Брем Стокер

Врата жизни

© ООО «Издательство К. Тублина», 2015

© А. Веселов, оформление, 2015

* * *

Предвестие

– Лучше быть ангелом, чем Богом! – голос звенел из-за куста боярышника.

На невысоком надгробии, неподалеку от дерева, сидели юноша и девушка, они смотрели прямо в глаза друг другу, не прислушиваясь к разговору двух детей, примостившихся на ветвях. Для молодой пары это были пустые звуки, не сравнимые по значению с переживаемыми чувствами. Девушка коснулась губ пальцем, призывая молодого человека к молчанию, он кивнул. Теперь только детские голоса нарушали тишину.

Окрестный пейзаж мог бы взволновать художника-романтика: старинное приходское кладбище, низкая церковь с квадратной башней и длинными окнами со сложным переплетом. Желтовато-серый камень поизносился за долгие времена, а местами строение поросло мхом. Покосившиеся надгробия стояли плотными группами тут и там. За церковью виднелись верхушки искривленных и узловатых тисов.

В церковном дворе росло немало деревьев: с одной стороны величественный кедр, с другой – пунцовый бук. Могильные камни и памятники усопшим чередовались с полными жизни цветущими деревьями, повсюду зеленела сочная трава. В свете июньского солнца ярко сияли золотые головки ракитника. Сирень, боярышник, пучки таволги обрамляли лениво текущий ручей и источали сладкий аромат. Изжелта-серые стены крошились от старости, но их ветхость прикрывали зеленые пятна папоротника и флоксов, лук-порей и заячья капуста уступали место диким цветам, добавлявшим свои ноты в пленительный аромат превосходного летнего дня, навевающего сонную дремоту.

Среди буйного цветения юная пара на сером надгробии вовсе не казалась частью бесхитростной природы. На молодом человеке был обычный охотничий костюм: рыжеватый пиджак, белая рубашка, черная шляпа, светлые бриджи и высокие сапоги. Девушку отличали богатство и изящество наряда. Алый жакет для верховой езды, маленькая черная шляпка чуть сдвинута вперед, а из-под нее ниспадает каскад золотых волос, на шее – белый шарф, классический атрибут модного охотничьего костюма, приталенного, с блестящими золочеными пуговицами. Присев на камень, девушка чуть приподняла длинную белую саржевую юбку, приоткрыв черные сапожки. Белые перчатки из оленьей кожи с отворотами и такой же белый кожаный хлыст с рукояткой из слоновой кости с золотом дополняли блистательный облик.

Уже к четырнадцати годам мисс Стивен Норманн стала настоящей красавицей – и обещала расцвести еще ярче. Ее облик соединял в себе лучшие национальные черты: твердая линия подбородка, чуть широковатое для женщины лицо, высокий лоб и орлиный нос свидетельствовали о саксонско-нормандском происхождении. Роскошные рыжеватые волосы, пламенные и густые, как и полные, алые губы красивой формы, указывали на примесь древней северной расы островитян. А яркие черные глаза, иссиня-черные, точно вороново крыло, брови и ресницы намекали на то, что один из далеких предков-крестоносцев свою жену привез с востока. Девушка была высока для своих лет, стройна, но женственные формы тела сформировались уже довольно определенно. Длинные ноги, лебединая шея и горделивая осанка немало добавляли к ее красоте.

Да, мисс Стивен Норманн должна была вырасти в роскошную женщину. Уверенность и властность чувствовались в каждом ее движении.

Ее спутник, Гарольд Эн-Вульф, был пятью годами старше. Это преимущество, наряду с некоторыми особенностями характера, позволяло ему занимать менторскую позицию по отношению к юной девушке. Молодой человек был весьма высок, широкоплеч, но сухощав, с длинными руками и крупными ладонями. В его облике чувствовалась физическая сила, а крепкая шея и посадка головы выдавали в нем опытного спортсмена.

Молодые люди невольно прислушались наконец к разговору детей. Сквозь проем крытых ворот виднелись оставшиеся за стеной церковного двора лошади, отдыхавшие в тени кедра. Они время от времени встряхивали хвостами, отгоняя назойливых мух. Грумы сидели в седлах, ожидая хозяев, один держал поводья изящного белого арабского скакуна, а другой – вороного коня.

– Лучше быть ангелом, чем Богом!

Маленькая девочка, сделавшая это заявление, выглядела как образцовая ученица сельской воскресной школы. Голубые глаза, розовые щеки, крепкие крестьянские ноги, прямые темно-русые волосы собраны в тугой пучок и завязаны мятой лентой вишневого цвета. Даже самый скептический наблюдатель не усомнился бы в ее добром нраве и благовоспитанности. Она была уверенной, но не заносчивой, кокетства же в ней не было вовсе. Добрая деревенская девочка, которая привыкла вставать рано, чтобы помочь матери по хозяйству, светлый ангел для отца, заботливая няня для младших братьев и сестер, чистая умом и телом, основательная, веселая и полная безмятежной веры.

Ее подружка была хорошенькой, но более упрямой и страстной, менее организованной и очень, очень настойчивой. Черные волосы и глаза, смуглое лицо, крупный рот и вздернутый нос – все в ней составляло цельный образ пылкой, импульсивной натуры, не склонной к ограничениям и доводам рассудка. Однако трудно было бы сказать, как будет формироваться ее нрав по мере взросления. Казалось, она изумилась тому, что собеседница готова выбрать роль пониже статусом. Она помедлила, прежде чем ответить:

– Вовсе нет! Лучше находиться выше всех и отдавать приказы ангелам, я бы предпочла так. Не понимаю, Марджори, почему ты бы хотела получать приказы, вместо того чтобы отдавать их?

– В самом деле, Сьюзан, я бы не хотела отдавать приказы. Мне больше нравится подчиняться им. Так ужасно, если ты должен обо всем думать и помнить, принимать все решения. А кроме того, мне вовсе не хотелось бы всегда быть за справедливость!

– Почему же? – довольно резко возразила собеседница.

– Ох, Сьюзан. Ну что за радость наказывать кого-то? Ведь справедливость означает не только похвалы, но и наказания. А вот ангелы приятно проводят время, помогая людям, утешая их, они приносят свет и рассеивают тьму, дарят утреннюю росу, позволяют расти цветам, заботятся о малышах. Конечно, Бог добрый и хороший, он такой милосердный, но иногда ему приходится быть просто ужасным.

– Все равно лучше быть Богом и обладать способностью делать все, что пожелаешь!

А затем девочки спрыгнули с веток и ушли, голоса их вскоре смолкли вдали. Молодые люди, сидевшие на надгробии, некоторое время смотрели им вслед, а потом девушка произнесла:

– Какая умница эта Марджори. Но, знаешь, Гарольд, я склонна согласиться со Сьюзан.

– В чем именно, Стивен?

– Разве ты не слышал, как она сказала: лучше быть Богом и обладать способностью делать все, что пожелаешь?

– Ну, да, – заметил юноша после короткого размышления. – Теоретически это хорошо, но думаю, что скоро можно заскучать.

– Ты думаешь? Да что ты! В конце концов, что может быть лучше, чем быть Богом? Разве можно желать большего?

В голосе ее прозвучали капризные ноты, а большие черные глаза яростно сверкнули. Молодой человек улыбнулся и покачал головой, а потом мягко ответил:

– Ты ведь и сама знаешь, что это не так. В подобном желании много честолюбия, но всему есть пределы. Не уверен, что стоит пренебрегать маленькими простыми радостями. Та девочка сказала очень важные слова о том, каково это – быть справедливым.

– Не вижу в этом ничего трудного. Любой может быть справедливым!

– Прости, но многие мужские дела со стороны не кажутся слишком трудными, – он с вызовом взглянул прямо в глаза собеседнице.

– Мужские дела! – фыркнула девушка. – Можно подумать, у женщин нет никаких дел!

– Теоретически они должны быть, но на практике…

– И что ты хочешь сказать? – сама мысль о противопоставлении мужчин и женщин вызывала у нее категорический протест.

Юноша подавил усмешку и постарался отвечать спокойно и примирительно:

– Стивен, дорогая, дело в том, что всемогущий Господь установил все так, что справедливость – не та добродетель, что свойственна женщинам. Я не хочу сказать, будто женщины несправедливы, вовсе нет. Пока не затронуты интересы близких им людей, они могут быть искренне настроенными на справедливость и даже превосходить в этом мужчин. Но когда включаются эмоции, когда возникает конкретная, сложная ситуация, абстрактная справедливость становится для женщин не так уж важна…

Девушка досадливо перебила его:

– Совершенно с тобой не согласна! Конечно, отдельные женщины и в отдельных ситуациях могут вести себя по-разному, но нельзя утверждать, что нам не свойственна справедливость.

На этот раз юноша не удержался от снисходительной улыбки, заставившей собеседницу сердито нахмуриться.

– Приведу тебе примеры, – сказал он. – Ты когда-нибудь слышала о матери, которая пожелала, чтобы ее сына побили в школе?

– Дурное поведение заслуживает наказания, но это не имеет отношения к справедливости, – пожала плечами Стивен.

– Я не о том. Я имел в виду – побили в соперничестве: обошли в соревнованиях, заняли более высокое положение в учебе или обыграли в крикет, то есть в той конкуренции, которая всегда существует между мальчиками.

Девушка на мгновение задумалась, а потом ответила:

– Ну, тут ты, может, и прав. Но это всего лишь частный случай.

– Один случай, но зато универсальный. А как ты думаешь, если бы шериф Галлоуэя был женщиной, смог бы он передать собственного сына в руки палача, когда тот совершил преступление?

На это девушка ответила мгновенно:

– Конечно нет. Не думаю, что мать, родившая свое дитя, могла быть способна на такое. Но разве часто происходят в жизни такие события? Подбери другой пример.

– Есть и другие, но думаю, что с моей стороны будет не честно приводить их.

– И почему же?

– Но, Стивен, ты ведь девушка, так что лицо заинтересованное…

Она рассмеялась.

– Ну что же, даже девушка моего возраста кое-что знает и способна судить самостоятельно, не хуже иного молодого мужчины. Однако я хочу услышать твое мнение, и если буду согласна, скрывать это не стану. В этом я могу обещать тебе полную женскую справедливость.

– Если быть кратким, я бы спросил: может ли женщина быть справедливой по отношению к другой женщине или к мужчине, если дело касается ее чувств или чужой несправедливости по отношению к ней?

– Почему бы и нет? Конечно, гордость может вступить в противоречие с желанием быть справедливой, если речь идет о нанесенной обиде. Не стоит исключать и ощущение собственного превосходства.

Юноша покачал головой.

– Гордость, ощущение собственного превосходства! Разве это не одно и то же? Но так или иначе, если опираться на эти чувства, боюсь, весы Справедливости окажутся опасно неуравновешенными, а карающий меч может ранить ее саму. Мне представляется, что если тебя гордость может направлять в верную сторону, с другими так случается не всегда. Ты скорее исключение, чем правило. Но прости, мне пора, – Гарольд взглянул на часы и встал.

Стивен последовала за ним. Переложив хлыст в ту руку, которой придерживала подол, правой она взяла спутника под руку – тем мягким, грациозным жестом, который свойственен детям, доверчиво опирающимся о руку взрослого. Пара прошла через ворота, грумы подвели коней. Стивен потрепала свою лошадку по шее и дала ей кусок сахара. Затем девушка забралась в седло, опершись ножкой на крепкую руку Гарольда и слегка подпрыгнув. Юноша легко вскочил на своего коня, продемонстрировав ловкость и опыт наездника.

Молодые люди выехали на дорогу, стараясь держаться в тени, и Стивен, погруженная в свои мысли, тихо и восхищенно прошептала:

– Быть Богом и обладать даром творения!

Гарольд ехал в молчании, ощущая холодок смутной тревоги.

Глава I. Стивен

Стивен Норманн из Норманстенда оставался холостяком до зрелого возраста, пока счастливый случай не сделал его обладателем большого наследства. Поселившись в имении, он задумался о необходимости подыскать себе жену.

Еще со времени совместной учебы в колледже он поддерживал добрые отношения с ближайшим соседом, сквайром Роули. Они часто бывали в гостях друг у друга, а младшая сестра Роули – она принадлежала практически к следующему поколению, так как родилась во втором браке его отца, – привыкла обоих считать братьями. Теперь она достигла двадцатилетнего возраста и превратилась в очаровательную и по-настоящему красивую молодую женщину. В предыдущие годы дружеские отношения в компании оставались неизменными. Если бы сквайра Норманна попросили описать Маргарет Роули, он был бы немало удивлен, внезапно осознав, что речь идет не о ребенке, а о взрослой девушке.

Однако когда его мысли обратились к женитьбе, он заметил, что Маргарет полностью соответствует тому типу женщины, который его интересует. Решение было логичным, братское расположение уступило место более сильному и, вероятно, более эгоцентрическому чувству. Он сам не успел заметить, как по уши влюбился в свою симпатичную соседку.

Норманн был славным малым, крепким и красивым. К сорока годам он оставался молодым и энергичным, так что возраст его не мог смутить молодую женщину. Маргарет была искренне расположена к нему, всегда доверяла Норманну, он был для нее старшим братом, который никогда ничего не требовал и не ограничивал ее ни в чем. Она всегда была рада видеть его, а когда сосед стал уделять ей особое внимание, женская природа невольно отреагировала естественным образом.

По прошествии должного времени стало ясно, что пара ожидает ребенка. Сквайр Норманн даже не сомневался, что это будет мальчик и наследник, так что супруга, нежно любившая его, не посмела высказать ни малейшего намека на то, что, возможно, это будет все-таки девочка. Она опасалась, что будущего отца разочаровало бы любое сомнение в его твердой надежде. В итоге она так ничего мужу и не сказала. В конце концов, она ведь и сама не знала, кто родится: мальчик или девочка, шансы были равными. Посторонних сквайр и слушать не хотел, так что идея о рождении наследника глубоко укоренилась в его сознании. Ведь ему хотелось сына! Имя было выбрано заранее: вот уже несколько веков все сквайры Норманстенда носили имя Стивен, об этом свидетельствовали документы. Естественно, ожидаемый наследник тоже станет Стивеном.

Как все мужчины средних лет, женившиеся на молодых девушках, он стремился все время быть рядом с супругой. Ожидание сына и приятное общество милой Маргарет создавали вокруг сквайра безмятежную обстановку, и Норманн целиком погрузился в нее, словно в сладкий сон.

Когда же вместо сына на свет неожиданно появилась дочь, доктор и акушерка, прекрасно осведомленные о настроении хозяина дома, в первую минуту даже матери не решились сообщить, какого пола ребенок. Миссис Норманн была очень слаба, и доктор решил, что волновать ее не стоит. А вдруг мужу не удастся скрыть разочарование, и это глубоко огорчит ее и повредит здоровью роженицы? Так что доктор прошел в кабинет, где ждал вестей сквайр, чтобы поговорить с ним наедине.

– Ну что же, сквайр, поздравляю вас с рождением ребенка!

Норманн, конечно, удивился выбору слова «ребенок», но в этот момент больше беспокоился о здоровье любимой жены.

– Как она, доктор? Она в порядке?

Доктор вздохнул с некоторым облегчением. Такой вопрос несколько упрощал его задачу. Он продолжил с большей уверенностью:

– Она в порядке, хотя роды были непростыми. Пока я еще не спокоен за ее здоровье. Она слаба. Ее ничто не должно расстраивать.

Реакция сквайра была немедленной:

– Ничто не расстроит ее! А теперь расскажите: как мой сын? – последнее слово Норманн произнес с гордостью и смущением.

– У вас не сын, а дочь!

В комнате воцарилась тишина. Сквайр Норманн не произнес ни слова, но его правая ладонь, лежавшая на письменном столе, сжалась так плотно, что костяшки пальцев побелели, а вены набухли. Наконец, после долгой паузы, он произнес:

– И что же она, моя дочь, в порядке?

Доктор поспешил с ободряющим ответом:

– Она великолепна! Никогда в жизни не видел такого прекрасного ребенка. Она станет для вас гордостью и утешением!

– А что думает по этому поводу ее мать? – спросил сквайр. – Полагаю, она гордится ею?

– Она пока не знает, что это девочка. Я решил, что надо сперва поговорить с вами.

– Почему?

– Потому… потому что… Норманн, друг мой, но вы ведь знаете, почему! Вы всем сердцем ждали сына, вероятно, ваша супруга, молодая мать, может бояться вашего разочарования. Я подумал, что правильнее будет, если вы сами ей сообщите об этом, чтобы вы заверили ее, как счастливы рождением дочери.

Сквайр пристально взглянул на доктора.

– Благодарю вас, мой старый друг, мой добрый друг! Вы очень заботливы. Когда я смогу увидеть ее?

– Ей надо бы отдохнуть, но, учитывая все волнение, полагаю, не стоит откладывать. Она не успокоится, пока не увидит вас.

Норманну понадобилась вся любовь и много душевных сил, чтобы исполнить свой долг. Он склонился, нежно поцеловал жену и с заметной дрожью в голосе сказал:

– Где моя дорогая дочь, я хочу взять ее на руки, – сказал он.

На мгновение сердце матери мучительно сжалось в тревоге, что супруг ее разочарован, но его нежность и радость принесли женщине облегчение. Лицо Маргарет порозовело от удовольствия, она притянула его голову и поцеловала мужа в ответ.

– О, дорогой мой, я так счастлива, что ты доволен!

Акушерка принесла девочку и положила ее на руки отца. Удерживая малышку на одной руке, другой он сжал запястье жены, одновременно целуя бровку девочки.

Доктор мягким жестом дал ему знак, что роженице пора дать отдых. Сквайр покинул комнату, оглянувшись на пороге, чтобы еще раз улыбнуться жене.

После ужина он обсуждал с доктором разные темы, а потом внезапно спросил:

– Я полагаю, доктор, что пол первого ребенка не указывает на то, что другие дети будут того же пола?

– Конечно, нет! Иначе как бы в одной семье рождались братья и сестры. Друг мой, не стоит заглядывать так далеко. Ваша жена сейчас очень слаба. Я не вполне спокоен, и в ближайшие дни ее состояние может меняться.

Сквайр в тревоге вскочил со стула:

– Тогда чего же мы ждем? Что надо делать? Мы должны оказать ей всю возможную помощь, найти лучших на свете консультантов.

Доктор поднял руку, пытаясь остановить его.

– Пока ничего нельзя сделать. Надо просто ждать.

– Но мы должны быть готовы действовать, если ваши страхи оправдаются! Кто в Лондоне считается лучшим специалистом по таким делам?

Доктор назвал ему пару имен, и уже несколько минут спустя конный посланник скакал в Норчестер, к ближайшему телеграфу. Он должен был отправить обращение к столичным врачам и позаботиться о железнодорожных билетах для них. Тем временем доктор отправился проведать роженицу. Вернулся он бледный и взволнованный. Сердце Норманна упало, когда тот сказал:

– Ей стало хуже! Теперь я очень встревожен. Не уверен, что ей хватит сил дождаться утра.

Сквайр издал стон и с трудом проговорил:

– Могу я видеть ее?

– Пока не стоит, она уснула. Возможно, сон придаст ей сил. Но если нет…

– Если нет? – голос сквайра совершенно изменился.

– В таком случае я немедленно позову вас! – заверил его доктор, прежде чем вернуться к пациентке.

Оставшись в одиночестве, сквайр опустился на колени, закрыл лицо руками. Широкие плечи его согнулись от горя.

Прошло больше часа, прежде чем он услышал за дверью торопливые шаги. Сквайр буквально рванулся к двери.

– Ну?

– Вам стоит пойти со мной.

– Ей лучше?

– Увы, нет. Боюсь, ей остается не много. Возьмите себя в руки, друг мой! Да пребудет с вами Господь в эти горькие часы. Все, что вы можете теперь, это сделать ее последние мгновения счастливыми.

– Да-да, конечно, – голос сквайра внезапно стал удивительно спокойным, так что доктор оглянулся в недоумении и тревоге.

Когда они вошли в комнату, Маргарет дремала. Потом глаза ее открылись, она увидела у постели мужа и улыбнулась бескровными губами. Она протянула к нему руку, и он поспешил склониться к ней, опустил голову на подушку, рядом с ее лицом. Он ласково обнял жену, словно его сильные руки могли защитить ее от беды. Маргарет заговорила – тихо, с трудом переводя дыхание. Каждое слово давалось ей с большим трудом.

– Дорогой мой супруг, мне так жаль покидать тебя! Ты сделал меня по-настоящему счастливой. Я так люблю тебя! Прости меня, дорогой, за то горе, которое я тебе причиняю своим уходом. Стивен, я знаю, что ты будешь лелеять малышку – нашу девочку, когда меня не станет. У нее не будет матери, тебе придется стать для нее отцом и матерью.

– Милая моя, она будет в моем сердце каждое мгновение! Я все для нее сделаю! – сквайр с трудом сдерживал эмоции.

Она продолжала:

– И еще, дорогой мой, не печалься, что она не сын, который мог бы носить твое имя, – внезапно глаза ее засияли радостью, словно счастливая мысль придала ей толику сил: – Она для нас останется единственной, пусть она будет нашим сыном! Назови ее именем, которое мы оба так любим!

Сквайр приподнялся на локте, коснулся лежавшего рядом ребенка и заверил супругу:

– Дорогая моя, любимая жена, твоя душа будет жить в ней, и пусть она будет моим сыном и наследником, единственным сыном, который мне нужен. Всю жизнь я буду благодарить за нее всемогущего Бога. За нашего маленького Стивена, которого мы с тобой так любим!

Маргарет положила ладонь на его руку, словно устанавливая последнюю телесную связь с дражайшим супругом и новорожденным ребенком. Потом она набралась сил, подняла вторую руку и обвила шею мужа, их губы встретились в последний раз. И душа Маргарет отлетела с этим поцелуем.

Глава II. Сердце ребенка

Несколько недель после смерти жены сквайр Норманн был переполнен горем. Он отважно боролся с этим состоянием, погружаясь в рутину повседневных дел, и настолько преуспел, что смог держаться при посторонних вполне достойно и сдержанно, хотя внутри у него царила пустота.

Малышка Стивен оказалась единственным существом, способным тронуть сердце отца. Когда он брал ее на руки, все чувства его оживали, он слышал, видел, чувствовал. В эти мгновения он желал только беречь и любить ее. Постепенно между отцом и дочерью возникла особая привязанность. Если он запаздывал в детскую, девочка начинала беспокоиться, в нетерпении смотрела на дверь. И стоило ему войти, она буквально заходилась от радости.

Время летело стремительно, и Норманн судил об этом лишь по тому, как росла дочь. Сезоны посева и сбора урожая, смена времен года, события за пределами дома – ничто не привлекало его внимания. Ребенок стал для него центром мира и смыслом существования. Каждый шаг в ее развитии представлялся ему восхитительным и важным, вызывал волнение и новые мысли. Когда у дочери стали проявляться первые признаки пола, отец был совершенно потрясен, он был растерян и смущен переменами. Сперва он не замечал этого: детские платья и привычка видеть в ней малышку застилали его взор, но мало-помалу детали подсказывали ему, что происходит. Сквайр Норманн вынужден был признать, что его ребенок превращается в женщину. Пока маленькую женщину, нуждающуюся в опеке и заботе больше, чем взрослая. Она начинала искать новые приемы, не подозревая сама, что делает: легкий флирт, особая нежность и ласка, кокетливые улыбки служили пробой сил и предвестием будущего расцвета. В конце концов отец признал, что Стивен – очаровательная девушка, которая вот-вот созреет.

На первых порах ему трудно было думать о ней как о женщине. Он так долго ждал сына, так привык думать о ребенке без пола, что научиться новому образу мыслей было непросто. Затем растерянность уступила место удовольствию и гордости. Но в глубине души он так и не смог отказаться от привычного отношения к Стивен как к сыну. Все в ней напоминало ему о покойной жене, о ее глазах и мягком голосе, надеждах и чувствах, с которыми она передала ему ребенка, прежде чем покинуть этот мир. Именно это определило его отношение к дочери и подход к ее воспитанию. Если девочке предназначено было стать ему и дочерью, и сыном, она должна приобрести и мужские качества наряду с женскими. Не так уж трудно добиться этого, когда речь идет о единственном ребенке, на развитие которого не влияют ни братья, ни сестры.

Однако был человек, категорически настроенный против малейших отклонений от традиционного воспитания девочки. Это была мисс Летиция Роули, которая заняла со временем место отсутствующей матери. Летиция была молодой тетушкой сквайра Роули из Норвуда, младшей сестрой его отца. Между ней и сквайром было всего шестнадцать лет разницы. Когда скончалась вторая жена старшего Роули, Летиция, к тому времени тридцатишестилетняя старая дева, занялась воспитанием юной Маргарет, а когда та вышла замуж за сквайра Норманна, мисс Роули была просто счастлива, ведь она знала Стивена с детства. И хотя ей хотелось бы подобрать для своей подопечной жениха помоложе, она не могла сомневаться в том, что сосед – лучший из мужчин с самым достойным положением в обществе. Она заметила, что Маргарет искренне влюблена, и Летиция, так и не узнавшая радости взаимной любви, нашла удовольствие в наблюдении за романтическими отношениями, разворачивающимися у нее на глазах. Так что она смирилась с тем, что поклонник Маргарет старше, чем можно было ожидать. Новость о смерти Маргарет настигла ее во время путешествия по Ближнему Востоку. Вернувшись домой, Летиция заявила, что будет заботиться о малышке, как прежде заботилась о ее матери. Но повторить прежний опыт ей не удавалось. Она была еще не в том возрасте, чтобы поселиться в Норманстенде, не вызвав недоумения и пересудов вокруг, а сквайр Норманн и мысли не допускал, чтобы его дочь жила где-то в другом месте, вдали от него. На долю воспитательницы оставался общий контроль за обучением и развитием девочки, но из-за расстояния между ними ее участие оказалось фрагментарным и откровенно недостаточным.

При всем очаровании Стивен росла своевольной, с детства проявляя властную натуру. Это доставляло ее отцу тайное удовольствие, так как соответствовало его идее, что Стивен будет для него и дочерью, и сыном. Он даже гордился проявлениями этакой имперской воли. Детский инстинкт победителя в сочетании с женской природой придавал ей особую власть, и Стивен рано почувствовала свои возможности. Она проверяла выносливость няни, затем пробовала силы на отце, добиваясь всего, что хотела, и избегая неприятностей. Постепенно она научилась захватывать максимально возможное пространство и устанавливать свои правила.

Не то чтобы она жаждала недоступного, чего-то заведомо вне пределов досягаемости. Практичность Стивен и ее маленькие уловки стали для отца источником бесконечной радости, а поскольку желания ее обычно были весьма разумными, ему было легко и приятно исполнять их.

Мисс Роули тоже нечасто замечала за девочкой поступки, которые заслуживали осуждения. Она тщательно подбирала для подопечной гувернанток, время от времени проверяя, как идут дела с обучением Маргарет. Девочка проявляла такую искреннюю радость и доверие, что сердце Летиции таяло, а на незначительные промахи или ошибки не хотелось обращать внимания.

Однако проходило время – и очередная гувернантка в слезах отказывалась от места, несмотря на хорошую оплату и расположение нанимателей. Приходилось искать замену, но история повторялась. И все же Стивен неизменно выражала «тетушке» самую нежную любовь и привязанность, так что той не хватало духа разбираться с причинами ухода гувернанток всерьез. Девочка брала одинокую и не имевшую собственных детей женщину за руку, крепко сжимала пальчики, и любые вопросы и возможные упреки исчезали, не успев родиться.

А уж как Маргарет любила отца! Какой нежной была с ним! Несмотря на то что во многом она усвоила ухватки типичного мальчика, женское умение брать свое лаской и добротой проявилось у нее с юных лет.

Когда в семье один-единственный ребенок, трудности с его обучением не редкость. Ведь истинное образование мы получаем не из рассказанного учителем, а из собственного опыта и наблюдений, из взаимодействия с другими детьми, из подражания старшим товарищам, не слишком опережающим нас по возрасту. Дети лучше всего учатся друг у друга, естественным образом, а не в результате принуждения. Между братьями и сестрами устанавливается особая связь, более тесная и важная, чем между друзьями по играм, а потом, во взрослой жизни, этот драгоценный опыт общения неизменно оказывается полезным. У маленькой Стивен не было шанса приобретать разум у ровесников. Она получала много, щедро, но принимала это без труда и без особой благодарности – любые дары казались ей чем-то само собой разумеющимся. Она чувствовала себя очень значимой персоной, своего рода центром мира. Дети окрестных фермеров, с которыми она изредка играла, испытывали трепет перед большим домом, так что не могли вести себя свободно. Они не были на равных с дочерью сквайра, так как успели усвоить уроки почтительности. Дети соседей-дворян были малочисленны, да и жили слишком далеко, чтобы стать для Стивен настоящими друзьями. Изредка Стивен встречала их в Норчестере, в обществе, где положено было демонстрировать благонравие, а искреннее веселье и простые игры не допускались. В итоге она не могла столкнуться с противодействием, с отказом подчиняться ее прихотям. Некому было сказать ей «нет» или поставить ее на место, когда девочка переходила границы.

Итак, Стивен училась читать Книгу Жизни, но доступны ей были далеко не все страницы. К шести годам, несмотря на всю любовь и заботу близких, несмотря на мастерство учителей, она приобрела весьма своеобразный и не вполне адекватный опыт столкновения с миром. Все и всё в Норманстенде было к ее услугам. Ее научили благотворительности, и она охотно оделяла помощью больных и нуждающихся, вызывая у многих искреннее умиление. Летиция убедила ее, что давать – намного благороднее, чем получать дары. Но что означало «давать» для маленькой девочки? Отдать то, что дорого ей самой, совершить жертвенный поступок, отказать себе в чем-то… об этом она не имела понятия. Добрая и отзывчивая душа, порывистый характер располагали к ней даже посторонних людей. Однако эти же свойства порой мешали ее воспитателям увидеть таящиеся опасности. Казалось, прелестный ребенок просто не нуждается ни в ограничениях, ни в корректировке поведения.

Глава III. Гарольд

У сквайра Норманна был друг-священник, чей приход в Карстоне находился в тридцати милях от Норманстенда. Не великое расстояние для поездки по железной дороге, но в конном экипаже – это настоящее путешествие. И все же друзья находили время для встреч и воспоминаний о давних университетских годах. Сквайр Норманн и преподобный Эн-Вульф закончили Тринити-колледж в Кембридже, их дружба зародилась еще в те годы и выдержала испытание временем. Когда Гарольд Эн-Вульф приступил к служению в заводском городке в Центральных графствах, Норманн похлопотал о том, чтобы его товарищ получил должность ректора. Эн-Вульф был обременен делами, так что встречи друзей случались не часто. Усердие и авторитет ученого обеспечили преподобному возможность взять несколько частных учеников, которых он готовил к высшей школе. Когда удавалось освободиться, доктор Эн-Вульф спешил в Норманстенд, а сквайр время от времени навещал его, обычно приезжая на один день. Потом преподобный женился, у него родился сын, и семья сделала его гораздо большим домоседом. Однако когда ребенку исполнилось всего два года, миссис Эн-Вульф погибла в железнодорожной аварии, и сквайр Норманн приложил все силы, чтобы поддержать потрясенного и раздавленного горем друга, предложив ему лучший из даров – искреннее внимание и сочувствие. Потом наступил период, когда сам сквайр вступил в брак и погрузился в семейные дела, и тут уже ему потребовалось понимание и поддержка старого друга. А потом случилась новая беда, и Эн-Вульф прибыл в Норчестер, чтобы помочь с организацией похорон жены сквайра. После этого Норманн замкнулся и практически прекратил старую дружбу, и несколько лет друзья не встречались. Когда Стивен немного подросла, сквайр захотел восстановить прежние связи с миром, а поскольку он не решался и на день оставить дочку одну, без его личного присмотра, ему показалось разумным не отправляться в путешествие, а пригласить старого друга к себе в гости. Примерно через неделю Эн-Вульф появился в Норманстенде. Мужчины нашли друг друга немало изменившимися, но былая привязанность не была утрачена после долгого перерыва и тяжких переживаний.

Маленькая Стивен очаровала преподобного. Изящество и красота девочки, приветливая манера общения были бесспорными, а ей самой было интересно пробовать силу обаяния на новом человеке. Кроме того, ректор рассказал ей о весьма любопытной персоне – своем сыне. Слова эти сперва вызвали интерес, а потом настоящее восхищение. Она задавала множество вопросов, а благодарный ректор с радостью говорил о любимом мальчике. По словам преподобного, сын его был крупным и сильным, быстро бегал и отлично плавал, играл в крикет и футбол лучше всех ровесников. Глядя в светящиеся восторгом темные глаза девочки, он испытывал прилив энтузиазма, сердце одинокого отца таяло от счастья – внезапно он нашел кого-то, искренне увлеченного его разговорами о сыне. А другой отец был в упоении от того, что его дочь так взволнована и рада. Тем более что ему была симпатична сама мысль, что ей интересно слушать про крикет, футбол и прочие «мальчиковые» игры. Он одобрительно кивал, убежденный в правильном направлении ее мыслей.

Они провели в саду весь день, расположившись у ручья, вытекавшего из-под скалы, и Эн-Вульф все говорил и говорил. О потрясающем матче по крикету против «Кастра Пуерорум», в котором его сын набрал сто очков. О школьных соревнованиях, в которых он завоевал множество призов. О заплыве на реке Ислам, когда, одержав победу и уже переодевшись, он снова бросился в реку – прямо в костюме, – чтобы спасти детей, лодка которых перевернулась. О том, как пропал единственный сын вдовы Нортон, а юный Гарольд отважно нырял в глубоком водозаборе перед мельничной дамбой Карстон, где утонул кузнец Уингейт. И как после двух безуспешных попыток он настоял на третьей, хотя все отговаривали его; и как он вынес на руках ребенка – белого, словно смерть, и такого застывшего, что отогревать его пришлось в золе, в печи пекаря, чтобы вернуть к жизни.

Когда няня пришла отвести Стивен спать, девочка соскользнула с отцовских коленей, подбежала к доктору Эн-Вульфу, пожала ему руку и очень серьезно произнесла:

– До свидания! – А потом поцеловала его в щеку и добавила: – Большое спасибо вам, мистер папа Гарольда. Вы не смогли бы вскоре снова приехать к нам и рассказать о нем еще?

Вернувшись к отцу и пожелав ему спокойной ночи, она прошептала в самое ухо сквайра:

– Папочка, пожалуйста, пусть мистер папа Гарольда приезжает к нам еще, и пусть привозит с собой Гарольда!

Последнее и самое важное – о приглашении самого Гарольда – она решилась сказать в самом конце.

Две недели спустя доктор Эн-Вульф вернулся и, действительно, взял с собой сына. Стивен едва хватило сил дождаться их – как только ей сообщили новость, она просто места себе не находила от волнения. Большой мальчик, такой замечательный, занимал все ее мысли, и она целую неделю накануне визита донимала миссис Джерролд вопросами, на которые та не могла ей ответить. Наконец, долгожданный день настал, и Стивен вышла вместе с отцом к парадному входу встречать гостей. Она стояла на верхней площадке монументальной гранитной лестницы перед домом, которую во время непогоды накрывали сверху белым навесом. Девочка сжимала руку отца, а свободной ладонью приветливо помахала прибывшим.

– Доброе утро, Гарольд! Доброе утро, мистер папа Гарольда!

Дети были рады знакомству, между ними мгновенно установилась дружба. Девочку совершенно очаровал большой, сильный мальчик, почти в два раза старше ее. В ее возрасте казалось естественным открыто выражать свои чувства и прямо говорить о любви к тем, кто ее вызывал. Миссис Джерролд тоже почувствовала симпатию к этому крупному, добродушному мальчику, который обращался с ней как с леди и застенчиво краснел, выслушивая признания маленькой хозяйки, охваченной детским восторгом. Гарольд влюбился в Стивен, насколько способен был в своем юном возрасте. Его нежность можно было бы иронически назвать «телячьей», но разве может быть нечто более естественное для теленка?

По натуре Гарольд был искренним и глубоко чувствующим. Лишенный материнской любви, довольно одинокий, он быстро привязался к девочке, которая вызывала в нем смесь детской радости и каких-то новых, незнакомых еще эмоций. Он не умел выражать чувства, но сердце его было переполнено. Надо сказать, что у Гарольда не было близких друзей-ровесников: его отец много работал, брал частных учеников, и значительная часть домашних забот рано легла на плечи мальчика, лишая его возможности беззаботно играть с другими детьми. Девочек в школе не было, а у друзей доктора Эн-Вульфа были в основном сыновья, а если и были дочери, то они держались особняком. Так что опыт общения со Стивен оказался для Гарольда весьма непривычным. Он знал, как вести себя с другими мальчиками, но теперь пребывал в смущении.

Гарольду было двенадцать лет, перед поездкой отец подробно рассказывал ему о Норманстенде. Предстоящее казалось мальчику настоящим приключением: он и предвкушал, и опасался этого места. Между отцом и сыном установились отношения, основанные на любви, доверии и взаимопонимании. Потеря любимой жены обострила и укрепила привязанность преподобного к сыну. Когда он описывал мальчику, какой хорошенькой, милой и грациозной была маленькая Стивен, тот рисовал ее в своем воображении и все сильнее волновался.

И первое впечатление не обмануло его ожиданий. Он никогда уже не забыл ту встречу. Стивен была решительно настроена на то, чтобы показать гостю, на что способна. Он умел запускать воздушных змеев, плавать и играть в крикет, она этими искусствами не владела, зато уверенно держалась в седле. Она хотела показать Гарольду своего пони и продемонстрировать, как хорошо ездит верхом. Она заранее подумала, что надо найти пони и для мальчика – большого-пребольшого пони! Она даже советовалась со старшим конюхом по имени Топем. Она уговорила «дорогого папочку» разрешить ей после обеда взять Гарольда на конную прогулку. А потом с необычайной серьезностью взялась за подготовку. Она настояла на том, чтобы надеть красный костюм для верховой езды, подаренный ей отцом на день рождения, и теперь стояла на вершине лестницы во всем великолепии, сияя от счастья и гордости. Шляпки на ней не было, и прекрасные золотисто-рыжие волосы казались особенно яркими. Щеки ее тоже были пунцовыми, под стать одежде, одной рукой она крепко держалась за папину руку, а свободной приветственно помахала гостям. Девочка выглядела, как на картинке! Восхищенный отец глаз оторвать не мог от своего сокровища. Он почти забыл, что всегда хотел видеть в ней сына. Впрочем, он был доволен и тем, что удачно выбрал для нее костюм – это была его идея, сделать из дочки амазонку.

За обедом Стивен молчала; обычно она щебетала, как птичка, но тут была слишком взволнована. Кроме того, обычно ей хотелось развеселить папочку, а сегодня он был занят гостями и казался довольным. Юный Гарольд тоже не решался заговорить. И это служило для нее еще одним поводом хранить молчание: раз такой совершенный мальчик, как он, молчит, значит, это правильное поведение, и надо ему подражать.

Отправляясь вечером спать, она, как обычно, зашла к отцу, чтобы пожелать ему спокойной ночи. На этот раз она поцеловала не только своего папочку, но и «старшего мистера Гарольда», как стала теперь называть доктора, а потом, столь же непринужденно, подошла и поцеловала младшего Гарольда, который вспыхнул, как маков цвет. В первый раз в жизни его поцеловала девочка, пусть даже намного младше его.

На следующий день, с самого утра и до ночи, Стивен пребывала в состоянии непрестанного восторга. Ей было интересно все, что связано с Гарольдом, все, чем они занимались вместе. Гарольд был терпелив и добр по отношению ко всем младшим детям, а Стивен ему очень нравилась, так что он покорно следовал за ней повсюду. За этот день он окончательно влюбился в нее всем своим еще детским сердцем.

Когда пришло время прощаться, Стивен снова стояла на лестнице рядом с отцом. Экипаж с гостями достиг самой дальней точки подъездной аллеи, Гарольд махал шляпой из окошка, и вот уже они скрылись из виду. Сквайр Норманн развернулся, чтобы войти в дом, но почувствовал сопротивление детской ручки. Стивен все еще смотрела на опустевшую дорогу. Он терпеливо подождал, пока она наконец вздохнула и тоже обернулась к двери.

В тот день, прежде чем отправиться спать, Стивен забралась на колени к отцу и ласково прошептала ему на ухо:

– Папочка, а как было бы славно, если бы Гарольд смог переехать к нам насовсем. А мы можем попросить его об этом? И старший мистер Гарольд тоже мог бы приезжать. О, как жаль, что они уехали!

Глава IV. Гарольд в Норманстенде

Два года спустя юного Гарольда поразил страшный удар. После серии простуд у его отца началось воспаление легких, за несколько дней приведшее его к могиле. Сердце мальчика было разбито. С отцом его связывала настоящая, глубокая близость, теперь мир рухнул, и Гарольд почувствовал себя в совершенном одиночестве.

После похорон сквайр Норманн забрал мальчика к себе. Уже в Норманстенде они посидели в молчании, а потом сквайр взял мальчика за руку и не отпускал ее, пока тот не перестал плакать. Гарольд уже привык к другу отца, а потому не стеснялся теперь своего горя и не боялся нарушить приличия. Теперь между ними начинали устанавливаться новые отношения, и доверие, сочувствие стали первыми шагами в верном направлении.

Когда мальчик немного успокоился, Норманн сказал:

– А теперь послушай меня, Гарольд. Дорогой мой мальчик, ты знаешь, что мы с твоим отцом были старинными друзьями, и я уверен, что он бы одобрил меня сейчас. Ты должен жить у меня в доме. Я знаю, что в последние часы жизни твой отец больше всего беспокоился о твоей судьбе. И еще я знаю, что для него послужило бы утешением то, что мы станем настоящими друзьями, и что сын моего дорогого друга и для меня станет настоящим сыном. Мы уже давно знакомы, Гарольд, между нами есть доверие, надеюсь, что и родственные чувства. Вы с моей Стивен тоже подружились, и твое присутствие в доме нас с ней очень обрадует. Знаешь, в самый первый раз, когда ты гостил у нас, после вашего отъезда она говорила, как замечательно было бы пригласить тебя жить с нами.

Так Гарольд Эн-Вульф младший поселился в Норманстенде и стал членом семьи сквайра, фактически его сыном. Стивен была рада видеть друга и искренне сочувствовала его горю, однако выражала это по-своему. Встретив его, она обняла Гарольда, поцеловала и, взяв его большую и крепкую руку в обе ладони, очень тихо и мягко проговорила:

– Бедный Гарольд! Мы будем любить друг друга, ведь мы оба потеряли наших мам, а теперь ты лишился отца. Но поверь: мой дорогой папочка станет отцом и для тебя!

К этому времени Гарольду шел уже пятнадцатый год. Он был настолько образован, что уже начинал давать частные уроки. Его отец хорошо позаботился об образовании сына, дав ему знания во многих академических областях. Преуспел юноша и в спортивных занятиях. Он прекрасно ездил верхом, хорошо стрелял, фехтовал, бегал, прыгал и плавал, опережая многих ровесников.

В Норманстенде он продолжил обучение. Сквайр Норманн часто брал его с собой на верховые прогулки, на рыбалку или охоту. Стивен была слишком мала, для того чтобы стать серьезным партнером отцу в этих занятиях, составлявших обязательную часть жизни солидного землевладельца. Обосновавшись в Норманстенде, Гарольд стал давать уроки Стивен. Разница в возрасте между ними была достаточно велика, чтобы девочка слушалась старшего товарища, а особенности его характера позволяли ему уверенно руководить и ровесниками, и младшими, заслуживая уважение и у мальчиков, и у девочек. Скромность и доброта удачно сочетались в нем с решительностью и своеобразной отвагой. В школе у него случались конфликты, вызванные его принципиальной позицией и душевным благородством, побуждавшим его занимать сторону слабых. Отец всегда гордился рыцарственным поведением сына и его предельной честностью, считая это результатом частично голландского происхождения – о нем можно было судить по родовому имени: приставка Эн была искажением типичного для Нидерландов «ван». В семье было принято читать саги, усваивая гордую философию викингов.

На новом этапе жизни Гарольд быстрее взрослел и набирался опыта. Прежде он не чувствовал такого груза ответственности, полагаясь на решения отца, позволяя себе порой слабости. Но теперь ему нужно было стать сильным и самостоятельным. У него начинал формироваться мужской характер – независимый и благородный.

Но то, что было его силой, в иных ситуациях оборачивалось слабостью. И юная Стивен инстинктивно нащупала это, постепенно пытаясь контролировать старшего друга и оттачивая на нем мелкие женские хитрости. Она училась кокетничать и находить силу в нежности и видимой слабости. А он испытывал искреннее удовольствие, уступая ей, нарушая порой собственные планы ради того, чтобы побаловать свою очаровательную маленькую подружку.

Порой Гарольду приходилось нелегко, когда он исполнял прихоти Стивен, а потом прилагал усилия, чтобы исправить последствия. Мало-помалу уверенность Стивен в друге росла, он стал для нее естественной частью жизни, опорой и источником радости. Она безоговорочно верила в его преданность. И чем старше она становилась, тем крепче была ее уверенность.

Семья Норманнов по традиции заботилась о старинной церкви св. Стефана, местном приходском храме. Там, в пределах современных стен, а также древних, оставшихся частично от прежнего здания, перестроенного сэром Стивеном, знаменосцем короля Генриха VI, были похоронены все представители династии владельцев Норманстенда. Прямая семейная линия шла от первого сэра Стивена, записанного в «Книгу Страшного суда» – древнейший регистр землевладений и прочих хозяйств Британии. На церковном дворе, поближе к храму, хоронили родственников Норманнов, скончавшихся в Норчестере. Некоторые покойные удостоились особой чести быть погребенными рядом с алтарем. Внутри церкви хранились записи обо всех членах семьи Норманнов. Сквайр регулярно посещал храм и приводил с собой дочку. Одним из первых ее воспоминаний было – как она стоит на коленях рядом с отцом, а он держит ее за руку, свободной ладонью отирая слезы с глаз. Они были перед великолепным скульптурным надгробием из белого мрамора. Стивен на всю жизнь запомнила слова, сказанные тогда ее отцом: «Не забывай, дитя мое, в этом священном месте покоится твоя матушка. Когда меня не станет, а тебе понадобится утешение в беде, приходи сюда. Побудь здесь одна, открой свое сердце. Без страха и колебаний проси помощи у Бога здесь, у могилы твоей матери!»

Девочку поразила тогда серьезность отца, и она, действительно, хранила его слова глубоко в сердце. Вот уже семь столетий дети семьи Норманн приходили сюда со своими родителями, чтобы услышать нечто подобное. Это стало чем-то вроде семейного ритуала, который каждый раз, в той или другой степени, производил впечатление на юного наследника.

Когда Гарольд посещал Норманстенд еще при жизни своего отца, ему нередко доводилось бывать в этой фамильной церкви, и она ему очень нравилась. Он восхищался атмосферой древности, торжественной обстановкой и наглядной памятью прошлого. И любовь к этому месту стала еще одной ниточкой, связывавшей их с юной Стивен.

Однажды они вдвоем пришли к церкви и обнаружили дверь крипты открытой. Стивен, конечно, захотела войти, но у них не было с собой фонаря, а внутри царила тьма. Молодые люди договорились вернуться утром, захватив с собой свечи, чтобы исследовать загадочное помещение. И они осуществили этот план. Стивен в восторге заглянула в глубину и не удержалась от вопроса:

– А ты не боишься входить в крипту?

– Ничуть! В церкви, где служил мой отец, тоже была крипта, и я несколько раз посещал ее, – ответил Гарольд, невольно вспомнив, как это было в последний раз.

Воспоминания нахлынули волной: мелькающие на стенах тени от множества свечей, звук шагов тех, кто нес массивный дубовый гроб, узкую дверь в подземелье… А потом все это стихло и растаяло, и некоторое время он оставался один перед могилой своего горячо любимого отца. Сердце его разрывалось от боли, а потом он почувствовал, как на плечо опустилась теплая рука сквайра Норманна.

Юноша чуть помедлил, а потом отступил.

– Почему ты не идешь? – удивилась Стивен.

Ему не хотелось объяснять. Казалось, это будет неуместно. Он часто рассказывал подруге о своем отце, и она всегда была добрым слушателем, но здесь, у входа в мрачный склеп, он не желал ранить ее своим горем, не хотел передавать ей свои мрачные воспоминания, чтобы навсегда не связать их с этим особенным для нее местом. А пока Гарольд колебался, ему в голову вдруг пришла мысль, что несколько лишних мгновений дают возможность преодолеть боль и страх.

В этой крипте была похоронена мать Стивен, и если они войдут, девочка увидит ее надгробие – как он видел могилу своего отца. Это смутило его, он уже не считал посещение крипты удачной идеей. Та далекая крипта, в Карстоне, запомнилась ему как мрачные покои смерти. Теперь воображение оживило детскую память, и Гарольд вздрогнул, тревожась больше за Стивен, чем за себя. Он не хотел, чтобы она страдала. Как ужасно столкнуться лицом к лицу со смертью! Он припоминал, сколько раз просыпался в ужасе по ночам, представляя, как отец лежит один, в холодном, темном, покрытом пылью склепе, в гробовой тишине, во мраке, который не может рассеять ни один лучик надежды или любви! Совсем одинокий, оставленный всеми, хотя одно сердце продолжало стонать от боли и тоски по нему. Гарольд готов был на все, чтобы уберечь Стивен от подобных кошмаров. Однако он не находил повода, чтобы отказаться теперь от посещения крипты.

Гарольд задул свечу и запер замок, а потом вытащил ключ и положил его в карман.

– Пойдем, Стивен, – сказал он решительно, – давай погуляем где-нибудь в другом месте. Не стоит посещать крипту сегодня.

– Почему? – Стивен надула губки и слегка порозовела от досады.

Властная маленькая леди не желала так легко отказаться от задуманного. Она со вчерашнего дня обдумывала это приключение, а теперь все оборачивалось разочарованием, и Гарольд даже не желал дать ей объяснение. Ей не приходило в голову, что он испугался, это было бы нелепо. Но она искренне недоумевала, а загадки Стивен терпеть не могла. Ее любопытство, гордость, привычка делать по-своему… все протестовало.

– Почему нет? – настойчиво повторила она.

– Есть весьма серьезная причина, Стивен, – мягко произнес Гарольд. – Не спрашивай меня о ней, я не смогу сказать. Но поверь, я прав. Ты ведь знаешь, дорогая, я не стал бы огорчать тебя понапрасну! Я понимаю, что тебе очень хочется этого, но нам лучше не ходить туда сегодня.

Вот теперь Стивен по-настоящему рассердилась. Она умела прислушиваться к разумным доводам, но принять нечто вслепую – это противоречило ее натуре, не говоря уже о том, что в ее возрасте всем бывает трудно принимать отказ. Она уже готова была разразиться гневной отповедью, но взглянула на твердо сжатые губы Гарольда, заметила решимость на его лице и внезапно признала необходимость отступить.

– Хорошо, Гарольд, – коротко ответила она.

Однако в глубине души она сохранила твердое намерение посетить крипту при удачном стечении обстоятельств. От своих желаний Стивен отказываться не привыкла.

Глава V. Крипта

Минуло несколько недель, прежде чем Стивен представилась такая возможность. Она знала, что избежать присмотра со стороны Гарольда будет непросто, ведь он был наблюдателен, особенно если речь шла о деле, всерьез взволновавшем его подопечную. Ее доверие к Гарольду приняло странную форму недоверия ко всем остальным. А теперь, решившись ускользнуть от его внимания, она сочла разумным обратиться к людям, обычно далеким от нее, словно желая действовать наоборот, вопреки своим привычкам. «Нет хорошего или плохого, все зависит от нашего отношения!» – подумала она. Сперва намерение посетить крипту было всего лишь случайным импульсом, но, по мере того как она думала об этом и строила планы, желание росло и росло, превращаясь в какую-то одержимость. Гарольд заметил, а скорее почувствовал, что девочка что-то замышляет, и логично предположил, что это связано с криптой. Однако он решил, что лучше не заговаривать с ней на эту тему. Он надеялся, что ее желание посетить крипту со временем исчезнет само собой.

Гарольду надо было на день съездить в Карстон, чтобы уладить с поверенным отца некоторые дела. Он планировал переночевать там и вернуться верхом наутро. Стивен тут же увидела в этом свой шанс. Она решила обратиться за помощью к мастеру Эверарду, сыну банкира, недавно купившего поместье по соседству. Она пригласила юношу в гости в тот самый день, когда Гарольд планировал уехать в Карстон. В Итоне наступили каникулы, и молодой сосед (его звали Леонард) проводил их в новом имении. Стивен ни слова не сказала Гарольду о приглашении, однако миссис Джерролд случайно упомянула об этом в его присутствии. Гарольд не придал визиту соседа большого значения, хотя слегка удивился, что Стивен, обычно делившаяся с ним всеми подробностями своей жизни, не сказала об этом.

Когда Леонард прибыл, Стивен некоторое время выжидала, а потом, как бы между прочим, сообщила о намерении посетить крипту и попросила о помощи. Это показалось школьнику весьма увлекательным приключением, и они быстро обсудили, как все устроить. Единственное, о чем сожалел Леонард, это о том, что отправляется в подземелье с маленькой девочкой. Это было уколом его тщеславию, тем более что даже сама идея принадлежала ей, а не ему самому. Однако он все же сумел на следующий день завладеть ключом, а потом подождал в церковном дворе, пока к нему присоединилась Стивен, ускользнувшая от няни. Ей было одиннадцать лет, и она все больше уставала от постоянного сопровождения миссис Джерролд, так что та привыкла к внезапным исчезновениям девочки на часок и не слишком беспокоилась в таких случаях.

А тем временем в Карстоне Гарольд справился со всеми делами и следующим утром выехал в Норманстенд. Ему предстояло одолеть тридцать миль, так что после раннего завтрака, в восемь часов, он сел на своего коня Маленького Джона – отличное животное, прекрасно отдохнувшее после долгого путешествия накануне. Словно почуяв, что они возвращаются домой, конь приободрился и пошел даже веселее, чем на пути в Карстон. Настроение у Гарольда тоже было отличным. Несмотря на грустные мысли об отце и ностальгию по старому дому, юноша радовался физической нагрузке и перемене обстановки. Молодость жизнерадостна.

Едва приехав в Карстон, Гарольд посетил церковь и преклонил колени перед камнем, служившим священным напоминанием о его отце. В этот момент юноша едва сдержал слезы, но после посещения могилы испытал облегчение. Утром, перед отъездом, он снова заглянул сюда, но уже без такого острого переживания утраты. Ему показалось, что он и вправду встретился с отцом.

Когда впереди появился силуэт Норманстенда, Гарольд пришпорил коня. Ему не терпелось поскорее увидеть Стивен. На пути к дому, с крутой дороги через возвышенность Альт-Хилл, открывался вид на старинную церковь в долине – мимо нее можно было срезать, минуя Норчестер. Посещение отцовской могилы навело Гарольда на воспоминания о том дне, когда он удержал девочку от посещения местной крипты.

Некоторые мысли остаются не сформулированными, не вполне сознательными. Не отдавая себе отчет в причинах поступка, Гарольд внезапно свернул на тропу, которая вела к церкви. Открывая дверь храма, он почти ожидал увидеть Стивен, у него даже родилось смутное подозрение, что Леонард Эверард мог быть вместе с ней.

В церкви было сумрачно и прохладно. После жаркого и солнечного августовского дня казалось, что в ней царит темнота. Гарольд огляделся и испытал облегчение: церковь была пуста.

Но тут до него долетел какой-то звук – и сердце юноши похолодело. Это был приглушенный возглас страдания, словно сдавленные рыдания, а потом все стихло.

Это, несомненно, был голос Стивен. И Гарольд был уверен, что доносится он из крипты. Она ведь так хотела войти туда! Однако он не ожидал, что она решится пойти туда так скоро. Он поспешил за угол – туда, где начинался спуск к дверям крипты. Навстречу ему по лестнице метнулась фигура: мальчик в итонском пиджаке, бледный и взволнованный. Это был Леонард Эверард. Гарольд схватил его за руку.

– Где Стивен? – воскликнул он.

– Там внизу, в крипте. Она уронила свою свечу и взяла мою, а потом и ее уронила. Пустите меня! Пустите! – он попытался вырваться, но Гарольд крепко держал его.

– Где спички?

– У меня в кармане. Пустите же! Отпустите меня!

– Дай их сюда, немедленно! – резко приказал Гарольд перепуганному мальчику, а потом сам проверил его карманы.

Он отпустил Леонарда лишь после того, как нашел спички, и мальчик бросился вон. Сам Гарольд спустился по лестнице и открыл как можно шире дверь в крипту.

– Стивен, Стивен, дорогая! Где ты? Это я, Гарольд! – ответа не было.

Сердце юноши тревожно колотилось, он чувствовал, как подступает к нему холодок.

Вспыхнула спичка, Гарольд успел заметить, что крипта невелика, а на полу что-то белеет. Он шагнул вперед – осторожно, чтобы порыв ветра не задул спичку. На полу он разглядел Стивен, которая лишилась чувств перед массивным надгробием, возвышающимся на монументальном каменном основании. А потом спичка погасла. Пока горела следующая, он заметил свечу на надгробии, взял и попытался зажечь ее. Несмотря на волнение, он мог рассуждать совершенно здраво, а потому понимал, что свет – первое, что ему сейчас нужно. Фитиль был поврежден, а потому никак не загорался. Пришлось использовать еще одну спичку, на этот раз последнюю. Наконец, жир подтаял, и фитиль загорелся. Одно дело сделано. Затем он поставил свечу на крышку гроба, так что слабый, но отчетливый свет распространился по всему помещению. Гарольд наклонился и взял на руки Стивен. Она еще была без чувств, и тело ее обмякло, так что на мгновение он испугался, что она умерла. Не теряя времени, Гарольд поспешил к выходу из склепа – на свет со стороны лестницы, теперь казавшийся ему очень ярким. Удерживая девочку одной рукой, он подтянул одну из длинных подушек, лежавших на молитвенных скамьях, и бросил ее на пол, а потом осторожно опустил Стивен на эту подушку. Его переполняли нежность и жалость к девочке. Она была в этот момент такой беззащитной, такой беспомощной! Она напоминала сломанную игрушку, руки и ноги безвольно свисают, белое платье испачкано. Гарольд склонился и расправил задравшийся подол, а потом опустился на колени и убедился, что ее сердце бьется. Горячие слова благодарственной молитвы буквально вырвались из глубины души. Она жива! Пульс у девочки совсем слабый, но отчетливый. Гарольд встал и поспешил к двери, подхватив шляпу, которую прежде оставил на скамье. Он хотел принести воды. Снаружи он заметил Леонарда, но не уделил ему внимания, побежав к ручью. Он наполнил водой шляпу и поторопился назад, в церковь. Стивен уже очнулась и теперь сидела на подушке, а Леонард поддерживал ее.

Гарольд был и рад, и разочарован. Он бы предпочел не видеть Леонарда рядом с ней. Он не забыл белое лицо мальчика, который удрал из крипты, бросив Стивен одну, на полу склепа, без чувств, а потом просто воспользовался ситуацией, пока Гарольд бегал за водой. Впрочем, юноша отмахнулся от этой мысли и подошел к девочке, помог ей подняться, чтобы вывести ее на свежий воздух. Он решил, что вид неба, зелени станут лучшим лекарством от пережитого ею страха. Он взял ее на руки, как бывало прежде, пока она была совсем маленькой и уставала на прогулке, и понес к выходу. Она обняла его за шею и склонила голову на его плечо. Этот жест выражал доверие и привязанность. Она словно признавала его силу и готова была принять защиту и заботу. С каждой минутой к ней возвращалось присутствие духа, последствия обморока проходили, хотя глаза девочки все еще были полуприкрыты. Первыми чувствами, которые она испытала, были вина и раскаяние. Появление Гарольда живо напомнило ей о том, что он возражал против посещения крипты, а она его обманула, зная, что он не одобрит ее поступок. Но в присутствии Леонарда, который шел следом, она не хотела говорить с Гарольдом о том, что случилось и что она теперь чувствует. Однако тяга к справедливости побуждала ее завести разговор на другую тему, о самом Леонарде.

– Не сердись на Леонарда, это не его вина. Это я все придумала! – благородно заверила она Гарольда, не зная, что тот возмущен не столько присутствием мальчика в крипте, сколько его бегством оттуда и тем, что он оставил спутницу в беде.

Вслух Гарольд сказал:

– Я не виню его за то, что он пошел с тобой!

Леонард был готов защищаться, он ждал упреков. Он считал, что самозащита – долг молодого джентльмена. Кроме того, он был уверен, что его собственная безопасность важнее всего.

– Я пошел за помощью, – торопливо выпалил он. – Ты уронила свечу, я же не видел ничего в темноте. Это ты настояла на том, чтобы пойти в эту крипту!

Стивен издала тихий, долгий стон, заставивший сердце Гарольда мучительно сжаться. Она вновь опустила голову ему на плечо. Гарольд через плечо бросил Леонарду яростным шепотом, стараясь, чтобы его не слышала девочка:

– Ступайте прочь! Вы уже достаточно натворили. Уходите! – а когда мальчик попытался возражать, энергично добавил еще раз: – Уходите!

На этот раз Леонард послушался и поспешил к поросшим мхом воротам, а потом остановился в ожидании там, на почтительном расстоянии.

Стивен заметно дрожала, прижимаясь к Гарольду, она явно была на грани истерики. Потом ей не хватило сил сдерживаться. И она разрыдалась.

– О Гарольд! Это было ужасно! Я даже не думала, что моя дорогая мамочка похоронена там. Когда я прочитала ее имя на том надгробии, оно было прямо передо мной… Я смахнула пыль и сразу увидела ее имя: «Маргарет Норманн, 22 года». Это было невыносимо. Она была такой молодой, всего в два раза старше, чем я сейчас! И она лежит теперь в ужасном темном месте, среди пыли и паутины. О, Гарольд, Гарольд, как можно об этом думать? И я ведь не видела ее и никогда не увижу, никогда!

Гарольд попытался успокоить ее, поглаживая по плечу. Решимость совсем оставила девочку, она казалась теперь маленьким ребенком. Но потом характер начал брать свое. Она не спрашивала Гарольда, как оказалась наверху в церкви, хотя потеряла сознание в крипте. Вероятно, она думала, что ее вынес оттуда Леонард, а благодарила Гарольда за храбрость она из вежливости и благодарности за то, что он не ругает ее теперь. Она наконец собралась с силами и смогла идти сама. Когда они приблизились к воротам, Леонард сделал шаг навстречу, но прежде чем он успел заговорить, Стивен поблагодарила и его. Он позволил ей это, хотя и покосился на суровое лицо Гарольда и заметил насмешку на его губах. А потом Леонард поспешил откланяться. Он шел домой, испытывая горечь и досаду, пылая жаждой мести за пережитое унижение.

В парке Стивен попыталась отряхнуть грязь с платья, Гарольд старался помочь ей, но все было напрасно – белое платье тут и там было покрыто пятнами земли, насквозь проникшей сквозь тонкий муслин. Едва оказавшись дома, девочка поторопилась по лестнице к себе, пока никто не встревожился, увидев ее в таком состоянии.

На следующий день они с Гарольдом пошли прогуляться. Оставшись наедине, вдали от тех, кто мог бы случайно услышать их разговор, Стивен сказала:

– Я всю ночь думала о бедной маме. Конечно, я понимаю, что нельзя забрать ее из крипты, она останется там. Но ведь вся эта грязь – там не обязательно должно быть так ужасно. Я прошу тебя пойти со мной туда через некоторое время. Я боюсь вновь оказаться там одна. Мне хотелось бы отнести ей цветы, убраться там хоть немного. Ты пойдешь со мной на этот раз? Теперь я понимаю, Гарольд, почему ты не пускал меня туда. Но сейчас все изменилось. Это уже не любопытство. Я чувствую, что это мой долг. Что скажешь?

Гарольд спрыгнул с невысокой ограды парка, отделявшей лужайку от оврага и раскинувшегося за ним красивого ландшафта[1], и протянул руку девочке, чтобы помочь и ей спуститься.

– Идем, давай пойдем туда сейчас! – предложил он.

Стивен взяла его за руку и, пока они пошли по тропе, чуть заметно прижималась к нему, робея и в то же время чувствуя себя под надежной защитой. По дороге они заглянули в ту часть сада, которую она называла своей собственной, чтобы собрать цветы – Стивен выбирала исключительно белые. Наконец они оказались вновь перед старинной церковью. Дверь была открыта.

Гарольд достал из кармана ключ от крипты – это удивило девочку и несколько отвлекло от переживаний, связанных с предстоящим возвращением в склеп. Она молча наблюдала за тем, как ее друг отпирал дверь крипты. Внутри, в специальных кронштейнах, она увидела несколько свечей в стеклянных футлярах, оберегавших их от сквозняка, а также коробки спичек. Гарольд зажег три свечи, одну оставил в кронштейне, а две другие взял в руки. Стивен крепко прижимала к груди букет правой рукой, а левой приняла у Гарольда свечу. Сердце девочки бешено колотилось, когда она шагнула внутрь крипты.

Для того чтобы дать ей время освоиться, Гарольд принялся рассказывать о крипте в церкви его отца, о том, как навещал его могилу, как стоял на коленях перед ней. Стивен была тронута, ее волнение не стало меньше, но теперь она переключилась на другую тему, задумалась о чувствах своего друга, а не только о своих. Мало-помалу глаза ее привыкли к сумраку, она стала различать детали: контуры помещения, своды, ряды массивных каменных гробов вдоль дальней стены. Она с удивлением обнаружила, что самый новый из них уже очищен от пыли и паутины, столь напугавших и огорчивших ее в прошлый раз. Осмотревшись, она отметила еще кое-что: кто-то смел паутину и со стен и сводов, подмел пол. Стивен сделала несколько шагов к могиле матери и опустилась на колени. Гарольд также встал на колени рядом с ней. Некоторое время они молча, сосредоточенно молились. Затем девочка встала и положила букет на крышку гроба – туда, где, как ей казалось, должно было находиться материнское сердце. Когда она обернулась к Гарольду, он увидел, что по лицу ее текли слезы. Стивен шагнула вперед и положила голову ему на грудь. Она не могла дотянуться и обнять его за шею, он был слишком высок для нее, и тогда юноша сам приобнял девочку, нежно, по-братски. Теперь она была спокойна и тиха, пароксизм горя миновал. Оторвавшись от Гарольда, она взяла его за руку, и они вместе поднялись по лестнице в церковь. Не отпуская ладонь девочки, чтобы не потревожить ее и не разорвать образовавшуюся между ними связь, Гарольд погасил свечи и запер дверь крипты.

Несколько мгновений спустя она отпустила его, развернулась, серьезно взглянула прямо в его глаза и медленно, почти торжественно произнесла:

– Гарольд, это ведь ты очистил крипту от грязи?

С внезапным смущением он ответил:

– Я знал, что ты непременно захочешь пойти!

Она взяла его за руку и, прежде чем он успел понять, что она намерена сделать, поднесла ее к губам и поцеловала, а потом нежно проговорила:

– О, Гарольд! Ни один брат на свете не мог бы быть добрее, чем ты. Мы… – она всхлипнула, – мы обе благодарны тебе: мы с мамой!

Глава VI. Поездка в Оксфорд

Важные перемены в доме произошли, когда Гарольд приступил к учебе в Кембридже. Его отец всегда мечтал об этом, и сквайр Норманн был настроен исполнить желание покойного друга и направить юношу именно в этот университет. Гарольд поступил в Тринити-колледж, который закончил его отец, и, естественно, ему предстояло жить там в течение семестров.

Стивен было уже почти двенадцать, ее круг общения был ограничен из-за замкнутого образа жизни семьи, однако у нее все же появились друзья. В основном это были дети соседей и знакомых отца, которые составляли ей компанию с самого детства, те, с кем она играла в прошлые годы. Стивен никогда не забывала, что папочка ждет от нее успехов в спортивных занятиях, крепости и отваги. И, по мере развивавшейся в ней женственности, она все меньше хотела быть мальчиком, а не девочкой. Таким образом, ей удавалось хорошеть и становиться милой и привлекательной, не утрачивая определенных черт, характерных для ровесников мужского пола.

Среди друзей Гарольда, приезжавших с ним на каникулы, был и Леонард Эверард – теперь высокий и красивый юноша. Он был одним из тех молодых людей, что рано формируются и избавлены природой от нескладности, свойственной переходному возрасту. Отличная фигура, хорошо подобранная одежда, подвижность и ловкость – все в нем привлекало внимание и радовало глаз. В играх он легко брал верх над сверстниками, словно это не требовало от него никаких усилий, получалось само собой. Успех во всех сферах деятельности придавал ему некоторое высокомерие и небрежность, но очарование юноши смягчало то, что могло бы производить негативное впечатление. В его присутствии многим казалось, что в комнате стало светлее, как будто в нее, вместе с Леонардом, ворвался луч света.

Стивен разделяла общее восхищение молодым человеком. Его юность, красота и складность оказывали на нее сильное действие. Как показало дальнейшее развитие событий, ее сердце не было поражено – стрелы Купидона были предназначены для более зрелых жертв. Но откровенное мужское превосходство Леонарда и само то, что он был несколькими годами старше, в сочетании с его поразительной уверенностью в себе и нежеланием или неумением учитывать ее чувства (или чьи бы то ни было), ставили его в особое положение в глазах Стивен. Она просто не знала, как с ним обращаться, а потому невольно уделяла больше внимания, чем остальным. Первым шагом стало осознание, что во многих отношениях они не ровня; затем она обнаружила – скорее уловила интуитивно, чем сформулировала для себя словами, – что он имеет на нее больше влияния, чем она на него. Склонность героизировать малознакомого человека тоже сыграла свою роль – а Леонард был подходящей моделью для игры воображения. Давний эпизод в крипте Стивен истолковала неправильно, полагая, что он спас ее, вынес наверх, к свету. Он был сильным, отважным и решительным в момент ее слабости! Скромное благородство Гарольда стало причиной ее заблуждения и неверной оценки характера соседа.

Ничего удивительного, что она считала компанию красивого, властного и обаятельного юноши своего рода удачей и радостью для себя. Виделись они нечасто, так что устать от его самомнения она не успевала, а слабости не замечала. Глубоко укоренившийся эгоизм Леонарда ускользал от внимания совсем не глупой девушки. Но, в конце концов, он был всего лишь мимолетным явлением в ее жизни, наполненной впечатлениями и интересами. Семестр сменял семестр, одни каникулы приходили вслед за другими, принося сезонные развлечения, порой общие с симпатичным соседом. Собственно, больше и говорить было не о чем.

Отношения Стивен и Гарольда не претерпели изменений. Он был человеком постоянным и сдержанным, но по мере взросления детская привязанность к маленькой подружке перерастала для него в чувства более глубокие и серьезные. Однако они не находили внешнего выражения. Он оставался для Стивен преданным и надежным другом, защитником, но не искал награды и даже не надеялся на нее. Гарольд охотно исполнял ее желания, угадывая их с полунамека. Он забавлял и радовал ее, и каждые каникулы становились для обоих возвращением в детство, в старую жизнь. Оба жили прошлым и наслаждались им.

