета Бундесбанка и его главным экономистом. Бундесбанк в семидесятые годы прошлого столетия входил в число первых центральных банков, которые ввели планируемый объем денежной массы. Как первый главный экономист вновь созданного ЕЦБ Отмар Иссинг разработал стратегию двух столпов.

62. См. Ежемесячный отчет Дойче Бундесбанка за ноябрь 2011: Статистическое приложение: III консолидированный отчет евросистемы 2. Пассивы.

63. Существует мнение, что уменьшение капитала ЕЦБ через амортизационные убытки не должно привести к фискальным нагрузкам на акционеров ЕЦБ. См. Sebastian Dullien, Heike Joebges: Keine Angst vor EZB-Käufen von Staatsanleihen, Friedrich Ebert Stiftung, ноябрь 2011, с. 4. Правда, формально эмиссионный банк может функционировать без собственного капитала. Но фактически по закону требуется, чтобы собственники пополняли капитал ЕЦБ, если он из-за списаний был потрачен на ценные бумаги. Даже если они не будут доплачивать, потенциальная прибыль евросистемы за много лет будет израсходована.

64. См. Богенбергская декларация: «Шестнадцать тезисов по ситуации в Европейском валютном союзе», Ifo-Schnelldienst 23/2011, с. 3ff. Эта декларация была сформулирована научно-консультативным советом института-Ifo и написана рукой его президента Ганса-Вернера Зинна.

65. См. N. Häring u. a.: Die neue Rolle der Notenbanken, Handelsblatt от 9 декабря 2011, с. 8 и далее.

66. Об этом может составить себе представление тот, кто регулярно читает Economist и Financial Times. Главный редактор газеты Wirtschaftwoche Роланд Тиши комментирует: «Крупные банки во Франкфурте, Лондоне и Нью-Йорке уже давно поняли, что немецкие карманы пока еще полны для всех этих тянущихся к ним рук. Они опасаются, что Германия скорее станет неплатежеспособной, чем банки смогут обменять свои облигации из Южной Европы на евробонды. Поэтому англосаксонские банки высылают вперед своих главных экономистов, лауреатов Нобелевской премии и одиозную газету. Управляющий хедж-фондом Джордж Сорос рассылает своих лоббистов для участия в различных немецких ток-шоу – всегда советующих, чтобы Европейский центральный банк без ограничений покупал ценные облигации южноевропейских стран, то есть брать их по полной стоимости. Таким образом, растет денежная масса и создаются наилучшие предпосылки для гиперинфляции. «Monetärer Gift-Cocktail, Wirtschaftswoche» от 5 декабря 2011, с. 3.

67. См. Peter Bofinger, George Soros: «The only way to stop the run on euro-zone debt», там же.

68. Bettina Schulz: Notrufe der City, FAZ от 2 декабря 2011, с. 11.

69. Financial Times от 3 декабря 2011, с. 8. В том же издании Тони Барбер, ответственный редактор европейского издания Financial Times, рисует будущее зоны евро в самых черных тонах и цитирует председателя комитета по вопросам экономики и валюты Европейского парламента: «We are potentially facing the demise of the euro by Christmas and, if that happens, it will wreck our economy. The eurozone’s darkest hour is always just before dawn»(«Нам потенциально грозит гибель евро к Рождеству, и, если это произойдет, оно разрушит нашу экономику. Самый темный час еврозоны всегда перед рассветом»), Financial Times от 3 декабря 2011, с. 7.

70. The German problem. The Economist, 19 ноября 2011.

71. См. N. Häring u. a.: Die neue Rolle der Notenbanken, a. a.O.

72. Günther Nonnenmacher: Der Pfad zum Gipfel, FAZ от 8 декабря 2011, с. 1.

73. Такова договоренность Николя Саркози и Ангелы Меркель 6 декабря 2011, см. Werner Mussler: Noch lange nicht am Ziel, FAZ от 8 декабря 2011, с. 11.

74. См. Beware of falling masonry. The Economist от 26 ноября 2011, с. 80. Автор смешивает вероятность рецессии в еврозоне с растущим недоверием к еврооблигациям, к нарастающим проблемам рефинансирования банков и растущей задолженностью стран с дефицитами. В конце он видит беспорядочный развал еврозоны.

75. См. Carl-Ludwig Holffrerich: «Krise! Welche Krise?», FAZ от 17 июня 2011, с. 9.

76. Спор в ЕЦБ об экстренной помощи и снижении основной процентной ставки до 1 %, FAZ от 9 декабря 2011, с. 11; См. также Stefan Ruhkamp: Die Hüter des Grundsatzstreits. FAZ от l ноября 2011, с. 3.

77. См. Dirk Heilmann: Mario Draghis Ritt auf der Rasierklinge, Handelsblatt от 9 декабря 2011, с. 11.

78. Joachim Fels: Schleusen auf – Teil 2, FAZ от 6 февраля 2012, с. 18.

4. Европейская политика спасения и валютная политика 2009–2012 годов

1. Гюнтер Нонненмахер, один из пяти ответственных редакторов FAZ, оптимистично писал 10 декабря 2011: «Ибо нет сомнений в том, что 17 членов еврозоны… заложили фундамент для политического союза. Они наверстывают то, чего не было достигнуто в Маастрихте. Потому что никто не должен питать иллюзий, что «финансовый союз» ограничится бюджетными вопросами. Деньги – наряду и по праву – основной элемент построения политики, поэтому фискальные вопросы волей-неволей скоро переместятся к другим вопросам, в частности к социальной политике». «Das Paradox der Europapolitik», FAZ от 10 декабря 2011, с. 1

2. См. интервью с ушедшим в отставку главным экономистом ЕЦБ Юргеном Штарком. «Политическое давление на ЕЦБ огромное», Frankfurter Allgemeine Sonntagszeitung от 27 ноября 2011, с. 37.

3. См. Thilo Sarrazin: «Der Euro. Chance oder Abenteuer?», s. 142.

4. См. Eine Bombenidee, Der Spiegel 39/2011, s. 59.

5. Там же, с. 66.

6. У президента Вебера и у меня был плохой старт, когда в 2009-м мы начали работать в Бундесбанке. До этого я был почти не знаком с Акселем Вебером. Когда наметилось мое назначение, я доверительно высказал моему будущему шефу некоторые соображения относительно будущего распределения круга полномочий в правлении. Спустя несколько дней я нашел их в газете в контексте негативного комментария по поводу моей личности. Я получил в круг моих полномочий электронную обработку данных, управление рисками и наличные деньги. Часть своих полномочий я потерял в октябре 2010-го, как «наказание» за интервью на тему «Берлин, 20 лет после падения стены», которое я дал журналу Lettre International. Эта форма сотрудничества, похожая на смесь страха и предубеждения по отношению к моей персоне, стала мне уже почти безразличной. Однако на заседаниях правления я выступал по всем волнующим меня темам делового и политического характера. Но, несмотря на попытку унижения лишением полномочий, я обрабатывал всю информацию, доступную мне в Бундесбанке по вопросам экономической и валютной политики.

7. European Commission: European Economic Forecast, Autumn 2011, s. 107.

8. К расчетам по моделям необходимого первичного греческого профицита см. Заключение консультативного совета по общеэкономическому развитию: «Нести ответственность за Европу», Годовое заключение 2011–2012, Висбаден 2011, с. 100.

9. Чистые иностранные обязательства Греции составляли в конце 2009-го 88 % социального продукта, 89 % общих внешних обязательств составляли обязательства с твердым процентом. Чистые иностранные обязательства возникают, когда сальдируются все внешние активы и пассивы страны, государства и частных лиц. Для Ирландии чистые иностранные обязательства составляли в 2009-м 102 %, для Португалии – 113 %, для Италии – только 21 %. См. Научно-консультативный совет при Федеральном министерстве экономики: «Реальный экономический курс для стабильного евро», там же, с. 12.

10. См., напр., Otmar Issing: Die Europäische Währungsunion am Scheideweg, FAZ от 29 января 2010, с. 12; Интервью с Отмаром Иссингом: «Явное нарушение. Вместо фонда нам нужны штрафы для нарушителей». Интервью газете Frankfurter Allgemeine Sonntagszeitung от 27 мая 2010.

11. См., напр., Ганс-Вернер Зинн: «Бездонная бочка», Frankfurter Allgemeine Sonntagszeitung от 14 марта 2010, с. 36. Ifo-президент Зинн: «Существенные ошибочные решения», FAZ от 21мая 2010, с. 11.

12. Thilo Sarrazin: «Der Euro. Chance oder Abenteuer?», там же, с. 287 и далее.

13. См. Die EU bereitet Vertragsänderungen vor, FAZ от 25марта 2010.

14. См. Stefan Homburg: Erinnerungen an die Deutschen Währungsreformen. Ifo-Schnelldienst 16/20 II, с. 22.

15. Eine Blaupause für den Europäischen Währungsfonds, FAZ от 12 марта 2010, с. 15.

16. Harald Hau, Bernd Lücke: «Schritt für Schritt… dem Abgrund entgegen», Ifo-Schnelldienst, № 2, 2011, с. 15.

17. Clemens Fuest, Wolfgang Franz, Martin Hellwig und Hans-Werner Sinn: «Zehn Regeln zur Rettung des Euro», FAZ от 18 июня 2010, с. 10.

18. Otmar Issing: «Die Europäische Währungsunion am Scheideweg».

19. Дойче Бундесбанк: О фискальном пакете и европейском стабилизационном механизме, ежемесячный отчет, февраль 2012, с. 67.

20. См. Dietrich Murswiek: «Das «Bail-out-Verbot «wird für immer ausgehebelt», Der Hauptstadtbrief, 106. Ausgabe 2012, s. 12 и далее.

21. Заголовок звучал «Риск будущего. Почему мы всегда недооцениваем себя и отчего это так?»

22. См. Sarrazin: «Dann meldet Griechenland eben Insolvenz an», FAZ от 20 марта 2010, с. 11.

23. 4 ноября 2011-го, спустя полтора года после решающих событий, Аксель Вебер нашел в «Зюддойче Цайтунг» такие слова: «Мы позволили себе в течение двух лет вести дебаты о не имеющих значения решениях по долговому кризису – уже тогда в мае 2010-го нужно было освободить Грецию от части долгов… Не должно быть уверенности в страховании от всех рисков. ЕФФС повышает вероятность, что налогоплательщик должен платить». Интервью с Süddeutsche Zeitung от 4 ноября 2011, с. 19. Если бы он высказался так однозначно в марте 2010-го, перед саммитом в Лиссабоне, то, возможно, история со спасением пошла по-другому.

24. В декабре 2011-го уходящий в отставку главный экономист ЕЦБ Юрген Штарк, который вместе с Акселем Вебером голосовал против покупки государственных облигаций банком ЕЦБ, подытожил историю со спасением: «Греция уже год тому назад сдерживала темпы реформ. Это началось с сигнала, что страну могли бы освободить от части долгов. После этого греческое правительство начало затягивать реформы». «Почему я недоволен», интервью с Юргеном Штарком, Wirtschaftswoche, 19 декабря 2011, с. 26.

25. Научно-консультативный совет при Федеральном министерстве экономики: Реальный экономический курс для стабильного евро, там же, с. 13.

26. См. Hans-Werner Sinn: «Griechische Tragödie», Wirtschaftswoche от 11июля 2011, с. 37.

27. См. «Я покупаю греческие государственные облигации», интервью с Андреасом Утерманом, главой инвестиционной стратегии РКМ – Allianz Global Investors, FAZ от 7 марта 2012, с. 17.

28. Deutschland ist Gewinner, Interview mit Kenneth Rogoff, Der Spiegel 8/2012, S. 80.

29. См. интервью Марио Драги газете Financial Times, http:// www.ecb.int/press/key/date/2011/html/spIII2l9.en.html.

30. См. «Noyer attacks UK credit rating», Financial Times от 16 декабря 2011, с. 4.

31. См. Wolfgang Münchau: «The British will fare better in this Anglo-French spat», Financial Times от 19 декабря 2011, с. 9.

32. В период финансового кризиса 2008–2009 лучше осознали то, что так называемые системно важные финансовые институты (SIFIs) слишком громоздкие, чтобы обанкротиться без ущерба для общественности (too big to fail). И это дает им скрытую государственную гарантию. Для того, чтобы в целом снизить риски банкротства SIFIs, эти институты с 2016-го должны представить выходящее за требования Basel III (преемника Basel II) ступенчатое дополнительное обеспечение собственным капиталом. См. Deutsche Bundesbank: Finanzstabilitätsbericht 2011, s. 67.

33. Относительно реформ в международном и европейском надзоре за банковской деятельностью см. Дойче Бундесбанк: Международное сотрудничество в банковском регулировании: История и актуальное развитие, месячный отчет, сентябрь 2011, с. 83. Базельский банковский комитет в BIZ, Банк международных расчетов (БМР), составляет предписания для ликвидности и собственного капитала, которые затем входят в действующее национальное законодательство. В последние годы введя пакет регулирования, известный как «Базель II», он играл ведущую роль на пути ко все большему регулированию рисков через собственный капитал. Экономист Патрик Словик из экономического отдела ОЭСР в Париже в одном исследовании делает вывод, что Базельский комитет ориентированием требований собственного капитала на взвешенные с учетом риска активы подготовил путь к финансовому кризису. Поэтому системно важные банки за последние 20 лет сократили долю своих рисковых активов в суммарных рисках почти наполовину, до 35 %, письменно заверили и переместили в другое место. После этого балансы хотя и выглядели чистыми, но привели к банкротству банка Lehman brothers. Словик поэтому требует измерять требования к собственному капиталу по всему банковскому имуществу, чтобы не допустить уклоняющихся сделок. Словика, перешедшего из ЕЦБ в Париж, нельзя заподозрить в предубеждении. Thomas Bauer: Das Zittern vor Europas Banken, Handelsblatt от 21 декабря 2011, с. 32 и далее.

34. См. Deutsche Bundesbank: Finanzstabilitätsbericht 2011, s. 14.

35. См. Philip Plickert: Stinknormale Theorie erklärt die Krise, FAZ от 12 сентября 2011, с. 12.

36. Мартин Хельвиг считает, что аргумент «собственный капитал» намного дороже, чем «заемный капитал», основывается на ложном заключении. Требуемые на рынке проценты с собственного капитала чересчур высоки потому, что у банков слишком мало собственного капитала. Требования капитала в 25 % также являются выражением занижения капитала в балансе. Если бы банки должны были держать больше собственного капитала, то их баланс был бы надежнее, и тогда бы, по его мнению, затраты на собственный капитал значительно упали. Но так как более высокая доля собственного капитала делает баланс надежнее, то как следствие этого снижается премия за риск за принятый банком заемный капитал (Modigliani-Miller-Theorem).

37. Мартин Хельвиг в интервью «Базелер цайтунг» от 13 октября 2010 «Банки должны держать 20 процентов собственного капитала».

38. См. Lisa Nienhaus: Banken müssens immer übertreiben, Frankfurter Allgemeine Sonntagszeitung, 18 декабря 2011, с. 36.

39. См. Schweizer Banken sehen Vorteile. Credit Suisse und UBS werten strenge Regulierung positiv, FAZ от 20 декабря 2011, с. 21.

40. См. Weitreichender Bankenumbau. Britische Regierung will Vorschläge gänzlich verwirklichen, FAZ от 20 декабря 2011, с. 12.

41. Финансовый кризис 2007–2008 у некоторых банков начинался с того, что они рефинансировали эти вложения в государственные облигации с более длительным сроком действия краткосрочными кредитами. Когда этот рынок иссяк или рефинансирование становилось все дороже, банки попали в трудное положение, считает финансист государства банк Depfa в Ирландии, который ввел Hypo Real Estate в угрожающее его существованию положение, из которого его могла спасти только передача в государственную собственность. В то время качество и уровень курса купленных государственных облигаций вообще не принимались в расчет.

42. Новые нормативные задания по собственному капиталу потребовали, к примеру, для банка Commerzbank необходимости стабилизационных мер, в том числе для возрождения государственного специального фонда (Soffin). См. Yasmin Osman, Donata Riedel: Kein Zwangskapital für Banken, Handelsblatt, 12 декабря 2011, с. 34.

43. Научно-консультативный совет при федеральном министерстве экономики: Реальный экономический курс для стабильного евро, Берлин, ноябрь 2011, с. 2.

44. Также на рынках, где все участники с субъективной точки зрения действуют рационально и хорошо информированы, может случиться психологическое массовое заражение, или «crowd behaviour» («поведение толпы»). Люди реагируют в большей степени, чем они сами осознают, под эмоциональным воздействием, и в большинстве случаев им очень хочется жить в соответствии с установками и оценками большинства. Сами того не осознавая, они настраивают свое мнение на предполагаемое мнение большинства и поддаются этому влиянию. То есть если большинство инвесторов считают вложения в определенные государственные облигации опасными, то это оказывает влияние на курсы, на риски потерь, и это может стать самосбывающимся пророчеством (они сами могут накликать на себя беду). См. Clive Cookson, Daryl Ilbury: «Crowd behaviour. United they stand», Financial Times от 28 декабря 2011, с. 6.

45. Это сказывается прежде всего при возможностях рефинансирования для банков, особенно затронутых кризисом стран, которые уже с середины 2010-го не могут выпускать в обращение какие-либо значительные ценные бумаги и все больше и больше становятся зависимыми от непосредственного рефинансирования ЕЦБ. См. Дойче Бундесбанк, отчет о финансовой стабильности 2011, с. 24 и далее.

46. http://www.ecb.int/pub/fsr/html/summary20III2.en.html

47. См. его выступление в комитете http://www.ecb.inf/press/key/date/ 2011/html/splH2l9_len.html

48. См. EZB leiht den Banken 489 Mrd. € für drei Jahre, FAZ от 22 декабря 2011, с. 1 и далее.

49. См. Gerrit Wiesmann: Schäuble yields on boosting firewall, Financial Times от 25 февраля 2012, с. 4.

50. См. Philip Stephens: Europe says goodbye to solidarity, Financial Times, 24 февраля 2012, с. 9.

51. См. Yasmin Osman, Michael Malsch: «Notfallpläne für den Tag X», Handelsblatt от 6 марта 2012, с. 28.

52. С созданием валютного союза начисление процентов на государственные облигации вначале повсюду упало до немецкого уровня. Для Италии это снижение составило до 6 % ВВП. Высвободившиеся от этого средства были потрачены, вместо того чтобы использовать их для погашения долгов. Поэтому уровень задолженности Италии со 120 % был все таким же высоким, как в начале валютного союза. См. Hans-Werner Sinn: Warum man Schulden nicht vergemeinschaften darf, Handelsblatt от 22 августа 2011, с. 56.

53. См. Консультативный совет по оценке общеэкономического развития; «Чувствовать ответственность за Европу», Годовое консультативное заключение 2011/12, Висбаден 2011, с. 121.

54. John Paulson: «The eurozone needs a post-Lehman style firewall», Financial Times, 5 декабря, 2011, с. 11.

55. Stefan Ruhkamp: Die Geldschwemme, FAZ от 22 декабря 2011, с. 9.

56. 2012 год станет судьбоносным годом для евро. Интервью Frankfurter Allgemeinen Sonntagszeitung от 25 декабря 2011, с. 39.

57. В столовой Федерального министерства финансов был большой стол, за которым могли обедать сотрудники различных отделов. Туда меня ввел руководитель отдела Клаус-Дитер Вагнер, когда в январе 1975-го я начал работать в министерстве финансов, и там я обедал, когда находился в здании и у меня было время посидеть за ним. После обеда, если позволяла погода, мы вместе прогуливались вдоль Рейна. Этот обеденный ритуал сохранился и после того, как я ушел из министерства финансов в 1991-м и остался даже в Берлине. Когда у меня, как у берлинского сенатора, были дела в Федеральном министерстве финансов, я охотно пользовался возможностью пообедать в кругу коллег. Но такая возможность представлялась, к сожалению, не часто.

58. Решения Федерального конституционного суда, под редакцией членов Федерального конституционного суда, 89-й том, Тюбинген 1994, с. 207.

59. Peter Murswiek: Конституционная жалоба от 21. 5. 2010, податель жалобы Peter Gauweiler, с. 13 и далее..

60. Федеральный конституционный суд, 2BvR 987/10 от 7.9.2011, Abs. 108, 109.

61. Joachim Jahn: Carte blanche, FAZ от 8 сентября 2011, с. 11.

62. См. Федеральный конституционный суд, там же, 3 тезис.

63. 2 BvE 8/11, см. Heike Anger, Daniel Delhaes, Donata Riegel: «Missachtung von Spielregeln», Handelsblatt от 29 февраля 2012, с. 12.

64. Wolfgang Kahl, Andreas Glaser: «Nicht ohne uns», FAZ от 8 марта 2012, с. 8.

65. Федеральный вестник законов I, с. 537.

66. Федеральный вестник законов I, с. 627.

67. См. «Die Ertüchtigung und Flexibilisierung der Europäischen Finanzstabilisierungsfazilität (EFSF)», Monatsbericht des BMF, октябрь 2011, с. 36 и д.

68. Werner Mussler: «Meine Gipfel». FAZ от 17 декабря 2011, с. 44.

69. Interview mit der Börsenzeitung от 11 мая 2010.

70. См. Deutsche Bundesbank: Finanzstabilitätsbericht 2011, с. 21.

71. Из греческого государственного долга 370 млрд € примерно 200 млрд находится в руках частных кредиторов. Они отказываются от 53,5 % своих требований. На оставшуюся сумму они получают 35 % облигаций ЕФФС и остальные выпущенные со сроком действия на 30 лет греческие государственные облигации под 3,5 %. Если они будут дисконтированы по рыночным процентным ставкам, то тогда потребуется списание от 65 до 75 % первоначальной номинальной стоимости облигаций.

72. Крыша ледового дворца Бад-Райхенхаль обрушилась 2 января 2006-го под большой тяжестью мокрого снега, погибли 15 человек. Архитектор построенного в начале семидесятых годов дворца никак не мог объяснить обрушение. Но затем расследование показало, что виной неожиданного обрушения были скрытые дефекты несущих частей.

73. См. Hans-Werner Sinn: «Neue Abgründe», Wirtschaftswoche от 21 февраля 2011, с. 35.

74. См. Malte Fischer, Christian Ramthun: «Endstation Bankrott», Wirtschaftswoche от 30 января 2012, с. 33. Данные основываются на расчетах института Ifo.

75. Thomas Mayer: «Die Bruchstelle des Euro», FAZ от 18 июля 2011.

76. Stefan Homburg: «Die bisherigen Kosten der Euro-Rettung – eine Zwischenbilanz», Der Hauptstadtbrief 106. Ausgabe 2012, s. 7.

77. Госпожа Меркель преследует эгоистическую политику. Интервью с Арно Монтебуром, FAZ от 27 марта 2012, с. 11.

78. См. Ведомственный бюллетень Европейского союза. L 306 от 23 ноября 2011, с. 1–47.

79. Так называемое «Scoreboard» системы раннего предупреждения предусматривает для сальдо доходно-расходного баланса, оцениваемую как опасную, предельную величину при –4 % в случае дефицита и при + 6 % в случае профицита. При реально эффективных обменных курсах предельная величина составляет + 5 % или – 5 %. При этом упускается из виду, что оба элемента определяются как развитием внутри еврозоны, так и развитием вне ее. Поскольку оба показателя определяются тем, что южные страны в еврозоне все больше утрачивают конкурентоспособность, то за это нельзя возлагать вину за «дисбаланс» на сильные в конкурентном плане северные страны. Ведь им приходится обеспечивать свою конкурентоспособность перед остальным миром с учетом падающего веса торговли в еврозоне. См. «Das neue EU-Verfahren zur Vermeidung und Korrektur makroökonomischer Ungleichwichte», Monatsbericht des BMF Dezember 2011, с. 48.

80. http://ec.europa.eu/news/eu_explained/III2l2_de.htm.

81. Committee fоr the study of economic and monetary union: Report on economic and monetary union in the European Community 17. April 1989, http://aei.pitt.edu/1007/1/monetary_delors.pdf, S. 19 f.

82. Roland Tichy: «Warten auf D-Day», Wirtschaftwoche от 19 декабря 2011, c. 3.

83. Josef Joffe: Die Herde läuft ins Verderben, Handelsblatt от 15 декабря 2011, c. 64.

84. См. «An ugly prospect for the eurozonc», Financial Times от 15 декабря 2011.

85. См. Katja Gelinsky: «Nicht der oberste Wächter über die Haushalte. Was folgt, wenn Schuldenländer vor dem Europäischen Gerichtshof stehen?» FAZ от 14 декабря 2011, с. 10.

86. Ирландское доверие к институтам ЕС очень пострадало из-за вынужденного Bail-Out, из-за которого многие чувствуют себя под опекой. См. David Gardner: «Voters likely to say no without debt relief», Financial Times от 1 марта 2012, с. 3. См. Jamic Smyth: «Dublin begins difficult task of persuasion», Financial Times от 3 марта 2012, с. 2.

87. См. Изложение в NZZ-online от 31 января 2012, а также Федеральное министерство финансов: Решения Европейского совета от 9 декабря 2011. Месячный отчет ФМФ от января 2012, с. 66 и д.