Среди неизменных вещей из прошлого был костюм Стивен для верховой езды. Алое платье она надевала редко, только по особым случаям, так как понимала, что это не обычная одежда, а своего рода церемониальное одеяние. С ним были связаны семейные традиции, и Стивен дорожила ими.

В один из таких особых дней они с Гарольдом и оказались на церковном дворе, где услышали разговор девочек о том, что лучше: быть Богом или ангелом.

Когда Стивен исполнилось шестнадцать, она отправилась в гости в Оксфорд. Она остановилась в Сомервилле у миссис Эгертон, давней подруги ее матери, теперь занимавшей в этом колледже пост профессора. Стивен сразу отослала назад сопровождавшую ее горничную, так как обнаружила, что у девушек в университете личной прислуги нет. Было условлено, что она поживет в Оксфорде несколько недель. Стивен сразу влюбилась в это место, в особый, непривычный для нее образ жизни, и всерьез задумалась о поступлении в колледж. Она решила поговорить на эту тему с отцом, понимая, что он наверняка захочет исполнить ее желание, он всегда так поступал. Но затем она вдруг подумала, что он останется дома совсем один, и это заставило ее сердце мучительно сжаться. Он ведь и сейчас один! Прошло уже немало дней с ее отъезда, они впервые расстались! Стивен привыкла быстро принимать решения; возвращаться – значит возвращаться. Нет смысла тянуть с этим. Ей хватило нескольких часов, чтобы завершить визит и, несмотря на возражения миссис Эгертон, отправиться поездом домой, в Норчестер.

В поезде она задумалась о впечатлениях от краткого пребывания в университетском городе. Все там было для нее новым, странным и восхитительным, а эмоции захватывали так сильно, что не было сил осмысливать их. Ее мозг впитывал и поглощал увиденное и услышанное, чтобы потом, в спокойной обстановке, разобраться с приобретенными сокровищами и превратить их в опыт. В Оксфорде никто не направлял мысли Стивен, и ее впечатления оказались глубоко личными и несколько хаотичными. Конечно, миссис Эгертон умела находить общий язык с подопечными девушками, вести их сквозь горы и моря интеллектуальных и моральных трудностей окружающего мира. Она дала несколько уроков и Стивен, рассказав ей о современных спорах и актуальных темах, обсудив сложные этические и социальные вопросы. В основном они беседовали во время прогулок: миссис Эгертон обращала внимание юной гостьи на архитектурные памятники, беседовала с ней об истории и современности. Стивен оказалась превосходной ученицей, жадно ловившей информацию и свежие идеи. Однако перед ней разворачивались спонтанные картины жизни, превратившиеся в иные уроки, открывшие ей глаза на неведомые ранее проблемы. Вероятно, человек постарше и опытнее не заметил бы то, что бросалось в глаза девушке. Она подмечала самоуверенность и доминирование молодых мужчин, собиравшихся группами и бродивших свободно в парках, на улицах. Она удивлялась тому, какое важное место в их жизни занимал спорт, и как он чередовался с занятиями учебными. Не ускользнуло от нее и то, как мало значили для студентов женщины – по крайней мере, общение с ними не составляло большой доли их повседневной деятельности. Особое воспитание, данное ей отцом, сделало Стивен чувствительной к вопросу о взаимодействии полов в обществе: инстинкты у нее были женские, а привычки во многом типичные для мальчиков-сверстников. Теперь она оказалась в том мире, где мужчины откровенно преобладали и количественно, и по самому характеру места. Это восхищало и тревожило ее. Ее тянуло к общению с ними, но она ощущала себя аутсайдером, посторонней. Внезапно она поняла, что ни в чем не готова опередить их. Они были сильнее, увереннее, образованнее. Естественно, она то и дело ловила восхищенные взгляды – она не была бы женщиной, если бы не умела замечать это. Но мужчины смотрели на нее как на красивую девушку, а не как на равного себе. Все это было ей внове, странно, требовало осмысления. Она понимала, что мир требует от нее чего-то такого, что выходило за пределы ее опыта и знаний. Обрывки случайных разговоров, чужих сплетен, намеки на скандалы, взволнованные шепотки – все это тоже вплеталось в ткань ее наблюдений. Мир для Стивен стремительно расширился, волны его накатывали, словно прилив. И голова ее шла кругом.

В поезде она оказалась на два часа наедине с собой и своими мыслями и воспоминаниями. И первый сделанный ею вывод мог бы удивить ее невольных учителей. Она перебирала картины и впечатления, а потом решительно заявила себе: «Определенно, я не такая, как они!»

В этот момент она думала о женщинах, а не о мужчинах. Столкновение с представительницами своего пола стало для нее настоящим откровением, причем откровением не из числа приятных. Она как-то разом увидела общую картину: женские слабости, мелочность и узость интересов, фальшь в общении и привычка использовать других в своих интересах. Ей показалось, что большинство женщин, встретившихся ей в поездке, заняты банальными и эгоистическими делами, желания их слишком приземлены, а вкусы примитивны. Невинность зачастую скрывает невежество, а любознательность оборачивается жалким любопытством…

Стивен почувствовала прилив стыда, инстинктивно коснувшись ладонью вспыхнувших щек. Как обычно, она впадала в крайность, отрицая теперь все женственное как проявление слабости и ничтожества. Но в то же время – наверное, впервые в жизни – она определенно осознавала себя женщиной!

Некоторое время она сидела неподвижно и глядела прямо перед собой. Поезд стучал на стыках, покачивался и время от времени тормозил на станциях, где суетились люди. Но девушка оставалась равнодушной к происходящему вокруг. Все ее душевные и физические силы уходили в этот момент на внутреннюю работу.

Да, она женщина. Значит, ей следует справиться со слабостями своего пола, ограничить их власть над своим разумом, научиться управлять собой. Она взвешивала, планировала, обдумывала свои действия. По крайней мере, ничто не мешало ей принять ответственность за свои поступки. Действовать исходя не из женской природы и ее порывов, а опираясь на разум и решительность. Обрести мужскую силу и сделать себя достойным человеком!

Глава VII. Жажда знать

Когда Стивен объявила о намерении пойти вместе с отцом на заседание местного суда, женская часть населения Норманстенда и Норвуда впала в оцепенение. Это было совершенно неслыханным! Суд – место для мужчин, тем более что разбиравшиеся там дела могли быть совсем не во вкусе приличной дамы… А как вообразить присутствие там юной девушки? Нет, определенно нет!

Мисс Летиция Роули признавала, что перед ней встала непростая задача, ведь характер Стивен она знала, как никто другой.

Прежде чем отправиться в Норманстенд, она тщательно подготовилась: в частности, надела лучшую шляпку, которую извлекала на свет только в самых важных случаях. Когда дама вступила в гостиную Норманстенда, все мысли ее были поглощены стоявшей перед ней задачей, так что на посторонние предметы она не обращала внимания. Стивен была ей очень дорога, она восхищалась красотой девушки и ее несомненными достоинствами. И ей хотелось, чтобы девушка была идеальна и безупречна во всем. Теперь, по мнению мисс Роули, Стивен оказалась в опасности, и надо было немедленно оказать на нее влияние и спасти, открыть глаза на грозящую ей ошибку.

Стивен торопливо вошла в гостиную и приветствовала тетушку, которую тоже нежно и искренне любила. И странно было бы не любить ту, кто заботился о ней с момента рождения, кто всегда уделял ей столько внимания, восхищался и баловал с малых лет. Кроме того, девушка уважала пожилую даму, ценила ее откровенность и решительность, доброту и чувство собственного достоинства. Рядом с тетушкой Стивен всегда чувствовала себя уютно и в безопасности. Она могла сомневаться в отношении других людей, но привязанность мисс Роули не требовала дополнительных подтверждений. Любовь и уважение были взаимными и прочными. Однако долгое знакомство и девушку научило разбираться в настроениях и намерениях мисс Летиции. Она умела читать их по малейшим признакам. И парадная шляпка говорила ей о многом. Не стоило труда догадаться, что встревожило дорогую тетушку и заставило немедленно пуститься в путь, вооружившись торжественным костюмом. Стивен никак не желала огорчать тетушку, но потребность в новом опыте брала верх над чувствами. Оставалось лишь одно: предпринять попытку успокоить добрую даму и заверить ее в чистоте и обдуманности своих планов, действуя и лаской, и уговорами, и доводами рассудка. А потому девушка немедленно поцеловала тетушку, уселась рядом с ней, взяла за руку и заглянула ей в глаза:

– Тетушка, у вас встревоженный вид! Надеюсь, не случилось ничего серьезного?

– Ну как же, дорогая! Все очень серьезно! Все, что касается тебя, представляется мне очень серьезным.

– Касается меня? – широко раскрытые глаза и удивленный тон Стивен могли служить образцом успешного лицемерия.

– Да-да, Стивен. О, мое дорогое дитя, что такое я слышу? Ты действительно собралась идти в суд вместе с отцом?

– Ах, вы об этом! Тетушка, милая, не стоит беспокоиться. Все в порядке. Это совершенно необходимо!

– Необходимо? – дама возмущенно выпрямилась, в голосе ее зазвенел металл. – Молодой леди необходимо идти на заседание суда. Слушать, как простолюдины обсуждают низкие преступные деяния. Слушать шокирующие подробности скверных дел, исполненных аморальности и порока. Узнавать о жизни низших классов. Помилуй, Стивен! – она попыталась решительно высвободить руку, но Стивен удержала ее.

– Все так и есть, тетушка, – самым кротким тоном ответила девушка. – Я настолько невежественна, я должна больше знать о жизни простых людей.

Мисс Летиция перебила ее:

– Невежественна! Конечно, ты не знаешь о жизни. Так и должно быть. Разве мы не заботимся с самого твоего рождения, чтобы тебя не терзали тревоги и беды? Перечитай третью главу Книги Бытия и вспомни, что последовало от поедания плода с древа познания.

– Насколько понимаю, речь шла об апельсине, – безмятежно заявила Стивен.

Мисс Летиция растерянно уставилась на нее.

– Почему?

– Потому что со времен Эдема невесты украшают себя апельсиновым цветом!

Выражение лица и интонация девушки были настолько невинными, что мисс Летиция взглянула на нее с подозрением. Впрочем, тут же смягчилась:

– Хммм… – только и пробормотала она, а потом надолго замолчала.

Стивен воспользовалась паузой и вернулась к теме разговора.

– Тетушка, дорогая, вы должны простить меня! Действительно должны, иначе я ужасно расстроюсь. Уверяю вас, я поступаю так не ради собственного удовольствия. Я все очень хорошо обдумала. Папа всегда хотел, чтобы я набиралась знаний и опыта, чтобы смогла управлять Норманстендом, если мне придется унаследовать его. С самого детства он повторял мне это. Конечно, сперва я не понимала, что означают его слова, но в последние годы я часто думаю об этом. Кажется, я немного начала понимать. Но в таком случае мне придется узнать о многом, иначе я не справлюсь без его помощи. Я изучила карту поместья, проштудировала все конторские книги, узнала очень много о правилах аренды и прочих подобных вещах, с которыми имеет дело каждый владелец имения. Но все это – лишь скелет, общая схема. Мне надо знать больше о людях. Поэтому мне нужно посещать их дома, разговаривать с работниками и арендаторами, находить с ними общий язык. Они должны знать меня и доверять мне. Милая тетушка, я скоро научусь… научусь всему, чтобы не делать ошибок. Мое положение обязывает меня к этому. Вот почему мне нужно больше узнать о самых обыденных делах, даже о темной стороне жизни. Я хочу все делать правильно. Я вижу, как много трудится папочка, чтобы помогать людям, я хочу поддерживать его во всем. Именно поэтому я должна все знать.

Мисс Летиция Роули слушала ее со все возрастающим интересом и уважением, она оценила откровенность девушки и основательность ее рассуждений. Когда же тетушка заговорила, голос ее заметно смягчился:

– Дорогая, нет нужды идти в суд, чтобы узнать обо всем этом. Ведь об итогах каждого дела можно узнать потом.

– Это правда, тетушка, – быстро ответила Стивен. – Судья и заседатели должны выслушать обе стороны в каждом деле, прежде чем принять решение. И я тоже хочу услышать обе стороны! Если человек виновен, я хочу знать о причине его вины. Если невиновен, я хочу знать обстоятельства, которые заставили невиновного выглядеть подозрительно. В своей повседневной жизни мне тоже придется судить о поступках и намерениях людей, а я хочу, чтобы мои суждения были справедливыми!

В комнате вновь повисла пауза, на память Стивен пришел разговор с Гарольдом на церковном дворе и слова о том, что женщинам трудно быть справедливыми. Мисс Роули тоже задумалась. Она видела, что в целом девушка права, однако детали смущали ее. Наконец мисс Летиция сосредоточилась на том, что составляло для нее твердую почву для рассуждений и подобрала возражение:

– Милая Стивен, но во многих судебных делах речь идет об отвратительных и даже болезненных ситуациях!

– Тем более я должна об этом знать, если отвратительные причины становятся причиной человеческой трагедии.

– Но есть и то, что неуместно слушать женщине, когда речь идет о грехе…

– Что вы имеете в виду? Какого рода грех?

На этот раз пожилая дама была шокирована. Не самим фактом наличия греха – она провела слишком много лет гувернанткой в больших домах, чтобы сохранить наивное неведение о мрачных аспектах жизни, – а тем, что ей приходится говорить на подобные темы с молодой девушкой, которую она искренне любит.

– Грех, дорогая моя… женщины дурного поведения… когда женщина… ну, я имею в виду материнство вне брака!

Натура Стивен вскипела от негодования.

– Тетушка! Но ваши слова напрямую указывают на то, что мне надо больше знать о жизни!

– Как это? – всполошилась добрая дама.

Стивен ласково сжала ее руку и умиротворяюще пояснила:

– Вы говорите о дурном поведении женщин, как будто о мужчине и речи нет. Как будто не следует обвинять и его, зачастую более виновного. Только бедных женщин! Дорогая тетушка, я хотела бы помогать таким несчастным женщинам. Не когда станет слишком поздно, но заранее! Но как я смогу помочь, если я ничего не знаю? Хорошие девушки об этом не расскажут, и хорошие женщины тоже! Вот вы сами, тетушка, не хотите говорить на эту тему, даже со мной!

– Но, дитя мое, это не подобает незамужней женщине. Я и сама разговариваю на такие темы лишь с почтенными пожилыми дамами.

Стивен отреагировала мгновенно, точно отрезала:

– Но вы ведь не замужем! Тетушка, дорогая, я не хочу вас обидеть, не хочу сказать ничего дурного или огорчить вас. Я знаю, какая вы добрая и хорошая. Но, честное слово, вы ограничиваете себя, смотрите лишь с одной стороны!

Мисс Роули решительно прервала ее:

– Что ты имеешь в виду? Что это за одна сторона? Какая еще сторона?

– Сторона обвинения. А я хочу знать причины, которые привели к дурному поступку. Ведь в жизни девушки был какой-то перекресток, когда она могла пойти в ином направлении, избежать беды. Я хотела бы оказаться там с указателем, предупреждающим об опасности, протянуть руку помощи. Ах, тетушка, тетушка, как же вы не видите, что у меня на сердце?! Все это наши люди, папочка говорит, что они со временем будут моими людьми, и я хочу, чтобы их жизнь шла правильно, я хочу понимать их нужды, искушения, слабости. Доброе и дурное. Я должна все знать! Иначе я окажусь в темноте и могу причинить вред, стараясь быть полезной.

Вид у Стивен был воодушевленный. Осеннее послеполуденное солнце щедро изливало свет через большое окно, озаряя девушку сиянием. Легкое белое платье светилось в лучах, придавая ей эфемерный облик. Золотисто-рыжие волосы казались короной славы, а темные глаза были в этот момент особенно прекрасны.

Сердце любящей немолодой дамы растаяло, ее переполняла гордость за воспитанницу. И она не удержалась:

– Ты благородное и прекрасное создание! Конечно, ты права, ты следуешь праведным путем! – слезы выступили на глазах мисс Летиции, а потом потекли по ее морщинистым щекам. Она обняла и нежно поцеловала девушку, а потом мягко и осторожно дала совет, естественным образом последовавший за этим порывом: – Стивен, милая моя, будь осторожна! Знание – обоюдоострое оружие, оно может подтолкнуть тебя к излишней гордости. Не забывай о последнем искушении, с которым Змий обратился к Еве: глаза ваши откроются, и станете вы как боги, познав добро и зло.

– Я буду очень осторожна, – торжественно заверила ее Стивен, а потом добавила, словно ей только в голову пришло: – Конечно, вы понимаете, что главный мой мотив – желание приобрести знания?

– Да? – скорее спросила, чем согласилась тетушка.

– Не думаете ли вы, что Ева жаждала не столько знаний, сколько удовлетворения заурядного любопытства?

– Возможно, и так, – кивнула пожилая дама и с сомнением в голосе продолжила: – Но, дорогая моя, кто скажет нам, где пролегает граница между этими двумя побуждениями? Все мы склонны обманываться. Чем больше мы знаем, тем лучше мы обманываем других, а чем лучше мы обманываем других, тем лучше получается у нас обманывать самих себя. Как я уже сказала, дитя мое, знание – обоюдоострое оружие, и обращаться с ним надо крайне бережно!

– Согласна! – сказала Стивен задумчиво.

И когда тетушка уже ушла, она еще долго сидела, погруженная в свои мысли.

Мисс Роули вновь решилась попробовать удержать Стивен от радикальных начинаний некоторое время спустя. Это случилось, когда девушка собралась посетить Университетскую миссию в лондонском Ист-Энде. После ее визита в Оксфорд подруга матери не раз писала ей, и когда дама-профессор отправилась провести часть каникул в Миссии, Стивен решила присоединиться к ней на несколько дней и узнать больше о ее работе. Она написала, что хотела бы приехать, и получила сердечный ответ с приглашением. С этим письмом Стивен поспешила к отцу, и он немедленно дал согласие на ее познавательное путешествие. Он с гордостью и удовлетворением следил за развитием ее характера, за тем, как взрослела и умнела дочь, какой деятельной она становилась. Она все больше и больше приближалась к его идеалу. Не теряя женственности и очарования, Стивен по-мужски смотрела на мир и проявляла решительность, не свойственную большинству ее сверстниц.

Вернулась она очень серьезной и взволнованной. Не то чтобы Стивен совсем утратила прежнее легкомыслие и переменчивость настроений, однако теперь она обдумывала проблемы, о которых прежде и понятия не имела. Например, положение бедняков. Перемены в ней сразу заметил Гарольд, прибывший на очередные каникулы. Наблюдая за ее участием в разрешении одного из дел в поместье, он прокомментировал:

– Стивен, а ты учишься быть справедливой!

Это замечание задело ее, заставило внутренне сжаться, но девушка промолчала. Позднее, обдумывая ситуацию, она испытала искреннее удовольствие, вспомнив его слова. Она могла разделять мужской образ мыслей и решать проблемы. Это вдохновило ее учиться и работать все больше и больше, проявляя понимание и интерес к тому, что выходило за рамки ее собственных привычек и радостей.

Из всего окружения Стивен никто так не разбирался в происходивших переменах, как мисс Летиция Роули. Пожилая дама присматривалась к тому, как ведет себя девушка, прислушивалась к ее словам, порой пыталась изменить русло ее мыслей, сдержать напор кипучей молодой энергии. Ей хотелось, чтобы образование Стивен, в котором она всегда принимала живое участие, шло и дальше в правильную сторону. Однако воспитательница наталкивалась на то, что Стивен почти всегда на голову опережала ее и на любой довод могла дать скорый и уверенный ответ, защищая свою позицию. Как-то раз зашел разговор о равенстве прав мужчин и женщин, и мисс Летиции показалось, что корабль ее подопечной стремительно несется на опасные скалы. По мнению почтенной дамы, Стивен проявляла излишнюю категоричность в оценке положения замужних женщин, и мисс Летиция заметила:

– А что, если женщине не представилась возможность выйти замуж?

Стивен задумалась лишь на мгновение, а потом выпалила:

– Если не было такой возможности, значит, в этом вина самой женщины!

Пожилая дама улыбнулась и покачала головой:

– Ее вина? Дорогая моя, а что, если ни один мужчина так и не сделал ей предложение?

– Именно в этом и есть ее вина! Почему она сама никому не предложила вступить с ней в брак?

От изумления дама выронила монокль. А Стивен лишь передернула плечиками и продолжила:

– Ну, конечно! Почему она не может этого сделать? Брак – это союз двух людей. Таков он в глазах закона. В таком случае каждая из сторон вправе проявить инициативу. Если женщина не способна обдумать выбор партнера, как сможет она понять, что поступает правильно, вступая в союз на всю жизнь? А если она в теории способна все обдумать и принять самостоятельное решение, почему лишена свободы проявить инициативу и вынуждена ждать, пока выберут ее?

Пожилая дама только ахнула и в волнении сжала руки, она была просто в ужасе от подобного заявления. Даже осмелиться думать такое – настоящая дерзость, а высказать подобные идеи вслух…

– О, дорогая моя! – простонала мисс Летиция. – Осторожнее! Думай, что ты говоришь! Некоторые могут понять тебя превратно или вовсе не понять! Хорошо, что я знаю – ты рассуждаешь чисто теоретически.

Стивен внимательно посмотрела на тетушку. Та была искренне перепугана и расстроена, а девушка, как обычно, не желала огорчать наставницу. После секундного раздумья она положила ладонь на руку дамы и умиротворяюще произнесла:

– Ну конечно, милая тетушка, это все теория. Но уж если рассуждать теоретически, я готова постоять за свою логику. – Внезапно ее поразила новая мысль, так что Стивен торопливо добавила: – А вы… сколько предложений получали вы, тетушка?

Пожилая дама улыбнулась. Такой разговор выглядел гораздо более уместным и по-человечески понятным. Кроме того, он навевал довольно приятные воспоминания.

– Несколько, дорогая моя. Но все это было так давно, я уже забыла.

– Ой, ну конечно же, вы все помните, тетушка! Ни одна женщина такое не забудет, даже если многое другое сотрется из памяти! Расскажите!

Тетушка слегка порозовела от смущения и удовольствия и ответила:

– Нет нужды вдаваться в подробности, дорогая. Скажем так: пальцев на одной руке тебе не хватит, чтобы пересчитать мои предложения!

– А почему вы отказали? – тон был вкрадчивый и ласковый, как раз самый подходящий для разговора юной девушки с женщиной намного старше ее.

– Просто я не любила их.

– Но разве не было в вашей жизни человека, которого вы любили, тетушка?

– Ах, дорогая! Это совсем другое дело. Вот где настоящая трагедия в жизни женщины, – поток воспоминаний нахлынул на нее, и мисс Летиции отказала обычная сдержанность, голос ее задрожал, когда она сказала: – Любить, причем безнадежно! Ждать, ждать и снова ждать, в то время как сердце горит в огне! Надеяться, несмотря ни на что, пока время пролетает и оставляет тебя наедине с безнадежностью. Знать, что одно только слово может открыть перед тобой небеса, но оставаться немой. Опускать глаза, чтобы их сияние не выдало тебя, следить за тоном своего голоса. И видеть, как все твои мечты и надежды рассыпаются в прах, а счастье уходит… к другой!

Стивен порывисто обняла и поцеловала ее, а потом воскликнула:

– Я понимаю! Но разве справедливо, что происходят такие драмы, тетушка? Может быть, не стоило опускать глаза? Не надо было следить за интонацией? Почему надо оставаться немой, когда единственное слово может изменить твою судьбу? Что-то неправильно в обществе, тетушка, если оно вынуждает вести себя настолько абсурдно! И ведь такое может случаться часто!

С юношеской горячностью Стивен вскочила с места во время этого монолога, глаза ее пылали праведным гневом. Едва переводя дыхание, она продолжила:

– Когда-нибудь женщины обретут свою силу, научатся преодолевать слабости и найдут собственное место в жизни! С колыбели их учат правилам, которые сковывают и лишают инициативы и свободы. Но они непременно поймут, в чем кроется их сила. Они станут самими собой. В университете я много узнала о роли женщин в мире, и это буквально разбивает мне сердце. Но уже здесь, в повседневной жизни, я обрела другой, и даже полезный, урок.

Мисс Летиция Роули воспользовалась краткой паузой и настороженно спросила:

– И какой именно урок ты получила, милая моя Стивен?

Девушка обернулась к ней разгоряченным лицом, сверкнула глазами и ответила:

– Дурные женщины лучше знают мужчин, умеют оказывать влияние на них. Такая женщина умеет сделать так, чтобы мужчина приходил и уходил по ее желанию. Они буквально крутят мужчин вокруг своего пальца. И они никогда не сомневаются, стоит ли высказывать свои желания, просить то, что им нужно. В их жизни меньше трагедий. Они научились справляться с испытаниями и трудностями, не теряя власти над собственной жизнью. Почему же хорошие женщины сами от этой власти отказываются? Почему настолько скованы условностями и страхом? Почему так цепляются за фетиши общественных приличий, жертвуя ради них вкусом и ароматом жизни, упуская прекрасные возможности? Почему сердца их разбиваются в тщетных муках любви? Придет время, когда женщины станут непринужденно говорить с мужчинами, держаться на равных. Если женщина станет равным партнером, другом мужчины, близким человеком, а не просто украшением, разве утратит она возможность быть матерью? Напротив, она гораздо больше даст своим детям. Не бойтесь, тетушка, я ведь вижу – вы смотрите на меня сейчас с ужасом! Я сказала слишком много, но, в конце концов, все это лишь теория. Утешьтесь, милая тетушка, тем, что я свободна, и сердце мое цело и невредимо. За меня не надо опасаться. Да, я молода, возможно, даже слишком молода, чтобы размышлять о подобных предметах. Но я не могу не думать о них.

Внезапно она остановилась, подхватила пожилую даму под руку, расцеловала в щеки и крепко обняла. А потом так же резко разжала объятия и убежала, не добавив больше ни слова.

Глава VIII. Пролетка

Когда Гарольд закончил университет, сквайр Норманн и Стивен приехали к нему в Кембридж на торжественную церемонию. Девушка наслаждалась поездкой: все складывалось просто превосходно. По возвращении в Норманстенд сквайр пригласил Гарольда к себе в кабинет, чтобы поговорить с ним о том, что представлялось ему, как старшему другу, весьма важным. А именно – о чрезмерной скромности молодого человека.

– Гарольд, я думаю, пришло время тебе стать хозяином своей судьбы. Я очень доволен твоими успехами в колледже. Полагаю, твой покойный отец сегодня мог бы тобой гордиться.

Сквайр помедлил, подбирая слова, и Гарольд отозвался:

– Я очень старался, сэр, поступать так, чтобы отец мог бы меня одобрить, если бы увидел. И ваше мнение всегда было для меня очень важным.

– Я знаю, мальчик мой, – улыбнулся сквайр. – Я хорошо знаю это. Надо признаться, меня всегда радуют не только твои успехи, но и то, как ты находишь объяснения для них. Ты отлично показал себя в учебе, заслужил репутацию отличного спортсмена – и это тоже порадовало бы твоего отца. Полагаю, ты теперь будешь искать профессию по душе. Я готов поддержать тебя в любых начинаниях, но, честно говоря, был бы счастлив, если бы ты остался здесь. Мой дом – твой дом, и так будет всегда, до конца моих дней. Но я не хочу, чтобы ты чувствовал себя обязанным или зависимым. Оставайся здесь, если того хочешь, но только если есть желание. На этот случай я приготовил для тебя поместье в Кемпе, его подарил мне мой отец, когда я достиг твоего нынешнего возраста. Оно невелико, но позволит тебе почувствовать себя самостоятельным человеком, и доход оно приносит неплохой. Я хотел бы благословить тебя, мальчик мой. Прими его, как дар от меня и от твоего отца!

Гарольд был глубоко тронут не только самой щедростью, но и тем, как ему преподносили подарок. У него выступили слезы, юноша от души пожал руку сквайра, а когда заговорил, голос его предательски дрогнул:

– Надеюсь, ваша доброта ко мне, сэр, заслужена искренней любовью и дружбой моего отца, который необычайно высоко ценил вас. Мне трудно подобрать слова, чтобы выразить все чувства, которые я испытываю, но я постараюсь со временем доказать вам свою преданность поступками.

Итак, Гарольд остался в Норманстенде. Дом в Кемпе представлял собой очаровательный коттедж, при котором было двое постоянных слуг. Юноша то и дело задерживался в новом жилье на несколько дней, все больше привыкая к нему и осваиваясь в роли хозяина. За пару месяцев все привыкли к положению вещей, и жизнь в Норманстенде сильно напоминала ту, что была там до отъезда Гарольда в колледж. Только теперь он был не мальчиком, а мужчиной. В остальном все было по-прежнему. Впрочем, и Стивен становилась молодой женщиной, хотя окружающие и продолжали обращаться с ней, как с ребенком. Ее взросление как будто не имело значения для мужчин, проживавших с ней под одной крышей. А миссис Джерролд, которая могла бы заметить серьезные перемены в своей воспитаннице, умерла незадолго до возвращения Гарольда из университета.

Когда подошел очередной день ежеквартального заседания магистратов графства Норчестер, сквайр Роули по традиции заехал за соседом, сквайром Норманном. Так повелось с давних пор. Оба любили поболтать перед заседанием и потом, по дороге домой, о всякой всячине. Утро было прекрасным, и когда пролетка Роули показалась на подъездной аллее, Стивен поспешила на лестницу, чтобы встретить гостя. Рука у Роули была твердая, и лошади отлично его слушались, так что экипаж легко и стремительно приближался. Сквайр Норманн был уже готов. Он поцеловал Стивен и забрался в пролетку – довольно высокую, так что отяжелевшему с возрастом мужчине пришлось постараться. Оба сквайра приподняли шляпы на прощание и тронулись в путь. Стивен с улыбкой смотрела им вслед: ясное небо предвещало превосходный день, все были веселы и счастливы. В это утро девушка с особой остротой ощущала полноту жизни – впереди был длинный день, и ее ждало только хорошее.

Некоторое время спустя, в то же утро, Гарольду надо было ехать в Норчестер, так что Стивен предстояло провести день в одиночестве, посвятив его улаживанию разных неоконченных личных дел. Планировалось, что к вечеру все соберутся за ужином, а Роули останется на ночлег в Норманстенде.

Гарольд покинул клуб в Норчестере так, что у него оставалось с лихвой времени, чтобы верхом вернуться к ужину. Проезжая мимо здания магистрата, он остановился, чтобы узнать, уехал ли уже сквайр Норманн. Оказалось, что оба сквайра в пролетке Роули покинули город совсем недавно. Гарольд скакал довольно быстро, полагая, что сможет нагнать экипаж и дальше сопровождать его до дома. Но кони у соседа и впрямь были резвые – юноша заметил пролетку впереди на дороге лишь с холма Норт, в пяти милях от Норчестера. Стало ясно, что нагнать экипаж на достаточном расстоянии от дома ему не удается, и он решил сбросить темп и дать отдохнуть своей лошади.

В районе деревни Бреклин проезжая дорога резко поворачивала вправо и дальше шла некоторое время в тени могучих дубов. Затем дорога снова забирала влево и выворачивала на Норлин-Парва, откуда шел прямой участок длиной в несколько миль, завершавшийся крутым спуском с холма, который местные жители называли «притормози-разобьешься». После него от основной дороги отделялась боковая – она огибала следующий холм и напрямую вела в Норманстенд.

Свернув под сень дубравы, Гарольд заметил впереди запоздалых дорожных рабочих и группу зевак из числа местных крестьян, столпившихся на некотором расстоянии. Один из них явно узнал Гарольда и попросил его остановиться.

– Что там? – поинтересовался юноша, придерживая коня.

– Да там сквайр Роули – ну и кони у него! Тройка, и мчатся, как ветер. Сквайр, он человек опытный и вожжи держит крепко, но кони-то понесли, прямо обезумели! Первак, видать, испугался чего – может, груды камней у дороги, кто ж его разберет. А другие две так за ним и рванули.

Не говоря ни слова, Гарольд пришпорил коня и поспешил вперед. Почувствовав напряжение седока, животное помчалось стрелой. Гарольд не был слишком сильно встревожен, надеясь на то, что вскоре возница справился с конями, но все же хотел убедиться, что все в порядке. Три горячих коня и легкий экипаж – не самое удачное сочетание, особенно на извилистом участке дороги. Никогда еще юноша так не спешил к Норлин-Парва. Вот показался следующий поворот, кто-то бежал… Нет, там явно что-то случилось! Юноша похолодел: если кони не успокоились до поворота, достаточно одного камня, чтобы пролетка перевернулась – и тогда они потащат ее за собой, разбивая в щепки…

Бледный как смерть, с безумно бьющимся сердцем, Гарольд летел вперед.

Увы, худшие опасения подтвердились! В стороне от дороги, на внутренней стороне петли, лежала разлетевшаяся в куски пролетка. Лошади вставали на дыбы, бились в пене, рвались в разные стороны, обезумев от страха. Каждую с трудом удерживало несколько человек.

А на траве у дороги лежали две фигуры – явно там, где их выбросило из опрокинувшегося экипажа. Роули, естественно, пролетел дальше, его голова разбилась о столб, отмечавший очередную милю, а тело скатилось в придорожную канаву. Даже с расстояния было заметно, что шея его сломана – голова была под неестественным углом к телу, а конечности обмякли и разметались.

Сквайр Норманн лежал на спине, совсем прямо. Кто-то приподнял его, а потом опустил снова, осторожно расправил руки вдоль тела. Вид у сквайра Норманна был не столь прискорбный, как у его соседа, он был еще жив, но хриплое, прерывистое дыхание, кровь, вытекавшая из ноздрей, ушей и рта, оставляли слишком мало надежды на спасение. Гарольд спешился и опустился на колени, осмотрел несчастного. Столпившиеся вокруг люди прекрасно знали обоих, так что не лезли с расспросами. Юноша бережно ощупал ребра и конечности сквайра – кажется, кости не были сломаны.

Как раз в этот момент подоспела двуколка местного доктора. Он тоже встал на колени рядом с пострадавшим, едва бросив взгляд на погибшего Роули, сосредоточился на том, кто был жив. Он быстро осмотрел сквайра Норманна и сокрушенно покачал головой. Гарольд едва подавил стон и спросил:

– Совсем плохо? Успеем послать за его дочерью?

– Сколько потребуется времени?

– Наверное, около получаса, она поспешит.

– Тогда посылайте за ней прямо сейчас.

– Я сам поеду! – заверил Гарольд и взялся за поводья.

– Нет-нет! – остановил его доктор. – Пусть едет кто-нибудь другой, а вы останьтесь здесь. Он может прийти в сознание перед кончиной, лучше, если рядом окажется хотя бы один близкий ему человек.

У Гарольда от этих слов загудело в голове: «перед кончиной». Боже! Бедная Стивен! Но времени горевать не было, надо было прогнать все лишние мысли и действовать. Для горя еще придет пора. Теперь нужна холодная голова и собранность. Он подозвал одного из молодых парней, которого знал лично, и объяснил ему:

– Садись на моего коня и скачи во весь опор в Норманстенд. Немедленно вызывай мисс Норманн, она должна спешить сюда. Скажи, что произошел несчастный случай, что ее отец жив, но сильно пострадал, и она не должна медлить ни минуты. Пусть берет моего коня, он уже под седлом, не надо тратить время на подготовку другого. По этим словам она поймет, насколько все серьезно. Поторопись!

Парень молча кивнул, моментально прыгнул в седло и умчался как молния. Пока Гарольд говорил с ним, доктор отдавал распоряжения другим крестьянам, которые не раз сталкивались с несчастными случаями на охоте. По его приказу они ловко и споро соорудили носилки из придорожной ограды и переложили на них сквайра. Осторожно несколько мужчин перенесли его к воротам деревни. Ближайший дом находился всего в сотне ярдов, к нему они и направились. Там раненого уложили в кровать, раздели, и доктор приступил к подробному осмотру. Закончив, он с мрачным видом обратился к Гарольду:

– Боюсь, она опоздает. Кровотечение из ушей свидетельствует о повреждении мозга. Оно ослабляет внутреннее давление, так что перед смертью он может прийти в сознание. Оставайтесь рядом. Ничего другого мы для него сделать не способны. Если он очнется, это будет внезапно и совсем ненадолго. Потом наступит конец.

В этот момент сквайр Норманн открыл глаза и взглянул на стоявших перед ним мужчин, затем обвел взглядом комнату:

– Где я, Гарольд?

– Это дом Мартина, Джеймса Мартина, сэр. Вас принесли сюда после аварии на дороге.

– Да, я помню! Я сильно пострадал? Ничего не чувствую.

– Боюсь, что сильно, сэр. Я послал за Стивен.

– Послал за Стивен… Стало быть, я умираю? – голос его был слаб, но интонация спокойная и уверенная.

– Увы! – Гарольд опустился на колени и обнял того, кто стал для него вторым отцом.

– Конец близок?

– Да.

– Тогда послушай. Если я не увижу Стивен, передай ей мое благословение, скажи, что я очень люблю ее. Скажи: последнее, о чем я молился в этой жизни, это ее счастье! Передашь ей мои слова?

– Непременно! – Гарольду стоило огромного труда выговорить это, эмоции душили его, горло мучительно сжалось.

Сквайр с трудом вздохнул и добавил медленно и тихо:

– И, Гарольд, мальчик мой, присматривай за ней, ладно? Охраняй ее, помогай ей во всем, словно ты мой настоящий сын, а она твоя сестра!

– Я все сделаю, помоги мне Господь!

Несколько секунд прошло в молчании, и пауза эта показалась юноше бесконечно долгой. Затем сквайр Норманн вновь собрался с силами и произнес:

– Гарольд, наклонись, я должен сказать тебе кое-что совсем тихо. Если однажды, со временем, вы со Стивен обнаружите, что между вами возникла привязанность иного рода, запомни – я бы благословил вас без колебаний. Но не торопи ее! Я полностью доверяю тебе! Она очень молода, перед ней весь мир. Пусть она сама выбирает свой путь… храни ей верность как друг и как брат, если она предпочтет тебе другого. Возможно, тебе придется нелегко, но я доверяю тебе, Гарольд. Благослови тебя Бог, сын мой!

Сквайр чуть приподнялся и прислушался. Сердце Гарольда билось неровно, словно проваливаясь время от времени в глубокие ямы. Он тоже вслушался – стук копыт на дороге, лошадь идет галопом… Умирающий отец улыбнулся:

– Она здесь! Моя храбрая девочка! Бог даровал нам возможность увидеться в последний раз. Я знаю, как много это будет значить для нее потом!

Лошадь резко остановилась – это было отчетливо слышно. Затем раздался звук торопливых шагов, и Стивен в домашнем платье буквально ворвалась в комнату. С грацией леопарда, совершающего головокружительный прыжок, она метнулась к кровати отца и опустилась на колени, в следующую секунду обхватив его руками. Умирающий подал знак Гарольду, чтобы тот помог ему приподняться и присесть. Когда это было сделано, он нежно положил руку на голову дочери и сказал:

– Теперь пусть Господь примет мою душу с миром. Благослови и храни тебя Бог, дорогое мое дитя! Всю жизнь ты была для меня счастьем и отрадой! Когда я встречу твою мать там, за порогом, я расскажу ей, как ты прекрасна. Гарольд, будь добр к моей девочке. Прощай, Стивен… Маргарет…

И с этими двумя именами он прервал речь, голова сквайра опрокинулась назад, Гарольд осторожно опустил его тело и встал на колени рядом со Стивен. Потом обнял ее за плечи, и девушка уткнулась лбом в его плечо и застонала так, словно ее сердце было разбито вдребезги.

Тела двух сквайров отвезли в Норманстенд. Когда-то давно Роули говорил, что – если ему доведется умереть неженатым – он хотел бы покоиться со своей сводной сестрой. Стивен вспомнила эти слова. Теперь она становилась сквайром Норвуда, наверное, и когда-нибудь ей предстоит разделить последний приют с родными в тесном склепе местной церкви. В этот момент мысль не казалась девушке ужасной.

Когда трагические вести долетели до мисс Летиции Роули, она немедленно отправилась в Норманстенд. Ее прибытие принесло Стивен некоторое утешение. После первого шока девушка погрузилась в глухое, молчаливое отчаяние. Безусловно, близость Гарольда служила немалой опорой, и она осознавала это и испытывала благодарность, но он сам и его поддержка казались настолько естественными, что не требовали оценки или рефлексии. Это же Гарольд! Он всегда был здесь, и всегда будет. А вот приезд тетушки Летиции привнес новую ноту. И с этого момента мисс Роули перебралась в Норманстенд. Стивен в ней очень нуждалась, а пожилая дама не могла оставить в беде свою любимую девочку.

После похорон Гарольд проявил традиционную для него деликатность и переехал в собственный дом, однако ежедневно навещал Стивен в Норманстенде. Девушка так давно привыкла советоваться с ним по любому поводу, что, казалось, в отношениях их ничего не изменилось. Дела шли чередой – рутинные, знакомые обоим, трагедия мало повлияла на общий уклад жизни имения. Лишь временами горе накатывало на Стивен удушающей волной, однако она старалась, чтобы близкие не видели ее отчаяния. Она полагала своим долгом беречь их от лишних переживаний и пыталась справиться с утратой мужественно и по-взрослому.

А вот обязанности Стивен в отношении соседей стали для нее настоящей страстью, захватывающей и спасающей от уединения и горьких мыслей. Она интуитивно чувствовала самую суть дел, которые приходилось разбирать в качестве владелицы поместья, а затем находила верные средства для решения проблем. Неожиданно для окружающих она оказалась толковой и деятельной хозяйкой.

Добрая тетушка во всем ее поддерживала и одобряла. Она видела, что Стивен следует своему решению: оставаясь женщиной, управлять делами по-мужски, стать свободным и сильным человеком. Пожилая дама лелеяла надежду, что это поможет девушке преодолеть трудный период, а потом жизнь возьмет свое и теории забудутся, уступив место реальности.

Впрочем, не было никаких признаков, что теории Стивен теряют актуальность. Они питали ее повседневную деятельность, придавали сил, служили компасом в принятии решений. И тетушке, чьи годы прошли в другую эпоху, не было дано угадать, что новые теории лишь расцветают и укореняются.

Глава IX. Весной

Прошел год со смерти отца, и за все эти месяцы Стивен постепенно понимала, насколько одинока без него. Рядом с ней была только тетушка. Несмотря на всю их со Стивен взаимную любовь, их взгляды на жизнь, интересы и потребности слишком сильно различались. Мисс Роули жила прошлым. Стивен была обращена в будущее. И одиночество свило надежное гнездо в сердце девушки.

В прежние дни Гарольд всегда составлял ей компанию, с ним было увлекательно, они могли говорить обо всем на свете, и Стивен никогда не задумывалась, что уместно, а что нет. Теперь даже его желание помочь в делах – а юноша исправно выполнял обещание заботиться о Стивен, данное умирающему сквайру, – причиняло ей боль. Что-то разладилось между ними, исчезла былая легкость. Гарольд тоже чувствовал это, но страдал молча, проявляя свое неизменное самообладание. Он любил Стивен всеми фибрами души. День за днем он приезжал и пытался приблизиться к ней, но она оставалась замкнутой и отстраненной. Ночи напролет он терзался мыслями о том, как смягчить ее сердце. Все чаще он мечтал о ее поцелуях и о том, случится ли ему когда-нибудь почувствовать их наяву… С наступлением дня юноша вновь брал себя в руки и прибывал в Норманстенд с видом спокойным и непринужденным. Словно глубина его мучений придавала дополнительные силы для самоконтроля. Он сам поставил перед собой задачу сдерживать чувства и героически с ней справлялся. И руководствовался он единственным желанием: предоставить Стивен самой выбрать себе партнера на всю жизнь. В этом и таилась его слабость – в непонимании женской природы, отсутствии опыта. Если бы ему довелось уже пережить любовную историю, он вряд ли бы оставался таким ненавязчивым и смиренным, он бы знал, как важно проявить решительность, продемонстрировать свои чувства. Но он лишь вздыхал, мечтал, надеялся и молчал. Стивен замечала его скованность и немногословность и объясняла их холодностью, а поскольку привыкла считать его братом, в глубине души переживала разочарование. В ней самой созревали иные эмоции и страсти, инстинкты требовали новых впечатлений, закипали молодые страсти, а жизнь вокруг тянулась неспешной чередой дней, и единственный близкий мужчина хранил невозмутимость. Ее сердце требовало напряжения чувств, ярких событий, волнений, флирта, головокружения, а Гарольд, к которому, в общем-то, лежала ее душа, совершенно не замечал этого.

Итак, Стивен, смутно ощущавшая, как созревают в ней женские желания, не осознавала их характер и не задумывалась о том, к чему все это ведет. Она была бы удивлена, даже возмущена тем, что логика, на которую она так уверенно полагалась, не всегда срабатывает в личных делах. Логика благополучно действовала в интеллектуальной работе, в управлении повседневными заботами. И Стивен возвела ее в идеал, превратив в главное определение Человека. Именно этот образ стал для нее центром исканий и трудов. Стать не женщиной – и, само собой, не мужчиной, что невозможно, – а Человеком. Не просто живым существом, а личностью в полном смысле слова. Дальше мысли Стивен пока не шли. И даже в случайных размышлениях, на краю сознания, она никогда не задавалась вопросом о том, какую роль в ее жизни может играть муж. Каковы должны быть его качества, обязанности? Что изменится для нее самой в случае замужества? В общих чертах Стивен знала, что когда-то надо будет выйти замуж, рядом с ней появится партнер – вероятно, молодой… Конечно, они будут любить друг друга. На этом туманном утверждении ее фантазия останавливалась.

Единственный знакомый ей посторонний юноша в это время находился далеко от Норманстенда. Леонард Эверард недавно закончил университетский колледж и поселился в Лондоне, часто посещал континент. Само его долгое отсутствие придавало Леонарду таинственность и привлекательность в глазах Стивен. В ее памяти он остался как элегантный, стильный, властный, мужественный, выгодно выделяющийся на фоне остальной летней компании – не слишком большой, но другой Стивен просто не знала. «Разлука волнует сердца». Стивен едва успела увлечься им за время коротких встреч, но семя было брошено. Красивый и самолюбивый мальчик на ее глазах повзрослел и стал эффектным молодым человеком, жизнь которого протекала в каких-то далеких, неведомых ей краях… Другие товарищи Гарольда и соседи были ей отлично известны. В них заметны были слабости и достоинства, доброе и неприятное. Они не затрагивали глубоко ее чувств, оставаясь объектами для наблюдения, товарищами по играм и забавам, довольно случайными приятелями. Едва ли она часто вспоминала кого-то из них и вовсе не тратила на это много времени и энергии.

Идеи и образы прорастают в нашей душе сложными путями, они возникают, исчезают, чтобы объявиться на новом витке жизни в иной, новой форме. Представление о равенстве полов глубоко запало в душу Стивен. На протяжении долгого времени она вновь и вновь обдумывала эту мысль, но не говорила на эту тему с тетушкой – а та испытала облегчение и решила, что странные идеи давно выветрились из головы девушки. Стивен подросла и научилась сдержанности. Теперь она не спешила высказать любое соображение вслух. Но чем меньше важная мысль вырывалась наружу, тем глубже была внутренняя работа души и интеллекта, тем крепче укоренялась идея в голове и сердце Стивен. Теперь, когда проблема пола, сознательно или инстинктивно, заняла центральное место в размышлениях и чувствах Стивен, давние представления обрели серьезную аргументацию. Девушка утвердилась в том, что мужчины и женщины должны быть равны, а женщины должны получить в обществе те же права и возможности, которые есть у мужчин. Она верила, что абсурдные правила приличия и условности мешают развитию личности: все эти нелепости, вроде того, что предложение о браке может делать только мужчина, и прочие странные, осложняющие жизнь предписания возмущали ее.

И вот тут она увидела новый аспект проблемы! Возможности! Самая большая, горькая и беспощадная беда женщин – отсутствие равных возможностей. Стивен почувствовала, что может проверить свою теорию на практике, испытать свои силы. Они – «они», как некие безликие, абстрактные ее оппоненты, готовые возражать и осуждать, – еще увидят, что женщина способна действовать не хуже мужчины! И результаты ее будут отличными.

Значительная часть удовлетворения от этой мысли – возможно, самая опасная его часть – состояла в том, что она придавала Стивен решимости. Желание деятельности само по себе – колоссальная движущая сила. А в сочетании с молодой, горячей энергией оно обретает еще большую мощь. До сих пор желания Стивен в отношении Леонарда и ее чувства к нему были весьма неопределенными, но теоретические размышления, связанные с рассказами тетушки о том, что женщина не может быть инициатором отношений и должна молча страдать, подхлестывали фантазию. Впервые Стивен задумалась о том, что значит для нее прекрасный сосед. Мысль спровоцировала фантазии о возможном развитии отношений. Фантазии созревали, обогащались деталями и постепенно обрели весомость настоящих чувств.

Стивен все чаще думала о судьбе мисс Летиции. О том, что произошло в ее далекой юности. Романтическая влюбленность… неспособность высказать свои чувства… молчаливые страдания и в итоге разбитая жизнь, одиночество и личная драма. «Любить без надежды, ждать, ждать и молчать, когда сердце пылает в огне».

Стивен ценила заботу тетушки: хлопоты о ее здоровье, желание поддержать и утешить, нежное внимание. Но молодость эгоистична и легко приспосабливается, молодость склонна действовать в своих интересах и всему находить оправдания. Довольно скоро Стивен научилась тому, как скрывать от тетушки некоторые мысли и чувства, избегать опасных тем, которые могли спровоцировать спор, расстроить или насторожить пожилую даму. Сработал защитный инстинкт, и Стивен, сама того не замечая, приобрела типично женское свойство: уклончивость и умение уклоняться от нежелательного обсуждения. Если бы ей сказали, что так поступают те самые «слабые и зависимые» дамы, которых она в душе осуждала, Стивен была бы шокирована. Но угадать в ней это новое свойство и указать на него было попросту некому.

О да! Стивен превратилась в молодую женщину, обладающую всеми прелестями возраста и пола, соблазнительную и уверенную в себе, обладающую мягкими манерами и отличными инстинктами. И все это спонтанно и без специальной цели. Тут уже брала свое природа, а не логика. И в этой природе таилась главная ее сила и беспощадное оружие.

Когда девушка пришла к выводу, что влюблена в Леонарда, пару недель она обдумывала это открытие, не предпринимая никаких действий и ни с кем не обсуждая планов. Со стороны невозможно было заметить происходящую в ней душевную работу: так тихи бывают глубокие и мощные воды. На самом деле Стивен останавливал страх. Не опасение быть неправильно понятой, но девичий инстинкт неопытного в житейских делах существа, едва вступающего в реальную жизнь. Кто знает, из каких потаенных чувств и представлений он рождается? Как инстинкты управляют нами? Так или иначе, Стивен замерла в нерешительности, но испытывала сильнейшее волнение и потребность в действии.

Глава X. Решение

В течение следующих нескольких дней Стивен была необычайно беспокойна. Она была решительно настроена проверить свою теорию о равенстве полов на практике и предложить Леонарду Эверарду жениться на ней, но трудность состояла в том, как это сделать. Она не хотела полагаться на случайную встречу. В конце концов, вопрос был слишком серьезным, чтобы пускать дело на самотек. Порой она думала, что следует написать ему и признаться в нежных чувствах таким образом, однако каждый раз немедленно отвергала этот вариант. Однако затем ей стало казаться, что в нем есть свои преимущества. Отсутствие окончательного решения все больше выводило ее из себя, Стивен начала по-настоящему нервничать. Наконец однажды вечером она осталась наедине со своими мыслями. Мисс Летиция уехала в Норвуд, чтобы проверить, как идут дела в поместье, и намеревалась переночевать в своем прежнем доме. Стивен увидела в ее отъезде возможность сосредоточиться и обдумать практический план действий. Именно поэтому она в последний момент отказалась сопровождать тетушку, сославшись на головную боль. Мисс Летиция обеспокоилась и даже предложила перенести поездку, но все же, после заверений Стивен, что ей не грозит внезапная и неминуемая болезнь, уехала.

После ужина она устроилась за столиком в будуаре и взялась за сочинение письма Леонарду. Она решила высказать в нем не все сразу, а ограничиться признанием в чувствах. В глубине души она надеялась, что, получив письмо, Леонард не только откликнется на него, но и сделает сам следующий шаг. От этой фантазии сердце девушки начало учащенно биться. «Следующий шаг» – это звучало так маняще и в меру неопределенно. Она воображала, как он поспешит к ней со словами любви, расскажет о давно затаенной страсти, томившей его душу, а потом поведает, как старался быть рядом с ней, всматривался в ее жесты и выражение лица, чтобы угадать, разделяет ли она его пылкие чувства. И тогда она бросится в его объятия и все-все расскажет ему о своей любви. Стивен трудилась над письмом несколько часов, отбрасывая неудачные варианты и составляя новые, отказываясь от фразы прежде, чем успевала закончить ее. Она не ожидала, насколько мучительным будет маятник между чрезмерной откровенностью и заведомой холодностью. Иногда у нее выходило такое формальное, равнодушное письмо, что оно само по себе могло охладить любой пыл. Затем на свет являлся текст, от которого ей становилось неловко – так что приходилось сразу сжигать исписанный лист.

Наконец, она сдалась. Так бывало в раннем детстве, когда Стивен вдруг понимала, что противодействие слишком сильное, а потому изящно выходила из положения, сделав вид, что ей не особенно хотелось. В случае с письмом буквально так поступить было невозможно. Зато нашелся отличный способ решения проблемы: написать Леонарду коротко и дружелюбно, попросив его о встрече. А уж там, когда они увидят друг друга, в спокойной обстановке, без помех, она сможет изложить ему свои взгляды и открыть душу.

Вздохнув с облегчением, Стивен начала новое послание:

«Дорогой мистер Леонард…» – но внезапно остановилась, встала и прошлась по комнате и решила: «Я не должна торопиться. Надо поспать, а потом, на свежую голову, напишу ему!» Стивен взяла книгу – она привыкла после ужина читать романы – и увлеклась ею, пока не пришло обычное время, когда она ложилась в постель.

Однако этой ночью ей никак не удавалось уснуть. Не то чтобы она была в особенном возбуждении. Скорее она даже успокоилась, приняв решение, и теперь чувствовала себя лучше, чем в последние дни и даже недели. Но она никак не могла прекратить обдумывать возможное развитие событий и рисовать себе различные картины объяснения с Леонардом. Так что бессонница вовсе не была мучительной. Она не столько не могла, сколько не хотела засыпать. Стивен лежала в постели, размышляла, мечтала и уносилась в воображении так далеко, как позволял ей возраст и представления об интимной стороне жизни.

Наутро ее намерения не изменились. Когда тетушка Летиция вернулась к ланчу, Стивен охотно расспрашивала ее о пустяках, с интересом выслушивала рассказы обо всех событиях минувшего дня в Норвуде. Разговоры затянулись вплоть до послеполуденного чая, и только затем Стивен осталась одна и вернулась к реализации придуманного накануне плана. За ночь она успела тщательно продумать все, что напишет Леонарду, а поскольку теперь, по прошествии нескольких часов, стало ясно, что замысел выдержал испытание дневным светом, она была вполне удовлетворена им. На пару минут она задумалась о вводных словах. При имеющихся обстоятельствах писать «Дорогой мистер Эверард» было бы глуповато и нелепо. Следовало обратиться к нему как к другу детства, напомнить о прежней близости и непринужденности общения. Ведь тогда они прекрасно понимали друг друга и проводили время вместе. Стивен очень понравилась такая мысль. Затем она решила, что отсылать письмо лучше регулярной почтой, а не с нарочным, это позволит сохранить переписку в тайне.

Удовлетворившись этими соображениями, она взялась за перо:

«Дорогой Леонард,

Не будет ли Вам удобно встретиться со мной завтра, во вторник, в половине двенадцатого, на вершине Честер-Хилл? Я хотела бы поговорить с Вами о предмете, который может представлять для Вас определенный интерес. А в таком месте мы сможем говорить гораздо свободнее, чем дома. На вершине холма есть тенистое место, где теперь прохладно и приятно.

Искренне Ваша, Стивен Норманн».

Отправив письмо, она погрузилась в рутинные дела, так что у тетушки и подозрений не возникло, что в этот день Стивен сделала нечто необычное.

А меж тем вечером в спальне, отослав горничную, девушка задумалась о возможных неприятных последствиях своего поступка. Одно за другим она отметала их, подбирая аргументы в свою защиту.

«Я вольна поступать, как считаю нужным. Я сама себе хозяйка, ничего дурного я не делаю. Даже если так не принято, и что такого? Бог знает, сколько в мире нелепых условностей – безнадежно, неисправимо нелепых. В конце концов, кто устанавливает все эти правила? Где эти люди? Те, кто называет условности «разумными»? Ведь все условности в обществе призваны облегчать общение, помогать честным людям, а не осложнять жизнь!»

Леонард получил письмо за завтраком. Он не уделил ему особого внимания, так как почта в то утро была весьма многочисленна и включала послания на темы, возможно, не столь приятные, зато гораздо более срочные. Среди всего прочего там было немало требований об оплате долгов от разного рода торговцев – за время обучения в университете и последующие месяцы Леонард накопил немало не оплаченных счетов. Скромная сумма, которую выдавал ему отец на личные расходы, мгновенно разлеталась на мелочи, а более серьезные покупки юноша делал в кредит. Постепенно долги так выросли, что Леонард начал беспокоиться о будущем: один раз отец оплатил его счета, однако был разгневан и пригрозил в следующий раз отказаться покрывать долги сына. В сложившихся обстоятельствах Леонард был рад поводу прогуляться и на несколько часов забыть о тревогах. В этом смысле письмо Стивен оказалось как нельзя кстати. Уже с утра было знойно и душно, так что он выбрал тенистую лесную тропинку.

Стивен встала свежей, в отличном настроении, несмотря на бессонную ночь. В молодости одна такая ночь не подрывает силы, и достаточно часа или двух, чтобы обрести бодрость. Твердый характер Стивен сказался и в том, что она не спешила, не испытывала чрезмерного волнения перед назначенной важной для нее встречей. Она преспокойно занималась делами, пока не пришло время идти на свидание с Лео нардом Эверардом. Впрочем, в самый последний момент она слегка занервничала, превращаясь из решительной и взрослой женщины в юную девушку со всеми вытекающими нюансами: внезапными сомнениями, неуверенностью в себе, резкими перепадами настроения.

Однако это не мешало ей трезво относиться к затеянному предприятию и к тому, как надо подготовиться к встрече. Она не стала искать ответа у зеркала, задаваясь вопросом, достаточно ли хороша. Она точно знала, чего хочет, а потому думала не столько о деталях, сколько о самой сути разговора. Надо добиться успеха! Стивен привыкла делать все по-своему. Она была уверена в своей красоте, но не придавала ей слишком большого значения, а потому бегло взглянула на свое отражение, осталась им вполне довольна: костюм, прическа в порядке, и вообще – картина в зеркале представала очаровательная.

Женщины часто ищут поддержки у зеркала – собственный вид придает им храбрости, и своему впечатлению они доверяют больше, чем словам посторонних. Покинув комнату, Стивен ненадолго задержалась в коридоре, неярко освещенном косыми лучами солнца, проникавшими через высокое окно в конце прохода. В этот момент решимость ее чуть не покинула.

Возможно, впервые в жизни, выходя из длинного коридора на залитую светом верхнюю площадку лестницы, Стивен почувствовала себя «девочкой» – существом слабым, нуждающимся в опеке и внимании. Ее охватил страх, обычно ей совершенно чуждый. Причем казалось, что он не может оставаться неизменным: либо разрастется и задушит ее, либо отступит, словно существует лишь в движении. Осознав это, она собралась с силами и подавила незнакомое и неприятное чувство. Само это усилие доставило ей огромное удовольствие.

Преодолев приступ паники, Стивен огляделась вокруг, как будто дом и привычная обстановка впервые предстали перед ее глазами. Убедившись, что она одна и никто не видит ее, девушка кивнула, отвечая на свои мысли и сомнения, а затем энергично пошла по намеченному маршруту. Щеки ее зарумянились, сердце билось скоро. Женское сердце, не имевшее еще опыта в общении с мужчиной, но инстинктивно готовое к волнениям, победам, схваткам и терзаниям. Вперед, только вперед! Нельзя теперь делать паузу, останавливаться на полпути, колебаться. Иначе решимость покинет ее. И Стивен шла быстрым шагом, целеустремленная и отважная, преодолев и затаив в душе страх.

Тропа сквозь лес поросла мхом, а за лесом раскинулся обширный луг с цветущим весенним разнотравьем. Она срезала дорогу по узкой тропинке мимо скал и поднялась на Честер-Хилл. На вершине холма росла небольшая тенистая роща – заметная точка ландшафта на многие мили вокруг. Первую половину пути от дома до холма Стивен старалась не слишком усердно думать о предстоящем разговоре, чтобы успокоиться. Но по мере приближения к месту встречи она невольно сосредотачивалась на цели, слишком серьезной, чтобы легкомысленно отвлечься от нее. Последним усилием воли Стивен заставила себя переключить внимание на окрестный пейзаж, воспринимать впечатления и не думать вообще ни о чем.

Проходя под сенью чахлых дубов, узкой полосой окружавших роскошный луг, Стивен взглянула вперед, на вершину холма, и ощутила дрожь: и от нетерпения, и от страха перед тем, что ждало ее там, впереди. С этого момента она уже не могла отвести взгляда от конечной точки утреннего пути. Стивен Норманн летела к цели, словно стрела, выпущенная мощной рукой. Сомнения исчезли, страх, наконец, отступил. Она обрела почти утраченную решимость.

На последнем участке пути она шла медленнее, женская природа заставила ее придержать темп, выглядеть беспечной и никуда не спешащей. Внезапно Стивен подумала, что не стоило бы приходить на место встречи первой. Однако проснулось и еще одно чувство – хорошо знакомое с детства: ей стало любопытно. Приключения всегда манили Стивен, а задуманный ею план предполагал в некотором роде приключение и столкновение с неизвестностью. Ей стало смешно: она затевает нечто вопреки твердым правилам и условностям, а в то же время думает о такой условности, как то, что «женщине не стоит приходить на свидание первой». Глупость какая! Стивен фыркнула и вновь ускорила шаг, вступая в рощу на вершине холма.

Глава XI. Встреча

Если бы Стивен больше знала об отношениях между мужчинами и женщинами, она могла бы даже больше порадоваться тому, что пришла на место свидания первой. Традиционная идея, укоренившаяся в головах большинства, состоит в том, что женщина никогда не должна в такой ситуации опережать мужчину. Но реальные женщины, чье сердце бьется сильно и горячо, отлично знают, как часто нарушается это неписаное правило. Его придумали мужчины. Это им всегда хочется быть первыми и главными во всем. Это они хотят видеть женщин слабыми и беспомощными.

Оказавшись на вершине холма в одиночестве, Стивен испытала два противоречивых чувства: облегчение, что волнующий момент разговора откладывается, и естественную досаду.

Постепенно, по мере того как пауза затягивалась, досада брала верх. Стивен с раздражением подумала: если бы она была мужчиной, она бы точно спешила на свидание, назначенное ей. Ноги влюбленного должны стремительно нести его к цели! Разве горячее сердце не заставит ускорять шаг? Она вздохнула и слегка покраснела, вспомнив, что Леонард не знает о цели встречи. Друзья с детства, они держались всегда непринужденных и легких отношений, и он не мог знать, с каким волнением теперь ждала его Стивен.

Полчаса сидела она в тени большого дуба, глядя на прекрасный, величественный пейзаж, но почти бесчувственная к его красоте. Несмотря на все свое презрение к условностям, Стивен была достаточно умной, чтобы понимать их важность в сложившемся обществе. Она обладала инстинктивной мудростью, зачастую намного более глубокой и серьезной, чем сознание и приобретенная логика. Если бы кто-то сказал ей теперь, что весь ее план состоял из бесконечной цепи уловок, самообмана, игры воображения и не имел отношения к подлинным чувствам и настоящим отношениям, что ею двигает тщеславие, а не любовь, Стивен была бы крайне возмущена. Тем не менее, она не случайно выбрала уединенное место для разговора с Леонардом. Инстинкт подсказал ей, что речь идет о слишком тонких материях, и следует избежать посторонних ушей и глаз. Сейчас весь мир, воплощенный в обширном ландшафте, лежал у ее ног. Она чувствовала себя вольной и способной управлять событиями. И ее будущий супруг мог разделить с ней эту власть над миром, это бесконечное счастье и свободу. Буквально все, что охватывал теперь ее взор, принадлежало прежде ее отцу и дяде, а ныне унаследовала она. Это была ее земля – и разделить ее с избранником она готова была в прямом и переносном смысле.

Полчаса ожидания имели для нее единственное преимущество: хотя нервы ее были по-прежнему натянуты, как струны, она успела в значительной степени овладеть собой и взять эмоции под контроль. И все же напряжение ощущалось физически, все чувства были обострены, так что она издалека расслышала шаги.

Ей показалось, что шел человек чрезвычайно медленно, слишком ровно. Она поняла – или, скорее, почувствовала, – что хотела бы услышать торопливый шаг, некоторую сбивчивость, а не такое вот ровное, унылое шуршание. Стивен отмахнулась от этой досадной мысли, ее вновь охватило волнение, сердце вздрогнуло и вновь забилось сильнее.

Но вот шаги уже близко – несмотря на разочарование из-за его опоздания, Стивен не сердилась. Она только теперь поняла, как сильно опасалась того, что он не придет вообще.

Волнение придавало ей дополнительное очарование, она выглядела красивой, нежной и радостной. Строгие черты лица смягчались пылавшим в глазах огнем, щеки порозовели. Привычная горделивая осанка не исчезла, но гибкость стана и живость движений делали облик не столь холодным, как бывало порой в другой, более формальной, обстановке. Ничто так не подкупает и не привлекает настоящего мужчину в красивой женщине, как особое волнение, ее готовность поддаться его обаянию и власти. Это действует и на уровне сознания, и инстинктивно. Когда, судя по шагам, Леонард оказался совсем рядом, Стивен плавно опустилась на скамью, про себя испытав легкое чувство вины за некоторое позерство. Наконец он увидел ее – как будто погруженную в мечты и не заметившую его в первое мгновение. Стивен глядела на широкие просторы долины, прелестная и отрешенная. Юношу разгорячила прогулка и он с некоторым раздражением плюхнулся на другую скамью, восклицая с фамильярностью, которую должно было оправдать долгое знакомство:

– Ну что ты за особа, Стивен! Заставляешь человека тащиться на самую гору, да еще в такую жару! Неужели нельзя было встретиться где-нибудь в более уютном месте, если у тебя возникли ко мне дела?

Как ни странно, развязный тон ничуть не обескуражил Стивен. Ей чудилась в нем властность и уверенность, весьма ей симпатичные. Словно этим Леонард подтверждал свою мужественность, подчеркивал свою силу, признавал в ней именно женщину, а не просто светскую знакомую. Так легко уступать и покоряться решительному мужчине! Так соблазнительно! И Стивен отреагировала с грацией и мягкостью:

– Вероятно, это было слишком жестоко, но я не думала, что тебя затруднит подобная прогулка. Здесь, в роще, прохладно и приятно, и здесь никто не потревожит нас во время разговора.

Леонард откинулся на спинку скамьи и обмахивался широкополой соломенной шляпой. Ноги он вытянул перед собой, опираясь о землю каблуками. Ответил он с ворчливой снисходительностью:

– Да-да, здесь и вправду прохладно, особенно после горячей прогулки по полям и через лес. Впрочем, тут хуже, чем дома, по крайней мере, в одном отношении: здесь никто не подаст напитки. Послушай, Стивен, было бы еще лучше, если бы тут стояла хибара с небольшим трактиром, как в Гран-Мулет или на Маттерхорне. Тогда усталый путник смог бы утолить жажду после подъема!

Стивен вообразила романтическое шале с обширной верандой и огромными окнами, из которых открывался бы вид на окрестный пейзаж. Монументальный камин из дикого камня, старинная мебель – непременно массивная, из узловатой березы, дающей при обработке красивый природный орнамент. На полу вместо ковров шкуры, на стенах рога и головы зверей, прочие охотничьи трофеи. И на всем этом восхитительном фоне – Леонард в живописном костюме, с нежной улыбкой и влюбленным взором. А она подносит ему здоровенную бело-голубую кружку мюнхенского пива с густой шапкой пены. Такая картина заставила ее голос дрогнуть:

– Кто знает, Леонард, может быть, такое место здесь однажды появится!

Он лениво усмехнулся:

– Жаль, что его нет уже теперь. Однажды – это слишком долгий срок для жаждущего.

Стивен показалось, что это удачное начало разговора. Она вновь ощутила легкий страх, вспомнила, какую трудную задачу поставила перед собой. А вслед за этим рассердилась на себя. Перемену ее настроения можно было уловить и в интонации следующей фразы:

– «Однажды» означает, что может случиться все что угодно. Порой ждать приходится лишь столько, сколько мы сами себе позволяем.

– Я ожидаю лишь хорошего! Ты подразумеваешь, что однажды я унаследую Бриндехоу и смогу поступать во всем по своей воле? Без указаний и настойчивых советов? И тогда наступит для меня лучшая жизнь? Или ты рекомендуешь мне взять судьбу в свои руки и подстрелить старика на охоте? – он коротко и резко рассмеялся, так что у Стивен мороз пробежал по коже.

Несмотря на физическое воздействие его голоса и смеха, она не намерена была упускать из виду свою цель:

– Ты отлично знаешь, Леонард, что я ничего такого не подразумеваю. Но есть нечто, о чем я хотела поговорить с тобой. И мне важно было сказать все наедине. Ты не догадываешься, о чем я?

– Понятия не имею, хоть убей! – безмятежно отозвался он.

При всей решимости Стивен чуть отвернулась, прежде чем заговорить – ей недоставало сил смотреть ему прямо в глаза. А когда мгновение спустя она бросила на него беглый взгляд, сердце ее кольнуло острой болью, потому что Леонард даже не смотрел на нее. Он по-прежнему обмахивался шляпой и рассеянно осматривал окрестности. Ей казалось, что наступает критический момент в жизни – сейчас или никогда! Она должна осуществить свое сокровенное намерение. И она заговорила торопливо и несколько сбивчиво:

– Леонард, мы давно уже дружим. Ты знаешь мои взгляды на разные предметы, в частности, я не раз говорила, что женщина должна поступать так же свободно, как мужчина! – она перевела дыхание, оказалось, что излагать задуманное не так-то просто.

На лице Леонарда появилось высокомерное выражение, которое озадачило и насторожило ее.

– Давай, говори прямо, подружка! Я знаю, что ты зациклена на некоторых пунктиках. Не стесняйся в выражениях! Мне можешь всю правду в глаза высказать.

Стивен секунду помедлила. «Зациклена на некоторых пунктиках»? И это после бессонных ночей и долгих, серьезных размышлений? После такого трудного решения? Стоит ли происходящее всех ее переживаний и волнений? Почему бы не остановиться прямо сейчас?.. Отказаться от всего этого замысла! Отменить свой план! Но все врожденное упрямство восставало против такого поворота. Она сердито тряхнула головой, собралась с духом и продолжила:

– Может, оно и так! Хотя сама я назвала бы это иными словами. По крайней мере, я формулирую для себя это совсем иначе. В любом случае, мои убеждения честные и открытые, и я уверена, они заслуживают уважения хотя бы поэтому, даже если ты их не разделяешь, – она не заметила на его лице определенной реакции, а потому поспешила продолжить, – мне всегда казалось, что в разговоре с мужчиной женщина должна быть искренней и свободной, она должна оставаться самой собой. Леонард, я… – тут она сбилась, пораженная внезапной мыслью о том, как спасительна бывает порой отсрочка в разговоре или случайная смена темы, и почувствовала, что говорить становится легче: – Я знаю, что у тебя есть финансовые проблемы. Почему бы мне не помочь тебе?