88. Deutsche Bundesbank: «Zum Fiskalpakt und Europäischen Stabilitätsmechanismus», Monatsbericht Februar 2012, S. 66.

89. «Bundesbank zweifelt an Fiskalpakt», faz.net от 2 февраля 2012.

90. См. Peter Spahn: «Kann eine Fiskalunion den Euro retten? Sparen allein hilft nicht!» Ifo-Schnelldienst 3/2012, с. 7 и далее.

91. К данным см. обзор в: Банкам нужно проливать больше крови за Грецию, FAZ от 22 февраля 2012, с. 13.

92. См. Joshua Chaffin: Athens despairs between choice of bail-out and sudden death, Financial Times от 21 февраля 2012.

93. Шойбле считает дальнейшую помощь Афинам возможной, FAZ от 25 февраля 2012, с. 13.

94. См. Nouriel Roubini: Greece’s private creditors are the lucky ones, Financial Times от 8 марта 2012, с. 9.

95. Анализы «тройки» по допустимости греческих долгов показывают, что освобождение путем урезания долгов у частных инвесторов приведет только тогда к стойкому действию, если первичный дефицит, который в 2010-м составлял еще 5 % ВВП, а с 2012-го составляет ноль, а с 2014-го перейдет в стабильный первичный профицит 4,5 % ВВП. Это обусловливает значительные дальнейшие снижения расходов и повышения доходов. Кроме того, рост экономики должен снова заработать. См. Документ «Тройки»: Greece: Preliminary Debt Sutainability Analysis от 15 февраля 2012, http://www.scribd.com/doc/82247382/Greek-Sustainability-Proposal. По моим расчетам, постепенная стабилизация установится лишь тогда, когда сокращение ВВП 2014-го снова перейдет к росту, первичный дефицит до 2013-го полностью будет уменьшен, а с 2015-го будет достигнут постоянный первичный профицит государственного бюджета в 4,5 % ВВП, и когда средний уровень начисления процентов на государственный долг остановится на 5 %.

96. Американский экономист Майкл Гудзон известен с 2008 года своей резкой критикой банков. Многое из этого спорно, но в одном он прав: банкротство как решение кризиса государственного долга нельзя исключать уже потому, что банки не решатся на это. См. Michael Hudson: «Gute Bank, böse Bank», Frankfurter Allgemeine Sonntagszeitung от 5 февраля 2012, с. 25.

97. Hans-Werner Sinn: Der europäische Drache, Wirtschaftswoche от 9 января 2012, с. 42.

98. «The European Union and the Euro. Game, set and mismatch», The Economist от 17 декабря 2011, с. 43.

99. Holger Steltzner: «Sorge ums Geld», FAZ от 24 декабря 2011, с. 11.

100. См. Stabile Preise ohne monetäre Staatsfinanzierung, Interview mit Mario Draghi, FAZ от 24 февраля 2012, с. 14.

101. Sven Böll u. a.: Der Riss, Der Spiegel, 10/2012, c. 22

102. Stabile Preise ohne monetäre Staatsfinanzierung. a. a.O.

103. Cм. James Wilson: «Eurozone’s small lenders follow the road to Frankfurt», Financial Times от 1 марта 2012, с. 2.

104. См. «A deft way to buy time», Financial Times от 8 февраля 2012, с. 7.

105. См. Martin Hesse, Armin Mahler, Christian Reinermann, Anne Seith: Marios Mobile, Der Spiegel 3/2012, s. 62.

106. См. Frank. Westermann: «Die Bundesbank in der Klemme», FAZ от 30 января 2012, с. 12.

107. См. Stefan Bielmeier: «Die Risiken des neuen EZB-Tenders», FAZ от 17 Februar 2012, с. 23.

108. См. Thomas Straubhaar, Henning Vöbel: «Euro – und Finanzkrise: Soll die EZB ihre Aufgabe über die Inflationsbekämpfung hinaus erweitern?» Ifo-Schnelldienst 2/2012, с. 4 и далее.

109. К критической оценке см. Norbert Häring: «Die EZB weitet ihre Bilanz massiv aus – und bekämpft so die Krise», Handelsblatt от 31 января 2012, с. 6 и далее; M. Brackmann u. a.: Gegen den Rest der Welt, Handelsblatt от 7 марта 2012, с. 1.

110. «Erschreckende Qualität», FAZ от 8марта 2012, с. 13.

111. См. James Wilson: «Germany enjoys credit glut as periphery struggles», Financial Times от 21. Februar 2012, с. 3.

112. Андреас Шмитц, президент ассоциации частных банков в Германии, по этому поводу очень сжато выразился: «ЕЦБ со своим обеспечением ликвидностью купил тому или иному европейскому банку время. Остается надеяться, что это время будет использовано банками, у которых еще нет надежной бизнес-модели. Но и государства должны его использовать, чтобы решить проблемы своих банков». «Wir sind in der Safety-Car-Phase», Интервью с Андреасом Шмитцем, Handelsblatt от 22 марта 2012.

113. Сократить дозу, Интервью с Михаэлем Кеммером, FAZ от 5 марта 2012.

114. См. «Prices and costs», EZB-Monatsbericht Februar 2012, S. 48f.

115. См. там же, с. 56.

116. См. Christian Vits: «Draghi verteidigt EZB-Politik», Handelsblatt от 9 марта 2012, с. 32.

117. Такова оценка топ-менеджера активов Мюнхенской перестраховочной компании Дитера Вольфа, FAZ от 9 марта 2012, с. 21.

118. Это должно было быть тревожным сигналом, когда самая крупная экономическая газета опубликовала шестистраничную историю о «Преобразовании ЕЦБ», в которой она говорит о «смене курса с огромными рисками» и называет ЕЦБ «денежным печатным станком». См. M. Häring, D. Heilmann, J. Münchrath, C. Vils: «Die wundersame Geldvermehrung», Handelsblatt от 13. Januar 2012, S. 8ff.

119. См. К выступлению Марио Драги в немецких СМИ Кристиан Зиденбидель: «Принесет ли этот человек нам инфляцию?», Frankfurter Allgemeine Sonntagszeitung от 25 марта 2012, с. 41.

120. См. Центральные анкеры предостерегают от низких процентных ставок. Трише не исключает долговременную экстренную помощь денежной политики, FAZ от 26 марта 2012, с.13.

121. Историческим примером этого было то, как Соединенные Штаты и Великобритания обращались с возросшими из-за Второй мировой войны высокими государственными долгами. Их сокращение было ускорено тем, что темпы инфляции в течение длительного времени были выше номинальных процентов государственного долга. См. Anne Kunze: Kalte Enteignung, Wirtschaftswoche от 9 января 2012, с. 20 и далее.

122. Корреспонденция бывшего шефа, Der Spiegel 3/2012, с. 60

123. См. Ralph Atkins: Grand duchy shows up fault lines in the eurozone, Financial Times от 23 января 2012, с. 2.

124. Такое замечательное образное выражение Экарта Лозе в портрете Йенса Вайдмана: «Одинокий борец за стабильность денег», Frankfurter Allgemeine Sonntagszeitung от 25 марта 2012, с. 4.

125. «Мы сидим в ловушке», Интервью с Гансом-Вернером Зинном, FAZ от 18 февраля 2012, с. 12.

126. Helmut Siekmann: Rechtsbrüche im Euroraum, FAZ от 25 октября 2011, с. 20.

127. О параллели смотри Norbert Häring: «Angelsächsische Tradition: Pragmatismus pur», Handelsblatt от 7 марта 2012, с. 7.

5. «Преимущества» валютного союза. Задаваясь принципиальным вопросом

1. «Я должен был продолжать еще некоторое время». Интервью с Вольфгангом Шойбле, Süddeutsche Zeitung от 19 марта 2010, с. 25.

2. Gideon Rachman: «Saving the euro is the wrong goal», Financial Times от 8 ноября 2011, с. 9.

3. Hans-Dietrich Genscher, Klaus Kinkel, Walter Scheel, Guido Westerwelle: «Das europäische Deutschland», FAZ от 12. November 2011, S. 10.

4. Sigmar Gabriel: «Was wir Europa wirklich schulden», FAZ от 13. Dezember 2011, S. 29.

5. Philip Plickert: «Der Euro gefährdet den Frieden», Frankfurter Allgemeine Sonntagszeitung от 11 декабря 2011, с. 36.

6. Martin S. Feldstein: «The Euro and European Economic Conditions», NBER Working Paper, November 2011, S. 15.

7. См. European Commission: «Green Paper on the feasibility of introducing Stability Bonds», 23 November 2011.

8. Опрос проводился среди 1250 исполнительных директоров. Pricewaterhouse Coopers: I5th Annual Global CEO Survey 2012.

9. В последнее время Швейцария и Япония охотно приводились в качестве примера того, под какое вредное для экономики давление ревальвации попала бы Германия, если бы она сохранила д-марку. Как уже говорилось, швейцарская экономика, а также и швейцарская промышленность до сих пор очень хорошо обходятся с сильным франком. Относительно трудностей Японии считается, что йена в 2012-м не так драматично отстает от уровня, который у нее был уже 20 или 30 лет тому назад: в 1989-м 100 йен стоили 1,35 д-марки, в 1999-м они стоили 1,64 д-марки, а в 2012-м, если пересчитать евро в старые д-марки, то 1,79 д-марки. За период более 20 лет это не очень большая ревальвация, если учесть, что в Японии уже в течение десятилетий почти нет инфляции. На этом фоне странно выглядит то, что Handelsblatt в передовой статье выдает ревальвацию йены за основную проблему японской экономики. Редакторы, вероятно, вообще не утруждают себя тем, чтобы просто проанализировать более продолжительные временные ряды. См. «Ende eines Exportwunders. Die Gründe für Japans Abstieg», Handelsblatt от 25 января 2012, с. 1, 6.

10. См. Renate Ohr: Braucht der Markt den Euro? FAZ от 20 октября 2011, с. 12.

11. Werner Abelshauser: «Deutschland, Europa und die Welt», FAZ от 9 декабря 2011, с. 12.

12. Thomas Mayer: «Europa braucht eine gemeinsame Zukunft», Handelsblatt от 2 января 2012, с. 20f.

13. Interview «Wir verdanken dem Euro ein Drittel des Wachstums». FAZ от 21 октября 2011, с. 15.

14. «Deutsche Exporteure hängen nicht am Euro», FAZ от 10 ноября 2011, S. 12

15. «Ein Leben nach dem Euro?» Interview mir Wolfgang Reitzle, Der Spiegel 3/2012, S. 64 и далее.

16. Vaclav Klaus: «Europa?», Nürnberg 2010, S. 78.

6. Мировой финансовый кризис, системный вопрос и чему из этого можно научиться?

1. Cм. International Monetary Fund: October 2007 Global Financial Stability Report, S. 12, http://www.imf.org/Extcrnal/Pubs/FT/GFSR/2007/ 02/pdf/text.pdf.

2. См. International Monetary Fund: апрель 2009 World Economic Outlook, с. 8, http://www.imf.org/extemal/pubs/ft/weo/2009/01/pdf/cI.pdf.

3. О тенденции к инфляции см. Thilo Sarrazin: «Der Euro. Chance oder Abenteuer?», там же, с. I27f.

4. См. Jaume Ventura: «Global Imbalances». Discussion, Paper prepared for the conference «Dollars, Debt, and Deficits – 60 Years After Bretton Woods», Madrid, Junе 2004.

5. http://www.querschuesse.de/china-mit-3047-bilIionen-dollar-an-waehrungsreserven/.

6. Statistik der amerikanischen Treasury, Stand Oktober 2011, http.7/www. treasury.gov/resource-center/data-chart-center/tic/Documents/mfh. Txt.

7. Глубокое представление о мышлении этого блистательного человека дает его автобиография «The Age of Turbulence. Adventures in a New World», New York 2007.

8. См. Deutsche Bundesbank: Finanzstabilitätsbericht 2011, там же, с. 37

9. См. там же.

10. Robert J. Shiller: «Irrational Exuberance», Princeton 2000.

11. Я был в октябре 2008-го в Вашингтоне. В местном разделе газеты Washington Post в то время описывался следующий случай: простая женщина, одинокая, не очень образованная, унаследовала от своих родителей в 1990-м не обремененный долгами дом стоимостью 150 тысяч долларов, в котором она жила. Ее банк закладывал дом чередой ипотек, которые вылились в сумму 350 тысяч. Проценты выплачивались всякий раз из новых ипотек, кредиты письменно гарантировались и передавались дальше через описанную выше цепочку. Все зарабатывали. Но платить в конце пришлось владелице дома, она потеряла дом, а последние покупатели синтетические ценные бумаги (среди них, возможно, был и немецкий земельный банк), у которых в результате оказался риск.

12. См. Robert J. Shiller: «The Subprime Solution», Princeton 2008, S. 7.