Леонард резко выпрямился, глянул ей прямо в лицо и ответил:

– Стивен, да ты просто отличный друг! В этом и сомнений быть не может. То есть ты готова дать мне денег, чтобы я рассчитался со срочными долгами, раз мой старик не желает меня в этом больше поддерживать?

– Я с радостью помогу тебе, Леонард. Мне приятно сделать для тебя нечто хорошее.

Последовала долгая пауза. Оба сидели молча, глядя под ноги. Сердце Стивен отчаянно билось, так сильно, что ей казалось, этот стук может услышать сидевший рядом юноша. Ее охватила тревога: неужели Леонард ни о чем не догадывается? Неужели он настолько слеп?! Он должен ухватиться за возможность, проявить свои чувства к ней! Он просто обязан ей хоть немного помочь в разговоре! Наконец, он сказал:

– Ты именно поэтому просила меня прийти сюда?

Его вопрос заставил Стивен устыдиться. Она не знала, как ответить: ведь ей и в голову не приходило обсуждать его долги. Теперь может оказаться, что она покупает его расположение, и дальнейший разговор примет совсем неверный оборот. Такого нельзя допустить, необходимо срочно исправить ошибку! Но все же… надо все расставить по местам прежде, чем признаваться в своих истинных намерениях. Стивен пребывала в нехарактерной для нее растерянности, не понимая, как выбраться из столь ложного и двусмысленного положения. Однако природа и здравый смысл не подвели. С изящной простотой она произнесла:

– Леонард, честно говоря, я подразумевала совсем другое. Но я искренне рада буду помочь тебе! Я вовсе не собиралась говорить с тобой о долгах. Как же ты не понимаешь… О, Леонард, если бы ты был моим мужем… или… собирался им стать, вообще не было бы никаких проблем. Но я совершенно не хочу, чтобы ты подумал… – и тут голос предательски дрогнул.

Она не могла выговорить того, что задумала, что лежало у нее на душе. Внезапно Стивен спрятала лицо в руках, чтобы скрыть пылающие щеки. Вот, теперь подходящий момент для любовного признания! Если бы она была мужчиной, и женщина только что сказала ей все это, уж она бы не медлила с ответом! Мужчина обязан сейчас броситься к ней, схватить ее в объятия, пылко произнести слова любви, которые смоют ее чувство стыда!

Но она сидела на скамье совершенно одна. Никто не бросался к ней с объятиями, никто не говорил о любви, ничто не могло избавить ее от жгучего стыда. Его придется перенести самой, своими силами. Кровь пульсировала в висках, надо было взять себя в руки, собраться с чувствами и мыслями.

У Леонарда Эверарда было немало слабостей и недостатков, он был создан из гораздо менее ценного материала, чем полагала Стивен, однако в нем присутствовало благородство крови и воспитания. Он не вполне понимал, чего хочет его собеседница, но видел, как сильно она взволнована и расстроена. Однако ее внезапное огорчение последовало за более чем щедрым предложением, так что он считал своим долгом утешить девушку, а потому заговорил мягко и неспешно, испытывая неловкость, которую чувствовал бы на его месте любой мужчина. Он взял ее за руку – такому жесту он научился в общении с барышнями после танцев, на ступенях оранжереи. Стараясь быть нежным и милым, он тем не менее не удержался от досадливой гримасы, которую Стивен не заметила:

– Прости меня, Стивен! Наверное, я сказал или сделал нечто неуместное. Но я не знаю, что именно. Честное слово, не знаю! В любом случае, я ужасно сожалею, что расстроил тебя. Успокойся, дорогая! Ты знаешь, я не твой муж, так что у тебя нет нужды огорчаться.

Стивен собрала всю свою отвагу. Если Леонард не говорит то, что она ожидала от него, она скажет это сама. Она должна. В данный момент уже немыслимо не довести дело до конца.

– Леонард, – начала она торжественно, – может быть, однажды это будет так?

Леонард был не только законченным эгоистом, но еще и педантом чистой воды. Он был буквально помешан на соблюдении правил приличия. Годы, проведенные в Итоне и Крайстчёрче, научили его многому – и мудрому, и весьма глупому, и интеллектуальному, и светскому. И одним из приобретений стало безупречное, неукоснительное следование светскому кодексу поведения. Ему и в голову не приходило, что дама может зайти так далеко, пренебрегая этикетом и традициями. Проявить инициативу в столь деликатном вопросе, как вступление в брак?! Леонард был потрясен, он хотел в данный момент лишь одного: немедленно покончить с неловким, стыдным, недопустимым разговором.

– О, нет, этого опасаться не стоит! Ты для меня слишком властная и решительная!

Сами слова и та легкая небрежность, с которой он их произнес, были для девушки, словно удар хлыстом. На мгновение она побелела, потом вспыхнула – не только лицо, но и шея стали пунцовыми. Это был не стыдливый румянец, а алая краска шока и глубокого стыда. В своем легкомыслии Леонард и подумать не мог, что именно испытывает сейчас Стивен, а потому продолжил:

– О, да! Знаешь, ты всегда стараешься управлять другими людьми, строить парня по своему усмотрению и вкусу. Человек, которому посчастливится жениться на тебе, Стивен, станет настоящим подкаблучником!

Леонард не собирался оскорблять собеседницу или проявлять жестокость по отношению к ней, он в этот момент был совершенно искренен и честен с ней. Просто он не умел думать о чувствах других людей. Но такова уж природа людей, что в момент опасности сильная натура инстинктивно бросается в бой, защищая свои интересы. В глазах Леонарда нарушившая приличия Стивен мгновенно потеряла женственность и ореол слабости, а сама она приняла его слова как вызов, требующий логичной и взвешенной реакции. Если бы Леонард Эверард специально хотел спровоцировать ее на объяснения, он едва ли смог бы найти лучший способ. Однако он был немало удивлен, услышав ответ Стивен.

– Я была бы отличной женой, Леонард! Человек, которого я полюблю и буду почитать как мужа, не будет несчастным! – голос ее зазвенел, она едва сдерживала эмоции. Даже сама Стивен почувствовала, что говорит необычным тоном, и это еще больше усилило ее напряжение, ей хотелось немедленно вскочить с места, воскликнуть нечто резкое, и немалого труда стоило сдержаться.

Казалось, прошло много времени, прежде чем Лео нард снова заговорил, каждая секунда паузы тянулась, словно вечность. Стивен почти устала ждать его реакции и была удивлена ответом.

– Ты выбрала очень точные и мудрые слова, Стивен!

– Что ты имеешь в виду? – с трудом проговорила она.

– Ты сказала о любви и почтении. Но ты забываешь о такой добродетели, как послушание.

Делая это заявление, Леонард расслабился, снова вытянул ноги и даже улыбнулся – широко и снисходительно, с чувством мужского превосходства. Ему казалось, что он мило шутит, ненавязчиво указывая на естественные слабости другого пола. Стивен долго смотрела на него – сперва с гневом, но потом гнев сменился незнакомым ей прежде чувством беспомощности, в итоге она успокоилась и даже испытала некоторое восхищение. С древних времен женщины выбирали мужчин, которым хотелось подчиняться, но и тысячелетия спустя британских дворян воспитывали в тех же традициях, внушая вековые правила этикета и правила взаимоотношений между полами. Мужчина должен быть предметом восхищения и почитания для жены. Это так часто повторяли, так уверенно демонстрировали на практике, что подавляющему большинству и в голову не приходило ставить эту аксиому под сомнение. И даже самые свободные по духу женщины в глубине души сохраняли тень древнейших убеждений.

Леонард Эверард имел все основания быть довольным собой. Высокий, крепкий, благородного происхождения, хорошо образованный, он представлял собой отличный образчик молодого представителя британского высшего класса. Он не видел в себе ни малейшего изъяна.

Пока тянулась пауза, настроение Стивен радикально менялось. Раздражение, волнение уходили в прошлое. Она смотрела на Леонарда и впервые осознавала, что перед ней существо совершенно иной природы, а потому с ним невозможно обращаться теми методами, которые идеально подходили по отношению к ней самой. Эта мысль принесла облегчение. Она понимала теперь логику его поведения, и все вставало на свои места. Тот факт, что нужно искать индивидуальный подход к каждому человеку, был для нее открытием. И, размышляя о своем, она произнесла вслух – больше для себя, чем для Леонарда:

– Надо быть снисходительным к человеку, которого любишь!

Сама Стивен нашла умиротворение в мысли о снисходительности. Пожалуй, это была самая светлая и радостная идея из всех, что посещали ее за время построения сложных планов о замужестве. Однако сама цель и в данный момент не казалась ей совершенно недостижимой или ненужной. Стивен даже не попыталась усомниться в ней.

– Леонард, скажи серьезно: как ты думаешь, почему я попросила тебя взять на себя труд и прийти в это уединенное место?

– Отвечаю совершенно искренне, Стивен: понятия не имею.

– По-моему, ты даже не пытаешься понять, только шутишь, в то время как я совершенно серьезна! – слова ее были горькими, но интонация мягкой, почти ласковой, что сильно смягчало смысл фразы.

Леонард лениво взглянул на нее и пожал плечами:

– Мне нравится шутить.

– Но можешь ты хотя бы попытаться угадать причину моей просьбы?

– Не могу. Сейчас так жарко, и трактир с напитками еще не построен.

– Возможно, никогда и не будет построен!

Он снова взглянул на нее с тем же полусонным, скучающим видом.

– Никогда? И почему же?

– Потому что это зависит от тебя, Леонард.

– Ну, ладно. Давай попробуем. Зови архитектора и мастера-каменщика.

Щеки Стивен снова вспыхнули. Слова Леонарда показались ей исполненными тайного смысла, хотя тон об этом никак не свидетельствовал. Но все же – хорошая новость! Но не надо спешить, немного терпения. Она выдержала небольшую паузу, прежде чем ответить, но Леонард опередил ее, добавив:

– Надеюсь, ты позовешь меня с советом, прежде чем твой планируемый муж возьмется за дело? Вдруг он будет такой солидный человек, что вообще не пожелает устраивать приют на холме?

Стивен снова ощутила, как ее окатывает ледяной волной. Нет, он думал и чувствовал совершенно иначе. Его легкомыслие снова брало верх над ее прямотой, а его почти безграничная слепота обезоруживала и не давала ей подойти к цели разговора. Даже простота его слов обескураживала. Несколько секунд она оставалась в нерешительности, но упрямство вновь заставило ее искать обходные пути к поставленной задаче. Слова застревали в горле, но Стивен заставила себя их произнести:

– Я бы построила его для тебя, Леонард!

Он мгновенно отреагировал с откровенным удивлением:

– Для меня?

– Да, Леонард. Для тебя и меня! – она резко отвернулась, чувствуя, что снова краснеет и просто не может посмотреть ему в глаза.

Когда Стивен вновь взглянула на Леонарда, он уже стоял, причем развернувшись к ней спиной. Она тоже встала. Некоторое время он молчал – так долго, что Стивен было невыносимо ждать, и она не выдержала:

– Леонард, я жду!

Он медленно обернулся и сказал очень спокойно, без определенного выражения на лице и глядя ей в глаза, пока она не побелела:

– Не думаю, что мне стоит об этом волноваться!

Стивен Норманн всегда была отважной, никогда не пасовала перед трудностями. Но в этот момент Леонард не выглядел слишком располагающе. Лицо его стало жестким, в глазах сверкал гнев. Как ни странно, именно последнее обстоятельство облегчило девушке задачу. Она тихо и почти спокойно ответила:

– Хорошо. Думаю, я поняла.

Он отвернулся от нее и уставился куда-то вдаль. Только теперь вся тяжесть ситуации навалилась на Стивен. Гордость и упрямство бунтовали, не желая смириться с очевидным. Она никак не могла принять его отказ. Нет, не должно оставаться ни малейших сомнений, которые будут терзать ее впоследствии. Ясность должна быть полной! Надо исключить любую, самую случайную ошибку! Прижав руку к неистово бьющемуся сердцу, она сжалась внутренне, словно готовилась к удару, а потом слегка коснулась его руки – нежно, лишь кончиками пальцев.

– Леонард, ты уверен, что не ошибаешься? – мягко произнесла она; слова «Ты ведь понимаешь, что я прошу тебя стать моим мужем?» застряли в горле, и Стивен едва слышно выговорила: – Ты ведь понимаешь, что я хотела бы стать твоей женой?

Как только эти слова слетели с ее губ – простые, недвусмысленные, нагие и откровенные, – все внезапно и бесповоротно изменилось. Словно молния полыхнула во мраке ночи, обратив правду и искренность против нее. Кровь новой жаркой волной прилила к лицу Стивен, сжигая ее чувством острого стыда. Закрыв лицо руками, девушка опустилась на скамью и беззвучно заплакала горькими слезами, которые потоком потекли по пылающим щекам, не принося облегчения.

Леонард был в ярости. Когда он понял окончательно, что собиралась сказать Стивен, было слишком поздно. И он был по-настоящему шокирован. Сильнее всего его поражало пренебрежение правилами приличия! Как только женщина осмелилась на такое бесстыдство! Кроме того, его гордость была задета. Почему его поставили в столь нелепое, унизительное положение? Он не был влюблен в Стивен, и она должна была знать это. Он не давал ей никаких оснований предполагать нечто иное. Она нравилась ему как соседка, подруга по играм и развлечениям, но какое право она имела требовать от него любви?! Гнев спровоцировал самые явные слабости его характера: Леонард чуть не расплакался от обиды, совсем по-детски, понимая всю недостойность таких слез. От этого его злость только усилилась. Стивен давно должна была понять его чувства и намерения, а она нарочно издевалась над ним, унижала его, как могла!

– Что ты за девушка, Стивен! – воскликнул он в откровенной досаде. – Ты всегда ставишь других в нелепое и унизительное положение! Выставляешь всех в дурном свете! Я думал, ты шутишь, но это скверная шутка! Честное слово, не могу вообразить, что я такого сделал, что ты решила сосредоточить на мне свой пыл. Я хотел только хорошего…

Если прежде Стивен испытывала страх, теперь, когда он говорил все это, ее охватил самый настоящий ужас. Дело было не в уязвленной гордости, не в унижении, а в чем-то более глубинном и неопределенном, таящемся в самых темных уголках ума и души. При обычных обстоятельствах ей бы захотелось высказать свои мысли и чувства, но теперь не было ясных мыслей, не было определенных чувств, мозг затопил поток смутных образов, обрывочных фраз и невнятных, спутанных эмоций, как будто множество людей заговорили разом, наперебой на неведомых ей языках. В горле пересохло, язык онемел. Ей хотелось отмщения, защиты, избавления, но она лишь стояла на месте, неподвижно и молча, терзаемая новыми для нее страданиями души, силясь осознать происходящее.

Самым унизительным было то, что ей хотелось успокоить человека, который нанес ей столь глубокую рану. Острая вспышка любви сменилась ясным пониманием простой и очевидной истины: она никогда не любила его по-настоящему. Если бы она любила, даже удар не мог бы разом покончить с ее чувствами, но теперь…

Она стряхнула все эти переживания и обрывки мыслей, как птица стряхивает воду с крыльев, отвага и сила духа возвращались к ней, а молодая, мощная природа побуждала ее переключиться на новую задачу, непосредственную, требующую немедленного решения. Красноречивым, женственным движением она прервала поток возмущения Леонарда, а когда он – неожиданно для себя – послушно остановился, сказала:

– Все ясно, Леонард! Нет нужды больше ничего говорить. Я уверена, что со временем ты, по крайней мере, увидишь, что не было причин для такого негодования! Я знаю, что поступила вопреки всем правилам и традициям, и я готова платить за это унижением и горькой памятью о нем. Но не забывай, что здесь мы одни и никто нас не слышит. Это останется тайной между нами. Тайной, которую никто даже не заподозрит, – она распрямилась и всем своим тоном, манерами, словами напомнила Леонарду, что необходимо вернуться к чувству долга джентльмена.

Это подействовало на него немедленно – он поспешил с извинениями, стараясь исправить ложное положение:

– Прости, Стивен, я…

Она остановила его жестом руки и продолжила:

– Нет нужды извиняться, если тут и есть чья-то вина, то моя. Это я пригласила тебя в это место и я начала этот прискорбный разговор. Я обращалась к тебе сегодня с разными просьбами, Леонард, добавлю одну, но важную: забудь обо всем!

И она пошла прочь, словно закончила давать указания прислуге. Леонард хотел ей ответить, принести извинения за чрезмерность своего возмущения. Хотя он и отказал ей в главном, ему хотелось сохранить достоинство. Теперь же он чувствовал себя пристыженным, маленьким и слабым. Ее внезапное величественное поведение, неожиданная перемена в манерах поразили и смутили его, лишив дара речи. Но было и еще кое-что, заставившее его умолкнуть. Никогда прежде Стивен не казалась ему столь прекрасной, привлекательной, как в этот момент. Она была не просто миленькой девушкой из провинции, а великолепной женщиной, обладающей таинственной властью. Леонард забыл в этот момент о детстве, о совместных играх. Девочка, с которой он привык обращаться по-товарищески, почти как с мальчиком, в одну секунду превратилась в манящее видение, в желанную, восхитительную даму, вызывающую трепет и уважение.

Глава XII. На пути домой

Расставшись со Стивен, Леонард Эверард испытал чувство крайнего разочарования. Во-первых, он был недоволен ее поведением; во-вторых, ситуацией в целом; в-третьих, самим собой. Первое недовольство было четким, определенным и непосредственным, он произнес про себя немало гневных слов по поводу ее ошибок и неверных жестов. Все, что она говорила и делала, болезненно задевало его самолюбие или оскорбляло чувства, а для человека его характера собственные чувства были священны.

Почему она поставила его в такое нелепое, ложное положение? Она самая отвратительная из знакомых женщин. Все они только и ждут момента, чтобы сделать нечто ему неприятное: то слезы льют, то чего-то требуют… как та девушка в Оксфорде…

Тут мысли его заскользили в ином направлении – Леонарду свойственно было перескакивать с темы на тему, не доводя ни одно размышление до логического финала. Он тогда вообще не был виноват. Приятель должен был уехать, и никто не хотел тогда лгать. Женщины вечно просят денег или того хуже – хотят замуж! Всегда с этими женщинами беда: почему они все хотят за него замуж?! Девушка в Оксфорде, потом та испанка, а теперь еще и Стивен! Тут мысли приняли следующий поворот: ему самому страшно были нужны деньги. Хм, Стивен сама о них заговорила, она ведь предложила оплатить его долги. Черт! Кажется, все в округе знают о его финансовых проблемах. Какой же он был дурак, что не принял сразу ее предложение и не уладил дело, прежде чем разговор пошел по скверному руслу. У Стивен куча денег, больше, чем нужно любой девушке. Но она не дала ему времени все уточнить и договориться… Если бы только он заранее знал, на что она нацелилась, он бы смог приготовиться… вот всегда так с женщинами! Они думают только о себе! И что теперь? Конечно, она не даст денег после его отказа. А что скажет отец, если услышит обо всем этом? Надо, кстати, срочно обсудить с ним ситуацию, пока те кредиторы, которые угрожают востребовать долги официально, через суд, не явились к папаше и не выложили ему все в самом неприглядном виде. А то и вправду подадут иск… Эти гарпии с улицы Вере – гадкие типы! И Лео нард вновь задумался о том, удастся ли вернуться к разговору о деньгах со Стивен.

Он шел по лесной тропе, постепенно замедляя шаг. А какая она хорошенькая! Он погладил усы, внезапно вспомнив, как выглядела Стивен в конце их беседы. Черт! Она все же красивая девушка! Если бы не рыжие волосы… все же брюнетки выглядят эффектнее! И потом ей вечно надо всеми командовать, это ужасно. «Если бы я стал ее мужем, я бы научил ее правам и обязанностям», – досадливо произнес он вслух.

Бедная Стивен!

«Так вот что имел в виду мой старик, когда говорил, что мужчина, если он не полный слепец, легко может сделать состояние. Он высокомерный старомодный болван, никогда не скажет все напрямую, вроде – вот Стивен Норманн, самая богатая девушка, которую ты когда-либо встречал, почему бы тебе не жениться на ней. Это вдохновило бы сына на поиски сокровищ! Так нет же!.. А теперь, только из-за того, что она странно себя повела, а отец не дал прямого совета, я упустил отличный шанс. В конце концов, все, может, и не так плохо. Стивен – прекрасная девушка! Но она не должна смотреть на меня таким вот взглядом, когда я говорю ей о послушании женщины. В любом случае, хозяином в доме должен быть я! Мужчине не следует уступать давлению и позволять связывать себя по рукам и ногам, даже если он женится. У него всегда должны быть свободные деньги, в которых он никому не дает отчета… Полагаю, надо все это спокойно обдумать и подготовиться к следующей встрече со Стивен. Женщины всегда возвращаются, так уж они устроены. Когда особа вроде Стивен сосредоточит внимание на определенном мужчине, легко она тему не бросает. Самое разумное теперь – сидеть тихо, и пусть она сама сделает всю работу. Чем больше девушка беспокоится, тем сильнее будет за меня держаться!..»

Некоторое время он шел совершенно спокойно, довольный своим рассуждением.

«Поставить ее в тупик! Почему она заранее не дала мне понять, что увлечена мной? Почему не сделала это пристойным образом, без всей этой драмы с нелепым предложением о браке? Ужасно раздражают все эти влюбленные девицы! Впрочем, если данная история получит продолжение, может выйти нечто весьма славное!» – подумал он, с неохотой признавая факт выгодности подобного союза. А когда лесная тропа вывела его на основную дорогу, Леонард пробормотал себе под нос:

– Ну, она и вправду очень красивая девушка! Если бы еще она была брюнеткой, а не рыжей! А с той испанкой, пожалуй, стоит покончить. Лучше бы мне с ней не связываться… – на этом Леонард решительно оборвал себя, поскольку тема была сомнительная и уже совершенно неуместная.

Вернувшись домой, он обнаружил письмо отца и забрал в свою комнату, не вскрывая. Только там, устроившись поудобнее, Леонард сломал печать и приступил к чтению.

«Я получил документ, который прилагаю к этому посланию. Разбирайся с этим сам. Ты знаешь мое мнение и мои намерения. Все это мы обсуждали в прошлый раз, когда речь шла о твоих долгах. Я больше не заплачу за тебя ни фартинга. Так что самостоятельно ищи способ уладить дела!

Джаспер Эверард».

К письму был приложен счет от ювелира, указанная в нем общая сумма заставила Леонарда с отвращением скривиться и присвистнуть. Некоторое время юноша держал документ в руках, мрачно глядя на него. Затем глубоко вздохнул и произнес:

– Решено! Тянуть дальше некуда! Нет нужды горевать. Если суждено быть рыжей, пусть будет рыжая! Отлично! Надо только все устроить по-умному. В конечном счете, я неплохо провел сегодня время, даже если скоро лишусь своей свободы.

В тот день Гарольд был по делам в Норчестере. В клуб на ужин он прибыл довольно поздно. Там он встретил Леонарда Эверарда, раскрасневшегося от спиртного и явно разгоряченного свыше обычного. Гарольд был сильно удивлен, увидев его в таком состоянии.

Они были приятелями с детства, а Гарольд всерьез относился к дружеским связям, пусть даже не самым близким. А потому он предложил подвезти слишком много выпившего Леонарда домой, ему показалось, что того лучше не оставлять в этот день в одиночестве. Леонард невнятно пробормотал слова благодарности и сказал, что скоро будет готов отправляться в дорогу. А пока Гарольд ужинал, юноша решил сыграть партию в бильярд.

В десять часов экипаж Гарольда был подан, и молодой человек огляделся в поисках Леонарда, который с момента их краткого разговора на глаза не показывался. Наконец, Гарольд нашел его спящим в курительной комнате, еще более пьяным, чем при первой встрече в клубе.

Путь был довольно долгим, так что Гарольд понял, что его ждет продолжительная и не самая приятная компания. Прохладный ночной воздух оказал свое воздействие, и вскоре Леонард крепко уснул, покачиваясь в такт движениям экипажа, а его спутник следил за тем, чтобы захмелевший приятель не вывалился на дорогу. Приходилось даже придерживать его на крутых поворотах.

Через некоторое время Леонард проснулся, причем в самом скверном расположении духа. Его возмущало и не устраивало буквально все, и он недовольно бурчал. Гарольд говорил мало, избегая любой конфронтации. Наконец, настроение Леонарда изменилось, он внезапно взволновался. Это провоцировало больше хлопот, чем пьяный сон или приглушенное недовольство, но Гарольд сохранял невозмутимость и в этих обстоятельствах. Леонард много болтал, называл Гарольда «дружище» и «старик», обещал ему помощь и всяческое содействие в будущем. Поскольку Гарольд отлично знал, что приятель его человек пустой, погрязший в долгах, и даже в перспективе ему светит совсем скромное наследство, все эти рассуждения казались ему не столько забавными, сколько скучными в своей нелепости. Однако внезапно опьяневший Лео нард произнес нечто, заставившее Гарольда насторожиться – он вздрогнул и напрягся так сильно, что конь испугался и чуть не встал на дыбы.

«Тихо, тихо, спокойнее», – про себя скомандовал Гарольд, пытаясь сосредоточиться и вслушиваясь теперь в не вполне связную болтовню спутника, монотонную и прежде казавшуюся фантазиями пьяного бездельника.

– Что ты сказал? – переспросил Гарольд.

Полусонный Леонард, не слишком отдававший себе отчет в том, что говорит, пробормотал:

– Я говорю, назначу тебя управляющим Норманстендом, когда женюсь на Стивен.

Гарольд похолодел. Мысль о том, что кто-то женится на Стивен, сама по себе была для него словно внезапно обрушившийся на голову ледяной поток, но высказанная вот так, легкомысленно, пустым человеком, недостойным уважения, она оказалась двойным потрясением, от которого в следующий момент у молодого человека вскипела кровь.

– Что ты имеешь в виду? – возмутился он. – Жениться на Сти… мисс Норманн! Да ты не заслуживаешь того, чтобы туфельки ей подавать! Она не пожелает рядом находиться с таким пьяным типом, как ты! Как только ты осмелился подумать и заговорить о ней в подобном тоне?

– Пьяным типом? – рассердился Леонард, гордость которого была задета, несмотря на обстоятельства. – Кого ты называешь «типом»? Сам ты… Говорю тебе: я собираюсь жениться на Стивен, потому что она сама этого хочет. Стивен меня любит. Просто влюбилась в меня по уши! Эй, и что ты на это скажешь?! Эй!!!

Гарольд с трудом взял себя в руки, едва справившись с порывом немедленно выкинуть наглого юнца из экипажа.

– Думай, в каких выражениях ты говоришь о леди! – оборвал он Леонарда, глаза Гарольда пылали огнем, он в ярости схватил болтуна за горло. – Не смей произносить ее имя подобным образом, иначе жалеть об этом будешь дольше, чем ожидаешь! Любит тебя, как же, такую пьяную скотину!

Жесткая хватка Гарольда заставила Леонарда захрипеть, а потом разрыдаться. Переживаемое унижение и неоправданная, с его точки зрения, грубость Гарольда вызвали в его душе жажду мести. Осторожность, мудрость, чувство такта – да и просто умение обдумывать последствия своих слов и поступков – не были свойственны Леонарду даже в более спокойные минуты, а сейчас он и вовсе был во власти эмоций. Освободив горло и защищая его обеими руками, он с трудом сглотнул и выпалил в ответ:

– Да кто ты такой, чтобы называть меня скотиной? Говорю тебе, она меня любит. Да она мне об этом каждый день твердит!

Гарольд чуть не ударил Леонарда по лицу, тоже теряя контроль над собой от гнева. Но Леонард на этот раз почуял опасность, а потому поспешил добавить:

– Эй, ты сам следи за собой! Еще неизвестно, кто из нас пьянее. Повторяю: она сама сказала мне это, и еще много чего наговорила сегодня утром. Она даже просила меня жениться на ней.

Сердце Гарольда болезненно сжалось, он похолодел. Что-то в интонации Леонарда, в его несомненной уверенности подсказывало, что он говорит правду. Каким бы пьяным он ни был, он явно отдавал отчет в своих словах. Однако несмотря на окрепшее и ужасающее его самого ощущение искренности сказанного, Гарольд мог отозваться лишь возгласом отрицания:

– Лжец!

– Я не лжец! – парировал тот, возмущенный тем, что ему не верят, хотя он говорит самую настоящую правду. – Сегодня на холме, там, за домом, она попросила меня жениться на ней. Я пришел туда по ее же собственной просьбе. Вот так! И я докажу тебе. Читай сам!

И с этими словами Леонард извлек из кармана злополучное письмо с приглашением и протянул его Гарольду, рука которого дрогнула, когда он брал конверт. К этому времени он почти отпустил вожжи, и лошадь шла совсем тихо. Даже в ярком свете полной луны прочитать текст было трудно. Гарольд склонился над письмом, поднося его к фонарю, закрепленному на облучке. Удержать вожжи, раскрыть конверт и держать бумагу рядом с фонарем – одновременно сделать все это ему никак не удавалось. Убедившись, что почерк на конверте принадлежит Стивен, он в досаде вернул письмо Леонарду.

– Открой его! Прочитай! Ты должен сделать это, должен! – воскликнул Леонард. – Ты назвал меня лжецом, так прочитай теперь доказательство того, что это не так. Если ты не сделаешь это, я попрошу Стивен, чтобы она сама тебе все подтвердила!

Гарольд представил себе, как мучительно может быть для Стивен участвовать в таком споре. Он не мог допустить, чтобы любой поворот его конфликта с Леонардом мог ранить ее… Нет, если узнавать правду, то не такой ценой! Он вынул листок из конверта, поднес его к фонарю. Письмо трепетало в его дрожащей от волнения и усилий руке. В мутноватом взоре Леонарда мелькнуло злорадство – ему доставляло удовольствие откровенное страдание Гарольда. Тот посмел его оскорблять, называть скотиной и лжецом, так пусть получит за это! Пусть проглотит свои слова!

Однако по мере чтения лицо Гарольда прояснялось.

– Да ты просто негодяй! – рассерженно бросил он. – Это письмо – всего лишь вежливое послание молодой девушки давнему приятелю, она обращается с самой заурядной просьбой о встрече. А ты превратил это в предложение о браке? Позор!

Гарольд говорил это, не возвращая письмо, хотя Леонард протянул уже руку, чтобы забрать его. В глазах пьяного мелькнули опасные искры. Он понимал, что разговор зашел слишком далеко, знал, как отреагировал бы его отец, узнай он все от Гарольда и в невыгодном свете. Кроме того, в глубине души он все же испытывал легкие уколы совести. А в ярости Гарольда, в его внезапной озабоченности Леонард уловил то чувство, что таилось за внешней сдержанностью: ревность, вызванную истинной любовью. Леонард постепенно трезвел, и это помогало ему мыслить яснее.

– Верни мне письмо! – заявил он решительно.

– Подожди! – Гарольд снова поднес листок ближе к фонарю. – Это не к спеху. Сперва возьми свои слова назад.

– Какие слова?

– Главную ложь, сказанную тобой: что мисс Норманн просила жениться на ней.

Леонард осознавал, что силой он не сможет отобрать бумагу у Гарольда – тот заведомо крепче и трезвее; однако в душе его закипал холодный гнев, злость нарастала, так что интонация его изменилась, обретая нечто змеиное – медленное и свистящее. Опьянение окончательно прошло, смытое волной ненависти и ледяной страсти.

– Я сказал правду. Богом клянусь, все так и случилось! Письмо, которое ты присвоил и не желаешь возвращать, служит доказательством того, что я пришел на встречу по ее собственному приглашению, и Честер-хилл выбрала она сама. Когда я пришел туда, она меня уже ждала. Сначала она заговорила о постройке там небольшого дома, и я даже не понял, к чему она клонит…

Он говорил с таким торжеством, с такой несомненной убежденностью, что Гарольд чувствовал, что все это правда, а потому не выдержал и прервал Леонарда:

– Остановись! – прорычал он. – Не хочу выслушивать все это. Не хочу даже знать.

Гарольд закрыл лицо руками и застонал. Если бы рассказчик был совершенно незнакомым человеком, ему грозила бы скорая смерть от удушения, но Гарольд был знаком с Леонардом с детских лет и не мог отрицать, что тот дружил со Стивен. Приходилось с горечью признать, что он говорит правду.

Мстительный огонь в глазах Леонарда стал ярче. Теперь он напоминал змею, готовую броситься и укусить намеченную жертву. И в этом юноша приобрел уже некоторый опыт.

– Я не намерен останавливаться, – медленно и весомо произнес он. – Я собираюсь продолжить и рассказать тебе все, как оно было, все, что я сочту нужным. Ты назвал меня лжецом – дважды! Ты обзывал меня и другими гнусными словами. А сейчас выслушай правду, полную правду, ничего кроме правды. И если ты не захочешь выслушать меня, найдется кто-нибудь такой, кто захочет.

Гарольд снова сдавленно простонал, и Леонард уже не мог скрывать своего наслаждения от унижения противника, на лице его появилась издевательская усмешка. Он чувствовал, что силы его крепнут и власть над Гарольдом растет. И он продолжил свое повествование с холодной и расчетливой злобой, инстинктивно выбирая такую версию правды и представляя ее в таких словах и выражениях, которые могли сильнее всего ранить слушателя. Сердце Гарольда леденело – в самом прямом смысле слова, ему казалось, что кровь по сосудам течет медленнее, а тело цепенеет.

– Не стану описывать тебе ее прелестное смущение и то, как дрожал голос, когда она умоляла меня, как она краснела, как сбивчива была ее речь. Даже я, имеющий опыт общения с женщинами и их милыми уловками, страстями и вспышками эмоций, со всей их непредсказуемостью, не сразу понял, к чему она клонит. Наконец, она совершенно прямо заявила, что станет мне преданной женой, если я соглашусь взять ее!

Гарольд не сказал в ответ ни слова, ему казалось, что еще чуть-чуть, и от боли он не сможет удержаться на месте, руки его опустились. А Леонард после короткой паузы продолжал:

– Вот это произошло этим утром на вершине Честер-хилл, под сенью деревьев. Там, где Стивен Норманн назначила мне встречу. И все мои слова – чистая правда. Не веришь – поговори со Стивен сам. С моей Стивен! – добавил он, нанося последний удар, с удовлетворением наблюдая, как побледнел Гарольд; потом резко и грубо бросил: – А теперь отдай мне письмо!

В это мгновение Гарольд был погружен в раздумья. Он желал Стивен лишь добра, безопасности, счастья, и теперь мысли его путались, неслись вскачь, разбегались в противоположные стороны. Сам тон Леонарда, его неприкрытая злость и пренебрежение к той, кого Гарольд боготворил, представлялись ему очевидной угрозой для Стивен – прямой и непосредственной. Инстинкты, управлявшие Гарольдом исподволь, работали, словно стрелка компаса, неуклонно указывая ему главное, верное направление – интересы Стивен. Что бы ни говорил теперь его спутник, мысли Гарольда лихорадочно оценивали его тон, выражение лица, и итоги казались весьма неутешительными.

– И ты, конечно же, согласился.

И тут Леонард попал в ловушку. Ему ужасно хотелось всадить еще один отравленный кинжал в сердце противника, и он не устоял перед соблазном снова указать тому на ошибку.

– О, нет! Не согласился. Стивен – прекрасная девушка, но она всегда и над всеми хочет брать верх. В данный момент она слишком заносчива, она желает быть госпожой и повелительницей над мужчиной. А я хочу быть хозяином в собственном доме. Она начала с того, что все сама за меня решила, и в дальнейшем станет вести себя так же. Пусть немного подождет, пусть помучается сомнениями. Она красива, несмотря на эти нелепые рыжие волосы, так что стоит поучить ее правилам приличия.

Гарольд с изумлением выслушал этот монолог. Так говорить о Стивен! О лучшей из всех женщин на целом свете!.. Леонард и вообразить не мог, как сильно хотелось Гарольду в этот момент убить его! Он развалился на сиденье экипажа, глаза его снова затуманились, а подбородок упал на грудь. Опьянение, временно отступившее перед вспышкой эмоций, вновь овладело им, погружая в полудрему и апатию. Гарольд заметил это, с трудом сдержался от резкого ответа и импульса ударить негодяя, выкинуть его на дорогу. В этот самый момент экипаж сильно качнуло, и Леонард упал вперед. И Гарольд инстинктивным движением подхватил его, удерживая от удара о жесткую раму. Пьяный едва заметил это событие, лишь на мгновение открыв глаза и затем погрузившись в глубокий сон. Дыхание его сделалось прерывистым и хриплым, тело обмякло.

В голове Гарольда царил полный хаос. Смутные образы, обрывки мыслей о том, какие меры следует немедленно предпринять, рождались и гасли с невероятной скоростью. Одни идеи приходили на смену другим, и он досадливо отмахивался от них снова и снова. Не приходилось сомневаться в том, что главные обстоятельства Леонард описал более или менее точно, и Стивен действительно предложила ему жениться на ней. Гарольд не понимал, какие причины побудили ее на этот поступок, да и не пытался понять. Его собственная любовь к ней и горькое осознание тщетности своих надежд приводили его в отчаяние. Острое чувство одиночества охватило его, вытесняя другие эмоции, он был потерян и разбит. Единственное, что ему теперь оставалось – позаботиться о безопасности своей любимой. По крайней мере, кое-что он в силах был сделать: не позволить Леонарду злословить о ней, уберечь ее от позора в глазах общества! Гарольд сжал зубы, представив себе возможные последствия болтливости самодовольного юнца. А что дальше? Ничего не поделаешь… Надо сосредоточиться на первом и самом теперь важном – остановить Леонарда. Однако вот он – погруженный в пьяный сон, не способный ни слушать, ни думать, ни реагировать.

«В ожидании подходящего времени и обстоятельств надо набраться терпения и спокойствия», – подумал Гарольд, направляясь в сгущавшуюся ночную тьму.

Глава XIII. Гарольд принимает решение

Постепенно дыхание Леонарда становилось ровнее, сон его теперь был вполне обычным, а не пьяной дремотой. Конь шел неспешно, и Гарольд полагал, что его спутник очнется и придет в нормальное состояние еще до того, как они прибудут к воротам дома его отца. Необходимо было сказать Леонарду нечто важное и неотложное, а потому Гарольд следил за ним. Убедившись в том, что юноша спит мирно и довольно глубоко, Гарольд пристегнул его ремнем к сиденью, чтобы тот случайно не выпал на дорогу. Теперь можно было привести в порядок свои смятенные мысли. Итак, прежде всего – безопасность Стивен! Что же сказать Леонарду, когда тот проснется? Как обеспечить его молчание? Пока молодой человек размышлял, нахмурив брови, за спиной его послышалось шевеление, и затем раздался голос Леонарда:

– Гарольд, это ты? Должно быть, я заснул!

Несколько удивленный такой фразой, Гарольд промолчал. А Леонард уже совершенно пробудился, явно в полном сознании, без следов хмельного тумана.

– Помилуй Бог! Хорошо же я набрался! Не помню ничего с того момента, как спускался по лестнице в клубе, а ты меня поддерживал. Приятель, смотрю, тебе пришлось пристегнуть меня к сиденью! Ты настоящий друг! Спасибо за заботу. Надеюсь, я не слишком много мороки тебе доставил?

Гарольд мрачно отозвался:

– Не вполне уверен, что назвать это можно именно так, – а потом, пристально взглянув на спутника добавил: – Ты совсем протрезвел?

– Абсолютно, – бодро и с некоторым даже вызовом бросил ему Леонард, которому тон и слова Гарольда показались неоправданно резкими, почти агрессивными.

Прежде чем продолжить разговор, Гарольд натянул поводья и остановил коня. Они как раз пересекали пустынную болотистую местность, обзор здесь был открыт на добрую милю. Здесь они могли беседовать совершенно спокойно, без риска, что кто-то внезапно услышит их или вмешается. Он обернулся к спутнику.

– Ты много наговорил, когда был пьяным и сонным. Но теперь, похоже, ты по-настоящему проснулся.

Леонард пожал плечами:

– Ничего не помню. И что я сказал?

– Я как раз собираюсь тебе сообщить об этом. Ты говорил нечто столь странное и недопустимое, что я хотел бы сейчас получить ответ – что все это означало! Мне нужно знать, правда ли это.

– Нужно знать! Да ты говоришь, как настоящий диктатор! – нахмурился Леонард. – Получить ответ… Что за тон? Что ты хочешь услышать от меня?

– Ты был сегодня на Честер-хилл?

– А тебе что за дело? – в голосе юноши звучал откровенный вызов, но еще и внезапная тревога.

– Так отвечай: ты был там? – Гарольд повторил с нажимом, но очень ровно и спокойно.

– Ну, а если был, что с того? Это тебя не касается. А я рассказывал что-то об этом, пока спал?

– Именно так.

– И что я сказал?

– Со временем я отвечу на твой вопрос, но сперва я должен знать правду. Ты упоминал еще кое-кого, и мне нужно знать, что произошло на самом деле. По самим вопросам ты можешь догадаться, о чем идет речь.

– Если у тебя остались вопросы, задай их прямо или иди к черту!

Гарольд с трудом сдержался от вспышки гнева, вздохнул поглубже и подчеркнуто ровным голосом произнес:

– Ты был на Честер-хилл сегодня утром?

– Был.

– Ты встречался там с мисс… с дамой?

– Что?.. Ну, хорошо, встречался!

– Встреча была назначена заранее?

Леонард заметно помрачнел. Вероятно, к нему начинали возвращаться воспоминания. По крайней мере, он невольным жестом коснулся кармана, в котором хранил послание. Он вздрогнул и воскликнул:

– Ты забрал мое письмо!

– Ты сам показал его мне, – медленно ответил Гарольд. – Ты настаивал на том, чтобы я его прочитал.

Сердце Леонарда учащенно забилось, он понял, что попал в сомнительное положение. А Гарольд продолжал настойчиво, с прежним хладнокровием:

– Прозвучало ли предложение о браке?

– Да! – Леонард был приперт к стенке, а потому обрел новую отвагу и дерзость.

– И кто его сделал?

Ответом стал резкий взмах руки Леонарда, словно он хотел ударить Гарольда, но опасался последствий, и тот без труда перехватил руку и удержал ее. Леонард был крепким юношей, но сопротивляться железной хватке Гарольда был не в силах.

– Ты должен ответить! Мне необходимо знать правду!

– С чего это? Что ты собираешься с этим делать? Ты мне не отец! И не отец Стивен, хотя могу побиться об заклад, что ты хотел бы стать с ней поближе!

Откровенное оскорбление не задело сердце Гарольда, разрывавшееся от боли. Его холодный и собранный разум удерживал страсти под контролем, а потому удар не достиг цели.

– Я задаю вопросы, потому что так решил. Возможно, ты сам все поймешь, если пожелаешь. Но постарайся услышать меня, Леонард Эверард. Ты давно меня знаешь, я всегда держу данное слово. Так или иначе, и твоя, и моя жизнь зависит от твоих ответов.

Леонард почувствовал себя весьма неуютно. Он хорошо представлял себе внутреннюю силу и решительность собеседника. С деланым смешком, за которым таились страх и растерянность, он отозвался:

– Ну, что же, господин учитель, вы задаете вопросы, на которые, полагаю, я могу дать ответ. Давай же! Следующий!

Гарольд сохранил прежний спокойный и холодный тон:

– Кто сделал предложение о браке?

– Она.

– Как… сделала ли она предложение сразу и напрямую или после серии намеков и предварительного разговора?

– Ну, сперва она немного поговорила. Я не сразу понял, к чему она клонит.

Повисла долгая пауза. А потом, с усилием, Гарольд продолжил:

– И ты принял ее предложение?

Леонард колебался с ответом. С затаенным злорадством он смотрел на крупного, крепко сложенного собеседника, который так и не выпустил его руку из железной хватки. Однако пауза не могла тянуться вечно, и Леонард признал:

– Нет! Но это не значит, что у меня нет такого намерения! – торопливо добавил он вслед за первым утверждением.

К удивлению Леонарда, именно в этот момент Гарольд отпустил его руку.

– Вот, значит, как! – с горечью сказал он. – Теперь я понимаю, что сказанное тобой правда. Все ясно. Повторять подробности не надо, я их уже знаю. Большинство мужчин – даже такие негодяи, как ты, – постыдились бы рассказывать все это вот так в открытую, не думая о последствиях. Ты низкий человек, предатель!

– Что я такого невероятного сказал?

– Ты много сказал, пока был пьян, и я этого не забуду, – голос его обрел теперь звучность и суровость обвинительной речи, достойной выступления в суде. – Леонард Эверард, ты оскорбительно говорил о молодой леди, которую я люблю и уважаю, как самого близкого и родного человека. Ты оскорбил ее в лицо и недостойно упоминал ее в разговоре со мной. Ты предал ее, рассказывая о ее безумном поступке, который она совершила, доверяя тебе. Этим ты, вольно или невольно, мог причинить ей неприятности. А теперь ты заявляешь, что намерен идти с ней по жизни рука об руку. Если ты еще хоть одной душе скажешь о том, что дважды поведал мне этим вечером, даже если ты станешь ее мужем, если ты вообще хоть как-то причинишь ей вред, если ты нанесешь урон ее чести – публично или приватным образом, я убью тебя. И помоги мне Господь!

Больше не было сказано ни слова, Гарольд встряхнул поводьями, экипаж тронулся с места, и оба спутника молча двинулись к воротам Бриндехоу, где жил Леонард. Прощаться Гарольд не стал.

Оказавшись дома, он отправил ожидавшего его слугу спать, а затем прошел в кабинет и плотно закрыл за собой дверь. Только теперь он позволил себе расслабиться и отпустить мысли. В первый раз с момента шока он решился посмотреть в лицо правде и задуматься о своей жизни. Он так давно, так долго любил Стивен, что ему казалось – сама эта любовь была единственной опорой для него. Он не мог вспомнить время, когда не любил ее, словно сама его жизнь началась в тот момент, когда он впервые увидел ее, еще малышку, взял ее под защиту, открыл для нее душу. Преданность ей стала смыслом его существования, однако он никогда – ни словом, ни намеком – не давал ей понять, как глубоко и сильно любит ее. Никогда не пытался он занять особое, уникальное место в ее жизни. И вот он – конец всех мечтаний! Он не занимает ее, ее сердце закрыто для него, она видит своим мужем совсем другого человека! У него не хватало сил понять, как все это получилось, почему она совершила столь странный поступок. Зачем она попросила Эверарда жениться на ней? Почему она вообще решилась кого-то просить об этом? Женщины так не поступают! Тут мысли его зашли в тупик. «Женщины так не поступают»… И тут в памяти его стали всплывать обрывки разговоров с участием Стивен. Разговоров, которые имели какое-то отношение к теме. Эти туманные и разрозненные воспоминания послужили утешением для его раненого сердца, но разуму не удавалось собрать все воедино, отыскать закономерность. Он знал, что взгляды Стивен на равенство полов были не вполне традиционными. Возможно ли, что она решила проверить одну из своих теорий на практике?

Эта идея так поразила его, что он больше не мог оставаться на месте. Гарольд вскочил и прошелся по комнате. К рассвету ему стало легче, хотя он не смог бы назвать источник перемены в своем настроении. По крайней мере, он не в состоянии был со всей ясностью охарактеризовать ее. Ему трудно было примириться с выводом, потому что речь шла о Стивен, и его чувства были слишком сильно затронуты. Но еще тяжелее было бы предположить, что она совершила странный поступок немотивированно или хуже того – из любви к Леонарду! Гарольд вздрогнул всем телом и остановился. Нет, она не может любить такого человека. Это было бы чудовищно! Но все же – она это сделала… Если бы рядом оказался кто-то, кому она доверяла, кто мог бы дать ей совет, удержать от ошибочного шага! Но у нее ведь нет матери. Бедная, бедная Стивен!

Ему было жалко не себя, а любимую женщину. Эта жалость переполняла его. Гарольд тяжело опустился и оперся на стол, спрятав лицо в ладони. Долгое напряжение разрядилось внезапным взрывом эмоций. Тело его было неподвижно, но мысли лихорадочно метались – Гарольд мучительно искал выход, который оказался бы на пользу Стивен, уберег ее от страданий и проблем.

Когда сильный человек размышляет альтруистически, из этого может выйти только хорошее. Он может совершить ошибку, но, в конечном счете, он движется к правильной цели. Так было и с Гарольдом. Он знал, что плохо разбирается в женщинах, в женской природе, столь отличной от мужской. Стивен была единственной знакомой ему женщиной, но ее юность и неопытность, незнание мира, ее особенный характер и необычное воспитание – все это делало ее неподходящим образцом для изучения женской натуры. В юности Гарольд привык боготворить женщин, они казались ему возвышенными существами, но в последние годы, в период обучения в университете и после этого, ему приходилось переживать разочарование, открывать для себя горькую правду: женщины – не ангельские создания, а обычные люди, со всеми достоинствами и недостатками. Осознав это, он вынужден был признать, что и обожаемая им Стивен – всего лишь человек, однако ее искренность, чистота и сила духа неизменно восхищали его. Гарольд был убежден, что она лучше его, а потому и ее избранник должен быть кем-то исключительным, почти нереально прекрасным и достойным во всех отношениях. Тогда он смог бы с чистой совестью возблагодарить Господа за доброту. Ведь не зря же Он послал на землю женщину, настолько подобную ангелам!

В сложившейся теперь ситуации Гарольду оставалось одно: он был уверен, что Стивен не могла любить Леонарда. Всеми фибрами души он сопротивлялся этой вероятности. Ее натура настолько возвышенна, а Леонард низок. Она благородна, а он нет. Нет и нет! Это совершенно исключено!

Невозможно! В этой уверенности сказалась его собственная неопытность. Гарольд понятия не имел, как нелогична бывает любовь! Юношеская убежденность в силе рассудка часто бывает свойственна мужчинам, а невыносимая боль не позволяла мыслить здраво. Он любил Стивен всем сердцем, он хотел услужить ей, удалить от нее все опасности. Он думал, что ему достаточно ее доброты и привязанности, сестринской любви, совсем еще детской и невинной. Он видел в их отношениях нечто божественное, небесное. Он и теперь понимал, что она по-своему любит его, но прежде он даже не догадывался, что жил надеждой: однажды эти робкие чувства перерастут в нечто более серьезное. Сегодня эти невысказанные мечты разбились вдребезги. Она просила другого мужчину жениться на ней! Если бы она хоть на мгновение задумалась о браке с Гарольдом, ничто не помешало бы ей заговорить с ним напрямую. И все же… все же он не верил в ее любовь к Леонарду. Однако приходилось признать, что к самому Гарольду Стивен не питала глубокой и истинной любви – по крайней мере, для него теперь это было очевидно. Он решительно отмахнулся от этих прискорбных размышлений и сосредоточился на том, чтобы объяснить и оправдать неожиданный поступок Стивен.

«Ищите и обрящете, стучите и отверзется». Надо набраться терпения и обдумать все еще раз. Все обязательно выяснится. Снова и снова он перебирал в памяти обрывки давних разговоров, взвешивал аргументы, собирал фрагменты головоломки. Наконец в голове у него стало что-то проясняться. Сперва смутно, а потом все определеннее он понимал, что поступок Стивен был результатом какой-то безумной идеи, совершенно детской, но в то же время последовательной и логичной с точки зрения самой девушки, привыкшей доверять доводам рассудка. Наверняка Стивен зациклилась на том, чтобы проверить правильность своей теории, а потому пренебрегла всеми условностями. Дальше его анализ не продвинулся, а за окном заметно светлело, тяжелая ночь подходила к концу. Наступал новый день, и Гарольду предстояло множество дел. Он чувствовал, что Стивен ждут испытания, и в такой час он должен быть рядом с ней. Она всегда полагалась на него, с самого детства. Он не мог подвести ее теперь, ведь неприятности могли быть слишком серьезными и неожиданными для самой Стивен. Нет, его долг – защитить девушку, даже если она его об этом не просит.

Утренний свет принес Гарольду новую надежду. Надо заняться делами, и он теперь точно знал, как надо действовать. Мысли его приняли практическое направление, пришло время помочь Стивен. Сомнения и страдания пока надо оставить в стороне. Впервые он задумался о том, что все это должно быть для Стивен очень унизительно, она наверняка страдает из-за отказа! Она сделала такой отважный и рискованный шаг, переступила через девичью робость, сама выступила с предложением руки и сердца, а ее избранник ответил отказом! Трудно представить всю меру переживаний оскорбленной женщины. Остается только предположить, что она в отчаянии – и это заставило Гарольда яростно сжимать зубы от ярости.

Но гнев послужил и источником вдохновения. Если Стивен унизил отказ одного мужчины, нельзя ли исправить ситуацию, предоставив ей шанс самой отказать другому? Искренняя любовь Гарольда и преданность единственной и неповторимой Стивен были так велики, что он готов был пожертвовать собственным сердцем ради ее покоя. Пусть она отвергнет его, если это поможет ей исцелиться от раны, нанесенной Леонардом! Она должна знать, что не все мужчины подобны ему, что на ее пути будут и те, кто готов безраздельно восхищаться ею, служить ей верой и правдой. Отказав Гарольду, она сможет испытать облегчение, обрести уверенность в себе. Конечно, если бы она согласилась… Ах, нет, это было бы слишком прекрасно! Перед ним открылись бы врата рая… Но ждать этого не приходится. Ему остается лишь позаботиться о ней и принять свою судьбу. Надо спешить. Леонард Эверард способен создать новые проблемы, и ситуация может ухудшиться.

Все и так достаточно плохо, думал он. Она попала в ловушку собственных теорий, но он ее спасет. А чем это закончится для него самого? Ничем хорошим, это ясно. Для него все закончено!

Глава XIV. Буковая роща

Утром на следующий день после опрометчивого предложения Стивен отправилась в буковую рощу, расположенную на некотором расстоянии от дома. С самого детства это было ее любимое место для одиноких прогулок и размышлений. Роща лежала в стороне от основных троп, а потому никто из спешащих по хозяйственным делам не мог случайно появиться там и потревожить ее. Стивен не стала надевать шляпку, ограничившись парасолем, который раскрыла, пересекая луг на пути к деревьям. Из окна ее спальни и из комнаты для завтрака открывался вид на эту рощу. Вступив в тень буков, Стивен испытала некоторое облегчение: по крайней мере, она была наедине с собой.

Роща была особым местом. Давным-давно большое количество молодых буков было посажено здесь так часто, что расти им пришлось исключительно вверх, в борьбе за свет и жизнь формируя прямые стволы, а ветви начинались на значительной высоте. Только самые верхушки деревьев заметно утончались, что производило странное впечатление, словно ветви вырывались пучками, воспользовавшись внезапной свободой, а потом переплетались так плотно, что во многих местах образовывали сплошной лиственный кров.

Тут и там мелькали разрывы между ветвями, сквозь которые в рощу проникали лучи света – трава под такими открытыми участками была ярко-зеленой, а в определенный сезон покрывалась голубыми вспышками диких гиацинтов. Рощу пересекали широкие тропинки: они тоже поросли травой, более мягкой и короткой, чем та, что росла под деревьями, а края дорожек окаймляли склоняющиеся к земле ветви и тянущиеся вверх молодые побеги лавров и рододендронов. На дальних концах троп стояли небольшие мраморные павильоны в классическом стиле, преобладавшем в садово-парковой архитектуре столетие назад. Некоторые части троп выводили к широкой водной полосе – изумрудное сияние воды мелькало среди деревьев, прежде чем роща заканчивалась пологим берегом. Кое-где буковые заросли были ограничены еще одним модным сооружением, известным как «ах-ах» или «ха-ха», так что никто посторонний не мог проникнуть в рощу, а домашним слугам, равно как садовникам и конюхам, было запрещено входить в нее. В итоге роща превратилась в совершенно уединенное место, предназначенное исключительно для членов семьи.

Именно в это умиротворяющее место поспешила Стивен, чтобы унять терзающую ее боль. Целые сутки самообвинений и упреков измучили ее, она искала одиночества, как способа исцеления для души. Три почти бессонных ночи подряд, а также день унижения и страха нарушили привычное безмятежное настроение и нанесли ущерб ее здоровью. Долгое время она была одержима своей целью, и это уберегало ее от настоящих волнений, придавало сил, но после крушения мелкие, повседневные дела казались невыносимыми, и Стивен решила, что в знакомом и любимом с детства укромном уголке парка ей станет легче. Здесь она когда-то весело бегала по траве, и теперь ей хотелось вернуть себе то счастливое ощущение свободы и покоя. Недостаток движения, отсутствие возможности поговорить с кем-то по душам требовали от нее слишком большого напряжения, и душа рвалась на волю. Сдерживаемые страсти могли наконец выплеснуться наружу. Молча, неспешно шла Стивен по тропинке между зеленоватыми стволами, в прохладной тени рощи, но мысли ее стремительно неслись, а эмоции теснили грудь, заставляя сердце учащенно биться. Никто не видел, как высокая, стройная девичья фигура плавно скользила среди деревьев. Но даже если бы кто-то смотрел на нее в этот момент, едва ли сторонний наблюдатель сумел бы угадать кипящие страсти. Только глаза выдавали происходящее в душе Стивен. Привычка сдерживаться воспитывалась в ней с младенческих лет, а последние тридцать шесть часов принесли новый опыт самоконтроля. И теперь она никак не могла расслабиться, сбросить оковы. Но постепенно, по мере того как Стивен углублялась в рощу, стремление к самозащите брало верх, и жесткий каркас сдержанности начинал таять. Она вспомнила, как приходила в буковую рощу со своими маленькими детскими обидами и горестями. Здесь она боролась с собой, и овладевала собой, возвращая самоконтроль. Здесь ее поддерживала атмосфера, особый дух места. И память эта переплеталась теперь с привычкой обретать свободу и утешение в лесной тишине.

Она прогуливалась то туда, то сюда, пытаясь успокоиться и разобраться с мыслями: от сдержанности она перешла к поиску истинных причин страдания, и главной среди них была, конечно, уязвленная гордость. Она перебирала в памяти обстоятельства предыдущего дня, и как же она ненавидела теперь себя за все сделанное и сказанное! Эта безумная, дурацкая, глупейшая самоуверенность! Как могла она упустить из виду саму возможность отказа? Как могла быть такой упрямой и недальновидной? Как могла погрузиться в свои собственные фантазии и логические построения, не анализируя ситуацию, не учитывая реальные обстоятельства? Какая же это ошибка! Зачем, зачем она решила просить мужчину… о, как стыдно! Как она могла быть настолько слепой и считать его достойным доверия?!

И в самом безумном хороводе мыслей и чувств вдруг мелькнул проблеск облегчения: она определенно знала теперь, что не любит Леонарда Эверарда! Она никогда не любила его! Обида и раненая гордость, страх перед будущим внезапно отступили перед этим озарением. Она приписала ему утонченность натуры, благородство, а вчерашний разговор показал его совершенно в ином свете. Ей впервые пришло в голову, что она увлеклась выдуманным образом, сама завлекла себя в ловушку. Он никогда не проявлял к ней возвышенных чувств, он даже не догадывался о ее намерениях, его мысли были далеко от нее. На мгновение она увидела его иным – перепуганным, погруженным в свои проблемы, но затем ее чувство превосходства заставило отмахнуться от этой картины. Она могла справиться и с ним, и с любыми последствиями его поступков, если бы он решил действовать недостойно. Он был ей теперь неинтересен, так что Стивен вернулась к собственной ошибке – слепоте, безумию, стыду.

Надо признать, что Стивен проделала отличную работу. Ее разум был ясен, а выводы разумны, что шло ей на пользу. Шаг за шагом она выявляла и разрушала свои иллюзии, постепенно продвигаясь к финалу – к тому моменту, когда она окажется лицом к лицу с полной правдой. Она готова была извлечь серьезный урок на всю жизнь. Избавившись от оков страха, Стивен двигалась быстрее и легче, напоминая пантеру в клетке, мечтающую о лесной свободе.

Ирония жизни состоит в том, что человеку, вероятно, никогда не удастся понять все аспекты собственного разума. Вечные «почему», «для чего» и «как» могут найти ответ лишь у Всемогущего, у высшего интеллекта, знающего прошлое, настоящее и будущее, предвидящего последствия любого стечения обстоятельств, любых человеческих решений и поступков.

Что же касается смертных, их участь виделась Стивен в ее одиночестве и печали жалкой и ничтожной. Ее страсти несколько улеглись, и на смену им пришла опустошенность. Ей чудилось теперь вмешательство злокозненных сил, подталкивающих слабого человека к заблуждениям и опасным действиям. Может, все это – части Великого Плана, а его инструментами служат сами люди, их смятенное сознание, не способное ни предвидеть, ни понимать происходящее во всей полноте и глубине. Сознание, которое постоянно путает добро со злом.

Взволнованная душа Стивен теперь пришла в яростное возбуждение, все чувства были обострены, так что девушка издалека заметила мужскую фигуру, продвигающуюся сквозь буковую рощу. Любое вмешательство в этот момент показалось ей досадным и возмутительным, и посторонний, вторгающийся в ее укрытие, вызвал вспышку гнева. Это было последней каплей, переполнившей чашу. Одна только мысль о мужчине могла в нынешнем ее состоянии спровоцировать настоящий торнадо, бурю, обладающую силой сокрушить все вокруг. Кровь вскипела и бросилась ей в голову, буквально затмила ей взор!

Не имело значения, что мужчина этот был человеком, которого она знала всю жизнь, которому доверяла. Как ни странно, это лишь добавило дров в огонь ее гнева. В присутствии незнакомца сработала бы привычка к самообладанию, и Стивен автоматически взяла бы себя в руки. Но появление друга не требовало от нее подобных усилий, Гарольд был частью ее жизни, своего рода alter ego, в его присутствии она была в безопасности. Он был надежнее и выше всех окружающих ее деревьев. С другой стороны, именно это делало его удобной жертвой, объектом, на котором можно было сорвать досаду и обиду. Когда волна гнева прокатилась по ее разуму и достигла предела, отравляя мысли и чувства, трудно было ожидать здравого смысла и взвешенных слов. Стивен не могла больше сдерживаться, не могла быть воспитанной и справедливой. Больше всего ей в данный момент хотелось нанести удар. И вот он – мужчина, который вторгался в ее пространство, в ее убежище, который мог и должен был стать целью такого удара! Черные глаза девушки сверкнули яростью, тело напряглось, как пружина, она развернулась навстречу противнику, как кобра, раскрывшая капюшон и приготовившаяся к броску.

Гарольд был человеком решительным. В противном случае он бы не совершил столь серьезной ошибки. Вероятно, трудно было бы найти претендента на руку, который шел делать предложение с таким тяжелым сердцем. Всю жизнь, с самого детства, Стивен была для него центром существования, он и теперь готов был служить ей. Она была предметом всех его мыслей, его другом, так что он рассчитывал, что отказ ее будет мягким, а крушение его надежд будет обставлено так, что пустая и безрадостная дальнейшая жизнь не станет еще и унижением.

Главное – позаботиться о Стивен! Его боль не имеет значения, гораздо важнее ее польза, хотя бы облегчение ее страданий, и этого будет уже достаточно. Ее раненая гордость будет излечена. По мере того, как он приближался, уверенность его крепла, равно как и горечь, и страх. Он смело шел вперед. Частью плана было то, что прийти надо уверенно, как поступил бы пылкий влюбленный. Оказавшись рядом со Стивен, он испытал то же состояние очарованности ею, которое давно стало для него привычным. Это было сильнее любых его планов и замыслов. В конце концов, он всем сердцем любил ее, и ему предоставлялся шанс сказать ей об этом. И волнение его было совершенно искренним, независимо от сложной ситуации.

Стивен всегда была приветлива с ним, спокойна и ровна, ей легко давалось это общение, и она радовалась встречам с Гарольдом. Но в данный момент, в том смятенном состоянии чувств, в котором она находилась, ничто в целом мире не могло ее обрадовать. А привычная легкость лишь увеличивала ее силы и освобождала ее от чрезмерных обязательств. Еще с детства они всегда приветствовали друг друга, желая доброго утра, и эти слова превратились в ритуал, которому Стивен не придавала значения. Однако формальные слова всегда для юноши звучали нежно и тепло. Если бы она понимала это, возможно, смягчилась бы хоть немного, ведь Гарольд занимал прочное место в ее сердце, даже если она этого не осознавала. Но Стивен была так погружена в себя, что не желала и не могла оценить внимание друга, а потому встретила его не приветствием, а резкой фразой:

– Полагаю, ты хочешь сообщить мне что-то особенное, Гарольд, иначе что заставило бы тебя прийти так рано.

– Да, Стивен. Нечто совершенно особенное!

– Ты уже был в доме? – спросила она таким спокойным тоном, который сам по себе мог прозвучать предостережением.

Стивен была так одержима подозрениями, что даже от Гарольда ожидала чего-то сомнительного, хотя сама не формулировала мысли именно так. Но юноша ответил просто и коротко:

– Нет. Я пришел прямо сюда.

– Как ты узнал, что я здесь? – вкрадчиво спросила она.

Гарольд думал лишь о том, как перейти к исполнению задуманного, а потому не обращал внимание на необычность тона подруги. Он шел напролом, а отсутствие опыта общения с женщинами лишало его той скромной защиты, которая могла бы теперь пригодиться.

– Я помню, что с самого детства всегда приходила сюда, когда была… – Гарольд внезапно покраснел, поскольку не мог сказать ей, что она в беде или в расстроенных чувствах, ведь он не должен был знать об этом; он не мог выдать себя, а потому закончил фразу грамматически корректно, но совершенно нелепо по смыслу: – Еще малышкой.

Стивен нахмурилась. Она мгновенно оценила смущение Гарольда, внезапную паузу в его речи, и сделала логичный вывод, что он пришел с какой-то специальной целью, пока неясной. Ей пришла мысль, что все это как-то связано с ее опрометчивым поступком. Она похолодела и напряглась, намереваясь все выяснить, и немедленно. Стивен уже не была прежней девочкой, за последние сутки она повзрослела, в ней проснулась женщина. После короткой паузы она произнесла с очаровательной улыбкой:

– Ну что же, Гарольд, я давно выросла. Почему бы мне приходить сюда именно этим утром?

Еще не закончив вопрос, она подумала, что напрасно вступила на скользкую почву прямых расспросов. Пожалуй, следовало действовать иначе. И Стивен сменила тон на более кокетливый и непринужденный, словно кошка – но не котенок! – при виде мыши, обреченной стать ее жертвой.

– Твоя логика не выглядит убедительной, Гарольд. Она разваливается на глазах. Но неважно! Расскажи, почему ты пришел так рано?

Гарольд решил, что ему представился подходящий повод и отважно бросился головой в омут.

– Стивен, я пришел, чтобы попросить тебя стать моей женой! О, Стивен, разве ты не знаешь, как сильно я люблю тебя? Еще с тех пор, как ты была маленькой девочкой! Я старше, и уже тогда полюбил тебя. С тех пор ты всегда была в моем сердце, в моей душе, ты придавала мне силы. Без тебя мир для меня пуст! Ради тебя и твоего счастья я готов на все, совершенно на все!

Это не было игрой. Стоило ему заговорить, слова полились сами собой, естественным потоком. Он изливал душу, вкладывал в них все сердце. И Стивен не могла не чувствовать его искренность. На мгновение она ощутила прилив радости, настоящего счастья, и все остальное казалось в этот момент незначительным.

Но подозрительность и обида – ядовитые субстанции, их непросто изгнать из зараженной ими души. В любой момент они всегда готовы разгореться вновь – именно так и случилось: стоило сердцу ее дрогнуть, ядовитая волна накатила, заставляя Стивен реагировать молниеносно и остро. Сердце ее заледенело, а мысли понеслись головокружительной каруселью. Обрывки воспоминаний, догадок, предположений мелькали перед внутренним взором, не было времени ни для сомнений, ни для колебаний. Она была словно в горячке, не понимая, что ведет к добру, а что к беде. Она доверяла Гарольду, он был ее другом, защитником, товарищем по играм. Она была совершенно уверена в его преданности, но теперь все смешалось. Внезапность его признания, ее тревоги, чувство стыда и страх, что ее тайна раскроется. Именно стыд и страх оказались главными мотивациями, они диктовали ее реакции, ее чувства. Она не могла сделать шаг в будущее, не покончив с тем, во что сама ввязалась. Она должна быть уверена, что история с предложением Леонарду никогда не откроется. Ей хотелось вернуть себе уверенность, утраченную накануне. Ту уверенность, с которой она обращалась к Леонарду, не сомневаясь, что он правильно поймет ее и откликнется так, как она ожидала.

– Что ты делал вчера?

– Я весь день провел в Норчестере. Уехал рано. Кстати, я привез ленту, которую ты хотела, надеюсь, она тебе понравится, – с этими словами он достал из кармана пакет и протянул его Стивен.

– Спасибо! Ты встречался там с кем-то из друзей?

– Видел пару человек, – неопределенно ответил он, не желая раскрывать секрет.

– И где ты ужинал?

– В клубе, – он испытывал нарастающую неловкость, но не видел, как уклониться от простых и точных вопросов.

– И кого ты встретил в клубе? – голос ее звучал чуть тверже, чуть напряженнее.

Гарольд заметил эту перемену скорее инстинктивно. Он чувствовал теперь опасность, а потому не спешил с ответом. И это промедление вызвало у Стивен новую вспышку гнева. Гарольд играет с ней? Гарольд?! Если она не может доверять ему, как вообще можно доверять кому-то в целом мире? Если он не искренен с ней, что означает его сегодняшнее появление? Зачем он искал ее в роще? И почему вдруг это предложение – столь неожиданное и поспешное? Должно быть, он видел Леонарда и как-то узнал ее постыдную тайну. Но зачем, зачем он все это делает?

И тут она пришла в ужас. Она не могла бы объяснить, как пришла к такому заключению, но с совершенной, безжалостной ясностью поняла: Гарольд все знает! Но надо проверить… она должна быть уверена…

Стивен распрямилась больше обычного, сжала руки так, что костяшки пальцев побелели, вся она была в этот момент, как натянутая струна. Потом медленно, с усилием, она подняла правую ладонь и протянула ее к Гарольду в патетическом жесте.

– Отвечай! – резко, неожиданно громко воскликнула она. – Ответь мне! Почему ты играешь со мной? Ты видел Леонарда Эверарда вчера вечером? Говори же, Гарольд Эн-Вульф, и не смей лгать мне! Я жду ответа!

При этих словах Гарольд похолодел. Не было сомнений, что Стивен разгадала его секрет. План защитить ее – тихо и незаметно – рухнул. Он не знал, как поступить, а потому молчал. Но Стивен не дала ему времени собраться с мыслями, она заговорила снова, на этот раз ледяным тоном. Алое пламя гнева превратилось в обжигающий холод.

– Ты не собираешься отвечать на мой простой вопрос, Гарольд? Сейчас нет ничего хуже молчания! Я имею право знать.

В отчаянии, помня лишь о том, что любой ответ может причинить ей новую боль, он произнес:

– Не настаивай, Стивен! Неужели ты не понимаешь, что я хочу тебе только добра? Неужели ты не доверяешь мне?

Более опытный человек, разбирающийся в женщинах и в нюансах общения, без труда прочитал бы реакции Стивен. Она нуждалась сейчас только в сочувствии, самом простом, дружеском участии и доброте. Она устала от борьбы, от боли. Но Гарольд видел лишь свою идеальную, безупречную возлюбленную, сильную и в то же время хрупкую, нуждающуюся в защите, но не в жалости. Та Стивен, которую он любил, не могла быть объектом жалости, она заслуживала лишь обожания и восхищения. Он знал благородство ее натуры и бесконечно доверял ей. Но яростный блеск ее глаз, холодное молчание были ему непонятны, они пугали и смущали юношу. Наконец, он дрогнул и едва выдавил из себя:

– Видел!

По крайней мере он не смог ей солгать. Леонард навязал ему ненужное, тягостное знание о событии, которому следовало оставаться покрытым забвением. Гарольд мог лишь горько сожалеть о том, что услышал пьяную болтовню соседа, что вообще встретил его накануне.

Стивен пристально глядела на собеседника, задавая следующий вопрос тем же ровным, нарочито спокойным тоном:

– Он рассказывал тебе о встрече со мной?

– Да.

– Он все тебе рассказал?

Отвечать на этот вопрос было настоящей пыткой для него, но Гарольд уже переступил рубеж, а потому сказал лишь:

– Думаю, что так. Если все это правда.

– Что именно он рассказал тебе? Стой! Я спрошу по-другому, сама назову факты. Нам не нужны подробности…

– О, Стивен!

Она оборвала его повелительным жестом.

– Если я могу это вынести, ты и подавно сможешь. Если я способна пережить стыд, называя вещи своими именами, тебе хватит сил выслушать. И зная все это – зная то, что тебе стало известно, по крайней мере, то, что ты услышал уже раньше, – ты явился сюда делать мне предложение! – в голосе ее прозвучал холодный сарказм, болезненный, словно удар ножом, рассекающий живую плоть.

Гарольд едва не застонал, на него накатила волна слабости, сердце упало. Ему потребовалось огромное усилие, чтобы удержаться на ногах. С ужасом ждал он ее дальнейших слов, как обреченный на пытки ждет начала своих мучений.

Глава XV. Завершение свидания

Стивен продолжила спокойно и холодно:

– Он сказал тебе, что я просила его жениться на мне? – против ее воли лицо Стивен вспыхнуло яркой краской стыда; это был не просто румянец, точнее совсем не румянец, а волна жара, прокатившаяся по всему ее телу, а после этого девушка стала бледнее снега.

Гарольд все понял. Он не знал только, что сказать, как выразить свои чувства, не причинив ей боли, а потому лишь молча кивнул. Глаза Стивен холодно сверкнули. Она почти обезумела, и от того стала уязвимей, чем когда бы то ни было.

– Он рассказывал, что я настаивала? – на этот раз внешне она была спокойнее, но тело ее было натянуто, как струна.

Гарольд ответил с усилием, стараясь оставаться честным:

– Я мог предположить это.

Она усмехнулась и отозвалась с ледяным сарказмом:

– Ты мог предположить! О, не сомневаюсь, что он расписал тебе все в красках и представил ситуацию в свою пользу! Но достаточно того, что ты предположил, – она перевела дыхание, а потом добавила: – И он сообщил тебе, что он отказался?

– Да! – разговор был для Гарольда настоящей пыткой, но у него не было возможности прекратить его.

Стивен коротко нервно рассмеялась, и звук этот ранил его сердце больше, чем ее прежнее страдание. Какой это был смех!

– Не сомневаюсь также, что он описывал все это с типичной мужской иронией. Я так понимаю, что его оскорбил сам факт, что я сделала предложение! Прекрасно понимаю, он сам мне это сказал! – И дальше она продолжила, основываясь на женской интуиции. – Любопытно, не счел ли он нужным, прежде чем пуститься в похвальбу, произнести пару добрых слов по адресу несчастной, что призналась ему в любви, которая ради этой любви осмелилась преступить границы скромности и приличий, установленные для женщин на протяжении тысячелетия? А ты, конечно же, молча выслушал его! О! – она вздрогнула всем телом, еле сдерживая ярость, сжигавшую ее душу, однако голос звучал ровно и почти монотонно. – Но что заставляет любить его? Девушки все время в него влюбляются. Он же так зверски неотразим! Вероятно, ты и сам «понимаешь» это, хотя не исключаю, что он поведал все это не столь прямо и откровенно.

Теперь Гарольду показалось, что упреки, обращенные против него, словно острые стрелы, пронзают его насквозь.

– Ты узнал только вчера, что он отказал мне – отказал, несмотря на мою неприличную настойчивость, – и вот ты спешишь ко мне со всех ног, с утра пораньше и предлагаешь стать твоей женой. Я и подумать не могла о такой возможности; но мужчины ведь такие благородные, такие предусмотрительные, такие милосердные! По крайней мере, я всегда так считала, до вчерашнего утра. Нет, до этого утра! То, что случилось вчера, моя ответственность, результат моего поступка, и я готова нести наказание за это. Я пришла сюда, чтобы справиться со своим стыдом.

Этого Гарольд вынести не мог, он прервал Стивен. Она не должна была винить себя.

– Нет! Ты не должна говорить о стыде. Тебе не в чем стыдиться, Стивен. В этом нет ничего постыдного, и никто не посмеет осуждать тебя в моем присутствии!

В глубине души Стивен испытала восхищение, услышав это. На мгновение ей захотелось довериться Гарольду, сделать то, что было с детства привычным. Его лицо, манеры располагали и напоминали о самых спокойных и благополучных днях ее жизни. Но ослепление гнева взяло верх, сметая на своем пути здравый смысл и саму память. Ей предоставлялась возможность ранить его, выплеснуть свою боль, заставив страдать другого, как будто это могло принести ей облегчение.

– Даже здесь, в уединении, которое я добровольно избрала, чтобы укрыться со своим стыдом, я не могу оставаться в покое! Ты явился сюда без приглашения, я не ждала тебя, даже не думала о тебе. Ты не глуп, так что мог бы догадаться, что здесь я хочу побыть одна. Этот стыд – мой и только мой, я должна принять свою кару. Мою кару! Разве не могу я ожидать, что останусь наедине со своим позором, а не должна буду признаваться в нем всему свету!

Слова ее и вправду были для Гарольда, словно пощечина. И Стивен хотела этого, ей было почти приятно нанести удар по любящему сердцу.

– Но ты явился сюда, чтобы усилить мои страдания, чтобы страдания мои умножились. Ты единственный, кто имеет возможность потревожить меня в моей печали и отчаянии. Это право предоставил тебе мой отец. Ты пришел сюда без предупреждения, ты говоришь, что был уверен, что найдешь меня здесь, потому что сюда я всегда приходила в беде. Нет, ты сказал иначе… когда я в тревоге и сильном волнении! Волнении! И теперь ты являешься и заявляешь, что любишь меня. Ты думал: если один мужчина отказал мне, я брошусь в объятия другого! Мне нужен мужчина, боже, боже! Что же я сделала, чтобы внушить тебе такие мысли? Ты пришел, чтобы защитить меня? В благодарность за доброту моего отца? – она пристально смотрела ему в глаза, гнев ее казался физически ощутимым.

Она хотела ранить его, и ей это удалось. Однако нервы Гарольда были достаточно крепкими, а когда ему был брошен прямой вызов, он лишь собрался с силами. Несмотря на смертельную боль, он не дрогнул. Он стоял перед ней, как скала, на которую обрушиваются яростные волны, захлестывая пеной. Лицо его побелело. Стивен видела, что происходит с ним, но не могла справиться со своим ожесточением. Она упорно стремилась к прежней цели, но никак не могла почувствовать настоящего торжества. И это толкало ее вперед.

– Полагаю, ты считаешь меня несчастной, отвергнутой, оскорбленной женщиной, которая так сильно хочет замуж, что готова откликнуться на любое предложение, воспользоваться любым шансом. По-твоему, я только и мечтаю, чтобы вручить кому-нибудь себя… и свое состояние!

– О, Стивен! – воскликнул потрясенный Гарольд. – Как ты можешь говорить настолько ужасные вещи?

Но его протест лишь распалил ее еще больше.

– Зачем я вообще тебя встретила когда-то? Зачем отец относился к тебе как к сыну? Он был к тебе так добр, а ты теперь оскорбляешь его дочь в момент, когда она испытывает боль и стыд! – она задыхалась от гнева.

Гарольд воспользовался паузой, чтобы сказать:

– Стивен, я никогда не хотел причинить тебе вред. Прошу, не говори так! Я думал только о твоей пользе! Я хотел…

Она откликнулась новой вспышкой гнева:

– Вот, ты сам сказал: ты думал о моей пользе! Я настолько беспомощна, что сама не могу позаботиться о себе, мне для этого нужен муж. Уйди с глаз моих! Мне жаль, что я знала тебя все эти годы. Надеюсь, Бог избавит меня от новых встреч с тобой! Уходи! Уходи! Уходи!

Это был конец! Для честного и прямодушного Гарольда немыслимо было ожидать такого. Сердце его было открыто для Стивен, в нем не было ни тени, ни сомнений – только бесконечная преданность и любовь. Стивен – его Стивен! – лучшая и самая дорогая женщина на свете – прогоняет его, говорит такие безжалостные, беспощадные слова! Это был смертельный удар. Неумолимость и непоправимость случившегося перевернула ему душу, лишила его сил. Он подумал, что и вправду причинил Стивен страдание, ведь даже в этот момент он беспокоился о ней больше, чем о себе. Она не желает его видеть, она сожалеет о самом их знакомстве… Жизнь его была разбита вдребезги. Не было для него теперь счастья во всем свете! Зачем работать, зачем вообще жить после этого?

Он медленно и торжественно поклонился, молча развернулся и пошел прочь.

Стивен смотрела, как он уходит, его высокая фигура некоторое время мелькала среди деревьев, а потом скрылась из виду. Девушка была так переполнена собственными страстями, что наблюдала за его исчезновением неподвижно, скованная слишком большим напряжением, парализованная. Даже эта сцена не смогла изменить ее настроения. Наконец она сдвинулась с места, несколько раз прошла туда-сюда по поляне, с каждым поворотом ускоряя темп, словно внутреннее натяжение нервов переходило в физический порыв, словно усталость могла истощить ее ярость. А потом она резко остановилась, как будто наткнулась на невидимый барьер. Со стоном бессилия она опустилась на холодный мох.

Гарольд прошел через рощу, как в бреду. Большое и малое перемешалось в его разуме. Он подмечал все вокруг – следуя хорошо знакомым, привычным путем, он смотрел на предметы новыми глазами, однако это внимание было бесцельным и ненамеренным. Впоследствии он мог закрыть глаза и припомнить дорогу в тот день в мельчайших подробностях, увидеть снова каждую деталь на пути от места встречи со Стивен до железнодорожной станции рядом с Норчестером. И каждый раз, когда он вспоминал об этом, в глазах его были слезы. Но теперь он думал лишь о том, чтобы как можно скорее и незаметнее покинуть рощу и окрестности. Инстинктивно мысли его обратились к Лондону. На дороге до станции он почти никого не встретил, попалось лишь несколько крестьян. По привычке он с улыбкой приветствовал их, но не останавливался, чтобы обменяться парой слов. Он хотел было купить билет до Лондона в один конец, но в последний момент подумал, что это покажется странным, а потому попросил билет туда и обратно. Когда одно дело было сделано, он подумал, что необходимо уладить и другие, а потому отправил домой телеграмму домоправительнице, сообщая, что отправляется в Лондон по срочной необходимости. И только теперь вспомнил, что надо позаботиться и о средствах, так что решил проверить, сколько денег у него с собой, но, едва взявшись за кошелек и бумажник, пришел к заключению, что обойдется тем, что есть, как бы мало там ни было. Он покидал Норманстенд и все связанное с ним навсегда, чтобы искать приют как можно дальше от знакомых мест. Жизнь была окончена! Его ничто не ждало впереди, не на что было оглядываться, некуда возвращаться! Настоящее было заполнено болью и отчаянием. Впрочем, практичность брала свое: он спокойно обдумывал дела, планировал следующие шаги, взвешивал возможности. Он и теперь не в силах был бы упрекать Стивен или огорчать ее. Даже теперь сердце его принадлежало ей. Никто и ничто на свете не имело для него значения, лишь ее желания, ее покой и счастье. И ему приходилось покидать ее в тот момент, когда она, сама того не понимая, больше всего нуждалась в его поддержке.

Однако когда мысли подошли к этой опасной черте, он усилием воли оборвал их. Он не мог допустить, чтобы слишком сильная боль лишила его воли и способности действовать. Никогда больше он не сможет ей услужить. Ему нет места в ее жизни, и она покинула его жизнь. Однако она никогда не покинет его душу и мысли. Все кончено! Минули годы нежности, надежды и доверия, ушла привязанность и прежняя близость. Все стерто одной роковой встречей. О, как могла она сказать все это! Как она могла думать о нем подобным образом?! И теперь она осталась там одна, терзаемая неукротимыми страстями. По долгому опыту общения со Стивен Гарольд знал, как сильно должна она страдать, как глубоко переживает она унижение и разочарование. Бедная, бедная Стивен! У нее нет ни отца, ни матери, а теперь нет рядом и верного друга! Некому утешить ее и унять бешеные страсти. Некому пожалеть ее, когда волна гнева пойдет на убыль. Никто не сможет посочувствовать ей в момент страданий. Никто не поможет ей выстроить новые, лучшие надежды на руинах тех, что сокрушены ее безумными идеями. Гарольд с радостью бы отдал за нее свою жизнь. Еще накануне вечером он готов был убить или умереть ради нее. А теперь ему приходится покидать ее навсегда, разлучаться с обожаемой Стивен. Гарольд подумал, что ему хотелось бы теперь искать утешения в пьяном забвении. Горькая мысль. Как может Господь возлагать на его плечи столь непосильный груз? Как может допустить, чтобы вся жизнь Гарольда погрузилась во мрак и пустоту? Это несправедливо! Может ли он сделать что-то для Стивен? Хоть что-то?! Мысли его вновь и вновь вращались по замкнутому кругу.

На горизонте показался лондонский дым, и Гарольд невольно вернулся к практическим соображениям. А когда поезд медленно въехал на вокзал Юстон, юноша был в том состоянии, когда смерть выглядела радостным избавлением.

Он выбрал тихий отель и отправил письма, чтобы уладить дела и не принести своим отъездом проблем другим людям. Обдумав ситуацию, он решил, что неплохо было бы уехать на Аляску – он предполагал, что это достаточно нецивилизованное место, где без труда можно затеряться. Для начала надо будет изменить имя. Джон Робинзон вполне подойдет – не будет привлекать внимания, и под этим именем он закажет билет на корабль из Лондона в Нью-Йорк.

Вскоре отправлялся «Скориак» – большое грузовое судно, принимавшее на борт несколько пассажиров. Он возьмет с собой лишь самое необходимое, чтобы не замерзнуть в холодной стране, которую выбрал для дальнейшей жизни. Все остальное неважно. Он примерно представлял, что по пути на Аляску ему придется пересечь Американский континент от Нью-Йорка до Сан-Франциско, а там отправиться к высоким широтам, к северу от реки Юкон.

Когда Стивен начала оправляться от первого шока, единственным отчетливым чувством было странное оцепенение. Спина замерзла, ноги онемели, но голова пылала, внутри нее пульсировал непривычный ритм – словно мозг превратился в самостоятельное живое существо, которое не обращало на саму Стивен никакого внимания. Затем полуоткрытые глаза стали всматриваться в окружающее пространство. Она не могла понять, почему все вокруг зеленое. Постепенно приходило осознание происходящего. Деревья! Она в лесу. Как она здесь оказалась? Почему лежит на земле?

Внезапно, словно распахнулись створы ворот, хлынул поток воспоминаний, а вместе с ним пронзительная боль. Прижав ладони к пульсирующим вискам и склонив пылающее лицо, она быстро перебирала в памяти все события последних дней. Они казались теперь кошмарным сном. Однако разум набирал привычную силу, и ощущение, что, очнувшись от дремоты, она столкнулась с непосредственной опасностью, заставило Стивен сесть.

Потеря чувства времени заставила ее взглянуть на часы. Половина первого. Если она пришла в рощу сразу после завтрака, Гарольд появился вскоре после этого, а разговор их занял не более получаса, значит, она пролежала на земле более трех часов. Стивен встала, руки и ноги ее дрожали. Внезапно вспыхнула новая тревога: ее, должно быть, потеряли дома. Возможно, уже послали кого-то на ее поиски. Она только начинала осознавать реальность и масштаб своего потрясения, однако мысли ее путались. Ей стало страшно, что все всплывет наружу, следовало поспешить домой, избежать расспросов. Стивен постаралась успокоиться, привести в порядок платье и медленно пошла к дому в надежде незаметно проскользнуть в спальню. Здравый смысл подсказал ей, что она забыла на поляне парасоль, так что Стивен вернулась и подобрала его. Все должно выглядеть обычным.

По дороге к дому и к спальне ей никто не встретился, так что Стивен смогла переодеться, чувствуя, что пятна земли и травы могут выдать ее. Теперь она решила на время отложить в сторону мысли о случившемся, у нее еще будет время вернуться к ним. Она понемногу успокаивалась. Долгий обморок, или затянувшая бесчувственность, заменили ей обычный сон, который потребовал бы больше времени. Позже придется расплачиваться за свои поступки, но пока нужно сосредоточиться на себе, на том, чтобы вернуться к нормальному состоянию. Одна мысль все же преследовала ее, никак не желая отвязаться: Стивен не помнила, что происходило после того, как Гарольд ушел, а сама она еще не потеряла сознание. Ей казалось, там было что-то важное, но оно ускользало. Впрочем, наверняка со временем воспоминания вернутся, а пока надо научиться воспринимать события отстраненно, словно все это было не с ней, а прочитано в книге.

Когда удар гонга сообщил, что обед готов, Стивен была одета, причесана, лицо ее казалось безмятежным, и она могла спуститься в столовую.

Обед прошел, как обычно. Стивен беседовала с тетушкой о пустяках и заурядных домашних делах, выслушивала новости о соседях. Она не могла, впрочем, не думать про себя о той паутине условностей, что опутывала жизнь каждой женщины. Самые простые вещи, обсуждение распорядка дня, традиционные вопросы и темы мучительно напоминали ей, насколько необычным выглядел бы ее поступок в глазах знакомых. Внешнее спокойствие скрывало смятенное состояние ума и глубокую тревогу. Несколько раз ей казалось, что она не выдержит напряжения, разрыдается, убежит. Неужели сама сила привычки оборачивается теперь против нее, и тихая гавань утрачена? Стивен боялась выдать себя случайным жестом, выражением лица.

После обеда она вернулась в свои комнаты, закрыла двери, чтобы никто не нарушил ее уединения без особой необходимости – в случае если домашние дела потребуют ее прямого участия или явятся нежданные гости. Закрытые двери всегда означали сигнал «не беспокоить». Наконец она почувствовала себя в относительной безопасности и смогла спокойно, разумно и систематически обдумать произошедшее.

За прошедшие сутки она так напряженно думала о пережитом унижении, что теперь ей не нужно было припоминать подробности. Но почему она поссорилась с Гарольдом? Она привыкла доверять ему, сам факт конфликта с ним потряс ее до глубины души. Она лишь смутно помнила разговор с ним в буковой роще. Даже сейчас она с опаской вспоминала, что сказала и сделала. Потерять Гарольда? Неужели это возможно? И как вообразить жизнь без него? Ей стало дурно. Силы Стивен были на исходе после долгих часов напряжения. Голова закружилась, накатила волна слабости, и она откинулась на подушки кресла и забылась полусном – хрупким и мимолетным, но все же дававшим некоторое облегчение измученной душе. Организм брал свое, поскольку разум не находил возможности разрешить проблемы.

В дремотном состоянии мысли Стивен продолжали свое неустанное движение: столько унижения, столько непонятного, странного, столько надо обдумать и понять… Но сперва ей нужен покой, нужно вернуть свежесть сил и ясность ума. Потом, потом еще будет время… а пока… Разве можно о чем-то думать, когда ты так устала? Устала…

И с этими обрывочными мыслями Стивен погрузилась в сон – глубокий и без сновидений.

Внезапно что-то вернуло ее к действительности – и она очнулась с трудом, словно сдвигая с себя тяжелый камень и вставая из бездны. Чей-то голос взывал к ней. Она не сразу поняла, чего от нее хотят. Приподнявшись, Стивен увидела горничную, которая повторяла одну фразу:

– Мистер Эверард, мисс, вас хочет видеть мистер Эверард младший.

Глава XVI. Разговор наедине

Это имя заставило Стивен вздрогнуть, мгновенно вернув ее в водопад воспоминаний. Опасность, враг уже здесь, кровь ее вскипела. Короткий сон помог молодой девушке восстановить силы, но возбуждение не прошло и нервы ее были по-прежнему на пределе. Она думала быстро, быстрее обычного, решение надо было принимать немедленно. Горничная ждала распоряжений. Нельзя было дать Леонарду Эверарду понять, что ее состояние зависит от его слов. Придется спуститься и принять его. Однако надо принять меры предосторожности: тетушка не должна войти в момент их разговора – по крайней мере, пока Стивен не возьмет ситуацию под свой контроль. Лучше, если та будет присутствовать с самого начала. То, что Стивен едва проснулась, послужит отличным предлогом! Надо попросить тетушку принять гостя, пока сама она сможет спуститься. Стивен сказала:

– Я спала… Наверное, устала во время прогулки в лесу в такую жару. Попросите тетушку принять мистера Эверарда в голубой гостиной, а я вскоре подойду туда. Мне надо привести в порядок прическу.

– Прислать к вам Марджори, мисс?

– Нет, я справлюсь сама. Поспешите к мисс Роули!

Оставшись одна, Стивен окончательно пришла к выводу, что ее поведение по отношению к Леонарду Эверарду должно строиться на предпосылке, что он – тайный враг.

В гостиную Стивен вошла оживленной и сияющей. Она хотела не только взять верх, но и наказать обидчика. И тут на выручку пришла женская природа. Никогда прежде Стивен Норманн не была такой ослепительно красивой, восхитительной и привлекательной. Пульс Леонарда Эверарда участился, он глаз не мог отвести от девушки, эффектно остановившейся на фоне старинного французского гобелена. Мало есть мужчин, способных оставаться равнодушными перед такой красотой, даже эгоисты подвержены ее влиянию. Леонард сидел напротив мисс Роули рядом с одним из окон и нервно мял в руках шляпу. При виде Стивен он подскочил с места, поспешив приветствовать ее. Он не скрывал своего восхищения. С того момента, как он решил жениться на ней, Леонард по-новому думал о девушке. Теперь сильное впечатление захватило его целиком, ему показалось, что он физически чувствует, что вспыхнувшая в сердце любовь согревает его сердце. Стивен заметила, как он на нее смотрит, и это приободрило ее. Накануне ее гордость была глубоко уязвлена, и Стивен увидела возможность одержать победу над обидчиком, взять своего рода реванш.

Она поздоровалась с ним как можно мягче: казалось, она очарована им. Она поинтересовалась, как дела у его отца, нет ли новостей. Мисс Роули улыбалась, довольная тем, что настроение Стивен заметно улучшилось по сравнению со временем обеда. Пожилая дама с умилением смотрела на молодых людей – таких красивых, сияющих. Как многие женщины, личная судьба которых не сложилась, она радовалась любому намеку на возможность нового счастливого союза.

Некоторое время собравшиеся вели светскую беседу, Стивен умело направляла ее, придерживаясь незначительных событий в местном обществе. Леонард стал проявлять признаки нетерпения, он явно хотел остаться наедине со Стивен. Однако она как будто не замечала этого, а вскоре распорядилась принести чай. Это заняло некоторое время: пока слуги приготовили все необходимое, накрыли на стол, пока хозяйки и гость выпили чай, Леонард начинал закипать. Стивен с удовлетворением следила за переменами в его состоянии, а тетушка ничего не замечала и продолжала незначительный разговор. Стивен не знала, почему Леонард так нервничает, почему он вообще пришел через день после неприятного разговора. Она тоже была изрядной эгоисткой, а потому не умела понимать других людей и догадываться об их мыслях и желаниях. Пока тянулся разговор, она решила, что не хотела бы еще одной «драматической сцены», и лучше бы избежать уединения с Леонардом.

Однако Леонард был мужчиной, а потому склонен был к открытому проявлению чувств. Поскольку намеками ему не удавалось добиться желаемого результата, он внезапно понял, что Стивен просто не хочет возвращаться к прежнему разговору и избегает ситуации, при которой он стал бы возможен. Вот для чего ей нужно присутствие тетушки.

– Между прочим, мисс Норманн, – произнес он, намеренно выбирая такое формальное обращение, – мне бы хотелось пару минут поговорить с вами наедине, прежде чем я уйду. По делам, – добавил он, заметив удивленный взгляд мисс Роули.

Пожилая дама была несколько старомодна в вопросах этикета. Во времена ее юности молодой человек и подумать не мог обратиться к девушке с подобной просьбой о деловом разговоре наедине! За одним исключением: если он собирался поднять тему, которую предварительно обсудил с ее ответственными родственниками. Леонард догадался о причинах растерянности почтенной дамы и торопливо добавил:

– Это касается вопроса, о котором вы мне писали!

Стивен настраивалась на подвох и неприятности, но прямая просьба оказалась для нее полной неожиданностью. Все это показалось ей крайне неделикатным, поскольку нарушало систему условностей публично, при свидетеле – и это меняло все дело. Чувство опасности вспыхнуло с новой силой, а женская интуиция подсказывала, что надо усилить оборону. Стивен улыбнулась и очень мягко и спокойно ответила:

– Конечно! Как это эгоистично с моей стороны забыть об этом и заставить вас ждать так долго. Дело в том, тетушка, что Леонард – я позволю себе называть вас Леонардом, мы ведь с детства обращались друг к другу по именам; хотя, вероятно, правильнее теперь называть вас мистер Эверард, вы ведь уже не мальчик, – так вот, тетушка, Леонард советовался со мной по поводу своих долгов. Знаете, дорогая, молодые люди вечно совершают безумства, о которых потом жалеют. Впрочем, вы можете и не знать этого, ведь до сих пор вам приходилось волноваться только из-за меня. Однако я была в Оксфорде и видела, как это происходит. Кроме того, я веду дела, которыми обычно занимаются мужчины, и потому в состоянии понять ситуацию и оказать помощь. Не правда ли, Леонард? – обращение ее было столь прямым, а смысл слов настолько ясно выраженным, что ему пришлось согласно кивнуть.

Мисс Роули недовольно нахмурилась и холодно заметила:

– Я знаю, что ты сама себе хозяйка, дорогая, но уверена: было бы гораздо лучше, если бы мистер Эверард посоветовался по такому поводу со своим поверенным в делах или с агентом своего отца, или с одним из джентльменов, его друзей, а не с молодой леди, которая, в конце концов, приходится ему всего лишь соседкой. Как мне кажется, самым разумным для мистера Эверарда было бы посоветоваться со своим отцом! Однако со времен моей молодости все так прискорбно изменилось! – с этими словами почтенная дама встала, подчеркнуто вежливо поклонилась гостю и направилась к выходу.

Оставаться наедине с Леонардом в комнате совсем не входило в планы Стивен. Она поспешно поднялась и обратилась к тетушке:

– Тетушка, милая, не тревожьтесь! Вы, безусловно, правы, но я обещала мистеру Эверарду обсудить с ним этот вопрос. И если я поступила не слишком корректно и огорчила вас, мне жаль, но теперь я приняла на себя определенную ответственность. Если мистер Эверард желает поговорить со мной наедине, полагаю, он чувствует неловкость перед вами – я уверена в том, что он руководствовался самыми лучшими намерениями. Чтобы не смущать вас, мы можем поговорить с ним на лужайке перед домом. Совсем недолго! – и прежде, чем Леонард успел среагировать, она жестом пригласила его следовать за ней и решительно направилась к двери.

На этот раз ее стратегия была удачной. Выбранное место располагалось так, что никто со стороны не мог случайно услышать разговор, при этом оно отлично просматривалось из окон дома. Там можно было сказать все, что захочешь, и сохранить конфиденциальность, не нарушая приличий.

Стивен уверенно шла впереди, Леонард вынужден был следовать за ней, несмотря на приступ раздражения. Он понимал, что она поставила его в невыгодное положение, но не видел возможности что-либо изменить в заданных ею условиях игры. У него не было шанса вступить с ней в открытый спор – со стороны могло показаться, что он требует денег. Он не мог сразу заявить, что хочет жениться на ней – в таком случае в дело могла вмешаться тетушка, и он не был уверен в ее поддержке. Все это вело к опасности отсрочки разговора по существу, а отсрочка была для него теперь недопустима. Он чувствовал, что упоминание о его долгах было для Стивен всего лишь предлогом. Однако ему оставалось одно: держать хорошую мину. А потому он без возражений последовал за Стивен на лужайку.

Мраморная скамья в римском стиле была установлена там под углом к дому, так что один человек, разместившись на ней, сидел лицом к фасаду, а другой был обращен к нему лишь на четверть. Стивен выбрала ближний конец скамьи, предоставив Леонарду менее выгодную для него открытую позицию, в которой он был прекрасно виден со стороны дома. Едва он сел, Стивен заговорила:

– Итак, Леонард, расскажи мне все о своих долгах.

Интонация у нее при этом была очень девичья, дружелюбная, но за маской веселости скрывался затаенный ужас. Она подозревала, что опрометчивое письмо еще принесет ей немало горестей. В данный момент оставалось надеяться, что Леонард придержит его в качестве последнего шанса и не будет заинтересован в том, чтобы использовать его. Надо было действовать так, чтобы сократить риск.

Что касается Леонарда, он был отчасти обезоружен указанием на долги, однако животный инстинкт заставил его насторожиться и сосредоточиться во имя собственной безопасности и искать уязвимое место противника. Он угадывал страх Стивен, ее неуверенность. В конце концов, перед ним была та же Стивен Норманн, которую он видел прошлым утром на холме! Он отбросил сомнения и прямиком устремился к цели:

– Собственно говоря, я просил о встрече с тобой, Стивен, не из-за долгов.

– Ты удивляешь меня, Леонард! Я думала, что после твоего неудовольствия, вызванного неприятной прогулкой по жаре, ты мог вернуться лишь по поводу денежных вопросов.

Лицо Леонарда едва заметно дернулось, но он моментально взял себя в руки и продолжил:

– Это очень мило с твоей стороны, Стивен, но я действительно пришел сегодня, чтобы поговорить на другую тему. Несмотря ни на что! – в последней ремарке прорвалась наружу его наивная самовлюбленность, уверенность, что нет на свете ничего важнее его личных обстоятельств, острейшим и первейшим из которых в данный момент были финансовые проблемы.

Глаза Стивен опасно сверкнули. Теперь она видела и понимала его гораздо лучше. Ей не составило труда догадаться в этот момент, что он ведет дело к другой теме их предыдущей встречи – разговору о браке. И это казалось ей чудовищным. Но Леонард был целиком погружен в свои переживания и не заметил настроения девушки. По-настоящему влюбленный не смог бы проявить такую слепоту.

– Знаешь, Стивен, я обдумал все то, что ты мне написала и сказала при встрече, и я хочу сказать, что принимаю это! – с этими словами он прямо и решительно взглянул ей в глаза.

Стивен ответила медленно, с озадаченным видом и полуулыбкой:

– Принимаешь то, что я сказала в письме! Но что это значит, Леонард? Должно быть, письмо содержит больше, чем мне известно. Насколько помню, я всего лишь написала несколько строк и попросила тебя встретиться со мной. Дай-ка взглянуть на него! Я хочу быть уверена в его содержании! – и она протянула руку.

Леонард был в замешательстве. Он не знал, что сказать. Стивен могла забрать письмо, и он лишился бы единственного документального свидетельства. Он лихорадочно искал повод избежать этого. Теперь ему стало ясно, насколько удобную позицию для разговора она избрала. Протянутая рука раздражала его, он попытался взять ее, чтобы помешать Стивен, но представить это в виде нежного жеста. Но она отдернула руку.

Стивен твердо намерена была не допустить, чтобы стороннему глазу их общение могло бы показаться фамильярным или слишком интимным. Но Леонард увидел в этом лишь достигнутую цель – протянутая за письмом рука исчезла, можно было продолжить разговор.

– В твоем письме немного сказано. Конечно, за исключением возможности выслушать тебя, услышать твои милые слова и твое милейшее предложение!

– Да, вероятно, я была бы мила ко всякому в столь трудном положении, с такими долгами, и предложила бы свою помощь.

Стивен и сама понимала, что высказалась очень жестко, но не видела другого выбора. Леонард был не слишком чувствителен, но она затронула одно из немногих его уязвимых мест. Однако он уже не мог остановиться на полпути.

– Я все время думал о том, что ты сказала, и теперь желаю сделать то, о чем ты меня просила, – даже ему самому стало ясно, что заявление его более чем не к месту; Леонард почувствовал, как закипает ярость, попытался сдержать ее, но тщетно. – О, Стивен, ты ведь и сама знаешь, что я люблю тебя! Ты так прекрасна! Я люблю тебя! Люблю! Ты станешь моей женой?

Стивен ответила нарочито спокойно и деловито:

– Дорогой Леонард, ты слишком торопишься! Ты знаешь, что я пришла сюда поговорить о твоих долгах, и пока не решен этот вопрос, я не готова переходить к другим темам. Конечно, если ты не…

Леонард больше не мог выносить это! Она определенно давила на него. Чтобы избежать конфликта, он постарался говорить весело и шутливо, однако в глубине души затаил злобу и жажду мести.

– Ну, хорошо, хорошо, Стивен. Как пожелаешь! Ты королева моего сердца!

– Какова же общая сумма? – хладнокровно спросила Стивен.

Подобная постановка вопроса исключала сентиментальное настроение. Леонард замялся.

– Ну же, смелей, – Стивен охотно воспользовалась своим преимуществом. – Ты не знаешь, сколько всего должен?

– Собственно говоря, точную сумму я не знаю. Я посчитаю и сообщу тебе. Но сегодня я пришел говорить не о долгах.

Стивен досадливо отмахнулась. Она не желала возвращаться к другой теме. Впрочем, она предоставила Леонарду самому преодолевать возникшую неловкую паузу. И когда он заговорил, она вздохнула с облегчением.

– Что касается этих кошмарных ростовщиков, они же отправили письмо моему отцу! – Столь откровенное признание изменило тональность разговора.

– Так сколько они требуют?

Леонард бросил на девушку быстрый, косой взгляд – ее жизнерадостность его ужасно раздражала.

– Черт! Пятьсот фунтов… не знаю… Ну, и еще триста по процентам. Жуткая куча денег, да? – последняя фраза была ответом на явное изумление Стивен.

– Да уж! – спокойно заметила она. – Жуткая куча денег – впустую.

Оба помолчали. Затем Стивен произнесла:

– И что говорит по этому поводу твой отец?

– Он страшно рассердился. Один из этих мерзавцев написал ему о другом счете, и отец просто взбесился. Когда я сказал ему, что должен заплатить в течение недели, он практически ничего не сказал, что само по себе подозрительно. А затем, я был уже на пороге, он бросил мне чек и заявил, что в дальнейшем я не могу рассчитывать на его помощь. При этом он вытащил из кармана моего домашнего пиджака целую стопку писем и взялся просматривать, нет ли там еще посланий от ростовщиков.

– И что же за письма там были? Ты что, носишь все письма в карманах? – осторожно поинтересовалась Стивен.

– Все, кроме тех, которые я порвал или сжег. Я не намерен посвящать отца во все свои секреты. Незачем ему знать лишнее!

– И все твои письма от ростовщиков?

– По большей части. Но я также храню письма, которые для меня особенно важны и дороги.

– Покажи мне их! – заявила Стивен, а когда заметила колебания Леонарда, добавила: – Знаешь, если я собираюсь помочь тебе в этом деле, ты должен довериться мне. Полагаю, мне предстоит увидеть немало подобных писем, прежде чем ситуация наладится, – она говорила очень ровным тоном, понимая, что явный антагонизм заставит его что-то заподозрить.

Стивен надеялась, что ее письмо находится среди прочих, но понимала, что это маловероятно. Скорее всего, он хранит его отдельно. У самой Стивен не было оснований доверять ему. После того, как он не пожелал вернуть ей письмо, она думала, что оно не с ним, а где-то дома. Она не выдала своих чувств или подозрений. И когда Леонард передал ей пачку писем, спокойно взялась просматривать их одно за другим. Пару писем, написанных явно женской рукой, она передала Леонарду назад, не раскрывая их и не сказав ни слова. Она была сосредоточена и серьезна, а отсутствие любопытства и признаков ревности удручило Леонарда. По мере чтения лицо девушки отражало растущее удивление. А последнее послание от ростовщиков заставило ее нахмуриться: юридические угрозы всегда вызывали у нее страх и тревог у.

– Это совершенно безотлагательное дело! – воскликнула она.

– И что мне делать? – пожал плечами Леонард, по привычке скучая при разговоре о деньгах и надеясь, что дело разрешится как-нибудь само собой.

– Я прослежу, чтобы ты получил деньги, – сдержанно отозвалась Стивен. – По сути, это будет подарок, но по многим причинам я предпочитаю оформить все как заем.

Леонард промолчал. Он находил не меньше причин воздержаться от вопросов. Раз уж она берет ситуацию в свои руки…

А Стивен продолжала:

– Ты должен отправить по телеграфу сообщения этим людям, что выплатишь долги послезавтра. Если придешь сюда завтра в четыре часа, тебя будут ждать деньги. Сможешь выехать в город вечерним поездом, а с утра первым делом произвести платежи. Когда принесешь счета, обсудим и другие долги, но ты должен представить мне полный список. Никаких полумер! Я намерена довести все до конца, но не ранее, чем мне будут известны все подробности, – она встала.

Леонарду пришлось последовать за ней и пересечь лужайку в направлении к дому.

– Кстати, не забудь принести с собой мое письмо, – добавила Стивен между прочим. – Я хочу убедиться, что именно там написала.

Тон ее оставался спокойным, но не допускал возражений. Леонард увидел в этом вызов и угрозу: если он не принесет письмо, она может отказаться от оплаты его долгов, и тогда все пойдет совсем скверно.

Чем дальше Леонард был от Норманстенда по дороге домой, тем больше росло в нем раздражение. В присутствии Стивен он чувствовал себя подавленным, она брала верх и характером, и знанием его обстоятельств, так что он не осмеливался протестовать или идти на конфликт. Однако теперь он был свободен в эмоциях и ужасно разочарован тем, что не получил того, на что рассчитывал. Он думал, что Стивен бросится в его объятия, передаст ему себя, свое состояние и все такое. А что теперь? Конечно, избавление от текущих долгов – это замечательно, но ему пришлось уйти, поджав хвост. Он не привык быть приниженным, выступать в роли просителя. Еще накануне ему такое и в голову не могло прийти. Она не приняла его предложение – женщина, которая совсем недавно нарушила все приличия, чтобы просить его о браке. Она обращалась с ним, как с легкомысленным ничтожеством, делала ему одолжение. Будто он глупый мальчишка, который заслуживает выговора за то, что неразумно тратит деньги. Она отдает ему приказы, а он вынужден предоставлять ей отчет. И как же ей это удается?! То она делает ему предложение, то заставляет его чувствовать себя пустым местом, и все это с такой уверенностью, так властно. Нет, он обязательно поставит ее на место! Вот только рассчитается с долгами…

А теперь это письмо. Зачем она так настаивает на том, чтобы его увидеть? Она хочет заполучить его, как это пытался сделать Гарольд? Может быть, она считает его поводом надавить на нее, ожидает некоего шантажа? Именно это он и собирался сделать, однако его оскорбило, что Стивен заподозрила его в таких намерениях. Нет, он не мог лишиться этого письма. Возможно, придется воспользоваться им, если Стивен будет плохо вести себя. Гарольд, кстати, тоже мог передать письмо ей, он прямо угрожал ему. Леонард вспомнил неприятный разговор в экипаже… Письмо принадлежит ему, Леонарду, Гарольд вообще не имел на письмо никакого права! Леонард припомнил и то, как Стивен и Гарольд сидели рядом, склонив головы друг к другу, как прогуливались вместе. И тогда он неожиданно свернул с дороги и пошел к дому Гарольда.

Однако того не было. Дверь открыла служанка, которая понятия не имела, где хозяин. Она лишь сказала, что миссис Дингл, управляющая, получила телеграмму, и что хозяин уехал по срочным делам.

Леонарду это совсем не понравилось. Он заподозрил в исчезновении Гарольда какой-то тайный враждебный мотив, хотя никак не мог угадать, что это было. По дороге домой Леонард заглянул на почту, чтобы отослать телеграмму в фирму «Кавендиш и Сесил», предоставившую ему большой заем. Так велела поступить Стивен… Леонард горько вздохнул, выводя на бланке подпись: «Джаспер Эверард».

Глава XVII. Деловое соглашение

Отослав письмо в банк, Стивен решила прогуляться – все равно до ужина ей вряд ли удалось бы успокоиться. Надо пройти через это испытание, думала она, непреднамеренно сворачивая в сторону буковой рощи. Заметив это, Стивен содрогнулась от отвращения. Она медленно побрела по аккуратно подстриженной траве мимо дома и в сторону от леса. Зеленые просторы напоминали море, а отдельные высокие деревья чередовались с небольшими островками-купами стволов. Ее внимание привлекла дальняя часть луга, но тут она с досадой услышала звук гонга, призывающего к столу. Стивен знала, что тетушка непременно пожелает обсудить ее разговор с Леонардом Эверардом, и это удручало девушку.

Ее опасения оправдались. Едва они с тетушкой после ужина прошли в гостиную, мисс Роули завела разговор:

– Стивен, дорогая, разумно ли вмешиваться в дела мистера Эверарда?

– Что здесь неразумного, тетушка?

– Но, дорогая, общество требует соблюдения приличий. И когда юная леди с вашим положением и состоянием занимается делами молодого человека, злые языки могут превратно истолковать это. А потом, милая, долги молодых людей едва ли должны быть предметом интереса достойной девушки. Не забывай, что мы, дамы, живем не так, как мужчины. Надо сказать, твой отец был одним из самых достойных. Едва ли он когда-либо скрывал некие неприятные тайны. Но, дорогая моя, молодые люди редко бывают такими благоразумными и сдержанными. И они обычно уступают дамам в умении вести себя и не потакать своим слабостям. Но нам приходится всерьез заботиться о своей безопасности и репутации.

Бедная мисс Роули испытывала крайнюю неловкость от того, что ей пришлось говорить со своей любимицей таким вот образом. Стивен видела это, а потому села рядом с тетушкой и взяла ее за руку. Стивен была доброй и ласковой девушкой, она искренне любила мисс Роули, заменившую ей мать. Однако теперь одиночество, страх и тревога не давали ей возможности открыть душу. Ей хотелось бы зарыться лицом в плечо, замереть в любящих объятиях, выплакать горе. Но время для слез еще не пришло. С каждым часом груз постыдной тайны все сильнее давил на ее плечи. Но сейчас важнее было успокоить тетушку, так что Стивен сказала:

– Думаю вы правы, дорогая тетушка. Мне бы лучше было сперва посоветоваться с вами, но я видела, что Леонард очень сильно расстроен, а потому допыталась о причине его огорчения. Когда я узнала, что дело всего лишь в долгах, решила помочь ему. Он ведь старый друг. Мы знаем друг друга с детства, и если уж у меня больше денег, чем я намерена тратить, то я и подумала, что выручить товарища – правильно. Боюсь, что я позволила себе больше свободы, чем допустимо, но раз уж я пообещала, нельзя ведь просто отказаться от своего слова. Тетушка, вы, наверное, опасаетесь, что в итоге я могу влюбиться в него и выйти замуж. Не так ли, дорогая? – Стивен обняла и поцеловала тетушку в щеку, инстинктивно чувствуя, как та нуждается в ласке, а потом продолжила: – Нет причин бояться такого поворота событий. Я ни за что не выйду за него замуж. Я не люблю его, – Стивен хотела сказать «никогда не смогу полюбить его», но потом выбрала фразу попроще.

– Ты уверена, милая? Сердце нам неподвластно.

– Совершенно уверена, тетушка. Я знаю, чего стоит Леонард Эверард, мне он всегда нравился, но я не уважаю его. Сам факт, что он обращается ко мне за деньгами, утверждает меня в мысли, что с ним нельзя связывать жизнь. В определенном смысле Леонард для меня – ничто, и он никогда не станет для меня предметом любви!

Внезапно она почувствовала прилив вдохновения. Она преодолела серьезный порог, избавилась хотя бы от одного страха. В ее тоне звучало истинное убеждение, когда она добавила:

– Я докажу вам! Если моя просьба не будет вам в тягость.

– Дорогая, ты знаешь, что я для тебя готова сделать все, что в силах старой женщины.

Стивен на мгновение сжала руку тетушки, а потом сказала:

– Как я уже говорила, я пообещала дать ему денег в долг. Первую сумму я собираюсь предоставить ему завтра, он зайдет во второй половине дня. Вы не могли бы передать ему деньги от моего имени?

– Охотно, милая, – кивнула пожилая дама с явным облегчением.

– Еще кое-что, тетушка. Прошу, не думайте обо мне дурно. Это большая сумма, она может вас несколько напугать. Но я твердо решила так поступить. Я все хорошо обдумала. Я многому научилась в этой истории, тетушка, так что не жалею, что заплачу за свое знание. В конце концов, деньги – самый простой способ расплаты. Вы не согласны?

Мисс Роули кивнула. Она считала своим долгом высказаться по поводу происходящего, но теперь Стивен избавила ее от многих опасений. Не то чтобы пожилая дама совершенно успокоилась, но дело сводилось только к деньгам, а такая богатая девушка, как Стивен, могла позволить себе потерять некую сумму, пусть и немалую. Кроме того, если мисс Роули будет передавать деньги Леонарду, она сможет узнать, о какой именно сумме идет речь. Возможно, ей даже удастся предостеречь и отговорить Стивен, если сумма слишком велика. В конце концов, можно посоветоваться с Гарольдом. Главное, что девушка не влюбилась в недостойного молодого человека. Мисс Роули вздохнула и пожелала племяннице доброй ночи.

В свою очередь, Стивен смогла испытать некоторое облегчение, лишь оставшись одна. Она легла в постель и долго лежала в темноте, размышляя обо всем случившемся, прежде чем уснула.

Сперва ее обрадовало избавление от непосредственной угрозы. Теперь ей, пожалуй, не стоило опасаться Леонарда. Он постарается хранить молчание во имя собственных интересов. Если он намерен шантажировать ее, Стивен сможет защититься, поскольку тетушка знает о его долге, участвует в процессе кредитования. У него остается единственное оружие – ее письмо. Надо постараться забрать его, прежде чем передавать ему деньги на оплату срочных долгов.

Но как только эта часть проблемы утратила остроту, мысли Стивен обратились к тому, что лежало в глубине и пугало ее больше, чем все остальное: Гарольд! Гарольд и то, как она говорила с ним!

С момента его ухода Стивен ни разу не дала себе возможности задуматься или оценить масштаб случившегося. Она не знала, что будет дальше. Ей нужно было сосредоточиться на встрече с Леонардом, обстоятельства были неотложными… Но теперь, в одиночестве и относительном покое, она вспомнила Гарольда – и ее накрыло лавиной чувств и образов. Стивен застонала и сжала руки в отчаянии.

Если бы только могла она повернуть время вспять, вычеркнуть из жизни один-единственный час своего прошлого! Даже позорный и унизительный разговор с Леонардом там, на холме, когда она сделала глупое предложение, не так ужасен, как разговор с лучшим другом, самым близким человеком на свете, которого она обидела ни за что ни про что.

Она свернулась калачиком в постели, закрыла глаза, спрятала в подушке пылавшее от стыда лицо. Как могла она дойти до такого? Мучительный, невыносимый стыд… ужас…

На следующее утро Леонард места не находил от нетерпения. К четырем часам дня он поспешил в Норманстенд, взяв легкую бричку. На этот раз он вызвал кучера, а также захватил с собой саквояж со всем необходимым для ночлега вне дома, так как собирался после встречи со Стивен сразу отправиться в Лондон. Он не забыл и про ее письмо – эта часть соглашения заставляла его сильно нервничать. Он вовсе не желал расставаться с единственным своим оружием.

Слуга проводил его в голубую гостиную, а вскоре к нему вышла мисс Роули. Ее он никак не ожидал увидеть. Леонард держался непринужденно, однако его напряжение и потаенный страх не ускользнули от внимания наблюдательной пожилой дамы. А когда она заговорила, его волнение достигло критического предела.

– Мисс Норманн приносит свои извинения, но она не сможет сегодня с вами встретиться, ей пришлось уехать из дома. Однако она оставила для вас послание, или точнее: дала мне одно поручение относительно вас. Возможно, вам лучше присесть за стол? Тут есть письменные принадлежности, а я приготовила для вас расписку.

– Стивен ничего не говорила о расписке! – воскликнул он.

Почтенная дама мягко улыбнулась и почти ласково произнесла:

– К сожалению, мисс Норманн здесь нет, а я поступаю так, как считаю правильным. Мне необходимо некое доказательство, что я выполнила поручение, что не подвела мою племянницу. Видите ли, мистер Эверард, хотя этот случай адвокат мог бы назвать «дружеским займом», все же речь идет о сделке, так что я должна себя обезопасить.

Леонард понял, что за видимой мягкостью мисс Роули кроется железная решимость, и отступил. Он сел за стол, взял перо и придвинул лист бумаги. Затем с усилием проговорил:

– Что мне писать?

Мисс Роули достала из корзинки с рукоделием сложенный листок бумаги, надела очки и зачитала написанное заранее:

– Полагаю, текст должен быть примерно таким. «Я, Леонард Эверард из Бриндехоу, округ Норманстенд, графство Норчестер, настоящим подтверждаю, что принял от мисс Летиции Роули девятьсот фунтов, данных мне в долг по моей просьбе с целью оплатить имеющиеся у меня неотложные долги».

Когда он закончил писать, мисс Роули внимательно прочитала документ и вернула его Леонарду со словами:

– Теперь надо поставить подпись и дату.

Леонард сделал это с плохо скрываемым раздражением.

Мисс Роули аккуратно сложила расписку и спрятала в карман. Затем она достала из сумочки на поясе пачку банкнот и тщательно пересчитала: ровно девять сотен фунтов. Закончив подсчет, она заметила:

– Мисс Норманн просила меня передать, что добавила сто фунтов к той сумме, которую вы у нее попросили, так как предполагает, что кредиторы могут потребовать проценты из-за задержки с платежом, а также вам придется покрыть их расходы при обращении к юристам. Она сказала: они наверняка захотят «прищемить вам хвост». Простите, это не мое выражение, я всего лишь повторяю ее слова.

Леонард взял деньги, положил их в портмоне и пошел прочь. Он не считал нужным выражать благодарность после унизительного, с его точки зрения, составления расписки. Уже у двери он вдруг обернулся – ему в голову пришла внезапная мысль.

– Могу я поинтересоваться: Стивен не просила забрать у меня некий документ?

– Прошу прощения, кого вы имеете в виду? – ледяным голосом ответила пожилая дама, шокированная его фамильярностью.

– Я говорю про мисс Норманн! – голос Леонарда задрожал от бессильной злости и досады.

– О, нет! Мисс Норманн ничего такого не говорила. Она лишь поручила мне передать вам деньги. Все остальное – моя личная инициатива. Я должна действовать в интересах своей племянницы. Я могу не показывать ей вашу расписку, если у меня не появятся для этого какие-либо особые причины.

Глаза Леонарда яростно сверкнули. Он испытывал чувство, близкое к восхищению! Кто бы мог ожидать от этой тихой дамочки такого спокойствия, безжалостности и дальновидности? Да и Стивен хороша! Он направился к выходу, пробормотав сквозь зубы:

– Придет еще мой черед отплатить! Зуб за зуб! Норманстенд не настолько велик, чтобы тут хватило места для нас двоих!

Глава XVIII. И снова дела

Когда Леонард выложил восемьсот фунтов в качестве платежа по долгу в пятьсот, мистер Кавендиш сперва даже отказался принимать деньги. Но когда молодой человек спокойно и решительно объяснил, что намерен рассчитаться и за сам долг, и за набежавшие на него проценты, и все полагающиеся дополнительные суммы сразу, ростовщик с недоумением согласился. Он прекрасно знал юношей такого рода, а потому не сомневался, что вскоре Леонард снова появится на его пороге с просьбой о кредите. Когда это произойдет, надо не забыть включить в договор еще один пункт: фирма может устанавливать штраф по своему усмотрению в случае малейшей просрочки выплат.

В последнее время Леонард не так уж часто посещал город, в основном из-за стесненных финансовых обстоятельств. Теперь он решил, что заслуживает небольшого праздника, так что в Бриндехоу он появился лишь на третий день после отъезда. Отец не уделил особого внимания его отсутствию, заметив лишь:

– Вернулся? Какие новости в городе?

Интонация его была подчеркнуто учтивой, и это заставило Леонарда насторожиться. Молодой человек прошел к себе и занялся счетами, которые еще не были оплачены. Предстояло составить график выплат. Полученная общая сумма поразила и испугала его. Он с ужасом подумал, что скажет Стивен, когда он покажет ей эти документы. Она и так уже высказалась по этому поводу весьма неблагоприятным образом. А вдруг она откажется дать еще одну сумму? Надо как-то умиротворить ее. Что же сделать для этого? Мысли его естественным образом обратились к ее письму. Если он сохранит его, в дальнейшем у него останется орудие воздействия на Стивен. С другой стороны, если вернуть письмо, она обрадуется и точно не откажет ему в деньгах. Но он упустит возможность «привести ее в чувство» и поставить на место. Леонард никак не мог решиться.

В середине дня он вновь явился в Норманстенд, настроившись на сдержанность и дружелюбие. Его явно ждали, так как слуга без задержки провел гостя в кабинет. Там к нему вышли мисс Роули и Стивен. Обе были весьма любезны. После формальных приветствий и общих слов Стивен деловито спросила:

– Вы захватили с собой бумаги?

Леонард достал из кармана пакет и передал его Стивен. С учетом прежнего опыта он не был уверен, что сможет поговорить с ней наедине, и опасался вмешательства пожилой дамы. После некоторого колебания он сказал:

– Боюсь, вы сочтете эту сумму слишком большой. Но здесь действительно все!

На самом деле указанная им сумма была даже больше, чем требовалось на покрытие долгов. В последний момент он подумал, что стоит немного накинуть сверху, раз уж он берет столько денег. В таком случае у него останется запас. Леонард приписал к счету несколько «долгов чести», не подтвержденных документами. Ему показалось, что на женщину это должно произвести должное впечатление. Стивен не стала сразу разбираться с его бумагами. Она встала и обратилась к мисс Роули:

– Прошу, составьте компанию мистеру Эверарду, пока я спокойно прочитаю все документы у себя. Как только я буду готова и пойму ситуацию, я вернусь, и мы посмотрим, что можно сделать.

С этими словами Стивен грациозно развернулась и покинула комнату, аккуратно прикрыв за собой дверь. Как часто бывает у женщин, она руководствовалась не единственным названным мотивом, оставляя гостя с тетушкой. Прежде всего, она хотела прочитать документы без свидетелей и спокойно посчитать долги Леонарда и прикинуть график выплат. Она опасалась, что это занятие вызовет у нее гнев, и она не сможет скрыть эмоций, что при сложившейся ситуации было неразумно. Он не должен видеть ни ее раздражения, ни сочувствия, ни колебаний, только уверенность и спокойствие и подчеркнутое безразличие. Во вторых, она надеялась, что он передал ей не только финансовые документы, но и ее письмо, и Стивен не хотела, чтобы его увидела тетушка. В будуаре, с замирающим сердцем, она развязала ленту, скреплявшую пакет, и торопливо пролистала бумаги.

Ее письма среди них не было.

Несколько секунд она стояла неподвижно, нахмурившись и обдумывая дальнейшие шаги. Затем Стивен вздохнула и взялась за чтение списка долгов, сверяя пункты с приложенными долговыми расписками и счетами. По мере знакомства со списком ее удивление и возмущение нарастало, пока девушку не охватил настоящий ужас. Человек, которого она так опрометчиво едва не получила в мужья, был не просто беззаботным. Он был бездумным эгоистом. Стивен знала, что отец его обладает весьма умеренным состоянием, которому не по силам такое финансовое бремя, которое создает его сын. Если Леонард так мало думает о собственном отце, как же он способен поступить по отношению к ней? Прежде она не думала о том, что случится, если у него появится шанс показать ей свое истинное лицо. Теперь перед ней словно бездна разверзлась.

Стивен сделала несколько пометок карандашом на списке долгов Леонарда и продолжила чтение. Постепенно к ней возвращалось присутствие духа. Теперь разум ее прояснился, настроение стало деловитым и ровным, она уже не выражала неодобрения поступкам Леонарда, полностью сосредоточившись на фактах. Когда пришло время вернуться в кабинет, она была уже совершенно готова к разговору. Она задала Леонарду несколько конкретных вопросов – она не зря сделала ряд пометок в его списке. Затем она вернула ему документы и заявила:

– Прошу вас указать имена лиц, которым вы должны, – указав на анонимные «долги чести».

– Что вы имеете в виду? – вспыхнул Леонард.

– Я хочу знать имена людей, которых вы подразумеваете, указывая вот эти суммы по «долгам чести».

Леонард отреагировал быстро и с вызовом, думая, что потребуется некоторый блеф, чтобы прикрыть свой замысел.

– Не вижу в этом необходимости. Когда я получу деньги, я сам все с ними улажу.

Стивен не потребовалось обдумывать ответ, она уже заранее знала его, так что прямо взглянула в глаза юноше и протянула ему список:

– Конечно, никакой необходимости! На свете немного по-настоящему необходимых вещей. Я лишь хочу помочь вам справиться с трудностями, но если вам не угодно…

Леонард встревоженно перебил ее:

– Нет-нет! Я не это имел в виду. Просто «долги чести» это такое деликатное дело, мне не хотелось бы называть имена, – он искоса взглянул на Стивен, чтобы угадать ее настроение, но понял, что шансов взять верх над ней у него нет, а потому сказал как можно спокойнее, еле сдерживая злость: – Хорошо, дайте сюда эти бумаги!

Он взял перо и что-то написал. Когда Стивен взяла лист, содержание вызвало у нее смесь удивления и негодования. Наблюдательная тетушка без труда прочитала это по ее лицу и заглянула в бумагу, а потом горько усмехнулась.

Леонард вписал имена печатными буквами! Обе женщины мгновенно поняли его уловку. Он не хотел, чтобы его почерк был узнаваемым и послужил свидетельством против него. Наказание последовало немедленно. Стивен спокойно распрямилась и произнесла:

– Но, Леонард, вы забыли указать адреса!

– Разве они нужны?

– Конечно. Как же мы сможем заплатить этим людям, не имея их адресов?

Леонард чувствовал себя крысой в западне, но не видел выхода. Он был так раздражен, так напряженно пытался скрыть это чувство, что забыл об осторожности и разуме. Он молча взял лист и стал писать – уже не печатными буквами, а своим обычным почерком – выдуманные адреса. Глаза Стивен сверкнули, когда она посмотрела на результаты его трудов: Леонард выдал себя с головой.

А он решил, что и так выполнил все требования, так что вправе просить еще об одном одолжении:

– Тут есть несколько счетов, которые я обещал оплатить к понедельнику.

– Обещали? – Стивен преувеличенно широко открыла глаза. – Но, Леонард, вы ведь, кажется, говорили, что не имеете средств для оплаты этих долгов, не так ли?

Он снова поставил себя в ложное положение. Он не мог сослаться на помощь отца, от имени которого якобы сделал обещание, ведь он уже говорил Стивен, что боится признаться отцу в этих долгах. В отчаянии покосившись на мисс Роули, которая смотрела прямо на него, внимательно и бесстрастно, он пробормотал:

– Я думал, я могу дать обещание, раз вы сказали, что с радостью поможете мне. Помните, в тот день на холме?

Если он рассчитывал этим напоминанием смутить Стивен, то жестоко просчитался. Она столько раз продумывала возможные неприятные последствия своего опрометчивого поступка, столько раз представляла разнообразные оскорбления и унижения, что теперь лишь улыбнулась едва заметно и проговорила так ласково и вкрадчиво, что Леонард встревожился:

– Но это не было обещанием заплатить. Если вы помните, я всего лишь предложила помощь, и разница есть. Тем более что тогда вы ее не приняли! – она балансировала на грани пропасти, отважно глядя прямо на опасного собеседника.

– Но потом я ведь его принял! – выпалил Леонард, испытывая удовлетворение от того, что уклончивость разговора давала ему некоторое преимущество.

Однако ее ответ лишил его этой иллюзии:

– Подобные предложения не повторяют. В конце концов, они мимолетны. Они возникают внезапно и так же стремительно теряют силу. Это всего лишь разговор двух людей, не имеющий ни веса, ни силы. Едва ли можно полагаться на такой эфемерный случай!

Леонард понял, что речь идет не столько о деньгах, сколько о другой, скрытой теме, а потому парировал:

– Я не представлял, что такое возможно. Некоторые моменты незабываемы, несмотря на свою мимолетность.

– Это так, – Стивен не вполне понимала, чего он добивается таким ответом.

А Леонард почувствовал, что все же нашел способ контролировать ситуацию, что ему удается переиграть эту самоуверенную Стивен. И он решил развивать тему.

– Просто удивительно, как легко иной разговор, сказанное слово обретает силу и власть над нами. Фраза остается в памяти, воспоминание о приятном мгновении греет душу, аромат цветка или листок с письмом напоминает о чем-то минувшем и возвращает нас в прошлое. Иногда именно в прошлом кроется тайна будущего!

Мисс Роули насторожилась. Было очевидно, что происходит нечто непонятное и не имеющее прямого отношения к долгам соседа. Но что бы тот ни говорил, это казалось опасным и неуместным, так что почтенная дама решительно прервала сомнительный монолог:

– Помилуйте! Как все это поэтично! Прошлое, будущее, воспоминания, аромат цветка, встречи, письма… Да вы философ! Не хотите ли объясниться попроще, мистер Эверард?

Леонард не рассчитывал на ее вмешательство. Упоминание о письме было намеренным, он хотел припугнуть Стивен, но в итоге испугался сам. Он не принес письмо, но главное – еще не получил необходимые ему деньги. Стивен не пропустила намек, но не показала этого. Воспользовавшись заминкой, она сказала почти весело:

– Если письмо может обладать подобной властью, надо полагать, я могу рассчитывать на свою власть. Вы должны были принести письмо, в котором я просила вас прийти на встречу со мной. Именно там я заговорила о ваших долгах, но что-то не помню, писала об этом или нет. Покажите письмо!

– У меня его нет с собой, – мрачно заявил Леонард.

– И почему же?

– Я забыл его.

– Какая жалость! Всегда жаль, когда люди забывают важные детали делового соглашения. Тетушка, я думаю, нам следует подождать и получить все документы, прежде чем действовать дальше.

Леонард встревожился всерьез. Если они не решат вопрос о займе немедленно, он не сможет оплатить счет ювелира в понедельник, а в итоге отец снова устроит сцену. Молодой человек обратился к Стивен и заговорил как можно убедительнее и очаровательнее, стараясь быть милым и искренним:

– Ужасно виноват! Но все эти долги так беспокоят меня, что в голове все перепуталось. Счет надо оплатить в понедельник, а у меня ничего нет, я просто с ума схожу от отчаяния. Письмо все время было со мной, поэтому я совершенно забыл о нем, не проверил, когда отправился сюда. Не могли бы вы простить мне на этот раз?

– Простить! – рассмеялась Стивен. – Это не стоит прощения. Такие пустяки! Хорошо. Леонард, вы можете успокоиться, счет в понедельник будет оплачен.

Мисс Роули осторожно заметила:

– Я должна в понедельник поехать в Лондон, так что могу оплатить его от вашего имени.

Это заявление было для Леонарда настоящим шоком. Он отреагировал импульсивно, не успев подумать:

– О, что вы! Могу ли я…

Он осекся, наткнувшись на острый и пристальный взгляд пожилой дамы, через лорнет смотревшей на него весьма холодно. Выдержав небольшую паузу, она продолжила:

– Знаете, мне даже не придется делать большой крюк, если отправлюсь в офис мистера Мальпаса. Я заеду туда по дороге из отеля на Риджент-стрит.

Для Стивен это было неожиданностью. Она не знала, что тетушка собирается в Лондон и что у нее дела с мистером Мальпасом, юридическая фирма которого на протяжении нескольких поколений вела дела всех Роули. Однако Стивен не сомневалась, что мисс Роули искренне желает помочь ей. Девушка почувствовала трогательную благодарность к доброй родственнице. Леонард молчал. Казалось, он буквально утратил дар речи. Стивен встала, показывая, что разговор на сегодня закончен, и он лишь тогда вяло пробормотал:

– Могу ли я рассчитывать на то, что получу назад расписку от ювелира до конца понедельника? Я должен буду показать ее отцу.

– Ну конечно! – энергично кивнула мисс Роули. – Я вернусь двухчасовым поездом, и если вы встретите меня на станции в Норчестере, я сразу отдам вам документ.

Леонард уходил с некоторым облегчением, но пылая жаждой мести. Он думал лишь о том, что как только получит деньги на уплату остальных долгов, он сделает все возможное, чтобы встретиться со Стивен без этой старой дамы, и вот тогда они поговорят напрямую.

Глава XIX. Письмо

В понедельник вечером после ужина мистер Эверард и его сын некоторое время сидели в молчании. Они не виделись с самого утра, а в присутствии слуг разговор между ними сводился к формальному обмену вежливыми фразами. Теперь оба понимали, что надо перейти к обсуждению дела, которое обоим представлялось настолько тягостным, что ни один не решался начать беседу. Старший джентльмен был задумчив и печален, Леонард нервничал. Наконец он не выдержал и, слегка покраснев от досады, заговорил:

– Ты получал новые счета?

Леонард рассчитывал, что новые требования оплаты не приходили и это поставит его в выгодное положение в глазах отца. Но что-то было не так. Мистер Эверард достал из кармана бумаги и протянул их сыну.

– Только эти, – сказал он.

Леонард молча, в недоумении взглянул на отца, а потом на бумаги. Это были счета по его долгам. И каждый был закрыт. Повисла пауза.

– Насколько могу судить, – сказал мистер Эверард, – по непонятным причинам все эти люди вдруг решили, что не имеют к тебе больше никаких претензий, – несколько мгновений он молчал, а потом заговорил снова, на этот раз резко: – Ты заплатил ювелиру? Сегодня понедельник.

Леонард без лишних слов вынул из кармана сложенный вдвое листок. Он медленно развернул его и разгладил края, а потом передал отцу. Тот уже по жесту сына понял, что долг уплачен. Мистер Эверард взял счет, надел очки и прочитал документ. Убедившись, что документ в порядке, джентльмен удовлетворенно кивнул.

– Хорошо!

Он по многим причинам был доволен оплатой этого долга. У мистера Эверарда и вправду было слишком мало средств, и он не мог позволить разорительное поведение сына. Кроме того, он опасался, что просроченные долги вынудят кредиторов обратиться в суд, а это приведет и к общественному скандалу, и к дополнительным финансовым потерям. Теперь ситуация выглядела более благополучной, но тревога оставалась. А потому он продолжил разговор:

– Я рад, что ты рассчитался с долгами!

Леонарда смутила такая категорическая формулировка. Он молча достал из кармана еще один документ и передал отцу, не разворачивая. Мистер Эверард прочитал его и вежливо вернул, снова сказав:

– Хорошо!

Несколько мгновений в комнате застыла тишина. Потом отец снова заговорил:

– А что с остальными долгами? Ты их заплатил?

Леонард ответил с подчеркнутым спокойствием, граничившим с вызовом:

– Еще нет, сэр! Но в настоящее время я решаю эту проблему. Я со всем разберусь, и докучать мне больше не будут, – он подразумевал кредиторов, но фраза прозвучала двусмысленно, словно он указывал и отцу на его навязчивость.

Мистер Эверард нахмурился и слегка покраснел.

– Когда счета будут оплачены? – а когда Леонард помедлил с ответом, отец продолжил: – Я имею в виду тех, кто писал мне. Мое имение не будет служить залогом по этим долгам, но поскольку у тебя нет других доходов, кроме тех, что я сам тебе выделяю, выданные тебе кредиты все равно ложатся грузом на мои счета, а не на твои. Следовательно, эти проблемы напрямую меня касаются, и я имею право знать, что происходит.

Манера, с которой отец говорил, заставила Леонарда вновь испытать страх, он понимал, что сложившаяся ситуация может угрожать его шансам получить наследство. Юноша поспешил с ответом:

– Конечно, сэр, вы все будете знать. В конце концов, все мои дела в равной мере ваши!

– Сильно сомневаюсь. Иные твои дела могут возмущать меня и даже наносить ущерб моей чести. И я не готов принимать на себя ответственность за каждый твой поступок. Сам стелешь – самому и спать!

– Все будет в порядке, сэр, уверяю вас. Все мои долги, и те, о которых вы знаете, и некоторые другие, в скором времени будут оплачены. Я все улажу в ближайшее время.

– Как скоро? – сурово спросил отец.

– Мне понадобится несколько дней. Ручаюсь, что в течение недели все наладится.

Мистер Эверард встал и, прежде чем направиться к двери, твердо заявил:

– Будь любезен сообщить мне, когда рассчитаешься с последними долгами. После этого мне надо будет кое-что тебе сказать!

Не дожидаясь ответа, джентльмен покинул комнату и удалился в свой кабинет.

Леонард вернулся к себе и занялся систематическими, но бесплодными поисками письма Стивен. Он был уверен, что оставил его где-то в комнате. Письмо было в кармане, потом он показал его Гарольду… Нет, он точно забрал письмо назад и положил в карман! Однако ни в кармане, ни на столе его не было. Следующие пару дней юноша провел в состоянии нарастающей тревоги. Он не решался идти в Норманстенд без письма. Он подумал, что надо подождать, пока его позовут, а там будь что будет.

Вернувшись из Лондона, мисс Роули сообщила Стивен, что заплатила ювелиру и, помимо счета для мистера Леонарда Эверарда, взяла копию, которую привезла для племянницы в качестве меры предосторожности и свидетельства траты ее денег. Предусмотрительная леди позаботилась о том, чтобы в документе было черным по белому написано: за мистера Леонарда Эверарда, эсквайра, деньги внесла мисс Летиция Роули. На втором экземпляре стояла та же помета и указывалось, что это точная копия оригинала.

– Зачем все это, тетушка? – с удивлением спросила Стивен.

– У меня свои причины, дорогая, и весьма важные! – спокойно ответила почтенная дама. – Вероятно, однажды я тебе все расскажу, но пока прошу тебя не расспрашивать меня об этом. У меня серьезные основания. Стивен, разве ты не можешь просто довериться мне?