13. См. Deutsche Bundesbank: Finanzstabilitätsbericht 2011, a. a.O., Schaubild 3.4, S. 37.

14. Следующие пять лет не будут обнадеживающими. Интервью с Робертом Шиллером, Frankfurter Allgemeine Sonntagszeitung от 30 августа 2009, с. 31.

15. См. к этому IMF: World Economic Outlook September 2011, Statistischer Anhang Tabellen Al und Bl, http://www.imf.org/external/pubs/ft/ weo /2011 /0 2/ pdf/tblpartb.pdf.

16. К данным см. там же, таблица A8.

17. Nassim Nicholas Taleb: «Der schwarze Schwan. Die Macht höchst unwahrscheinlicher Ereignisse», München 2008.

18. Один банкир инвестиционного банка Лондона объяснил мне осенью 2008-го проблему на основе следующего обстоятельства дела: все послевоенные статистические данные в США показывали, что динамика цен на дома в основном определялась регионально. Если в «Расбельте» под Питсбургом случался кризис на рынке недвижимости, то резко повышалось строительство домов во Флориде. Если там не находился рантье, тогда случался бум в Калифорнии. Соответственно используемые для обеспечения ценных бумаг ипотечные кредиты регионально перемешивались, для того чтобы сбалансировать риски. Но во время кризиса однажды случилось так, что весь американский рынок домов стал развиваться в отрицательном направлении.

19. Следующие пять лет не будут обнадеживающими, там же.

20. См. Nouriel Roubini, Stephen Mihm: «Crisis-Economics. A Crash Course in the Future of Finance», New York 2010, с. 1 и д.

21. Там же, с. 3.

22. Michael Lewis: The Big Shot. Inside the Doomsday Machine, London 2010.

23. «Стартовым сигналом» послужило сочинение Франка Ширмахера: «Я начинаю верить, что партия левых права», Frankfurter Allgemeine Sonntagszeitung от 14 августа 2011, с. 17

24. Otmar Issing: Der Weg in die Knechtschaft, Frankfurter Allgemeine Sonntagszeitung от 11 декабря 2011, с. 38.

25. См. Глубокий анализ и тематические исследования, напр. Northern Rock, у Hyun Song Shin: Risk and Liquidicy, Oxford 2010, с. 171.

26. Mehr Eigenkapital, Interview mit Martin Hellwig, Wirtschaftswoche от 9 января 2012, с. 24.

27. Cм. «Crunchrime for troubled lenders», Financial Times от 19 января 2012, с. 15. Интересно, что EBA (Европейское банковское управление) так рассчитало точные требования собственного капитала, которые европейские банки должны выполнять до середины 2012-го, что при этом за основу были взяты оценки государственных облигаций по рыночной стоимости. Это не соответствует рамкам регулирования Basel II, по которым находящиеся в банках государственные облигации не являются рисковыми активами

28. Поэтому также и американский экономист и нобелевский лауреат Йозеф Штиглитц требует более высокого собственного капитала для банков, см. интервью «Германия должна брать больше долгов» в газете Frankfurter Allgemeinen Sonntagszeitung от 28 августа 2011, с. 31.

29. Следуя традиции Бундесбанка, ЕЦБ начал в 1999-м с планируемым объемом денежной массы и с планируемой инфляцией как равнозначными промежуточными целями. Тем временем анализ денежной массы и роста кредитов в ЕЦБ очень сильно утратил значение. Планируемая инфляция еще находится в центре внимания денежной политики, но сейчас все больше оттесняется второстепенными целями, такими как спасение банков и защита государственных бюджетов.

30. Oscar Jordà, Moritz H. P. Schullarick, Alan M. Taylor: «When credit bites back: Leverage, business cycles, and crises», NBER Working Paper 17621; November 2011, Abstract.

31. Там же, с. 4. См. также: «Ein Kreditexzess verschärft die Rezession», FAZ от 5 января 2012, с. 18.

32. Были и исключения, такие как главный экономист Банка международных расчетов в Базеле, Уильям Уайт, который в течение многих лет снова и снова предостерегал от ценовых и ипотечных пузырей.

33. Из-за продолжающейся политики низких процентных ставок, по мнению Дэвида Коула, директора по управлению рисками перестраховщика Swiss Re, в результате многочисленных обременений под угрозой снижающейся готовности к инвестициям в инфраструктуру снижаются платежи пенсионных фондов. Jürgen Dunsen; «Viele Reden und ein Occupy» FAZ от 19 января 2012, с. 18.

34. Deutsche Bundesbank: Finanzstabilitätsbericht 2011, там же, с. 31.

35. Сюда особенно относится задуманная покупка государственных облигаций, чтобы снизить проценты и увеличить рост. Реальные результаты спорные, но Банк Англии сам оценивает, что из-за этого инфляция повысилась на 0,75 % до 1,5 %.

См. Фондовые рынки получают выгоду от наводнения денег, FAZ от 17 февраля 2012, с. 21. В США эмиссионный банк тем временем задумывается о третьем пакете покупки государственных облигаций, чтобы еще снизить чрезвычайно низкие процентные ставки. А это ставит доллар под давление девальвации, что с точки зрения американской конкурентоспособности и затяжного дефицита доходно-расходного баланса крайне желательно. Но достаточное количество долларовой ликвидности повышает также ценовое давление в новых индустриальных странах. См. «Die Fed diskutiert eine neue Form der Lockerung», FAZ от 9 марта 2012, с. 13.

36. Во все времена научно оспаривалось, как возникают импульсы денежной политики в реальной экономике. Различные теории о трансмиссионном механизме постоянно находились в противоречии между собой и в принципе были почти неопровержимы. Соответственно всегда существовали различные точки зрения на нейтральность денег относительно экономического развития. Но верным является, однако, то, что трансмиссионный механизм вместе с институциональными типовыми условиями постоянно изменяется. Большую роль играют также ожидания и привычные формы поведения субъектов экономической деятельности. В семидесятые и восьмидесятые годы с монетаризмом Милтона Фридмана повсюду утвердился вывод, что инфляция – это всегда монетарный феномен, т. е. она не может произойти без достаточного предложения денег. Утвердился также его вывод о том, что ограничительный курс денежной политики в ходе мирового экономического кризиса значительно усиливает и продлевает кризис, а частично также является его причиной. Поэтому заполнение рынков дешевыми деньгами Центрального банка в большом количестве с 2007-го, и в первую очередь у американского эмиссионного банка, было также попыткой избежать в денежной политике ошибок мирового экономического кризиса. Крупные эмиссионные банки со своей современной денежной политикой достаточного количества денег действуют как бы вопреки прописным истинам. Покупка больших объемов государственных облигаций, для того чтобы снизить процентные ставки, что является не чем иным, как непосредственным государственным финансированием с помощью печатного денежного станка, не имеет реального теоретического обоснования. Тем временем под ключевым словом «Neortodox economics» («неортодоксальная экономика») ставится под сомнение вся господствующая экономическая наука по всему фронту. См. по этому вопросу: «Marginal revolutionaries. The crisis and the blogosphere have opened mainstream economics up to new attack», The Economist от 31 декабря 2011, с. 49. См. также: Gerald Braunberger: «Baustellen in der monetären Ökonomik», FAZ от 10 октября 2011, с. 12.

37. См. «Процентные ставки должны повыситься», интервью с Рональдом Маккинноном, который известен своими трудами по теории оптимальных экономических зон, Wirtschaftswoche от 13 февраля 2012, с. 40.

38. См. «Geld führt derzeit kaum zu Kredit». FAZ от 31 декабря 2011, с. 21.

39. Американская денежная политика оказывала дестабилизирующее влияние там, где она хотела стабилизировать в духе «great moderation». По вопросу принципиальной критики несостоятельности американского центрального банка см. George Seigin, William Lastrapes, Lawrence White: «Has the Fed Been a Failure»? Working Paper, Cato-Institute, Dezember 2010. Авторы в очень детальном исследовании долговременных «успехов» денежной политики в США приходят к выводу, что политика ФРС хотя и постоянно повышала рост цен по сравнению с периодом Золотого стандарта перед Первой мировой войной, но не стабилизировала рост экономики и занятость.

40. См. Norbert Häring: Der neue Monetarismus, Handelsblatt от 12 декабря 2011, с. 18. Цитируемый там экономист Ричард А. Вернер опубликовал в 2007-м очень просвещающую книгу: «Новая экономическая политика. Чему Европа может научиться из ошибок Японии», Мюнхен 2007. С одной стороны, эта книга представляет собой широкую кампанию против либеральной рыночной неоклассики, которая уже много десятилетий доминирует в экономическом мышлении. Читается она интересно, но убедительна лишь местами. Но содержательным является анализ, каким образом японская денежная политика своей недифференцированной экспансивной линией способствовала возникновению японского кризиса и пролонгировала его.

41. См. «Crazy aunt on the loose. For central bankers in the rich world, unconventional is the new conventional», The Economist от 7 января 2012, с. 58.

42. Gerald Braunberger: «Die Überforderung der Geldpolitik», FAZ от 20 августа 2011, с. 9.

43. См. «Dark outlook piles pressure on leaders», Financial Times от 3 ноября 2011, Special Report, с. 1.

44. См. Carmen M. Reinhart, Kenneth S. Rogoff: This Time is Different. Eight Centuries of Financial Folly, Princeton 2009, S. XXV.

45. См. там же, с. 277 и далее.

46. См. Frank Schirrmacher: Ich beginne zu glauben, dass die Linke recht hat.

47. Для примера я привожу: Jens Beckert, Wolfgang Streeck: «Die nächste Stufe der Krise», FAZ от 20 августа 2011, с. 29; Botho Strauß: «Uns fehlt ein Wort, ein einzig Wort», FAZ от 23 августа 2011, с. 31; Michael Naumann: «Auch die Linken haben nichts geahnt», Frankfurter Allgemeine Sonntagszeitung от 28 августа 2011, с. 21; Jürgen Kaube: «Die absolutistische Demokratie», FAZ от 27 сентября 2011, с. 29; Paul Kirchhof: «Jeder Schuldschein sei zernichtet», FAZ от 8 октября 2011, с. 33; Frank Schirrmacher: «Und vergib uns unsere Schulden», Frankfurter Allgemeine Sonntagszeitung от 13. November 2011, S. 23; Ernst-Joachim Mestmäcker: «Der Schamfleck ist die Geldverachtung», FAZ от 18 ноября 2011, с. 33; Michael Hudson: «Was sind Schulden?», FAZ от 3 декабря 2011, с. 33; Michael Hudson: «Der Krieg der Banken gegen das Volk», Frankfurter Allgemeine Sonntagszeitung от 4 декабря 2011, с. 28f.; Rainer Hank: «Im Namen Gottes und des Profits», Frankfurter Allgemeine Sonntagszeitung от 4 декабря 2011, с. 58; Sahra Wagenknecht: «Schluss mit Mephistos Umverteilung», FAZ от 8 декабря 2011, с. 29; Nils Minkmar: «Stellt endlich die Systemfrage!» Frankfurter Allgemeine Sonntagszeitung от 11 декабря 2011, с. 29; Niklas Maak: «Mehr Occupy wagen». Frankfurter Allgemeine Sonntagszeitung от 8 января 2012, с.19.

48. См. John Plender: «The code that forms a bar to harmony», Financial Times от 9 января 2012, с. 5; Philip Stephens: «Leaders who generate diminishing returns», Financial Times от 19 января 2012, с. 7.

49. Тем не менее 48 % немцев одобряют высказывание «Капитализм больше не подходит миру», 18 % не одобряют, 34 % воздержались от высказывания своего мнения. См. Renate Köcher: «Das Unbehagen am Kapitalismus», FAZ от 22 февраля 2012, с. 5.

50. При этом мое сочинение прагматично и ориентировано на управление. Но мне было очень весело читать о беспокойном чувстве вины и обвинениях в интервью с Петером Злотердийком, в котором он противопоставляет английскую пару понятий «Debt (долг)» и «Guilt (вина)» немецкой паре понятий «Schuld – вина» и «Schulden – долги»: Уже не пушка является больше Ultima Ratio (последним доводом) государств, а банкротство, Handelsblatt от 16 декабря 2011, с. 70.

51. Хильмар Коппер, бывший председатель Совета управляющих Дойче Банка, высказался по этому поводу очень лаконично: «Раньше я думал, что миром правит любовь. Сожалею, но это чепуха. Миром правят деньги. Деньги, алчность, жадность, это три большие постоянные величины». Интервью «Деньгам нужны законы», Der Spiegel 52/2011, с. 66.

52. «Бог – это первый кредитор собственного творения», Интервью с Элизой Клапек, Frankfurter Allgemeine Sonntagszeitung от 1 января 2012, с. 31.