Тетушка говорила так ласково и так тепло и нежно смотрела на девушку, что та не могла возражать. Она лишь обняла пожилую даму и поцеловала в щеку. Затем, положив голову на плечо тетушки, вздохнула и произнесла:

– О, дорогая моя, ты даже не представляешь, как глубоко я доверяю тебе! И ты можешь целиком и полностью полагаться на меня!

На следующий день женщины долго обсуждали порядок уплаты долгов Леонарда. Ни одна из них не высказала вслух негативных оценок и не комментировала размеры долга или его статьи. Лишь один раз мисс Роули заметила:

– Нам следует попросить о существенных скидках. Эти ростовщики – настоящие кровопийцы! Но я уверена, что можно едва ли не половину процентов снять, если выплачивать все единовременно и хорошенько поторговаться. Что касается ювелиров… – покачав головой, она заявила, что в четверг отправится в город и нанесет визиты кредиторам и торговцам.

Стивен попыталась возразить, но тетушка была настроена самым решительным образом. Она взяла племянницу за руку, нежно погладила тыльную сторону ее ладони и сказала мягко, но не допуская споров:

– Оставь урегулирование этих дел мне, дорогая! Все будет уплачено, как ты того желаешь, но позволь заняться этим мне.

И Стивен уступила. Такая податливость была для нее настолько нехарактерна, что сердце пожилой дамы дрогнуло, она поняла, что чувства ее любимицы задеты. Ну что же, мисс Роули знала, что огорчения и испытания заставят смягчиться властную натуру девушки и могут пойти ей на пользу. И хотя она искренне жалела подопечную, говорить об этом сочла неразумным.

Состояние Стивен в эти дни было горьким и печальным, а потому она старалась занимать себя текущими делами, рутиной, которая могла отвлечь ее от размышлений. Однако она не могла избавиться от воспоминаний о Леонарде и связанной с ним опасности. Гораздо глубже и серьезнее были ее сожаления о ссоре с Гарольдом. Это была не просто печаль или тревога, а истинный страх и опустошенность. С тех пор, как он покинул рощу, Стивен не имела от него никаких вестей, и это само по себе было странно. На протяжении всей ее жизни он был где-то рядом. Если она оставалась дома, он тоже был дома, если он уезжал, то не дольше, чем на день – за исключением времени его учебы в университете. Потом Стивен услышала от тетушки, что стало известно о его отъезде в Лондон и о том, что он так с тех пор и не вернулся. Стивен была слишком напугана, чтобы начинать расспросы. Она боялась услышать неприятные новости – именно это сдерживало ее. Кроме того, она опасалась, что ее интерес может привести к тому, что на свет всплывут обстоятельства их ссоры. Она и сама не хотела вспоминать эти обстоятельства. Она чувствовала, что еще придет время вернуться к воспоминаниям и обдумать их заново, но не готова была к новой волне боли и стыда.

Наконец утром она получила конверт, подписанный рукой Гарольда. Стивен чуть не потеряла сознание от волнения при виде его. Она поспешила к себе, чтобы прочитать письмо в уединении, но не сразу открыла конверт. Руки ее дрожали. Внутри лежал листок с несколькими строками и ее собственное письмо к Леонарду. Стивен чуть не вскрикнула от неожиданности. С трудом собравшись с силами, она прочитала написанное Гарольдом.

«Письмо, которое я прилагаю, должно попасть к тебе в руки. Полагаю, тебе будет намного спокойнее, если оно будет в твоем распоряжении, а не у кого-то другого. Как бы то ни было, храни тебя Господь!» – строки словно в тумане плыли перед ее глазами.

На мгновение ее охватила волна радости – жаркая и сильная. Последняя фраза вновь и вновь звучала в ее голове. А потом обрушилась холодная ясность – ослепляющее понимание своей потери. Гарольд не написал бы так, если бы не собирался уехать совсем! Это было прощание!

Стивен замерла с письмом в руках, а потом произнесла вслух, еле слышно:

– Спокойнее! Спокойнее! Нет для меня больше покоя на этом свете! Никогда, никогда больше. О Гарольд, Гарольд!

Она опустилась на пол возле кровати, закрыла лицо похолодевшими руками и зарыдала навзрыд в горькой печали, разрывающей ей сердце: отчаянно и безнадежно.

Привычка сдерживать чувства, которая укрепляла ее силы на протяжении предыдущих дней, оставила ее внезапно, но потом вернулась. Стивен вытерла глаза, поправила прическу и спрятала драгоценное прощальное письмо Гарольда в шкатулке с украшениями. Потом убедилась, что выглядит нормально, и спустилась к завтраку.

Чувство потери было столь сильным, что она забылась, но теперь воспитание взяло верх, а желание не огорчать добрую тетушку послужило дополнительным стимулом скрыть следы своего горя. Завтрак прошел как обычно, и только вернувшись к себе в комнату, Стивен позволила себе подумать о Гарольде. Дисциплинированный ум потребовал логического осмысления ситуации, и она обратилась к фактам, а размышление о фактах естественным образом привело ее к причинам и потаенным мотивам.

Почему Гарольд послал ей ее письмо? Он говорит, что оно должно находиться в ее распоряжении, что так ей будет спокойнее. Но как письмо попало к нему в руки? Интуиция и знание характера Гарольда в сочетании с новым пониманием личности Леонарда помогли ей реконструировать общую картину. В том разговоре в буковой роще Гарольд упоминал свою встречу с Леонардом. Конечно, он не поверил сказанному Леонардом и потребовал подтверждения – и тот показал ему письмо от Стивен с просьбой прийти на холм. И Гарольд сразу понял, что обладание этим письмом может дать Леонарду определенную власть над ней…

Боже милостивый! «У кого-то другого»! Он же не подразумевал и себя тоже? Леонард и вправду хотел воспользоваться письмом для давления на нее, как инструментом контроля. Недоверие, основанное на страхе, сжало ей сердце. Нет! Нет! Гарольд – совсем другой человек! Подозревать его в подобном было бы чудовищно! А потом – вот оно, доказательство. Слава богу! У нее в руках доказательство его дружбы. Шантажист хочет оставить подобный документ у себя, а Гарольд забрал его у Леонарда и послал ей. И теперь ей оставалось лишь одно: молить о прощении и надеяться снова увидеть его! О Гарольд!

Но Гарольд, смотревший в этот момент на красное сияние заката над морем, не мог слышать ее мольбы. Возможно, их слышал Господь.

Мотивы поступков Гарольда были далеко не просты, но абсолютно благородны. Как мог он поступить при сложившихся обстоятельствах? Только пожертвовать своим счастьем! Он был совершенно искренен в своей любви к Стивен…

Стивен провела бессонную ночь и теперь наблюдала, как медленно набирает силу рассвет. Голова ее была пуста, поток мыслей иссяк. Когда-нибудь потом она задумается о будущем, о том, что делать дальше. А пока довольно с нее понимания.

Как мало может человек перед суровым лицом реальности, как слабы и слепы мы перед стихией природы и перед собственными чувствами и страстями. Только теперь Стивен увидела, как порывы и экстаз опережают наш разум, сметая на своем пути и логику, и здравый смысл. Однако и разум обладает своей силой, неустанно продолжая свою работу, даже когда чувства временно берут верх.

Если Гарольд по-настоящему любит ее, как сам сказал при той роковой встрече в роще, в чем смысл его жертвы? Почему он уехал? Ей хотелось упрекнуть его за то, что он узнал о ее постыдном предложении другому мужчине, об отказе, который ей пришлось выслушать. Мог ли он быть так слеп, чтобы не увидеть, как тяжело ей было получить столь несвоевременное предложение от него? Если бы он лучше подумал, он бы понял, как ей было стыдно в тот момент! Он должен был подумать! У него было достаточно времени для этого! Леонарда он встретил вечером, а к ней пришел наутро. У него была целая ночь на размышления!

В это мгновение она внезапно увидела все по-новому – всю правду, как она есть. Он так долго сдерживался, не говорил с ней о любви, ждал, пока она повзрослеет, что уже не мог оставаться хладнокровным и благоразумным. Он перенес столько горя: смерть отца, одиночество, а потому оберегал ее, давал ей время оправиться после кончины ее дорогого папы. Бог знает, сколько ему пришлось ждать и держать в себе. И когда признание вырвалось, он уже не мог контролировать себя. Он наверняка действовал в ее интересах, но как он их понимал? Он хотел исполнить ее желание, выраженное другому мужчине? А она думала в тот момент только о своем страдании, и на его слова ответила, закрыв лицо руками и застонав в отчаянии. Как же он мог принять это?

Почему все же он сделал это предложение? Только потому, что хотел спасти ее от брака с Леонардом? И что потом? Он отказался бы от брака или отговорил ее? Стивен вздрогнула всем телом, едва не уронив на пол одеяло. Ее вновь охватил мучительный стыд и чувство униженности.

Но была другая альтернатива – такая слабая, такая благородная, что в нее трудно было поверить, и то для этого нужно было пережить еще один стыд. Ей пришлось заглянуть в лицо своим страхам, чтобы увидеть эту вероятность. И тут из глубины ее унижения родилась новая, благородная мысль. Благородная мысль и благородная истина. Сквозь мрак ночи, сквозь мрак отчаяния в душе Стивен пробился луч надежды, луч истины, высветивший ее собственные заблуждения. И в этом свете предстала перед ней и опрометчивость, и грубость по отношению к родному, близкому человеку. В это мгновение она со всей невероятной ясностью видела бескорыстие и благородство Гарольда, его безвыходное положение и колоссальное усилие, направленное на то, чтобы защитить ее. Он знал, какое унижение она претерпела от Леонарда, и принес себя в жертву, дав ей возможность отвергнуть его, ответить отказом и ощутить себя свободной и уверенной, исцелить раненую душу и уязвленную гордость.

Вот она, правда! Теперь Стивен точно знала, что происходило с Гарольдом в то утро.

Она все думала и думала о благородном джентльмене, который всю жизнь хранил ее – тихо и незаметно, так кротко, что она перестала замечать его заботу, принимая ее, как нечто само собой разумеющееся. И сколько же лет приходилось ему скрывать свою любовь!

На этом фоне ее собственный стыд и совершенные ошибки казались естественным объяснением всех пережитых неприятностей, о которых она на время забыла, погрузившись в мысли о Гарольде. И его образ затмил теперь все тревоги и опасения, и она заснула под утро почти счастливая.

Глава XX. Доверие

С утренней почтой мисс Роули получила пухлый конверт. За завтраком она не стала открывать его, а оставила рядом с тарелкой. Затем забрала с собой в свою маленькую гостиную. Стивен не задавала вопросов, полагая, что это как-то связано с таинственной поездкой тетушки в Лондон, во время которой она взялась оплатить счета Леонарда. Стивен понимала, что у тетушки были свои причины молчать, так что решила подождать, пока та сама объяснит, что происходит. За последние дни девушка успела научиться терпению. Мисс Роули не говорила о пакете ни в тот день, ни на следующий, ни на второй. Наконец, утром третьего дня она получила еще одно письмо, которое прочитала сразу и с явным удовольствием. Сперва она слегка нахмурилась – больше от сосредоточенности, чем от тревоги, а потом кивнула и улыбнулась. Положив письмо назад в конверт, она спрятала его в сумочке. И снова ничего не сказала. Стивен удивлялась все больше, но продолжала ждать.

Вечером, когда горничная приготовила постель для Стивен и ушла, девушка услышала осторожный стук в дверь, а в следующий момент на пороге появилась мисс Роули в ночной рубашке и пеньюаре – стук был не просьбой о разрешении войти, а, скорее, предупреждением. Давно уже тетушка не заглядывала к Стивен перед сном. Прикрыв за собой дверь, она сказала:

– Я хотела поговорить с тобой, дорогая. Полагаю, лучше сделать это сейчас, когда нам никто не помешает. Кроме того, – голос тетушки дрогнул, – мне было бы непросто отважиться на такой разговор при свете дня.

Тут пожилая дама остановилась, взволнованная и смущенная. Стивен обняла ее за плечи инстинктивным защитным жестом. Ее тронуло состояние тетушки. Та немного успокоилась, пожала руку девушки и продолжила:

– Это касается счетов, дорогая моя. Давай присядем, поставь свечу поближе, я хочу тебе кое-что прочитать.

– Конечно, тетушка, – Стивен придвинула кресло к столу и поставила свечу рядом с мисс Роули.

– Все счета оплачены, – робко заговорила пожилая леди, – по крайней мере, все, которые можно было оплатить. Но, наверное, лучше будет, если я прочитаю тебе письмо от моего поверенного.

«Дорогая мадам, в соответствии с вашими инструкциями, мы произвели платежи по Списку А (прилагается). Для вашего удобства мы разделили его на три колонки: (1) первоначальные суммы к оплате по каждому счету, (2) размер скидки, о которой нам удалось договориться, (3) выплаченные суммы. Мы сожалеем, что не смогли выполнить ваше пожелание об оплате счетов, приведенных в Списке Б (прилагается). Уверяем вас, что мы приложили все силы, чтобы разыскать названных в нем джентльменов по указанным адресам. В переданном нам общем списке все эти имена были помечены ремаркой «долг чести». Поскольку мы не получили ответа на наши письма по этим адресам, мы направили туда наших клерков – сначала в Лондоне, а затем и в Оксфорде. Несмотря на опыт в подобных розысках, клерки не смогли найти никого из перечисленных джентльменов или получить информацию о них. Поэтому мы пришли к заключению, что во всем списке либо содержатся ошибки в (а) именах, (б) адресах или (в) в том и другом, либо такие личности вообще не существуют. Поскольку трудно представить, что подобные ошибки могли вкрасться во все пункты списка, остается заключить, что таких людей не существует. Позволим себе высказать свое мнение: возможно, молодой человек включил в список «долгов чести» кредиторов, которые не желали, чтобы их имена были упомянуты. В таком случае фиктивные имена и адреса могли быть указаны вместо подлинных. Если вы желаете провести дальнейшую выплату, мы могли бы предложить вам уточнить имена и адреса у должника. После этого вы сможете вернуть им деньги самостоятельно или с нашей помощью, как вам будет угодно. Мы готовы предоставить к вашим услугам одного из наших наиболее надежных клерков, который будет действовать конфиденциально и предельно тактично.

Ранее мы уже выслали вам отчет о проведенных платежах со всеми документами, как вы просили – с указанием: деньги получены от мисс Летиции Роули в качестве полной оплаты по данному счету от имени мистера Леонарда Эверарда. Также, в соответствии с вашими инструкциями, с каждого документа сделана точная и заверенная копия. Каждая копия подколота к соответствующему счету, так что вы легко сможете разобраться с документами.

Что касается средств, которые мы использовали по вашему распоряжению – (тут мисс Роули стала читать быстрее), – эти суммы, как и предыдущие девятьсот фунтов и семьсот фунтов, были положены на счет мисс Стивен Норманн в норчестерском отделении банка, в качестве компенсации по ранее выплаченными вами суммам».

Мисс Роули сложила письмо и вернула его к спискам и стопке счетов на столе. Стивен заговорила не сразу, ей пришлось собраться с мыслями, прежде чем она нашла подходящие слова.

– Тетушка, милая, позвольте мне взглянуть на письмо. О, дорогая! Не думайте, что я не доверяю вам, я прошу об этом только из любви к вам. Я люблю вас больше, чем вы можете себе представить.

Мисс Роули протянула ей листок, и Стивен подошла, чтобы прочитать письмо при свете свечи, стоявшей на столе рядом с тетушкой.

Читала она медленно и внимательно, затем сложила лист и вернула его мисс Роули. Присев на прежнее место, Стивен посмотрела тетушке прямо в глаза. Почтенная дама почувствовала некоторую неловкость под этим пристальным взглядом. Она чуть порозовела и улыбнулась краешком губ.

– Не смотри на меня так, милая! И не надо качать головой, все в порядке! – произнесла мисс Роули. – Говорю тебе: у меня были свои причины так поступать, а ты сама призналась, что доверяешь мне. У меня самые лучшие намерения!

– Но, тетушка, вы отдали более половины своего скромного состояния, чтобы избавить меня от финансовых потерь. Я все прекрасно понимаю. Отец и дядя достаточно подробно объясняли мне, как ведут дела банкиры и юристы. Почему вы так поступили? Почему?!

Пожилая дама сложила руки на коленях и со вздохом сказала:

– Послушай, дорогая моя, иди, присядь рядом со мной, как делала ребенком, и я все тебе прошепчу на ушко.

Стивен едва ли не бросилась в любящие объятия своей единственной родственницы. Несколько секунд женщины сидели молча, прижавшись друг к другу. Старшая нежно поцеловала племянницу, а младшая с улыбкой припала щекой к ее щеке. Мисс Роули погладила ее по прекрасным рыжим волосам и проговорила:

– Какие же у тебя чудесные кудри, милая, – после небольшой паузы она добавила: – В самом деле, дорогая, я все сделала из любви к тебе.

– Я знаю, тетушка, вы всегда так поступали!

– Именно так, дорогая. Но я должна была все сделать правильно. А теперь послушай и не перебивай, пока я не закончу. И постарайся быть внимательна ко всем деталям, чтобы понять мою логику. А потом уже можешь рассуждать по-своему. И мнение свое выскажешь потом! Я тоже тебя выслушаю, от начала до конца.

Стивен улыбнулась:

– Рассказывай, а я буду хорошей девочкой!

– Милая, совершенно неправильно, что ты выплачиваешь долги молодого человека, который не имеет к тебе прямого отношения, и который, теперь я в этом уверена, не имеет шансов сблизиться с тобой слишком непосредственно, – мисс Роули говорила торопливо, словно боялась, что племянница все же перебьет ее, однако Стивен была само внимание и сдержанность. – Никто не знает, что ждет нас впереди. Мир полон скандалов, и никто не может быть настолько осторожным, чтобы не привлечь внимание сплетников. Я не доверяю этому молодому человеку! Он насквозь гнилой, или я совершенно ничего не понимаю в людях. Дорогая моя, я ведь не слепая. Очевидно, что у тебя с ним какие-то секреты, и это тебя огорчает! – тут мисс Роули сделала паузу и крепче обняла девушку. – Я знаю, ты сделала или сказала что-то глупое, и он осведомлен об этом. И еще я знаю, дорогая: что бы то ни было, и насколько бы глупо это ни выглядело, это не было чем-то по-настоящему дурным. Бог нам судья, все мы когда-нибудь ошибаемся и поступаем неверно или глупо, даже лучшие из нас. Но ты очень хорошая девочка. Твои родители, все твое воспитание и характер, твои представления о жизни и глубокая искренность свидетельствуют о том, что тебе противно все скверное. Я слишком хорошо знаю тебя! Возможно, даже лучше, чем саму себя! Господь щедро одарил тебя, Он дал тебе те десять талантов, которые надо хранить и приумножать. И я не сомневаюсь, что ты достойна Его доверия!

При всей торжественности слова ее шли из глубины сердца и звучали очень искренне, так что вера тетушки тронула Стивен. Душа ее трепетно отзывалась на любовь и привязанность. Казалось, все струны ее души звенят в ответ. Щеки девушки стали пунцовыми, она чувствовала ответственность и не могла больше сдерживаться.

– Вы правы, милая тетушка! – воскликнула она. – Я сделала ужасную глупость, просто непростительную! Но я не сделала ничего такого, что можно назвать дурным. Не спрашивай меня, в чем именно состояла моя глупость. Достаточно сказать, что я нарушила общепринятые правила приличий. Поступок был глупым, и основывалась я на глупой идее и на своей безграничной самоуверенности и высокомерии. Это само по себе заслуживает наказания! И теперь я так раскаиваюсь! Последствия моей ошибки намного горше, чем вы можете себе представить. Возможно, я и сама еще не до конца понимаю их масштаб. Но я не могу все рассказать сейчас. Однако мой поступок не относится к числу скверных – ни перед людьми, ни перед Богом!

Пожилая леди не произнесла ни слова. Но слова и не требовались, ведь и так между женщинами существовало полное и безусловное доверие. Впрочем, Стивен все же почувствовала облегчение, когда тетушка сжала ее пальцы и похлопала по тыльной стороне ладони успокаивающим жестом, прежде чем продолжить, уже не так торопливо, как прежде:

– Что за нужда мне в деньгах, милая? У меня есть все, что требуется женщине моего возраста. Мне даже благотворительностью не приходится заниматься, потому что ты так добра и щедра к тем, кто живет вокруг нас. Моя помощь им не нужна. И, дорогая моя, я знаю – знаю, – она повторила слово с особым нажимом, снова погладив прекрасные волосы племянницы, – что если даже совершенно обеднею, мне не придется страдать, потому что рядом есть ты!

Стивен взглянула в глаза улыбающейся тетушки.

– Господь свидетель, я не знаю, как благодарить тебя!

Некоторое время женщины молчали, а потом мисс Роули продолжила:

– Не думаю, что всему свету надо знать, что молодая незамужняя леди оплачивает долги недостойного молодого человека. Но если так поступает пожилая дама, никто не скажет дурного слова. Поверь мне, милая: я не могла потратить деньги лучше, чем на то, чтобы избавить тебя от неприятностей!

– Мне не грозят неприятности, тетушка!

– Может, и так. От всего сердца надеюсь на это. Но я опасаюсь этого молодого человека. Подумать только! Он осмелился угрожать тебе в твоем собственном доме! Еще и в моем присутствии! О да, дорогая, именно это он делал: он угрожал тебе! Я не вполне поняла, на что он рассчитывал и что такого он против тебя имеет. И это после того, как ты столько делаешь для него! То есть теперь я могу сказать: после всего, что я для него делаю, это очень, очень дурно с его стороны. Кроме того, мужчина, который берет деньги у женщины, вызывает большие сомнения, а если он после этого еще и пытается угрожать… Ах! Но полагаю, что на этот раз, милая, его ждет поражение. Единственное, в чем тебя можно упрекнуть, это доброжелательное отношение к нему, а доказательство – то, что я решила ему помочь. Больше у него ничего нет. Более того, у меня есть небольшой план, который еще лучше покажет ему подобающее место, если он посмеет докучать нам. Присмотрись ко мне во время его следующего визита. Я разыграю маленький спектакль, который удивит его, поверь. А может, даже напугает немного и отвадит от этого дома. Но пока не будем об этом. Ты поймешь, когда сама увидишь, – глаза почтенной дамы озорно сверкнули.

После короткого перерыва, который и Стивен пришелся кстати – она смогла немного успокоиться и унять отчаянно бьющееся сердце, мисс Роули продолжила:

– Но я вижу, что тебя тревожит нечто другое, более значительное, чем этот никчемный юноша. Расскажешь мне об этом, когда будешь готова. Хотя… почему бы не поговорить сейчас? Дорогая, мы сегодня так откровенны, едва ли ты найдешь кого-то, способного выслушать тебя с большим сочувствием, чем я. Ты можешь рассчитывать на меня: я всегда пойму и поддержу тебя, независимо от обстоятельств. Расскажи! Поговори со мной, милая, – прошептала она, чувствуя нарастающее волнение племянницы, которая разрывалась между желанием поделиться и ужасом.

В мучительном порыве девушка опустилась на колени и спрятала лицо в коленях тетушки, которая ласково гладила ее по голове. Некоторое время женщины молчали. Потом Стивен подняла голову и взглянула на мисс Роули, и та с огорчением отметила, что глаза племянницы сухи, несмотря на очевидное страдание.

– Ты рыдаешь, дитя мое, но не можешь заплакать, это скверно. Что же могло так глубоко ранить тебя?

Тело девушки сотряс еще больший приступ судорожных сухих рыданий. Она обхватила руками талию тетушки, которая тоже обняла ее покрепче.

– О, тетушка, – выдавила девушка с усилием, – я прогнала Гарольда!

– Что ты говоришь, дорогая? – пожилая дама была потрясена. – Что ты имеешь в виду? Мне казалось, ему ты доверяешь больше, чем кому бы то ни было!

– Так и есть. Никому, никому кроме вас двоих я так не доверяю, но я неправильно истолковала его слова. Я была в слепой ярости в тот момент, и я наговорила Гарольду такое, что и вообразить немыслимо. О, тетушка, я прогнала его, наговорив ужасные вещи. Я ранила его, очень сильно. И только потому, что он вел себя благородно и рыцарственно. Его так любил мой отец, он уважал Гарольда и считал его почти сыном. Гарольд был для него настоящим сыном, а не поддельным, как я! Я прогнала его так сердито, так жестоко, у него лицо было просто серым от боли и глаза полны горя. Как я могу забыть об этом? Во сне и наяву я думаю об этом. Он мой лучший друг, самый верный, крепкий друг, начисто лишенный эгоизма. О, тетушка, тетушка, он поклонился, развернулся и просто ушел прочь. Он ничего не мог поделать после того, что я сказала. И теперь я никогда, никогда больше его не увижу!

Глаза Стивен оставались сухими, но пожилая леди не могла сдержать слез. Постепенно рыдания девушки стихали и, наконец, прекратились. Стивен чувствовала себя совершенно опустошенной. Она встала с трудом, сняла пеньюар, и тетушка тихо предложила:

– Дорогая, хочешь, я сегодня останусь с тобой? Засыпай у меня на руках, как иногда бывало в детстве. А я укачаю тебя, бедная моя девочка.

И Стивен уснула, уткнувшись лицом в плечо тетушки. Дышала она во сне ровно и спокойно, и крепко спала до самого утра под защитой той, что так сильно ее любила.

Глава XXI. Долг чести

Леонард устал ждать приглашения в Норманстенд и, несмотря на растущее раздражение, очень обрадовался, получив вежливую записку от мисс Роули с просьбой заглянуть на чай. Впрочем, он ожидал вестей от Стивен.

Проклятая старуха! Она собирается играть главную роль? Леонард сердился, но послушно пошел к пяти часам, франтоватый и довольный собой, нарядный, как жених. Его и на этот раз провели в голубую гостиную. Мисс Роули уже была там и приветствовала гостя – слишком жизнерадостно, на его взгляд. Он слегка вздрогнул, когда она, в присутствии дворецкого, назвала его «мой дорогой мальчик».

Мисс Роули распорядилась подать чай, а когда его принесли, сказала дворецкому:

– Скажите Мэннерли, чтобы принесла мне толстый пакет со стола в моей комнате. На конверте написаны буквы Л.Э.

Вскоре появилась гувернантка с пакетом. Когда мисс Роули и Леонард допили чай, леди открыла конверт и извлекла наружу стопку бумаг и внимательно просмотрела их, положив на колени, а затем сказала:

– Вы найдете письменные принадлежности на столе. Я готова сейчас же передать вам все счета.

Глаза Леонарда радостно сверкнули. Отличные новости! Наконец-то долги уплачены! Ему пришла в голову внезапная мысль: раз долги действительно закрыты, нет нужды быть слишком вежливым с этой старухой. Можно стать с ней погрубее, как только документы окажутся у него в руках. Но до того момента нужно сдерживаться и не допустить ни малейшей оплошности. Ему на ум пришел последний тягостный разговор с отцом – как мог он удовлетворительно ответить на расспросы, не имея полной уверенности, что долги уплачены. Вот когда он покажет отцу документы…

Мисс Роули без труда читала по его лицу. Ее лорнет неуклонно следовал за юношей, а лицо было невозмутимо спокойным. Леонард явно раздражен и старается быть любезным, однако он помнит их прошлое столкновение и готов к атаке.

Тем не менее он прошел к столу, сел и взялся за перо, а затем, вполоборота к мисс Роули, спросил:

– И что мне писать?

Она мягко ответила:

– Поставьте дату, а затем пишите: «Получены от мисс Летиции Роули счета на такую-то сумму от различных фирм», далее список кредиторов, – она продиктовала ему цифры, имена и названия, а когда он все это записал, добавила: – В конце надо написать: «Это полная сумма моих долгов, любезно оплаченных от моего имени».

Леонард замер с пером в руке. Тогда мисс Роули поинтересовалась:

– Почему вы остановились?

– Я думал, что Стивен… мисс Норманн, – тут же поправился он, заметив сверкание лорнета, когда дама неодобрительно качнула головой, – заплатила эти суммы.

– Помилуйте, молодой человек, какая разница, кто платил, если все уплачено?

– Но я ведь не просил вас заплатить, – упрямо заявил он.

Повисла пауза, а затем пожилая дама саркастически усмехнулась и заметила:

– Сдается мне, молодой человек, вы слишком щепетильны в отношении того, что касается лично вас. Если бы вы были столь же щепетильны и осторожны, когда намеревались делать эти долги или оплачивать их, у вас было бы гораздо меньше тревог и расходов. Однако на данный момент главное, что долги оплачены, и мы не можем отменить эти платежи. Но, конечно, если вам угодно просто вернуть мне все потраченные деньги… Общая сумма составляет четыре тысячи триста семьдесят фунтов двенадцать шиллингов и шесть пенсов, и все до последнего пенни уплачено из моего кармана. Если вы не в состоянии сами вернуть мне эти деньги, мы можем обратиться к вашему отцу.

Леонард вздрогнул и покорно записал под ее диктовку: «Любезно оплаченных от моего имени, в память о моей матери, с которой мисс Роули была знакома».

– Теперь поставьте подпись! – приказала пожилая дама.

Он расписался и передал ей бумагу. Мисс Роули внимательно прочитала составленный текст, сложила листок и спрятала в карман. Затем она встала, и Леонард тоже поднялся и направился к двери, не собираясь благодарить или пожимать руку. Он лишь обернулся к ней и бросил:

– Я должен увидеть мисс Норманн.

– Боюсь, вам придется подождать с этим.

– Почему?

– Она уехала на бал в Хепли-Реджис и останется там на несколько дней. Доброго вам дня! – тон, с которым она произнесла последние слова, показался ему похожим на победоносный вопль птицы после петушиного боя.

Когда он уже был на пороге, почтенную даму посетила внезапная мысль, что дерзкий юнец заслуживает наказания за грубость по отношению к ней. В конце концов, она заплатила его долги, потратив на это целое состояние – он не мог знать, какая часть ее банковского счета ушла на это, но сумма была огромная. И ни слова благодарности! Он даже не соизволил сказать «до свидания». Она решила оставить неприятную сторону сделки при себе, чтобы он со временем сам все понял, а пока произнесла рассеянно, словно ей только что пришло в голову:

– Кстати, я не заплатила эти ваши «долги чести». Помните, вы составили список имен и адресов?

– И почему же? – вопрос слетел с его губ прежде, чем он успел подумать.

Блестящий на солнце лорнет словно качнулся вверх:

– Потому что все это фальшивка! Адреса, имена, долги, честь! Доброго вам дня!

Он вышел из комнаты с пылающим от гнева лицом. Свободен от долгов, от всех финансовых долгов, но за одним, не финансовым, исключением, и это исключение заставляло его яростно скрежетать зубами.

На следующее утро после завтрака он заявил отцу:

– Кстати, вы упоминали, что хотите поговорить со мной, сэр, – при этом тон его ясно свидетельствовал о том, что он намерен бросить вызов.

– Стало быть, ты рассчитался с долгами?

– Со всеми!

– Хорошо! Теперь я должен привлечь твое внимание к другому вопросу. Помнишь ли, как я передавал тебе то любезное послание господ Кавендиша и Сесила?

– Конечно, сэр.

– Ты послал им телеграмму?

– Да.

– Ты сам написал им?

– Конечно.

– Я получил вежливое письмо от ростовщиков, которые благодарили меня за старания в деле по удовлетворению их требований, а также сообщали, что, в соответствии с запросом в моей телеграмме, выполнили учет всех денежных процедур вплоть до дня оплаты. Однако я не помню, чтобы посылал им такую телеграмму или просил о таком учете в письме. Пребывая в некоторой растерянности, я обратился к нашему превосходному почтмейстеру с просьбой выяснить, кто заверил телеграмму, направленную в Лондон от моего имени. И он любезно проверил это, так как все бланки остаются в распоряжении почтовой службы, а затем показал мне сей документ. Текст был написан твоей рукой.

Мистер Эверард выдержал столь долгую паузу, что Леонард не выдержал и сказал:

– Ну?

– На бланке стояло имя Джаспер Эверард. Джаспер! Мое имя! А телеграмму составил мой сын, которого, насколько мне известно, крестили как Леонарда! – мистер Эверард слегка скривил губы, а затем продолжил весьма язвительным тоном, так что сыну показалось, что в комнату таинственным образом проникли стылые февральские ветра, от которых леденеет спина: – Полагаю, не было столь крайней необходимости устраивать путаницу имен. Едва ли она могла произойти по ошибке, они ведь совершенно несхожи. Есть ли у тебя объяснения этой – назовем ее так – ошибке?

Леонард ухватился за спасительную мысль, внезапно осенившую его:

– Понимаете, сэр, я поставил ваше имя, потому что они перед этим писали именно вам. Я подумал, что так будет учтивее.

Отец с удивлением взглянул на него, такого ответа он не ожидал. Через некоторое время он заговорил снова – по-прежнему спокойно, но еще более язвительным тоном:

– Ох, ну конечно! Это была с твоей стороны поразительная учтивость! Именно так! Но я считаю, на будущее, что тебе следует уведомлять меня о подобных появлениях вежливости, если уж тебе придет в голову впредь поставить мое имя под любым текстом. Видишь ли, мой дорогой мальчик, подпись под документом – коварная штука, судьи и присяжные могут дурно истолковать твою учтивость, поскольку предполагают допустимой лишь ситуацию, когда человек подписывается своим собственным именем. Так вот, собственно, о делах. Увидев эту твою учтивую подпись, я составил новое завещание. Мое имение отныне не является больше майоратом, и я позаботился о том, чтобы предпринять некоторые меры, которые, надеюсь, ты одобришь. Поскольку с долгами ты рассчитался, мои действия вполне оправданны. Между нами говоря, я готов поздравить тебя с тем, что ты сумел изыскать дополнительные источники доходов, или завел щедрых друзей, или и то, и другое одновременно. Признаться, сумма, названная кредиторами, выглядела чудовищно большой, особенно с учетом той доли собственности, которую тебе однажды предстоит унаследовать. Потому что, мой дорогой мальчик, ты, конечно же, получишь некоторое наследство. Ты мой единственный сын, и с моей стороны было бы… скажем, крайне неучтиво оставить тебя совершенно без наследства. Однако я счел необходимым включить в завещание одно условие: поверенные должны будут сперва выплатить все твои долги, какие бы то ни было, и только потом смогут передать тебе либо поместье, либо, продав его ради получения денег для уплаты долгов, оставшуюся после урегулирования претензий сумму. Вот и все. А теперь беги, мальчик мой, мне пора заняться важной работой.

На следующий день после возвращения из Хепли-Реджис Стивен пошла на прогулку в лес. Внезапно ее внимание привлек шелест листьев за спиной. Она оглянулась, ожидая увидеть кого-то, но усыпанная листьями тропа была пуста. Однако она была уверена, что кто-то тайно следует за ней. Не стоило большого труда угадать, кто это мог быть. Бродяг и браконьеров в Норманстенде никогда не видели, да и мотивов красться за ней ни у кого не было, так что единственным, кто мог искать ее столь странным образом, был Леонард Эверард. Она развернулась и быстро пошла в противоположном направлении. Поскольку так она вскоре оказалась бы у себя дома, Леонарду пришлось бы проявиться или упустить возможность поговорить с ней наедине. И когда она увидела его, сказала сразу, без приветственных слов:

– Что вы здесь делаете? Почему следуете за мной?

– Я хотел видеть вас без посторонних. Я не могу приблизиться к вам из-за этой ужасной старой женщины.

Стивен нахмурилась.

– Кого вы имеете в виду? – с угрожающей вежливостью поинтересовалась она.

– Мисс Роули, вашу тетю.

– Не думаете ли вы, мистер Эверард, – холодно заметила Стивен, – что непозволительно грубо и непростительно говорить таким образом в моем присутствии о женщине, которую я люблю больше всех на свете?

– Простите! – сказал он, явно не придавая значения ее словам и своим извинениям. – На самом деле я сердился, что она не дает мне возможности увидеть вас.

– Не дает увидеть меня? О чем вы? – с деланым удивлением отозвалась Стивен.

– Но я же не имел шанса остаться с вами наедине с момента той встречи на Честер-Хилл!

– Но зачем вам встречаться со мной наедине? – она спрашивала так, словно ее и в самом деле удивляли его намерения. – Вы, без сомнения, можете сказать мне все, что угодно, в присутствии моей тети.

И Леонард выпалил с простотой, о которой вскоре пожалел:

– Ну, девочка моя, не считала же ты ее присутствие столь необходимым, когда встречалась со мной на том холме!

– Что-что?

Она видела, что он начинает злиться, и хотела проверить, как далеко это может его завести. Леонард становился опасен, и она должна знать меру необходимого опасения.

А он моментально попал в ловушку. Долги уплачены, страх покинул его, и вся дерзость молодого человека готова была вырваться на волю. Перед ним стояла всего лишь женщина, и он успел пережить столько неприятных сцен с женщинами, что еще одна его совершенно не пугала. В конце концов, эта особа своей несдержанностью сама дала ему в руки хлыст, и он сумеет воспользоваться им при случае. Помилуй боже, он твердо намерен сделать это! Последние дни сделали ее столь желанной добычей в его глазах: она обладала огромным состоянием, а отвратительное решение отца поставить под вопрос его наследство, ограничить его в финансовом отношении уже сейчас или оставить нищим в будущем усиливало привлекательность чужих денег. С каждым днем он все сильнее хотел получить доступ к богатству Стивен, именно оно было главным мотивом его появления на ее пути. Однако к этому прибавилось теперь и впечатление от ее очарования. Стивен всегда была красива, но сейчас она казалась ему просто неотразимой. В тот день на холме, который теперь виделся давно минувшим, она впервые на мгновение предстала перед ним женщиной во всем блеске и силе своей природы. Страх и возмущение придали ей тогда непривычный блеск, походка стала упругой, глаза засверкали по-особенному, щеки порозовели. Сегодня она была не менее прекрасна и свежа, особенно хороша была нежная кожа, а глаза… Определенно, она была желанной, великолепной! Пульс Леонарда заметно участился, застучал в висках. Даже предубеждение против рыжих волос превратилось в своеобразное вожделение. Он видел в ней женщину и желал непременно получить ее!

Мужское начало сказалось в нем странным и в то же время естественным образом: он был отчасти влюблен в нее, отчасти настроен на противостояние и сражение, и оба чувства побуждали его идти в атаку.

– Я говорю про тот день, когда ты попросила меня жениться на тебе! О, каким же глупцом я тогда был, упустив этот шанс! Мне надо было схватить тебя в объятия и целовать, пока ты не поймешь, как сильно я тебя люблю. Но все еще можно изменить, я готов и сейчас целовать тебя! О, Стивен, разве ты не видишь, что я люблю тебя?! Разве ты не скажешь, что и сейчас любишь меня? Дорогая! – он рванулся к ней с распростертыми объятиями.

– Стойте! – резко выкрикнула она.

Стивен не собиралась уступать физическому насилию, а при ее нынешнем расположении к Леонарду даже малейший телесный контакт казался ей отвратительным. Все, что раньше привлекало в нем, теперь виделось неприятным.

Ее взметнувшаяся в протестующем жесте рука и яростный блеск глаз, словно стена, остановили его. В это мгновение она поняла, что находится в безопасности, и с женской быстротой оценки и решимостью к действиям угадала, как надо поступать дальше. Спокойно и твердо она заявила:

– Мистер Эверард, вы тайно следовали за мной, и я не давала вам на это позволения. Я не могу вести беседу с вами здесь, наедине. Я категорически отказываюсь так поступать – сейчас и впредь. Если вам есть что мне сказать, вы найдете меня в доме завтра в полдень. И учтите, что я не прошу вас приходить. Я просто говорю это в ответ на вашу не вполне приличную настойчивость. И не забывайте, что я не даю вам права возобновлять подобные внезапные появления на моем пути. Более того: я запрещаю вам искать такого уединения. А если вы приходите в мой дом, будьте любезны вести себя достойно!

Затем, с величественным поклоном, холодность которого воспламенила его еще сильнее, она развернулась и, не удостоив его больше ни одним взглядом, отправилась домой, с трудом сдерживая внутреннее волнение.

Глава XXII. Установление границ

На следующий день, незадолго до полудня, Леонард подходил к Норманстенду в сильном волнении. Он впервые всерьез влюбился, и это чувство само по себе не способствует спокойствию, а тут еще все так странно со Стивен!

Любовь для Леонарда была сугубо плотским переживанием, а потому волнение связано было не столько с высокими мыслями, сколько с физическими терзаниями. Его пугала перспектива потерять Стивен – точнее, не получить ее. Прежде всего, с той памятной встречи на холме и до вчерашнего дня он рассматривал союз с ней в качестве реального варианта и считал, что все зависит от его выбора. Но теперь получалось, что удача ускользала из рук, и юноша был на грани отчаяния. Его сердце холодело, а нервы были напряжены до предела, когда он в очередной раз вошел в голубую гостиную.

Стивен была там одна, и дверь оставалась закрытой. Она пожала руку гостю, а потом присела возле письменного стола, у окна, указав ему место на оттоманке – на некотором расстоянии от нее. Только заняв предложенное место, он понял, что оно весьма невыгодное: он был не слишком близко от нее и не имел возможности приблизиться, не продемонстрировав своих намерений заранее. Ему хотелось бы оказаться рядом с ней, и ради пользы дела, и ради удовольствия – присутствие Стивен умножало его любовь. Он подумал, что сегодня она выглядит еще лучше, чем накануне, она просто сияла теплой, нежной красотой, и это вызывало в нем неукротимое желание. Стивен не могла не заметить страсть в его глазах и инстинктивно перевела взгляд на серебряный гонг на столе. Чем более явно сиял Леонард, тем холоднее держалась Стивен, создавая нечто вроде защитного щита между собой и гостем. Она подождала, предоставляя ему возможность заговорить первым. Неловкость этой затянувшейся паузы вынудила его начать.

– Я пришел сегодня в надежде, что вы выслушаете меня.

Она ответила с вежливой улыбкой, которую едва ли можно было счесть поощрительной:

– Я слушаю.

– Не могу высказать, как сильно я сожалею о своем поведении, о том, что не принял ваше предложение. Если бы, отправляясь на ту встречу, я знал, что вы любите меня…

Она прервала его, очень спокойно, но решительно:

– Я никогда так не говорила. Разве прозвучали такие слова? Я что-то не припомню.

Леонард был озадачен.

– Но я понял вас именно так. Вы просили жениться… разве не так?

Она кивнула и ответила по-прежнему спокойно:

– Это правда.

– Но если вы не любите меня, почему попросили на вас жениться?

Леонард почувствовал себя увереннее, поймав ее на нелогичности, это позволяло ему ощутить привычное превосходство. Однако девушку подобный поворот темы ставил в положение затруднительное и даже болезненное. Она несколько мгновений помедлила, а потом улыбнулась и ответила с обезоруживающей искренностью:

– Знаете, меня саму это озадачивает!

Леонард был ошеломлен. Такого ответа он никак не ожидал. Контроль над ситуацией снова ускользал, правила игры оставались непонятными, и все это вызвало в нем новую волну раздражения.

– То есть вы хотите сказать, что просили жениться на вас мужчину, которого вы даже не любите? – с горячностью возмущения выпалил Леонард.

– Именно это я и говорю! Причины моего поступка, поверьте, были настолько запутанны, что я и сама затрудняюсь их теперь объяснить. Полагаю, виной всему было мое тщеславие. Вероятно, мне хотелось взять над кем-то верх, а вы показались самой легкой мишенью!

– Вот уж спасибо! – на этот раз он был всерьез рассержен и если не выразил свои чувства в грубой форме, так лишь из опасения, что это повлечет за собой совсем нежелательные последствия. – Не думал, что я здесь был самой «легкой мишенью».

Что-то в его интонации заставило ее насторожиться. Кроме того, она хотела уточнить, что он подразумевает.

– И кто же еще? – она постаралась говорить непринужденно.

– Гарольд Эн-Вульф, само собой! Вот его вы точно держите на коротком поводке!

Имя Гарольда было для нее, словно пощечина, словно нож, вонзившийся в сердце. Но горечь лишь укрепила ее и помогла держаться настороже. Когда Стивен заговорила, собственный голос показался ей звучащим откуда-то со стороны:

– Ах, вот что! И могу я поинтересоваться, с чего вы это взяли?

Холодная насмешка в ее тоне еще больше распалила его гнев.

– Да с того, что он сам мне сказал.

Ему доставляло удовольствие говорить презрительно о Гарольде. Он не забыл жесткость, с которой тот схватил его за горло, и никогда не забудет. Стивен заметила это и была готова к новому выпаду. Она решила, что ей следует еще поучиться жизни, а потому продолжила прежним холодным тоном:

– Я полагаю, он откровенничал во время той милой дружеской беседы, когда вы обсуждали ваш отказ от моего предложения о браке? Как любезно и благоразумно с вашей стороны напомнить мне об этом!

Как ни странно, эти слова подействовали на Леонарда наилучшим образом. Если он сумеет продемонстрировать Стивен, что желание жениться на ней серьезнее, чем уверенность в Гарольде, он сможет вернуть ее расположение. Он не мог поверить, что никакого расположения нет. Опыт общения с другими женщинами вселил в него убеждение, что заверениями в любви он способен преодолеть их сопротивление, гнев или дурное настроение.

– Ничего подобного! Он и слова не сказал об этом до момента, когда решил убить меня – такой грубиян!

О, такая новость стоила потраченного времени! Стивен была довольна услышанным и продолжила:

– А могу я поинтересоваться, что привело к возникновению столь кровавых намерений?

– Он узнал, что я собираюсь жениться на вас! – уже произнося эту фразу, он понял, что совершает ошибку, а потому поспешил добавить. – Он знал, что я люблю вас. О, Стивен, разве вы не понимаете? Разве не видите, что я люблю вас? Я хочу, чтобы вы стали моей женой!

– И что же – он угрожал убить вас из чистой ревности? Вы по-прежнему боитесь за свою жизнь? Может быть, следует арестовать его?

Леонард был шокирован тем, что она проигнорировала его любовное признание, однако был настолько зациклен на себе, что продолжал развивать прежнюю тему.

– Я не боюсь его! А кроме того, я так понял, что он сбежал. Вчера я заходил к нему, но слуга сказал, что они понятия не имеют, где он находится.

Сердце Стивен рухнуло. Именно этого она и боялась. С трудом переводя дыхание, она переспросила:

– Сбежал! Он уехал?

– О, да он вернется когда-нибудь. Не станет же он отказываться от уютной жизни, которую здесь ведет.

– Но почему он сбежал? Когда он пытался убить вас, он не называл других причин?

Леонарду уже надоело говорить про Гарольда. Он начинал сердиться, так что лишь отмахнулся:

– О, не знаю. Более того, мне нет до этого никакого дела!

– А теперь, – отозвалась Стивен, которая получила уже всю интересующую ее информацию, – расскажите, о чем вы хотели со мной поговорить.

Внезапная смена темы ошарашила Леонарда. Да и потом – он ведь уже сказал ей, что любит ее и хочет жениться… Сначала она игнорирует его слова. А теперь спрашивает, о чем он хочет поговорить, словно ничего не слышала.

– Какая ты странная девушка! Ты совсем не слушаешь, что тебе говорят! Я ведь уже сказал: я люблю вас, прошу выйти за меня замуж. А ты словно не слышала! – Он сам не замечал, как странно звучит его собственная речь.

Стивен ответила сразу, очень мило, с улыбкой превосходства, сводившей его с ума.

– Но эта тема запрещена!

– Что значит «запрещена»?

– Я вчера уже все сказала!

– Но, Стивен, – воскликнул он в панике, – но разве ты не понимаешь, что я люблю тебя всем сердцем! Ты так прекрасна, так прекрасна!

Он и вправду чувствовал в этот момент, что любит ее.

Поток его слов был так стремителен, что она не успевала возразить. Она вынуждена была слушать, и даже в какой-то мере это льстило ее самолюбию. Поскольку он сидел на достаточном расстоянии от нее, она не опасалась резкого движения – по крайней мере, она успела бы среагировать, если бы он встал. Он отказал ей, но теперь умолял ее выйти за него замуж, и она знала, что умолял напрасно, так что могла торжествовать. Чем искреннее было его красноречие, тем больше ее удовлетворение, она не чувствовала к нему жалости.

– Я знаю, каким был глупцом, Стивен! В тот день на холме у меня был шанс, если бы я испытывал тогда те чувства, которые охватывают меня сейчас, если бы я все видел так же ясно, о, я не был бы так холоден. Я бы обнял и целовал тебя – снова и снова, и снова. О, дорогая! Я люблю тебя! Я люблю тебя! Я люблю тебя! – он протянул руки в ее сторону. – Полюбишь ли ты меня? Будешь ли…

Он осекся на полуслове, парализованный тем, что увидел: она смеялась. Он побагровел. Руки его все еще были протянуты вперед, несколько секунд показались ему долгими часами.

– Простите меня! – вежливо сказала она, вдруг снова став серьезной. – Но все это, правда, так забавно, вы теперь такой милый, так много слов говорите, и я ничего не могу поделать. Честное слово, вы должны простить меня! Но помните: я говорила вам, что эта тема запрещена, так что вам некого винить, кроме себя!

Леонард был в ярости, он растерянно пробормотал:

– Но я люблю вас!

– Может быть, сейчас так и есть, – ответила она ледяным тоном, – но слишком поздно. Я не люблю вас, и я никогда вас не любила! Конечно, если бы вы приняли тогда мое предложение, вы бы об этом никогда не узнали. Как бы велик ни был мой стыд и унижение, когда я осознала бы, что наделала, я бы с честью исполняла свой долг и приняла бы на себя всю ответственность за совершенную ошибку. Но вы и вообразить не можете, как я рада и благодарна вам за то, что вы удержали меня от этого. Я отлично понимаю, что в этом нет вашей заслуги, вы действовали исключительно в собственных интересах и поступали так, как вам хотелось!

– Но так поступают все мужчины! – с искренним цинизмом возмутился Леонард.

– О, не хочу без необходимости ранить вас, но мне не хотелось бы поддерживать заблуждения. Теперь, когда я осознала свою ошибку, я не стану впадать в нее снова. А чтобы вы не повторяли мою ошибку, повторяю: я никогда не любила вас, не люблю и не полюблю.

Только теперь Леонард начал понимать, что она говорит всерьез. Он растерянно выдавил:

– И вы не думаете, что это означает для меня?

– Что вы имеете в виду? – она высоко подняла брови, на этот раз искренне удивившись.

– Вы возбудили во мне ложные надежды. Если прежде я не любил вас, то своим предложением жениться вы спровоцировали меня, а теперь, когда я влюбился и не могу жить без вас, вы говорите, что никогда меня не любили!

В своем возбуждении он не сразу заметил, что она снова с трудом сдерживает смех, – он остановился, лишь когда она положила руку на гонг, стоявший на столе рядом с ней.

– Я думала, это женская привилегия – внезапно передумать! А потом – будем считать, что я выделила некоторую компенсацию за ваши пострадавшие чувства… за то, что, используя ваши собственные слова, обошлась с вами, как с женщиной!

– Черт!

– Вы весьма изящно выражаете свое негодование, но согласна – ужасно раздражает, когда против вас оборачиваются ваши собственные опрометчивые слова, такой эффект бумеранга, знаете ли. Я передумала, но кое-что для вас все же сделала: заплатила ваши долги.

Последнее утверждение оказалось для Леонарда чрезмерным, так что он резко бросил в ответ:

– Нет уж, спасибо! Хватит с меня всех этих лекций и снисходительных поучений, не говоря уж про стеклянный глаз ужасной старухи, я не намерен…

Стивен встала, опираясь рукой на гонг.

– Мистер Эверард, если вы забыли, что находитесь в моей гостиной, и позволяете в таком неподобающем тоне упоминать мою дорогую и уважаемую тетушку, я вас больше не задерживаю!

Леонард изменился в лице и угрюмо пробормотал:

– Прошу прощения, я забылся… Просто меня бесит, что…

Он сердито прикусил кончик уса. Стивен снова села и сняла руку с гонга. Не давая гостю передохнуть, она продолжила:

– Вот и хорошо! Потому что ваши долги оплатила именно мисс Роули. Сперва я обещала сделать это сама, но кое-что в ваших высказываниях и манерах заставило ее настоять на том, что такой поступок не подобает женщине в моем положении. Если об этом стало бы известно в обществе, у многих наших друзей могло сложиться неверное впечатление.

Леонард презрительно фыркнул, но Стивен проигнорировала его реакцию.

– Так что она заплатила деньги сама, из своего состояния. Должна сказать, что не заметила с вашей стороны должной благодарности.

– Что такого я сказал или сделал, чтобы вы отказались от намерения заплатить самой?

– Скажу прямо: прежде всего, потому что вы несколько раз – словами и поступками – совершенно недвусмысленно дали понять, что готовы шантажировать меня тем, что знаете о моем нелепом, неприличном для девушки поступке. Никто не может осуждать этот жест больше, чем я сама, так что – вместо того чтобы обвинять вас – я готова была принять общественные последствия, которые могут мне грозить. Я собиралась сделать то, что послужило бы вам компенсацией за неудобство, в ложной надежде, что вы поймете меня и проявите благородство. В итоге тетушка приняла миссию на себя, она сама связалась с вашими кредиторами, перечислила им деньги, так что ничьи чувства и интересы не пострадали. Теперь, когда вы выслушали, можете судить о ситуации спокойно и трезво. Да, я готова вынести общественное осуждение, если возникнет такая необходимость, но советую и вам оценить неприятные последствия, к которым это может привести вас самого. Сдается мне, что вы тоже понесете немалые потери в репутации. Впрочем, это не мое дело, вам принимать решение. Я могу представить, как все это истолкуют дамы, вам виднее, что скажут мужчины.

Леонард точно знал, как на известие о предложении Стивен отреагировал единственный мужчина, который об этом услышал. И та реакция не обнадеживала!

– Дрянь! Ты отвратительная, дьявольская, жестокая, злоязычная дрянь! – закричал Леонард, окончательно утративший способность контролировать свои чувства.

Стивен резко встала, пару секунд пристально и холодно смотрела на побагровевшего юношу, а потом заявила:

– Еще кое-что скажу, и прошу принять это к сведению. Очень советую услышать и запомнить мои слова! Вы не можете больше являться на территорию моих владений без особого моего разрешения. Я не позволю вам каким бы то ни было образом ограничивать мою свободу. Если у вас появится необходимость посетить этот дом, обращайтесь с официальным письмом, в соответствии с правилами приличия, а потом следуйте по основной дороге, как это делают все гости. Вы можете обращаться ко мне на публике при встрече, вежливо и любезно, и я надеюсь, что смогу не менее вежливо отвечать вам. Но непозволительно нарушать формальные границы. Если вы сделаете это, я вынуждена буду во имя защиты собственных интересов избрать иной курс. Теперь я вас прекрасно знаю! Я желаю вычеркнуть прошлое, но, увы, пришлось бы вычеркивать слишком многое!

Она прямо смотрела в лицо молодому человеку. Он видел строгие черты ее лица, орлиный нос, серьезные глаза, решительную складку рта, властную и уверенную позу. Не оставалось сомнений, что у него ни малейших надежд на ее расположение. В ней не было ни любви, ни страха.

– Ты воплощенный дьявол! – прошипел Леонард.

Стивен ударила в гонг, вскоре в комнату вошла ее тетушка.

– О, это вы, тетя? Мы с мистером Эверардом разговор закончили, – затем Стивен обернулась к слуге, который вошел вслед за мисс Роули: – Подайте экипаж мистера Эверарда. Кстати, – она снова развернулась к гостю, но теперь заговорила подчеркнуто дружелюбно, – не останетесь ли с нами отобедать, мистер Эверард? Надеюсь, ваше общество развлечет мою тетушку.

– В самом деле, оставайтесь, мистер Эверард, – жизнерадостно поддержала ее мисс Роули. – Мы сможем приятно провести время.

Леонарду стоило большого труда отвечать со светской любезностью:

– Необычайно благодарен за приглашение, но сожалею: я обещал отцу вернуться домой к обеду! – и он торопливо прошел к двери, которую перед ним распахнул слуга.

Юношу переполняли гнев и отчаяние, а также – от чего он был в особенной досаде – невероятное, пламенное желание, которое он называл любовью. Да-да, любовью к этой умной, гордой, величественной красавице, которую ему просто до смерти хотелось подчинить и сокрушить.

Рыжие волосы, которые он прежде так низко ценил, теперь сияющим огнем наполняли его мечты.

Глава XXIII. Человек

Тем временем Гарольд Эн-Вульф под именем Джона Робинзона отправился в незнакомый мир на борту океанского лайнера. Он не заводил новых знакомств, даже не пытался сделать это. За столом с ним сидели леди и джентльмены, время от времени они обращались к нему с вежливыми фразами, и он так же любезно отвечал им. Он никого не хотел оскорбить, но не давал ни малейших оснований завязать разговор. Постепенно интерес окружающих к нему иссяк, и Гарольд остался в одиночестве. Именно этого он и хотел. Целыми днями он сидел молча или прогуливался по палубе из конца в конец, всегда один. На корабле не было второго и третьего класса, поэтому вся палуба была доступна путешественникам без ограничений, и места для уединения хватало. Все, кроме Гарольда, предпочитали общество – с той особой непринужденностью, которая возникает в пути, за границей, за пределами привычного круга. Первые четыре дня плавания стояла ясная погода, и жизнь казалась сплошным праздником. Большой корабль с мощными машинами и крутыми бортами казался скалой на глади моря.

Среди прочих пассажиров была американская семья: подрядчик и владелец металлургического предприятия Эндрю Стоунхаус с женой и маленькой дочерью. Стоунхаус был по-своему замечательным человеком – типичным продуктом англосаксонской традиции в американском варианте. Он начинал карьеру юношей без особого образования и связей, который пробился только за счет ума и трудолюбия, а также особого дара использовать обстоятельства в своих интересах. Уже к тридцати он построил немалое состояние, которое целиком инвестировал в бизнес. Теперь он был владельцем огромного предприятия, а в перспективе имел все шансы стать настоящим богачом даже в стране миллионеров. Женился он разумно и счастливо, но долгие годы брак оставался бездетным, что удручало обоих супругов. Наконец на свет появилась прелестная девочка. Родители обожали и отчаянно баловали ее. Зимой и летом они увозили ребенка от холода и жары в те края, где можно было предоставить дочке идеальные условия для счастливого и здорового развития. Когда врачи намекнули, что океанское путешествие и зима в Италии могут пойти девочке на пользу, их советы были беспрекословно исполнены. Теперь дитя сияло здоровьем, а семья возвращалась домой, прежде чем на юге Европы станет слишком жарко. Планировалось провести лето в шале на склонах Маунт-Ранье. Как и другие пассажиры, мистер и миссис Стоунхаус не раз пытались завести беседу с печальным и одиноким молодым человеком. Но он, как и со всеми, ограничивался с ними вежливыми замечаниями и короткими фразами, так что знакомство не складывалось. Однако это не смутило Стоунхаусов. Они были слишком счастливы и полны радостью жизни, чтобы принять сдержанность за отказ. Естественно, они проявили уважение к тому, что спутник предпочитает уединение, и вскоре оставили его в покое. Однако ребенок не учитывал суждения взрослых.

Маленькая Перл была чудесной девочкой – голубоглазым, златовласым ангелом, добрым и ласковым. В шесть лет она уже обладала женственным, материнским инстинктом, который подсказывал ей, что о том, кому плохо, надо позаботиться. Ее внимание привлек крупный, молчаливый молодой человек, всегда державшийся особняком. Она настойчиво предлагала ему свою дружбу с наивной простотой ребенка, который еще не знает, что это неловко. Мать пыталась порой увести ее в сторону, но умилялась, видя девочку счастливой, и не слишком старалась препятствовать ей. Гарольду тоже не хватало духа отстранять малышку, как он поступал со взрослыми. И раз за разом он отвечал ей улыбкой и добрыми словами.

Когда миссис Стоунхаус говорила: «Дорогая, иди ко мне, ты, должно быть, досаждаешь джентльмену», Перл обращала к ней розовое сияющее личико и отвечала: «Но, мамочка, я хочу поиграть с ним. Вы ведь будете играть со мной?» И Гарольд, естественно, отвечал: «Прошу вас, мадам, не беспокойтесь! Я с удовольствием поиграю с ней. Иди сюда, Перл, ты хочешь покататься верхом или заняться покупками?» И девочка с радостным возгласом затевала игру.

Присутствие ребенка, детская нежность и естественная веселость не могли не затронуть тонкие струны в душе Гарольда, но за этой радостью неизменно следовала боль, память о другой девочке, такой далекой и недоступной, потерянной как будто века назад.

Однако малышка не оставляла его одного надолго, искренне стараясь утешить, и за долгие часы морского путешествия между взрослым и ребенком сложилась и окрепла дружба. Он был таким большим и сильным, он нравился ей больше всех на корабле. Этого ей было довольно. А что до самого Гарольда, откровенная любовь и доверие девочки оказались тем, в чем нуждалось его разбитое сердце.

На пятый день погода переменилась, поднялись волны, затем, по мере того как приближался вечер, а корабль все дальше продвигался на запад, они стали расти и напоминать горы. Сама величина лайнера, прежде легко бороздившего гладь океана, служила свидетельством гигантского размера волн, на фоне которых он казался теперь игрушечным корабликом. Ветер свирепел, с юго-запада на судно с ревом обрушивались его яростные порывы. Большинство пассажиров были встревожены, зрелище и вправду было устрашающим, а звуки ветра напоминали трубный глас.

Страдавшие морской болезнью оставались в своих каютах, остальные находили любопытным жутковатое представление стихии, а потому собрались на палубе. Среди последних были и Стоунхаусы, опытные путешественники, которых непросто было вывести из равновесия. Даже маленькая Перл была знакома с морскими странствиями. Гарольду шторм показался чем-то естественным и адекватным его настроению, так что он чувствовал себя на палубе как старый морской волк.

К счастью, большинство путников за несколько дней в море успели привыкнуть к легкой качке, а потому уверенно держались на ногах и теперь, когда палуба стала влажной и раскачивалась гораздо опаснее. Как любой нормальный ребенок, Перл обладала природной ловкостью и не падала даже при резких наклонах судна. На всякий случай она держалась за руку Гарольда, воплощавшего для нее незыблемость и надежность. Когда мама заметила, что ей лучше посидеть где-нибудь в спокойном месте, девочка ответила:

– Но, мамочка, я в полной безопасности с дядей!

Она с самого начала называла Гарольда просто дядей и не признавала другого имени для него. Гарольд обращался с ней бережно, развлекал и гулял с ней по палубе, даже, с разрешения капитана, поднялся с девочкой на мостик, чтобы она могла взглянуть на бурное море сквозь стекло и разглядеть волны – на палубе ей приходилось жмуриться от сильного ветра, а рост не позволял посмотреть вдаль. Наконец наступило время перекусить, пассажирам подали бульон и закуски, можно было согреться и подкрепиться. Перл поспешила вниз, а Гарольд нашел укромный уголок в штурманской рубке, где находилось немало других пассажиров; он молча и отрешенно смотрел на бушующее море.

В прежние времена штормовые волны и сильный ветер приводили его в энергичное, взволнованное состояние, но теперь он оставался печальным и одиноким среди торжества стихии, в отсутствие ребенка мрачные воспоминания настигали и лишали сил.

Тем временем Перл вернулась на палубу и отправилась на поиски своего «дяди». Гарольд не видел ее из рубки, а девочка начала новую игру. Избегая родителей, она бегала с наветренной стороны и громко кричала: «Бу!», надеясь привлечь внимание где-то скрывающегося Гарольда.

Затем огромный корабль зарылся носом в очередную волну, накренившись под изрядным углом, позволявшим ему удержаться в борьбе со стихией. Вода ударила о металл. Словно гигантский молот, на мгновение судно вздрогнуло, рассекло толщу волны и выровнялось, а часть соленого потока обрушилась на носовую часть палубы, прокатившись по дощатому настилу. Здесь воду подхватил порыв ветра и приподнял брызги до такелажа и надстройки, увенчанной пароходными трубами. Девочка увидела, как на нее катится огромная масса воды, и с криком бросилась к рубке, в укрытие. Однако в этот момент корабль накренился на правый борт, а очередной мощный порыв ветра ударил с особой свирепостью. Девочка не успела понять, что происходит, и испугаться по-настоящему, когда ветер и вода подхватили ее и поволокли вниз, по склону палубы, к бортику. Она даже испытала мгновение восторга от этого полета, едва успела коснуться ограждения борта – и рухнула в бурное море.

Миссис Стоунхаус вскрикнула и бросилась вперед, вслед за ребенком. Муж с трудом удержал ее от падения. Они вместе упали на скользкую, мокрую палубу, прокатились по ней и удались о штормборт. Теперь уже кричали все женщины и многие мужчины. Гарольд только по этим звукам понял, что случилась какая-то беда, поднялся с места – и случайно, покачнувшись, ухватился за яркий красный берет на девушке рядом с ним, невольно сорвав его.

Ее удивленный возглас потонул в гуле испуганных голосов, который перекрыла стандартная морская команда тревоги: «Человек за бортом!», и все бросились к ограждению правого борта, увлекая за собой Гарольда. Он инстинктивно натянул красный берет на голову и прыгнул в воду, а затем поплыл к маленькой девочке, чьи золотые волосы виднелись на волне. Ребенок еще слабо барахтался в холодной воде, но силы уже почти иссякли.

В те несколько мгновений, которые последовали за падением Перл в открытое море, тренированный экипаж корабля заработал, как слаженный механизм. Все были на своих местах, каждый знал, что следует делать. Первый помощник капитана зычно отдал приказ рулевому: «Стоп машина!» – и через несколько секунд огромный винт замер, что позволило избежать риска увлечь ребенка в водоворот, под режущий край, что означало бы молниеносную смерть. Затем на малом ходу корабль сдал назад, по правому борту спустили на воду спасательную шлюпку. Из нее подали дымовой сигнал, чтобы находившиеся в воде могли сориентироваться в направлении – а поскольку начинало смеркаться, виден был не только дым, но и огневая подсветка. На все это ушло лишь несколько мгновений, одновременно включилась электрическая сирена, троекратно известившая о чрезвычайной ситуации. Этот пронзительный звук был понятен для всего экипажа: человек за бортом! Он касался всех – находившихся на дежурстве и отдыхающих.

Все это заняло несколько мгновений, а корабль заметно накренился на правый борт, одновременно выписав восьмерку и развернувшись частично назад. Скорость, с которой он совершил этот маневр, составила бы честь иному морскому монстру. Задача капитана была в том, чтобы прикрыть лодку и людей в воде от волны и облегчить подъем пострадавших на борт.

Родители девочки пребывали в самом ужасном состоянии. Они припали к парапету, не выпуская друг друга из объятий – казалось, несчастная мать готова сама броситься за борт. Во время маневра стало труднее разглядеть головы в воде, но можно было заметить, что теперь они совсем рядом друг с другом, потом большая волна скрыла их, и миссис Стоунхаус воскликнула:

– Она тонет! Она тонет! О, Боже, Боже! – и она упала на колени, глаза ее были расширены от ужаса, а лицо приобрело пепельно-серый оттенок.

Но в тот момент все глаза были прикованы не к ней, а к мужской голове в море. Он явно плыл в сторону шлюпки, и наблюдатели затаили дыхание. Мать снова вскрикнула, заметив детскую головку рядом с красным беретом мужчины.

Пассажиры поддержали ее восклицаниями надежды и взволнованными вздохами. Стюарды принесли горячительные напитки, чтобы люди не замерзли, от оцепенения ужаса все перешли к оживленным передвижениям и комментариям: – Смотрите, он надел берет на голову ребенка! – Какой он отважный! – Хорошо, что у него была эта яркая шапка! – Эй, где же они? – Да вон там, следите за красным пятном! – Да он, как резиновый, на воде держится! – Он приподнимает ее, чтобы не захлестнуло волнами… – Какой ветер, ужас! – Он толковый малый!

– Благослови его Господь! – прошептала мать. – Спаси их, Боже!

Второй помощник капитана тронул за плечо мистера Стоунхауса:

– Капитан просил передать вам, сэр, что вам с миссис Стоунхаус лучше пройти к нему на мостик. Оттуда все лучше видно.

Перепуганные родители поспешили вслед за ним. Капитан постарался успокоить мать. Он подвел ее к стеклу и сказал:

– Сюда, сюда, мадам! Присаживайтесь. Она в руках Господа! Все, что доступно смертным, будет сделано для нее. И с этим крепким молодым человеком она в большей безопасности, чем с кем бы то ни было другим на корабле, посмотрите, как он оберегает ее! Он явно знает, как себя вести в воде. Он ждет, когда шлюпка подойдет к ним. Он не только прекрасный пловец, но и предельно разумный и уравновешенный джентльмен. Он не совершает лишних движений, бережет силы. И как удачно, что у него была эта красная шапка – так их лучше видно в волнах. Какой замечательный человек!

Глава XXIV. Из глубин

Капитан дал миссис Стоунхаус бинокль. Она посмотрела на то, что происходит в море, потом опустила бинокль, на мгновение зажмурилась, а потом снова поднесла его к глазам. Она напряженно следила за двумя головами, мелькавшими между волн.

Капитан проговорил – отчасти себе, отчасти отцу девочки:

– Глаза матери…

Мистер Стоунхаус понял, о чем он.

Из труб парохода поднимались клубы дыма, машины приглушенно гудели. По мере того, как маневрировал корабль и продвигалась к людям шлюпка, напряжение среди наблюдателей росло. Мужчины затаили дыхание, некоторые женщины плакали, кто-то сжимал руки. Гребцы в шлюпке сушили весла, они готовы были совершить следующий шаг. Видно было, как один из моряков встал с канатом в руках, чтобы в нужный момент бросить концы мужчине в воде. К канату был прикреплен спасательный круг.

Когда шлюпка оказалась в двух сотнях метров от тонущих, капитан дал машинному отделению команду «Стоп», а потом, через несколько секунд, «Полный назад».

Матросы в лодке вновь взмахнули веслами, как только спасательный круг полетел в воду. Заметив, что они совсем рядом, Гарольд, опиравшийся теперь на спасательный круг, приподнял малышку над водой и сказал ей: «Помаши маме рукой, ура!» Девочка послушно подняла застывшую руку, и мать на капитанском мостике почувствовала, как по лицу текут слезы, а сердце мучительно сжимается от радости и страха. Она не в силах была издать ни звука. Поднимая руку, Перл постаралась как можно громче крикнуть «ура!» – и матросы в шлюпке отчетливо услышали ее. Руки их заработали с удвоенной силой.

Последним усилием Гарольд подал девочку в подошедшую лодку, чьи-то крепкие руки подхватили ее и, как пушинку, перенесли высоко над бортом. В следующее мгновение пара матросов подхватили руки юноши. На секунду шлюпка зачерпнула воду бортом. С помощью весла, рук, подхватывая за воротник, несколько человек затащили крупного молодого человека в лодку. Когда это произошло, наблюдатели на корабле закричали от восторга. Их голоса перекрыли рев шторма и свист ветра.

Нос шлюпки развернулся по направлению к судну, матросы налегли на весла. Команда торопливо взялась за дело, поднимая лодку до уровня нижней палубы. Там уже ждал боцман, который первым делом подхватил девочку. Перл потянулась к Гарольду и заплакала, внезапно испугавшись:

– Нет, нет, я хочу, чтобы дядя забрал меня! Я пойду с дядей!

Гарольд, который совсем ослабел после совершенных усилий, мягко проговорил:

– Послушай, дорогая, ступай с ним! Боцман позаботится о тебе, отнесет к маме с папой.

Девочка послушалась и даже спряталась личиком в плечо боцмана. Затем матросы помогли самому Гарольду выбраться из шлюпки. С ним обращались почти так же бережно, как с ребенком. Перл вскоре оказалась на руках у матери, которая горячо прижала ее к груди, и девочка обхватила ее руками за шею. Потом она взглянула маме в лицо и заметила, как та бледна. Тогда малышка погладила женщину по щеке и проговорила:

– Бедная мамочка! Я намочила твою одежду, – и обернулась к стоявшему рядом отцу со слабой улыбкой.

Мистер Стоунхаус обнял жену и дочь, не веря своему счастью.

А тем временем матросы и пассажиры дружно приветствовали Гарольда, сам капитан поспешил присоединиться к восхвалениям в адрес отважного молодого человека.

Прошло несколько минут, прежде чем прозвучала команда «Полный вперед!», и судно продолжило путь на запад.

Миссис Стоунхаус глаз не сводила с дочери, но когда появился Гарольд, женщина бросилась к нему, и все расступились, давая ей дорогу. Передав девочку мужу, она обняла юношу и поцеловала в щеку, а затем опустилась перед ним на колени. Гарольд был шокирован и смущен столь бурными проявлениями благодарности. Он попытался поднять ее.

– Вы спасли моего ребенка! – воскликнула она.

Гарольд был истинным джентльменом и добрым человеком. Он не мог позволить себе отвечать ей, пока не добился, чтобы она встала, только тогда он мягко сказал:

– Ну, ладно, ладно! Не надо плакать, я рад, что смог быть полезен. Любой на борту мог оказаться на моем месте. Просто я был ближе всех и стал первым. Только и всего!

К ним подошел мистер Стоунхаус, он энергично пожал руку Гарольда.

– Не знаю, как благодарить вас. Но вы настоящий мужчина, вы понимаете, что я сейчас чувствую. Благослови вас Господь за доброту к моему ребенку, а также к нам, родителям!

Супруги снова обнялись, удерживая застывшую в воде девочку вместе, согревая ее своими телами. Только теперь малышка ощутила страх – отчасти из-за волнения взрослых, отчасти потому, что стало проходить состояние шока. И она заплакала.

– Мама, мамочка, – и она захлебнулась рыданиями, от которых слезы выступили на глазах многих свидетелей.

– Одеяла уже нагрели, надо переодеться и согреться тем, кто был в воде, – сказал один из подошедших офицеров.

Миссис Стоунхаус пошла в каюту, прижимая к себе плачущую девочку, а два матроса сопровождали ее, оберегая от падения на мокром настиле. Гарольда сопровождали другие члены экипажа. Кто-то накинул ему на плечи покрывало, кто-то налил бренди, кто-то по-приятельски похлопал по плечу.

Остаток дня на корабле царила тишина. Благополучное избавление от беды умиротворило всех, а пережитое волнение забрало немало сил и у непосредственных участников события, и у его свидетелей. Семейство Стоунхаус оставалось в своей каюте, хлопоча вокруг Перл, которая вскоре уснула в тепле, после того как ее осмотрел доктор. Гарольд был ужасно смущен всеобщим вниманием, а потому не выходил из каюты, пока гонг не призвал пассажиров к ужину.

Глава XXV. И дитя поведет нас

После ужина Гарольд сразу вернулся в свою каюту и прилег на диван. На него накатила волна тягостных воспоминаний – естественная реакция, как обратное качание маятника после всех треволнений дня.

Кто-то осторожно постучал в дверь. Открыв, Гарольд увидел мистера Стоунхауса, который заговорил с порога:

– Я пришел к вам по поводу своей дочери, – он остановился, потому что голос предательски дрогнул.

Гарольд испугался, что на него обрушится новый поток благодарностей, а потому поспешил ответить, не дожидаясь продолжения:

– О, умоляю вас, ничего не говорите! Я был только рад, что мне выпала честь оказаться полезным. Надеюсь, малышка хорошо себя чувствует после этого… приключения?

– Поэтому я и зашел, – сказал мистер Стоунхаус. – Мы с женой, действительно, благодарны вам и не хотели бы докучать. Но дочка после всего пережитого сильно испугалась и зовет вас. Мы пытались успокоить ее, но тщетно. Она проснулась и наотрез отказывается улечься снова, пока не увидит вас. Она все зовет «дядю», который придет и поможет ей. Мне ужасно неловко, я представляю, как вы устали. И вам надо согреться и отдохнуть, но если бы вы смогли…

Гарольд прервал его жестом и просто сказал:

– Конечно, я пойду. Если я еще что-то смогу сделать, меня это искренне порадует. Перл – прелестный, добрый ребенок. Я поражен ее терпением и волей к жизни, мало кто смог бы перенести такое испытание.

– Вы должны все подробно рассказать мне и ее матери, – вздохнул мистер Стоунхаус, и они вместе отправились к маленькой Перл.

Когда они подошли к каюте, сразу услышали за дверью детский голос, громкий и почти пронзительный:

– Где дядя? О, где же дядя? Почему он не приходит? Он сможет меня спасти! Я хочу видеть дядю!

Как только дверь открылась и девочка увидела Гарольда, панический тон сменился возгласом радости. Перл потянулась навстречу молодому человеку, и он принял ее из рук матери. Девочка прижалась к его груди, поцеловала в щеку и погладила маленькой ручкой по лицу, словно хотела убедиться в его реальности. Потом она положила голову ему на плечо, вздохнула, и мягкий, глубокий сон охватил ее, словно туман, в котором расплываются контуры. Гарольд присел, удерживая ребенка на руках. Миссис Стоунхаус укутала девочку теплой шалью и села рядом. Отец и няня стояли у дверей, с тревогой глядя на происходящее.

Через некоторое время, когда показалось, что девочка уснула, Гарольд осторожно встал и положил ее в кроватку. Но стоило ему выпустить ее из рук, она проснулась с криком. В распахнутых глазах стоял ужас. Перл вцепилась в руку юноши и проговорила между рыданиями:

– Не оставляй меня! Не оставляй меня! Нет, нет!

Гарольд был искренне тронут, он подхватил малышку и проговорил:

– Нет, милая, я не собираюсь оставлять тебя! Посмотри мне в глаза, обещаю, что буду рядом. Все будет хорошо. Ты мне веришь?

Она быстро взглянула ему в лицо, кивнула и снова опустила голову ему на плечо, а затем прошептала:

– Да, я больше не стану бояться. Я верю тебе, дядя!

Миссис Стоунхаус хотела помочь юноше, который так много сделал для ее ребенка и теперь продолжал заботиться о Перл.

– Милая, хочешь сегодня спать с мамой? – предложила она, чтобы отвлечь девочку и освободить молодого человека. – Мистер… дядя, – он бросила на Гарольда извиняющийся взгляд, – дядя останется с тобой, пока ты не заснешь.

Но девочка решительно тряхнула головой и упрямо заявила:

– Нет, я буду спать с дядей!

– Но, дорогая, – проговорила шокированная мать. – Он ведь тоже хочет спать.

– Но, мамочка, он же тоже может спать! Я буду вести себя хорошо и лежать тихо-тихо. Но я не усну, если он меня отпустит. Я так боюсь, что меня проглотит море! – и она еще крепче вцепилась в Гарольда.

– Вы не будете возражать? – растерянно спросила миссис Стоунхаус у Гарольда, а заметив понимание на его лице, рассыпалась в благодарности, смахивая слезы. – О, вы так добры к нам!

– Тише, тише, – кивнул Гарольд, а потом он обратился к Перл, стараясь быть мягким и убедительным. – А теперь, милая, пришло время, когда хорошие маленькие девочки ложатся спать, особенно если перед этим у них был… эээ… интересный день. Сейчас тебе помогут надеть пижаму, а потом я вернусь и возьму тебя с собой. А мама с папой заглянут к нам и посмотрят, какая ты молодец, и как славно засыпаешь.

– Не задерживайся! – встревоженно сказала девочка, позволяя ему, наконец, отойти в сторону.

Она доверяла дяде, но страх часто бывает сильнее разума.

Через несколько минут Гарольд вернулся, Перл была облачена в пижаму и халатик, закутана в теплую мамину шаль. Она протянула руки к Гарольду, и он снова подхватил ее.

Каюта Стоунхаусов состояла из нескольких комнат и выходила в широкий коридор, в двух шагах от салона, и мимо проходили пассажиры, которые хотели укрыться от дурной погоды. Когда юноша вышел в проход с девочкой на руках, к ним обернулось множество любопытных лиц, женщинам особенно хотелось взглянуть на малышку, привлекшую всеобщее внимание, сказать ей что-нибудь. Все были добры и настроены дружелюбно, и Гарольд не мог просто проигнорировать их и пройти дальше. Он замедлил шаг, и за ним потянулась вереница доброжелателей. Среди них с трудом пробирались мистер и миссис Стоунхаус и няня девочки. Так что простой переход из каюты в каюту превратился в настоящую процессию.

Когда посторонние ушли, Гарольд и Перл остались в сумраке его каюты – заботливая мать приготовила ночной светильник в сосуде с водой возле кровати. Гарольд долго лежал без сна, мысли его были далеко от корабля и свежих событий.

Он чувствовал, как время от времени спящий ребенок вздрагивал и стонал. Перл, вероятно, переживала во сне события минувшего дня с его опасностями и ужасами. Она инстинктивно искала опоры и сжимала руку Гарольда чуть сильнее или прижималась лбом к его плечу, словно ей непрестанно нужна была защита.

Доверие ребенка пробудило в юноше самое благородное начало, но одновременно заставило его острее ощущать потерю той, кого он любил больше всех на свете. Маленькая девочка, которую он встретил лишь несколько дней назад, невольно напоминала другую девочку, навсегда поселившуюся в его сердце.

Долгий сон восстановил силы Перл. Она проснулась довольно рано, без тени прежнего страха. Сперва она лежала очень тихо, не желая потревожить «дядю», но потом заметила, что он не спит – Гарольд бодрствовал всю ночь напролет, – она поцеловала его и бодро вскочила на ноги.

На корабле не бывает так, чтобы спали все, так что Гарольд позвонил стюарду, а когда тот пришел, попросил сообщить мистеру Стоунхаусу, что его дочь проснулась. Он был рад передать, что девочка больше не испытывает прежний мучительный страх и сможет спокойно продолжать путешествие домой.

Глава XXVI. Благородное предложение

Тот день Гарольд провел в непередаваемом мраке. Происшедшее накануне оказало на него слишком сильное воздействие, и все прежнее горе, вся горечь воспоминаний о прошлом и размышлений о грядущем одиночестве отравили его мысли и чувства.

В наступавших сумерках он прошел к излюбленному месту на корабле – это был укромный уголок под кормовой рулевой рубкой. Там он мог остаться совсем один, при этом получая еще одно стратегическое преимущество: довольно высокое положение и возможность заранее увидеть, если кто-то приблизится. Он оставался там в течение целого дня, и капитан, который заметил эту привычку странного пассажира еще пару дней назад, приказал натянуть полотно, которое создало нечто вроде козырька, защищавшего от непогоды. Гарольд сидел на бухте якорного троса, скрытый от взглядов гуляющих по палубе. Мирный уголок позволял ему молчать и думать о своем, а ветер и волнение на море составляли гармоничный фон для его смятенных чувств.

Как все несправедливо устроено! Почему он остался один на свете? Почему в его жизни нет даже проблеска надежды и утешения? Ужасные слова Стивен до сих пор звучали в его ушах. Он помнил ее холодный тон и суровый взгляд, сопровождавшие безжалостную речь. В глубине души ему казалось, что все сказанное ею – правда, что слова эти родились в сердце Стивен и соответствовали ее истинному отношению к нему.

Гарольд так увлекся самоуничижением, что не заметил подошедшего мистера Стоунхауса, так что вздрогнул, когда голова американца внезапно появилась над ограждением лестницы. Мистер Стоунхаус помедлил и заговорил извиняющимся тоном:

– Вы простите мое вторжение? Я хотел поговорить с вами наедине. Я заметил, что вы идете сюда, и подумал, что это отличная возможность для разговора.

Пока он говорил, Гарольд встал.

– Вам не стоит извиняться, все в порядке. Это мес то предназначено для всех пассажиров. Почту за честь, что вы отыскали меня, – бедняга хотел быть открытым и искренним, но, несмотря на все усилия, говорил очень неловко.

Мистер Стоунхаус понимал его затруднения, хотя не знал их причины, а потому постарался не усиливать ощущение неловкости и заговорил непринужденно:

– Здесь и в самом деле очень уютное местечко. Трудно поверить, что на корабле можно найти такой мирный уголок! Вы счастливец!

Сердце Гарольда болезненно сжалось, и он не сдержал чувств:

– Вовсе нет! Я бы никому не пожелал своей участи!

Американец мягко положил руку на плечо юноши:

– Помоги вам Господь, молодой человек, если на душе у вас такое горе, – мистер Стоунхаус взглянул на море, помолчал, а потом продолжил: – Если вам кажется, что я вторгаюсь куда не положено, прошу вас – так и скажите, и простите меня. Но я полагаю, что мой жизненный опыт и глубокое чувство благодарности позволяют мне обратиться к вам, сделайте исключение, выслушайте меня. Мне действительно нужно сказать вам нечто важное, сэр. Но я не посмею настаивать, если вы против. Что вы думаете по этому поводу?

– Как вам угодно, сэр. Я, конечно, могу выслушать вас.

Американец учтиво поклонился.

– Я не мог не заметить, что вы переживаете какое-то глубокое горе; так или иначе – и если вы захотите, я смогу объяснить, на каких основаниях, – я пришел к выводу, что причина ваших страданий и заставила вас покинуть родину.

Гарольду эти простые слова показались удивительным проникновением прямо в душу, и он торопливо воскликнул, не спросил:

– Но откуда вы это знаете!

Старший по возрасту мужчина счел должным объясниться:

– Сэр, в ваши годы и с вашим здоровьем и силой жизнь должна казаться сплошной радостью, а вы печальны. Общение должно приносить удовольствие, а вы явно предпочитаете уединение. Я знаю, что вы отважны и щедры душой, это несомненно! Бог свидетель! Вы добры и терпеливы – и это видно по тому, как обращались с моей девочкой вчера вечером и сегодня утром! Не говоря уж про то, что согласились взять ее к себе на ночь, чтобы она успокоилась и справилась со страхом. При этом вы успевали подумать и о ее матери, и обо мне… Мне доводилось переносить серьезные невзгоды, и мое сердце порой томила тоска, и хотя счастье последних лет развеяло прежние печали, я способен понять, что означает такая глубокая грусть у молодого человека.

Он замолчал, и Гарольд, который не хотел обсуждать причину своего настроения, поспешил вступить в разговор:

– Вы совершенно правы, у меня есть основания для печали, и именно это заставило меня покинуть дом. Давайте на этом и остановимся!

Мистер Стоунхаус понимающе кивнул и продолжил, переходя к главной теме разговора:

– Полагаю, вы собираетесь начать жизнь заново, в другой стране. И у меня есть для вас предложение. Я веду большой бизнес, настолько большой, что трудно управляться со всеми делами самостоятельно. Вернувшись домой, я планировал поискать партнера. Мне нужен незаурядный человек – с хорошими мозгами, отвагой и чувством ответственности, – он сделал паузу.

Гарольд сразу понял, к чему тот клонит, но решил не опережать событий и предоставить собеседнику высказаться полностью. После небольшого молчания мистер Стоунхаус заговорил снова:

– Что касается мозгов, я готов присмотреться и составить свое суждение. Я разбираюсь в людях и способен трезво оценить, кто на что годится. Всегда так было. Иногда достаточно немного, чтобы понять, толковый перед тобой человек или нет. Про другие качества и говорить не приходится, все очевидно, – он снова сделал паузу, а поскольку Гарольд молчал, кивнул и продолжил: – Сделать деловое предложение бывает трудно. Тем более тяжело говорить о бизнесе с человеком, которому ты весьма обязан, обязан всем, самой жизнью. Можно неверно истолковать мои мотивы.

В этой ситуации Гарольд уже не мог смолчать, он был благодарен этому малознакомому человеку за доброту и готовность понять его боль, даже если не мог принять его предложение.

– Никто не станет строить ложных толкований, по крайней мере, если он и вправду разумный человек.

– Полагаю, вы поняли, что я говорю про вас.

– Я догадываюсь, сэр, – кивнул Гарольд, – и весьма благодарен за ваше участие и прямоту. Но не могу принять это предложение.

Американец удивленно воскликнул:

– О, сэр! Не торопитесь с ответом! Вам стоит все обдумать, каким бы ни было окончательное решение.

Гарольд покачал головой, повисла долгая пауза. Американец отдавал себе отчет в том, как трудно принимать подобные решения, особенно если предложение поступило неожиданно. Он считал, что Гарольду нужно время, и только. Что касается самого Гарольда, он размышлял лишь о том, как выбрать вежливый способ отказаться. Он полагал, что должен найти убедительный довод, не раскрывая при этом всех своих обстоятельств. Поэтому он начал с общих слов:

– Прошу вас, сэр, поверьте: я очень, очень благодарен вам за доверие. Но ситуация такова, что мне сейчас трудно общаться с людьми, трудно выносить общество. Конечно, вы понимаете, что я сейчас говорю совершенно конфиденциально, это никого не касается. И ни с кем, кроме вас, я обсуждать это не собираюсь.

– Конечно, – заверил его мистер Стоунхаус.

– Я должен остаться один, – заявил Гарольд. – Я с трудом выношу вид людей на корабле, и только необходимость заставляет меня находиться в обществе.

– Но вы не можете найти место, где вообще не будет людей! Простите. Я вовсе не хочу быть навязчивым и задавать лишние вопросы!

Гарольд чувствовал себя неловко; вежливость не позволяла ему прервать разговор и уйти без дальнейших объяснений, да и щедрость предложения заслуживала внимания к тому, кто его сделал. Инцидент, случившийся накануне, невольно сблизил его с семьей маленькой Перл, и теперь юноша чувствовал потребность быть искренним. В конце концов, он ответил, из чистого отчаяния:

– Я не в силах с кем-либо поддерживать знакомство… в моей жизни случилось событие… нечто такое, о чем я не могу рассказать. И теперь все неправильно. Я вижу единственный выход: затеряться в глуши, в диком, удаленном от цивилизации месте, остаться наедине со своей болью, со своим стыдом…

Повисла длинная пауза. Затем американец ответил ясным, музыкальным голосом, отчетливо и неспешно:

– Возможно, время все исправит. Господь милосерден!

Гарольд испытывал невыразимую горечь. Он чувствовал, что к страданию примешивается гнев, и это казалось ему неправильным.

– Ничто не может измениться! Я дошел до пределов отчаяния, и дороги назад нет. Ничто не сотрет из памяти то, что случилось, все кончено!

Снова пауза, потом американец добавил мягко, почти по-отечески:

– Господь на многое способен! Дорогой мой юный друг, вы способны на дружбу и на благородные поступки, и это единственное, что важно. Подумайте об этом!

– Господь не имеет к этому никакого отношения! Что случилось, то случилось! Моя жизнь кончена! – Гарольд резко отвернулся, он едва сдержал стон, рвущийся из груди.

Когда американец заговорил, голос его звучал уверенно и твердо:

– Вы молоды, здоровы и отважны! У вас благородное сердце! В моменты опасности вы способны думать и действовать быстро, ваш мозг активен, и в вас есть уважение и любовь к жизни. А теперь могу я попросить вас об одолжении? Оно совсем невелико. Просто выслушайте меня, не перебивая. Не спрашивайте ни о чем, не возражайте, просто выслушайте! Очень прошу вас об этом. Это возможно?

– Хорошо! Это не проблема, – Гарольд попробовал улыбнуться, но вышло не особенно убедительно.

Мистер Стоунхаус произнес после короткой паузы, словно ему надо было собраться с мыслями, прежде чем говорить дальше:

– Я кое-что должен объяснить про себя. Я начинал жизнь, не имея ничего, кроме самого заурядного образования, которое получает большинство американских мальчишек. Но у меня была хорошая мать, и она научила меня, что честность – лучший капитал. А еще был энергичный отец, который не слишком хорошо умел справляться с делами. Меня вырастили трудолюбивым и готовым использовать любые приобретенные навыки и природные способности оптимальным образом. С самого начала я добился успеха. Я вызывал доверие у людей, кое-кто предлагал мне стать партнером в их бизнесе. И я задал себе вопрос: каким капиталом я располагаю? Я умел много и качественно работать, переносить трудности. Состояние мое неуклонно росло, и чем богаче я становился, тем больше новых предложений я получал, тем больше перспектив передо мной открывалось. При этом я мог с чистой совестью сказать, что не совершил ни одного дурного поступка, не обманул доверие партнеров. Я горжусь этим, я могу смело называть свое имя. Возможно, это звучит эгоистично, что я так расхваливаю себя. Дурной вкус! Но у меня есть основания так говорить. Я хочу, чтобы вы поняли, как принято вести дела в моей стране, в моем кругу. Честное имя – главное, что есть у человека, это гарантия его успеха.

Мистер Стоунхаус замолчал. Гарольд тоже ничего не говорил, он чувствовал, что сейчас и вправду не стоит перебивать собеседника без веской причины, а такой у него пока не было.

– Когда вы были в воде, в бурном море, когда жизнь моей малышки висела на волоске, а сердце моей жены разрывалось от ужаса, я сказал себе: если бы у нас был сын, я хотел бы, чтобы он вырос таким, как этот юноша! Поймите меня! Мне все равно, какие ошибки вы могли совершить, что с вами случилось. Надо забыть о прошлом! Что бы то ни было, вместе мы сможем двигаться дальше. Можно многое сделать, даже если обстоятельства сложились скверно. Вы можете принять мое имя, оно даст вам защиту и время, чтобы разобраться с собственной жизнью. У вас появится шанс найти свое место. Сейчас вы страдаете, я знаю. Но я не поверю, что вы совершили нечто дурное или руководствовались скверными намерениями. Немногие из нас безупречны, но вы добрый человек. Вместе мы докажем это – Господь не оставит нас, а сильный, трудолюбивый и честный человек всегда найдет выход. Примите мое имя, подарите мне такое утешение!

Гарольд был сильно удивлен. Однако он видел, насколько благородными были мотивы собеседника. Только теперь юноша понял, что мистер Стоунхаус полагает, что его гонит из дома совершенная ошибка, собственный дурной поступок, а потому пытается найти ему оправдание. Гарольд растерялся. Сперва он не находил слов, но постепенно собрался с мыслями. Поскольку он еще не нашел нужных слов, пауза затянулась, но наконец он смог ответить:

– По вашим словам я понял, что вы предлагаете мне разделить с вами честь вашего имени, потому что предполагаете, что я совершил какое-то преступление.

– Я осмелился заключить это из-за того, что вы тяжело переживаете, упоминаете стыд, не желаете обсуждать случившееся… Если не преступление, по крайней мере, некая вина?

– Но как же ваша честь, сэр? – Гарольд прямо взглянул в глаза собеседника.

– Я хочу поделиться с вами тем, что имею, лучшим, что у меня есть! Честное имя ценнее даже состояния, хотя я готов поделиться и им. Почему бы и нет? Вы спасли для меня самую большую радость, смысл моей жизни. Дочка для нас с женой – это центр мира, мы немолоды и вряд ли можем надеяться на других детей. Ваша отвага и самоотверженность вернули нам нашу девочку, разве может быть на свете что-то дороже? Сэр, да я своей души не пожалел бы!

Внезапный порыв мистера Стоунхауса тронул сердце Гарольда. Он едва перевел дыхание, а потом пожал руку собеседника и сказал:

– Вы слишком щедры. Это благородно, особенно с учетом того, что вы предполагаете за мной нечто дурное. Но я должен подумать! Можем мы вернуться к этому вопросу через некоторое время?

Гарольд поклонился и поспешил прочь, вниз по металлической лестнице, в темноту.

Глава XXVII. Мудрость зрелых лет

Гарольд вышагивал туда-сюда по пустынной палубе. Перед ним внезапно открылся новый жизненный путь. Он понимал, что благородный американец предлагает ему целое состояние, значительное для любой части света. Он должен был отказаться, но сделать это следовало деликатно. Мистер Стоунхаус предполагал, что Гарольд сделал нечто недостойное, но все равно предлагал ему разделить деньги и имя. Такое доверие требовало ответного доверия, так принято среди порядочных людей, и именно в таких правилах Гарольд был воспитан.

Какую же форму может принять подобное доверие? Прежде всего, следует избавить нового друга от сомнений и объяснить, что за бегством Гарольда из Англии не стоит ничего криминального или позорного. Это важно для сохранения его собственной чести и в память об отце – в этом Гарольд был твердо уверен. Но в таком случае ему придется подойти вплотную к истинным обстоятельствам своего отъезда. Ему надо будет открыться перед мистером Стоунхаусом, полагаясь на его честность. Он, безусловно, достоин этого. Естественно, Гарольд не будет называть никаких имен, адресов или иных подробностей, он сможет обрисовать картину в целом, все будет понятно и так.

Теперь он хотел поскорее покончить с делом, а потому он поднялся к рулевой рубке, по металлической лестнице, к прежнему укрытию. Только там он вдруг заметил, что сильно промок – его одежду пропитали мелкие брызги, попадавшие на палубу из-за шторма. Американец приветствовал его улыбкой и простым «Ну, к а к?»

Гарольд энергично кивнул и сразу приступил к главному:

– Сэр, теперь я готов поговорить. Начну с того, что, вероятно, станет для вас некоторым облегчением, – мистер Стоунхаус протянул к нему руку, и Гарольд жестом остановил его. – Подождите! Теперь мой черед все объяснить. Вы были очень добры ко мне, и ваше намерение разделить со мной имя и состояние очень благородно. Поэтому буду с вами откровенным. Однако то, что я собираюсь рассказать, затрагивает не только мои интересы, так что прошу: секрет должен остаться между нами двумя. Я прошу вас не делиться этим даже с вашей женой!

– Ваша тайна будет священной для меня. Впервые в жизни я сохраню секрет от жены, даю слово.

– Та приятная новость, о которой я уже упоминал, заключается в том, что я покинул дом не из-за преступления. Я не совершал ничего предосудительного ни с точки зрения закона, ни с точки зрения общества. К счастью, я не оскорбил ни Бога, ни людей. Надеюсь, Господь и впредь убережет меня от подобного! Я всегда стремился жить честно, – Гарольд почувствовал новый приступ боли, во рту пересохло, но он добавил: – Все случившееся так несправедливо! Это ужасно!

Американец положил руку ему на плечо, заметив волнение юноши. Гарольд постарался прогнать горькие мысли и сосредоточиться на фактах. Через несколько мгновений он сумел взять себя в руки и продолжил:

– Есть одна леди, мы знакомы с самого детства. Наши отцы были друзьями. Более того, ее отец стал моим лучшим другом, заменил мне отца, когда тот внезапно скончался. Умирая, он выразил желание, чтобы я женился на его дочери, если она сама того захочет. Однако он просил меня подождать, потому что она была еще слишком юной для серьезных решений, от которых зависит вся жизнь. Она моложе меня на несколько лет. Вы понимаете, все это было сказано им без свидетелей, мы были одни, и никто о нашем разговоре не знает. Я впервые рассказываю об этом, – Гарольд вздохнул.

Мистер Стоунхаус сказал:

– Поверьте, я высоко ценю конфиденциальность!

Гарольд уже почувствовал, что ему становится легче. Хотя он снял с души лишь первый, малый груз тайны. Его душа жаждала подобного освобождения и утешения, о чем сам он до сих пор и не подозревал. Но разве можно избавиться от ночных кошмаров, когда не с кем поделиться чувствами и мыслями?

– Естественно, я поступал в соответствии с его пожеланиями. Бог свидетель! Невозможно больше любить, уважать, обожать женщину, больше заботиться о ней, в то же время не ограничивая ее свободы! Не могу передать, чего мне стоило сдерживать себя, не высказывать ей своих чувств! Вы даже представить этого не сможете! Потому что я любил ее, люблю ее всеми фибрами своей души. Мы всегда были друзьями, мы доверяли друг другу. Но… однажды я обнаружил, что ей угрожают неприятности, достаточно серьезные. Нет-нет, она не сделала ничего дурного! Просто поступила глупо, необдуманно, сама не понимая этого, – Гарольд внезапно остановился, опасаясь выдать тайны Стивен, сказать лишнее. – В общем, когда я пришел к ней на помощь, она неправильно поняла мои действия, мои слова, их смысл… даже мои намерения. И она сказала нечто невозможное, такое… Не знаю, как объяснить, не затронув ее интересов! Короче говоря, все сложилось так скверно, что я и сам не могу разобраться в причинах. Я не мог поверить, что она такое говорит, что может про меня так думать. Я не в состоянии был допустить, что она о ком-либо может так плохо думать! И самое ужасное, что в чем-то она права. В своем желании выручить ее я запутался. Я не хотел быть эгоистичным, я думал, что защищаю ее. Но ее слова представили мои действия в ином свете… Я не мог, не должен был оставаться там после того, что она сказала. Мое присутствие удручало ее больше, чем возможные неприятности, которые ей грозили. У меня не было другого выхода – только уехать, как можно скорее. Там больше не было для меня места! Никакой надежды! Мир для меня опустел… Оказалось, что я любил ее гораздо сильнее, чем сам ожидал. Я и сейчас почитаю и обожаю ее, она для меня значит слишком много! Всегда так будет! Больше всего я хотел бы находиться рядом с ней, но опасаюсь, что это причинит ей страдания. Но она не должна быть несчастна. Я сам стал невольным источником ее гнева, ее огорчения, и это лишь усугубляет мое горе. Хуже всего… сама память моя отравлена ее словами, взглядом, она… она…

Он отвернулся, закрыв лицо руками. Мистер Стоунхаус стоял не шелохнувшись; он понимал, как важно в этот момент хранить молчание, не тревожить собеседника вопросами или словами утешения. Иногда именно спокойствие и готовность слушать не перебивая служит нам лучшей поддержкой. Мудрость, приходящая с возрастом и житейским опытом, подсказывала ему, что история, причиняющая юноше такие страдания, вовсе не фатальна, что она не лишает его возможности обрести счастье в будущем. Дождавшись, пока тот немного успокоится, американец мягко заговорил:

– Я искренне рад, что вы рассказали мне вашу историю. Я бы желал видеть вас другом даже в том случае, если в вашем прошлом скрывалось нечто темное, однако мне приятно, что это не так. Полагаю, все не столь безнадежно, как вам теперь кажется. Поверьте мне, вы молоды, в вашем возрасте вы могли бы быть мне сыном, которого у меня нет, – он помедлил, прежде чем продолжить. – Должно быть, вы поступили правильно, покинув дом. В одиночестве и в столкновении с неизведанным миром вещи обретают истинную перспективу, важное становится еще важнее, а малое растворяется и отступает.

Мистер Стоунхаус встал, вновь положил руку на плечо юноше и добавил:

– Я отдаю себе отчет в том, что я… что мы, потому что жена и дочь поддержали бы меня в этом, не должны удерживать вас от стремления идти своим путем, в одиночестве преодолевать свои трудности. Как говорит шотландская поговорка, каждый в одиночку справляется со своими причудами. Я не должен, не имею права просить у вас каких-то обещаний. Однако заверяю вас: если вы решите присоединиться к нам, мы всегда встретим вас с открытым сердцем. Я даю слово, что сам я и все, что мне принадлежит, к вашим услугам! И это не изменится до конца моих дней.

Прежде чем Гарольд успел ответить, американец кивнул и скрылся из виду, быстро спустившись по лестнице в сторону палубы.

На протяжении дальнейшего путешествия, за одним исключением, он не возвращался больше к этой теме ни словом, ни намеком, и Гарольд не мог не испытывать признательности за его деликатность.

Вечером, накануне того дня, когда глазам пассажиров предстала длинная отмель Файер-Айленд, предвещавшая прибытие в Нью-Йорк, Гарольд стоял в носовой части палубы, пустыми глазами глядя на серое море впереди. Сгущались сумерки. Внезапно рядом с ним появился мистер Стоунхаус. Гарольд услышал шаги и узнал его, а глубоко привитая ему вежливость – да и искреннее чувство расположения к новому знакомому в сочетании с уверенностью в его деликатности – заставили юношу обернуться и приветствовать подошедшего. Оказавшись в двух шагах от Гарольда, тот произнес, не глядя на юношу:

– Сегодня последний наш общий вечер на борту. Позволю себе сказать кое-что, представляющееся мне важным.

– Вы можете говорить все, что сочтете нужным, сэр, – ответил Гарольд искренне. – В любом случае, я ценю ваше мнение и выслушаю вас с благодарностью.

– Надеюсь, что так, – серьезно кивнул мистер Стоунхаус. – Полагаю, вы вспомните мои слова в своем преднамеренном уединении, и надеюсь, что они вам будут полезны. Не в том смысле, что вы должны быть именно мне благодарны, но потому что иногда сказанное в прошлом возвращается в нужную минуту и играет свою роль в нашей жизни. Этому я научился за долгие годы. В вашем возрасте знание редко приходит через наблюдение за жизнью. Оно дается с болью и страданием. Но поверьте, со временем мы начинаем принимать эту боль как часть драгоценного опыта.

Он помолчал, и Гарольд с интересом взглянул на собеседника. Что-то в манере его показалось юноше веским и убедительным, по крайней мере, ему хотелось услышать, что тот скажет дальше. Не только разум, но и сердце его откликнулось на слова старшего друга.

– Молодые люди склонны неверно понимать женщин, которых они любят и уважают. Все мы думаем, что эти женщины совершенно отличаются от нас самих, относятся к какой-то иной породе. Нет! Они такие же люди – не безупречные, но прекрасные в своем несовершенстве. Только с возрастом настоящие мужчины – потому что я не включаю в их число паршивцев, с молодости нацеленных на дурную сторону женской натуры, человеческой натуры вообще, – осознают, что женщины – такие же люди, как они сами. Вы можете сильно заблуждаться сейчас относительно своей юной дамы! Вы не делаете скидку на ее молодость, силу природы, даже на все те обстоятельства, при которых она говорила с вами. Вы упомянули, что она в тот момент была в состоянии глубокого горя или тревоги. Не исключено, что эти переживания были сильнее ее, искажали ее взгляд на мир, что страсти затмевали ей разум, а слова были сказаны искренне, но вовсе не отражали ее истинного отношения к вам и к жизни. В такие мгновения люди бывают желчны, несправедливы, так как чувствуют себя униженными и инстинктивно защищаются даже от самых близких и дорогих им существ. Ваш разговор мог обернуться для нее горчайшим воспоминанием, вызывающим глубокие сожаления, тем более что ее слова заставили вас исчезнуть, покинуть ее мир. Все эти дни я думал о том, что вы рассказали, когда удостоили меня своим доверием, и чем дальше, тем больше я убежден, что ваша ситуация далеко не безвыходна. Да, теперь вы жаждете одиночества, и сердце ваше переполнено болью и отчаянием. Вы покинули свою возлюбленную, потому что она оказалась не совершенной. Сейчас только время излечит вашу боль и откроет перед вами новые перспективы. Что бы она сейчас ни чувствовала и ни думала, в данный момент она бессильна изменить ситуацию. Она не знает, о чем вы думаете, сколько бы лет вы ни были знакомы прежде. Она не знает, где вы, не может связаться с вами, не может выразить сожаление о сказанном или что-то исправить. Вы сильный, активный и свободный молодой человек, перед которым открыт весь мир, а она женщина. В конце концов, лишь женщина со страстями и слабостями. И она лишена вашей свободы действий. Подумайте обо всем этом, дорогой друг! У вас будет достаточно времени и возможностей там, куда вы направляетесь. Дай вам Бог использовать их мудро! – мгновение помедлив, он добавил: – Доброй вам ночи! – и сразу ушел.

Когда пришло время расставаться, Перл была безутешна. Она никак не могла понять, почему «дядя» может поступать не так, как ей хочется. И настойчиво твердила Гарольду, что он должен поехать с ней, а родителям с не меньшим упрямством заявляла, что они должны уговорить его. Миссис Стоунхаус и рада была бы уговаривать, хотя бы на время присоединиться к уговорам, но ее муж, хотя и не мог объяснить причин, мягко намекнул ей, что у юноши могут быть свои основания путешествовать дальше в одиночестве. Он пытался также утешить дочь туманными обещаниями, что когда-нибудь ее друг их посетит.

Когда корабль встал у причала, многие пассажиры пожелали лично попрощаться с Гарольдом и выразить ему свое восхищение, но он поспешил спуститься по трапу, лишив их такой возможности. Меньше всего ему хотелось выслушивать похвалы в свой адрес! У Гарольда был с собой один-единственный чемодан, так как он собирался приобрести все необходимое в Нью-Йорке. Это позволило ему очень быстро пройти таможню, пока остальные пассажиры еще забирали свой объемный багаж с корабля. Он попрощался со Стоунхаусами в их каюте. Перл была такой трогательной, что сердце юноши дрогнуло и он, повинуясь импульсу, сказал:

– Не плачь, милая. Если все будет в порядке, вернусь в течение трех лет. Постараюсь написать тебе до этого, но там, куда я отправляюсь, мало почтовых отделений.

Детям немного надо, чтобы воспрянуть духом, они доверяют взрослым и ждут хорошего. Однако несколько недель после расставания с Гарольдом девочка сильно скучала по нему, порой даже принималась плакать. Она записала дату их прощания, пометив ее одним словом: дядя.

А сам «дядя» тем временем уже вступил на просторы Аляски и с каждым днем, с каждым часом все глубже погружался в неосвоенные человеком края, оставляя за спиной города, поселки, дома и прочие следы цивилизации. Жаркие страсти остывали под дыханием заснеженных полей и ледников. Стенания измученной души не слышны были за ревом сходящих лавин и завыванием ветров. Бледная печать и холодное отчаяние согревало яростное солнце, внезапно явившееся из тумана и надолго оживившее суровую природу Севера.

И наконец он сделал первый шаг к пониманию – он забыл самого себя.

Глава XXVIII. Де Ланнуа

Два года!

Не так-то много позади, но впереди – целый мир. Для Стивен, наделенной на редкость щедро и красотой, и умом, и состоянием, и положением в обществе, часы ожидания тянулись дольше, чем иные годы. Но время шло, и происходили события, привлекавшие ее внимание, требовавшие участия. На второй год после исчезновения Гарольда, перед Рождеством, достигла ужасной кульминации Англо-бурская война, новости о катастрофах переполняли газеты, уверявшие своих читателей, что речь идет о священной битве во имя Бога, и не меньше.

Открыв в очередной раз «Таймс», Стивен прочитала, что в своем лондонском особняке скончался граф де Ланнуа, который так и не смог оправиться от гибели в африканских сражениях двух сыновей и племянника. Статья завершалась словами: «После его кончины титул переходит к дальнему родственнику. Новый граф де Ланнуа в настоящий момент находится со своим 35-м «серым» гусарским полком в Индии, в чине полковника». Информация заинтересовала девушку лишь тем, что была печальна, и она некоторое время думала о том, как ужасно, когда целая семья почти мгновенно исчезает с лица земли, оставив по себе лишь воспоминания.

В начале февраля она получила телеграмму из Лондона. От поверенного в делах, который желал встретиться с ней по важному поводу. Она, естественно, пригласила его, и мистер Коплстоун прибыл к чаю. Он был старым другом семьи, так что Стивен была рада видеть его. Однако ее удивила его необычайная сдержанность и почтительность.

– Благодарю вас, леди, за доброту, – начал он с поклоном.

Стивен недоуменно подняла брови, но комментировать столь официальное приветствие не стала. Она уже научилась не выражать вслух удивление каждый раз, как его испытывала. Девушка дождалась, пока гость сел, слуги накрыли стол к чаю, и только тогда сказала:

– Тетя не вышла к вам, так как подумала, что вы приехали по делам, и нам нужно будет поговорить приватно. Однако у меня нет от нее никаких секретов.

Адвокат потер руки и ответил:

– Я не возражаю против ее присутствия, даже напротив: я уверен, что всем нам это будет приятно.

Стивен снова удивилась и послала служанку за мисс Роули, если той будет угодно присоединиться к ней и мистеру Коплстоуну за чаем.

Мисс Летиция Роули и семейный поверенный в делах знали друг друга не один десяток лет и приветствовали друг друга совсем по-дружески. Когда дама заняла свое место и джентльмен снова сел, все приступили к чаепитию, и через пару минут адвокат очень торжественно заявил, обращаясь к Стивен:

– Имею честь объявить вам о вступлении в наследование графством де Ланнуа!

Стивен не знала, как реагировать. Она понимала, что ошибки быть не может: мистер Коплстоун был крайне дотошным юристом с огромным опытом, он не допустил бы столь серьезного заявления, если бы не имел для него веских причин и информация не была тщательно проверена. Но сама информация звучала очень странно. Не то чтобы ей было все равно, редкая женщина не была бы взволнована подобным известием. Но Стивен не была готова к неожиданному титулу и не очень понимала, какое имеет к нему отношение. Зато мисс Роули отреагировала сразу: она встала и поцеловала племянницу, просто сказав:

– Благослови тебя Господь, дорогая моя.

А потом вернулась на прежнее место.

Понимая, что мистер Коплстоун ждет от нее какого-то ответа, Стивен протянула ему руку и произнесла:

– Спасибо, – после долгой паузы добавила: – Не расскажете ли подробнее? Я в полном неведении, даже не понимаю, как это возможно.

– Не стану обременять вас сразу множеством подробностей, позднее вы сможете с ними ознакомиться. Сообщу вкратце главное. Титул графини де Ланнуа достался вам через Изобел, третью и младшую дочь шестого графа. Господа Коллинбрей и Джейсон знали, что моя фирма ведет дела вашей семьи, а потому обратились к нам. Чтобы избежать возможной ошибки, мы совместно очень тщательно проверили все документы, все наследственные линии семьи, прежде чем делать выводы и обращаться к вам. Мы работали параллельно и независимо друг от друга пришли к одному и тому же заключению. Нет сомнения, что именно вы являетесь теперь наследницей титула. Вы должны подписать официальное обращение к королеве и письмо в Комитет по привилегиям палаты лордов, чтобы получить подтверждение вашего права. Могу я принести вам свои поздравления, леди де Ланнуа? Между прочим, должен отметить, что все владения графства являются неотчуждаемой и неделимой собственностью, связанной с обладанием титулом де Ланнуа.

Пока он говорил, Стивен подумала о странной и горькой иронии фортуны.

– Слишком поздно, – прошептала она еще слышно. – Как был бы счастлив папа, если бы он унаследовал такой титул! Если бы Гарольд не уехал…

Казалось, она была не в силах насладиться удачей, словно радость жизни внезапно оставила ее.

Для мисс Роули новый титул племянницы стал источником гордости и восторга, гораздо больших, чем она могла бы пережить, сама унаследовав его. Тетушке всегда хотелось новых и новых почестей и удовольствий для своей любимицы, и громкий титул представлялся ей чем-то совершенно логичным и ожидаемым. Мисс Роули не была родственницей де Ланнуа и ничего не знала про регион Энглшир, где находились их владения. Но ей очень хотелось поскорее увидеть эти края. Впрочем, она понимала, что придется подождать месяц-другой, пока не придут официальные документы, подтверждающие новый статус Стивен. Нетерпение тетушки со временем передалось и самой новоиспеченной графине. В один прекрасный день Стивен спросила, будто между прочим, нарочито беззаботным тоном:

– Почему вы так спешите, тетушка? Ланнуа никуда не денутся.

– О, дорогая, я могу понять твою сдержанность, – ответила мисс Роули, – ты никогда не была жадной или тщеславной. Но разве тебе не любопытно увидеть своими глазами новые владения? В моем возрасте не хочется тратить время попусту. Я не буду совершенно счастлива, пока не побываю там, пока не осмотрю подробно твой новый дом!

Стивен улыбнулась. Она была искренне тронута, а потому сразу ответила:

– Давайте поедем завтра. Нет, мы можем отправиться в путь прямо сегодня! Я соберусь в течение часа.

Стивен потянулась к звонку, чтобы вызвать прислугу, но тетушка остановила ее:

– Не сегодня, милая! Я не могу начинать путешествие вот так сразу. До завтра мы спокойно соберемся. Кроме того, ты успеешь написать туда, чтобы в доме приготовились к твоему приезду.

Как часто мы откладываем дела на завтра, а оно так и не наступает? Как часто мы рисуем будущее в розовых тонах, а оно является к нам серым и сумрачным?

Прежде чем утреннее солнце поднялось достаточно высоко, служанка торопливо позвала Стивен в спальню ее тетушки. Та лежала в постели, тихая, но только одна сторона лица выглядела живой, а вторая казалась мертвой, оцепеневшей. Ночью несчастная пережила удар, половину тела парализовало. Срочно прибывший доктор заверил, что есть надежда, что мисс Роули со временем оправится, хотя полное здоровье и прежняя активность к ней уже не вернутся. Когда врач ушел, больная с трудом попыталась сказать Стивен, что уверена: конец уже близко. Девушке очень хотелось порадовать тетушку, и она решила заверить ее, что постарается исполнить желание увидеть Ланнуа. Очень медленно, с усилием, слово за словом, больная сообщила:

– Не теперь, дорогая. Всему свое время. Скоро. Я еще порадуюсь за тебя.

Потом она долго лежала молча, отдыхая после напряжения и поддерживая активной правой рукой парализованную. Минут через двадцать она пробормотала:

– Там ты найдешь свое счастье! – больше мисс Роули ничего не сказала. Погрузившись в сон, из которого уже не вернулась никогда, медленно и тихо угаснув.

Сердце Стивен было разбито. Теперь она была по-настоящему одинока. Никого не осталось рядом с ней, никого в целом свете. Отец, дядя, теперь тетя! И Гарольд… Зачем ей состояние, титул, хоть все королевства мира, если она никого из них не может вернуть. Она бы все отдала за возможность хотя бы час провести с одним из них!

Норманстенд казался теперь невыносимо пустынным, и Стивен решила покинуть его – по крайней мере, на время. Она сможет пожить в Ланнуа, привыкнет к обращению «ваша светлость» и «леди Ланнуа», там, в незнакомой обстановке, ей легче будет привыкнуть к одиночеству.

Кроме того, у нее была еще одна причина для переезда. Леонард Эверард, узнав про то, что она осталась одна, почувствовал в этом шанс добиться взаимности и попытался восстановить общение. Он кое-чему научился и теперь старался быть предельно вежливым. При любой встрече он смотрел на Стивен кротким взглядом, с искренним обожанием, но это лишь напоминало ей о былом позоре.

Итак, взвесив все обстоятельства и прислушавшись к своим чувствам, Стивен, не сообщая о своих планах соседям, быстро собралась, взяла нескольких слуг и уехала в Ланнуа.

Вся жизнь Стивен была теперь сосредоточена внутри узкого мирка, искусственно созданного и огражденного от случайных вторжений. Конечно, временами ей приходилось покидать дом и отправляться по делам то в одно, то в другое место, наносить необходимые светские визиты, но чаще всего она проводила часы в уединении с книгами и мечтами о морских путешествиях – довольно новыми и неожиданными для нее самой, но все более настойчивыми.

В Ланнуа она была окружена роскошью, которая казалась ей чрезмерной. Имение находилось на северо-восточном берегу, величественный старинный замок стоял на широком мысу, вдающемся в Северное море. На некотором расстоянии от замка берег резко обрывался в волны, непрестанно ударявшие о скалы. Между строениями и морем раскинулся обширный газон, кое-где сохранились деревья – одиночные и стоявшие группами. Они выстояли перед штормами и свирепыми ветрами, утратили стройность, но обрели крепость и дикую красоту, поразившую воображение новой владелицы имения.

Берег в этих местах был пустынным. Помимо замка и хозяйственных построек, лишь дом рыбака виднелся на северном изгибе бухты, на пути к небольшому порту. Дальше к югу начинались песчаные отмели с несколькими маленькими рыбацкими деревнями на высоких утесах, защищавших обитателей от штормов. На протяжении нескольких веков лорды де Ланнуа хранили окрестности замка для себя. И хотя большинство из них было разумными и добрыми хозяевами для фермеров и рыбаков, проживавших в их владениях, никому не разрешалось ставить дома в пределах огромного парка, раскинувшегося по соседству с замком.

С террасы виден был лишь один тот коттедж в бухте, остальные поселения скрывались береговой линией и находились дальше от замка. А на самой кромке невысокой холмистой гряды высилась башня старинной ветряной мельницы.

Глава XXIX. Серебряная леди

Как только стало известно, что в имение прибыла леди де Ланнуа, по окрестностям прокатилась волна слухов. Но Стивен не настроена была начинать с приема гостей и приветствия арендаторов. Она не хотела встречаться с незнакомцами, а кроме того, ей понравились ежедневные уединенные прогулки, в которых она была несколько ограничена в последнее время в Норманстенде. Иногда она в сопровождении конюха отправлялась верхом на большое расстояние к северу или югу от замка вдоль побережья; в другие дни она совершала прогулку по холмистой гряде позади замка и в сторону от моря, следуя по тенистым тропам через лес; или осматривала сумрачные, продуваемые ветрами пустоши и болотистые равнины. Случалось, что она шла пешком, одна, по дороге у самого моря и сидела подолгу на берегу или забиралась повыше на скалы, чтобы в полной мере насладиться роскошью одиночества.

Во время этих странствий она стала заводить друзей – в основном, совсем простых людей. Ее статус давал возможность быть открытой и дружелюбной, не опасаясь выглядеть фамильярной или странной. Рыбаки из маленьких поселков к северу и югу от замка приходили посмотреть на нее, и она им нравилась. Их жены приветствовали ее улыбками и учтивыми приседаниями-книксенами. Дети разглядывали ее с восхищением и любопытством. А она была ко всем добра, интересовалась их жизнью, занятиями. Ей все вокруг казалось какой-то сказочной, очарованной страной, где обитают феи, гномы и прочие фантастические существа. Местные жители, в свою очередь, были удивлены и рады, что хозяйка замка посещает их и разговаривает об их делах и заботах.

Один друг стал ей особенно дорог. В первые дни Стивен часто посматривала на старую мельницу на вершине холма и гадала, кто там живет. Было очевидно, что место обитаемо: из трубы дома время от времени поднимался дымок. Наконец она направилась туда, чтобы все увидеть собственными глазами. Ей почему-то не хотелось никого расспрашивать про мельницу, которая представлялась ей загадочным местом. Словно ребенок, она хотела почувствовать, что это немножко ее личная тайна, и впереди ждут открытия. Мельница была весьма живописна – и с расстояния, и по мере приближения, когда становились заметны детали. На некотором расстоянии от нее дорога разветвлялась, с обеих сторон огибая мельницу, а потом сходясь снова, так что строение оказывалось на своеобразном островке, включавшем башню-мельницу, домик и сад. Поскольку все это располагалось на самой вершине холма, сад, спускавшийся по склону к морю, был огражден от ветров высокой стеной колючего густого кустарника, почти скрывавшей его со стороны нижней дороги. Именно ее выбрала Стивен на развилке. Не найдя никакого входа, кроме запертой деревянной двери, она двинулась дальше, обогнула стену с запада и вышла к рабочему подъезду мельницы. Там никого в этот момент не было, царила тишина, а по толстому слою пыли на всем вокруг можно было сделать вывод, что хозяйство заброшено. Сочная яркая трава покрывала всю площадку и незаметно было, чтобы ее вытаптывали работники мельницы или клиенты. Зеленые побеги пробивались между булыжниками двора. Стивен всегда нравились романтические пейзажи, и атмосфера старинной, опустевшей мельницы сразу очаровала ее.

Девушка спустилась с коня и прогулялась по двору, с живым интересом разглядывая все вокруг. Она не чувствовала себя незваной гостьей – ведь ворота были широко раскрыты.

Низкая дверь в основании мельницы открылась, и на пороге появилась девушка – застенчивая, хрупкая и совсем юная, лет шестнадцати-семнадцати, в аккуратном прямом платье и старомодной пуританской шляпке. Увидев незнакомку, она вскрикнула и торопливо бросилась назад. Стивен окликнула ее:

– Не бойтесь меня! Не могли бы сказать, кто здесь живет?

– Сестра Рут, – робко отозвалась девушка, едва выглянув из-за двери.

– А кто такая сестра Рут? – вопрос был спонтанный и явно смутил девушку; она переминалась с ноги на ногу, словно не решаясь ответить.

– Не знаю! – заявила она, наконец. – Просто сестра Рут.

Судя по всему, ей никогда не приходило в голову задаваться этим вопросом. Повисла неловкая пауза. Стивен не хотела выглядеть чрезмерно любопытной, но ей очень хотелось узнать подробнее про эту мельницу. Что за женщина могла поселиться в одиночестве, вдали от людей? И почему ее называют просто по имени? Стивен с детства привыкла быть главной, и в Норманстенде, и в Норвуде она заботилась о бедных соседях, брала на себя инициативу в делах других семей. Она уже собиралась спросить, может ли увидеть сестру Рут, когда в темном коридоре за спиной девушки появилась высокая, тонкая серебристая женская фигура. Она и вправду казалась серебряной! Беловолосая, с белым как мел лицом, в белом чепце, с белой шалью, простом платье серебристо-серого цвета, без украшений. Все вместе производило впечатление цельной серебряной статуэтки. Черты лица серебряной леди были благородными и утонченными, пожалуй, по-настоящему красивыми. Стивен сразу почувствовала, что перед ней не обычная женщина. Она вызывала восхищение, а нарочитая простота и строгость покроя ее одежды лишь усиливали впечатление. Стивен не осмеливалась заговорить первой, ей показалось, что она слишком молода и должна быть сдержанной. Так что она ждала. Серебряная леди, как назвала ее про себя Стивен, произнесла спокойно и уверенно, без тени смущения или недовольства:

– Ты желала меня видеть? Ты соизволишь зайти?

Манера речи ее была странноватой и архаичной, при этом неожиданное «ты»… впрочем, Стивен не восприняла это как фамильярность, признавая за этой загадочной дамой право на подобное обращение.

– Да, я хотела бы зайти, – призналась она. – Конечно, если вы не сочтете мое вторжение невежливым. Дело в том, что во время прогулки я была очарована красотой строения. Я думала, что это просто старая мельница, но потом обнаружила сад за изгородью, я проехала мимо ограды и взяла на себя смелость заглянуть – ворота были открыты.

Серебряная леди сделала пару шагов вперед и приветливым жестом пригласила гостью в дом:

– Ты можешь войти. Сейчас время для чая. Надо разместить твоего коня в стойле, но здесь нет мужчины, способного выполнять эту работу. Потом следуй за мной и взгляни на мои прекрасные виды!

Дама хотела было взять поводья у Стивен и заняться ее лошадью, но девушка торопливо воскликнула:

– Нет-нет! Прошу вас! Я справлюсь сама.

Стивен отвела лошадь в стойло, привязала поводья к коновязи и поспешила ко входу в дом. Серебряная леди потянула ей руку и повела за собой по темному коридору.

Стивен размышляла, следует ли ей представиться. А потом вспомнила, как сказочный Гарун-аль-Рашид инкогнито прогуливался по своей столице, чтобы узнать, как живут люди. Встреча на мельнице напоминала настоящее приключение, и девушка решила воспользоваться редкой возможностью избежать официальных церемоний.

Серебряная леди молчала, заметив волнение и смущение неожиданной гостьи. Вдвоем они поднялись по каменным ступеням винтовой лестницы метров на шесть вверх и оказались на верхней площадке – широкой, с низким сводом и остатками мельничного механизма. С одной стороны лестница вела дальше, по внешней стороне мельничной башни, десяток ступеней был огражден массивным металлическим поручнем, дальше виднелась еще одна площадка, с которой можно было войти через узкую дверь на следующий этаж.

Женщины прошли туда, затем одолели еще участок винтовой лестницы, после которого ждала еще одна дверь. Открыв ее, Серебряная леди жестом пригласила Стивен внутрь. Та помедлила на пороге, удивленная и обрадованная: перед ней была комната совершенно необычного вида. Прежде Стивен таких никогда не видела.

Комната занимала лишь часть верхней площадки башни, но все равно казалась большой. Все мельничное оборудование было убрано, а внутренняя шахта, соединявшая площадку с этажом ниже, закрыта. В восточной, южной и западной стенах были прорезаны большие окна – высотой почти до потолка, и из них открывалась величественная панорама на обе долины, разделенные холмистой грядой. Стены были толстые, так что в проемах окон образовались небольшие сводчатые ниши, в которых можно было комфортно устроиться и ощутить себя в полном одиночестве парящей над миром.

Комната была красиво обставлена, украшена цветами и ветками. Даже с того места, где стояла Стивен, то есть от двери, можно было оценить красоту окрестного пейзажа. Видно было не только побережье, с которым она успела неплохо познакомиться из окон своего замка и во время прогулок, но и дальняя перспектива на юг и запад, отделенная от замка холмами.

Хозяйка не могла не заметить восторга девушки.

– Ты очарована моей комнатой и видами из окон. Нет нужды задавать вопрос, я и так вижу.

– Это самое прекрасное место на свете! – воскликнула Стивен с глубоким вздохом.

– Я рада, что тебе нравится здесь. Я живу тут уже около сорока лет, и все эти годы были для меня мирными и счастливыми. А теперь позволь предложить тебе чай.

В тот день Стивен покинула мельницу, впервые за много дней чувствуя, что сердце ее начинает отогреваться. Они с Серебряной леди представились совсем просто и коротко: Рут – Стивен, и все. Только имена, никаких уточнений, никаких подробностей. Девушка не сомневалась, что в жизни незнакомки таилась какая-то загадка, а за светлым, безмятежным обликом скрывалась печаль, преобразившаяся в бесстрашный покой и мудрость. Судя по одежде дамы, она была квакершей. Но почему вела такой замкнутый образ жизни, как существовала долгие годы вдали от мира и почему не интересовалась положением и персоной своей внезапной гостьи, было совершенно непонятно. Единственное, что удалось узнать Стивен, это краткая записка от поверенного по делам имения, что – из-за перехода собственности к другой ветви семьи, она должна, в случае если потребуется, освободить арендуемый дом «по воле новых владельцев».

Стивен заручилась согласием Серебряной леди на новый визит. Девушка полагала, что в следующий раз удобнее будет расспросить хозяйку о том, кто она и какие обстоятельства привели ее в это место. По крайней мере, подобные вопросы будут уже не столь неловкими при продолжении знакомства.

Так получилось, что характеры и манеры женщин удачно сочетались, и после нескольких встреч они считали себя подругами. Суровость нравов квакеров и простота быта Серебряной леди привлекали привыкшую к роскоши Стивен, а естественность манер и непринужденность загадочной дамы были уравновешены изысканной вежливостью. Они общались на равных, и эта свобода и теплота были тем, в чем Стивен нуждалась больше всего.

Уклад жизни Серебряной леди был устойчивым, рутинным и оттого завораживающе спокойным. Что бы ни заставило ее покинуть большой мир, дама не склонна была рассказывать об этом, а Стивен так и не решалась задавать вопросы, уважая чувства новой подруги.

Постепенно для девушки стало привычкой заезжать верхом или приходить пешком на мельницу ранним вечером, когда ей было особенно одиноко и грустно. Как-то раз она толкнула внешнюю дверь, никогда не запертую, и пошла вверх по уже хорошо знакомой каменной лестнице. Она была уверена, что, как обычно, найдет хозяйку сидящей у окна – руки на коленях, спокойный взгляд устремлен в пространство, лицо сосредоточенное и серьезное, словно женщина погружена в молитву…

Стивен негромко постучала в дверь, предупреждая о своем приходе, а потом вошла в комнату. Сестра Рут встала со своего излюбленного места, чтобы радостно приветствовать гостью. В ее приветственном восклицании звучала искренняя симпатия, вызывавшая живой отклик в сердце девушки. Внезапно волна острой боли пронзила Стивен, словно все понесенные потери, вся тоска и одиночество нахлынули разом, заставив ее покачнуться и охнуть. Серебряная леди, встревоженная неожиданной переменой, поспешила подхватить девушку, обняла ее и взглянула пристально в лицо, а потом посадила рядом с собой.

– Расскажи, – пошептала она ласково, – расскажи мне, дорогое дитя, что терзает тебя? Когда называешь свои горести по именам, делаешь первый шаг к обретению мира и утешения.

– О, я так несчастна, так несчастна! – простонала Стивен в отчаянии.

Хозяйка хорошо знала, как важно порой молчать и слушать, не торопить собеседника, а потому ждала, пока Стивен переведет дыхание, отведет ладони от пылающего лица, наберется сил, чтобы заговорить. Каково бы ни было горе, затаившееся в душе, рано или поздно оно обретает голос. Девушка дрожала, словно в лихорадке, в потом прошептала, не раскрывая лица, низко склонив голову:

– Я погубила человека!

Серебряная леди была потрясена до глубины души. Эта прелестная, красивая и нежная девушка никак не казалась ей убийцей! Неожиданное признание, вырвавшееся с такой болью и мукой, напоминало взрыв мрака посреди сияющего летнего полдня. Дама всплеснула руками и ахнула, так что Стивен не могла не взглянуть на нее. И только в это мгновение девушке пришло в голову, как странно прозвучали ее слова и какие образы могли вызвать. Встряхнув головой и желая как можно скорее успокоить Серебряную леди, она торопливо пояснила:

– Ах, нет! Не бойтесь! Я никого не убивала. Я говорю не о ранах, нанесенных телу, не о том, что считают преступлением закон и общество. Но душевные страдания могут быть не менее пагубны, они забирают нашу жизнь, лишают ее вкуса и смысла. Если бы я ударила его ножом, он бы испытал не больше боли, чем принесли мои слова. Он так благороден, так полон доверия и любви! Он самый храбрый, самый лучший человек на свете! – ее голос сорвался, тело сотрясли сдавленные рыдания.

Сестра Рут покачала головой, сердце ее стало биться ровнее. Теперь она понимала, что происходит с ее новой знакомой. Любая женщина способна понять томление сердца и всю бездну отчаяния, в которое оно готово обрушиться, когда надежды разбиты, а чувства ранены. Она нежно погладила девушку по голове, давая ей выплакаться, а потом произнесла очень мягко:

– Тебе надо все рассказать, поговори со мной, дитя! Мы здесь одни, только ты и я. Только Господь может услышать нас. Вокруг только шелест моря и просторы земли. Если ты доверяешь мне, расскажи, что случилось, не держи это в себе.

Сгущались сумерки, удлинялись и обретали плотность тени, закатный свет еще играл на поверхности волн. Тишина и покой царили в этом уголке мира. И Стивен, постепенно обретая голос и силы, заговорила – и рассказала всю историю своего позора, своих заблуждений и опрометчивых поступков. Все, как оно было, без изъятий.

Наконец, когда ее повествование подошло к концу, она вздохнула и почувствовала, как тяжкий груз, давивший ей на сердце, становится легче. Более опытная и взрослая женщина слушала ее спокойно и внимательно, не перебивая и не осуждая. Она обнимала Стивен за плечи, и на глазах ее выступали слезы сочувствия.

– Поплачь, милая. Не сдерживай чувства, – проговорила она. – Это пойдет тебе на пользу.

И Стивен снова заплакала, как маленький ребенок, вкладывая в эти слезы всю боль, всю тоску, все свое одиночество.

– Благослови Господь эти слезы, – сказала Серебряная леди. – Все хорошо, милая, за все надо благодарить Бога.

Стивен с удивлением посмотрела на нее.

– О нет, вы не понимаете! Вы даже не представляете, что все это для меня значит! Я не плакала с тех пор, как он ушел тогда из рощи, после моих слов. Слезы…

И вдруг она почувствовала, что слова Серебряной леди все же попа ли в самую точку. Душа ее очистилась этими слезами, они уносили все темное и страшное, все бремя страданий. Перед ней открывалась новая жизнь, совсем иная. Теперь она могла принять эту жизнь, со всеми переменами, потерями и приобретениями. Она готова была принять и ту ответственность, что ложилась на ее плечи, ответственность за других людей, за благополучие всего, что было вверено ее попечению. Она хотела жить, действовать во благо, ощутить аромат, вкус и весомость бытия.

Собственные горести казались ей теперь слишком эгоистичными и пустыми. Множество людей жило вокруг, и среди них были ее друзья, давние и, вероятно, будущие, еще неизвестные ей самой. Она могла любить – друзей, жизнь. Появятся и поклонники. Одних будет привлекать ее состояние и титул, и таких будет наверняка немало. Но найдутся и те, кто оценит ее саму – с ее молодостью, приятной наружностью, с внутренней силой. Конечно, ей следует быть разумной и деятельной, научиться взвешивать свои слова и поступки, сдерживать чувства. Но это вовсе не означает, что о чувствах надо забыть! Настоящее есть! Где-то здесь, в большом мире вокруг, есть и дружба, и любовь, и доверие. Есть радость жизни и справедливость по отношению к другим и к самим себе.

Два года печали и отчаяния лежали позади, а перед ней открывался новый, чудесный мир, и на смену молчанию и мраку шла новая заря, сияние которой Стивен чувствовала теперь так остро, с таким волнением.

Глава XXX. Уроки уединения

На Северо-Западе тоже миновало два года. Время там летело быстрее из-за того, что жизнь была невероятно напряженной и трудной. Гарольд предпочитал одиночество и целиком отдавался труду. Он работал от рассвета до заката и старался избегать дальних планов и размышлений о своем положении. Среди дикой природы, в суровых условиях Северной Аляски, труд не был простым и автоматическим занятием. Любой обитатель этих краев сталкивался с повседневной опасностью, в таком месте необходимо быть настороже и сохранять ясность ума и чувств. Не так-то много остается времени и сил для раздумий.

Сначала, когда условия проживания на Аляске и особенности работы были для него непривычными, Гарольд совершал много нелепых поступков и подвергался ненужному риску. Однако он постепенно набирался опыта. Здесь у него было много возможностей для уединения, а также для максимального напряжения души и тела, что казалось ему превосходным лечением. Его решимость и твердость духа лишь укреплялись в борьбе с препятствиями.

Постепенно сила привычки взяла верх, и он уже не чувствовал повышенного напряжения, а старая боль скользила за ним тенью, почти не причиняя реальных страданий. Он мог вспоминать о былых событиях, не испытывая ни гнева, ни страха. Он приобрел естественную мудрость простой жизни, свойственную жителям Америки. Он и сам замечал происходящие с ним перемены. Отчасти это вызывало чувство вины за то, что память отпускает его, отчасти облегчение, но главное – он мало-помалу приходил к выводу, что произошедшее не было результатом его собственной ошибки, пусть и ненамеренной. Ему недостаточно было труда и терпения, чтобы подавить все мысли о прошлом, но он был теперь в состоянии отвлечься на повседневные дела. Он заботился об успехе в делах, о поощрении тех, с кем сотрудничал, и их выгоде, он совершал шаги, которые предпринимал бы на его месте любой человек с надеждами, честолюбием и желанием разбогатеть.

Мысли Гарольда то и дело возвращались к Стивен, и он все чаще думал, что несет ответственность за нее. Он вспоминал прощальные слова ее отца, он просил защищать ее, относиться к ней, как к сестре. Эти воспоминания оставляли горький осадок. Покойный мистер Норманн предполагал, что их отношения со Стивен могут обрести иной характер, он даже хотел этого, доверял Гарольду безгранично. А что же он? Разве он не обманул это доверие? В такие минуты ему хотелось застонать, стереть прошлое, а потом возвращался страх.

На первых порах главным для Гарольда было чувство ответственности, обязательства перед Стивен, но постепенно он стал все чаще припоминать желание мистера Норманна соединить его со Стивен. Мысль об этом становилась все более настойчивой, она вкрадывалась между другими мыслями и воспоминаниями, вселяла надежду, тревожила. Ощущение, что он пренебрегает своим долгом, было почти невыносимым. Как-то раз, заболев, он вынужден был пару недель лежать в индейском вигваме, и все эти томительные образы и чувства преследовали его целыми днями, так что, едва оправившись и выбравшись на солнце, он был почти готов бросить все и поспешить назад, в Англию.

Удача капризна и непредсказуема. Колеса судьбы вращаются медленно, но порой совершают внезапные и резкие обороты, изменяя обстоятельства и направляя нас в неожиданном направлении. Мера счастья и несчастья, добра и зла, отпущенных одному человеку, редко бывает сбалансированной.

С тех пор как Гарольд оправился от болезни, Госпожа Фортуна к нему переменилась. Мрачная, злорадная ухмылка вдруг сменилась вполне дружелюбной улыбкой. До того все шло неправильно, и Гарольду приходилось преодолевать бесконечные препятствия, а теперь все наладилось. Молодой человек почувствовал прилив сил. Он забыл о прежнем состоянии потерянности, как будто болезнь не только не навредила ему, а, напротив, послужила своего рода лекарством. Любое начатое им дело теперь приносило прибыль, словно его прикосновение превращало вещи в золото. Сами по себе деньги не были для него главной ценностью, но его увлекал процесс игры, приключения, с которыми у него ассоциировалась нынешняя деятельность. Гарольд был настоящим авантюристом, в хорошем смысле слова. Его вел теперь азарт охотника и экспериментатора. И именно этот азарт возвращал ему вкус жизни.

Этот базовый природный инстинкт заставлял его работать энергичнее и не удовлетворяться малыми результатами. Гарольд постоянно был в поиске новых возможностей, оригинальных и плодотворных решений. Неудивительно, что он рискнул отправиться в неосвоенные края и преуспел: он оказался первым и единственным среди огромных сокровищ, крывшихся в земных недрах. Оставалось лишь приложить много труда – и Гарольд становился обладателем сказочного богатства. Но легко сказать «много труда»! Большое расстояние до цивилизации было проблемой, но не самой тяжелой, важно было сохранить свою находку в тайне, чтобы раньше времени не привлечь к месторождению толпы жаждущих золотоискателей. Гарольд готов был справиться и с этим. Его почти радовала сложность задач. Это был новый Гарольд, свежий, удачливый и полный сил, готовый поверить в счастливые повороты судьбы и возможность исполнить свой долг. Перед ним занималась заря надежды, а опасности и трудности служили доказательством ее реальности и ценности. Он пометил участок, чтобы легко было впоследствии найти его, Гарольд взял образцы и кратчайшим путем отправился в ближний порт.

Добравшись до порта, он осторожно и систематично приступил к подбору нужных людей. Наконец команда, припасы и инструменты были собраны, и экспедиция во главе с Гарольдом углубилась в дикие края, к его новым золотоносным полям.

У него не было в тот момент цели заложить город Робинзон-сити, вскоре возникший рядом с его месторождением. Потом история эта стала достоянием всего мира, но на раннем этапе Гарольду надо было заботиться об охране своей собственности и налаживании процесса добычи. Молодой человек работал едва ли не сутками, проявляя выдающиеся организационные таланты и кипучую энергию. Его авторитет быстро признали все – и наемные работники, и партнеры, а потом и соперники. К концу второго года добровольного бегства Гарольда с родины в поселке старателей кипела жизнь, появились лавки, банки, полицейское отделение, то есть Робинзон-сити обретал формы и становился вполне безопасным местом. Однако сам Гарольд стремился не к этому. Он бежал от городов, в дикие края, чтобы вокруг было как можно меньше людей, а теперь он оказался посреди стремительно развивающегося города, в центре внимания сотен жителей нового поселения. Более того, вместе с новыми заботами и переменившимся укладом жизни вернулись и старые тревоги, и прежняя боль.