53. В случае США проблема, пожалуй, самая большая. Совершенно справедливо президент Обама выступает против общего прощения долгов для несостоятельных владельцев домов. Это было бы наказанием осторожных должников и пунктуальных плательщиков. В США к тому же существует преимущество, что тот, кто передает свой дом банкам, освобождается от своего ипотечного долга, потому что при остальных кредитных договорах личная ответственность ограничивается стоимостью дома. См. Martin Sandbu: «A time for forgiveness», Financial Times от 24 декабря 2011, с. 5.

54. В среднем на каждого жителя в Германии приходится 60 тыс. евро финансового имущества, но богатые 10 % имеют в среднем 266 тыс. евро, в то время как бедные 30 % практически не имеют никакого финансового имущества. См. «Немцы становятся все богаче», FAZ от 15 сентября 2011, с. 21.

55. См. Carmen Reinhart, Kenneth Rogoff: «This Time is Different», там же, с. 99.

7. Роль государственных бюджетов

1. См. «Wissenschaftlicher Beitrat beim Bundesministerium für Wirtschaft: Realwirtschaftliche Weichenstellungen für einen stabilen Euro», Berlin November 2011. S. 14f.

2. См. «Monti sieht sich durch die Märkte in seine Reformbemühungen bestätigt», FAZ от 30 декабря 2011, с. 11.

3. См. «Preußen hat immer pünktlich bezahlt», Interview mit dem Privatbankier Friedrich von Metzler, Frankfurter Allgemeine Sonntagszeitung от 4 сентября 2011, с.33.

4. «Borussia auf Samtpfoten», Interview mit Herfried Münkler, Wirtschaftswoche от 23 января 2012, с. 30.

5. Цитируется по: Frankfurter Allgemeine Sonntagszeitung от 30 октября 2011, с. 23.

6. См. «All the right moves», Интервью с Кеннетом Рогоффом, Financial Times от 4 февраля 2005, Life & Arts, с. 3.

7. См. Otmar Issing: «Der Weg in die Knechtschaft», Frankfurter Allgemeine Sonntagszeitung от 11 декабря 2011, с. 38 и д.

8. «Евро много выдержит», интервью с Робертом Манделом, Frankfurter Allgemeine Sonntagszeitung от 4 сентября 2011, с. 36.

9. См. Carl-Ludwig Holtfrerich: «Krise, welche Krise»? FAZ от 17 июня 2011, с.9.

10. Пример: еще долгое время после введения обязательности пользования ремнями безопасности в Швейцарии доля пристегивающихся среди немецких и романских граждан показывала существенные различия: самая высокая доля использования ремня безопасности была у швейцарцев немецкого происхождения, далее за ними следовали франкоговорящие кантоны, и самая низкая доля использования ремня безопасности была в итальянском кантоне Тессин.

11. См. Sascha O. Becker, Katrin Boeckh, Christa Hainz, Ludger Wößmann: «Wie das längst untergegangene Habsburger Reich noch heute in den osteuropäischen Verwaltungen sichtbar ist». Ifo-Schnelldienst 12/2011, с. 20 и далее.

12. Осенью 2008-го я как берлинский сенатор по приглашению посольства Германии в Риме выступал с докладом перед сенаторами и высокими министерскими чиновниками по вопросу санирования бюджета Берлина. В заключительной дискуссии о возможностях реформ в обществе участники дискуссии с итальянской стороны постоянно ссылались на упоминаемое разделение на три части.

13. В восьмидесятые годы XIX века существовал следующий анекдот: один спрашивает другого: «Что такое социализм?» Другой отвечает: «Если у меня чего-то мало, а у тебя много, то мы складываем все вместе и делим поровну». Встречный вопрос: «А что, если ты все потратишь, а я нет?» Ответ: «Тогда мы опять поделим».

14. См. Rainer Hank: «Lieber verschuldet und frei als Sklave und arm», Frankfurter Allgemeine Sonntagszeitung от 12 июня 2011, с. 46; см. далее Wolfgang Uchatus: «Es begann in Italien», Die Zeit от 25 августа 2011, с. 18.

15. Экономист из Фрайбурга Бернгард Раффельхюшен некоторое время составляет так называемые балансы поколений и рассчитывает потребность в резервных фондах для уже поступивших будущих обязательств: по расчетам Раффельхюшена, к «почти 2 млрд евро, которые показывает финансовая статистика, добавляются еще 4,6 млрд евро, которые полагаются пенсионерам, больным и нуждающимся в уходе в будущем и нигде не учтены. Соответственно этому фактическая задолженность Германии составляет вовсе не 80 % валового внутреннего продукта, как официально заявляется, а 276 %». Alexander Jung: «In der Schuldenfalle», Der Spiegel 1/2012, с. 65.

16. Это ясно выражает Юрген Триттин: «Доля государственных расходов – это арифметическая величина. Но что из этого следует? Разве хорошо, когда доля государственных расходов низкая, если она была приобретена массивной задолженностью государственного сектора и частных домохозяйств, как в Соединенных Штатах? В Германии очень популярно представление, что такие высокие социальные стандарты, как в Швеции, можно комбинировать с низкими налогами, как в Америке. Но это невозможно. Поэтому нам нужно заботиться об обществе, которое финансирует себя своими доходами, а не долгами». Интервью с Frankfurter Allgemeinen Sonntagszeitung от 13ноября 2011, с. 35.

17. См. Wolfgang Schön: «Zeitenwende in der Steuerpolitik», FAZ от 23 декабря 2011, с. 12.

18. Все процитированные в этом разделе данные взяты из: Europäische Kommission: European Economic Forecast, Autumn 2011, там же из различных таблиц. Некоторые соотношения были рассчитаны мной на основе этих данных.

19. Такой сравнительный пример Эстонии и Греции показывает также пределы убедительности объяснения экономических теорий. Экономическая теория может объяснить, почему эстонская форма поведения ведет к успеху, а греческая манера поведения к неудаче. Но она не может объяснить, почему одно общество ведет себя так, а другое иначе. Кеннет Рогофф говорит по этому поводу: «Большинство экономистов пытаются решить проблемы математическими моделями и не принимают при этом во внимание стратегические аспекты, такие как власть и демократическая стабильность. Они убеждены в том, что должны становиться все лучшими математиками для все более сложных моделей, чтобы решить все проблемы. Однако это неверно. Экономика – это общественная наука. Для того чтобы найти действительно эффективные решения, она должна учитывать такие факторы, как политика и история. «Очень элегантно, но очень безуспешно», Интервью с Кеннетом Рогоффом, Handelsblatt от 23 января 2012, с. 23.

20. Gustav Seibt: Scheiternde Ökonomien. «Keine Politik kann die Gesetze der Wirtschaft aushebeln», Süddeutsche Zeitung от 4 ноября 2011, с. 13

21. См. Kurt Biedenkopf: «Die deformierte Kultur», Handelsblatt от 14 ноября 2011, с. 56.

22. Помимо этого существует институт гарантированных государством банковских займов: если, например, Италия или Греция гарантируют возмещение займов банка, то они могут быть представлены в качестве гарантий в ЕЦБ. Качество гарантий, которыми банки должны обеспечить свои займы в ЕЦБ, в некотором отношении ухудшилось. Это также часть экспансивной политики ЕЦБ. См. M. Brendel u. a.: European Bad Bank, Welt am Sonntag от 8 января 2012, с. 29.

23. См. «Grazy aunt on the loose», The Economist от 7 января 2012, с. 59.

24. См. интервью со Штефеном Кингом, FAZ от 20 января 2012, с. 23.

25. См. К различным условиям стран: «Не только государство в долговом кризисе», FAZ от 13 сентября 2011, с. 29.

26. См. McKinsey Global Institute: «Debt and deleveraging: Uneven progress on the path to growth», Januar 2012, c. 1 и далее.

27. См. там же, с. 7.

28. См. там же с. 3.

29. См. «There could be trouble ahead. Lessons of the 1930s», The Economist от 10 декабря 2011, с. 68 и д.

30. Взгляд на тогдашнюю ситуацию стал более дифференцированным. Сегодня склоняются к мнению, что рост усилили в меньшей степени попытки консолидации бюджета, чем ограничительная денежная политика, как тогда в США. Специалист по истории экономики Вернер Плумпе указывает на то, что из-за необходимости выплачивать репарации в твердой валюте для Германии был закрыт путь к девальвации. В смирительной рубашке твердой валюты он видит параллели с сегодняшней ситуацией в Греции. См. изложение у Ральфа Больмана: «Hat dieser Mann Deutschland kaputt gespart?», Frankfurter Allgemeine Sonntagszeitung от 4. марта 2012, с. 34

31. Все данные этого раздела взяты из папки документов, которые я вел в Федеральном министерстве финансов, которая содержит основные копии соответствующих операций министерской работы.

32. По Берлину данные взяты из финансовой отчетности по бюджету земли. Доля дефицита Греции была рассчитана на основе данных по соотношению к государственным расходам (таблица 17 в ежемесячном отчете Федерального министерства финансов за декабрь 2011-го) и к государственному дефициту (из осеннего прогноза Европейской комиссии).

33. Кельнская консультационная компания по вопросам капиталовложений Flossbach von Storch провела по этому вопросу моделирование. Для Греции рассчитанная «смертельная процентная ставка» составляет 5 %, для Португалии – 10,5 %, для Италии – 9 %, для Германии – 12 %. Здесь, конечно, объединяются уровень задолженности, структура сроков исполнения платежей и предположения роста. Во всяком случае, уровень «смертельной процентной ставки» находится значительно выше актуальных затрат на рефинансирование соответствующих государств зоны евро весной 2012-го. См. Dyrk Scherf: «Europa im Bann der Todeszinsen», Frankfurter Allgemeine Sonntagszeitung от 6 ноября 2011, с. 52.

34. Тем временем Федеральное министерство финансов при поддержке Ifo-института регулярно составляет долгосрочный анализ с альтернативными расчетами допустимой нагрузки на государственные финансы, при котором варьируются предполагаемые ориентировочные данные по демографии, притоку мигрантов, по рынку труда, производительности труда и по государственным расходам. Это ясно показывает необходимость действий. Расчеты при статус-кво предположениях в целом показывают более или менее быстрый рост государственной задолженности. Необходимость меньших государственных дефицитов, с нормами или без долговых обязательств, этим очень наглядно иллюстрируется. См. Bundesministerium der Finanzen: Dritter Bericht zur Tragfähigkeit der öffentlichen Finanzen, Monatsbericht des BMF Januar 2012, S. 47ff.

35. «Der Wissenschaftliche Beirat beim Bundesministerium für Wirtschaft nennt dies die Ankernorm der Staatsverschuldung, vgl. sein Gutachten Überschuldung und Staatsinsolvenz in der Europäischen Union», Berlin November 2010, s. 37.

36. См. Christian Kastrop, Gisela Meister-Scheufelen, Margaretha Sudhoff (Hrsg.): «Die neuen Schuldenregeln im Grundgesetz», Berlin 2010.

37. Вопрос о правильной циклической регулировке при применении правила задолженности является нетривиальной проблемой. Независимо от применяемого метода циклической регулировки существует значительная ненадежность оценки относительно среднесрочного развития бюджета. См. Deutsche Bundesbank: «Anforderungen an die Konjunkturbereinigung im Rahmen der neuen Schuldenregel», Monatsberichte der Deutschen Bundesbank, Januar 2011, S. 59 и далее.

38. См. о Федеральном бюджете 2012 г., о среднесрочном финансовом планировании федерации Manfred Schäfers: Scheinsolide, FAZ от 21марта 2012, с. 11.

39. Эти концепции федерального министра труда Урсулы фон Левен, которые весной 2012-го уже должны быть политически реализованы, являются точным зеркальным отражением минимальной пенсии, которая была введена в начале семидесятых годов при федеральном министре труда Вальтере Арендте и была отменена в начале девяностых годов. Она все равно съедает находящуюся под угрозой связь пенсии со взносами. Из политически понятного желания, чтобы социальное обеспечение отличалось от основного обеспечения, уровень пенсии растет. Это противоречит требованиям, вытекающим из демографического развития. При этом «нарушение системы» находится на уровне основного обеспечения, слишком высокого для учитывания разницы в заработной плате. Введенное в 2005-м «Основное обеспечение по старости» de facto было началом прощания с зависящей от дохода социальной пенсии, но политики не хотят этого признавать.

40. Бундесбанк предостерегающе пишет: «Совместимому с целью реформы установлению стартовых значений для путей снижения дефицита придается большое значение для обеспечения выравнивания бюджета 2020 года. Здесь следует избегать «эффекта прыжка с трамплина» из-за превышенного старта, который – как это часто случалось в прошлом – отодвинет консолидацию на будущее». «Die Schuldenbremse in Deutschland – Wesentliche Inhalte und deren Umsetzung», Monatsbericht, Oktober 2011, S. 386.

41. См. «Wissenschaftlicher Beirat beim Bundesministerium für Wirtschaft und Technologie: Überschuldung und Staatsinsolvenz in der Europäischen Union», Berlin, Januar 2011, S. 32.

42. См. Thilo Sarrazin: «Zur Logik der Schuldenbremse»: Christian Kastrop u. a.: «Die neuen Schulden regeln im Grundgesetz», s. 175f.

43. См. Charles B. Blankart: «Föderalismus, direkte Demokratie und Besteuerung: eine Theorie der Schweiz», Ifo-Schnelldienst 12/2011, с. 13 и д.

44. См. «Wissenschaftlicher Beirat beim Bundesministerium für Wirtschaft: Realwirtschaftliche Weichenstellungen für einen stabilen Euro», s.5f.

45. Инновационность и научно-исследовательская активность следуют за спадом экономики в Европе: «Самые высокие расходы на научные исследования и разработки (F&E) по отношению к ВВП имеет Германия и скандинавские страны с более чем или около 3 %; страны Бенилюкса, Соединенное Королевство, Ирландия, Франция, Австрия, Эстония, Словения и Кипр находятся с 2 % посредине; южные и восточноевропейские государства с 1 % или менее того завершают рейтинговый список. Сходная картина наблюдается, если сравнивать между собой число ученых и персонала, занятого в сфере научных исследований и разработок, или количество патентных заявок, там же, с. 6.

46. Результаты исследования Pisa 2009 (Международная программа по оценке образовательных достижений учащихся) также показывают постоянные различия между северными и южными европейскими странами. Количество баллов по математике: Финляндия – 541, Нидерланды – 526, Германия – 513, Франция – 497, Австрия – 496, Португалия – 487, Испания – 483, Италия – 483, Греция – 466. 25 баллов теста Pisa соответствуют разнице в успеваемости в один учебный год. Разница между Грецией и Финляндией у 15-летних школьников составляет три учебных года. См. OECD: Pisa 2009 Results, Volume I, Paris 2010, S. 135.

47. См. Florian Flachendecker: «Politische Reformfähigkeit in der Eurozone», Deutsche Bank Research от 3. Februar 2012.

48. «Китайцы в восторге от нас». Интервью с Тарман Шанмугаратнам. Die Zeit от 27 июня 2010, с. 25.

49. Цитируется по Nikolas Busse: «Langsam gewonnen, zu schnell geronnen», FAZ от 30. November 2011, S. 6.

50. European Commission: European Economic Forecast, Autumn 2011, S. 87.

51. «Merkel weist Montis Forderung ab», FAZ от 19. Januar 2012, S. 13.

52. European Commission: European Economic Forecast, Autumn 2011, S. 90.

53. «Wir wollen wissen, in was für ein Haus wir eintreten», интервью с Петром Некасом, FAZ от 14 февраля 2012.

54. См. «Frankreichs Außenhandel verzeichnet Rekorddefizit», FAZ от 8 февраля 2012, с. Ii.

55. При этом измеряемое по коэффициенту Джини неравенство доходов во Франции ниже, чем в Германии, и намного ниже, чем в Великобритании или в США. См. The French election. Squeezing the rich, The Economist от 3 марта 2012, с. 30.

56. О разнообразии миров см. Ralf Neukirch, Mathieu von Rohr: «Merkozys Männer», Der Spiegel 1/2012, с. 82 и далее.

57. К цифрам см. European Economic Forecast, Autumn 2011, с. 30. 34, 119.

58. Wolfgang Streek: «Ist Italien noch zu retten?», Frankfurter Allgemeine Sonntagszeitung от 25 сентября 2011, с. 41.

59. См. Ralph Bollmann, «Winand von Pertersdorff: Mama Mia, Italia!», Frankfurter Allgemeine Sonntagszeitung от 13 ноября 2011, с. 36.

60. Я познакомился с Марио Монти в начале 2003-го, когда в Брюсселе он был комиссаром ЕС по вопросам конкуренции, и почти целый год вел переговоры с ним, генеральным директором Лове и членами генеральной дирекции отдела конкуренции о способах поддержки Банковской ассоциации Берлина и об обязательствах комиссии ЕС. Марио Монти по своей основательности и точности казался мне немцем, только элегантнее и вежливее.

61. См. «The Iron Monti», The Economist от 28 января 2012, с. 21; The party’s over, The Economist от 3 марта 2012, с. 30.

62. См. Katharina Kort: «Der Niedergang Italiens. Die Berlusconi-Bilanz», Handelsblatt от 9 ноября 2011, с. 6 и далее.

63. «Italy rages over MPs’ salaries as austerity measures bite», Financial Times от 6 января 2012, с. 5.

64. Jörg Krämer: «Schafft es Monti?», FAZ от 30 января 2012, с. 18.

65. См. «In Italien steigt die Wut auf Deutschland», FAZ от 30 января 2012, с.11

66. См. «The wishes and worries of a parenthetic revolutionary», Financial Times от 18 января 2012, с. 7.

67. В Испании финансовые дефициты частного сектора в докризисные годы составляли 12 % ВВП, по кризисным странам: Греции, Италии, Испании, Ирландии и Португалии в среднем они составляли примерно 5 %. См. Jeder will gerade eine schwache Währung haben, интервью с Яном Хатциусом, главным экономистом Goldman Sachs, FAZ от 19 января 2012, с. 21.

68. См. Leo Wieland: «Die Spanier sparen, bis es kracht, und flüchten zu Mama», Frankfurter Allgemeine Sonntagszeitung от 15 января 2012, с.34.

69. См. European Economic Forecast, Autumn 2011, s. 111.

70. См. Gilles Moes, Peter Sidorov: «Euroraum. Ausgleich der Leistungsbilanzsalden ist möglich». Deutsche Bank Research от 22 февраля 2012. Испания даже получает доли рынка за пределами зоны евро. Ее относительное значение для испанского экспорта снижается.

71. См. там же.

72. См. Gilles Moec: «Portugal: der Weg zu einem tragbaren Schuldenstand wird schmaler», Deutsche Bank Research от 9 февраля 2012, с. 10.

73. См. Europäische Kommission: European Economic Forecast, Autumn 2011

74. Такова оценка «тройки» (неформальное название комиссии экспертов из МВФ, комиссии ЕС и ЕЦБ, которая сопровождает программы консолидации в Португалии, Ирландии и Греции) от декабря 2011. См. Gilles Moec: Portugal, там же, с. 6.

75. См. Anne Grüttner: «Wie die Chamäleons», Wirtschaftswoche от 12 марта 2012, с. 36 и далее.

76. См. «Portugals problems. The next special case?» The Economist от 4 февраля 2012, с. 25. Однако данные по экспорту последних месяцев 2011-го можно интерпретировать в том плане, что экспорт заметно оживился. См. Gilles Moes, Peter Sidorov: Euroraum. Ausgleich der Leistungsbilanzsalden ist möglich, там же, с. 5.

77. См. «Niemand hat die Absicht. Niemand!», FAZ от 11 февраля 2012, с. 12.

78. См. «Streit im EZB-Rat über griechische Umschuldung», FAZ от 18 февраля 2012, с. I.

79. Отсрочка делает положение в Греции только хуже, интервью с Ильмарсом Римсевиксом. FAZ от 17 февраля 2012, с. 12.

80. Это расчеты гейдельбергского ученого в области финансов Франца-Ульриха Виллеке. См. Die hohen Brüsseler Subventionen für Athen, FAZ от 10 февраля 2012, с. 11.

81. «Die Gesellschaft ist reifer als ihr System». Interview mit Michalis Chrysochoides, FAZ от 9 февраля 2012, с. 2.

82. См. Michael Martens: «Und täglich droht der Staatsbankrott», FAZ от 6 февраля 2012, с. 6.

83. Cerstin Gammelin: «Gescheiterte Retter», Süddeutsche Zeitung от 3 февраля 2012, с. 4.

84. «Edmond About: «Total bankrott» Griechenland, 1858, Frankfurter Allgemeine Sonntagszeitung от 12 февраля 2012, с. 37.

85. «Erschreckend wenig Fortschritte in Griechenland», FAZ от 10 февраля 2012

86. См. Michael Lewis: Boomerang. Travels in the New Third World, New York, London 2011, S. 140.

87. Цитируется по Michael Martens: Erniedrigte und Beleidigte. Die griechischdeutsche Schmähkultur blüht, FAZ от 17 февраля 2012, с. 3.

88. В преддверии решений по Греции был целый хор голосов из северных государств, которые не считали уже таким катастрофическим банкротство Греции. См. Joshua Chaffin: Athens rehearses the nightmare of a default, Financial Times от 18 февраля 2012, с. 2.

89. См. Ralph Bollmann: Ein Land ohne Staat, Frankfurter Allgemeine Sonntagszeitung от 19 февраля 2012, с. 31.

90. См. Christian Ramthun: Aufbau Süd, Wirtschaftswoche от 27 февраля 2012, с. 26.

91. Даже если бы элиты вдруг изменились, то у них бы не было того доверия, которое неoбходимо для жестких мер для реформы. Греки презирают свой политический класс и не последовали бы за ним, даже если бы он вдруг захотел чего-либо правильного. См. Tony Barber: Malignant mistrust threatens to be the death of Greece, Financial Times от 18 февраля 2012, с. 9.

92. Michael Lewis: Boomerang, там же, с. 55. Множество абсурдных, забавных и потрясающих событий и историй, которыми Майкл Льюис обосновывает свой 40-страничный анализ, он очень практичный, основательный, шокирующий и стоит того, чтобы его прочесть.

93. В феврале 2012-го в Греции почти 84 % имели плохое мнение о канцлере Германии. См. Gerd Höhler: Das Ende einer wunderbaren Freundschaft, Handelsblatt от 17 февраля 2012, с. 11.

94. См. там же.

95. Вступившая в марте 2012-го в должность новый греческий министр по вопросам развития Анна Диамандопулу (бывший комиссар ЕС) сразу же отстранила от должности из-за подозрения в коррупции весь персонал отдела инвестиций в 100 сотрудников. Это произвело большое впечатление и получило хороший отклик в газетах. Но могут ли новые работать лучше, и будут ли они менее коррумпированы? См. «Greece cracks down on graft», Financial Times от 16 марта 2012, с. 2.

96. См. «Let Greece stand on its own feet. Athen’s furure is a matter of politics, not of economics», Financial Times от 11 февраля 2012, с. 8

97. Christoph Schröder «Produktivität und Lohnstückkosten der Industrie im internationalen Vergleich», там же, с. 5.

98. Парадоксальность греческой ситуации проявляется в том, что хотя большинство греков выступают против снижения заработных плат и мер экономии, но одновременно 70 % хотят сохранить евро в качестве валюты. Вероятно, они догадываются, что этим они будут иметь еврозону как постоянного поручителя за их собственные финансовые дыры. См. Joshua Chaffin: «Athens rehearses the nightmare of a default», там же.

99. См. Europäische Kommission: European Economic Forecast, Autumn 2011, s. 107.

100. Огорчает то, что и у так называемых лиц, на которых возлагают надежды в этой стране, отсутствует какая-либо идея о том, как развитие должно идти дальше – во всяком случае, такая, которая содержала бы что-либо еще, помимо требования большей внешней поддержки. См. Портрет самого популярного весной 2012-го греческого политика Фотиса Кувелиса. Michael Martens: «Ein konzeptloser Hoffnungsträger», FAZ от 27 февраля 2012, с. 27.

101. См. Наглядно представленную ирландскую катастрофу у Michael Lewis: Boomerang, там же, с. 83 и далее.

102. Europäische Kommission: European Economic Forecast, Autumn 2011, S. 104.

103. Там же, с. 104, 107.

104. Там же и собственные расчеты.

105. См. Marcus Theurer: «Jetzt zahlen sie bar», FAZ от 17 марта 2012, с. 13. Он цитирует пострадавшую предпринимательницу: «99,9 % ирландского среднего класса хотят возвратить свои долги… мы не уклоняемся от них, после того как досталось пожить в хорошие времена». Кредитная карточка не используется. «Я сегодня плачу в основном наличными».

106. Цитату я нашел у ответственного редактора FAZ Гюнтера Нонненмахера. Он использовал ее в связи с выдвижением Иоахима Гаука кандидатом на пост президента ФРГ, См. «Nun doch Gauck», FAZ от 21 февраля 2012, с. 1.

107. Deutsche Bundesbank: «Zu den Beschlüssen der Staats – und Regierungschefs des Euro-Wahrungsgebietes und der EU-Organe» от 21 июля 2011, Monatsbericht August 2011, с. 66ff.