И все же он стал намного сильнее и мог теперь уверенно смотреть вперед и без страха оглядываться на прошлое. Приобретенная привычка действовать помогала контролировать ситуацию в городе и держать под контролем собственные чувства. Наладив систему добычи и порядок городских дел, Гарольд передал управление предприятием доверенному человеку, которого сам обучил, и уехал в Сан-Франциско решать некоторые вопросы, связанные с бизнесом. К этому моменту его личное состояние стало настолько значительным, что он мог выбирать любое место в мире и любой род занятий. Все было возможно.

В Сан-Франциско Гарольд рассчитывал повидаться с некоторыми друзьями и партнерами по бизнесу, но главное – он забронировал билет на корабль до Портленда, первый пункт на южном маршруте. Оттуда он перебрался на Канадскую Тихоокеанскую линию и отправился в Монреаль.

Его внимание привлекло прежде всего то, что в Канаде тщательно воспроизводили уклад британской жизни, и это было для Гарольда не слишком приятным впечатлением. На него нахлынула волна переживаний о прошлом. Конечно, через некоторое время острота чувств смягчилась, однако он задумался о том, насколько сильнее стал по прошествии времени. Впрочем, чем дальше на восток шел поезд, тем спокойнее он становился.

Гарольд был разочарован тем, что смог так быстро потерять душевное равновесие. Он хотел, чтобы прошлое осталось в прошлом, а потому сосредоточился на том, что происходило вокруг, присматриваясь к другим пассажирам поезда. Наверняка Стивен уже нашла себе другого и вышла замуж. Конечно, в самом кошмарном сне он не мог представить, что ее избранником стал Леонард Эверард, в таком случае он будет всю жизнь помнить, что не выполнил свой долг, нарушил слово, данное умирающему мистеру Норманн у.

Получалось, что Гарольд возвращался к тем мыслям, с которыми начинал свое печальное путешествие: тревога, чувство одиночества, отчаяние… Жизнь в глуши и управление быстро растущим предприятием сделало его крепче и взрослее, так что теперь, несмотря на прежний эмоциональный настрой, он смог взглянуть на ситуацию с практической стороны.

Поднимаясь на борт корабля до Британии – большое судно с грузовыми отсеками и пассажирскими каютами, следующее в Лондон, – Гарольд размышлял, стоит ли тайно посетить Норчестер и разузнать, как обстоят дела в Норманстенде. Ему показалось, что такая информация позволит ему обрести чувство уверенности и понять, как действовать дальше. Он не хотел повторять свою прежнюю ошибку и появляться внезапно, в неподходящий момент. Он не опасался, что о его приезде станет известно заранее: ему хватало денег, чтобы скрыть свою личность, а с другими пассажирами он не был знаком. Имя Джон Робинзон никому ничего не говорило, а между местами, где он был широко известен, и Англией лежало слишком большое расстояние. Гарольд старался вести себя непринужденно, чтобы не привлекать к себе внимания попутчиков и членов экипажа. И все же он не мог оставаться незаметным – юноша естественным образом располагал людей к себе, а его высокий рост, крепкое сложение и красивое, приветливое лицо нельзя было назвать незапоминающимися. А приобретенная на Аляске привычка к самостоятельным решениям и управлению людьми придала ему особую внушительность манер. Некоторая сдержанность смягчалась молодостью и дружелюбием. Впрочем, между собой члены экипажа признали, что парень – прирожденный капитан.

Через несколько дней после отправления погода переменилась. В обычную погоду огромный корабль ложился килем сразу на две носовых волны, это избавляло от качки, на обычных судах весьма ощутимой, но теперь он буквально прыгал на штормовых гребнях, словно левиафан. Через палубу перекатывались массы воды. Мощные удары повредили фальшборты, сминая их, словно картон. Двойные двери, отделявшие проход к кают-компании, грозно скрипели. Стаканы толстого стекла выскакивали из латунных креплений. Многие спасательные шлюпки были разбиты или сорваны с места. Путешествие по морю становилось все более опасным. На этот раз капитан выбрал курс севернее обычного маршрута, а потому и попал в шторм, который вынуждал судно забирать все дальше на север – к южному краю Гренландии. В итоге пришлось пройти к восточному берегу Британии при сильных ветрах и волнах, преодолевая суровую погоду.

Глава XXXI. Линия жизни

В первые дни сентября погода на побережье Энглшира была штормовой. При юго-западном ветре начинался проливной дождь, что не так часто случается в это время года на восточном побережье Англии. Стивен всегда испытывала волнение при сильном ветре, он приводил ее в романтический восторг. Она не могла оставаться на месте, каждый день отправлялась в долгие верховые прогулки, испытывая обычное удовольствие от того, как ветер хлещет в лицо. Она не обращала внимание на сырость и мчалась галопом по травянистым равнинам и склонам холмов, а потом по широким дорогам и сквозь сосновые леса.

Во вторник утром шторм достиг полной мощи, и Стивен была в настоящем возбуждении. Она не смогла удержаться и поднялась на самый верх башни и бродила там вдоль зубчатого парапета, вглядываясь в морскую даль и побережья. Открывавшаяся картина бури очаровала ее, яростные порывы ветра идеально отвечали ее эмоциональному состоянию, и девушка провела наверху все утро. Кромка берега тонула в бурлящих волнах и взлетающих в воздух пенных брызгах. Далеко на горизонте море и небо сливались. В такую погоду даже Стивен не отважилась отправиться на верховую прогулку, ограничившись наблюдением за стихией с башни. После обеда она вернулась туда, и после чая тоже. К вечеру шторм усилился. Стивен размышляла, не рискнуть ли все же прокатиться после ужина и посмотреть на бушующее море с доступного расстояния.

Закончив ужин, она решила надеть костюм для верховой езды. В комнате был отчетливо слышен рев бури, и Стивен едва сдерживала дрожь волнения. Она чувствовала себя совсем юной, усталость и тревогу последних двух лет словно рукой сняло. В глубине сердца, даже не вполне осознавая это, Стивен хотела хотя бы на час стать снова прежней, беззаботной и своевольной. И стихия пришла ей на помощь. Полагаясь лишь на импульс и не позволяя себе задумываться о ситуации, Стивен распорядилась, чтобы горничная принесла ее любимый красный наряд, уже несколько лет остававшийся в гардеробе. Потом она приказала оседлать белого арабского скакуна, а сама тем временем поднялась на башню взглянуть на шторм, особенно эффектный в сгущавшихся сумерках. Внезапно сердце ее дрогнуло: на горизонте она заметила корабль, высвеченный огнем, пылавшим в носовой части. Это было крупное судно, отважно боровшееся с громадными волнами и на полной скорости мчавшееся к порту – он находился на некотором расстоянии от замка, отделенный от него отмелями, на которых в штормовой вечер кипела яростная пена.

Стивен поспешила вниз и торопливо отдала распоряжение приготовить несколько комнат для возможных гостей, затопить там очаги, позаботиться о еде. В порт следовало выслать экипажи, ведь в скромном рыбацком поселении не найдется ни просторного трактира, ни достаточного количества мест для ночлега. Стивен была уверена, что ее помощь понадобится очень скоро, а многие из слуг были новыми и неопытными, так что она постаралась, чтобы ее приказы были детальными. Стивен хотелось предусмотреть все неожиданности. Она даже велела поехать за доктором в Ланнуа, деревню за холмами, просто на всякий случай. Она не сомневалась, что местные жители тоже заметили судно, которого никто не ждал и которое могло в любой момент попасть в беду. Наверняка люди уже спешат в порт. В замке закипела работа, и Стивен подумала, что неплохо бы переодеться в нечто менее броское, чем красный костюм для верховых прогулок. Однако волнение и необходимость проверить и уточнить детали вновь отвлекли ее, и она тут же забыла о своем виде. В конце концов, он был совсем не важен.

Вскоре она уже была в седле и на полной скорости неслась по дороге к порту. Ветер с яростью хлестал в лицо, и она лишь изредка слышала стук копыт за спиной – где за ней пытался успеть верховой слуга.

Сначала дорога шла высоко, и Стивен видела корабль и порт, к которому тот стремился. Но потом дорога нырнула с холма в прогалину, и море скрылось из виду, так что картина открылась лишь у самого поселка.

Теперь большое судно находилось уже совсем близко. Пожар распространился дальше – и теперь речь шла уже не просто о жизни и смерти, а о том, остается ли вообще шанс на спасение. Она уже могла разглядеть фигуру капитана на мостике, энергично действовавших членов экипажа. Из-за отмели судну пришлось взять немного к северу, а затем резко развернуться носом к берегу. Ветер теперь относил дым и пламя вперед, так что ситуация на борту стала еще более безнадежной.

Грохот, прокатившийся сквозь завывания ветра, когда судно врезалось в песчаное дно прибрежной полосы, оказался внезапным и ошеломляюще громким. Машина уже останавливалась и затихала, от удара труба парохода и мачты сломались и рухнули на палубу и в море. Раздался хор голосов, исполненный ужаса. Падающие мачты задели мостик, снося конструкции и отважных моряков, исполнявших свой последний долг перед остальным экипажем и пассажирами. Ветер относил дым пожара к югу, и в расчистившемся пространстве Стивен заметила человека, который взобрался на обломок бизань-мачты и стал крепить трос от большой канатной бухты, которую притащил с собой. Даже на расстоянии было видно, что это был очень высокий темноволосый человек, обладавший недюжинной силой. Прочно севший на мель корабль покачивало на волнах, снова и снова ударяя носовой частью о песок. Люди на палубе отчаянно цеплялись за обломки ограждения и выступающие части корпуса.

Когда трос был надежно закреплен у основания мачты, бородатый мужчина, раздетый до пояса, с закатанными до колен штанами, закрепил свободный конец каната на поясе. Остальные матросы приготовились вытравлять трос. Накатила очередная волна – и смельчак бросился в нее.

В это время в небо взмыла сигнальная ракета береговой охраны, издававшая тревожный, глухой рокот. Ее направляли прямо к кораблю, высоко в воздух, по крутой дуге. Но сила ветра снесла ракету в сторону, подняв слишком высоко и отшвырнув слишком близко к берегу. Следующий залп был скорректирован, и синеватый свет послужил пловцу ориентиром. Человек был могучим и опытным пловцом, однако вес каната тянул его назад и вниз, а южное течение и ветер сносили в сторону от мола. Внутри гавани волнение было не столь сильным, как в открытом море, но все же бурным, так что рыбаки не решались спускать на воду лодки, а специальных спасательных судов здесь не было. Впрочем, и они едва ли смогли бы сейчас пересечь черту, обозначенную молом, прикрывавшим порт от стихии.

Собравшаяся на берегу толпа заметила Стивен и расступилась, давая ей дорогу. Девушка оставила коня на попечение слуги и прошла к самой кромке причала, несмотря на ветер, хлеставший холодными, жесткими струями морской воды. В синеватом сиянии сигнальной ракеты перспектива искажалась, все казалось странным, и лицо человека, мелькавшее в волнах притягивало все взгляды. Это был настоящий человек! Отважный и сильный! Стивен замерла в тревоге и восхищении, наблюдая за его трудным продвижением. Она готова была в этот момент все отдать, что угодно сделать, чтобы помочь ему добраться до берега. Но единственное, что ей оставалось, как и всем вокруг: молиться и надеяться.

Вскоре стало ясно, что все попытки тщетны. Сила течения и ветра уносила пловца слишком далеко к югу, и у него не было шансов преодолеть стихию. Кто-то из береговой охраны взял шест со свинцовым наконечником – такими пользовались для упражнений по метанию, – надежно прикрепил к обратному концу тонкий и прочный линь, а затем предпринял отчаянную попытку метнуть импровизированное копье мужчине в воде. Пловец энергично рванулся к нему поперек волн и попытался ухватиться за упавший в воду трос. Толпа на берегу издала возглас надежды. Теперь мужчина держался за линь, укрепленный на берегу. Он явно хотел соединить этот трос с канатом, привязанным к его поясу и тянувшимся от попавшего в беду корабля. После небольшого колебания он вытащил нож и отсек самого себя от страховки, высвободив конец, который можно было закрепить на лине. Когда он махнул рукой, удерживаясь за узел и подавая сигнал людям на берегу, пара человек из береговой охраны стали вытравлять злополучный канат, подтягивая его к себе. К ним на помощь поспешило несколько рыбаков, однако тонкий трос едва не оборвался, не выдерживая напряжения, и несколько мгновений пловец дрейфовал, отдавшись на милость стихии. Вероятно, он пытался оценить ситуацию: к югу начинались суровые острые скалы, о которые яростно разбивались огромные волны. Наконец пловец отпустил трос и развернулся в сторону открытого моря, чтобы избежать опасности разбиться о камни. Он смутно различал береговую линию, поворачивавшую к западу и обозначенную полосой белой пены. У него не было шансов достичь ее. За скалистым выступом к югу тянулся на пару миль плоский берег. Вот туда он мог добраться. Если бы ему удалось обогнуть мыс и свернуть к берегу за ним, его ждало бы надежное пристанище. Он собрался с духом и поплыл дальше на юг.

Тем временем на борту корабля, как и на берегу, кипела работа. Матросам после нескольких попыток удалось зацепить якорь за высокую скалу и как следует натянуть якорную цепь, обеспечив судну некоторую стабильность. С помощью мужчин-пассажиров они собрали все бухты канатов, отчаянно стараясь действовать как можно быстрее – ведь это была гонка со смертью. К счастью, теперь сильный ветер относил пламя в сторону, и пожар продвигался намного медленнее и не достигал якоря. Главное было удержать корабль от регулярных, мощных ударов о песчаное дно, грозивших расколоть корпус. Если это получится, у людей на борту будет больше шансов на спасение.

Внимание Стивен было сосредоточено исключительно на одиноком пловце. Такой благородный и отважный человек, взявший на себя ответственность за жизнь множества других людей, не должен погибнуть! Он должен получить хоть какую-то помощь! Она обратилась к начальнику порта, старому рыбаку, отлично знакомому с местными водами и прибрежной полосой, но он лишь сокрушенно покачал головой:

– Боюсь, леди, что мы не в силах ему помочь. Есть спасательная шлюпка в Гранпорте, дальше к северу, но при таком волнении и ветре из нашей гавани ни одно суденышко выйти не сможет. Здесь ему на берег не выбраться, даже если волна стала бы поменьше. Да еще и ветер против него. Не думаю, что чужак сумеет пробраться вокруг мыса.

– Почему? – у нее перехватило дыхание.

– Там полно подводных скал, леди. От мыса в море уходит целая гряда – а в этих волнах ему не разглядеть камни. Эти скалы идут не по прямой, а загибаются… Такой славный малый! Жаль, что он идет сейчас прямо на погибель. Да хранит его Бог! Боюсь, никто другой его сейчас не спасет.

Его слова вызвали в памяти Стивен забытый давний разговор на церковном дворе, под сенью дерев. Она ощутила аромат цветов, услышала детские голоса, что вели забавный спор. Сейчас они напоминали жужжание пчел из давно минувшего знойного лета: «Быть Богом и делать все, что пожелаешь!»

О, если бы сейчас она обладала такой силой! Хотя бы на один час обладала бы способностью совершать невозможное, исполнять свою волю! Только ради него! Ради этого храбреца! Она взмолилась молча, с детской верой и недетским отчаянием: «О, Господи! Подари мне жизнь этого человека! Сделай это, дай мне шанс исправить все дурное, что я сотворила в жизни! Помоги ему, а меня оставь с тем, что я заслуживаю! Да пребудет Твоя, не моя воля!»

Страсть, с которой она молилась, как будто принесла облегчение, сознание девушки прояснилось. Несомненно, кое-что сделать можно! Но сперва надо разобраться в ситуации. Она снова обратилась к начальнику порта:

– Сколько времени потребуется ему, чтобы достичь дальней точки мыса, если он будет плыть в том же темпе?

Ответ подарил ей искру надежды:

– Ветер и направление волн стабильно, пловец он крепкий… Вероятно, за полчаса доберется. Сам-то он молодец. Он продержится гораздо дольше. Увы, проблемы начнутся именно на линии мыса. Ведь никто не может предупредить его. Смотрите: волны перехлестывают через скалы на носу. А дальше вон, присмотритесь получше: кое-где видна белая кипень! Там-то и надо остеречься. Но со стороны пловцу это не видно.

И все же… Можно найти способ дать сигнал опасности. Есть свет, звук. Если найти трубу… может, у береговой охраны есть не только ракеты, но и какие-то орудия для звуковых сигналов, перекрывающих шум шторма? Нельзя терять ни минуты! Стивен бегом бросилась к повозке охранников и выяснила, что труба у них действительно была. Теперь лошадь… Когда Стивен вскочила в седло, к ней присоединилось несколько верховых джентльменов, тоже привлеченных в порт кораблекрушением. Все готовы были принять активное участие в спасении.

– Вы можете помочь, – заявила им Стивен. – Берите все необходимое и поторопитесь на дальний конец мыса. Передайте береговой охране, что всех, кого снимут с корабля, надо доставить в замок. Там уже готовы принять пострадавших. Нам понадобится смола и масло – они есть в этой повозке, а также все, что можно поджечь. И еще, – она обернулась к начальнику порта, – дайте мне ракету!

Его ответ разочаровал девушку:

– Простите, леди, но мы уже использовали все ракеты. Сейчас горит в небе последняя. Мы же запускали одну за другой с самого начала, как только он бросился в воду.

– Тогда скорее гоните на мыс повозку с остальными запасами! – распорядилась она и помчалась по скверной извилистой дороге вдоль берега, отделенной от моря острыми скалами. Белый арабский скакун почувствовал ее напряжение и летел стрелой. Вскоре девушка опередила и слугу, и других спутников, сердце ее бешено стучало в ритме галопа.

«Быть Богом и делать все, что пожелаешь!» – отчаянно твердила она про себя. «Подари мне жизнь этого человека, Господи! Подари мне жизнь этого человека! Позволь мне искупить вину перед тем благородным другом, которого я обидела!»

Вперед и вперед, по мокрой, каменистой дороге, по которой обычно гнали скот, затем по травянистому мысу, у самой кромки островерхих скал, к самому краю. Конь огибал бухту, и уже отчетливо виден был нос мыса с крошечной рыбацкой хижиной. Перед ним столпилась вся семья: мужчины, женщины, дети. Они с ужасом смотрели, как горит корабль, как яркие блики пламени, словно колонны света, обрушиваются во мглу моря.

Люди на мысу были так поглощены катастрофой, что не заметили появления всадницы, тем более что рев ветра заглушал любые другие звуки. Она попыталась привлечь их внимание криком, но и он потонул в свирепом голосе шторма. Только когда она оказалась совсем рядом и спрыгнула с коня, один из детей увидел ее и воскликнул:

– Леди! Леди! Она вся в красном!

Взрослые не услышали его или не обратили внимание на странную фразу. Их взгляды были устремлены на север. Судя по жестам, мужчины вели какой-то спор, который Стивен ни разобрать, ни понять не могла. Она подошла вплотную и тронула пожилого рыбака за плечо, прокричав ему прямо в ухо:

– Что у вас происходит?

Он ответил, не оборачиваясь:

– Говорю вам: там человек в воде! А Джо и Гардж твердят, что там лишь обломок с корабля – доска или какая иная штуковина. Но я знаю, что вижу. Там человек плывет, мои старые глаза еще верно служат!

Стивен испытала благодарность – еще не все было потеряно!

– Там и вправду человек! Я видела из порта, он плыл туда с веревкой на поясе от самого корабля. Не поворачивайтесь, следите за ним! Не потеряйте его в темноте!

Старик хмыкнул:

– Разве ж это темнота? Ха-ха! Да светло, почти как днем. Не бойтесь, я его вижу. Это вы, леди! Простите, что не могу повернуться и выказать вам должное почтение. Недолго нам следить взглядом за этим беднягой! Шхеры заберут его, будьте покойны!

– Мы можем предупредить его! – возразила Стивен. – Когда он окажется ближе. У меня есть труба.

Старик сокрушенно покачал головой:

– Ах, леди, разве звук трубы сможет перекрыть такой шторм? И с такой-то высоты?

Сердце Стивен упало, но она никак не могла отказаться от надежды. Если не слух, то зрение пловца они смогут привлечь. Она оглянулась, выискивая взглядом повозку береговой охраны. Ее фонарь покачивался где-то в отдалении. Медленно, она двигалась слишком медленно по узкой и извилистой дороге. Нет, не успеть! В голосе ее зазвучало отчаяние:

– Через какое время он доберется до скал?

Старик ответил, и на этот раз не оборачиваясь:

– В таком темпе и при нынешнем течении – минуты через три. Разве что ему повезет, и водоросли замедлят его продвижение.

– Мы успеем устроить костер?

– Нет-нет, леди! В такую погоду дрова не разгорятся.

На мгновение на нее накатила темная волна отчаяния, голова закружилась, в висках стучало, и она снова взмолилась беззвучно: «Быть Богом и делать все, что желаешь!»

И вдруг ее посетила новая мысль: она, конечно же, может найти выход! Чего бы то ни стоило, она должна развести огонь, что-то поджечь… ну да – дом! Он точно загорится! Толстый слой тростника на крыше промок только снаружи, много дерева – старого и внутри сухого.

Стивен без дальнейшего промедления обратилась к стоявшим на мысу:

– Добрые люди, благородный человек в море сделал все, чтобы спасти моряков и пассажиров на борту корабля, ему удалось установить связь с берегом, но теперь он рискует погибнуть у нас на глазах. Нужен огонь – свет, который подскажет ему, что впереди опасность. Он должен увидеть скалы. Но здесь нечему гореть, кроме дома! Я хочу купить его у вас. Я щедро заплачу вам и построю новый – гораздо лучший, чем тот, которым вы сейчас владеете. Но пожар надо устроить немедленно. Заберите все, чем дорожите, как можно быстрее. Торопитесь, Бога ради, торопитесь! Сделаем это ради того храбреца!

Люди без единого слова бросились в дом. Они прекрасно понимали, как велика опасность для пловца, и надежд сохранить его жизнь почти не было. Но раз уж графиня верит в удачу… и готова возместить ущерб… Минута-другая, и дело было сделано: жители хижины вынесли небогатые пожитки, а затем один молодой человек поджег ветхое жилье изнутри. Сначала вспыхнул северный угол тростниковой кровли, ближний к пловцу. Затем огонь пробежал по крыше дальше и жадно занялся, образовав целый костер. Множество крыс с визгом бросилось из гнезд, обустроенных коричневыми зверьками в соломе и тростнике. Они спрыгивали на землю – и вовремя: еще мгновение, и весь дом уже пылал, и этот костер виден был далеко над просторами бурных вод.

Огонь высвечивал кипень пены и темное мерцание моря, страшные волны, ударявшиеся о каменистый берег, а еще – белизну лица мужчины, который из последних сил держался на плаву и то появлялся, то исчезал между гребнями волн, пока течение неуклонно относило его к роковым скалам.

Глава XXXII. Быть богом и делать все, что пожелаешь

Заметив внезапный свет, пловец поднял голову над волнами – это было видно даже на расстоянии, с высоты мыса. Казалось, он не понимает, что происходит, зачем этот огонь и какое отношение он имеет к нему. Он двигался с трудом, тяжело преодолевая каждый метр. Сердце Стивен мучительно сжималось от тревоги. Она попыталась воспользоваться трубой, но это было нелегким делом. Не имея опыта, она извлекла лишь жалкий хрип, а не громкий и чистый сигнал, на который рассчитывала.

Один из рыбаков помоложе предложил:

– Позвольте мне, леди!

Стивен протянула ему трубу, он дул изо всех сил, но даже с его молодыми и мощными легкими звук получался не слишком впечатляющий. Крыша и весь дом теперь пылали, добавляя треска к завыванию ветра. Стивен махала руками, надеясь, что пловец догадается, что все это во имя того, чтобы его предостеречь. Больше всего она хотела сейчас, чтобы он сменил курс, ушел в сторону от ужасных подводных скал. Однако он плыл в прежнем направлении, быстро приближаясь к роковой черте. Еще немного – и избежать гибели будет невозможно. Внезапно старый китобой, не раз находивший оригинальные решения в крайних обстоятельствах, сказал:

– Как он сможет догадаться, в чем дело, если мы толпимся между ним и светом? Мы для него – лишь черные тени, он видит, что мы размахиваем руками – это может быть призывом, а не предостережением.

Сыновья старика с полуслова поняли его и поспешили к горящему дому. Они вернулись мгновение спустя с подожженными палками и бросили их грудой на самый край утеса, потом добавили еще охапку. Поверх подбросили соломы, полили маслом. Пламя высоко взметнулось над костром. Стивен отступила в сторону, чтобы не мешать людям работать, рядом с ней был старик-китобой – и огонь осветил их лица так, чтобы они стали видны пловцу. Красное платье Стивен казалось теперь особенно ярким. Порыв ветра сорвал с девушки шляпу, рыжие волосы ее разметались и тоже напоминали языки пламени.

Широким жестом Стивен описала дугу, задержав кисть над головой – с раскрытой ладонью, а потом помахала ею указывая: «Назад! Назад!». Она отчаянно надеялась на догадливость пловца. Мужчина вновь приподнялся над волнами, всматриваясь в то, что происходило на мысу. На этот раз он явно что-то понял, нырнул, развернулся и энергично поплыл в открытое море, в сторону от скал. От радости Стивен почувствовала головокружение и прилив слабости. Неужели ей удалось помочь этому благородному человеку? Ему удалось существенно удалиться от мыса, выигрывая теперь гонку со смертью. Если ему хватит сил, он сможет зайти к берегу в другом месте.

Рыбаки напряженно следили за успехами пловца, их молчаливое присутствие служило Стивен поддержкой и утешением, хотя они – как и она сама – ничего не могли поделать, чтобы помочь ему.

Когда расстояние от берега стало значительным, а дом начинал догорать, давая все меньше света, человека в волнах было уже почти не видно. Конечно, угли будут тлеть еще несколько часов, и жар согревал людей на мысу, но языки пламени уже не взлетали к небесам. И все же, когда пловец снова развернулся к берегу, Стивен казалось, что она различает по временам его белое лицо среди волн. Внезапно он сделал какой-то жест – она не смогла понять его, как будто он протянул вперед, перед лицом, обе руки.

И только теперь тяжелая повозка загромыхала совсем рядом с кострищем. Ее тащили отличные лошади – некоторые явно охотничьи, непривычные к грузовой работе. Стук копыт и колес дополняли громкие голоса людей. Среди подоспевших были и джентльмены, которые отдали своих верховых лошадей в помощь береговой охране.

Старик-китобой указал прибывшим на пловца в море. Кое-кто утверждал, что разглядел его, хотя теперь и самой Стивен, и многим другим казалось, что его совсем не видно. Старший охранник покачал головой:

– Нет смысла сейчас бросать линь! Даже если бы он сумел поймать конец, мы все равно не сможем вытянуть его по этим скалам. Он разобьется насмерть!

Стивен похолодела: неужели все напрасно? Это конец? В отчаянии она воскликнула:

– О, неужели ничего нельзя сделать? Совсем ничего?! И лодка не может зайти с другой стороны? Неужели такой храбрый и благородный человек погибнет? – по лицу ее потекли слезы.

Один из прибывших с повозкой, сквайр из соседнего имения, изрядный бездельник и мот, но отменный наездник, уже знакомый Стивен по нескольким встречам, с восхищением взглянул на расстроенную девушку и произнес:

– Не плачьте, леди де Ланнуа. У него еще есть шанс. Посмотрим, что я могу сделать.

– Благослови вас Бог! – импульсивно воскликнула она, пожав ему руку, а затем добавила уже более трезво: – Но что вы можете сделать?

– Мы с Гектором попробуем, – он обернулся к одному из рыбаков и спросил: – Здесь можно где-то спуститься к воде?

– Да, сэр! – быстро ответил тот. – Есть тропинка, мы ходим по ней к нашим лодкам.

– Тогда пойдем! – решительно заявил молодой сквайр. – Кто-то сможет посветить? Если Гектор сумеет спуститься, у нас есть шанс, он плавает, как рыба. Когда он участвовал в скачках, я тренировал его в море, чтобы никто не смог шпионить за нами и узнать, в какой он форме. Мы часто плавали вместе, в том числе и при волнении. Конечно, не при таком сильном!

– Но это слишком опасно для вас! – возразила Стивен, испытывая естественное чувство вины за то, что могла послужить причиной такого рискованного решения.

Молодой человек легкомысленно рассмеялся:

– Ерунда! Должен же я сделать хоть что-то доброе за всю жизнь! Жизнь того славного парня стоит десяти других! Эй, помогите мне с Гектором, его надо отвести вниз. Надо скорее выпрячь его из повозки, вместо седла ограничимся подпругой. Надо за что-то держаться, но не сковывать коня, ему надо поднимать голову.

Несколько человек помогли сквайру освободить коня от упряжки – тот нетерпеливо переступал с ноги на ногу, нервно косился на догоравший дом. В мгновение ока на коне затянули подпругу, и молодой сквайр потрепал скакуна по гриве, постарался успокоить его. Проходя мимо Стивен, юноша сказал одному из друзей:

– Придержи коня, Джек, – затем он шагнул к Стивен, пристально взглянул ей прямо в глаза: – Пожелайте мне удачи! И позаботьтесь о том, чтобы дать нам побольше света!

Девушка со слезами на глазах пожала руку сквайра:

– Вы так отважны! Благослови вас Бог!

Внезапно юноша наклонился и слегка поцеловал руку Стивен, а потом поспешил к обрыву. На секунду она рассердилась – никто прежде не целовал ей руку, однако юноша рисковал жизнью, и это оправдывало его вольность.

Сквайр с помощью нескольких человек сумел провести коня по узкой и крутой тропе до воды. Им пришлось петлять и оступаться, скользить и прижиматься к обрыву. Стивен осталась у горящего дома едва ли не в одиночестве, все остальные были заняты делом: надо было снова усилить огонь, пополнив кострище топливом. Когда это удалось, Стивен смогла разглядеть в воде лицо пловца – он был далеко от опасных скал, но далеко и от берега.

Стивен взглянула вниз: сквайр уже находился на маленьком пляже под отвесными скалами. Он поднял руку.

– Если тут достаточно глубоко, мы можем обогнуть эту скалу, – крикнул он.

– Здесь добрых десять саженей.

– Хорошо! – он жестом приказал всем отойти в сторону.

Затем юноша снял верхнюю одежду, оставшись лишь в рубашке и штанах. Он похлопал коня по шее, а затем легко вскочил на него и направил в воду. Благородное животное без колебаний подчинилось. Он был хорошо знаком с жестом и возгласом хозяина и не нуждался в шпорах. Конь раздувал ноздри, мотал головой, но решительно направился навстречу высоким волнам, буквально прыгнул в воду. На несколько мгновений он скрылся из вида, а потом появился вновь. Сквайр соскользнул с коня, удерживаясь за повод, и поплыл рядом с ним. Они уверенно направлялись навстречу благородному, но уже заметно уставшему пловцу, удерживаясь чуть в стороне от скал.

Люди на берегу подбадривали пловцов криками, некоторые из помощников сквайра взобрались на мыс. А костер разгорелся еще ярче.

В огонь летело все, что могло гореть: куски ограждения, тряпки, палки, вяленая рыба… Все это обильно поливали остатками масла и смолы, доставленными в повозке. Работа кипела. Рядом со Стивен остановились старый китобой и начальник порта, а также несколько женщин. Остальные мужчины разматывали бухту тонкого каната, который мог пригодиться, чтобы вытащить из воды обоих пловцов. Приготовили и запасной повод, чтобы помочь коню выйти на берег, если будет шанс и для него.

Свернув в сторону от синего сигнального огня в порту, Гарольд взглянул на далекую полосу белых скал, и сердце его болезненно сжалось. Несмотря на все его силы и упорство, несмотря на всю уверенность, обретенную за годы усердного труда и успехов в Америке, теперь он почувствовал, что удача оставляет его. Вот уже больше часа он яростно боролся с волнами, а до того усердно работал на попавшем в беду корабле. Теперь он уже не отвечал за спасение других людей, в его руках была лишь одна жизнь – его собственная. Его бросало то в холод, то в жар, все тело ныло от боли. Одинокий посреди темных вод, он доверился течению, которое понесло его на скалы. Ни пожар на судне, ни береговые огни уже не казались ему достаточно яркими и притягательными. Зрение его угасало, глаза застилал мрак. Он видел лишь светлые контуры скал и яростную штормовую пену, горизонт раскалывался на части, и уже неясно было, где верх, а где низ.

Но все же он продолжал плыть. Конечности сводило судорогой от холода, едва хватало сил удерживаться на поверхности, когда накатывала очередная волна. Он не сдавался, твердо намереваясь выбраться на берег. Там, на земле, его должно ждать укрытие, тепло. Если сейчас он сумеет выйти за край мыса, волны станут меньше, а там, глядишь, найдется и подходящее место, чтобы выйти из воды.

По крайней мере, надежда у него оставалась. Надо любой ценой обогнуть этот мыс. Он был уже так близко, что отчетливо виднелись огромные скалы. Однако до них еще оставалось немало, свет стал ярче, и Гарольд лучше различал детали. До него доносился теперь странный шум. Он подумал, что это не просто волны бьются о камни, что-то другое. И еще начинался отлив, и это заставляло его все сильнее бороться со стихией. Конец уже близок, пришло ему в голову. Все равно – не сдаваться, нельзя сдаваться!

Внезапно над кромкой мыса вспыхнуло яркое пламя. Гарольд посмотрел туда – огонь мерцал, словно загорелся на самом обрыве. И в этом неожиданном свете он разглядел фантастические фигуры, как будто танцевавшие у костра. Вероятно, те люди видели его, они подавали какие-то сигналы, но он никак не мог понять, что все это означает. Темные силуэты в световом обрамлении, и только. Наверное, они хотят приободрить его, придать ему моральных сил. Помощь совсем рядом!

Несколько раз, поворачивая голову в сторону, он видел фигуры и свет, но картина была неотчетливая; кажется, огонь ослабел. Но потом вспыхнул с новой силой, и фигуры снова подавали какие-то сигналы. Он сбросил темп, приподнялся над водой, пытаясь присмотреться. Гарольду казалось, что он сходит с ума. Он провел по лицу рукой, глаза страшно резало от соли, но на мгновение зрение очистилось.

Кто-то на краю обрыва отчаянно махал руками, словно желая сообщить ему: прочь! Держись дальше! Это была женщина. Слева от себя Гарольд видел бурную белую пену, сквозь которую вздымались острые, чудовищные клыки скал. Внезапно он увидел грозившую ему опасность и развернулся назад, в море, стараясь скорее удалиться от этих жутких камней.

Но эта женщина! Ее образ запечатлелся в его памяти, словно удар молнии. Женщина в алом платье, с гривой пламенно-рыжих волос, развевающихся по ветру! Разве есть на свете другая такая? Нет! Нет! Это было лишь видение! Ему привиделась та, которую он любил, она пришла, чтобы спасти его в момент величайшей опасности!

Сердце его вспыхнуло новой надеждой. Но перед ним была теперь лишь непроницаемая чернота моря, и он отчаянно плыл в эту грозную пустоту.

Постепенно силы его пошли на убыль, он потратил их слишком много на этот новый рывок. Гарольд перевел дыхание и оглянулся в сторону берега. Еле шевеля губами, он прошептал: «Мечта! Видение! Она явилась, чтобы предостеречь меня!» Теперь все исчезло. Утесы, береговая линия, темные скалы, пена волн, силуэт женщины, которую он так любил.

До него доносился рокот волн, разбивающихся о скалы, скрытые теперь от глаз. Только звуки, но прежние картины исчезли: ни силуэтов на утесе, ни яркого огня… Он был в море один, в темноте и леденящем холоде.

И тогда его охватило отчаяние.

«Слепец, слепец!» – твердил он про себя, буквально опуская руки и переставая плыть. Большая волна ударила в лицо, и сработал инстинкт, заставивший его снова цепляться за жизнь. Гарольд поднялся на поверхность, вздохнул поглубже, преодолевая отчаяние. Вслепую, наугад он двинулся дальше, не понимая, ведет этот путь к спасению или гибели. Если закрыть глаза, обостряется слух. Все чувства его были напряжены до предела, а раз уж зрение сейчас бесполезно… Ему обжигало соленой, холодной водой лицо, боль резала глаза. Но он греб и греб, автоматически, не думая, доверившись судьбе и природе.

Казалось, прошла целая вечность, как вдруг, посреди моря, он услышал человеческий голос: «Сюда! Хватайте повод!» Голос был приглушен ветром и ревом воды, но он не чудился Гарольду, он был совсем рядом. Слепота и мучительная боль не давали ему возможности сосредоточиться и понять, кто здесь и что хочет от него. Пусть его оставят в покое, он будет грести, плыть и плыть, а потом затихнет, пойдет ко дну. Как хорошо! Прекратится эта мука! Но странный голос не отставал, он настойчиво твердил: «Держитесь! Хватайте повод!», какая-то бессмыслица… У Гарольда не было сил отвечать, но он все же попытался произнести: «Где? Где вы? Помогите! Я ничего не вижу». Чья-то рука схватила его за запястье и направила к веревке или ремню, он не мог понять. Откуда тут повод? Гарольд инстинктивно сжал ремень и буквально повис на нем. Силы утекали, последние капли жизни. Все происходящее представлялось ему нелепым сном. Какой-то человек в волнах! Повод! Лошадь! Кажется, он слышал ее тяжелое, громкое дыхание…

И снова прежний голос: «Держитесь! Крепче! Господи, он совсем ослаб! Надо его привязать!» Гарольд слышал все это сквозь мглу, что-то обвилось вокруг его запястий. А потом его онемевшие пальцы разжались, в глазах потемнело, и он потерял сознание.

Глава XXXIII. Покои королевы

Все происходящее и Стивен казалось сном. Она видела, как Гектор и его благородный хозяин появляются из волн, словно персонажи древних мифов, и вода почему-то затихает вокруг них – по крайней мере, девушке почудилось, что именно в этот момент волнение на море стало ослабевать. Потом очередная волна скрыла их головы из виду, и сердце Стивен упало. Неужели это конец? Нет, они не могут сгинуть в пучине! Нет, нет! В мире должна быть справедливость! Несколько следующих секунд тянулись для нее, словно часы. Стивен прикрыла глаза и взмолилась молча и исступленно: «О, Господи, Господи! Дай мне искупить мои грехи! Верни их из моря, подари мне жизнь того человека!»

Господь услышал ее молитвы! Никогда в жизни она не забудет бледное лицо человека среди темных волн, отблески огня и страшные скалы. Стивен испытывала особую экзальтацию, смесь ужаса и восторга.

Окружавшие ее люди теперь обменивались оживленными восклицаниями, указывая друг другу на происходящее в море. Вот первый пловец еще удаляется от берега, вот поворачивает назад и задерживается среди волн, едва не погружаясь в глубину, вот к нему приближается конь и второй пловец… Стивен видела, как отважный сквайр подхватил обессилевшего человека…

Слезы потекли по ее лицу – слезы благодарности и надежды. Когда она снова взглянула на море, вся группа уже направлялась к берегу, полагаясь на мощного коня, уверенно преодолевавшего стихию. Сквайр обхватил шею скакуна сверху и поддерживал голову первого пловца, безвольно свисавшего рядом. Сперва девушке показалось, что это мертвое тело, однако старый китобой считал иначе.

– Он подоспел вовремя! – заметил этот опытный рыбак. – Иначе бедняге пришел бы конец!

Сердце Стивен безумно колотилось, она сжала руки и уже не сводила глаз с медленно продвигавшейся группы. Люди из береговой охраны, рыбаки и местные джентльмены обсуждали, где именно сквайр сможет выбраться на берег. Это был вовсе не праздный интерес – они хотели оказаться в нужный момент в нужном месте. Скалистый участок, с которого Гектор со всадником прыгнул в море, едва ли подходил. Уже слышен был храп коня, подбадривающие крики сквайра, а вскоре они скрылись из виду под нависающим козырьком скалы. Мелькнул канат, брошенный кем-то с берега, – сквайр должен был привязать его к бесчувственному телу первого пловца. Судя по голосам, вскоре того вытащили из воды, а потом выбрались конь и его хозяин.

Затем всех троих подняли на скалы с помощью веревочных петель – сквайр закрепил две из них на упряжи коня. Море тяжело накатывало на крошечный пляж, с которого поднимались вернувшиеся из пучины.

Стивен видела все происходящее лишь отчасти, так как большая часть действия была скрыта камнями и спинами людей. Пока готовили канаты и поднимали спасенных, один из местных джентльменов обратился к ней:

– Простите, леди Ланнуа, этого человека надо доставить в ваш замок? Мне сказали, что вы распорядились отвозить туда всех спасенных с корабля.

Стивен ответила без малейших колебаний:

– Конечно! Там уже готовы принять всех и оказать помощь.

– Меня зовут мистер Хилтон, я служу ассистентом у доктора Уинтера из Лэннох-порта. Я приехал сразу, как только услышал о кораблекрушении, и я позабочусь об этом человеке, как только его поднимут сюда, ему потребуется профессиональный уход.

– Буду вам очень признательна! – ответила Стивен с неожиданной для нее самой робостью.

В этот момент подняли и аккуратно перенесли от края утеса бесчувственного незнакомца. Ассистент доктора поспешил навстречу, девушка последовала за ним, удерживаясь на некотором расстоянии, так как не хотела мешать. По распоряжению медика человека положили с наветренной стороны костра, чтобы его не потревожил дым. Молодой доктор опустился на колени рядом с пострадавшим. Вскоре он посмотрел вверх и сказал:

– Он жив, сердце бьется, хотя и слабо. Надо перевезти его в помещение как можно скорее. Его надо согреть.

– Можно воспользоваться повозкой охраны, это единственное подходящее транспортное средство здесь, – заявила Стивен. – И возьмите с собой мистера Хэпберна, о нем тоже надо позаботиться – он сильно промок и застыл, пока спасал этого человека. Я поеду верхом, чтобы предупредить домашних о вашем прибытии. Прошу и вас, добрые люди, отправиться ко мне в замок. Там вам предоставят кров. Для меня это будет честью. Нет-нет! Не беспокойтесь, я поеду верхом одна! – она добавила это импульсивно, в ответ на явную готовность нескольких джентльменов сопровождать ее. – Я не стану ждать, пока поднимут того храброго молодого человека, увижу его в Ланнуа!

Она взяла своего коня под уздцы, кто-то присел, чтобы поддержать ее и помочь вскочить в седло. В следующее мгновение она решительно тронулась с места и пулей помчалась в темноту, в сторону дома. Она испытывала дикое возбуждение, словно это была острая реакция на долгое напряжение. Пережитый страх рвался наружу. Она ничего не могла с этим поделать, а потому нашла выход в яростной скачке.

Ветер свистел в ушах, натиск бури подгонял ее и усиливал все ощущения, Стивен не могла удержаться и несколько раз вскрикивала от восторга и волнения. Неужели Бог и вправду ответил на ее молитвы? Ведь он вернул этого человека, подарил ему новую жизнь!

К тому времени, когда она добралась до замка, бешеная гонка сыграла необходимую роль. Стивен заметно успокоилась, собралась с мыслями и чувствами. Ей было чем заняться. В дом уже доставили пострадавших в кораблекрушении, использовав самые разнообразные транспортные средства. Слуги и помогавшие им местные жители собрали одежду, приготовили еду, обеспечили прибывших всем необходимым. Стивен казалось, что любое гостеприимство будет недостаточным. Это было бы вознаграждением за все прежние усилия и тревоги, ответом на ее молитвы и доказательством того, что во всем происходящем есть смысл и значение. Она погрузилась в общение с гостями, мелкие заботы, отбросив мысли о себе, о странном ощущении, вызванном появлением того человека в море, штормом, долгой скачкой, запахом болота, водорослей, дыма от горящего дома и костра. Потерпевшие кораблекрушение не сразу поняли, что эта деловитая и приветливая девушка и есть щедрая леди – хозяйка дома. Те, кто хорошо себя чувствовал, старались помочь остальным. Весь замок был залит светом – от башни по подвала. Запасы провизии, предоставленной гостям, поражали изобилием, а собранной одежды хватило на всех, так что никто не остался в мокром или рваном.

Стивен распорядилась, чтобы гостей разместили в череде комнат, в том числе и в особых Покоях Королевы, где когда-то останавливалась королева Елизавета, для первого пловца, нуждавшегося в лечении, а Георгианские покои – для сквайра Хэпберна. Ей хотелось, чтобы отважный человек, спасавший других и едва не погибший в море, получил все лучшее. В ожидании, пока его привезут, она последила, чтобы покои подмели и проветрили. Она словно летала, как будто с души ее упал, наконец, тяжкий груз. Душа ее вновь была свободной!

И вот прибыла повозка в сопровождении всадников, а следом шли пешком мужчины и женщины из сожженного дома. Пешеходы нагнали конных, так как шли короткой дорогой, а не длинным извилистым трактом.

Спасенный был все еще без сознания, но, кажется, не только это беспокоило врача, который поспешил препроводить пациента в приготовленную комнату. Несколько человек помогли ему донести, раздеть бесчувственного человека, растереть его, чтобы согреть тело, а потом положить в постель. Только после этого врач отправился к леди де Ланнуа. Он сообщил, что встревожен тем, как выглядит пострадавший – тот был слишком бледным. Стивен была поражена тем, что совершенная безопасность еще не гарантирована и состояние храбреца внушает опасения. Она набросилась на мистера Хилтона с расспросами, она хотела знать все подробности про то, что может ему грозить, и каковы прогнозы.

– Тот славный юноша, который нырнул в море вместе с конем и вытащил этого человека, сказал, что, прежде чем потерять сознание, тот твердил ему, что ослеп. Я поспрашивал людей с корабля, они говорят, что это был пассажир по фамилии Робинзон. Во время путешествия он не был слеп, более того – это был очень крепкий и физически здоровый молодой мужчина. Если бы он страдал каким-либо глазным недугом, это проявилось бы гораздо раньше. Однако он мог получить травму в момент кораблекрушения, еще до прыжка в море. У него есть ушибы и раны, явно полученные до плавания. А соленая вода усугубила ситуацию. Пока он не очнется, я ничего не могу поделать. Пока я бессилен. Я сделаю ему укол, чтобы он смог хорошо выспаться, это восстановит силы. Утром я вернусь и проведу более подробное обследование.

– Но разве вы сейчас уйдете? – растерянно спросила Стивен. – Разве вы не останетесь здесь на ночь? Вы должны остаться! Взгляните на всех этих людей, некоторые нуждаются в осмотре и лечении. По крайней мере, мы не можем быть уверены, что все они в порядке, пока не проведен осмотр.

– Конечно же, я могу остаться, если вам так угодно. Но в замке уже два других доктора, а мне завтра понадобятся инструменты, я должен забрать их из дома. Полагаю, разумнее будет, если я вернусь рано утром.

– Но мы можем послать за всем необходимым. Здесь все в вашем распоряжении. Надо сделать для того благородного человека все, что в наших силах. Вызывайте специалистов из Лондона, если понадобится. Если он ослеп или может ослепнуть, надо найти для него лучших окулистов!

– Мы так и сделаем, – заверил ее доктор. – Но пока я не проведу утром осмотр, преждевременно принимать решения. Сейчас ему нужен только отдых. Я сам окулист, работал в больнице святого Стефана. У меня есть некоторые предположения, но я не смогу поставить диагноз без офтальмоскопа.

Стивен, наконец, начала успокаиваться. Она взглянула в глаза доктору и повторила почти умоляющим тоном:

– Прошу вас – сделайте все, что в ваших силах! Я не смогу простить себе, если столь благородный человек пострадает из-за того, что я не приложила усилий для его лечения!

– Я сделаю все, что в моих силах, – спокойно повторил доктор, стараясь быть мягким и убедительным. – И я не стану полагаться только на себя, но привлеку для консультации других врачей. Не тревожьтесь, леди де Ланнуа, все будет, как вам угодно.

В тот вечер все в замке уснули очень поздно. Мистер Хилтон все же остался и лег на диване в Покоях Королевы, предварительно сделав укол пациенту. С первыми лучами утреннего солнца мистер Хилтон встал и поспешил в дом доктора Уинтера, где проживал и сам в качестве его ассистента. Выбрав необходимые инструменты и лекарства, он вернулся в замок. Был еще ранний час, но леди де Ланнуа уже поднялась и ждала его. Мистер Хилтон успокоил ее, заверив, что пациент спокойно спал всю ночь и еще не просыпался.

Когда тот наконец очнулся, пришел черед беспокоиться самому мистеру Хилтону. Еще оставались некие последствия сильного снотворного, но пострадавший был очень напуган внезапной слепотой, которая сама собой не прошла. К облегчению врача, Гарольд был сдержан и старался не предаваться отчаянию, однако настроение его было скверным, и это делало положение пациента лишь тяжелее.

– Слеп! Я слеп! – простонал молодой человек в изумлении и ужасе, словно никак не мог смириться с этим фактом.

– Я понимаю вашу тревогу, – сказал ему доктор. – Но поскольку еще рано делать заключения, сперва надо провести обследование. Я не хочу внушать вам необоснованные надежды, но раны ваши не смертельны. Надеюсь, что и проблемы со зрением временные. В данный момент лучшее для вас – а возможно, ваш единственный шанс – сохранять спокойствие и набираться сил. Вам категорически нельзя волноваться. Сейчас я буду исследовать состояние ваших глаз с помощью офтальмоскопа. Мы все восхищаемся вами – прошлой ночью все наблюдали за вашей борьбой с морем. Теперь важно, чтобы вы так же сосредоточились на том, чтобы помочь нам обоим. Для выздоровления потребуются и ваши усилия и желание, и моя работа. Я разговаривал с вашими попутчиками, и они утверждают, что во время путешествия вы были совершенно здоровы и отлично выглядели, более того, что вы выделялись среди всех крепостью. От чего бы вы ни пострадали, это произошло быстро и недавно. Расскажите мне обо всем, что помните.

Доктор внимательно выслушал рассказ Гарольда, однако воспоминания его были не слишком отчетливы. Но когда молодой человек упомянул о давних ревматических болях, врач энергично кивнул и пробормотал: «Так-так». Гарольд сделал паузу, но, поскольку слушатель молчал, продолжил рассказ. По особенностям речи доктор пришел к выводу, что его пациент – человек образованный, так что он поинтересовался:

– Между прочим, в каком университете вы учились?

– Кембридж, Тринити-колледж, – не задумываясь ответил Гарольд, а потом замолчал, вдруг остро ощутив слепоту, беспомощность, весь масштаб опасности и потери. Он ничего не видел, а слух не был достаточно тренированным, чтобы компенсировать отсутствие зрения. Надо быть осторожнее.

Мистер Хилтон почувствовал колебание и заметил внезапное напряжение пациента. А потому он решил повременить с расспросами, сосредоточившись на медицинских аспектах. Впрочем, он не слишком продвинулся.

Завершив осмотр, мистер Хилтон спустился и представил ответ леди де Ланнуа.

– Не могу пока сказать ничего определенного, – признал он. – Однако случай весьма любопытный. Я имею в виду именно сам медицинский случай, а не только замечательного человека, о котором мы говорим. Надеюсь, в течение нескольких дней смогу узнать больше. Не стану обременять вас терминами из области хирургии, но если дальнейшее обследование подтвердит мой предварительный диагноз, я смогу сказать точнее. А пока, с вашего разрешения, предоставьте мне возможность наблюдать за развитием ситуации.

– О, спасибо, вы очень добры! – ответила Стивен.

Она и вправду была благодарна за то, что доктор готов разделить ее желание позаботиться о пострадавшем.

– Не за что! Человек, который проявил такую отвагу и благородство, заслуживает самого внимательного ухода. Едва ли я мог бы найти лучшее применение своих сил и знаний.

Врач вернулся в Покои Королевы, мягко ступая, чтобы не разбудить пациента, если тот заснул. В соответствии с его прежними указаниями, шторы были плотно закрыты и в помещении царил полумрак. Однако Гарольд услышал легкий шум и спросил:

– Кто здесь?

– Это я, Хилтон.

– Вы одни?

– Да.

– Прошу – осмотритесь тут, а затем заприте дверь, и мы сможем поговорить, если вы захотите. Я знаю, вы пожалеете бедного слепого. Темнота опустилась на меня так быстро, что я не успеваю привыкнуть к ней! – голос его дрогнул.

Трудно было остаться равнодушным к такой просьбе. Доктор зажег свечу, обошел комнату – на этот раз не по-кошачьи мягко, а ступая отчетливо, так чтобы пациент слышал его. Когда щелкнул ключ в замке, мистер Хилтон подошел к кровати больного и сел рядом. После небольшой паузы Гарольд снова заговорил:

– Свеча еще горит?

– Да! Хотите, чтобы я ее погасил?

– Если не возражаете. Простите, я хотел бы поговорить с вами наедине, так чтобы все осталось между нами. Мне будет проще, если вы не сможете видеть мое лицо в ярком свете – так мы будем отчасти на равных.

Мистер Хилтон задул свечу.

– Вот! Теперь мы на равных!

– Благодарю вас, – Гарольд помолчал и продолжил: – Когда человек внезапно теряет зрение, может ли зрение восстановиться каким-то странным, особым образом? Как будто видение или сон?

– Насколько знаю, нет. Никогда не слышал о таком. Как правило, внезапная слепота становится результатом удара молнии – это наиболее распространенный случай. Но иногда люди очень точно запоминают последнее, что видели. Словно отпечаток этой картины остается на их сетчатке!

– Спасибо! А может такая картина быть не последним видением, а воспоминанием, образом из прошлого, о котором человек много думал?

– О таком мне слышать не доводилось. Это весьма необычно!

Гарольд подумал, прежде чем продолжить разговор. Голос его изменился – стал более сдержанным, напряженным. Доктор, привыкший обращать внимание на нюансы в поведении пациентов, не мог не заметить этого.

– Скажите еще, мистер Хилтон, где я нахожусь?

– В замке Ланнуа.

– Где это?

– В Энглшире.

– И кому замок принадлежит?

– Леди де Ланнуа, графине.

– Очень щедро с ее стороны принять меня здесь. Это пожилая дама?

– Нет, что вы! Она совсем молода. И очень красива.

– И как она выглядит? Опишите ее?

– Ей около двадцати, немного больше, полагаю. Высокая, стройная. Глаза у нее темные, сверкают, словно бриллианты. А волосы – точно пламя!

Гарольд молчал довольно долго, прежде чем заговорить снова.

– Расскажите подробнее, как удалось меня спасти. Кто это сделал? Я почти не помню того человека.

И доктор приступил к рассказу о ночных событиях, какими они виделись с берега. Когда он закончил, повисла новая пауза. Ее прервал осторожный стук в дверь. Доктор зажег свечу и открыл дверь, постаравшись отпереть ее так, чтобы со стороны не слышно было щелчка и никто не догадался, что ее запирали. Гарольд услышал приглушенный голос из коридора, потом дверь тихо закрылась, и доктор сказал, возвращаясь к Гарольду:

– Леди Ланнуа хотела узнать, как вы себя чувствуете. Она не желает беспокоить вас. Обычно я никого не допускаю к пациентам, пока те не оправятся, но она не только хозяйка дома. Как я уже говорил, это она помчалась верхом на мыс, убедила всех поджечь дом и обеспечила ваше спасение. Но если вы не хотите, чтобы она заходила…

– Я не хочу, чтобы кто-либо видел меня в таком состоянии! – воскликнул Гарольд слабым голосом, но совершенно уверенно.

– Уверяю вас, она вас практически и не увидит. Эта борода, повязка на голове, полумрак. Она все это время ждет возможности встретиться с вами.

– А прошлой ночью она меня не видела?

– Нет. Она опередила повозку, на которой вас везли, ей надо было подготовить все в замке.

Гарольд был в смятении. Если его догадка верна… Просто отказаться от встречи с хозяйкой дома было странно и даже подозрительно. Вероятно, доктор прав, и его никто не сможет узнать в нынешнем виде. После короткого раздумья он вздохнул и сказал:

– Хорошо, пусть она войдет. Не будем заставлять ее ждать.

Стивен вступила в комнату с трепетом. Забинтованная голова и внушительная борода, местами опаленная и спутанная, в сумрачном освещении производили пугающее впечатление. Девушка пробормотала слова благодарности и восхищения, стараясь говорить негромко, и он ответил ей коротко, почти шепотом. Наблюдательный доктор заметил, что пациент изменил голос и произносил слова как-то непривычно, совсем не так, как в предыдущей беседе с ним. Про себя мистер Хилтон решил, что с причинами такого поведения надо будет разобраться позже. А Стивен тем временем рассказывала о спасении пассажиров и матросов – все благодаря отваге одного человека. От волнения голос ее дрожал, и звуки его казались пострадавшему сладчайшей музыкой. Больше всего Гарольд опасался в этот момент выдать себя, а потому отвечал односложно.

Когда Стивен ушла, доктор тоже покинул комнату и появился снова лишь через час. Он нашел пациента в состоянии едва сдерживаемого волнения. Говорил Гарольд разумно и спокойно, но был оживлен сильнее прежнего, а в жестах проявлялось с трудом скрываемое напряжение. После обмена короткими фразами он спросил:

– Мы в комнате одни?

– Да, – заверил его доктор.

– Я хочу, чтобы вы пообещали: здесь со мной не будет ни одна женщина.

– Но, сэр, вы ставите меня этим требованием в затруднительное положение! Да и вам это не пойдет на пользу. Вам необходим постоянный присмотр и уход.

– Я этого не хочу. Я не привык к тому, чтобы женщины ухаживали за мной, буду испытывать неловкость. Может быть, через несколько дней…

Решительность молодого человека озадачила врача. Не желая вступать в конфронтацию или опережать события, он ответил:

– Ну, ладно. В настоящий момент я не стану присылать к вам никого из сиделок.

– Спасибо! – с облегчением произнес больной.

Мистер Хилтон покачал головой, размышляя над странностями в его реакциях. Доктор настороженно относился к подобным вещам, так как внутреннее напряжение и чрезмерное волнение могли негативно сказаться на состоянии пациента. Тот явно что-то скрывал – и это могло быть важным фактором, определявшим улучшение или ухудшение здоровья. Следующий вопрос только утвердил доктора во мнении, что пострадавший не вполне откровенен с ним.

– Должно быть, трудно было поднимать меня по лестнице?

В неопределенных обстоятельствах мистер Хилтон использовал единственную тактику: придерживаться буквальной, детальной правды, не выстраивая концепций и не давая оценки обстоятельствам.

– Да, вы довольно тяжелый.

Про себя он прикинул: откуда пациент знает про лестницу? Нет, он был без сознания, когда его несли, значит, знать о ней не может. Видимо, он предполагает и прощупывает почву, задавая наводящий вопрос.

А Гарольд тем временем продолжал:

– Полагаю, замок стоит на высоком месте. Какие здесь виды из окон? Вы можете обозревать окрестности на большое расстояние? Мы на значительной высоте?

– Из окон виден мыс и часть окрестного пейзажа, – спокойно ответил доктор. – Но мы находимся не слишком высоко, так как замок стоит рядом с морем.

– Так мы на первом этаже? – в голосе Гарольда звучало явное удовлетворение.

– Да.

– Рядом с замком есть сад?

– Да, – коротко сказал доктор, недоумевая, зачем внезапно ослепшему человеку, привыкшему к своей силе, но в данный момент пораженному временной слабостью, знать, куда выходят окна, насколько они высоко от земли?

Однако мистер Хилтон не удивился, когда пациент протянул руку и, нащупав ладонь врача, пожал ее и произнес умоляющим тоном:

– Должно быть, теперь много лунного света – полнолуние было всего две ночи назад. Вы не могли бы взглянуть на сад и описать все вокруг? Просто расскажите мне подробнее, раз уж я не могу увидеть все своими глазами!

Доктор вдруг подумал, что больной замышляет самоубийство! Как остановить его? Пожалуй, помочь может только спокойствие и внимание, однако надо избегать малейшей неискренности и при этом не показать, что догадался о планах пациента…

Приняв такое решение, доктор заговорил. Он неспешно, во всех деталях, описывал сад за окном, расположенный у самой стены. Терраса дома выходила на густую зелень, а стена защищала растения от ветра и морской соли. Вечер был поздним, и все вокруг, действительно, было залито лунным светом. Гарольд задавал вопрос за вопросом, и мистер Хилтон неизменно отвечал на них так старательно, что в голове юноши постепенно складывалась красочная картина ближних и дальних пределов, открывавшихся из окон его комнаты.

Наконец, доктор оставил больного. Остановившись в коридоре, он задумался о своих наблюдениях и пробормотал под нос:

– Бедняга настроен слишком мрачно. Боюсь, его одолевают скверные мысли. Я не показал ему, что догадываюсь об этом, но сегодня ночью надо остаться в замке и присмотреть за ним!

Глава XXXIV. Ожидание

Для начала мистер Хилтон отменил свое прежнее распоряжение вызвать сиделку для ухода за пострадавшим молодым человеком. А когда все отправились спать, он осторожно вернулся в Покои Королевы и беззвучно опустился в угловое кресло и стал ждать. Света в комнате не было, так как пациент в нем не нуждался, но лунное сияние щедро лилось в окна, позволяя доктору различать контуры предметов.

Гарольд лежал неподвижно, пока все в замке не стихло. С момента, когда он понял, что рядом находится Стивен, юноша пребывал в глубокой задумчивости и даже растерянности. Он был так слаб физически и так парализован отчаянием из-за неожиданной слепоты, что все прежние тревоги и переживания смыло новой, безжалостной волной. Судьба жестоко обрушилась на него. Он не хотел при таких обстоятельствах встречаться со Стивен, и все же он был гостем в ее доме, а она даже не подозревала об этом. Своей энергией и решительностью она спасла ему жизнь. Как хорошо, что она пока не узнала его – эти бинты, его старания изменить и приглушить голос сыграли роль и помогли скрыть его личность. Однако вряд ли удастся долго хранить тайну. Он не видел возможности продержаться слишком долго, и он не мог придумать, какие меры предосторожности предпринять. Он слишком хорошо знал характер Стивен, а потому не сомневался: она не почувствует себя вполне удовлетворенной, пока не добьется результатов. Она будет лечить его, привлекать других людей к его спасению. А вскоре обнаружит, кто оказался в ее доме.

И что потом? Ее доброта столь велика, что, узнав о слепоте, поразившей ее давнего друга, она не может не испытать жалость – а это побудит ее простить его былые прегрешения. Она отринет прошлое, но теперь она знает о его любви. Не исключено, что она сочтет необходимым вернуться к вопросу о браке. Воспоминания о ее независимости и теории равенства полов – полузабытые во время странствий – теперь стали весьма яркими. Если она не колебалась, предлагая мужчине жениться на ней только из каких-то умозрительных соображений, не покажется ли ей естественным пожертвовать собой во имя героического и весьма благородного жеста?

Она может прийти к выводу, что ею снова манипулируют, а может выйти замуж за человека, которого не любит!

Нет, нельзя допустить такую катастрофу! Любой ценой он должен удержать ее от ошибки. Несмотря на слепоту, он сумеет выбраться из дома и на этот раз исчезнет из ее жизни навсегда. Легче пережить неблагодарность незнакомца, которого она хотела спасти, – чем долгая, безрадостная жизнь из чувства долга.

Как только эта мысль укоренилась в его разуме, Гарольд приступил к продумыванию практических шагов. Ему казалось, что он очень осторожно расспросил доктора об окружающей обстановке. Итак, комната расположена на первом этаже, окна находятся близко к земле, значит, ему не составит труда выбраться наружу, не сломав костей и не лишив себя шанса удалиться от дома. Главное – покинуть здание, дальше все должно быть проще. В двух лондонских банках на его счетах лежат значительные суммы. Надо найти способ добраться до Лондона, даже если придется идти пешком и побираться по дороге.

С наступлением ночной тишины он решил, что время действовать пришло. Гарольд осторожно встал и на ощупь прошел к двери, то и дело натыкаясь на предметы мебели. Каждый раз он на мгновение замирал, прислушиваясь, не привлечет ли шум чьего-то внимания. Кто знает, возможно, здесь и у стен есть уши. Наконец он оказался перед дверью и запер ее на ключ. После этого Гарольд вздохнул с облегчением. Теперь он остался в одиночестве и готов к побегу.

Наступил момент трудных поисков – утомительных настолько, что наблюдавший за ним доктор с трудом сдерживал желание помочь и терзался состраданием. Мистер Хилтон не понимал цели этих передвижений: Гарольд брел по комнате, выдвигал ящики комода, склонялся и пытался что-то нащупать на полу. Мистер Хилтон старался даже дышать беззвучно, чтобы не выдать своего присутствия, – особенно когда молодой человек приблизился к нему. В конце концов, ставкой в этой игре в прятки могла оказаться жизнь благородного человека.

Обойдя всю комнату, Гарольд присел на край кровати, лицо его исказила гримаса боли и отчаяния. Он нашел свою одежду, но только теперь понял, что она превратилась в рванье. Убедившись в этом, он бросил вещи в сторону и долго молча сидел, уставившись в пустоту и слегка раскачиваясь – от физических или моральных страданий, со стороны было не понять. Потом он снова встал. Сильная натура заставила его собраться с мыслями и приступить к действиям. Теперь он двинулся к окну, выходившему на юг. Доктор, который перед возвращением в комнату снял обувь, чтобы ступать неслышно, с кошачьей осторожностью последовал за пациентом.

Гарольд без труда открыл окно, так как оно было лишь слегка прикрыто – щель оставалась ради того, чтобы воздух в Покоях Королевы оставался свежим.

Увидев, как Гарольд садится на ограждение французского окна и начинает поднимать ногу, чтобы через него перебраться, доктор бросился вперед и удержал его. Гарольд инстинктивно схватил противника, привычка постоянной настороженности и готовности к самозащите, приобретенная на Аляске, сделала его движения точными, а реакцию молниеносной. Мистер Хилтон хотел лишь одного: удержать пациента от самоубийства, поэтому дернулся назад, увлекая молодого человека вслед за собой, на каменный пол.

Гарольд держал его железной хваткой, а голос юноши был теперь не тихим и слабым, а резким, с хрипотой, но весьма громким:

– Что вам нужно? Кто вы?

– Тише! Я мистер Хилтон.

Гарольд ослабил хватку, но не выпускал доктора.

– Как вы попали в комнату? Я ведь запер дверь!

– Я уже давно в комнате. Я заподозрил нечто неладное и решил присмотреть за вами, чтобы предотвратить скоропалительные действия, которые могли бы иметь трагические последствия.

– Как еще скоропалительные действия? Вы о чем?

– Ну, приятель, если бы вы сейчас не убили себя, то уж точно покалечились бы.

– Как я мог покалечиться, упав на цветочную клумбу с высоты нескольких футов?

– Существуют другие опасности для человека в вашем нынешнем состоянии. Кроме того, разве я не должен предотвращать даже предположительную попытку самоубийства?

Гарольд был поражен последними словами доктора. Мистер Хилтон превратно понял его намерения, однако это можно использовать в своих интересах. Юноша приободрился. Конечно, теперь нет шансов ускользнуть из замка незаметно, но с этим можно подождать, пока не представится удобный случай. Гарольд заговорил – спокойнее, но уверенно и внятно:

– Не понимаю, какое право вы имеете вмешиваться. Если я желаю убить себя, я это сделаю.

– Только не на моем попечении! – решительность доктора не уступала твердости самого Гарольда; но затем он смягчился и добавил с сочувствием в голосе: – Более того, я могу сообщить вам нечто такое, что изменит ваше отношение к ситуации.

Гарольд прервал его, все еще играя роль отчаявшегося человека на грани самоубийства:

– Я имею право поступать, как мне угодно!

– Вы причиняете себе вред даже теперь, находясь на сквозняке у открытого настежь окна. И это вскоре скажется на ваших глазах. Вы что, с ума сошли?

Гарольд отрицательно качнул головой – и почувствовал довольно резкую, колющую боль в шее. Он хотел снова схватить собеседника за руку, но не нашел его, так что ему пришлось несколько мгновений тщетно водить рукой в пустоте.

Внезапно голова его закружилась и он провалился в темноту.

Прошло немало времени, прежде чем воспоминания стали возвращаться. Он не знал, миновали часы или минуты, полные туманных образов и видений. Мало-помалу сознание прояснялось. Он попытался пошевелиться, но это оказалось невозможным. Руки и ноги его были привязаны к прикроватным стойкам. Он чувствовал натяжение и тупую боль в запястьях и щиколотках, когда движения его стали слишком сильными. Быть слепым и обездвиженным – это было слишком суровым испытанием. В груди его закипел гнев. И тут раздался спокойный, твердый и в то же время полный сочувствия голос мистера Хилтона:

– Мой бедный друг, подобные меры мне самому в тягость, но они совершенно необходимы для вашей собственной безопасности. Вы отважный человек. Прошу – выслушайте меня, это не займет много времени. Потом я сниму фиксацию, и вы будете свободны в движениях. А пока приношу вам свои извинения за то, как поступил с вами.

Гарольд всегда был человеком разумным и не склонным к вспышкам эмоций, а теперь он был попросту бессилен что-либо изменить. Более того, что-то в интонации доктора было убедительное, веское, и это побуждало прислушаться к его словам.

– Хорошо, продолжайте, – ответил Гарольд, стараясь успокоиться.

Доктор понял, что ему удалось выиграть первый этап схватки за жизнь пациента. Он взял ножницы и точными движениями разрезал бинты, удерживающие конечности молодого человека.

– Видите: я не хочу применять чрезмерные средства, я доверяю вашему рассудку и силе воли, – произнес он. – Итак, вы готовы меня выслушать?

– Говорите! – Гарольд почувствовал невольное уважение к этому выдержанному и неожиданно решительному человеку.

Доктор вздохнул и заговорил:

– Дорогой друг, вы должны понять, что мое единственное желание – помочь вам, и я готов приложить все силы, чтобы вы преодолели свою потерю! Меня не удивляет ваше желание свести счеты с жизнью, так как утрата зрения всегда становится жестоким ударом. Я не вправе судить своих пациентов. И если вы твердо настроены добиться своего, в конечном счете, я не смогу помешать вам. Собственно, я и пытаться не стану. Но я уверен, что вы передумаете, если будете знать все то, что знаю я! Я хотел поговорить об этом попозже, когда получу подтверждение, но с учетом вашего внезапного решения покончить с собой… На самом деле, существует серьезная перспектива вернуть вам зрение.

– Что вы имеете в виду? – у Гарольда просто дыхание перехватило, он боялся поверить в возможность возвращения к прежней жизни.

– Я говорю, что убежден в возможности восстановить ваше зрение! – торжественно заявил доктор, который был и сам взволнован происходящим.

Гарольд некоторое время лежал молча. Весь мир медленно поворачивался вокруг своей оси, хаос охваты вал его, не то сметая память и перспективы, не то обещая восстановление порядка. Голос доктора доносился до него, словно сквозь туман.