108. Существование такого метода имеет то преимущество, что все участники, особенно потенциальные кредиторы, с самого начала принимают во внимание возможность банкротства при своих решениях, таким образом дело не доходит до тяжелого положения с угрозой для существования, к примеру у банков, которые выдали слишком много кредитов государству, находящемуся под угрозой банкротства. Этому препятствует моральный риск. См. Wissenschaftlicher Beirat beim Bundesministerium für Wirtschaft: Überschuldung und Staatsinsolvenz in der Europäischen Union, Berlin, Januar 2011, S. l8ff. und S. 13.

109. См. Thilo Sarrazin: «Der Euro – Chance oder Abenteuer?», там же, с. 104 и далее, с. 288 и далее.

110. Wissenschaftlicher Beirat beim Bundesministerium für Wirtschaft: Überschuldung und Staatsinsolvenz, там же, с. 25.

111. «Хорошие друзья», интервью с Франсуа Олландом и Зигмаром Габриелем, FAZ от 26 марта 2012, с. 127.

112. EU-Kommission friert Fördermittel für Ungarn ein, FAZ от 23 февраля 2012, с. 11.

113. См. Thilo Sarrazin: «Der Euro – Chance oder Abenteuer?», там же, с. 286 и далее.

114. По американскому примеру см. также «Wissenschaftlicher Beirat beim Bundesministerium für Wirtschaft: Realwirtschaftliche Weichenstellungen für einen stabilen Euro», s. 17f.

115. См. Изложение калифорнийских условий и финансового положения муниципалитетов в Калифорнии у Майкла Льюиса: Boomerang, там же, с. 171 и далее.

116. Thilo Sarrazin: «Der Euro – Chance oder Abenteuer?», там же, с. 288.

117. См. Система отчетности в Европейской комиссии: European Economic Forecast, Autumn 2011, с. 50 и д.

118. Holger Steltzner: «Illusionskünstler», FAZ от 25 января 2012, с. 1.

119. См. Sven Boll u. a.: «Romanisches Tandem», Der Spiegel 4/2012, с. 68.

120. Majid Sattar: «Zusammennehmerin trifft Hinzufügerin», FAZ от 24 января 2012, с. 2.

121. FAZ от 24 января 2012, с. 1.

122. Financial Times от 24 января 2012, с. 1.

123. «Merkel beugt sich Forderungen nach größerem Euro-Krisenfonds», FAZ от 27 марта 2012, с. 1 и далее.

124. См. Wolfgang Münchau: «Europe’s bailout bazooka is proving a toy gun», Financial Times от 26 марта 2012, с. 13.

125. См. OECD für «Brandmauer» von einer Billion Euro, FAZ от 28 марта 2012, с. 9.

126. «Wissenschaftlicher Beirat beim Bundesministerium für Wirtschaft: Überschuldung und Staatsinsolvenz in der europäischen Union», там же, с. 23.

127. См. Erich Weede: «Ein Vereinigtes Europa der Narren?», FAZ от 3 февраля 2012, с. 12.

128. Chris Giles: Davos 2012. «Pessimism hangs in the mountain air», Financial Times от 25 января 2012, с. 2.

129. См. European Commission: «Greenpaper on the feasibility of introducing Stability Bonds» от 23. November 2011.

130. Cм. Georg Erber: «Eurobonds und Transferleistung innerhalb der Eurozone», Ifo-Schnelldienst 1/2012, c. l6f.

131. См. «Sachverständigenrat zur Begutachtung der gesamtwirtschaftlichen Entwicklung: Verantwortung für Europa wahrnehmen», там же, с. 109 и далее.

132. Европейская комиссия, бюджет 2012-го в цифрах от 1 февраля 2012-го. О бюджетном управлении Комиссии ЕС, в особенности об усилиях расширить возможности своих собственных задолженностей, см. Charles. B. Blankart: «Staatsverschuldung nach den EU-Gipfeln: Predige Wasser und trinke Wein!», Ifo-Schnelldienst 3/2012, S. 3ff.

133. Федеральное министерство финансов и собственные расчеты: месячный отчет январь 2012, с. 76 и собственные расчеты.

134. http://www.usgovernmentspending.com/statelocal_spending_2012 и собственные расчеты.

135. http://www.bfs.admin.ch/bfs/portal/de/index/themen/04/02/01/key/ 09.html и собственные расчеты.

136. http://www.usgovernmentdebt.us/debt_deficit_history.

137. http://www.bfs.admin.ch/bfs/portal/de/index/themen/ 18/03/blank/ key/schulden.html.

138. Федеральное министерство финансов, месячный отчет январь 2012, с. 84.

139. См. Peer Uebersax: «Erfahrungen und Lehren aus dem Fall Leukerbad», Basel 2005.

140. Для отвода европейского министра финансов Ларс Фельд Вильгельм Репке замечает: «Все центристское является предательством и насилием над Европой, в том числе и в сфере экономики». См. Lars P. Feld: «Europa in der Welt von heute», FAZ от 17 февраля 2012, с. 10.

141. См. «Wissenschaftlicher Beirat beim Bundesministerium für Wirtschaft: Realwirtschaftiche Weichenstellungen für einen stabilen Euro», там же, с. l6 и цитируемая литература.

142. http.//www.europarl.europa.eu/brussels/website/media/modul_07/Zusatzthemen/Pdf/Nettozahler.pdf.

143. См. «Wissenschaftlicher Beirat beim Bundesministerium für Wirtschaft. Realwirtschaftliche Weichenstellungen für einen stabilen Euro», там же, с. 24.

144. См. Waltraud Schelkle: «Der Fanatismus der Zentralbank», FAZ от 23 февраля 2012, с. 31.

145. Norman Lamont: «Zum Scheitern verurteilt», Handelsblatt от 8 февраля 2012, с. 56.

8. Валютный союз и будущее Европы

1. Так в конце семидесятых и начале восьмидесятых годов мы называли выступления Гельмута Шмидта о кризисном положении мировой экономики, которые неизбежно отличались повторами и затянутостью.

2. Это воспринимается также и за пределами Германии, см. «Merkel at the top», The Economist от 28 января 2012, с. 20.

3. Harald Welzer: «Keine Zeit? Die Demokratie hebelt sich selbst aus». Frankfurter Allgemeine Sonntagszeitung от 30 октября 2011, с. 23.

4. См. «Die kleinen Dinge lösen große Medienrevolutionen aus. Peter Slorerdijk im Gespräch mit Hubert Burda», FAZ от 9 ноября 2010, с. 35.

5. Так сформулировал это британский историк Арнольд Тойнби. Цитируется по Thomas Duwe: Ohne Grenzen, FAZ от 23 февраля 2012, с. 8.

6. Демографически сокращающаяся во многих странах Европа принимает переселенцев, большей частью из Турции, Африки, Ближнего и Среднего Востока. Структура этой миграции несет с собой специфические проблемы в культурной интеграции и школьной успеваемости, которые только возрастают в последующих поколениях. Переселение изменяет лицо Европы сильнее, чем любое другое развитие с конца Второй мировой войны (исключение составляет только распад Восточного блока). См. Paul Scheffer: «Die Eingewanderten. Toleranz in einer grenzenlosen Welt», München 2008; Walter Laqueur: «Die letzten Tage von Europa. Ein Kontinent verändert sein Gesicht», Berlin 2006; Christopher Caldwell: «Reflections on the Revolution in Europe. Immigration, Islam, and die West», New York 2009. Связанные с этим проблемы я рассматриваю в книге: «Deutschland schafft sich ab», München 2010.

7. Ulrich Greiner: «Europa vergisst seine kulturellen Wurzeln», Die Zeit от 29 сентября 2011, с. 3.

8. Dirk Schümer: «Am Siechbett des belgischen Patienten», FAZ от 10 января 2011, с. 25.

9. См. Thomas Darnstädt, Christoph Schult, Helene Zuber: «Ein Europa – ein Volk?», Der Spiegel 48/2011, с. 102.

10. См. Hermann Lübbe: «Abschied от Superstaat. Die Vereinigten Staaten von Europa wird es nicht geben», Berlin 1994.

11. Jürgen Habermas: «Die Krise der Europäischen Union im Lichte einer Konstitutionalisierung des Völkerrechts. Ein Essay zur Verfassung Europas, in: Zur Verfassung Europas», Berlin 2011, S. 43f.

12. «Man hat sich auseinandergelebt», Interview mit Pierre Nora, FAZ от 17 февраля 2012, с. 31.

13. См. по этому вопросу грустные сочинения двух французов, очень хороших знатоков немецкой культуры: Jacqueline Henard: «Deutsch-französische Tage», FAZ от 21 января 2012, с. Z3; Olivier Guez: «Die lieben Nachbarn», FAZ от 28 января 2012, с. 38.

14. Национальные различия часто проявляются в совершенно неожиданных местах, особенно это наглядно при гибели «Costa Concordia» в январе 2012-го – трудно вообразить, что немецкий капитан круизного теплохода не соблюдает предписания маршрута, чтобы произвести впечатление на свою находящуюся на борту подругу-блондинку из Молдавии и порадовать повара теплохода, сестра которого живет на острове Джильо, поэтому проезжает очень близко от берега и при этом еще выключает эхолот. Совершенно невозможно представить также, что немецкий капитан покидает потерпевший крушение корабль, оставив на борту пассажиров, а на суше вначале звонит своей матери. Так поступил капитан круизного теплохода «Costa Concordia» Франческо Скетино ранним вечером 13 января 2012 года, когда из-за навигационной ошибки посадил свой корабль с 4200 пассажирами на скалу близ острова Джильо около тосканского побережья, который вследствие большой пробоины быстро заполнился водой. См. Marcus Jauer: «Letzter Mann», FAZ от 21 января 2012, с. 40.

15. См. Julia Amalia Heyer, Ferry Batzoglou: «Nazi geht immer». Der Spiegel 9/2012, S. 144f.

16. Nikolas Busse: «Die Renaissance des Vorurteils», FAZ от 22 февраля 2012, с. 1.

17. Michaela Wiegel: «Zerknirscht», FAZ от 20 января 2012, с. 1.

18. См. Nils Minkmar: «Die Dialektik der hellgrauen Jacke», FAZ от 8 февраля 2012, с. 27

19. См. Hans-Olaf Henkel: «Rettet unser Geld!», München 2010.

20. Walter Russel Mead: «Der blockierte Kontinent», Handelsblatt от 10 января 2012, с. 56.

21. См. Sebastian Schoepp: «Unter dem Olivenbaum», Süddeutsche Zeitung от 11 февраля 2012, с. 13

22. Tony Corn: «Neue deutsche Illusionen», FAZ от 2 января 2012, с. 27.

23. См. Günther Nonnenmacher: «Risiko und Abenteuer», FAZ от 28 февраля 2012, с. 1.

24. См. Erich Weede: «Ein Vereinigtes Europa der Narren?», там же, с. 12.

25. Hans Willgerodt: «Mehr Europa?», in: Christian Müller, Frank Trosky, Marion Weber: «Ökonomik als allgemeine Theorie des menschlichen Verhaltens», Stuttgart 2012, с. 220 и далее.

26. Peter Watson: «Der deutsche Genius», München 2010.

27. Я разговаривал о книге с Джоном Корнблюмом, бывшим американским послом в Германии. Он обратил мое внимание на то, что полностью замалчивалось в немецких СМИ, и привел это в качестве примера нездорового, с его точки зрения, отношения немцев к самим себе.

28. Georg Paul Hefty: «Wofür dieser Staat einsteht», FAZ от 24 февраля 2012, с.1.

29. Из этого психического состояния развилась с трудом подавляемая злость многих представителей СМИ на мою книгу «Германия: самоликвидация». Как противозаконное воспринималось то, что автор придавал свое собственное значение словам «Германия» и «немецкость» и обнаружил отличия у переселенцев.

30. Роланд Тихий: «Moralische Erpressung», Wirtschaftswoche от 6 февраля 2012, с. 3.

31. Цитируется Michaela Wiegel: «Der Mutmacher», Frankfurter Allgemeine Sonntagszeitung от 12 февраля 2012.

32. Udo di Fabio: «Ewige Bindung oder flüchtige Liaison?», FAZ от 6 октября 2011, с. 8.

33. См. Peter Graf Kielmannsegg: «Abschied vom aufgeklärten Absolutismus», Frankfurter Allgemeine Sonntagszeitung от 8 января 2012, с. 11.

34. Таков комментарий Гельмута Коля о кризисе государственных долгов в зоне евро и о проблемах в Греции. См. «Как должна выглядеть Европа в будущем?» Интервью с Гельмутом Колем, Bild-Zeitung от 28 февраля 2012, с. 1.

35. Dirk Schümer: «In der Wagenburg», FAZ от 29 февраля 2012, с. 29.

36. Georg Paul Hefty: «Alles nur vorläufig», FAZ от 27 февраля 2012, с. 1.

37. Roland Tichy: «Der Euro wird zur Symbolpolitik missbraucht», Der Hauptstadtbrief, Sonderausgabe от 27 февраля 2012, с. 2.

38. Samuel Brittan: «More Europe» is a mindless slogan, not the answer to all problems», Financial Times от 16 декабря 2011, с. 11.

39. См. Jochen Bittner: «Europa wird nie bürgernah sein», Die Zeit от 29 сентября 2011, с. 3.

40. См. Hermann Lübbe: «Vereinigte Staaten von Europa?», FAZ от 4 ноября 2011, с. 31.

41. Philipp Bagus: «Europäischer Schuldensozialismus», FAZ от 7 ноября 2011, с. 12.

42. См. Heinz D. Kurz: «Von der Natur des Menschen und der kommerziellen Gesellschaft. Zum 300. Geburtstag von David Hume», FAZ от 15 апреля 2011, с. 12; Bert Losse – Urvater der Ökonomie, Wirtschaftswoche от 12 декабря 2011, с. 50ff.

43. Wissenschaftlicher Beirat beim Bundesministerium für Wirtschaft: Realwirtschaftliche Weichenstellungen für einen stabilen Euro, там же, с. 18 и далее.

44. См. Franz-Ulrich Willeke: Deutschland, Zahlmeister der EU. «Abrechnung mit einer ungerechten Lastenverteilung», München 2011.

45. См. Hans Magnus Enzensberger: «Sanftes Monster Brüssel oder die Entmündigung Europas», Berlin 2011.

46. Сюда относится, например, бессмысленная атака на немецкую двойную систему профессиональной подготовки в пользу большей академизации. См. Thomas Köster: «Weiß Brüssel, was es tut?», FAZ от 5 ноября 2011, с. 10.

47. Werner Mussler: «Europa braucht weniger Politik», FAZ от 19 августа 2011, с. 12.

48. См. «Europa. Abstieg des Westens, Aufstieg Deutschlands». Interview mit Nial Ferguson, Frankfurter Allgemeine Sonntagszdtung от 30. Oktober 2011, S. 15.

49. Michael Kelpanides: «Die europäische Quadеiratur des Kreises», FAZ от 19 января 2012, с. 10.

50. См. Klaus-Dieter Frankenberg: «Das fremd gewordene Projekt. Nur noch eine Minderheit der Deutschen sieht in Europa ihre Zukunft», FAZ от 4. Februar 2011, S. 10; Thomas Petersen: «Eine Renationalisierung des Denkens», FAZ от 20 июля 2011, с. 5.

51. См. Heinrich Wefing: «Fragt das Volk!», Die Zeit от 29 сентября 2011, с. 1.

52. См. Bruno S. Frey, Vera Z. Eichenauer: «Eine Volksabstimmung verstärkt die Schuldenbremse, FAZ от 1 марта 2012, с. Ii.

53. Так заявил судья Федерального конституционного суда Петер Хюбер, цитируется Reinhard Müller: «Zwischen Euphorie und Apokalypse», FAZ от 14 января 2012, с. 10.

54. Nikolas Busse: «Fremd und fern», FAZ от 1 марта 2012, с. 1.

55. Hans Tietmeyer: «Herausforderung Euro. Wie es zum Euro kam und was er für Deutschlands Zukunft bedeutet», München 2005, с. 307.

56. Paul Volcker: Vorwort zu David Marsh: «The Euro. The Battle for the New Global Currency», New Häven 2011, S. VIIIf.

57. Hans Tietmeyer: «Herausforderung Euro», a. a.O., S. 306.

58. Günther Nonnenmacher: «Das Paradox der Europa-Politik», FAZ от 10 декабря 2011, с. 1.

59. См. К анализу высказываний Ангелы Маркель и к исследованию дальнейшего окружения Quentin Peel: «A very federal formula», Financial Times от 10 февраля 2012, с. 7.

60. См. Heinrich August Winkler: «Europa an der Krisenkreuzung», FAZ от 13 августа 2010, с. 34.

61. Цитируется у Thomas Darnstädt u. a.: Weltmacht der Werte, Der Spiegel, 46/2011, с. 46.

62. Hans Willgerodt: Mehr Europa? S. 220.

63. Martin Wolf. «Saving the dream of centuries», Financial Times от 16 ноября 2011, с. 11.

64. Roland Tichy. «Schicksalsstunden im Euro-Land», Wirtschaftswoche от 7 ноября 2011, с. 3.

65. Hans Willgerodt: Mehr Europa? S. 221.

66. См. Reinhard Müller: «Treue und Exekution. Ein Bund von Staaten kann nur auf gemeinsamer Grundlage zusammenhalten», FAZ от 28 февраля 2012, с. 8.

67. «Der Bundesstaat ist ein Irrtum». Interview mit Udo di Fabio, Der Spiegel 52/2011. S. 38.

68. «Uns geht es noch zu gut», Interview mit Timothy Garton Ash, Der Spiegel 47/2011, S. 128.

69. См. Tony Barber: «An Alpine peak the eurozone can only aspire to attain», Financial Times от 26 ноября 2011, с. 9.

70. «Ein Präsident für Europa», Interview mit Wolfgang Schäuble, Die Zeit от 29 сентября 2011, с. 5.

71. См. «Elected, but how democratic? The EU needs more democracy – and yet the European Parliament is flawed». The Economist от 17 марта 2012, с. 29.

72. В связи с обязательными нормами ЕС национальным бюджетам критики высказывают недовольство растущим дефицитом демократии. Я вижу это в меньшей степени во вмешательстве центра, чем в замазывании ответственности на национальном уровне. См. «Angela the Lawgiver», The Economist от 4 февраля 2012, с. 26.

73. Dirk Schümer: «Europa schafft sich ab», FAZ от 30 января 2012, с. 25.

74. «Making do», Special report. The Economist от 17 ноября 2011, с. 16.

75. Это говорит главный экономист британского банка HSBC, См. Stephen King: «What Ptolemy tells us about Germany and Greece», Financial Times от 21 февраля 2012, с. 9.

76. Такова оценка Кеннета Рогоффа, «Deutschland ist Gewinner», Interview mit Kenneth Rogoff, Der Spiegel 8/2012, с. 81.

77. Это зашло уже слишком далеко, когда Handelsblatt под заголовком «Бундесбанк против ЕЦБ» ставит сенсационный подзаголовок «Одиночество Йенса В»., Handelsblatt от 7 марта 2012, с. 6.

78. «И реальный выбор должен включать возможность выхода из еврозоны. Теперь это табу было нарушено, еврозона должна начинать думать о том, как лучше организовать уход тем, кто не может или не хочет жить по германскими правилам». «Europe against the people?» The Economist от 12 ноября 2011, с. 32.

Примечания

1

Соотношение вложений капитала в ценные бумаги с фиксированным доходом (облигации привилегированных акций) и вложение в ценные бумаги с нефиксированным доходом (обыкновенные акции).

Content

Тило Саррацин
Европе не нужен евро

Предисловие

1. От немецкой валютной реформы до Европейской валютной системы – предыстория Европейского валютного союза

Бреттон-Вудская валютная система

Понятия немецкого образца: дойчемарка и экономическое чудо

Конец Бреттон-Вудской валютной системы

Кейнсианская теория терпит поражение на практике

Страны с профицитом как козлы отпущения: «теория локомотива»

Между Кейнсом и консолидацией: Последние годы социал-либеральной коалиции

Государственная задолженность, инфляция и курсы валют

2. Концепция Европейского валютного союза и ее непрочные места – инвентаризация

Предпосылки для хороших денег: Пример золотого стандарта

Стимул для единой валюты

Понятия и концепции строя

Либерализм конкуренции на Общем рынке

Маастрихтский договор

Европейская система центральных банков

Государственные бюджеты в Европейском валютном союзе

Критерии конвергенции

Предпосылки успеха и хрупкие места

Гибкие, ориентированные на конкуренцию рынки труда и товаров

Финансовая политика по Маастрихтским критериям

Независимость ЕЦБ

Исключение денежного государственного финансирования

Учитывание принципа No-Bail-Out

Санкции и возможность рассмотрения в исковом порядке нарушений договоров

3. Исполнение положений Европейского валютного союза: Что пошло не так и почему?

Недоразумения

Независимость Центрального банка

Риски «суверенного долга»

Принцип No-Bail-Out

Евро как «подарок»

Нарушения договора

Границы задолженности

No-Bail-Out

Денежное государственное финансирование

Экономические результаты

Рост и благосостояние

Занятость

Внешняя торговля, затратно-доходные балансы

Кризис платежного баланса в еврозоне и его финансирование

Инфляция и затраты на рабочую силу

Государственная задолженность

Процентные ставки

Денежная политика оказалась несостоятельной?

Национальный эмиссионный банк и «суверенный долг»

Риски денежного финансирования со стороны ЕЦБ

Возросшее давление

Распад еврозоны?

Эмиссионная и фискальная политика как важный механизм регуляции методом обратной связи

4. Европейская политика спасения и валютная политика 2009–2012 годов

Затишье перед бурей

Почему именно Греция?

Греческий вопрос sine ira et studio (без гнева и пристрастия)

Логика принципа No-Bail-Out

Логика фонда (зонтика) спасения

Очарование банкротства

Выход из евро?

Вопрос о банках

Инфекция, брандмауэр и базуки

Евробонды

Lender of Last Resort

Политика спасения и основной закон

Шестнадцать саммитов по кризису и много спасательных зонтиков

Покупка облигаций ЕЦБ: Изгнание из рая

Общая ответственность Германии: риски и вероятности

Экономическое правительство и фискальный союз

Межгосударственный договор

«Окончательный» пакет для Греции

«Большая Берта» ЕЦБ

5. «Преимущества» валютного союза. Задаваясь принципиальным вопросом

Появился бы евро, если бы мы в 1992 году знали то, что мы знаем сейчас?

Рухнет ли Европа, если рухнет евро?

Приблизится ли Германия к швейцарским условиям?

Неправомерное использование евро для целей, не связанных с валютой

Евро как катализатор европейской интеграции

Внешняя торговля и внутренний рынок

Рост экономики и занятость

Что остается?

6. Мировой финансовый кризис, системный вопрос и чему из этого можно научиться?

История кризиса

Повторяющийся каждые сто лет спад инфляции из-за глобализации

США станут должником, Китай – мировым кредитором

Легкая денежная политика, по-видимому, может быть безнаказанной

Вечный рост без кризиса

Инфляция цен на ипотеки

Subprime Loans (Ипотечные кредиты): формула богатства для всех

Крах: как испаряется капитал

Стоимость кризиса

Психология коллективного заблуждения

Уроки кризиса

Регулирование банков и финансовых рынков

Too big to fail? – Слишком большой, чтобы обанкротиться?

Отпадение регулирования рисков от требований собственного капитала

Минимальная доля собственного капитала

Вопросы оценки и составления баланса

Отделение общественных банков от инвестиционной деятельности банков

Денежная политика

Финансовая политика

Долг и долги: системный вопрос

7. Роль государственных бюджетов

Предварительное замечание

Политика формирования государственных финансов

Антропологическая константа финансовой системы

Доверие к государству и роль солидарности

Государственный дефицит и доля государственных расходов

Государственный дефицит и национальный банк

Расходно-доходный баланс, экономия и государственный бюджет

Логика продолжительности и техника оздоровления бюджета

Об основной логике концептуальной финансовой политики

О практике консолидации

Смертельная процентная ставка

Поможет ли долговой тормоз?

Взгляд на отдельные страны зоны евро

Европейская финансовая политика

Страх перед эффектом спустившейся петли

Налоговые тормоза и режим санкций

ЕФФС И ЕSМ

Евробонды и другие элементы коллективной ответственности

Фискальный союз – трансфертный союз

Что дальше?

8. Валютный союз и будущее Европы

Что такое Европа?

Европа и ее народы

Немного об истории

Взаимоотношения народов

Бегство Германии в Европу

Что такое крушение Европы?

Европа в мире

Примеры государственного строя для Европы

Европейское федеративное государство?

Перспектива

Примечания

Предисловие

1. От немецкой валютной реформы до Европейской валютной системы – предыстория Европейского валютного союза

2. Концепция Европейского валютного союза и ее непрочные места – инвентаризация

3. Исполнение положений Европейского валютного союза: что пошло не так и почему?

4. Европейская политика спасения и валютная политика 2009–2012 годов

5. «Преимущества» валютного союза. Задаваясь принципиальным вопросом

6. Мировой финансовый кризис, системный вопрос и чему из этого можно научиться?

7. Роль государственных бюджетов

8. Валютный союз и будущее Европы

Примечания