– Сначала я не был уверен, поскольку первичный осмотр с помощью офтальмоскопа не дал однозначного ответа. Но теперь для меня картина прояснилась. Я сопоставил данные исследований с тем, что вы мне рассказали, и теперь убежден, что вы страдаете ревматическим воспалением, а тяжелое потрясение организма при столкновении с пожаром и последующим долгим охлаждением спровоцировало острый приступ. Симптомы выглядели безнадежными, но только на первый взгляд. Диагноз в вашем случае поставить непросто. И случай не назвать типичным. По крайней мере, я прежде не сталкивался с таким на практике. Но развитие ситуации дает надежду.

– Слава Богу! – Гарольд скорее прошептал, чем произнес это вслух.

– Я тоже благодарю Бога! – отозвался мистер Хилтон. – Сейчас вы страдаете от острого воспаления зрительного нерва. Это опасное заболевание, которое может иметь тяжелые последствия, вплоть до полной потери зрения. Однако я надеюсь, нет – я верю, что в вашем случае мы сумеем справиться с болезнью. Вы молоды, крепки здоровьем – я имею в виду не только отличную физическую форму, мускулатуру, но и общее сложение. Все это работает на вас. Но для лечения потребуется время. Вам придется и самому приложить усилия, набраться терпения, слушаться моих рекомендаций. Со своей стороны, я использую все достижения науки. Но пока от вас требуется одно: отдыхать, не охлаждаться, дать организму восстановить силы! – доктор сделал паузу, чтобы пациент сумел обдумать и осознать сказанное.

Гарольд долго молчал.

– Доктор, – голос юноши дрогнул, но в нем явно звучала теперь надежда.

Мистер Хилтон понимал, что сейчас важно установить контакт, доверие между ним и пациентом, без этого все медицинские усилия пойдут прахом, а потому он ответил со сдержанной жизнерадостностью:

– Да, слушаю?

– Вы хороший человек, доктор, и я благодарен вам. И за то, что вы делаете, и за ваши слова. Надежда так много значит для меня, особенно теперь! Вы даже представить не можете, насколько это все меняет! Полагаю, вы заслуживаете того, чтобы я сказал правду!

Доктор кивнул, забыв на мгновение, что собеседник его не видит.

– Я не собирался совершать самоубийства. Мне это даже в голову не приходило. Я считаю, это для трусов. А я слишком многое прошел, чтобы прибегать к такому средству.

– Но тогда что вы собирались сделать? Зачем прыгали из окна?

– Я хотел сбежать, вот и все.

– В рубашке и брюках, рваных и никуда не годных? Босиком?

Пострадавший слабо улыбнулся, настроение у него явно улучшалось.

– Даже так!

– Но Боже мой! Вы бы погибли! И как вы рассчитывали путешествовать – еще и незаметно? Как только обнаружилось бы ваше исчезновение, немедленно послали бы верховых на розыски, да и любой местный житель не пропустил бы вас! Слишком приметная фигура!

– Я знаю, знаю! Я думал об этом. Но я должен был испытать удачу. У меня были для этого свои причины.

Гарольд помолчал. Доктор не торопил его. Каждый думал о чем-то своем. Наконец мистер Хилтон произнес:

– Послушайте, я не хочу расспрашивать о ваших секретах. Но вы позволите мне помочь вам? Я умею держать язык за зубами. И я хочу вам помочь. Вы заслужили это – хотя бы тем, что рисковали жизнью ради спасения стольких мужчин и женщин! Я ни в чем вам не откажу, поверьте! Я не прошу рассказывать то, что вы хотите оставить при себе, ограничимся тем, что мне нужно знать, чтобы быть вам полезным. Я вижу, что ваше желание покинуть это место слишком велико. Мне это представляется странным, но я, очевидно, не понимаю чего-то важного. Доверьтесь мне. Если бы вы могли взглянуть мне в глаза, вы бы не сомневались в моей искренности. Но… возьмите мою руку. Может, рукопожатие придаст вам уверенности.

Гарольд взял руку доктора и крепко пожал ее, а потом положил сверху вторую ладонь, словно желая усилить смысл жеста. Мистер Хилтон почувствовал острое сострадание к этому большому и храброму человеку, который пытался сохранять достоинство и заменить изменившие ему глаза инстинктивным движением рук. Гарольд коснулся кончиками пальцев закрытых повязкой глаз и сказал:

– Я доверяю вам! Мы в комнате одни? Нас никто не услышит?

– Никто.

– Можете вы обещать, что никому не расскажете о нашем разговоре?

– Конечно, обещаю. Могу даже поклясться, если вам так будет спокойнее.

– Что для вас в мире самое дорогое и священное? – спросил Гарольд.

– Пожалуй, моя профессия. Вероятно, вам покажется странным идея поклясться ею, но это для меня весь мир! В любом случае, вы можете полагаться на мое слово – с клятвами или без них. Я всегда считал себя человеком чести.

– Отлично! Я хотел сбежать отсюда, потому что знаком с леди де Ланнуа.

– Что? Это, скорее, могло бы стать причиной для желания остаться. Она не только прекрасна. Кажется, она во всех отношениях замечательная женщина.

– Это правда! Она такая, и в тысячу раз лучше!

– Тогда почему… простите! Это лишний вопрос!

– Я не могу вам рассказать все подробности, просто примите как данность: мое знакомство с ней вызывает у меня желание бежать отсюда.

Мистер Хилтон помолчал, а потом заявил:

– Я должен вновь просить у вас прощения. Вы уверены, что не ошибаетесь? Леди де Ланнуа не замужем и не вступала в брак прежде. Она графиня, ее права основаны на дальнем родстве – происхождении от боковой ветви семьи, отделившейся триста лет назад.

Гарольд снова улыбнулся. Не составляло труда понять, на что намекает его собеседник. Потом он ответил:

– Я все понимаю, но это не может изменить моего мнения или моих намерений. Я просто обязан оставить этот дом прежде, чем она меня узнает.

– Пока ей вас не узнать. Она даже не видела вас толком.

– Потому я и решил поспешить и покинуть дом. Если я останусь и буду выполнять ваши предписания, вы поможете мне уехать до того, как она сможет меня опознать?

– Хорошо. А что потом?

– Когда мне станет лучше, если ваши прогнозы оправдаются, я тихо уеду. На этот раз подобающим образом одетым. И навсегда исчезну из ее жизни, так что она и не узнает, что я тут появлялся. Она может счесть меня неблагодарным незнакомцем, но этого не избежать. Впрочем, из двух зол я выбираю меньшее.

– Вы хотите, чтобы я поддержал вас в этом? Ладно. Так и порешим, но вы должны простить меня, если я буду говорить о вас нечто неприятное. Мне придется удержать ее от намерения посетить вас, а для этого расскажу выдуманную историю о том, что болезнь ваша крайне опасна. Я останусь и буду сам ухаживать за вами.

Гарольд ответил с облечением и искренней благодарностью:

– О, вы чрезвычайно добры! Но можете ли вы потратить на меня столько времени? Как долго я буду находиться здесь?

– Несколько недель, вероятно, – доктор на минуту задумался, а потом добавил: – Не исключено, что целый месяц. Раньше я вряд ли смогу снять повязку с ваших глаз. После этого зрение восстановится или…

– Хорошо, понимаю. Я обещаю, что буду исключительно послушным пациентом.

Утром мистер Хилтон сообщил леди де Ланнуа, что пациенту необходим полный покой – физический и умственный. Между прочим, он заметил:

– Следует избегать всего, что может потревожить пострадавшего. Он непростой пациент, ему не нравится присутствие людей. Поэтому, полагаю, вам пока надо воздержаться от посещений. У этого человека странное недоверие к людям, особенно к женщинам. Вероятно, эта скрытность вызвана слепотой, такое состояние тяжелее всего переносят сильные и независимые люди. А кроме того, не стоит рассчитывать на моментальные результаты лечения. Пациенту надо лежать в темноте в течение нескольких недель. А такие средства, как пилокарпин, салицилат соды и ртуть не располагают к жизнерадостному настроению. Да и волдыри на лбу не способствуют радостному восприятию жизни!

– Я понимаю, – кивнула Стивен. – Я не стану его беспокоить, пока вы не подтвердите, что состояние больного улучшилось. Я буду молиться, чтобы Господь вернул ему зрение! Я вам очень благодарна за то, что вы взяли на себя труд по уходу за этим человеком!

Так Гарольду был обеспечен полный покой и уединение на пару недель. Его не посещал никто, кроме врача. Мистер Хилтон ночевал в замке в течение первой недели и не оставлял пациента одного надолго. Затем он смог оставлять Гарольда на более продолжительные периоды и ночевать уже не в его комнате, а в соседней, однако регулярно заглядывал к нему, чтобы проверить состояние пациента. Доктор уходил не более, чем на полдня. Стивен ревностно следила за тем, чтобы все в замке выполняли распоряжения доктора и не беспокоили больного.

Самому Гарольду приходилось бороться с душевной болью. Он даже не предполагал, что будет так мучительно осознавать, что Стивен в двух шагах от него, но не иметь возможности видеть ее или слышать ее голос. Весь ужас утраты, вся тоска нахлынула на него – тем более что долгое одиночество и невозможность отвлечься усугубляли ситуацию. Однако он по-прежнему упорствовал в нежелании встречаться со Стивен или сообщать ей о его присутствии в доме. Только не ее жалость! Только не ее готовность жертвовать собой! Нет!

Глава XXXV. Много слез

Подходила к концу третья неделя, но никто в замке, кроме мистера Хилтона, так и не видел пациента.

Со временем Стивен начала испытывать все большую досаду. Не так уж приятно, когда твоя щедрость и искренняя забота наталкиваются на глухую стену. Ей не терпелось больше узнать о человеке, который столь внезапно и ярко появился в ее жизни. Ей казалось, что их свела сама судьба. Однако Стивен уже не была прежней своевольной и избалованной юной особой, не привыкшей ни к каким возражениям, она сильно изменилась и повзрослела. Ей о многом хотелось забыть, и еще больше хотелось отдать миру, но она совсем не склонна была настаивать на своих желаниях. В неожиданной ситуации, связанной с кораблекрушением, Стивен вдруг осознала, что на ней лежит груз социальной ответственности. Дом ее был полон незнакомых людей, многие из них нуждались в помощи, лечении, утешении. Надо было решать вопрос их содержания, возвращения к нормальному положению. И если девушке чего-то не хватало, так это помощи и совета от кого-то старше, опытнее – но по возможности близкого по происхождению и того же пола, что она сама. Она остро нуждалась в более зрелой подруге и наставнице.

Взвесив все обстоятельства. Стивен пришла к выводу, что надо пригласить в дом подходящую леди. Способную разделить практические, хозяйственные заботы. В конце концов, она разыскала дальнюю родственницу, вдову – почтенного возраста и доброго нрава. Оказалось, что эта женщина обладала еще и уникальным тактом и умением сочетать активность и сдержанность. Она не пыталась вмешиваться в те дела, с которыми леди де Ланнуа отлично справлялась сама. И Стивен испытала огромное облегчение. Через несколько дней казалось, что новая обитательница дома всегда была тут – она стала почти незаметной и совершенно необходимой.

Мистер Хилтон мужественно следовал намеченному плану. Он не давал бедной Стивен ни малейшей надежды на то, что зрение пациента восстановится, и тщательно оберегал его от всех, не желая, чтобы их с Гарольдом секрет был раскрыт. Он знал, что ему еще предстоит оказаться в весьма неприятной ситуации. Преодолеть ее он сможет лишь с уверенностью и готовностью идти на «благочестивый обман». И объяснить, что произошло на самом деле, он не сумеет. Но прискорбная перспектива не ослабила его решимости сдержать данное пациенту слово. В конце концов, главное для него как для врача – вернуть тому зрение.

Что касается Стивен, она переходила от неопределенности к осознанию реальной тревоги. Она чувствовала, что за сдержанностью врача таится нечто большее, и терялась в догадках. У нее сложилась смутная идея, что ей не стоит показывать свою обеспокоенность или проявлять любопытство. Срабатывал инстинкт, и она доверилась ему, предпочитая ждать и наблюдать.

Однажды утром посланец доставил ей весьма любопытное письмо. Сперва она даже не хотела никому показывать этот документ, а потому унесла его к себе в будуар, чтобы прочитать в уединении. Письмо вызвало у нее странное, неопределенное предчувствие – нечто вроде волнения перед надвигающейся грозой, знакомое впечатлительным натурам. Письмо было отправлено тем же утром из Вериленда – одного из соседних поместий, расположенного к югу от Ланнуа. Само по себе оно было вполне обычным.

«Дорогая мадам,

Простите ли Вы мне вольность, если мы с моей маленькой девочкой посетим Вас сегодня? Я все объясню при встрече. Уверена: сам факт, что мы прибыли из Америки и преодолели для этого семь тысяч миль, показывает, что мы руководствуемся не праздным любопытством, но имеем серьезные причины просить Вас о встрече. Следовало бы написать обо всем подробнее, но дело конфиденциальное, и я бы предпочла изложить его в личном разговоре. Мы будем вдвойне благодарны за Вашу доброту, если позволите нам встретиться с Вами наедине. Я пишу как мать и взываю к Вашему благородству, так как моя дочь – девочка восьми лет – с таким трепетом и страстью относится к этому делу, что разочарование или задержка могут сказаться на ее здоровье. Мы верим в Вашу доброту, поэтому берем на себя смелость прибыть в Ваш дом около полудня, не дожидаясь ответа.

Наверное, я должна сказать (чтобы избавить Вас от сомнений в моих добрых намерениях), что это имение приобрел несколько лет назад мой супруг. Мы планировали приехать сюда в начале лета, но задержались на Западе.

Искренне Ваша, Алиса Стоунхаус».

Естественно, Стивен не колебалась, она готова была принять эту даму. Даже если бы возникли возражения, любопытство взяло бы верх. Она распорядилась, чтобы миссис Стоунхаус с дочерью сразу провели в Гостиную мандаринов. Гостьи могут задержаться на обед, и леди де Ланнуа желает увидеться с ними наедине.

Миссис Стоунхаус и Перл прибыли за несколько минут до полудня, Стивен уже ждала их в гостиной. Солнечный свет заливал всю комнату и ярко сиял на рыжих волосах хозяйки дома, напоминавших в этот момент золотой каскад. Американки замерли на пороге, пораженные красотой Стивен. А самой Стивен показалось очень симпатичным лицо взрослой гостьи – доброе, открытое и очень живое. А Перл выглядела, как маленькая фея или принцесса. Она робко держалась позади матери, но потом отважилась и вышла почти на середину комнаты.

Стивен встала навстречу гостям, протянула руку миссис Стоунхаус и искренне приветствовала ее:

– Очень рада видеть вас. Почту за честь ваше доверие.

– Благодарю вас, леди де Ланнуа. Я надеялась, что вы правильно нас поймете, особенно когда узнаете, в чем дело. Честно говоря, у меня просто не было выбора. Перл настаивала на этом, а когда она в таком решительном настроении… мы никогда не можем ей отказать. Кстати, а вот и сама Перл!

Стивен присела, чтобы получше разглядеть милого и требовательного ребенка. Розовые губки были сложены для поцелуя, а ручки взметнулись для объятий – в следующий момент они нежно легли на шею Стивен. Счастливая мать была уверена, что видит самую расчудесную картину на свете! Свет, радость, красота столь несхожих лиц, контраст ярко-рыжих и льняных волос. Различия только подчеркивали равную свежесть и прелесть взрослой девушки и маленькой девочки. Стивен не привыкла общаться с детьми, хотя они ей, конечно, нравились – так часто бывает с молодыми женщинами, еще не знакомыми с материнством, но готовыми к нему. Прикосновение детских рук оказалось очень приятным, а шелковистые волосы, легкие ладони, порывистые движения радовали и забавляли.

– Какая же вы красивая! – прошептала девочка на ухо Стивен.

– Милая! Мы наверняка полюбим друг друга, – прошептала в ответ искренне растроганная девушка.

Наконец дамы сели, а Перл устроилась рядом со Стивен. И теперь миссис Стоунхаус приступила к делу, ради которого пришла.

– Полагаю, вы удивлены нашим появлением, леди де Ланнуа, и интересуетесь, что же нас привело?

– Это так.

– Мне лучше начать с самого начала, иначе трудно будет понять ситуацию…

И миссис Стоунхаус кратко поведала о путешествии на лайнере через Атлантику, встречу с мистером Робинзоном, привязанности Перл к этому нелюдимому молодому человеку и ужасном инциденте, чуть не стоившем девочке жизни. Миссис Стоунхаус ужасно разволновалась, пока рассказывала о падении дочери в море и чудесном спасении ее благородным героем. Пережитый тогда страх на короткое время снова охватил ее, так что ей стало трудно говорить. Перл слушала мать внимательно, но без испуга. Стивен инстинктивно приобняла девочку, словно хотела защитить ее. Когда миссис Стоунхаус рассказывала о волнении, пережитом, пока отважный юноша боролся с гигантскими волнами и удерживал на плаву девочку, Стивен почувствовала, как по лицу потекли слезы. Перл ничего не сказала, но достала из кармана крошечный батистовый платок и осторожно стерла слезы с лица девушки, а потом положила голову ей на плечо. Пришел ее черед утешить и приободрить.

Перл всплакнула, когда мама дошла в повествовании до момента расставания с их новым другом, который принял решение совершить путешествие на Запад и дальше – в дикие, не освоенные еще края Севера. Девочка тяжело пережила разлуку со своим спасителем, она даже захворала. Но мистер Робинзон обещал однажды вернуться, он сказал, что они увидятся года через три, и Перл упорно ждала этого события, не забывая неожиданного взрослого друга. Она очень скучала по нему, мистер Робинзон даже снился ей иногда!

Стивен была очень взволнована и тронута верностью ребенка и глубиной ее чувств. Она порывисто обняла малышку и прижала ее к груди. Когда девочка успокоилась, миссис Стоунхаус продолжила.

– Мы были в Банфе, в Скалистых горах, когда прочитали о пожаре на монреальском судне и последовавшем крушении. Канадские газеты были просто переполнены телеграфными отчетами о событиях. Когда мы узнали о храбром мужчине, бросившемся в море, чтобы установить связь между севшим на мель горящим кораблем и спасателями на берегу, Перл заявила категорически, что это тот самый «дядя», она всегда называет мистера Робинзона только так. Из очередной газеты мы узнали, что имя храбреца действительно Робинзон. После этого Перл окончательно уверовала, что это ее мистер Робинзон. Мой супруг согласен с ней в этом. С момента спасения нашей дочери муж постоянно следил за новостями из Аляски, искал упоминание имени Робинзон. Ему удалось выяснить, что тот добрался до крайнего Севера, нашел новое месторождение золота и даже заложил новое поселение, Робинзон-сити, посреди диких земель. Там были созданы отличные условия для старателей. Мы много говорили обо всем происходящем и пришли к выводу, что спаситель нашей дочери заслуживает награды!

Она сделала паузу, потому что от волнения перехватило дыхание. Стивен была поражена рассказом. Сердце ее переполняли разнообразные чувства: радость, энтузиазм, благодарность – она сама даже не понимала, за что именно. Все это казалось ей романтическим сном, слишком фантастичным, чтобы быть правдой. А миссис Стоунхаус тем временем продолжала:

– В прошлом месяце мы узнали из калифорнийских газет, что мистер Робинзон из Робинзон-сити покинул Аляску и направился в Сан-Франциско, но по прибытии в Портленд он словно исчез, нигде найти его не удавалось. Перл была в отчаянии, она требовала, чтобы мы ехали в Англию и искали «дядю» там, поскольку он ведь англичанин. И тут мы узнаем о кораблекрушении, отважном мужчине, который пострадал, ослеп… Мой супруг не мог сразу оставить дела и ехать сюда, он занят подготовкой важного контракта. Но вскоре он последует за нами. Леди де Ланнуа, мы пришли к вам с просьбой. Мы понимаем, что не можем быть уверены в личности вашего подопечного, но мы просто должны увидеть его хотя бы на мгновение, услышать его голос. Вдруг это наш мистер Робинзон?! Мы знаем, что пострадавший все еще здесь! Вы позволите нам увидеть его? Мы желаем этого больше всего на свете! – тон ее был умоляющим и в то же время полным энергии и убежденности.

На Стивен рассказ гостьи произвел сильнейшее впечатление, она заразилась ее энтузиазмом и верой, однако девушка помедлила с ответом. Она просто не знала, что сказать. Как объяснить, что она и сама толком не видела этого человека. В глубине души она была уверена, она точно знала, что ее таинственный гость – тот самый мистер Робинзон. Все сходилось. А сильное биение сердца подсказывало ей, что за этими масками скрывается что-то большее, невероятно важное. Но она никак не могла заговорить, словно голос внезапно изменил ей. Собственно, она даже думать нормально не могла. Ей нужно было остаться одной, взять себя в руки.

Опыт и здравый смысл подсказывали миссис Стоунхаус, что надо подождать, не торопить собеседницу. Но Перл была охвачена нетерпением и не видела причин, почему бы ей не поспешить к своему «дяде». Она заметила, что Стивен в некотором затруднении и ситуация затягивается, а потому решила добавить свою мольбу к материнской. Она потянулась к леди де Ланнуа и горячо прошептала ей на ухо:

– Как вас зовут? Какое имя вы получили при крещении?

– Стивен, дорогая.

– Милая Стивен, вы ведь разрешите нам поскорее увидеть дядю?! Я так люблю его, так очень-очень хочу встретиться с ним! Я его целую вечность не видела! Вы ведь позволите мне? Я буду себя очень хорошо вести! – и девочка обняла Стивен за шею и поцеловала ее в щеку.

Стивен не могла не ответить лаской на обращение малышки, она погладила ее по шелковистым льняным волосам и поцеловала в лоб. Однако ей стоило больших сил найти ответ и заговорить.

– Я даже не знаю, что сказать. Поверьте мне, я должна… я сделала бы все, что в моих силах. Проблема в том, что я не могу принимать решение сама. О пострадавшем заботится доктор, и он категорически никого к нему не допускает. При нем даже сиделки нет, врач лично ухаживает за пациентом. Он говорит, что любое вмешательство, любое напряжение может оказаться роковым, так как пострадавшему нельзя волноваться. Я сама не посещаю его!

– Но разве вы вообще его не видели? Вообще ни разу, Стивен? – спросила Перл, утратившая всю прежнюю робость перед очевидным отказом, к которому она не привыкла.

Стивен узнала саму себя в маленькой девочке: она ведь тоже с младенчества не знала отказа.

– Я видела его в море, – ответила она с улыбкой, – но разглядеть его в волнах и сумерках было почти невозможно. Единственным источником света был костер.

– О да, понимаю, – кивнула Перл. – Мамочка с папочкой рассказывали мне, что вы подожгли дом, чтобы он видел свет на берегу. А после того, разве вы не видели его уже потом? Я бы непременно увидела!

Стивен погладила слишком импульсивную девочку по голове и сказала:

– Ну конечно, видела. Но только мельком. Прежде всего я должна делать не то, что мне хочется, а то, что будет хорошо для него. Я заходила в его комнату на следующий день после того, как он пришел в себя, доктор разрешил мне быть там буквально пару минут.

– Ну, и что же вы увидели? Вы его не узнали? – девочка, вероятно, забыла, что Стивен не была с ними в путешествии и не могла знать ее «дядю».

Однако вопрос этот был для девушки, как удар ножа в сердце. Узнала ли она его? Уверена ли она в том, что узнала его? Стивен замерла и с трудом проговорила:

– В комнате полумрак. Доктор объясняет, что это необходимо, так как пострадавшему вреден яркий свет. У человека на кровати большая борода, местами обгоревшая во время пожара. А повязка закрывает глаза и часть лица!

Хватка Перл, все время державшейся за ее шею, ослабела, потом девочка, словно угорь, скользнула на пол и подбежала к матери. Кто, если не она, мог по-настоящему утешить девочку в разочаровании?

– О, мамочка, мамочка! У моего мистера Робинзона не было никакой бороды!

Миссис Стоунхаус улыбнулась, потрепала дочку по щеке и заметила:

– Дорогая моя, прошло больше двух лет. Если быть совсем точными, два года и три месяца с момента нашего расставания, борода могла и вырасти.

Стивен похолодела, услышав про время путешествия загадочного «дяди» через Атлантику, из Англии в Новый Свет. Эта дата лишь подтверждала ее подозрения. Но гостья не могла заметить этого и продолжала разговор с девочкой:

– Мужчины часто носят бороду на севере, чтобы защитить лицо от холода.

Перл оживилась, кивнула и снова обратилась к Стивен:

– А вы слышали его голос? Говорили с ним?

– Совсем немного. Он был очень слаб, голос еле слышен. Да и произнес он лишь несколько слов. Это ведь было наутро после кораблекрушения. А потом: даже если бы я слышала его голос отчетливо, разве я смогла бы сказать, кто это? Мы ведь прежде не встречались. Я не была раньше знакома с мистером Робинзоном!

Поддерживая разговор с ребенком, Стивен думала о своем – и ее уверенность в том, что раньше было всего лишь слабым подозрением, постепенно крепла. Она нашла еще одно звено в цепи доказательств того, что три персоны представляют собой одного и того же человека: ее нынешнего пациента, мистера Робинзона, знакомого Стоунхаусов, и ее Гарольда. Но если так, он должен был узнать ее! А это означало, что он не желает встречи, скрывает свою личность именно от нее! От этой мысли ей становилось дурно, кровь холодела, и сердце мучительно сжималось. Однако ей необходимо было скрывать свои мысли и чувства. Стивен буквально выдавила из себя следующие слова.

– С того дня мне не разрешалось посещать его. Естественно, я подчиняюсь распоряжениям врача. Я жду со всем возможным терпением. Мы должны спросить у доктора, сможет ли пациент принять вас – разрешит ли доктор такой визит, даже если он не разрешает это мне.

Последнюю фразу она произнесла с легкой усмешкой. Однако настоящей горечи в ее душе не было. Она и вправду хотела лишь блага для пострадавшего человека, будь то Гарольд или кто-то другой.

– Значит, вы сейчас поговорите с доктором? – настаивала Перл, напролом готовая идти к своей цели.

Стивен позвонила и вызвала слугу, у которого спросила:

– Мистер Хилтон в доме?

– Едва ли, ваша светлость. Он сказал, что поедет в Порт-Лэннох. Мне уточнить, не сообщил ли он, когда вернется?

– Да, пожалуйста!

Через несколько минут появился дворецкий, который сообщил, что мистер Хилтон планировал вернуться не позже часа дня.

– Прошу вас, как только он появится, передайте ему, что я жду в гостиной. Мне надо срочно увидеть его.

Дворецкий поклонился и вышел.

– Ну что же, – вздохнула Стивен, – поскольку нам придется ждать прибытия нашего тирана, может быть, вы расскажете обо всем, что происходило с вами после расставания с «дядей»?

Перл просияла. А Стивен получила шанс спокойно думать о своем, взвешивая надежды и опасения, пока девочка ворковала, восторженно описывая различные события из своей американской жизни. За последние два года Стивен научилась самоконтролю и теперь могла без труда улыбаться, слушать и ждать, как все повернется дальше. Наконец, Перл всплеснула руками и заявила:

– Ох, скорей бы уже пришел этот доктор! Я ужасно хочу увидеть моего «дядю»! – она вскочила и прошлась туда-сюда по комнате, не находя способа отвлечься от своей главной цели теперь, когда тема рассказа была исчерпана.

– Не хочешь ли выйти на балкон, милая? Конечно, если тебе позволит мама. Там вполне безопасно, миссис Стоунхаус. Балкон широкий и выходит на клумбу. Кроме того, там есть каменное ограждение. Оттуда видна дорога, по которой мистер Хилтон верхом поедет из Порт-Лэнноха.

Перл была рада разнообразию. С балкона она могла взглянуть на окрестности, а в комнате ей уже стало скучно. Стивен открыла французское окно, и девочка выбежала на балкон.

Когда Стивен вернулась на прежнее место, миссис Стоунхаус спокойно произнесла:

– Я рада, что она на несколько минут вышла и оставила нас наедине. С ней всегда было трудно, и я опасаюсь за нее. Она такая чувствительная! В конце концов, она ведь еще совсем маленькая!

– Она очень мила, – искренне ответила Стивен.

Миссис Стоунхаус благодарно улыбнулась и добавила:

– Вы, наверное, поняли, что мистер Стоунхаус очень богат. Он сам создал свое состояние, причем исключительно честными путями. Он этим очень гордится. И Перл никогда не приходилось думать о деньгах. Она следует своим чувствам, доверяет людям. В этого мистера Робинзона она просто влюбилась. И он для нас так много сделал! Мы сочтем честью и долгом отблагодарить его. Между нами говоря, мой муж хотел сделать его своим партнером, сделал ему предложение, но мистер Робинзон отказался. А потом сделал это большое открытие на Аляске и доказал делом, что мистер Стоунхаус не прогадал бы, выбрав его для участия в своем бизнесе. Это толковый и энергичный человек, не просто храбрец. Сейчас он в тяжелом положении, ослеп, а наша малышка очень любит его. Если это действительно тот, о ком мы думаем, мы сможем предложить ему то, что не купить ни за какие миллионы. Он мог бы поехать с нами, стать нам сыном, братом для Перл. Мы станем его глазами, и он не встретит с нашей стороны ничего, кроме любви и терпения! – Миссис Стоунхаус провела рукой по лбу, вздохнула и продолжила: – А если это не наш мистер Робинзон, мы готовы будем помочь ему справиться с трудностями, насколько будет возможным. Если он небогат, мы с радостью возьмем на себя расходы… Мы были бы счастливы поддержать благородного и отважного человека, попавшего в беду.

Стивен была рада возникшей паузе. Она увидела в словах миссис Стоунхаус отражение собственных чувств, своей истории, и это поразило ее. Ее отец видел в Гарольде сына, растил его, как ее брата! Она отвернулась, чтобы гостья не заметила слезы, блеснувшие в ее глазах.

И вдруг та резко встала. Стивен обернулась и заметила, что гостья смертельно побледнела. В следующее мгновение они услышали крик со стороны балкона – и даже Стивен узнала голос Перл.

Обе женщины рванулись к балкону, но он был пуст. Женщины пытались понять, где же девочка – и тут услышали голос откуда-то снаружи:

– Помогите! Помогите мне! Ребенку плохо. Есть здесь кто-нибудь? Я ничего не вижу!

Глава XXXVI. Свет

Гарольд находился в состоянии все возрастающего беспокойства. Месяц ожидания, установленный для него доктором Хилтоном, тянулся чрезвычайно медленно. Еще тяжелее было выносить отсутствие компании, привычной деятельности, ограничение всей жизни простыми процедурами. Терпение, воспитанное за годы самоограничения, начинало отказывать ему. Все чаще на него накатывало отчаянное желание сбросить досаждающие повязки и испытать судьбу – убедиться в том, возвращается ли зрение. Его сдерживал лишь страх окончательной слепоты, которая могла стать следствием охлаждения или поспешных действий, усиливающих воспаление зрительного нерва. С другой стороны, с течением времени повышался риск, что раскроется его истинная личность, а установленная доктором изоляция будет нарушена. И на фоне всех этих тревог выступала одна, главная и неуклонно растущая: как бы ни повернулась судьба, в итоге Стивен окажется от него дальше, чем когда бы то ни было. Взвешивая те и другие поступки, их последствия, пытаясь оценить вероятность событий, он не видел благополучного исхода, и это погружало его в бездну отчаяния.

Такова природа любви: она порождает боль и дает ей развитие. Если препятствия носят объективный характер, она превращает их в нечто чрезвычайное, преувеличивая до катастрофического масштаба. Но если на пути любви нет никаких трудностей, она придумывает их. Любовь – самое серьезное потрясение в человеческой жизни, на ее фоне все превращается в тени или подобия настоящих чувств, сметая на своем пути все и пренебрегая другими ценностями. На протяжении двух лет на севере тревоги в душе Гарольда спали, однако старая любовь мгновенно проснулась и запустила когти в его сердце при первых звуках голоса возлюбленной. Вся прежняя боль, все мучения вернулись с новой силой. Он никогда не верил по-настоящему в сказанное ею тогда, в буковой роще. Новое решение не докучать Стивен и не осложнять ее жизнь грузом своей слепоты и одиночества основывалось не на прежнем разрыве, а на мучениях зрелой любви, преувеличивавшей все препятствия и опасности.

Утром того дня, когда в гости к Стивен прибыла миссис Стоунхаус с дочерью, настроение у Гарольда было весьма мрачное. Он много думал о трагических обстоятельствах еще и потому, что остался один, доктор уехал в Порт-Лэннох, поговорить Гарольду было не с кем, и он испытывал ощущение, знакомое брошенному ребенку, совершенно неожиданное для сильного и самостоятельного мужчины.

День выдался солнечный и теплый, доктор оставил окно открытым, и только зеленые жалюзи покачивались на легком ветерке, создавая в помещении полумрак. Гарольд был полностью одет и лежал на диване в глубине комнаты, куда не проникали прямые лучи солнца. Его глаза и лоб были, как обычно, закрыты повязкой. Мистер Хилтон пока не считал нужным снимать ее, и чувство беспомощности Гарольда усиливалось полной неуверенностью в том, что будет, если ее убрать. Он знал, что ослеп, но не знал, возвращается зрение или нет.

За недели в темноте слух Гарольда обострился, а потому он без труда услышал слабый звук, проникавший в комнату извне. Ему показалось, что рядом с ним кто-то есть.

Гарольд привстал, а потом быстрым движением поднялся с дивана – и это стремительное, внезапное перемещение крупной фигуры напугало девочку, которая пробралась в комнату по балкону и через открытое окно. Вероятно, она бы не испугалась, если бы он выглядел обычным образом. Не исключено даже, что она узнала бы его, несмотря на изменения, произошедшие во внешности «мистера Робинзона» за два года. Однако все, что она увидела – это большая и неровная борода и масса бинтов, скрывавшая верхнюю часть лица. И все это внезапно возникло из сумрака, словно огромное, неясное видение.

И она закричала в ужасе. Гарольд развернулся на звук и, забыв о намерении всегда молчать при посторонних, спросил:

– Кто здесь?

Перл инстинктивно шарахнулась к окну, через которое вошла в комнату, и думала в этот момент лишь об одном – скорее попасть к маме, которая защитит, успокоит, прогонит прочь все опасности. Но голос Гарольда заставил ее вздрогнуть и воскликнуть:

– Мама, мамочка! Это он! Это дядя!

Она хотела теперь броситься к нему, несмотря на странный облик, но все же не решилась. Волнение оказалось слишком сильным, и с легким стоном девочка упала на пол, лишившись чувств.

Гарольд понял, что за ребенок появился перед ним, и голос, и забавное обращение «дядя» свидетельствовали об этом со всей ясностью.

– Перл! Перл! – позвал он. – Иди сюда, дорогая!

Но в ответ он услышал только стон и глухой звук падения тела на покрытый толстым ковром пол. Он догадался, что девочка в обмороке, и попытался осторожно продвигаться туда, где она могла находиться. Однако он опасался наступить на девочку, а потому еле продвигался. Наконец он опустился на колени и, проводя рукой по ковру, наткнулся на детскую ступню, а потом нашел и лицо Перл. Пальцы Гарольда легко скользнули по нему, и узнавание, воспоминания о прошлом – о путешествии, одиночестве, пережитой потере – нахлынули на него разом. Так случается порой в старинной церкви, когда особый свет, ароматы, величественный интерьер заставляют наши сердца учащенно биться от возвышенного волнения и остроты переживаний. В смятении чувств он потерял ориентацию в пространстве и не мог сообразить, где дверь, а потому, поднявшись и взяв Перл на руки, побрел к окну и оказался на балконе. Он почувствовал ветерок на коже, услышал отдаленные голоса, и это встревожило его, однако прежде всего необходимо было позвать людей, которые смогли бы оказать помощь малышке Перл. Он осторожно пошел вдоль стены, прижимая ладонь к шершавому камню и нащупывая дорогу, прежде чем сделать следующий шаг. В свободной руке он легко держал обмякшее тело девочки. Он решился и громко позвал на помощь.

Он добрался до окна Гостиной мандаринов, и тут его увидела и услышала миссис Стоунхаус. Она бросилась навстречу и подхватила дочку. Испуганная мать так сосредоточилась на состоянии своего ребенка, что даже не обратила внимания на человека, который ее принес. Она лишь причитала: «Перл. Перл, что с тобой, малышка? Это мама!»

Она положила девочку на диван, выкинула цветы из вазы и сбрызнула лицо ребенка водой. Гарольд узнал миссис Стоунхаус по голосу, но терпеливо ждал, не отвлекая ее от Перл. Наконец девочка громко вздохнула, и мать с облегчением оглянулась на присутствующих в комнате.

И тут она обнаружила еще одну проблему: леди де Ланнуа беззвучно соскользнула со своего места на пол, потеряв сознание. На мгновение забыв, что появившийся в комнате человек слеп, миссис Стоунхаус обратилась к нему в привычной уверенности, что он всегда готов прийти на выручку:

– О, мистер Робинзон, помогите мне! Леди де Ланнуа тоже в обмороке, я просто не знаю, что делать!

Произнося это, она обернулась к нему и только теперь разглядела повязку на лице. Однако все уже было сказано, и Гарольд, опиравшийся спиной на оконную раму и немного успокоившийся после того, как услышал вздох приходившей в себя Перл, инстинктивно рванулся вперед.

– Где она? Где же? О Боже, вот теперь я и вправду слеп!

Миссис Стоунхаус было больно слышать его ответ, видеть беспомощным этого сильного и отважного человека, который теперь протягивал вперед руки и пытался идти вперед, не понимая куда.

В досаде, не контролируя себя, он сорвал с глаз повязку. Комната была залита ярким солнечным светом, который буквально ослепил его, заставив закричать, словно глаза его обожгло. Однако это был не только возглас боли, но и крик радости – он все же видел свет. Ни на какие сокровища мира он не поменял бы сейчас саму возможность увидеть его.

– Свет. Свет! О Господи, я вижу! – почти простонал он, а затем встревоженно огляделся: – Но где она? Я не вижу ее! Стивен! Где ты?

Озадаченная миссис Стоунхаус указала ему на белое, как слоновая кость, лицо девушки и сверкающие золотом длинные волосы, рассыпавшиеся по ковру.

Гарольд шагнул к миссис Стоунхаус, коснулся ее руки – словно пытаясь проследить по ее жесту, где же лежит Стивен, а потом в отчаянии простонал:

– Я не вижу ее! Что же со мной такое? Это хуже, чем просто ослепнуть! – он закрыл лицо руками и внезапно заплакал.

Несколько мгновений спустя Гарольд почувствовал на лбу и руках легкое прикосновение чьих-то пальцев – и это было не мимолетное касание, а уверенное, нежное. А затем голос, который он слышал на протяжении двух лет только во сне, произнес:

– Я здесь, Гарольд! Я здесь! О, прошу, не плачь, это разбивает мне сердце!

Он отвел ладони от лица, и она удержала их в своих руках, глядя ему в глаза. Молодые люди не могли оторваться друг от друга.

Никогда не забудет Гарольд эти волнующие мгновения. Никогда! Все в комнате представлялось ему желтоватым. Он видел Перл – бледную, но счастливую, она лежала на диване, положив голову матери на колени. Высокое французское окно было открыто, за ним вырисовывались линии каменного парапета балкона, а за ним – зелень, опаленная солнцем, и синие небесные просторы. Он видел все и всех, кроме той, что была для него дороже всех на свете. А без этого весь мир утрачивал свою ценность и красоту. Но он смотрел и смотрел… а Стивен видела в его темных глазах свое отражение и понимала, что он все еще не видит ее. Девушка порозовела от радости и тревоги. Молодые люди держались за руки и чувствовали, что сердца их бьются теперь в унисон.

Постепенно из тумана перед Гарольдом стал выступать силуэт Стивен, а потом, словно вспышка, возникал на мгновение более ясный образ самого дорого и прекрасного лица на свете. Он сейчас не думал о ее красоте, на это еще будет время, да и не бывало, чтобы реальная живая красота превосходила ту, что обитает в нашей памяти и воображении, когда мы вдали от своей любви. За долгие месяцы отчаяния и пустоты Гарольд столько раз представлял их встречу, брал ее за руки, обнимал, столько раз во сне и наяву мечтал о том, как раскроет ей свое сердце.

Миссис Стоунхаус наблюдала за немым диалогом и без труда понимала, что происходит. Даже Перл, еще ребенок, женским чутьем уловила суть. Медленно и осторожно обе гостьи встали, чтобы покинуть комнату и оставить молодых людей наедине. Однако Стивен заметила их движение и, не оборачиваясь, сказала грудным, исполненным волнения голосом:

– Не уходите! Останьтесь, миссис Стоунхаус. Вы ведь уже догадались, что мы с Гарольдом давние друзья, хотя до сих пор мы не знали, что судьба вновь свела нас под одной крышей. Мы выросли вместе, как брат и сестра. Перл, ты ведь знаешь, какая радость встретить вновь дорогого друга? Ты счастлива видеть своего «дядю»?

Стивен была так переполнена своим счастьем, что ей хотелось разделить его с другими. А Перл искренне обрадовалась возможности присоединиться к ним и бросилась через комнату к Гарольду, горячо обняла его, зарылась лицом ему в плечо. Он высвободил одну руку и подхватил девочку. Она поцеловала его в щеку, рассмеялась от радости, заглянула ему в глаза и воскликнула:

– О, как замечательно! И я так рада, что твои бедные глаза теперь освобождены от этих ужасных бинтов! Я тоже могу называть тебя Гарольдом, да?

– Милая, ну конечно, – улыбнулся он и поцеловал девочку, а потом кивнул ее матери, которая подошла ближе.

Повисла неловкая пауза, никто не знал, что делать дальше. И тут раздался легкий стук в дверь, а затем на пороге появился мистер Хилтон.

– Мне сказали, что вы хотели видеть меня, сударыня, как только я приеду, – начал он с порога, а потом осекся на полуслове, увидев всю сцену.

Врач поспешил к Гарольду, повернул его лицо к свету, внимательно осмотрел глаза пациента, а женщины затаили дыхание, ожидая его суждения. Наконец, пристально осматривая Гарольда, он спросил:

– Сперва все виделось в тумане?

– Да.

– На периферии все видно четко, а в центре изображение расплывается?

– Да! Откуда вы узнали? Я никак не могу увидеть… – Гарольд указал на Стивен, – леди де Ланнуа. Ее лицо прямо передо мной, а я не могу разглядеть!

Доктор Хилтон положил руки на плечи пациента и слегка встряхнул его.

– Все отлично! Стоило подождать, не правда ли? Однако повторю: снимать повязку раньше, чем я сочту возможным, для вас очень опасно. Пока вред не нанесен, но я доволен, что верно оценил ваше нетерпение и назвал вам более продолжительный период лечения, чем предполагал необходимым. Я прибавил неделю к тому сроку, который считал разумным. А что происходит? – этот вопрос был обращен уже ко всем.

– Все в порядке, – остановил его Гарольд. – Я потом вам все расскажу подробнее.

Неловкую паузу прервала Перл, которая подошла к доктору и заявила:

– Я просто должна поблагодарить вас! Вы ведь спасли глаза дяди! Стивен говорит, что вы очень, очень заботились о нем.

Мистер Хилтон был удивлен – он понятия не имел, кто эта девочка. Однако заметив ее искренний энтузиазм, он улыбнулся и ласково ответил:

– Спасибо, милая! Я сделал все, что в моих силах. Но многое зависело от самого больного. Он выполнял все предписания, за исключением одного: сам снял повязку без разрешения врача!

Перл серьезно кивнула, потом обняла Гарольда, словно хотела защитить его, и поинтересовалась, чуть нахмурившись:

– Как ты себя чувствуешь теперь? Тебе ведь не стало хуже, Гарольд?

Он подхватил девочку и поцеловал в лоб.

Дверь открылась, и дворецкий объявил:

– Обед подан, ваша светлость.

Несколько часов спустя Гарольд отправился в Вариленд, чтобы побыть в гостях у Стоунхаусов. Там он встретился с только что прибывшим главой семейства. Мистер Стоунхаус ни словом, ни жестом не показал, что догадался, что когда-то слышал признание молодого человека и понял, что тот снова встретил девушку из прошлой жизни – ту самую, из-за которой отправился за океан. Гарольд был искренне благодарен ему за такую тактичность. Почти каждый день Гарольд бывал в замке Ланнуа, иногда Стоунхаусы составляли ему компанию. Иногда Стивен сама приезжала в Вариленд. Она не пыталась удержать Гарольда возле себя. Она никак не пыталась повлиять на него. Стивен была исполнена той робости, что свойственна сильно влюбленным женщинам. Она чувствовала, что нужно ждать и довериться судьбе, ждать, как бы долго ни пришлось. Потому что она точно знала, что нашла своего единственного.

Для Гарольда смирение перед судьбой и робость чувств были естественными всегда. Ему не надо было учиться этому. Однако за прошедшие два года он приобрел сдержанность и уверенность, без которых не преодолеть было испытаний Севера и не вынести груза ответственности за других людей. Чувство долга, привитое ему родным отцом, усиливалось завещанием отца Стивен: «Дай ей время! Позволь ей самой сделать выбор!»

Для него время словно остановилось на эти два года. И он вернулся в свое детство и юность, не утратив опыта и силы взрослого мужчины.

Стивен казалось, что между ними сохраняется некая дистанция, но она не понимала, в чем истинная причина этого. Но когда влюбленный был способен отыскать истинные причины непонимания с тем, кого он или она любит? Стивен чувствовала холодок и реагировала, как могла.

Два твердых, сильных характера, связанные взаимной любовью, полные страсти, в равной мере не умели выражать свои чувства. Они словно пустили все на самотек, доверившись судьбе и не желая проявлять инициативу. Каждый хранил свою любовь в тайне, но обе эти тайны были открытой книгой для миссис Стоунхаус, которая не знала о прошлом молодых людей, и для мистера Стоунхауса, который знал немало. Даже Перл составила свое представление об отношениях между этой парой. И как-то раз, оставшись наедине со Стивен в ее спальне и вызвавшись помочь той с нарядом, с заговорщическим видом прошептала на ухо девушке:

– А можно я буду подружкой невесты на твоей свадьбе, Стивен?

Та с изумлением посмотрела на малышку и даже не нашлась сразу, что сказать.

– Ну конечно, милая. Но что, если я никогда не выйду замуж?

– Нет! Ты обязательно выйдешь замуж! Я знаю, кто был бы рад на тебе жениться!

Стивен вздрогнула. Слова девочки задели ее за живое и заставили разволноваться. Однако женский инстинкт подсказал ей легкий ответ:

– Я так понимаю, у тебя, малышка, есть оригинальные идеи. Ты, похоже, просто кладезь знаний.

– Ну, он мне, конечно, ничего не говорил, но я все и так вижу! Ты и сама это знаешь, Стивен!

Девушка подумала, что подобная игра может завести в опасную сторону, и попыталась завершить тему.

– Милая, ты можешь предполагать, что люди испытывают те или иные чувства, но никогда нельзя сказать наверняка. И вот уж совсем точно не надо строить предположений на мой счет!

– Хорошо, – кивнула Перл, а потом секунду подумала и добавила: – Я тебе скажу только кое-что шепотом, ладно?

Стивен с улыбкой посмотрела на нее, а потом наклонилась и сказала:

– Слушаю.

– Признаюсь: раньше я думала, что сама выйду за него замуж. Но ты знаешь его дольше. Он просто спас меня. Но зато ты спасла его! – и вдруг Перл горько расплакалась.

Стивен хотела утешить ее, но вместо этого заплакала сама.

А потом, когда обе успокоились, Стивен торжественно заявила, прежде чем покинуть комнату:

– Перл, дорогая, наш разговор мы сохраним в секрете!

Девочка скрестила пальцы и поцеловала их, показывая жестом, что клянется хранить молчание. А Стивен добавила:

– И еще запомни, милая: никогда не надо говорить о том, что кто-то поженится или хочет жениться или выйти замуж, пока люди сами об этом не объявят. Ну, и почему ты так улыбаешься?

– Я знаю, Стивен, знаю! Я тоже не должна снимать повязку без позволения доктора!

Стивен улыбнулась и поцеловала ее. Взявшись за руки и болтая о пустяках, они с Перл отправились в гостиную.

Глава XXXVII. Златое молчание

Каждый новый день прибавлял тревоги и неопределенности; молодые люди так и не находили способа выразить свои чувства, поговорить откровенно. Стивен приняла новые обстоятельства в надежде на то, что все как-то образуется и их с Гарольдом ждет счастье. И бесконечное промедление постепенно становилось для нее невыносимым. Она ждала и ждала, как тысячи женщин до нее, но Гарольду любые перемены – пусть даже самые благие – в этот момент казались опасными и мучительными. Ему все начинало казаться непреодолимым. В глубине его сердца тоже теплилась надежда, однако любой практический шаг по ее воплощению виделся ему ошибочным или скверным. Тот горький час в прошлом, когда весь мир перевернулся вверх тормашками, оказал на его характер печальное воздействие, лишив уверенности в личных отношениях. Если бы не тяжелые воспоминания, он давно решился бы на определенный поступок, испытал бы свое будущее. Он мог бы воспользоваться возможностью первой встречи, когда и он, и Стивен были потрясены встречей и преисполнены пылких чувств. Иногда одной верной минуты достаточно, чтобы превратить горе в радость. Но как легко упустить такое мгновение!

Любящие их люди замечали происходящее и начинали беспокоиться. Миссис Стоунхаус близко к сердцу приняла благополучие прекрасных молодых людей и через некоторое время завела разговор о них с мужем. Она полагала, что кто-то из них должен дать совет, слегка подтолкнуть их в сторону очевидного счастья. Женщины предпочитают таить свои чувства, но обычно они скрывают их от мужчин, а не от других женщин. Они подмечают нюансы, оттенки поведения и точно угадывают мысли и эмоции друг друга. Мужчины больше сосредоточены на себе, охвачены своей страстью и доверяют больше словам, чем намекам и деталям. Мистер Стоунхаус был взволнован словами жены, однако даже теперь чувство долга воспрещало ему откровенность, он не мог выдать чужую тайну и рассказать то, что знал о прежних проблемах Гарольда и Стивен. Он подумал и заявил весьма решительно:

– Дорогая моя, мы не должны вмешиваться. По крайней мере, не теперь. Мы можем причинить больше вреда, чем пользы. Я тоже уверен, что они любят друг друга, но они должны самостоятельно прийти к счастью, без подсказки со стороны. Все будет, как должно быть, как может быть. Мы не должны терять веру, что все образуется!

Так что друзья решили хранить молчание, и драма продолжалась. Терпение Гарольда стало сдавать перед постоянным напряжением чувств. У него оставалось все меньше сил, все меньше желания упорствовать в сдержанности. Стивен отчаянно пыталась скрывать любовь и страх под маской изысканного спокойствия и хороших манер. А Гарольд трактовал ее поведение как проявление безразличия.

Наконец наступил момент новых страданий Стивен. Из обрывка разговора Гарольда с мистером Стоунхаусом она поняла, что молодой человек намеревается вернуться на Аляску. Это известие было для нее настоящим ударом. В глубине души она верила, что Гарольд любит ее, больше всего ей хотелось поговорить с ним откровенно, но память о прошлой позорной попытке лишала ее сил и воли. Как могла она повторить опыт, который привел ее один раз к катастрофе? После того безумия?! Ведь Гарольд прекрасно знал об этом! Не мог же он думать, что в тот раз она любила всерьез? Не мог считать, что сказанные в горячке злые слова в его адрес были правдой?

Бесконечное самоограничение превращалось в страдание, Стивен цеплялась за него, контролировала каждый свой шаг, каждый жест, она старалась, чтобы никто из ее гостей не заметил, как ей тяжело. До самого конца она оставалась вежливой, благовоспитанной и приветливой. В соответствии со старинными традициями, усвоенными ею с детства, она вышла на порог замка, чтобы попрощаться с друзьями, которые возвращались в свой временный дом по соседству. Затем она вернулась в будуар и заперлась там в одиночестве. За все последние, особенно невыносимые дни она ни разу не позволила себе заплакать, слезы были роскошью, слишком большим риском. Глубочайшие чувства часто лишены слез и внешних проявлений. Она не заплакала и теперь. Просто сидела молча, уронив руки на колени, и смотрела в пустоту, в сторону безграничного моря. Час тянулся за часом, а она все глядела перед собой, неподвижная и тихая, в то время как мысли ее яростно метались в смятении и панике. Сперва у нее была какая-то смутная цель, и она надеялась, что при некоторых усилиях эта цель обретет весомость конкретного плана. Однако этого не происходило. Дикое, сжигающее душу желание высказать Гарольду свои чувства, жажда доверия и любви перемежались с горечью и страхом перед безумием страсти, опасением оскорбить его вновь. Тупик! Очередной тупик! Нет, он не смог бы понять ее, не пожелал бы понять. Она уже знала, что он может робеть, отказывать себе в счастье и тем более в удовольствиях, считая, что действует в ее интересах. Это было для нее настоящей трагедией! Она вспоминала печальный разговор с тетушкой Летицией, которая не смогла пережить ни настоящей любви, ни острой боли, всю жизнь соблюдая приличия и не нарушая гармонии, установленной другими людьми.

Любить и оставаться беспомощной! Ждать, ждать и жать, когда сердце пылает в огне! Надеяться, когда время неумолимо проходит, и ты остаешься в пустоте, в безнадежности и отчаянии! Знать, что одно слово может открыть перед тобой рай на земле, но хранить молчание! Опускать глаза, чтобы их сияние не выдало чувств, следить за интонациями, которые могут оказаться предательски откровенными. И наблюдать, как все твои надежды идут прахом…

Кажется, она понимала теперь истинную цену гордости – во всех ее позитивных и негативных проявлениях. О, как же она была слепа! Как мало сумела усвоить из несчастного опыта другой женщины, немало страдавшей и искренне пытавшейся научить и защитить ее. Как слабо она сочувствовала своей дорогой тетушке, как сильно была поглощена собой! Как могла она быть столь бесчувственной? А теперь пришел ее черед страдать. Железные оковы гордости, жесткий корсет социальных условностей теперь и ее лишали свободы самовыражения и готовности выплескивать эмоции! Неужели она утратила способность радоваться молодости и жизни, так и не успев получить то, что было бы естественным в ее возрасте и при ее положении? В конце концов, юности свойственна стихийность, бурное желание сметать преграды на пути, а именно этого Стивен теперь делать не могла. Не пора ли довериться зрелому опыту? Если уж сила и энергия юности покинули ее…

Внезапно она вздрогнула. И направление ее мыслей резко изменилось. Все дело было в случайной надежде, которую трудно было сформулировать, но светлый луч которой на мгновение рассеял сгущающийся мрак в голове Стивен. Она пыталась сформулировать эту новую мысль, а осенние тени становились все длиннее. Однако смутная цель прояснилась и обрела конкретность.

После ужина Стивен в одиночестве поднялась к мельнице. Время для визита было позднее, так как Серебряная леди ложилась спать рано. Но на этот раз девушке повезло – ее подруга еще бодрствовала. Она сидела в комнате, окна которой выходили на закат. Хозяйка дома сразу заметила, что молодая гостья пребывает в смятении чувств, а потому убрала в сторону свечи и предложила присесть у восточного окна, там, где они сидели в памятный день первого знакомства.

Стивен благодарно кивнула, оценив внимание и деликатность подруги. Сумрак послужит ей покровом, позволяя свободнее говорить на сложную тему. А привычное место в укромном уголке также придаст храбрости и уверенности. За несколько недель, прошедших с момента кораблекрушения, Стивен пару раз сообщала Серебряной леди, как идут дела, упоминала и пострадавшего благородного человека, находившегося в замке на исцелении. Но с момента выяснения личности Гарольда Стивен избегала откровенных разговоров, не желая признаваться в любви к нему.

Теперь она смущенно поделилась своими переживаниями, рассказала о надежде избавиться от горьких воспоминаний об ошибках, совершенных в прошлом. Для ее слушательницы все это было знакомо: да, она давно не думала о любви, но знала ее в минувшие дни, а потому без труда могла понять и посочувствовать девушке. Она сразу увидела сияние глаз, особый тон голоса, смесь счастья и тревоги, того удивительного волнения, что сопровождает сильные чувства. Серебряная леди предпочла слушать молча, чтобы юная подруга была свободнее. Еще будет возможность произнести слова поддержки, а пока важнее дать влюбленной женщине выговориться, сбросить груз с души. Когда рассказ прервался, она просто обняла девушку и произнесла очень тихо и мягко:

– Говори, милая! Говори без смущения.

Стивен перевела дыхание и продолжила. Она говорила и говорила, она высказала все, что накопилось на сердце. А взрослая подруга слушала ее, порой поглаживая по роскошным шелковистым волосам. И все было, наконец, произнесено и сформулировано. Повисла пауза. Стивен смотрела в темноту за окном, и Серебряная леди тоже молчала, размышляя обо всем, что узнала.

И тогда Стивен не то чтобы сказала, а скорее прошептала чуть слышно самое главное, самое важное и сокровенное:

– О, если бы он только знал! А я не могу сказать ему, нет-нет, я не осмелюсь. Я не должна. Если бы я решилась проявить инициативу, это могло бы оскорбить его, поставить в неловкое положение. Как будто я ставлю его на одну доску с тем, другим, совершенно недостойным человеком! Как счастлива девушка, у которой есть мать…

Она вздрогнула и опустила плечи, словно тело ее обмякло, утратив внутреннюю пружину. И это слабое движение о многом свидетельствовало и не ускользнуло от внимания Серебряной леди.

Последовала долгая пауза. Стивен заплакала, а потом затихла, и все это время подруга обнимала ее за плечи и не пыталась прервать. Она знала, какой ценной бывает такая возможность всплакнуть в дружеское плечо, забыв о сдержанности и условностях. Когда девушка успокоилась, они заговорили о пустяках, возвращаясь к обычной реальности. И отвага Стивен постепенно возвращалась, так что она смогла вернуться к привычной живости.

А когда девушка собралась домой, Серебряная леди предложила естественным тоном, как нечто само собой разумеющееся:

– А не могли бы привести столь доблестного человека, который спас много жизней, ко мне в гости? Раз уж теперь он сносно себя чувствует и зрение его восстановилось. Вы ведь знаете, что я никогда не покидаю этот дом и сад. Однако мне очень хотелось бы познакомиться с ним, прежде чем он отправится на север. Я бы с удовольствием послушала его рассказы о таких невероятных краях. Должно быть, у него доброе сердце, и он не откажется от приглашения одинокой немолодой дамы. Когда я была юной, о той далекой стране и не слышали. Я бы хотела принять его и поговорить наедине о его путешествиях.

Сердце Стивен сильнее застучало, она почувствовала надежду. А вдруг из встречи Гарольда с этой умной и милой женщиной, такой славной подругой, выйдет нечто хорошее? Стивен слегка покраснела и улыбнулась, прощаясь с хозяйкой мельницы. Она с легкой душой покидала этот необычный и гостеприимный дом и уверенно направлялась теперь к своему замку.

В прошлый раз договорились, что через два дня семейство Стоунхаусов приедет в Ланнуа к обеду и останется на ночь, так как наутро они хотели посетить дальнюю область к северу от замка. С ними должен был приехать и Гарольд. Когда гости приехали, Стивен сказала им, что сестра Рут хотела познакомиться с молодым человеком и расспросить его про Север. Перл немедленно заявила, что тоже хочет отправиться на мельницу и увидеть Серебряную леди. Гарольд охотно согласился и обещал прогуляться после обеда. Стивен должна была проводить его, а Перл дали обещание, что она непременно посетит мельницу в следующий раз.

Как ни странно, Стивен не испытывала ни смущения, ни тревоги, когда они двинулись по крутой дороге к мельнице. Она представила друзей друг другу, полчаса провела в доме, участвуя в светской и доброжелательной беседе, а потом поднялась и сказала:

– Сестра Рут, я вас оставлю, если не возражаете. Гарольд может много рассказать про Аляску, а если очень попросить, то и о своих собственных приключениях. Желаю вам обоим хорошо провести время! Сестра Рут, я бы пригласила вас на вечер, но знаю ваши правила. Отправлюсь на прогулку – мой конь застоялся в последние дни и утром проявлял явное нетерпение. Гарольд, до ужина!

Когда Стивен ушла, Гарольд вернулся от двери в комнату и остановился у восточного окна. Серебряная леди подошла к нему, взгляд ее был приветливым и слегка рассеянным. На самом деле ей было любопытно составить свое мнение о человеке, о котором она так много слышала, однако ей не хотелось создавать напряженность в общении, проявляя чрезмерное внимание.

Потом она перевела взгляд на пейзаж за окном – там еще видна была Стивен на белом арабском скакуне, стремительно удалявшаяся по склону холма. Гарольд и сам был отличным всадником, а кроме того, он хорошо знал, что Стивен с детства уверенно держалась в седле, так что не видел причин волноваться, когда она неслась галопом. И если он побледнел, то вовсе не от страха. И вид у юноши был печальным.

Он производил на хозяйку дома впечатление искреннего и серьезного человека, и она испытала к нему инстинктивное доверие.

– Садитесь здесь, – пригласила она, – мы с нашей общей знакомой нередко сидим у этого окна. Отсюда хорошо видно побережье и окрестные холмы.

Гарольд кивнул и опустился в одно из кресел, а Серебряная леди заняла другое. А затем она решительно приступила к разговору, не желая откладывать важное напоследок.

– Я действительно очень хотела познакомиться с вами. Я много слышала про вас.

Что-то в ее тоне насторожило Гарольда, и он пристально взглянул на собеседницу. В ярком свете, лившемся из окна, стало заметно, какая она бледная. Он заметил и легкую дрожь, и другие признаки слабости. После короткого колебания Гарольд не удержался и спросил мягко, но прямодушно:

– Вы очень бледны, как вы себя чувствуете? Может, я позову служанку? Или могу сам вам помочь?

Она сделала отрицательный жест тонкой рукой.

– Нет-нет, все в порядке. Не беспокойтесь. Всего лишь бессонная ночь и много раздумий.

– О, мне очень жаль! Наверное, мне следовало отложить визит? Я могу зайти в другое время.

Серебряная леди улыбнулась:

– Едва ли это поможет. Честно говоря, я размышляла как раз о предметах, связанных с вашим визитом, – заметив его удивление, она поспешила продолжить, голос ее постепенно креп. – Немного терпения. Я всего лишь пожилая женщина, а до недавнего времени жила совершенно уединенно, в полном покое. Я думала, что меня уже ничто в этой жизни не потревожит. Но внезапно появились новые причины для волнения и заботы. Я и вправду много про вас слышала прежде.

Гарольда смутила последняя фраза, ведь она уже прозвучала чуть раньше. Он даже захотел уточнить, и что же она слышала, но потом сдержался. А хозяйка дома продолжала:

– Я хотела бы просить у вас совета. И почему бы сразу не сказать, что меня беспокоит? Я не привыкла скрывать свои намерения или мысли – по крайней мере, за последние годы мне не приходилось этого делать. Полагаю, я могу доверять вам и рассчитывать на понимание и помощь.

– Я сделаю все, что в моих силах, поверьте! – просто ответил Гарольд. – Вы можете говорить со мной совершенно свободно.

Она указала на окно, за которым еще видна была в отдалении фигура Стивен на белом коне, совсем крошечная на фоне обширных зеленых холмов.

– Я хочу поговорить о ней!

Гарольд внутренне сжался, но постарался не показать этого, а Серебряная леди продолжала:

– Как вы думаете, почему она умчалась с такой скоростью? Она часто так скачет, сломя голову.

Гарольд выжидательно смотрел на нее.

– Вам не кажется, что такая отчаянная беззаботность – результат внутреннего напряжения и горя, которое ищет выхода?

Он знал, что ее слова справедливы. Ему пришла в голову мысль, что она читает секреты в его сердце и обращается напрямую к сокровенной части его души. Что думает она о Стивен? Что пытается сказать? Она тревожится о девушке, заботится о ней? Он готов проявить терпение и искреннюю благодарность за это. А странная дама говорила дальше, не делая паузы, и он отчасти слушал ее, отчасти думал о своем.

– У всех у нас есть свои секреты. И у меня тоже. Сомневаюсь, что у вас их нет. Есть они и у Стивен. Могу я поговорить с вами о ней?

– Конечно! Я благодарен вам за доброту к ней. Не могу передать, что я чувствую. Она всегда была для меня очень дорога!

Сердце его стучало так же быстро, как копыта коня. На котором мчалась где-то вдали, за холмами, Стивен.

– Вы все еще любите ее? – с неожиданной прямотой спросила Серебряная леди.

– Всем сердцем! Еще больше, чем в прежние времена!

– Тогда все прекрасно, слава Богу! В ваших силах повернуть все к доброму итогу. Спасите несчастную, тоскующую душу от отчаяния! – в ее голосе звучала чистая радость.

Гарольд не знал, как ответить на это – как заговорить о самом большом страхе и сомнении в своей жизни. Мысли и чувства его противоречили друг другу. Сердце рвалось к откровенности и простоте, а разум держал эмоции под контролем и запрещал выходить за установленные когда-то рамки. Заметив его колебания, Серебряная леди заговорила торопливо, с горячностью:

– Я доверилась вам. Я выдала вам тайну другой женщины, но не испытываю страха или сожалений. Я вижу, что вы взволнованы, и когда я оглядываюсь на свою жизнь и вспоминаю тревоги, заставившие меня покинуть прежний мир и предпочесть ему это уединенное убежище, я могу только радоваться возможности помочь другим людям избежать моей беды. Полагаю, нет нужды вдаваться в подробности. Вы и так знаете, что я говорю правду. Она поделилась со мной тайной еще до того, как вы столь героически появились на сцене. Тогда она знала лишь то, что вы бесследно исчезли. Когда она открыла передо мной свое израненное сердце, на мгновение я испугалась, что она готова совершить ужасный шаг и лишить себя жизни. Понимаете, я знаю многие ваши тайны – по крайней мере, те, которые связаны с ней. На вас лежит ответственность – и не только за свою судьбу! Вы храбрый и честный человек, я вижу это. Так перестаньте сомневаться, действуйте! Вы хотите быть с ней – так сделайте для этого что-нибудь!

Она отвернулась, встала и подошла вплотную к окну. Гарольд наклонился, взял ее за руку и просто сказал:

– Благослови вас Бог! Вечером или завтра утром я еще загляну к вам, чтобы поблагодарить. Надеюсь, она придет со мной!

Он быстро покинул комнату, а женщина еще долго стояла у окна и смотрела вслед всаднику на черном коне, который мчался в том направлении, где скрылась Стивен.

Она скакала по холмам без мыслей и плана, стирая из памяти все образы и чувства, сосредоточившись только на том, что было непосредственно перед ней. Впоследствии она пыталась вспомнить, о чем думала во время той бешеной скачки, покинув мельницу, однако не смогла ничего припомнить.

Нельзя сказать, что она была несчастна. Однако и счастливой ее назвать было бы нельзя. Она была женщиной, и она хотела в этот момент одного-единственного: дождаться своего человека! Быть с ним!

Некоторое время она стояла на краю утеса, глядя на бурное море, на волны, ударявшие о скалы внизу. Душа ее полна была благодарности за саму возможность видеть все это, вдыхать свежий воздух и знать, что она спасла самого драгоценного человека на свете. Потом она оглянулась. Сначала она подумала, что стоит взглянуть на остатки сожженной рыбацкой хижины, но тут заметила в отдалении приближавшуюся фигуру всадника. Сердце ее сжалось от радости, в глазах защипало. Нет-нет, надо хранить спокойствие, пусть все идет как идет. Она ведь женщина, она должна быть мягкой и милой. Она ждала своего человека, и он спешил к ней!

Она спешилась и прошла мимо руин, критически осмотрев результаты своих стараний. После катастрофы она предложила построить здесь, на скалистом мысу, маяк и готова была оплатить расходы. Сейчас она ждала ответа от властей. А пока она ждала, территорию никто не расчищал от остатков пожарища. Она вдруг подумала, что если разрешения на маяк не получит, то построит тут летний домик для себя.

Она подошла к обрыву и осторожно спустилась по извилистой тропинке, по которой в драматическую ночь прошел местный джентльмен с лихим конем, приученным к морским заплывам. Ниже, на плоской скале, она присела и задумалась. Но в голове ее была только одна мысль – о том всаднике, что скакал сюда по зеленой равнине. Она уже слышала стук копыт, конь скакал галопом. Осталось ждать уже совсем немного!

Теперь сомнений у нее не оставалось. Она готова была петь от радости!

Стук копыт прекратился. Она вслушивалась с замиранием сердца. Шумело море у ног, плескались набегавшие волны в тени утесов, а вдали сверкали золотистые блики заката на воде.

А потом она заметила тень на утесе – человек остановился. А потом быстро пошел вниз по тропе, временами пропадая из виду за камнями. Зашуршал гравий под ногами, и этот звук казался ей чудесной музыкой! Она встрепенулась, внезапно отринув все мысли и растворившись в волне эмоций, головокружительной и стремительной. Она встала и пошла навстречу Гарольду. Величие природы обостряло ее чувства, очищая их от всего наносного и случайного.

После разговора с Серебряной леди Гарольд не медлил ни минуты. Он едва не загнал коня, и ему казалось, что продвигается он слишком медленно. Ему хотелось перенестись к Стивен в одно мгновенье. Он знал лишь одно: любовь переполняла его сердце, он обрел веру в себя и в будущее счастье. Теперь он был зрелым мужчиной, который точно знал свой путь в жизни.

И когда двое молодых и влюбленных встретились, им не нужны были слова. Гарольд подошел вплотную, широко раскрыл руки, и Стивен упала в его объятия. И в этот божественный момент, когда их губы встретились, они почувствовали, что души их слились в одну.

Примечания

1

Такие ограды в английских парках известны под названием «ха-ха» или «ах-ах», они рассчитаны на то, чтобы любоваться окружающим пейзажем. (Прим. переводчика.)

Content

Брем Стокер
Врата жизни

Предвестие

Глава I. Стивен

Глава II. Сердце ребенка

Глава III. Гарольд

Глава IV. Гарольд в Норманстенде

Глава V. Крипта

Глава VI. Поездка в Оксфорд

Глава VII. Жажда знать

Глава VIII. Пролетка

Глава IX. Весной

Глава X. Решение

Глава XI. Встреча

Глава XII. На пути домой

Глава XIII. Гарольд принимает решение

Глава XIV. Буковая роща

Глава XV. Завершение свидания

Глава XVI. Разговор наедине

Глава XVII. Деловое соглашение

Глава XVIII. И снова дела

Глава XIX. Письмо

Глава XX. Доверие

Глава XXI. Долг чести

Глава XXII. Установление границ

Глава XXIII. Человек

Глава XXIV. Из глубин

Глава XXV. И дитя поведет нас

Глава XXVI. Благородное предложение

Глава XXVII. Мудрость зрелых лет

Глава XXVIII. Де Ланнуа

Глава XXIX. Серебряная леди

Глава XXX. Уроки уединения

Глава XXXI. Линия жизни

Глава XXXII. Быть богом и делать все, что пожелаешь

Глава XXXIII. Покои королевы

Глава XXXIV. Ожидание

Глава XXXV. Много слез

Глава XXXVI. Свет

Глава XXXVII. Златое молчание

Примечания